Танюша позвонила уже за полночь и через час пришла, бледная, исхудавшая, с бутылкой виски в сумке. Оказалось — от нее ушел муж, бойкий симпатичный Валерка, не богач, не силач, не секс-гигант. Сначала уехал в очередную командировку, потом там задержался на три дня, на неделю. На две… Танюша не волновалась — он и раньше задерживался на день-два. На ее вопросы о сроках командирования, указываемых обычно в докладной и приказе, отшучивался, что все претерпевает изменения в связи с производственной необходимостью, а уж какие-то даты в бумажках — и подавно. Всегда приезжал с подарками, окрашенными колоритом тех мест, где бывал. То павлово-посадский платок ей на плечи накидывал, то смоленский бальзам в кофе капал, то сервиз кисловодского фарфора в шкафу расставлял. А в этот раз собрал сумку, повинился, даже слезу пустил — дескать, давно люблю другую, и она меня тоже, уж прости, не поминай лихом…

— Извини, Ира, что я к тебе вот так сразу, с бухты-барахты… Мне стыдно, так стыдно… Все подружки знали, что он кот, и на работе, и соседи… Одна я — дура старая, не понимала, не замечала. Сама за двадцать лет брака ни вправо, ни влево ни глянула, и про него не думала. Он ушел — а я еще две недели ждала, ночью дверь не запирала. Думала — это он пошутил неудачно, любовь нашу испытывает. Мы ведь для себя только жить начали — дочку в Чехию на учебу отправили, кредит за квартиру вернули, обои переклеили… И все, ты понимаешь, все знали… А сейчас — вот, повестка в суд… На развод подал. И на раздел имущества… Что я дочке скажу? Она звонит раз в два-три дня. Пока ей не признавалась, а теперь надо… Как объяснить?

Танюша хлебнула виски прямо из бутылки, опрокинула залпом чашку кофе и вдруг зашептала:

— Смотри, моих ошибок не повтори, сестренка! Твой-то тоже редко дома бывает — все по командировкам. А ты доверяй, да проверяй! Проверяй, а не то в сорок лет останешься… — Тут она замолчала и горько, по-детски, расплакалась.

Быстрицкая сварила еще кофе, молча разогрела суп, отбивные, нарезала салат. В полной тишине накрыла на стол, вынула широкие стаканы для виски и высокие для минералки. До утра они больше не обменялись ни словом, в шесть Танюша укуталась в плащ и ушла, а Ирина еще долго сидела на неприбранной кухне, дважды наливала себе крепкий алкоголь, разбавляла яблочным соком и, едва пригубив, выплескивала в умывальник.

В начале восьмого проснулась Аня. Так легко просыпаются утром те, кому незачем спешить.

В голове звенело, спать не хотелось… Телевизор что-то вещал о здоровом образе жизни, на другом канале молоденький диктор напряженно перечислял последствия террористического акта в Ираке, снова — музыка, реклама, погода. Дочь пристроилась рядом на угловом диванчике и с аппетитом уплетала отбивную.

— А где папа? Разве он не приехал? Ты одна, что ли, ночью суп и второе ела сразу из четырех тарелок?

Больно кольнуло где-то внутри, но Ирина промолчала.

— Это тетя Таня была, она ключ потеряла. Сейчас поехала слесаря вызывать, чтобы замок вскрыл.

— Какая тетя Таня? Которая с таким веселым дядей Валерой когда-то приходила? А он где, дом сторожит?

— Он в командировке, — устало соврала Ирина и прикрыла глаза.

— Понятно. Вообще-то жаль, что не папа. Я соскучилась сильно. А тут виски на столе… Я и подумала — вернулся!

— И не стыдно тебе! Когда это мы алкоголь на виду оставляли?

— Ну, не на виду, — Аня на ходу жевала мясо и одновременно обматывала шею шарфиком, — но я же знаю, что вы пьете, когда я сплю.

Ирина привычно поцеловала дочь и вышла к лифту проводить ее. Шагнув одной ногой в кабинку, Аня вдруг подняла наполнившиеся слезами глаза и строго, по-взрослому отчеканила:

— Дядя Валера ни в какой ни в командировке. Он одну нашу училку каждый день из школы на машине забирает, и дочку ее тоже. А тетю Таню бросил — все знают…

Створки лифта закрылись, и последние слова прозвучали уже на фоне гула опускающейся кабины.

Все знают… Почему от этого еще тяжелей на душе? Зачем переносить эту печальную, но совершенно житейскую ситуацию на себя? И где, в конце концов, ее муж?

Глеб Сиверов бесшумно двигался по гостиничному коридору, застеленному приятным ковровым покрытием. Оно было достаточно мягким, чтобы гасить звук шагов, но при этом упругим, чтобы по нему легко катились колесики сумок и чемоданов, тележек с уборочным инвентарем и моющих пылесосов. Идти приходилось непринужденной раскованной походкой богатого постояльца и при этом быть готовым, что в любую минуту откроется какая-нибудь дверь и едва слышно хлопнет выстрел. В каждом рукаве у Глеба было по пистолету — он был готов к бою.

Полученное от Потапчука задание было настолько приблизительным в том, что касалось деталей и подробностей, что предельное нервное напряжение не покидало Сиверова несколько часов. Ясна была лишь окончательная цель: в группе курортников узнать человека, разыскиваемого контрразведкой некогда братской Венгерской республики и незаметно убрать его. Задание приходилось выполнять на условиях взаимозачета: венгерские коллеги обнаружили на своей территории матерого московского головореза, организовавшего несколько национальных конфликтов в местах проживания беженцев и нелегалов. На его совести были жизни узбекских, тувинских, киргизских студентов, вьетнамских и китайских торговцев. Мерзавец умудрился взять немалый кредит, снять и оборудовать подвал, устроив там настоящий расистский клуб. Валютные бонусы и пивные вечеринки привлекали местных тинейджеров, а таинственные ритуалы посвящения заставляли до поры до времени молчать об истинной сути «Берлоги». Как водится, через подставное лицо — чью-то слепо-глухую бабушку — был организован швейный цех и мастерская по изготовлению шевронов. Уже через полгода полунацистская форма и знаки отличия мистического толка продавались с небывалым успехом. Девушек в клуб не принимали — только парней. Поэтому желающие «поберложить» барышни активно участвовали и в пошиве, и в складировании, и в реализации на абсолютно добровольных началах. Предприятие оказалось выгодным во всех отношениях. Вдохновитель проекта был не дурак: бухгалтерию вел двойную, ни в Интернете, ни в СМИ не позиционировался, интервью не давал. Он был настоящим фанатом — азиатоненавистником с выраженной, заразной харизмой, хитрый и предприимчивый. Кроме того — талантливым педагогом-организатором. После двух лет окраинного московского беспредела обновил явный и тайный уставы «Берлоги», зарегистрированной в местном управлении образования как внешкольное учреждение с производственной базой, и отбыл… В ту самую Венгрию. Там, выскочив однажды без документов в киоск за сигаретами, был сбит нетрезвым мотоциклистом… Дело было ночью, полиция доставила пострадавшего в ближайший госпиталь, где мужчина в состоянии шока назвал и настоящее гражданство, и имя, и фамилию. Оперативно связавшись с Российским посольством в Будапеште, полицейские с изумлением узнали, что дело об обычном ДТП берет под патронаж служба государственной безопасности. К палате больного была приставлена охрана. Когда он пришел в себя, то попросил съездить к нему домой, взять документы и кредитные карты, чтобы удостоверить личность и решить вопросы со страховкой. Документы были подлинные, страховка настоящая — ни малейшего повода для задержания после выздоровления… И ночью его убрали: дежурная медсестра даже не заметила, как подменили ампулу с безобидным общеукрепляющим препаратом на такую же со смертельным ядом и сама сделала русскому укол. Тот уснул и не проснулся. Патологоанатом констатировал инфаркт миокарда.

Услуга за услугу — венгерские коллеги выяснили из заслуживающих доверия источников, что в частном подмосковном пансионате залег, так сказать, молодой перспективный ученый, приготовившийся продать нашим чеченцам свое открытие.

В свое время, будучи еще физиологом-аспирантом, он получил грант правительства на разработку уникального лекарственного препарата. Исследование было трудным, можно даже сказать, мучительным, гораздо более долгим, чем планировалось. Оно «свернуло» с намеченной в рабочей гипотезе колеи и «покатилось» в сторону разработки молекулярных субстанций, приравниваемых к биологическому оружию. Образец был произведен и испытан на домашних свиньях. Полученный эффект превзошел все ожидания, посыпались заказы, предприимчивые министерские чинуши продавали места в очереди на право быть ведущим производителем. Скептики сомневались в истинности заявленного результата и занимались откровенным его шельмованием в научной и околонаучной прессе. Но воюющие страны и богатые террористические группировки хотели приобрести любые, пусть даже опытные образцы, минуя главного посредника — государство.

Оружие XXI века — генное и молекулярное. Результат его воздействия — смерть, инвалидность, нервные и психические расстройства, умственная отсталость, бесплодие. Это оружие способно целенаправленно и эффективно истреблять живую силу потенциального противника.

Кроме того, биологические агенты, полученные при работе со стволовыми клетками, могут восстанавливать или увеличивать жизнестойкость военных, бойцов спецназа. И вот боевой биологический агент, устойчивый, эпидемичный, легко передающийся и трудно выявляемый, и «зародился» в недрах лаборатории Белы Меснера. Специально модифицированный, он мог бы избавить Африку от опустошающих налетов саранчи, Америку — от пожирающих ее термитов, трюмы сухогрузов с зерном — от полчищ крыс. Еще несколько лет подвижнического труда и немного денег… Но незавершенная работа оказалась дороже, потенциальных покупателей не волновали судьбы голодающей Африки.

Возмужавшее дарование, оторвавшись от колб и реторт, крыс, хомяков, морских свинок и домашних свиней, неожиданно обнаружило, что можно жить богаче, веселей и легче… Оно умело исследовать, наблюдать, сопоставлять и экспериментировать, но совсем не умело торговаться и блюсти интересы родины. Кроме того, наивно полагало, что имеет право распоряжаться результатами многолетней работы себя и своей небольшой команды, то есть публиковать результаты экспериментов в престижных гонорарных изданиях. Его вызвал один начальник, другой, — дарование проявило недюжинное упрямство и редкую несговорчивость. Статуса секретности эта лаборатория не имела, значит, ее руководитель никаких специальных бумаг не подписывал, особых обязательств перед силовыми ведомствами не имел. У Белы не было семьи, чтобы ею шантажировать, нелегальных доходов, чтобы изъять, фанатичных убеждений, чтобы их использовать. Только жизнь…

Ее и решили взять без ведома ее обладателя. Убить Меснера должен был Глеб Сиверов, агент по кличке Слепой.

Сиверов возвращался из Прибалтики, где охранял одного из руководителей таможенного ведомства, прибывшего в Юрмалу для подписания взаимодоговоренностей, улучшающих условия транзита российских товаров особого толка через Латвию. Поскольку подписание договора означало потерю барышей многими теневиками, охрану усилили профессионалами-одиночками. Возможные покушения до подписания были предотвращены, после подписания не имели смысла. Сиверов был свободен с того момента, как главный таможенник страны прочертил одну за другой две размашистых загогулины на тисненых бумагах, заполненных длинным перечнем условий, названий населенных пунктов, описаний форсмажорных обстоятельств.

Уезжая, Глеб обещал жене, что вернется скоро. Называть точные даты, во-первых, было нельзя, во-вторых — не честно. Ведь во время работы не принадлежишь себе. В этот раз все складывалось удачно: еще полсуток — и он дома, как всегда — с подарками. Глеб понимал, что дарить прибалтийский янтарь — банально, но во всех рассыпанных вдоль трассы кафе и гостиницах были изумительные ювелирные прилавки. Удивительная по стилю и форме брошь в виде букета желтых тюльпанов на серебряных стеблях стоила совсем дешево. Вернее — совсем дешево для истинного произведения искусства, хотя была самым дорогим ювелирным украшением из множества других, красиво разложенных на синем бархате. Живой, солнечный цвет камня идеально гармонировал со строгим черненым металлом, объединившись в порывистую, стрельчатую композицию. Не покидало впечатление, что на листьях и лепестках не высохла роса.

— Покажите мне это — попросил Слепой немолодую тонколицую хозяйку. Та благосклонно улыбнулась, одобрительно кивнула и сняла с шеи цепочку с маленьким ключиком. Отперев крышку витрины, дама взяла брошь в руку и приложила к мягкому узлу, которым была завязана белая шаль у нее на груди. Брошь заиграла, богато украсив обычное вязаное полотно.

— Беру.

Через минуту уложенное в бархатный мешочек серебряное украшение отправилось во внутренний карман его куртки, а разрумянившаяся продавщица предложила гостю чашечку кофе за счет заведения. В холле была оборудована барная стойка, и там, в чистом раскаленном песке, дремали две медные джезвы.

— У нас по старинке, хотя наверху есть машина для эспрессо. Как желаете?

Он заказал по-турецки, двойной без сахара. Через несколько минут женщина выставила на дубовую столешницу две тонких чашки рижского фарфора, одну — себе, другую — Глебу.

— Замечательная покупка, — произнесла она, — но мне жаль, что теперь ее не будет в витрине. Я ее любила. И мастера, который ее сделал — тоже.

— Ваш муж? — поинтересовался Глеб.

— Сын, — ответила латышка. — Он умер.

— Простите, — пробормотал Сиверов, ему не хотелось грустить и притворяться тоже не хотелось, и он поспешил допить кофе.

— Я очень рада, что его искусство расходится по всему миру. Знаете, мальчик был инвалид, и по всем медицинским прогнозам прожил непростительно долго — почти сорок лет. Он не знал женщин, но они носят его серьги, броши, ожерелья. Моя дочь, его сестра, утверждает, что это высшая справедливость — если не он сам, то его творения касаются женских тел. Мы с ней тоже носим его кольца — вот эти.

На дубовую стойку легла узкая ладонь, украшенная ажурным клубком серебряных нитей, в которых словно запутались маленькие янтарные солнышки.

— Потрясающе, — искренне восхитился Сиверов и вспомнил про Анечку — ведь уже совсем взрослая, примеряет Иринины шляпки перед зеркалом, прячет от него всякие женские штучки.

— Знаете, я бы и для дочери что-нибудь выбрал, лучше — брошь или подвеску, с кольцом ведь можно не угадать размер.

— А она похожа на вас? — дама пристально разглядывала его лицо.

— Да, похожа, — почему-то согласился Глеб, хотя Аннушка, взрослея, все больше становилась похожа на Ирину.

— Девушке подойдет вот это — на прилавок легло колье в виде толстой граненой цепи, с которой, чередуясь, свисали плоские кружочки желто-коричневого и зеленовато-серого янтаря. Каждая янтарная пластинка была в тонкой, словно взлохмаченной проволочной оправе, резко контрастирующей со строгими звеньями, прилегающими к шее.

— Отлично, беру! — обрадовался Глеб. — И футляр к нему, вот этот. Какой прекрасный мастер — ваш сын!

Глеб хотел сказать «был», но вовремя спохватился.

— Это не сын. Это дочь. Знаете, я Бога за все благодарю. Но особенно за то, что дал мне двоих детей. Я, родив инвалида, больше детей не хотела — боялась. А сын, именно сын, подслушав наш с мужем разговор, вмешался и настоял. Теперь, когда его нет, я понимаю, как он любил меня, как боялся оставить одну…

Дальняя дверь скрипнула, и на свет выехала девушка в инвалидной коляске. Ноги ее были укрыты такой же, как у матери, шалью, плечи неестественно, неодинаково приподняты, как при тяжелой форме кривошеи, красные, узловатые пальцы цеплялись за высокие колеса. На правом безымянном поблескивало кольцо.

Сиверов попрощался с латышкой, кивнул ее дочери и быстро зашагал к стоянке. Он гнал машину по скользкому шоссе и думал о той самой высшей справедливости, которая сделала творения талантливого мастера желанными и для пуританок, и для развратниц. И о том, что за все в жизни приходится платить. Двое здоровых, умных, красивых детей — огромный подарок судьбы, и чем она уравновесит это счастье?

Звонок Потапчука раздался, когда он въехал на МКАД. Если бы не «пробка» — не снял бы трубку и успел увидеться с Ириной. А теперь придется сворачивать на Ярославское шоссе, гнать до тридцать четвертого километра, потом по Красноармейскому. Там, на повороте на Левково, его будет ждать автомобиль, в нем инструкция по выполнению операции.

Ничего о том, что ликвидировать придется человека, каждый грамм мозга которого стоит больше, чем годовой бюджет страны, которую тот считает родиной, Федор Филиппович Глебу не пояснил. Он и сам не очень вникал, зачем венгерским коллегам нужно избавиться от Белы Меснера, но помнил, что год назад пообещал им помощь и содействие в историях, аналогичных случаю с хозяином «Берлоги».

Свернув вправо, Слепой проехал метров двадцать, притормозил, отсчитал десять шагов в глубь леса, перпендикулярно трассе, увидел раскидистое дерево. Генерал предупредил, что ключи от автомобиля будут в дупле.

Он легко нашел ключи и брелок, соединенные металлическим кольцом. Вместо них бросил в древесную щель свой такой же комплект, поправил сползший с плеча ремень дорожной сумки и направился к дороге. Рядом с его серым «фольксвагеном» уже стояла «тойота», на влажной двери четко виднелся отпечаток руки. Пригнавший ее сотрудник, очевидно, был где-то поблизости, но присматриваться Сиверов не стал. Он быстро сел за руль, выжал сцепление и помчался в нужном направлении. Минут через семь-восемь съехал на обочину, остановился, открыл бардачок. Там, в мятом пакете из «МакДоналдса» нашел паспорт на имя москвича Ласло Адамиша, записку о том, что на это имя забронирован одноместный номер в пансионате с многообещающим названием «Астория-один», и фотокарточку женоподобного очкарика. На обратной стороне фотографии было написано: «На вид двадцать восемь — тридцать пять, фактически — сорок один. Родной язык — венгерский. Хорошо, без акцента говорит на американском английском, очень прилично на русском и иврите. Может изменить внешность. Особые приметы — плохой запах изо рта, всегда жует жвачку. Тщательно охраняется потенциальными чеченскими покупателями. Сколько охраны — неизвестно, но для семинара-практикума по гештальт-продажам в условиях рыночной экономики зарезервировано пять двухместных номеров и столько же одноместных. У всех «семинаристов» звучные чеченские и дагестанские фамилии».

Глеб закурил, стряхивая пепел в приоткрытое окно, внимательно посмотрел на фотокарточку и сжег ее, не выходя из машины. Пиликнул мобильник — ему прислали два новых изображения: в профиль, который обнаруживал характерную горбинку на носу, и с бородой, рыжеватой, в отличие от смоляных волос. Сообщение Слепой тоже удалил, пошарил правой рукой в глубине бардачка, нашел два заряженных пистолета. Потапчук позаботился, чтобы оружие было легким, маленьким и простым в использовании. Это были отечественные, созданные КБ «Приборостроение» пистолеты «П 96-С». Без магазина каждый весит всего триста семьдесят пять граммов, вдвое меньше известного «Макарова». Стреляют «макаровскими» патронами, но в магазине их не восемь, а четырнадцать. Новейшей разработки, они пробивают сталь толщиной пять миллиметров и бронежилеты второго класса. Пока другие силовые структуры страны только готовятся принять «новичков» на вооружение, ФСБ уже снабжает ими тех, кто официально не числится в ее рядах.

Глеб взвесил оружие в руках, проверил предохранители. Один пистолет положил в карман куртки, второй засунул за ремень брюк.

Для Беллы Меснера начался финальный отсчет.

Гасан почти забыл, что когда-то работал над кандидатской диссертацией и числился методистом отдела науки Грозненского университета. С тех пор его Alma Mater стирали с лица земли, отстраивали, возрождали и снова толкли в порошок. Но это было давно, когда на выходные они с Гулей и Лилей ездили к родителям в горный аул со звонким названием Кировский. Мать в темно-зеленом платке выходила на порог и всплескивала руками.

— Вах, Джамиль, дети дома, а ты не улыбаешься!

Отец выходил вслед за ней, прятал счастливую улыбку в усах и бороде, сурово кивал и усаживался на большой плоский камень — талисман их дома и их рода, веками, а может и тысячелетиями лежащий на этом месте. Гуля и мама шли за дом, под навес, где на столе уже ждало блюдо с лепешками, по-русски укутанное теплым платком. Он нес следом модную венгерскую болоньевую сумку с городскими гостинцами — сухой колбасой, шпротами, зеленым горошком.

Лейла (ее Гуля дома звала Лилей, Лилечкой) в нарушение всех шариатских традиций бегала без платка, а в жару — с голыми руками и ногами. Она любила помогать выбирать ягненка и, в отличие от своих жалостливых родителей, всегда была рядом с дедом, когда тот одним точным движением перерезал молодому барашку горло и сливал в таз остро пахнущую, дышащую паром кровь. Радостно гладила псов, терпеливо ожидающих поодаль, когда хозяин таким же уверенным взмахом вспорет еще теплое тело и, ловко орудуя кривым кинжалом, извлечет внутренности. Маленькая пятилетняя девочка расставляла в ряд миски, куда мягко шлепались сердце, печень, легкие — для людей, и остальная требуха — для собак. В эмалированную кастрюльку старый Джамиль с улыбкой бросал деликатес — итоги оскопления барашка, а Лейла несла бабушке. Потом возвращалась с ведерком и сама клала туда маленькую крутолобую голову с погасшими глазами и закушенным синеватым язычком. Из головы и ножек завтра будет суп — шурпа.

Гуля все это время проводила где-нибудь подальше от дома с книжкой в руках и в наушниках, закрепив на поясе подарок мужа — мини-плеер. Она выросла в городе в смешанной семье, где хозяйством заправляла мама-белоруска. Животных они не держали, мясо покупали в гастрономе, поэтому подобные «зверства» она выносить не могла.

А вот когда ей впервые в роддоме показали дочку — сразу поняла: славянская четвертина растворилась бесследно, девочка — стопроцентная чеченка. Гуля как могла воспитывала в дочери так называемое национальное самосознание, исследование которого являлось ее главным научным интересом. Они с мужем в детстве и молодости участвовали в КВН, субботниках, водных походах и студенческих отрядах — абсолютно космополитичных по духу. Они были лишены национальности.

Лиля слушала, как Джамиль читает Коран, знала от бабушки про смысл и тахарата, и эль-гусля — большого и малого омовений, а главное — гораздо лучше говорила по-чеченски.

Оставив деда свежевать тушку, Лейла с папой скоблили специальным резаком внутреннюю поверхность блестящей шкурки, чтобы потом растянуть ее на жестких распорках. Гуля, переждав в горах «убийство», уже помогала свекрови наполнять казан рисом и овощами, резала на каменной доске полоски карминно-красного мяса, терла в ступке специи.

Застолье получалось не совсем чеченским: плов, но на столе с тарелками, вилками. Там же лепешки, которые дед с удовольствием поливал шпротным маслом и учил этому внучку. Домашнее вино в узкогорлом кованом кувшине и обычное шампанское. А еще, по детской домашней привычке, Гуля часто привозила укутанную в шарфик, уже сваренную картошку, и Зара всегда ставила ее на стол рядом с пловом.

За столом часто пели: отец сильным хрипловатым голосом, мама очень тихо. Гасан и Гуля сидели на толстой овчине, изредка касаясь друг друга плечами, когда старики не смотрели в их сторону.

Гуля первая из них защитила диссертацию, прошла конкурс и стала доцентом. Гасан только собирался. Лиле было почти шесть, она готовилась идти в школу, естественно, в русскую — чеченской в их микрорайоне не было. На роскошной, блестящей «семерке», купленной с помощью и своих, и Гулиных родителей, он отвез жену и дочь в Кировский на недельку, чтобы в тишине и одиночестве подготовиться к решающему заседанию кафедры. Текст диссертации был полностью готов, лично перепечатан женой под три слоя копирки. Один экземпляр был уже у заведующего кафедрой, другой — у потенциального оппонента. Третий он сейчас вычитывал.

Уже было неспокойно, на работе много говорили о политике, законах Шариата, исламских корнях… Было в этих разговорах что-то наносное, надуманное. Словно кто-то подсыпал марганцовку в воду, как только она из розовой становилась бурой: пара новых кристаллов — и малиновые облака снова клубятся в стакане.

Он готовился стать кандидатом биологических наук и не замечал того, что творилось вокруг: ни бегства из города друзей и родственников, ни падения цен на недвижимость. Цена квартиры приближалась к стоимости билетов в Москву на семью из пяти-шести человек, включая транспортировку груза.

Гасан опоздал — война опередила его. Кажущийся безопасным аул Кировский стерли с лица земли. Взрывная волна спровоцировала камнепад. Погибли все — и пожившие долго, но не очень счастливо Джамиль с Зарой, и мечтательница Гуля — самый молодой доцент на факультете, и настоящая горная чеченочка, красавица Лейла-Лилия, умевшая разделывать барашков и танцевать в кругу. И еще несколько сотен почти советских по духу крестьян-колхозников, среди которых были, как полагается в настоящем колхозе, и председатель, и главный зоотехник, и члены правления. Стали жертвой несчастного случая. Как будто бомбардировка с воздуха, вслепую, для устрашения — случайность, а вызванные ею сели и камнепады — редкий, непредвиденный результат!

Гасан месяц жил на развалинах. Он, и еще десятки обезумевших, надеющихся на чудо мужчин и женщин руками двигали каменные глыбы, приводили служебных собак. Никто не нашел ничего и никого — горы умеют надежно хоронить тех, кого убили. Но винили не природу. Проклятия сыпались на головы тех, кто затеял нечто страшное с куцым названием «конфликт».

Время шло, и надежд не осталось. Холодало. Люди доверяли друг другу ключи от городских квартир, чтобы кто-нибудь один пробрался в уже воюющий город и привез одеяла, куртки, чай, макароны. Вылазки удавались не всегда: дома часто оказывались разрушенными, долго пустующие квартиры разграбленными или занятыми бездомными.

Огромный камень-талисман, слегка покосившийся, потерявший красивый наряд из лишайника, стоял на месте. Словно символ вечности.

«Время движется и стоит на месте, — думал Гасан, — из него нельзя выйти. Щетина будет расти, кожа морщиться, волосы белеть, слезы высыхать. А Гуля и Лейла будут оставаться молодыми, гладколицыми, черноволосыми, хотя их нет совсем — ни сгнивших, ни замерзших, никаких. Им каждый год будет двадцать девять и шесть, а ему тридцать, тридцать один, тридцать два…»

Несколько раз, глухой ночью он выбирался из палатки, подходил к камню и упирался в него спиной, руками, лбом. Скрипел зубами, хрипел — но сдвинуть глыбу не мог. Она спокойно и величаво возвышалась над суетой и бренностью мира.

«Камень, глыба, изваяние… Вечность во плоти, неистребимое напоминание о том, что было, кто был… Считался оберегом, талисманом, хранителем!» — Гасан возненавидел камень, хотя понимал, что это бессмысленно, даже глупо.

На месте погибшего аула возрождалось поселение. Кто-то решил остаться, потому что идти было некуда, другие — потому что не к кому. С гор к новокировцам спускались люди в хаки и в камуфляже, приносили еду и теплые вещи. Однажды принесли тяжело раненного мальчика лет семнадцати, потом другого. Среди поселенцев была одна бывшая медсестра, Гасан ей помогал. Но спасти раненых они не сумели — не было нужных лекарств. Один за другим мальчики сгорели от сепсиса, лежа на чужих потных куртках… Их закопали рядом с камнем, завернув в те же куртки — больше ничего подходящего не было.

Назавтра снова пришли мужчины с автоматами, расстелили коврики прямо на холодной земле, повернулись лицом к Мекке и восславили имя Аллаха, даровавшего своим сыновьям почетную смерть в праведном бою с гяурами. Этот намаз изменил судьбу новокировского лагеря: измученные, больные люди, связали в узлы свои жалкие обветшавшие одежки, обернули еще одним слоем полиэтилена паспорта, ордера, свидетельства о рождении и смерти и ушли вслед за солдатами в горы, став частью незаконного бандформирования. Вслед за ними, серыми тенями последовали сильно одичавшие собаки, не отвыкшие жить рядом с людьми.

Врач Рашид-ага был очень пожилой и сам насквозь больной. Постоянно потирал искривленные инфекционным артритом короткие пальцы, носил во всех карманах конволютки с валидолом, старался пореже стоять, почаще сидеть. Гасан помнил его — встречались еще во время клинической практики в областной больнице. Старик не был ни хирургом, ни ортопедом, ни травматологом — обычный терапевт. Однако здесь, в лагере, брался за скальпель. Гасан, его вновь прибывший ассистент имел молодые глаза и твердую руку. Первые несколько недель он активно помогал в операционной палатке, потом и вовсе заменил старого доктора. Тот охотно готовил инструменты, стерилизовал биксы, делал инъекции, готовил операционную. Резать или нет, все чаще определял Гасан. Им обоим очень не хватало знаний, клинической практики, анестезиолога и элементарных антибиотиков, антисептиков, анальгетиков. Перевязочный материал стерилизовался некачественно, по старинке, его тоже было катастрофически мало.

Именно это — нищета и нехватка опыта, свели полевого фельдшера Гасана с венгерским исследователем Белой Меснером. Они познакомились на форуме одного англоязычного сайта, где заинтересованные коллеги со всего мира высказывались по поводу возможностей нано-технологий в клинической медицинской практике. Сначала это был просто треп и выпендреж интерактивных «всезнаек», но по прошествии месяцев наметились общие научные интересы некоторых групп общающихся. Гасан и Бела стали прочной, заинтересованной друг в друге парой. Каждый чуть-чуть недоговаривал другому о своей нынешней профессии и образе жизни, но обсуждать главное это не мешало. Они давно обменялись адресами и превратили показную полемику на форуме в почти интимную переписку о патогене скрейпи. Оба ученых сходились во мнении, что данный патоген представляет собой инфекционный белок, что, в общем-то, бросало серьезный вызов основным постулатам молекулярной биологии. Амбициозный Меснер нашел в лице Гасана понимающего слушателя, который на веру принимал и научные выкладки, и продолжающие их околонаучные фантазии. Был в их странном, тайном контакте даже некий флер романтики, когда хотелось, чтобы виртуальный собеседник оказался прекрасной дамой, окруженной оранжерейными розами, а не умным мужиком, придавленным обстоятельствами.

Среди скал и обрывов, редких чахлых кустов и почти вертикальных склонов чудом сохранившаяся телефонная линия была как окно в мир. Полевой командир Мамед Тагиров готов был недоесть, недоспать, недокурить ставшую обязательной привычкой анашу, но кабель сберечь. Он всегда был в исправности. Вся линия, ведущая к бывшему отделению связи, охранялась лучше и строже, чем госпиталь или кухня. Способы оплаты были отработаны. Деньги за услуги связи, основной из которых был доступ во всемирную паутину, регулярно переводились на соответствующие счета «центральным штабом». Гасан, как один из немногих, кто был «на ты» с хрупкой техникой, привезенной в трех плоских чемоданчиках и хранящейся у Мамеда в блиндаже, в свободное время рыскал в сети в поисках любых новостей. Это было его личной, бесценной привилегией. По совместительству с фельдшерско-хирургической службой он стал пресс-атташе их страшной компании: рассылал электронные заявки по тайным, всякий раз меняющимся адресам электронной почты, получал ответы, в смысл которых вникать боялся. Но и без этого было ясно, что и Мамед, и Захар, и Измир пришли в горы не сами, место дислокации лагеря определили не случайно. Оружие, боеприпасы, специальная литература, видеоагитки и томики Корана на русском, чеченском, фарси сбрасывали с вертолетов, привозили на БТРах. В лагере всегда были вода, еда, наркотики. Приезжали инструкторы, занимались с людьми стрельбой, приемами рукопашного боя, обучали ведению боевых действий в горах. Гасан лично оформлял интернет-покупку лазерных стрелковых комплексов «Рубин-410», и сам учился стрелять с помощью этих «навороченных» тренажеров. Отдельно Захар тренировал некоторых новобранцев, расклеив и развесив на качающихся от ветра веревках светящиеся мишени в самых труднодоступных уголках лагеря.

— Нас готовят для специальных заданий, здесь мы не останемся, — это понимали все, с кем проводились «дополнительные занятия». Иначе — зачем пистолеты, пригодные лишь для нападения или обороны на близких дистанциях, когда вокруг скалы и обрывы. Полезней было бы почаще брать в руки верного «Калашникова». Этих мальчишек Гасан не успевал запоминать в лицо, он видел лишь травмы, в основном — осколочные ранения, лечить которые получалось плохо. Они со старым Рашидом давно составили заявку, по форме идентичную тем, что Гасан делал для закупки стрелковых тренажеров. Медики просили прислать анестезиолога, стерильные пакеты и одноразовые шприцы. Нужны были и зажимы, и пилы, и шовный материал. Вопрос был в том — куда отправить этот текст. Захар прочел, перенаправил к Мамеду, тот и читать не стал, сказал, что пока надо подождать. А мальчишек привозили каждую неделю, иногда по двое, трое, четверо. С железом и свинцом в животах, головах, позвоночнике. С раздробленными или оторванными руками, ногами. В грязи и крови. Спасать удавалось не всех. Сгоревших от инфекции, сгнивших заживо торжественно предавали земле, то есть попросту заваливали камнями, завернув в плащ-палатки. Их несли далеко в горы, так далеко и высоко, что руки, казалось, не выдержат тяжести. Мужчины менялись: одно тело несли по очереди, как правило, две, а то и три пары бойцов с оружием. Пока шли — молчали, на отдыхе тоже. В знакомой долине, на дне высохшего русла, разгребали ветки и мусор, скатывали со склонов небольшие булыжники и создавали некое подобие алькова с невысокими, ладони в две, стенками. Туда, как в детскую ванночку, опускали мертвого мальчика, засыпали чем придется — песком, листьями, мелкими каменьями. Сверху клали камни побольше, если могли найти. На самом крупном и гладком Ильяс писал имя и возраст умершего, рисовал тонкий изогнутый полумесяц.

В каждой «передачке» с «большой земли» были красивые, яркие упаковки специальных фломастеров, пишущих золотом или серебром и по камню, и по стеклу. Кто-то заботился о том, чтобы слуг Аллаха можно было посмертно обозначить корявой надписью на обломке скалы. Бинты, лекарства, шприцы присылали от случая к случаю, а эта художественная дребедень была всегда, и в избытке.

«Все похоже, история повторяется, — думал военный фельдшер, подкатывая очередной камень к могиле. — Кто-то устанавливает крест, кто-то — столбик с красной звездой, мы — камень с тонким исламским полумесяцем».

Захар привычно бубнил:

— Не считай же покойниками тех, которые были убиты во имя Аллаха. Нет, живы они и получают удел от Господа своего, радуясь тому, что Аллах даровал им по милости Своей, радуясь тому, что нет причин для страха и печали у тех, которые еще не присоединились к ним.

А мальчикам уже все равно, творит выживший товарищ намаз лицом к Киббле или читает заупокойную, потупив очи долу. Они погибли не за веру, как будет написано на камне-надгробии, а потому что плохо стреляли, не успели спрятаться, оказались слабее. Некоторым просто не повезло. Зеленые повязки на лбу ничего не меняли — для большинства это был всего лишь ритуал, лишенный глубокого смысла. Куда больше волновались о том, чтобы не забыть положить в нагрудный карман тот самый толстый фломастер — если найдут уже мертвым, будет чем пометить надгробие.

Неприцельная стрельба — это то, чему в свое время Илларион Забродов уделял особое внимание. Как опытный инструктор, он знал наверняка, что в девяти случаях из десяти придется вести пистолетный огонь на дистанции менее десяти метров до цели. А неприцельная стрельба в таких условиях более эффективна. Почти невозможно выравнивать мушку и плавно давить на спуск, когда в ответ тоже палят. Естественней — направить оружие в сторону нападающего.

Удивительно, как стройно и точно вспоминались давние уроки. В напряженные моменты всегда так. Шаг, еще шаг… Казалось, не будет конца этому роскошному коридору, по обе стороны которого жили мнимые участники семинара-практикума по гештальт-продажам. Почти как в известной кинокомедии, где гангстерские группировки собирались во Флориде под видом любителей итальянской оперы. Но там их было все-таки побольше, и почти все знакомы между собой. Этих придется вычислять, используя личное обаяние против простодушия дежурной администраторши. К сожалению, в лощеном, сверкающем никелем и искусственным мрамором холле не было плакатов и растяжек со словами приветствия участникам семинара. На столиках не было пригласительных билетов, зазывающих на пленарное заседание. Этот семинар не был заявлен ни в Интернете, ни в бюллетенях общества психологов. Так что наврать, что интересуешься гештальт-продажами, было бы неправильно. Гораздо надежней — прикинуться странствующим идиотом неясной сексуальной ориентации. Женщины любят быть снисходительными к «милым недостаткам», да и грех обижаться на такого клиента, который не пристает, не зовет в номер на шампанское. Бронь на красивого мужчину с экзотическим именем Ласло сама по себе была приглашением к разговору.

— Журналист, писатель, критик? Каким ветром в наши края? — яркая тридцатилетняя дежурная привычно кокетничала с одиноким вновь прибывшим.

— Почти угадали, я — вольный художник, — на ходу сочинял Глеб, заполняя в карточке совершенно дурацкую строку — цель приезда. — Прибыл по совету товарища, вернее — двоих друзей, которые замечательно провели время вместе, наслаждаясь природой и гостеприимством персонала.

— Но вы-то один! — с понимающей улыбкой закивала барышня.

— Здесь и познакомлюсь, или нет никого подходящего? — Сиверов уставился на оторопевшую от такой откровенности дамочку и многозначительно подвинул паспорт с выглядывающей зеленой банкнотой.

Та заговорщицки кивнула и сострила в меру своей догадливости, оказавшейся совсем не лишней:

— Вы кого предпочитаете? Брюнеток? Блондинок?

Глеб промурлыкал:

— Только брюнеток, возраст значения не имеет, усики и бородка приветствуются. Так я спущусь минут через двадцать — вы мне кого-нибудь предложите?

Он забрал паспорт (уже без банкноты) и обнадеживающе пощелкал по нему костяшками пальцев — дескать, предоплата внесена, остальное — по факту предъявления перечня кандидатов.

Имевшиеся в запасе минуты секретный агент потратил на придание собственной внешности характерных, запоминающихся черт холеного извращенца. В киоске на этаже купил сладкий дамский одеколон и кружевной носовой платок. Подумал, и оплатил еще тюбик гигиенической губной помады с ароматом земляники и большую плитку шоколада.

В номере осмотрел планировку, оценил наличие пожарной лестницы рядом с одним из двух окон, угловой балкон, позволяющий расширить обзор местности, близость леса и хозяйственных построек, в которых легко затеряться. Одного внимательного взгляда хватило, чтобы точно запомнить расположение пищеблока, гаража, спортивных площадок, огромной парковочной стоянки со сторожкой и автоматизированным шлагбаумом.

Еще минута-другая у зеркала — и из номера выплыл импозантный очкарик, отвратительно-сладко пахнущий и сверкающий неприлично влажными губами. Пиджак был демонстративно расстегнут, ремень затянут чересчур туго, а из кармана сильно расстегнутой рубашки выглядывал кружевной краешек платка. Нельзя сказать, что ему самому нравился подобный имидж, но и отвращения к нему Глеб не испытывал — обычный рабочий маскарад. Кем только не приходилось рядиться при выполнении заданий!

Вторая морально разлагающая купюра достоинством в двадцать условных единиц была заправлена под обертку шоколадки и край ее, точно как кружево платочка из кармана, интригующе торчал наружу.

К чести хозяев подмосковной «Астории», двери люксов были оборудованы электронными замками, ключом к которым служили пластиковые карты. С заселением каждого нового постояльца такой ключ обычно перепрограммируется, как проездной билет в метро, коды доступа к программе есть либо у штатного программиста, либо у фирмы-разработчика. В последнем случае у главного администратора есть единый универсальный код на случай утери электронного ключа. Если организовать сбой в работе компьютерной сети пансионата, придется отпирать все электронные замки с помощью такого кода. Вряд ли он часто обновляется и тщательно охраняется. Скорее всего, можно добыть универсальный пластиковый ключ и бесшумно проникнуть в любой номер… С этого надо начать.

Семьдесят восемь коротких шагов от его угловых апартаментов до главной лестницы, девять дверей справа по ходу движения и восемь слева. Слева же вход в лифт, им пользуются нечасто — третий этаж. За одной из дверей, очевидно, комната горничных. На потолке в начале и в конце коридора — пожарные извещатели, на стене непонятный план пожарной эвакуации.

Лифт сделал остановку на третьем этаже. Глеб замедлил и без того неторопливый шаг, чтобы увидеть, кто прибыл. Это была моложавая, симпатичная бабушка с мальчиком лет восьми. Мальчишка задержался у застекленной таблички и с досадой проговорил:

— Ну как ты не разберешься, бабуля? Вот лестницы, вот комнаты, вот балконы в них! Смотри, наша! Это же, как в компьютерной игре — вид сверху! У здешнего программиста такая есть. Я с ним вчера познакомился, он мне и показал, пока ты на дискотеке выплясывала. Я сегодня снова туда пойду, можно? Это рядом с танцевальным залом, через две двери!

— Потом, Димка, потом все обсудим, — торопила внука дама, явно досадуя, что ее назвали бабушкой в присутствии интересного мужчины. Пара скрылась за ближайшей дверью, отпирал мальчик.

Сиверов решил не пользоваться лифтом — спустился по лестнице. Взглянул на свое отражение в стеклянных дверях и остался доволен: выглядел он вполне убедительно.

К административной стойке подошел с лучезарной улыбкой. Блондинка профессионально держала паузу, делая вид, что занята. Глеб выждал секунд двадцать и легонько кашлянул. Еще некоторое время девица стучала по клавиатуре компьютера, потом удосужилась поднять глаза.

— А, это вы! Я сделала выборку, но еще не распечатала — времени не было, подождите.

— Зачем же так утруждать себя и расходовать казенные бумагу и картридж. Вы мне, голубушка, на флэшку, сбросьте, и все. Большой список получился?

— Немаленький, если вы не надолго, голубчик! — слово «голубчик» она произнесла нарочно, подчеркивая, что может позволить себе определенные вольности в общении с геем. — А если на месяц — как раз по новому товарищу на каждый день.

«Стерва крашеная», — мелькнуло в голове у Сиверова, он сделал строгое лицо и полез в карман. Увидев банкноту за оберткой, администраторша смягчила тон, заулыбалась, протянула руку. Тут уж клиент не отказал себе в удовольствии протянуть время. Держа шоколад на расстоянии, чуть большем, чем вытянутая рука корыстной сводни, Глеб следил взглядом за молодым человеком, спускающимся с лестницы. Тот и впрямь был хорош — тонкий, невысокий, смуглый, с огромными черными глазами и пухлыми губами. На голове — яркая, надвинутая на брови бандана.

— Этот в списке есть? — растягивая слова обратился Сиверов к следящей за пока недоступной купюрой барышне.

— Под номером семь, но живет в одной комнате с восьмым, не судьба Вам с ним, — и она, привстав, выхватила шоколад у Глеба из рук.

— Это к чаю, ешьте на здоровье! — он оценил акробатический трюк. Еще раз посмотрел на удаляющегося в сторону спортзала юношу и задал совершенно неожиданный вопрос.

— А где кормится этот орел и ему подобные птицы?

— Вы про столовую? Его там не «снимете» — он из люкса, ему и еду туда носят. Я, кстати, тоже не гусыня, знаю, где проще всего знакомиться, поэтому записала для вас сведения и о питании, и о бассейне, и о спортзале. В библиотеку из всего списка только двое записались, тоже отметила. Кино и танцы мы не фиксируем — тут уж, как говорится, следите за рекламой… А пешими прогулками у нас только старики с детьми грешат. Ими, надеюсь, вы не интересуетесь?

— Я не уголовник, — миролюбиво отпарировал Сиверов, он уже простил бойкую администраторшу — перечень мест в столовой и распорядок спортивных занятий искупали любые нюансы в ее поведении.

— Сами-то как — в столовой или в номере есть будете? С доставкой — дорого, доплачивать придется.

— Я вам через полчаса позвоню и скажу, не знаю пока, — чтобы принять это решение, нужно было изучить список, сделать это можно было только у себя.

— О’кей, — ответ он услышал уже издалека, отойдя к будке спортивного магазина и с интересом рассматривая выставленные в витрине образцы. Слепого заинтересовал серо-коричневый свитер с капюшоном, в народе прозванный байкой. Пусть блондинка думает, что он фасонит перед чернооким красавчиком, но присутствие этого парня в пансионате говорит о многом. Глеб узнал его. Это лицо он видел несколько лет назад, когда знакомился с материалами ФБР, касающимися уличных банд Америки. С тех пор прошло почти три года, и всему миру стало ясно, как ошибались американцы, ставя группировку с названием MS-13 в один ряд с другими. Уже тогда это было хорошо организованное, обученное и фанатично преданное идее борьбы с законной властью сообщество, насчитывающее десятки тысяч членов в США и Сальвадоре. Опыт ведения боевых действий в экстремальных природных условиях закалил ее идеологов и инструкторов, большинство из которых начинали как участники фронта имени Фарабундо Марти, а легкий доступ к оружию и боеприпасам, поставляемым из Советского Союза, сделал эту группировку очень и очень опасной. Лишь недавно Штаты признались миру, что недооценивали ситуацию, и в ФБР было создано специальное подразделение по борьбе с бандой. Его возглавил кадровый сотрудник агентства Роберт Клиффорд. Сколько человек находится под его началом — никто не знает и сейчас. Это служебная тайна. Известно только, что Клиффорду дано право привлекать к своим операциям с полдюжины силовых агентств своей страны. И хотя о возможных связях международного преступного сообщества под названием MS-13 с «Аль-Каидой» пока умалчивалось, было бы наивным предполагать, что их не существует. Размышления не заняли и минуты, Слепой вошел в «аквариум», попросил принести понравившуюся вещь нужного размера, расплатился наличными и быстро ушел к себе.

— Какой мужчина! А плечи — косая сажень! — продавщица позвонила по внутреннему администраторше, они были двоюродными сестрами.

— Этот что ли, в темных очках? Да он по мальчикам работает — у нас осенью и услуги такой нет. Ваньку с Гришкой из сельхозтехники, разве, нанять? Так они мне за такое предложение и по мозгам дать могут, а уж ославят на весь поселок! Не в сезон дай Бог натуралов обслужить, не до извращенцев! Он, между прочим, по паспорту еще и женат!

— Не может быть, ни за что бы не подумала! А я тебя просить хотела — если он девочек будет заказывать, чтобы ты меня к нему направила, по-родственному, по-семейному. Н-да, вот клиент пошел! А с виду — просто красавец!

— Не красавец, — хохотнула блондинка, — а голубец. Так-то, сестренка. Пока, работай.

Девушки положили трубки и занялись каждая своим делом.

«Красавец» тем временем отправился на поиски танцевального зала. Собственно, на танцы Глеб не собирался, ему нужен был программист, знающий универсальный код и программу для этого кода.

С аварийным электронным ключом Слепому просто повезло — когда он с интересом новичка прирос взглядом к афише танцевальных вечеров, программист как раз болтал по телефону. Судя по тону, это был бесконечный треп ни о чем двух влюбленных. Те самые милые обиды и оправдания, нарочитые придирки и недомолвки, которые сшивают отношения прочными стежками. Из-за двери раздавался высокий, почти мальчишеский голос, рассказывающий о том, что не позвонил вовремя, потому что завозился с пластиковыми карточками-ключами, перепрограммируя, как обычно, раз в десять дней универсальные аварийные экземпляры. А теперь, когда все готово, он и сам бы позвонил, просто она на десять секунд его опередила. Вот спрятал бы работу в сейф и сразу набрал бы.

О лучшем стечении обстоятельств и мечтать не приходилось — Сиверов ворвался в никем не охраняемую, даже не запертую изнутри комнату и стал громко жаловаться, что его электронный ключ испорчен, поцарапан и не внушает никакого доверия. Застигнутый врасплох паренек вскочил с вертящегося кресла, спиной заслоняя монитор и нашептывая в телефонную трубку, что перезвонит. Истеричные и абсолютно глупые претензии клиента заставили его растеряться. Он что-то пробормотал о том, что лучше обратиться к дежурному администратору, но мужчина, производивший впечатление психически неполноценного, наседал, размахивал руками, оттесняя программиста от стола и угрожая забросать жалобами районную власть. Десяти секунд скандала Слепому хватило, чтобы найти нужный ключ среди лежащих на столе. Опустив кусочек пластика в карман, скандалист и паникер заметно притих, заговорил о влиянии всемирной паутины на человеческий разум, о том, что дети становятся зависимы от компьютерных игр. Потом неожиданно поинтересовался, где милый юноша учился. Огорошенный и окончательно сбитый с толку, парень стал отвечать требовательному постояльцу, а тот как-то очень интимно похлопал его по плечу, извинился за вредный характер и вышел вон. На прощание предложил вечером вместе выпить в баре и многозначительно послал воздушный поцелуй.

Если парень расскажет о жалобщике администраторше, та объяснит ему, что этот клиент — обычный нервный гомосексуалист, использующий любой предлог для знакомства с приятными юношами. А сейчас пусть прячет в сейф металлическую коробку от печенья, в которой хранятся резервные электронные ключи и благодарит Бога за то, что наградил его громким голосом и четкой дикцией. А еще — ревнивую молодую жену, которая позвонила очень вовремя. Не совпади все так удачно, Сиверов все равно добился бы своего, только другим, менее гуманным способом.

Если бы Бела жил и работал не в Венгрии, он никогда не оказался бы в подобной ситуации. С самого начала все пошло бы по-другому. А так — блестящая учеба в школе Будапешта практически гарантировала ему поступление в московский университет, куда самим москвичам путь был открыт далеко не всегда. Талантливый биолог, он выделялся среди разнонациональной студенческой братии не только редкой толковостью и усидчивостью, но и твердой убежденностью в том, что по окончании курса вернется на благополучную, политически стабильную дружественную родину. Никаких планов по поводу организации бизнеса в рамках дружбы народов или эмиграции в страны загнивающего капитализма Бела не вынашивал. Домой ездил часто — это было недалеко и не дорого. Ни баулов с фирменными джинсами и футболками, ни видеокассет не привозил. Он любил русские пельмени и чай «Бодрость» с зефиром. Пять студенческих лет он прожил в одной комнате с комсомольским активистом Пашей из Нижневартовска, и ничем не помог ему в осуществлении заветной мечты: найти и сдать родине заграничного шпиона. Бела был скучен до тошноты, ничего не знал и не хотел знать о политике, сексе, разлагающем влиянии поп-культуры. У него были две пары привезенных из дому джинсов и одна завидная джутовая куртка, но на занятия он ходил в брюках и пиджаке. Читал исключительно учебники, так что обвинить его хоть в какой-нибудь пропаганде чуждых идей было невозможно. Даже девушками, замечательными кругло и плоскогрудыми славянками, казашками, коренастыми прибалтийскими молчуньями — он не увлекался. Ни даром, ни на спор, ни за пластинку группы «АВВА», которые у него на родине продавались свободно, а в Москве позволяли неделю обедать в приличном ресторане, он не соглашался остаться с кем-то из них наедине. Он был из тех странных «знаек», которых не любят, но знакомством с которыми обоснованно гордятся и хвастаются. Пять московских лет пролетели быстро. Бела был самым молодым выпускником-иностранцем на курсе, потому что не учился на подготовительном — школьного знания языка было достаточно, чтобы сразу приступить к учебе на русском. В университетской библиотеке и школе общественных профессий, посещать которую мог любой желающий, он усовершенствовал свой и без того неплохой английский. И все это как-то само собой, без эпатажа, выступления на комсомольских и партийных сходках, участия в самодеятельности. Этого Бела Меснер действительно не любил и просто не мог принять: любая публичность, даже обычная человеческая открытость были ему чужды.

«Ореховый мальчик» — это прозвище придумала ему бойкая молодая преподавательница исторического материализма. Она частенько бывала и в общаге у фарцовщиков, и в дорогих валютных барах, куда ее обычно сопровождали собственные студенты. Всех юношей, кроме этого интеллигентного, равнодушного к сладкой жизни венгра, она хоть как-то интересовала.

— Если не как самка, то хотя бы как человек! — возмущалась женщина с преподавательской кафедры общественных наук. — А этот — словно червь в орехе — спрятался в скорлупу и не высовывается.

— Какой же он ореховый червь, милочка, — возразил ей пожилой преподаватель. — Этот Меснер — самый что ни на есть золотой орешек с изумрудным ядрышком. Такого только ученая белка разгрызет, а они, как известно, лишь в сказках водятся, да еще за границей.

«Много чести — зубы об него ломать», — подумала преподавательница, но на очередном семинарском занятии попыталась Белу «завалить». Ничего у нее не вышло — парень знал ее предмет блестяще. Отвечал на вопросы, дословно цитируя конспект. Придраться не к чему, да она и не была злой или мстительной.

За годы учебы в Москве он не завел ни одного друга, а уезжая даже не предложил соседу по комнате обменяться адресами. Тот, собственно, и не ждал от него ничего подобного. Его не самое удачное фото еще полгода висело на доске отличников, вызывая у провинциалов недоумение: почему Бела, если он мужик?

Меснер запомнился всем преподавателям: ровный, стабильный отличник и тишайший жилец буйной общаги.

В Будапеште Белу ждал сюрприз: любимая девушка была беременна. Не надо было быть ни биологом, ни физиологом, чтобы догадаться, что круглый красивый животик Каролине надул не он. Шесть лет она была его единственным и неизменным сексуальным интересом. Когда они были детьми, одноклассниками, она тоже всегда приходила по первому приглашению, играла с его конструктором, слушала его музыку, при нем красила глаза и ногти, листала запрещенные журналы. Их первая близость произошла неожиданно, по крайней мере, для него. Бела, как всегда, сидел над учебниками. Тогда он осваивал основы генетики. Ближе к вечеру отец заглянул в его комнату и виновато попрощался. Сын знал: у него роман с сотрудницей, и ночевать снова придется одному. За последние два года Бела привык к этому — пусть лучше у подруг ночует, чем водит их сюда. И бабушка так говорила, и классная руководительница. Мамы с ними не было никогда — умерла при родах.

Убедившись, что за папашей захлопнулась дверь, он сделал музыку погромче и стукнул в стену. Через минуту Каролина уже сидела на его диванчике, укрывшись легким клетчатым пледом, и листала очередное глянцевое издание из соседнего киоска. Случалось, они так просиживали целые вечера — он за трудной книгой, она за яркими картинками популярных журналов. Наличие-отсутствие в доме отца или бабушки на это никак не влияло — Каролина была полноправным членом семьи с тех пор, как ее мама однажды попросила его папу побыть с девочкой минут десять-пятнадцать, пока она сбегает в магазин. За эти минуты дети очень подружились, им хотелось быть вместе. Их родители-одиночки сначала приняли это за знак свыше, но ошиблись. «Знак» распространялся только на детские отношения, которые взрослых не объединили.

Бела привычно попросил подружку сделать бутерброды и чай, она знакомо поворчала и отправилась на кухню, вернулась с полным блюдом сандвичей. И вдруг, когда она стояла в дверном проеме, он разглядел, что под длинной, свободной футболкой на ней ничего нет. И это очень красиво, и очень интересно.

— Ты почему голая пришла? — спросил он напрямик.

— Из душа только что, да и жарко, разве нет?

— Мне тоже жарко, ну и что! — парень еще не понимал, что с ним происходит.

— Отстань, я тысячу раз так приходила, и никому это не мешало. Пойду оденусь, а ты кассету пока перемотай.

Она ушла и через пару минут возвратилась. Теперь под футболкой были белые трусики с яркой маленькой картинкой.

— Без них мне больше нравилось, — честно признался он.

Книга уже не читалась, а музыка не слушалась — ее заглушал непривычный шум в ушах. Как будущий биолог, он тысячу раз видел статьи о характерных реакциях мужского организма на повышение уровня тестостерона: и выброс адреналина, и сосудистая реакция, и изменение сердечного ритма… Пока Бела мысленно оценивал свое состояние, Каролина приподняла футболку и сняла трусики. Переспрашивать, правильно ли он ее понял, не пришлось — майка тоже упала на пол. Уже через мгновение его джинсы тоже были на полу. Рубашку он снять не успел….Кажется, ей понравилось.

Ни обсуждать, ни оценивать вслух случившееся они не стали. Просто теперь, когда она приходила, все случалось словно само собой. Единственное, о чем будущий ученый счел нужным поговорить, — это опасные и безопасные дни. Заводить малыша он пока не планировал.

За все шесть лет Каролина ни разу не отказала, не придумала отговорки или болезни. Она всегда порывисто и смело ложилась на его диван, всегда честно называла даты критических дней, тяжело и шумно дышала вначале и закусывала нижнюю губу в конце. Он редко звонил из Москвы, но когда приезжал — все свободное время посвящал ей. Разговаривали по душам они по-прежнему мало. Бела считал, что высшая форма любви, доверия — когда и без слов все ясно.

Увидев выпирающее пузико, свеже дипломированный биолог прикинул срок — около двадцати недель. Выходит, когда он был дома в последний раз, Каролина уже была в положении. Он тихо сел на разбитый диванчик, обхватил голову руками и просидел, не двигаясь, почти сутки. Как в бреду или тумане видел и слышал ее передвижение по квартире, разговоры с отцом, попытки прикоснуться к плечу, принесенные и убранные тарелки с едой, чашки с питьем. Казалось странным, что отец деятельно во всем этом участвует, суетится, распаковывает его сумку и целует красную коленкоровую книжечку — диплом с отличием об окончании МГУ.

Только к ночи Бела осознал, что Каролина теперь живет у них, беременна от его отца и абсолютно счастлива. Жить со старшим Меснером она начала на год позже, чем с младшим, когда Бела уехал в Москву. Папа почему-то к сыну не ревновал, а она жалела и любила обоих.

Уже назавтра несостоявшийся жених снял отдельную квартиру, а через неделю поступил на работу в Будапештский университет на отделение медицинских наук. Его охотно приняли и предложили место в аспирантуре. Летом университет пустовал, можно было спокойно осваиваться: изучить расположение длинных коридоров, меню буфетов, фонды библиотеки. Жить совсем один Бела не привык, но приходилось учиться и этому.

Другим серьезным испытанием стало вступление в партию. Кафедрой заведовал профессор Габор Солти, блестящий ученый-физиолог, почему-то вдруг решивший, что истинного блеска мужчина может достичь, только сделав политическую карьеру. Со временем Бела разобрался, что эту мысль профессору внушала кривоногая, глазастая лаборантка, бездарная и тщеславная одновременно. Габор стал одним из основателей оппозиционного движения «Венгерский демократический форум». Он даже пробился в президиум на историческом первом его соборе в Лакителеке под Будапештом. Первые полгода работы на кафедре сопровождались пламенными и, что удивительно, абсолютно искренними беседами заведующего с сотрудниками и аспирантами о христианско-гуманистических, национально прогрессивных и либеральных идеях. Бела внимал начальнику с почтением. И когда тот предложил вступить в ряды демократов, отказаться не посмел. Членские взносы он платил исправно и даже один раз пришел на собрание. Политика Белу Меснера по-прежнему не интересовала, но, если от нее зависела карьера, он готов был числиться в партийных рядах.

Еще одним событием стало рождение ребенка Шандора Меснера и Каролины. Так Бела превратился в старшего брата малютки Иштвана. О том, что малышу пора родиться, Бела догадывался, но точных известий не имел — со дня своего побега ни разу не звонил домой, и его никто не искал. Даже не сообщили о неожиданной, нелепой смерти бабушки от закупорки легочной артерии. Об этом он узнал от ее соседки, которую встретил на улице случайно. Эта же болтливая фрау Хелена сказала, что у Шандора прибавление в семействе.

Новость разбередила незажившую рану. Бела часто представлял отца, занимающегося любовью. Не с забытой мамой или незнакомой любовницей, нет! С Каролиной — маленькой, глупой, трепетной. Меснер-младший не мучил себя вечным «почему»? Почему она так поступила, выбрала старшего — заурядного, небогатого, неперспективного Меснера? Ответ был один — судьба. Никто не виноват, ни с кого не спросишь.

А потом Бела встретил их в клинике, куда заехал договориться с потенциальным соавтором о совместной публикации в «Университетском вестнике». Нахохлившиеся, поблекшие, почему-то очень похожие между собой, Шандор и Каролина сидели в очереди в кабинет к специалисту по генетике. Молодая мама держала на коленях сверток, очень большой, шевелящийся, покряхтывающий. Бела замер за колонной — он хорошо знал этот кабинет, а еще то, что завернутых в одеяло детей можно увидеть в Москве на вокзале, в руках немытых беженок из таджикских степей, но не в ведущем медицинском учреждении Будапешта. Сверток забеспокоился сильнее, из него то и дело высовывались странные, недетские когтистые лапки.

— Пить, мама, пить! — скрипел сверток. Каролина кивнула Шандору. Папаша выудил из накладного кармана сумки детский поильник и подал ребенку. Каролина отогнула угол клетчатого одеяла. Младший брат Иштван оказался чудовищем. Стало понятно, почему родители прячут его, кутая в шерстяной кокон.

В университете Бела слышал об этом заболевании на факультативе по генетике. Преподаватель упомянул о нем вскользь, потому что материала о прогерии — так называлась эта болезнь, имелось очень и очень мало. Бела потом нашел в вестнике американского университета имени Джона Хопкинса маленький отчет, подтвержденный данными нескольких других лабораторий. Там говорилось, что препараты группы ингибиторов фарнезил трансферазы (FTI) способны предотвратить развитие процессов старения в культурах клеток, аналогичных клеткам больных прогерией, или, по-другому, синдромом Хатчинсона — Гилфорда. Их ядра, в отличие от нормальных ядер округлой формы, состоят из многочисленных долей и иногда даже имеют вид виноградных гроздьев.

В американских лабораторных условиях применение FTI, уже проходящего клинические испытания на онкологических пациентах, возвращало ядрам стареющих клеток нормальную форму. При этом препарат блокировал синтез дефектного белка, вызывающего синдром фатального старения, на ранних этапах его формирования. Но из отчета не было ясно, достаточно ли возвращения ядрам их нормального внешнего вида для предотвращения или хотя бы замедления развития заболевания.

Бела с трудом проглотил комок ужаса. Сострадание и чисто профессиональное любопытство заставили его подойти к отвергнутым родственникам. Каролина побледнела, попыталась прикрыть сына углом пледа, Шандор вскочил, рванулся вперед. Потом замер, безвольно опустил руки и заплакал. Старший сын медленно приблизился к нему, положил руку на плечо. Потом подсел к Каролине и улыбнулся Иштвану.

— Ну, привет, как дела? — он взял малыша за сухую старческую ручонку, пощекотал ему живот.

Иштван радостно залепетал, заулыбался. Это была нормальная, адекватная реакция полуторагодовалого мальчика на искренние заигрывания взрослого. Но огромная, светящаяся прожилками сосудов лысая голова, загнутый книзу клювик носа, крошечный, с двумя подгнившими зубиками рот вызывали содрогание. Кожица на лице складывалась в пучки морщин, искривленные пальчики цеплялись за трикотажный гольф, оставляя крошечные затяжки.

— Ну, иди ко мне, братик, садись на колени! — Бела подхватил малыша, резко выдернув его из огромной шерстяной пеленки. Тот не испугался, не заплакал, словно знал старшего брата со дня рождения. Тонкие, стариковские ножки отделял от крошечной острой попки «дежурный» памперс, который казался огромным по сравнению со страшной, недетской худобой.

Каролина смотрела на обоих с тоской и усталостью, она исхудала так, что ее кожа светилась, почти как у сынишки, хотя выглядела она гораздо моложе его.

— Давно началось? — поинтересовался Бела у отца.

— Врачи говорят, слишком рано, ему и семи месяцев не было, когда стало понятно, что происходит что-то совсем неправильное. А уже к году сомнений не было — прогерия. Вероятность — один случай на несколько миллионов рождений, генная мутация. И этот единственный случай — в нашей семье, с нашим ребенком. Мы и не знали раньше, что такое бывает, не слышали никогда.

Маленький, сухокожий глазастый гномик весело стучал поильником по колену Белы, примерял ему на голову свою полосатую трикотажную шапочку, шлепал ладошками по впалым сморщенным щечкам. Пожилая медсестра издали заулыбалась, но, поравнявшись с семейством, в страхе перекрестилась. Ожидающая напротив пара с вялой, слюнявой девочкой в ходунках с интересом наблюдала за Меснерами. Казалось, они сравнивают детей, наказанных природой, и считают, что им повезло больше.

Иштван прожил всего до девяти лет. Умственно он был абсолютно нормальным ребенком, но с полным букетом старческих недугов. Последние полгода жизни малыш уже не ходил — бессильно догорал на госпитальной койке. Время, такое отлаженное, прогнозируемое, сбивалось в этом иссохшем тельце со своего естественного ритма и заставляло органы и системы стареть так стремительно, что постичь это было невозможно. Иштван десятки раз в год сдавал кровь, мочу, стволовые клетки. Его горькая судьба служила материалом для изучения генных мутаций геронтологам всего мира. Таких, как он, страдальцев насчитывалось не более полутора сотен по всей планете, в своей стране он был единственным.

С первой минуты запоздалого знакомства братья полюбили друг друга той великой родственной любовью, которую называют голосом крови. Беспокойный, вечно кашляющий, задыхающийся Иштван научился звонить Беле на работу, и трижды в день интересовался, как дела. Бела оставил съемное жилье и вернулся домой. И, само собой, все научные интересы старшего брата теперь касались генных мутаций, в том числе, связанных со старением как результатом накопления всевозможных ошибок в деятельности клеток. Сбои в работе биологических часов, попытки уравнять ход времени для всех живущих ради спасения одного, любимого, скоро и безвозвратно уходящего из жизни, делали Белу Меснера одержимым в работе.

Сиверов тенью промелькнул по коридору третьего этажа, успев, тем не менее, уловить, что за дверью триста восьмого работает телевизор, а в триста одиннадцатом шумит вода в душевой кабинке. Войдя в свой триста пятнадцатый, он сразу вытер тыльной стороной ладони непривычную гигиеническую помаду. Затем слегка ослабил ремень, создававший эффект «дамской талии», но пистолет не вынимал. Список потенциальных охранников Белы Меснера и покупателей его открытия, он читал прямо с флэшки, вставив ее в USB-вход мобильного смарт-фона. Вот они, молодые брюнеты, населившие «Асторию-один» незадолго до его прибытия. Имена и фамилии говорят сами за себя — Ильяс Гареев, Захар Джагаев, Гасан Сабитов… Тут же и очаровашка под номером семь — Тимур Вахитов, живет в одном номере с Рустемом Вахитовым. Любопытно, на каких языках, кроме английского и португальского, общаются эти родственники? Глеб искал венгерское, русское или американское имя — таких в списке не было. Скорее всего, Бела Меснер прибыл и поселился по фиктивным чеченским документам. Одно из списка было совершенно ясно: часть «клиентов» Глеба живет на его этаже, остальные на четвертом. Причем апартаменты расположены так, что можно проникнуть из верхних помещений в нижние, не выходя в коридор, по пожарным лестницам на балконах. И на третьем, и на четвертом этажах есть помещения, занятые постояльцами, не имеющими отношения к операции. К сожалению, в одном из них, в триста первом, точно проживает ребенок, мальчик Димка. Возможно, и в других номерах есть дети.

Столовая, похоже, ничего не прояснит — все подозреваемые обслуживаются в номерах. Значит — на повестке дня спортивный зал и уже добытый аварийный пластиковый ключ… Слепой снял темные очки, сильно потер глаза. Сделал несколько специальных упражнений: поводил зрачками влево-вправо, вверх-вниз, помассировал надбровные дуги, размял шейные позвонки. Еще раз внимательно вчитался в столбцы имен, фамилий, расписание спортивных занятий и удалил документ. Все, что может понадобиться для поиска, идентификации и уничтожения человека, указанного Потапчуком, уже впечаталось в память.

Теперь важно было успеть убрать Меснера до того, как он продаст свой товар.

«Думай, Глеб, думай, — настраивал себя мнимый Ласло Адамиш, быстро переодеваясь в спортивные брюки и только что приобретенную байку. — Если дело касается науки, а это именно так, среди прибывших должны быть люди, хоть что-то в ней понимающие, имеющие высшее образование. И еще — торг будет вестись на языке, понятном главным участникам сделки. Если это венгр и чеченцы — на русском, если венгр и латиносы, на английском. На обоих Бела говорит свободно, а покупатели — только на одном из них. Значит, в группе есть переводчик, услугами которого пользуются и сейчас, на этапе предварительной сделки. И еще — времени мало, совсем мало. Оно не ждет, не стоит на месте. Пока я шнурую кроссовки, бандиты могут начать переговоры».

Глеб вошел в тренажерный зал и сразу понял, что Меснера в нем нет. Блестящий от пота Тимур качал грудные мышцы на силовом тренажере, его товарищ с усилием давил на педали степпера. Итак, эти не в группе охраны. Следовательно, именно им нужно то, что изобрел венгерский гений. А это значит, где-то в недрах четвертого или третьего этажей идет подготовка, обсуждаются условия, проверяется надежность электронных счетов. Глеб быстро покинул зал, услышал, как хохотнула ему вслед красотка-администраторша. Она же предупреждала, что мачо занят, а назойливый Ласло решил испытать судьбу. Вот и выскочил, как ошпаренный. Может, эти двое вообще нормальные мужики, хотя для нормальных уж больно глазастые. И майки носят с таким «декольте», что даже ей неловко.

Глеб спешил. Важно было задержать торг.

Решение пришло неожиданно, а подсказал его знакомый маленький Димка. Он тащил свою красивую накрашенную бабулю вниз по лестнице и на ходу убеждал — подумаешь, сломала каблук! До танцев еще восемь часов — сейчас зайдем в Интернет, это по пути, в подвале. Закажем тебе любые туфли, через час привезут — Москва рядом. Кредитка с собой? Выбирай дорогие — тогда доставка даром. Или, если в нагрузку ерунды набрать — тоже за так привозят. Мама всегда так делает — одеколоны там, помады, шампуни всякие берет. Я тебя научу. Точно, кредитку не забыла? Женщина сосредоточенно кивала, соглашаясь. Видимо танцы для нее много значили, если она готова была приобрести обувь без предварительной примерки.

«Молодец, мальчик, торопись, помогай старшим». Сейчас он, секретный агент по кличке Слепой, найдет аппаратную, нейтрализует на время дежурного техника и повернет рубильник в положение «выключено». Телефонная линия «умрет», и вместе с ней — Интернет. Будете медлить — бабушке придется танцевать в тапочках. Кажется, здесь бар. Берем коньяк и апельсины. Это срабатывает наверняка — ни женщина, ни мужчина не откажутся.

Приятная пожилая барменша честно, даже с крошечным прибавком, взвесили три больших апельсина, уложила их в фирменный пакет. Туда же опустила бутылку коньяка. Не каждый день у нее начинался так удачно, поэтому, прежде чем вручить пакет Сиверову, она суеверно перекрестила его полученными купюрами. Он поблагодарил и уже на выходе поинтересовался:

— Что-то телефон у меня в номере барахлит. Звонить должны издалека, на мобильный не станут — дорого. К кому бы обратиться?

— У администраторши заявочку оставьте. А хотите побыстрей — прямо в аппаратную зайдите. Там техник, Толя Рыжий, он посмотрит.

Глеб улыбнулся.

— Рыжий, говорите? А где аппаратная?

— Это фамилия такая, сам-то он лысый почти.

Она была не прочь поболтать с приятным покупателем, но тот спешил. Еще раз переспросил, где можно исправить неполадку, и исчез.

«Мужественный какой, и красивый…» — мечтательно подумала женщина, провожая Сиверова взглядом.

В аптечном киоске Глеб купил средство от бессонницы, аккуратно перелил в бутылку с алкоголем, предварительно сделав пробный глоток.

«Подделка», — безошибочно определил он, бегом спускаясь в цокольный этаж, который продвинутый Димка назвал подвалом. Вот интернет-кафе, в нем только дети, да бабушка с внуком. Это естественно, у прибывших за чудо-препаратом Белы Меснера техника с собой. А вот и последняя дверь с обычным, механическим замком. Глеб присмотрелся — не заперто. Он взъерошил волосы, сдвинул очки на самый кончик носа, провел влажным пальцем по бровям, придав им на время кустистый вид. Его удачная утренняя покупка, байка, была двусторонней, и он быстро надел ее наизнанку. Блеклая серо-коричневая одежка стала ярко-коричневой с заметными, обработанными светлой нитью швами. Капюшон пришлось заправить внутрь. Смена декораций заняла несколько секунд. Сиверов мог гарантировать, что никто ничего не заметил: ни переодевания, ни оружия за поясом.

— К вам можно? — изменившийся до неузнаваемости агент Слепой робко заглянул в вотчину Рыжего, вопрос он задал подобострастно и мило. Толян благосклонно кивнул, дескать, входите. Сиверов открыл рот, сглотнул от волнения слюну, и тут его пакет порвался, по полу покатились яркие оранжево-красные апельсины. Рядом с ними удачно, не разбившись, приземлилась большая початая бутылка дорогущего коньяка.

— Извините, — засуетился проситель. — Апельсинкой не угоститесь?

— Что мне, здоровому мужику, твоя апельсинка? Я сало люблю, с мясом.

— А может, по пятьдесят? А то одному, того… Заодно и просьбу изложу… — Сиверов действовал, что называется, по обстоятельствам. По бледному, плохо побритому лицу сразу определил, что Рыжий любит выпить, по мятым штанам и дешевым ботинкам из кожзама, что дорогим спиртным не балуется. Такой не устоит перед соблазном и пьянствовать будет жадно, «про запас», чтобы при случае козырнуть перед дружками, как он эту хваленую «Метаксу» стаканами глушил.

Глеб не ошибся. Рыжий молча вынул из выдвижного ящика стандартную гостиничную табличку «Не беспокоить», где простым карандашом было приписано «Технический перерыв». Табличка отправилась на наружную ручку двери, замок защелкнулся, с подоконника на стол перекочевали на удивление чистые стаканы.

Уже через пять минут бутылка опустела почти на половину, а в аппаратной благородно запахло апельсинами и дорогим коньяком. А еще через две минуты Толян совершенно осовел. Крепкий алкоголь на голодный желудок, без закуси, да еще сдобренный снотворным, сделал свое дело — техник уснул. Сиверов протер длинным рукавом байки и бутылку, и свой стакан, из которого даже не пригубил. За время короткой пьянки он успел осмотреться. Коммутационный шкаф был открыт. Один щелчок пластмассовой рукоятки — и в аппаратной наступила мертвая тишина, остановились все вентиляторы. Одновременно оборвались на полуслове телефонные разговоры, «вывалились» из всемирной паутины компьютеры в «Астории-один». Сиверов опустил за пазуху фирменную гостиничную кепку Семеныча, вскочил на стол, распахнул окно и боком выбрался в узкое углубление ниже уровня газона. Плотно прикрыв створки, осторожно приподнял голову, встретился глазами с сидящей на бордюре кошкой. Очаровательное полосатое создание без любопытства взирало вниз, мешая Глебу осматривать окрестности. Пришлось замахнуться, словно собирался ударить. Животные лучше других понимают именно этот жест — кошки в секунду не стало. На счастье, больше вокруг никого не было, и Глеб, подтянувшись на руках, легко выпрыгнул на асфальт и быстро вернулся в здание.

Заняв позицию между третьим и четвертым этажами, Слепой наблюдал. Вскоре одна за другой стали открываться двери люксов, зазвонили мобильники, послышалась чеченская и русская речь. А вот из четыреста пятого вышли двое, один из которых, моложавый шатен, очень чисто, с московским акцентом объяснял по-русски седобородому мужчине из четыреста седьмого, что проблема не велика. Если неполадку быстро не устранят, он попытается выйти в сеть через свой мобильный телефон. На этой фразе двое крепких парней втянули его за плечи внутрь, седобородый зашел следом.

Как все просто. Не помогли ни поддельные паспорта, ни крашеные волосы. Сейчас выполнить задание было невозможно — засветишься, придется ранить посторонних, насчет которых было ясное распоряжение — не трогать. В течение часа Глеб уберет этого парня, и домой. А теперь на крышу — перерезать связку кабелей, выведенных к вышке сотовой связи, ее он приметил, когда въезжал на территорию «Астории-один». Спокойно, почти лениво, Сиверов дошел до своего номера, убедился, что электронный замок надежно за ним захлопнулся, и вышел на балкон. Вряд ли его сейчас заметят — весь персонал внизу, у двери аппаратной — читают табличку с просьбой не беспокоить. Даже если дверь к Рыжему отопрут или вышибут, быстро разбудить его будет затруднительно. Возможно, что кто-нибудь, кроме Анатолия Семеновича, знает, как исправить поломку. Поэтому надо спешить. Время — оно сейчас главный участник операции.

Роковое виртуальное знакомство могло бы никогда не перерасти в реальное, если бы не умер Рашид-ага. Однажды весенним вечером старик вцепился в рукав Гасана и, прижимая к горлу свободную ладонь, словно бы залаял. Это не было простудой, коклюшем, астмой. Так кашляют сердечники, хватаясь за шею руками, синея, покрываясь потом. Мамед, не знакомый с симптомами инфаркта, ударил беднягу кулаком промеж лопаток и дружески засмеялся. На самом деле он его просто добил. Старый доктор осел на коврик, не успев обуться, всхрапнул, как разозлившийся жеребец, и испустил дух, выдохнув тяжело, шумно и смрадно. Приложив ухо к его груди, проверив пульс на сонной артерии, Гасан понял, что потерял коллегу. Но еще пятнадцать минут он пытался вернуть ушедшую жизнь: делал искусственное дыхание, массаж сердца. Было слышно, как внутри остывающего тела еще бродят потоки жидкостей, пузыри газов. При слишком сильных толчках и сдавливаниях и то, и другое выходило наружу, убеждая реаниматора в том, что его усилия тщетны. Растерянный Мамед, присев на корточки, раскачивался из стороны в сторону и тихонько выл. Он любил и уважал доктора, кроме того, кажется, догадался, чем обернулся его нелепый товарищеский жест. Вспотев и обессилев, Гасан поднял глаза к небу и просто сказал: «Мир праху его».

— Алиф, лам, мим, — добавил Захар.

Солнце давно зашло, поэтому впереди были целые сутки, чтобы предать тело земле. Гасан, всегда принимавший участие в погребении тех, кого не сумел вылечить, на этот раз не стал этого делать. Он просто поднялся и ушел. Дома, в их общей палатке, выпотрошил сумку Рашида, забрал перехваченный медицинскими резинками полиэтиленовый сверток, спрятал на самое дно своего рюкзака. Скорее всего, там фотокарточки, письма. Может быть — бесполезный ордер на квартиру в Грозном или пенсионное удостоверение. Паспорта хранились в командирской палатке, в сейфе. Кроме этого свертка в сумке были чистые рубахи, много аккуратно заштопанных носков и кальсоны, линяло голубые, байковые, старинные, вручную зашитые по шаговому шву, с круглой заплаткой на колене. Ничего из этого старый доктор в лагере не надевал — носил, как все, выданный под расписку «камуфляж», оборачивал ноги портянками. Гасан всегда знал, что старый врач хранит в сумке что-то особенное, очень дорогое, к чему прикасались руки погибшей в Кировском спутницы. Оказывается — заплатанное ее руками исподнее… Ничего лучшего война сохранить не позволила.

Захотелось выпить. Можно было развести спирт, но его оставалось слишком немного, чтобы тратить так бездарно. Не спалось, не курилось, не плакалось. Было страшно — не за себя, за тех мальчишек и мужчин, которых могут привезти в лагерь завтра или послезавтра. Одному не справиться — не хватит его одного на всех. Да и совет нужен, просто возможность обсудить ход лечения… Нужен кто-то в помощь!

Пусть Мамед ищет, заказывает, выкапывает из-под земли. В лагере должен быть настоящий врач, хирург, а не переквалифицировавшийся из лабораторных ученых физиолог.

С этими мыслями он направился к штабу, где тоже не спали. Тело лежало на земле, увернутое в кусок брезента, по которому снизу уже поползли зловонные разводы. Горел костер, но насекомые кружили не столько у огня, сколько над трупом. Совсем близко, в расщелине или в «зеленке», громко и страшно выли лагерные псы. Сколько — двое, трое, пятеро?

— А ведь он любил собак, и они его, — заметил Захар. Он сидел совсем близко к покойному, стараясь не замечать тяжелого запаха. Ильяс, как обычно, расположился неподалеку. Даже в такой момент оба не выпускали из рук оружия, словно ждали команды.

— Воистину, Аллах наш покровитель и лучший защитник, он властен над всем сущим, — Гасан начал разговор издалека, зная, что начальству это понравится.

— Все так, мы принадлежим Аллаху, к Нему и вернемся, — Мамед не мог не понять, что все это — только завязка серьезного разговора.

— Без врача в лагере нельзя. Я и шил и резал, но часто ошибался. Нужен настоящий специалист, клиницист с опытом работы.

— И что ты предлагаешь, объявление в газету дать?

— Мы ведь не одни, пусть руководство поможет. Отправь запрос, Мамед. А пока — пусть пришлют анестетиков, обезболивающих побольше, бинтов, салфеток. И капельниц. Кровь нужна — почти не осталось в холодильнике, катетеры и для внутривенного, и в мочевой пузырь.

— Не бойся, лекарь, ваша со стариком предыдущая заявка принята, завтра-послезавтра все будет, привезут по земле. С ними и сегодняшнюю просьбу передадим. Не паникуй, бери ноутбук, отвлекись, к виртуальным девочкам сходи или кино посмотри. Но сначала новости разузнай, что за последние сутки на планете изменилось. Держи, иди к себе, подключайся и расслабляйся…

Гасан принял из рук Мамеда Тагирова дорогую игрушку, к которой уже несколько дней не притрагивался — не до того было. Пожалуй, Интернет, действительно, лучшее, чем он сейчас сможет себя занять. Новости получал, как обычно, по излюбленным начальством официальным адресам. Текст скопировал в специальную папку, даты и фамилии выделил синим и желтым. Теперь можно связаться с Белой.

В этот раз оба откровенничали — один признался, что час назад потерял друга и коллегу, работать без которого будет невыносимо тяжело. Жизни, хрупкие, мало стоящие жизни солдат, обесценятся совсем, потому что он, Гасан, не имеет ни хороших лекарств, ни надежных коллег.

Бела, всегда пропускающий личное «мимо ушей», на этот раз отреагировал неожиданно. Он ответил «по существу»: хорошие лекарства и время всегда находятся слишком поздно, когда они уже не могут помочь. Его брату, единственному по-настоящему любимому человеку, в нужный момент не досталось ни того, ни другого. Малыш ждал и надеялся, что старший изобретет эликсир молодости, что-нибудь волшебное, магическое, умеющее поворачивать время вспять. Иштван был маленьким и дряхлым одновременно, он страдал от боли и ужаса, понимал, что движется к концу существования быстрее всех старших, которых когда-либо знал. И Бела не успел. Брат умер в девять лет, от старости. А эликсир остался ненайденным. И, в продолжение разговора, венгр завел речь о предсказанном гениальным советским биологом Оловниковым явлении, которое сейчас называют концевой недорепликацией хромосом. О том, что в процессе образования похожей на сосиску хромосомы, укороченные концы ДНК оказываются расположенными на ее краях — теломерах. Сегодня, не без участия Белы, доказано, что укорачивание теломер как раз и является теми молекулярными часами, которые отсчитывают число клеточных делений. За десять лет кропотливых исследований венгр успел выяснить, что на концах нитей ДНК не закодированы важные для клетки белки. Теломеры состоят из одинаковых, уныло повторяющихся последовательностей нуклеотидов, длина которых указывает на количество делений, которые еще может осуществить клетка. Как только теломеры в результате пройденных циклов копирования хромосом достигают некоей критической длины, клетка перестает делиться — наступает репликативное старение. Клетки детей, страдающих прогерией, имеют укороченные теломеры. Почему — ответа он не нашел. Никто пока не нашел. Мутация не наследственна — Каролина и Шандор, родители других больных детей были в полном порядке. Слишком мало времени отпустила природа Иштвану и ему подобным, чтобы изучить их страдание. Потеряв брата, Бела Меснер переключился в своей исследовательской деятельности на созвучную, но более доступную тему. От изучения синдрома Хатчинсона — Гилфорда к прионным болезням человека: болезни Крейцфельда — Якоба и синдрому Герстмана-Штраусслера — Шейнкера.

О последнем направлении работы Меснера Гасан знал, но о первопричине — гибели малыша от неизвестной науке генной мутации — слышал впервые.

Всю ночь, до восхода раннего солнца и утреннего намаза Гасан общался с Белой. Буквы на мониторе воспринимались каждым из них как участливый заинтересованный голос, звучащий по-венгерски или по-чеченски. В эту весеннюю ночь Меснер окончательно убедился, что его виртуальный собеседник — участник настоящих военных действий, а Гасан — что венгр стоит на пороге изобретения уникального препарата, который в богатых и сильных руках может превратиться в биологическое оружие нового поколения. Захар, заглянувший в медицинскую палатку, застал товарища, лихорадочно выстукивающего последние фразы научной полемики. О том, что Джагаев сносно понимает английский, Гасан не знал, как не знал и о том, что Захар тренировался в Сирии, в специальном исламском лагере, где готовят военных инструкторов. Зато тот, пробежав глазами по строкам, сделал верные выводы о том, что доктор Сабитов действует в правильном направлении.

Высокие технологии — это и хорошо, и плохо. Одним поворотом рубильника Глеб Сиверов вывел из строя телефонную сеть в здании пансионата и хозяйственных постройках. Пострадали от этой «шалости» только интернет-пользователи и обслуживающий персонал, решающий рабочие проблемы посредством обычных телефонов. Следующая акция оказалась более болезненной для всех без исключения — вслед за стандартной связью исчезла сотовая. Секретный агент по кличке Слепой, во имя соблюдения политических интересов чужой родины и правил по взаимозачетам своей, нарушил жизненные интересы сотен простых людей, на несколько часов лишив их возможности общения. Почему-то именно в такие моменты возникает самая острая необходимость справиться о чьем-то здоровье, вызвать врача, дать указание о переводе денег.

Раньше Сиверов почему-то не задумывался об этом, но сейчас госпожа совесть больно грызла его где-то внутри. Маленьким утешением служило то, что он, так же, как и все, лишился возможности связаться с кем бы то ни было.

Через несколько минут «специалисты по гештальт-продажам» сопоставят факты и поймут, что обе аварии не случайны. И тогда, схватив драгоценного венгра в охапку, они бросятся вон из «Астории» или усилят и без того немалую охрану. Но пока господа брюнеты трясут около ушей телефонными трубками, переходят из номера в номер, обсуждая план действий. Вот яркий красавец из триста девятого помчался вниз по лестнице, хочет предупредить тех, кто под видом братьев Рустемовых наращивает в тренажерном зале мышечную массу.

Сейчас, лучшего момента не будет! Но Потапчук говорил, что никто не должен серьезно пострадать. Несерьезно — это ранение, совместимое с жизнью. Кроме обреченной жертвы в номере еще как минимум трое, заслуживающих, возможно, серьезной кары. Но их надо оставить в живых, а этого, чем-то прогневавшего нынешний венгерский режим, уничтожить. Работа есть работа.

И снова перевоплощение, — кепка Рыжего, очки с чуть затемненными стеклами. Нож и один пистолет в рукаве, другой за поясом. Байка опять мутных серо-коричневых тонов, внутрь яркими швами. Зубную щетку, джинсы, игривую рубашку с платочком, пиджак и сладкий одеколон придется подарить отелю. Свою сумку Сиверов даже не вынимал из багажника. Ключи от машины в глубоком кармане спортивных брюк, там же мобильник, флэш-память и пластиковый ключ…

Опять коридор третьего этажа, лестница, коридор четвертого. Он двигался спокойно, уверенно, но достаточно быстро. Через минуту в двери четыреста пятого громко постучал мужчина в синей фирменной бейсболке. Не дожидаясь ответа, отпер сам, воспользовавшись универсальной карточкой-отмычкой. Навстречу ему в зеркальный предбанник выпрыгнули двое настороженных, плохо выбритых парня. Руки каждого из них выразительно прятались за лацканы расстегнутых пиджаков.

— В чем дело? — они заслоняли широкими спинами дверной проем.

— Телефон пришел чинить, авария у нас.

— Это кстати, нам связь нужна, — мужчины миролюбиво отступили.

Глеб вошел в нарядную гостиную, отметив про себя, что носить гражданское встретившие его охранники не умеют. Не отвыкли, а именно не умеют, оно сидит на них нелепо и явно стесняет.

Белы в гостиной не было. Возможно, он в спальне или в ванной. Сиверов сосредоточился на кабеле, ведущем от базы радиотелефона, двинулся вдоль него, надеясь беспрепятственно войти в смежную комнату. В этот момент дверь с треском распахнулась и ворвались братья Вахитовы.

— Где, черт побери, этот венгр? Мы уезжаем! — они метались по номеру и не сразу заметили постороннего. Было ясно, что окружающие не понимают по-английски. Реплики Вахитовых остались без ответа. В потоке английской брани Глеб разобрал имена Гасан и Захар — видимо, так звали переводчиков. Из ванной выглянул седой мужчина с умными, выразительными глазами. Одна его щека была в белой пене, в руке — станок безопасной бритвы. Услышав крики на английском, он начал быстро переводить. С балкона в ту же спальню шагнул Бела с непотушенной сигаретой. Он пытался что-то выяснить у главных покупателей.

— В чем дело? Кто это? — он первый заметил постороннего.

Мачо Рустему и мачо Тимуру понадобилось не более пяти секунд, чтобы нагнуться и выхватить закрепленные на щиколотках пистолеты. Но Глебу этого времени хватило, чтобы ранить обоих, вытолкнуть Меснера обратно на балкон и запереться там изнутри. Задание Потапчука выполнено. У жертвы действительно плохо пахло из рта, последний выдох Белы Меснера не оставил сомнений в том, что агент по кличке Слепой не ошибся. Боковым зрением Сиверов заметил на маленьком балконном диванчике работающий ноутбук с торчащим из него USB-накопителем. Рывком он вынул чужую флэшку и бросил в карман. Уже хватаясь рукой за холодный металл пожарной лестницы, Слепой услышал треск разбитого стекла и американские ругательства вперемешку с русским матом.

Машина, предусмотрительно припаркованная не на стоянке, а рядом с ней, словно ждала, когда повернется ключ в замке зажигания. Она мчала Сиверова от Левково обратно к Красноармейскому шоссе, оттуда на Ярославское и, наконец, домой. Пиликнул мобильник — сотовая связь восстановилась, как только он въехал в очередную зону покрытия. На ходу прочел сообщение от Потапчука и ответил условленным посланием — картинкой, изображающей обнаженную девушку. На его смарт-фоне ответ «да» символизировала раздетая дамочка, ответ «нет» — соответственно, красотка в вечерних туалетах. Очевидно, люди генерала ждали где-то совсем близко, потому что уже через минуты три навстречу промчалось несколько узнаваемых спецавтомобилей. Ясно, что посредники и покупатели интересовали Российские спецслужбы живыми.

«Немного подпортил охоту, — беззлобно подумал Глеб о раненых в руку и плечо американских бандитах. — Эти двое — настоящие профессионалы, к тому же не имеющие за душой ничего похожего ни на кровную месть, ни на исламские идеалы. Так сказать — головорезы в чистом виде, не читавшие в детстве ни Корнея Чуковского, ни Агнию Барто, ни Библию, ни Коран. Будь они в целости и сохранности — взять их было бы трудно. Даже травмированные, Псевдо-Вахитовы представляют огромную опасность и, возможно, успели уничтожить кого-то из чеченских посредников».

Все это уже его не касалось. Девушка-администратор, сама того не ведая, принявшая участие в операции «Взаимозачет», так и не дождалась звонка от щедрого постояльца и не узнала, куда подавать ему еду. За час с небольшим Слепой выполнил просьбу Федора Филипповича.

Приказывая себе не думать больше об «Астории-один» и встретившихся там людях, Сиверов все-таки не сразу избавился от мысли о Рыжем Анатолии Семеновиче, притравленном коньяком со снотворным, и об умненьком Димке, выручающем бабушку — любительницу дискотек. Как он там, этот современный ребенок, легко поворачивающий в уме проекции и умеющий делать интернет-покупки? Не попал под шальную пулю, не скатился со ступенек во время чужой ожесточенной драки?

Как ни странно, Глебу не попалась на глаза коротенькая заметка, появившаяся назавтра в районной газетке-сплетнице. Некто сердобольный писал о том, что из-за хулиганских выходок одного из постояльцев и преступной халатности телефонного техника оказалась под угрозой жизнь ребенка. У восьмилетнего гостя пансионата Дмитрия 3. случился тяжелый приступ астмы. Вызвать «скорую» было невозможно. И лишь благодаря усилиям проживающего на соседнем этаже доктора С. Г. ребенку была оказана первая помощь, после чего он был срочно доставлен в Левковскую амбулаторию. Туда же прибыла бригада медиков, и мальчика доставили в столичную больницу. Сегодня жизни москвича Дмитрия 3. ничего не угрожает. Его бабушка, гражданка иностранного государства, выражает российским медикам огромную признательность.

И ни слова ни об убитом в тот же день гражданине, ни о двух раненых. Тоже, между прочим, не россиянах.

Потеряв Иштвана, Каролина разлюбила всех Меснеров. И старшего, мужа, и младшего, пасынка. Мужчины с этой фамилией не оправдали ее надежд, ни один из них, включая сына-мутанта. До его смерти она оставалась верной долгу жены и матери, то есть, попросту говоря, любовников не заводила. Хотя к Шандору стала безразлична вскоре после знакомства со страшными, необратимыми симптомами синдрома Хатчинсона — Гилфорда, или прогерии. Невозможность показать ребенка друзьям и знакомым, в то время как подруги хвастались фотокарточками пухлых кудрявых карапузов, взрастили в ней комплекс без вины виноватой. Она изо всех сил старалась любить малыша, которого любили все — медсестры и врачи из многочисленных центров и лабораторий, соседка Хелена, Шандор и даже Бела. Ей было странно, что старший брат любил младшего какой-то особенной, пронзительной любовью — и отцовской и братской одновременно. Ведь он был старше на целых двадцать четыре года. Этой огромной любовью Бела словно заслонился от чувств к ней, Каролине. Даже ни разу не заговорил о прошлом, будто и не было коротких ярких встреч в промежутках между его возвращением из школы и приходом Шандора с работы, долгих безумных ночей, когда он приезжал домой из Москвы, печальных глаз и дрожащего голоса, когда она провожала его к поезду… Как сильно он горевал, узнав об отношениях своей девушки с Шандором, своим отцом. Ей искренне нравилось быть роковой женщиной, из-за которой стали чужими очень близкие между собой мужчины. Нравилось быть беременной от старшего из них. Это Бела, физиолог, посчитав дни и недели, с уверенностью утверждал, что Иштван — не его сын. Шандор, достаточно грамотный и прагматичный, думал так же. А она, никогда нигде, кроме школы не учившаяся, работавшая приемщицей на почте, не была уверена ни в чем. Она с завидной регулярностью спала то с отцом, то с сыном… Почему бы Иштвану, который по всем важным признакам и особенностям отличался от нормальных людей, не быть оригинальным и в этом? Вне мамы он жил, ускоряя ход времени вокруг себя. Так, может, внутри мамы он его замедлял? Тогда он вполне мог быть сыном Белы! Если сама природа позволяет себе необъяснимые ошибки, люди и подавно могут находиться в неведении!

Душевных сил Каролины не хватало для такого тяжкого бремени. Ей очень не нравилось ухаживать за больным ребенком. И любить скрюченного, шуршащего шелушащейся кожей мальчика не получалось. Это угнетало. Ее мать, бабушка маленького чудовища, пережила маму Шандора не намного, хотя была моложе на двадцать лет. А ведь обе бабушки во внуке души не чаяли. Получается, будучи еще паукообразным младенцем, крошка Иштван подтолкнул к смерти двух добрых, сердечных женщин, не смирившихся с его страшной судьбой. Вряд ли Каролина была в состоянии выстроить логические конструкции, оправдывающие ее материнское равнодушие. Она, подобно больному животному, приспосабливалась к обстоятельствам и терпела, пока могла. Честно и добросовестно делала уколы, целуя сморщенную куриную попку малыша, укутывала его перед сном, носила на руках. Она плакала, но не от жалости к ребенку. Плакала о своей загубленной женской доле, о том, что раз в месяц грудь набухает и несколько дней болит так, что невозможно спать. О том, что Шандор осуждающе косится на нее, когда она завивает волосы или ярко красит губы. И еще — о Беле. Он запросто делил ее с папашей, пока не знал, что делит. А потом отверг, вычеркнул саму возможность близости. А он ей нравился, с ним было интересно и волнующе. С ними обоими было хорошо, а с одним из двух — просто скучно.

Десять лет Каролина страдала от сексуальной неудовлетворенности, от того, что она родила монстра, и от безуспешных попыток забыть и о том, и о другом. Именно это, а не мучения Иштвана составляли главный интерес ее жизни. Ей совсем не хотелось быть мученицей, телезвездой или образцом добродетели. Она нуждалась в обычном, животном удовлетворении, в обладании всеми мужчинами, которых близко знала, а знала она только двоих — старшего и младшего Меснеров.

Смерть Иштвана сделала Каролину свободной. Заплаканные Бела и Шандор, дрожащими руками бросающие комья сухой летней земли на крышку маленького детского гроба, стали для нее далекими и чужими. Их больше не хотелось. Над могилой стояли роскошные мужчины — врачи, журналисты, телеведущие, которым, как ни странно, была небезразлична судьба единственного в стране мальчика-мутанта. Эти мужчины подходили к ней, прикасались к ее плечам, щекам, ладоням. От них дорого и вкусно пахло, в глазах читался искренний интерес не только к прогерии, но и к ней, матери ребенка… Каролина беззастенчиво раздавала номер телефона всем желающим, сверкала глазами, томно вздыхала. Она впервые за много лет чувствовала себя женщиной, которая интересна сама по себе, а не в качестве машинки, рождающей необъяснимые чудеса.

Прошел лишь год с тех пор, как умер от обогнавшей время старости девятилетний Иштван, а его мама уже развелась с отцом и вышла замуж за мужчину, делающего здоровых детей. Вероятность родить еще одного человечка с синдромом Хатчинсона — Гилфорда стремилась к нулю, и Каролина смело забеременела от французского журналиста, собиравшего материал о генных мутациях. На родине он не нашел ни одного ребенка, больного прогерией. А в бедной, зависимой Венгрии такой мальчик был, к сожалению — был, и его уже нет. Но есть его мама, молодая, трепетная, открытая для общения. И соответствующее общение состоялось, а результат не заставил себя долго ждать. Влюбленные поженились и покинули страну… Шандор все видел и не пытался вмешиваться — боль и горечь так сильно переполняли его душу, что заурядное женское предательство померкло. Что могла значить измена женщины, когда младшего сына не стало, а старший, обещавший изобрести спасительное лекарство, не смог, не успел, и теперь убит горем.

Старый Меснер винил себя — это провидение наказало его за похоть и зависть. Он знал Каролину девочкой, писающей мимо горшка, видел, как она оформляется, полнеет, расцветает. А Бела трепещет при ее появлении. И позавидовал… Погнался за чужой, ускользающей молодостью, хотя должен был довольствоваться женщиной-ровесницей, которых у него имелось в избытке. Всех их он обманул, променял на любопытную школьницу, радостно раздвигающую ноги под его сыном. Зачем? Для самоутверждения, не более того. Он не любил эту дурочку, ему нравилась ситуация, в которой они все оказались: сын — отличник, будущий нобелевский лауреат, соседская малышка, охочая до постельных радостей, и ее мама, ни о чем не подозревающая и надеющаяся, что возбудит влюбленного не в нее Шандора. Это было настоящим приключением, будоражащим и пьянящим, а закончилось оно трагедией — Бела едва не наложил на себя руки, а плод их с Каролиной сексуальных экспериментов стал воплощением всех возможных несчастий, которые растянулись почти на десять лет.

Каролина ушла, раскрыла глаза, увидела мир и себя в нем. Мир разный и незнакомый. Много лет она была соседкой Меснеров и их невольной пленницей. В доме матери не было мужчин — ни отца, ни дедушек, ни друзей. Случайные соседи, отец и сын, стали единственными мужчинами в ее жизни на много лет. Она не замечала никого, хотя рядом жили одноклассники, учителя, врачи, сантехники, водители трамваев и такси. И любому из них она могла понравиться, если бы только захотела. Но чтобы захотеть, ей понадобилось прожить десять лет в чужой семье, родить больного наследника и похоронить его.

Оказалось, что быть по-настоящему верным любви может только Бела. И любви к первой и единственной женщине, и к полуродному нездоровому брату. Он никак не отреагировал ни на скорое повторное замужество Каролины, ни на отцовское нежелание жить без секса. Старый Шандор научился знакомиться в Интернете, и каждый вечер приводил домой новую жертву. Его злила лояльность Белы к мельканию в доме нелепых, несчастных женщин, умение сына искренне горевать о потере близкого человека, посвящать памяти умершего малыша дни работы и ночи размышлений. Он так не умел. И это мучило и злило.

Шандор из гордости не интересовался, куда и с кем уехала Каролина, но, по странному стечению обстоятельств, отбыл туда же. Его взяла в мужья молодящаяся старушка француженка, свято верящая, что любви все возрасты покорны. Бела остался совсем один и с головой ушел в науку.

Встретив боевой отряд, мчащийся к пансионату, Глеб позволил себе расслабиться и вообще ни о чем не думать, сосредоточившись на равномерном движении. Свою работу он сделал, людям Потапчука открыл зеленый коридор. Но ни радости, ни морального удовлетворения секретный агент по кличке Слепой не испытывал. Он просто выполнил очередное задание — какие тут могут быть чувства?

Колючий, мокрый лес вдоль обочин изредка расступался, словно приоткрывал занавес, картина за которым была столь же унылой и блеклой. Темно-серые безбрежные поля сливались со светло-серым низким небом.

Темнело рано, задолго до вечернего часа пик. Сиверов оставил служебную машину на условленной парковке, куда уже перегнали его «фольксваген». Он с удовольствием подумал о купленных заранее янтарных безделушках для своих девочек и решил купить еще цветы и конфеты.

Ирины дома не было — он почувствовал это уже на пороге. Аня тихо вышла ему навстречу. Это было совсем на нее не похоже. Дочь всегда шумно радовалась возвращению отца. Аня, взрослея, старалась быть солидной, но в первые минуты встречи позволяла себе визжать, копошиться в сумке, хватать отца за свитер и тащить на кухню. Он всегда охотно подчинялся. На этот раз все было иначе. Аня, бледная, с красными глазами, прислонилась к дверному косяку, словно не имела сил стоять сама.

— Где мама, почему ты одна? — Сиверов чувствовал, что с женой ничего плохого не случилось, произошло какое-то недоразумение, и сейчас все выяснится.

Аня промямлила:

— Тетю Таню пошла хоронить.

— Какую тетю? — спрашивая, он уже вспомнил, что у жены есть, или, получается, была, подруга Татьяна.

— Что с ней случилось, с этой тетей? Заболела, в аварию попала? А муж, дочь? Они целы? — ни Валеры, ни дочери Глеб лично не знал, но с Татьяной был знаком. Жена ничего особенного о ней не рассказывала, только то, что женщина вполне благополучна и в семье, и в работе.

Глеб снял куртку, обнял Аню за плечи.

— Мамы нет — ты за хозяйку, согрей чайку, конфеты ставь на стол.

— Еды полный холодильник — и котлеты, и салаты, и суп, и… Спагетти я сейчас сварю, будешь?

— Я все буду, а ты мне поможешь, — Глеб уже расставлял на столе тарелки.

— Пока согреется, я в душ. Это очень быстро. Никто не возражает?

Дочь вдруг заплакала:

— Ты не уйдешь от нас? Ты из душа к нам или к другой женщине?

Сиверов оторопел.

— Что за вопросы? Мама такого сказать не могла! Кто выдумал эту ерунду?

Аня шмыгнула носом. Сиверов растерялся. В такой ситуации не помогут навыки стрельбы, знание иностранных языков и умение читать по губам.

— Сейчас во всем разберемся! Рассказывай, что случилось! — скомандовал он строго.

Дочь устало опустилась на корточки и зашептала:

— Тетя Таня повесилась, а ночью была у нас, они с мамой пили виски и разговаривали… Мама мне наврала, что тетя Таня забыла ключ, а дядя Валера в командировке. А на самом деле он ее бросил, ушел к другой женщине. К учительнице из нашей школы.

— Стоп! История очень грустная, но ты ничего такого бояться не должна. Я люблю маму и очень дорожу нашей семьей…

Аня перебила его:

— Он ездил в командировки, как ты! И задерживался там, и ты задерживаешься. А сегодня, когда мама уже ушла, мне позвонила Нинка Хохлова, я с ней еще сидела за одной партой в прошлом году. Наша Нинка, с первого этажа!

— И что Нинка? Она знает, то есть знала тетю Таню?

— Нет, папа, она знает тебя.

— Какое отношение это имеет к твоим глупым вопросам?

— Сегодня утром ты был в гостинице, дарил девушке шоколад, Нина видела тебя. Они с дедом там вторую неделю.

Так вот оно что! Действительно, когда он беседовал с администраторшей, мимо пробегала девчонка. Он заметил ее со спины, странно, что она разглядела его лицо и узнала. Ну и времена пошли — вместо того, чтобы усердно посещать занятия, дети проводят время в элитных пансионатах, изредка заглядывая в книжки! Не отвлекайся, папаша! Думай, чем оправдаешься перед девочкой-подростком, знакомой с адюльтером по бесконечным сериалам, теле-, радиодискуссиям, интернет-сайтам.

— Я там действительно был, очень недолго, и шоколадку сотруднице подарил. Но не потому, что ухаживал за ней. Просто она помогла мне, и я ее отблагодарил.

— Разве ты в гостинице работаешь?

— Да ты просто детектив, Аннушка! Подчиненным шоколадок не вручают, или ты думаешь, эта барышня мной командует?

— Вот видишь, папа, тебе и сказать нечего! — дочь резко вырвалась из его рук и убежала к себе. Было слышно, как она не просто плачет, рыдает! Ничего себе, вернулся из командировки!

Глеб с домашнего телефона позвонил жене. Та отвечала коротко и тихо, обещала перезвонить, как только это будет удобно. Голос Ирины звучал напряженно, но вряд ли у гроба подруги можно было говорить иначе.

Приступы астмы всегда начинались неожиданно. В этот раз они с Димкой вернулись из компьютерного кафе — или как его там называет эта продвинутая молодежь — заказывали ей туфли, губную помаду, духи и лак для ногтей. Здесь, в этом роскошном доме отдыха, все женщины наряжались и красились даже днем, а уж ближе к вечеру холлы и коридоры превращались в настоящий подиум для тех, кому за… На дискотеку только молодежь до сорока могла явиться в джинсах и майке. Нормальные женщины вплывали в рюшах и лентах, сверкая полированными ногтями и настоящими драгоценными камнями. Вожена Ричардовна, бывшая белоруска, а нынче — законная жена голландского дальнобойщика, в российском пансионате отдыхала от регламентированности жизни в Нидерландах. Платили за это удовольствие сын и невестка, державшие в Москве несколько ресторанчиков. Они же пополнили ее рублевый счет, вместе прогулялись по московским рынкам, где можно было купить настоящие наряды: блестящие турецкие костюмы со стразами, кружевные топики и бриджи с золотой вышивкой. Голландский гардероб она даже не распаковывала — строгий клетчатый костюм, белая блузка, обычные джинсы. Разве в таком убогом виде можно ехать отдыхать, пусть даже и с внуком?

Танцы ей очень нравились — приятный наутюженный отставник приглашал ее и на вальс, и на танго. Потом на чашечку кофе, в бар. Кажется, его внучка Ниночка взяла шефство над Димкой. Других детей школьного возраста в «Астории-один» не было — учебный год все-таки.

Сегодня Вожена собиралась навестить поклонника в его номере — он предупредил, что купил фрукты и шампанское. Умеют наши мужчины ухаживать! Ее голландский Бруно не придумал бы ничего лучшего, чем одна банка пива на двоих, да пакетик соленых гренок.

Туфли в интернет-шопе внук нашел быстро, перевел деньги. А она так и не научилась пользоваться этими мониторами-мышками-клавиатурами. Ничего, еще освоит молодежную премудрость и будет переписываться с детьми по электронной почте. А пока пусть греют мускулистые спины и тощие животы на пляжах Марокко, в Агадире. Бабушка с Димочкой и в России отлично проведут время.

Две недели пролетели как осенняя сказка — темнело рано, мокрые листья устилали брусчатку аллей, на трепещущих нервных ветвях дрожали тяжелые капли. Лесная сырость пахла детством, дорогой в школу, куда она ходила пешком через пущу. Настоящий полковник во время поздних прогулок деликатно предлагал локоть, на который с уверенностью можно было опереться. Внуки носились рядом и бросались шишками. Романтика!

Она уже собиралась ложиться спать, как Дима вдруг зашелся кашлем. Астма! Всегда, всегда не вовремя! Господи, да он сейчас задохнется! Вожена сорвала телефонную трубку — аппарат молчал, выудила из кармана мобильник — тоже самое! Мальчик начал синеть и хвататься за горло, ингалятор не помогал. Она распахнула окно и в ужасе выскочила в коридор. Бежать к другу на шестой этаж не было времени. Вокруг происходило что-то непонятное — по-русски, по-английски, на незнакомом языке ругались и кричали постояльцы из соседних апартаментов. Мужчины били друг друга по щекам, трясли за плечи — ее криков никто не слышал. Но через несколько секунд толпа взволнованных иностранцев пополнилась седым бородачом, услышавшим ее мольбы о помощи. Отталкивая товарищей, он подбежал к их двери. Димка уже хрипел и пускал пузыри. Мужчина (он назвался Гасаном) нагнулся над ее внуком и несколько раз вдохнул в него воздух. Грудная клетка мальчика на глазах сдувалась и раздувалась, слышался свист и мокрые всхлипы.

— Ему срочно нужно в больницу, у вас есть машина?

Машина у Вожены была, и они помчались вниз — Гасан с мальчиком на руках, она в домашних шлепанцах и с бигуди на затылке. Хорошо хоть ридикюль с деньгами и документами сообразила выхватить из прикроватной тумбочки. На ближайшем посту ГАИ им даже дали машину сопровождения, и через двадцать минут ребенка осматривал врач Левковской амбулатории. Созвонившись с Москвой, старый доктор ввел мальчишке теофедрин, положил горчичники на грудь и икры, заставил проглотить кусок шоколада. Он велел срочно ехать в столицу. Бородатый Гасан сразу согласился ехать, не пришлось даже уговаривать. Испуганная бабушка не заметила, как полчаса назад навстречу ее кокетливому «жуку» цвета бургундского промчалась короткая колонна спецавтомобилей. Но ее случайный помощник их увидел и отлично понял, что это значит. Уехать сейчас в Москву означало спастись, вернуться в пансионат — погибнуть. Хозяйка красивого «фольксвагена» могла бы и сама сесть за руль, но она слишком переволновалась за Димку, чтобы ездить по столице, да и город знала едва-едва. Гасан не стал признаваться, что не знает его вообще. Он надеялся, что у кого-нибудь из местных обязательно найдется карта Москвы, ксерокс он видел в приемной — доберутся как-нибудь. Так и вышло — тот же пульмонолог, что звонил коллеге и договаривался о срочной госпитализации, вынул из стола потертый дорожный атлас, медсестричка сделала ксерокопии нужных страничек и даже «сшила» их степлером. Вожена за это время привела в порядок прическу, укуталась в чью-то куртку, которую обещала вернуть на обратном пути, и они поехали. Измученный Димка спал, бабушка держала его голову у себя на коленях, трогала лоб, гладила волосы.

Ребенка госпитализировали сразу — в приемном отделении пульмонологического центра уже ждала бригада. В отдельной палате был распылен бронхоспазмолитик. Эффектная, миловидная докторша уверила, что послезавтра Димка сможет вернуться в санаторий, но сегодня он остается в клинике. Белье, питание, лекарства — все есть, пусть только бабушка сообщит номер страхового полиса мальчика. К счастью, предусмотрительные родители снарядили сына-астматика в поездку по всем правилам. Прямо из больничного вестибюля взрослым можно было ехать в «Асторию», но Вожена, созвонившись с сыном и невесткой, пообещала побыть в городе до выписки внука. Ключ от их квартиры у нее, естественно, был. Вот только, что с помощником? Вернуться в пансионат ему не на чем, и денег с собой нет. Одежда, как и на ней, мягко говоря, неподходящая.

— Гасан, поедемте ко мне. Я вам дам что-нибудь из вещей сына — куртку, теплый свитер, шарф… Выпьем кофе, перекусим, подумаем, как вам возвратиться назад. Я останусь в Москве до Димкиного выздоровления. А вы доберетесь на такси. Не возражаете?

Гасан возражал, он не мог ехать обратно, но и признаться в этом тоже не мог. Самым правильным, решил он, будет взять одежду, деньги на такси и бежать.

Много лет Гасан Сабитов не бывал в обычных городских квартирах с удобствами. В таких, как эта — не бывал никогда. У них с Гулей была обычная двухкомнатная хрущевка, и это считалось большой удачей. Многие ровесники еще не успели обзавестись собственным жильем и теснились с родителями либо снимали углы у частников. Мебель у Сабитовых была прочная, магазинная, естественно — разномастная. А вот бело-розовую кухню «Хозяюшка» удалось приобрести комплектом. Жена развесила занавески, теща подарила много светлой посуды в бледно-лиловые цветочки. По краю каждой чашечки-тарелочки вилась тонкая золотая змейка. Лиля любила чертить по ней пальчиком, а свою порцию супа отмеряла, приложив к змейке черенок ложки. Дочка была изобретательной — для молочного супа черенок прикладывался самой широкой частью к самому низкому изгибу, а для борща — наоборот. Гуля прощала ей эти хитрости — ну не любит ребенок молочного, что ж тут поделаешь!

В зале были два неизменных ковра — на стене над спинкой дивана, и на полу. Никому не приходило в голову, что в выборе мебели, устройстве интерьера можно руководствоваться, например, советами дизайнера.

Квартира его невольной спасительницы, которая таковой себя не считала, была роскошной и непривычной, как из заграничных кинофильмов. Чтобы поставить автомобиль у дома, Вожена предъявила охраннику специальную карточку. Входная дверь в подъезд открывалась при помощи электронного ключа-таблетки, внутри была еще одна — с кодом. Вход в квартиру напоминал вход в бункер — бронированная дверь, металлические косяки. От кого они так запираются и отгораживаются, эти благополучные москвичи? Не от таких ли, как он, потерявших все и всех? От лохматых, до глаз заросших седой щетиной, не имеющих ни дома, ни земли для его постройки, ни детей, которым этот дом перейдет по наследству. Теперь московские домушники должны быть еще и медвежатниками — без фомки или взрывного устройства за такую дверь не проникнешь…

Гасан растерялся — он не знал, как себя вести, нужно ли разуваться и как здесь отыскать туалет. Видя его смущение, хозяйка сама предложила переобуться в шлепанцы, показала рукой вдоль темного коридорчика — туалет там, а я переоденусь и на кухню… Свежие полотенца, мыло, шампунь — все есть на полках. Фен тоже…

Гасан не собирался принимать душ или бриться, но во дворце, скромно названном туалетом, можно было бы остаться жить. Он робко, не по-мужски, погладил стопку пушистых ароматных полотенец, раздвинул створки встроенного шкафа — там висело несколько разноцветных халатов — длинных и коротких, лохматых и гладких. Все — и плитка, и сантехника, и мебель, и одежда — было выдержано в холодных, сине-зеленых тонах. За стенкой чуть слышно зашумела вода. Он догадался, что случайно попал правильно — в мужскую «умывальную», следующая дверь, очевидно, вела в женскую, где сейчас приводит себя в порядок Вожена. Полевой фельдшер, участник бандформирования, действующего на территории Чеченской республики, без пяти минут кандидат биологических наук, он впервые в жизни опустился в джакузи, добавил ароматной соли и замер, раскинув руки. Колючие пузырьки нежно омывали тело, горячие струи сами то ослабляли, то усиливали напор, наполняя тело необычной бодростью. Гасан, улыбаясь, шевелил в воде ногами, пробовал поворачиваться то на бок, то на живот. Даже представил, как хорошо было бы в такой ванне вместе с любимой. Это мечтание оказалось действенней ледяного душа, сразу вернуло чувство реальности: той любимой давно нет, другой пока не нашлось. Зато есть чужая добрая женщина, пустившая в свой дом преступника. Сейчас она напоит его чаем или кофе, даст зеленый полтинник, ношеную куртку и теплый шарф. Он пообещает их вернуть, зная, что никогда не сделает этого.

С этими мыслями он насухо вытерся. А потом сделал то, чего не делал несколько лет, — побрился. Сначала состриг бороду и спустил волосы в унитаз, затем покрыл лицо свежепахнущей пеной для бритья и с наслаждением соскреб жесткую седую щетину. Это было первое бритье за два с половиной года. Из зеркала на него взглянул прежний Гасан — муж Гули и отец Лейлы, университетский сотрудник, не умеющий стрелять, убивать, хоронить. Только глаза, уставшие, без задора и интереса к жизни, подсказывали, что чуда не произошло и время не повернуло вспять.

Божена постучала в дверь.

— Вы в порядке? Кофе стынет, выходите.

Она едва узнала в вышедшем к ней молодом парне лохматого доктора.

— Господи, Гасан! Да вы мальчик почти! Я думала — вам под пятьдесят, а на деле и сорока, наверно, нет! Правильно сделали, что сбрили седину — совсем другое дело!

Он молча улыбался, с наслаждением развалясь на мягком диване, а милая улыбчивая славянка подливала ему кофе, подкладывала бутерброды со шпротами, извиняясь, что больше ничего в доме детей-отпускников не нашлось, вот только консервы да хлеб в вакуумной упаковке. И коньячок, если он не возражает. Он искренне не возражал, и они выпили по рюмке.

— Мне кажется, Гасан, что вы устали. Может быть, переночуете? Места здесь хватает, возраст у меня для вас абсолютно безопасный. Сейчас уже почти пять — посмотрите новости по телевизору, за компьютер сядете. Молодежь это любит — по детям знаю. А я пока в магазин сбегаю, ужин приготовлю. Настоящей еды, не из консервных банок. Соглашайтесь! Уж больно вид у вас утомленный!

— Странно слышать, что вы сами готовить будете! В таком доме, в такой роскоши должна быть прислуга.

Женщина рассмеялась.

— Роскошь? Не обижайтесь, доктор, но вы приезжий, и издалека. Иначе роскошью это не назвали бы. Средняя московская квартира — не пентхаус, не особняк на Рублевке. Хотя уборщица приходит, это верно. Только ведь и я приезжая — я из Голландии.

— Нет такой страны Голландия, — тихо ответил Гасан названием известной пьесы.

— Точно, нет, а слово есть… А раньше я в Гродно жила — город такой в Белоруссии, слыхали?

Конечно, он слыхал, из Гродно была Гулина мама.

— Тесен мир, моя теща оттуда, Мария Башметова, то есть Пекарская Мария Яновна…

— Пекарская? Машка? Так она за лейтенанта выскочила и в Грозный уехала. Еще девочку родила, назвала не по-русски как-то. Они когда в гости домой приезжали — эта Гулька с моим Володькой вместе по всем деревьям лазили! У меня и фотокарточки есть! Подожди-ка! — от волнения пожилая женщина перешла по-матерински на ты.

Уже через минуту из зеленого коленкорового альбома на Гасана Сабитова смотрела десятилетняя Гуля со сбитыми коленями и растрепанной челкой. Рядом придерживал за рога велосипед «Орленок» вихрастый паренек, на которого сейчас сильно похож Димка-астматик. В их с женой семейном альбоме такой фотокарточки не было, хотя о каком-то Володе из маминого города она упоминала не раз — там, в Гродно, их мамы были соседками по двору.

Подарки так и остались лежать на кухонном столе. Дочь не откликнулась на его приглашение поужинать. В кастрюле пузырился и хлопал кипяток, и Глеб сам опустил в него пучок спагетти. Но есть уже не хотелось. Сиверов вспомнил о чужой флэшке, выдернутой из ноутбука убитого венгра. Интересно, что там? Какое-то время компьютер «думал», признавать или нет чужую «флэшку», но потом смилостивился. Это был обычный фотоальбом. Вот Бела Меснер в белом халате среди колб и реторт, вот в компании сослуживцев или коллег, и еще много снимков с кроликами, мышами, поросятами и большой улыбчивой свиньей. Свинья действительно казалась ухмыляющейся, игриво подмигивающей правым глазом, опушенным густыми белесыми ресницами. Интересно, какова судьба этого животного, где оно сейчас? Не стал ли этот удачный снимок посмертным перед неприятным, но неизбежным экспериментом? Кажется, господин Меснер имел отношение к серьезным фармакологическим разработкам, так что принес на алтарь науки не одну сотню лабораторных созданий.

Неожиданно Сиверов подумал, что Бела сам стал обреченным лабораторным животным, а Глеб, исполняя приговор, вынесенный кем-то всесильным, принес очередную жертву. Но не науке. Иной раз эти жертвы ошибочны, а может быть, просто напрасны. Меснер, такой смешной, обыкновенный, с больным желудком, почему-то собравший вокруг себя бандитов международного уровня, действительно мешал целой стране? Или даже двум странам? Не самым бедным, не самым окраинным, не самым голодающим?

«Плохие идеи! — остановил себя агент Слепой, — непрофессиональные».

Папку за папкой он просматривал десятки похожих снимков, сделанных неплохим цифровым фотоаппаратом. Пытался сопоставить русские и венгерские слова, чтобы по изображениям определить их смысл. Можно было, конечно, выйти в Интернет и найти программу-переводчик, но Глеб решил сделать это позже, чтобы проверить собственную сообразительность. Видимо, sertés, disznó — это свинья или поросенок, ара и atya, скорее всего, отец, а может быть, брат или дядя — в лицах прослеживается очевидное родственное сходство. Szuletésnap, судя по торту со свечами, день рождения.

— Господи, а это что такое?

Очередная папка была полна изображений человечка-монстра: морщинистая, скуластая мордочка, скошенный подбородок, светящая прожилками сосудов лысина. Пугающий оскал, видимо символизирующий улыбку, но рот провален внутрь, виднеются пеньки гнилых, темных зубов. Сиверов поморщился от отвращения и невольно припомнил неприятный запах, выдохнутый Белой Меснером прямо ему в лицо. Чудовище было невелико — у apa-páter оно громоздилось на руках, у красивой молодой женщины — на коленях, Бела держал его то на плечах, то под мышкой. Были снимки уродца рядом с футбольным мячом, верхом на лошади, в ванной комнате. Последние казались особенно страшными — сквозь прозрачную воду светилось изможденное стариковское тело с распухшими вывернутыми суставами, выпирающей рахитичной грудной клеткой, крошечным, недоразвитым мужским «хозяйством».

Значит, господин Меснер был мадьярским Франкенштейном, экспериментировавшим с живыми человеческими телами! А друзья и семья помогали, поддерживали его в создании мутантов. Конечно, именно мутантов, нескольких чудовищ разного качества и степени старообразности. На фото явно видно, что один из них более человекоподобен: и щеки есть, и пушок вместо волос, другой — совсем сморщенный, изможденный до невероятности. Преодолев брезгливость, Глеб еще раз всмотрелся в ряды цветных картинок в папке. Ему бросились в глаза несколько явно отсканированных изображений, сохраненных в отличном от остальных формате. Если только взяты из журнала или газеты, можно попробовать поискать в сети. Он скопировал картинку и «забросил» в интернет-поиск. Песочные часы несколько секунд призывали к терпению, потом развернулись в большую статью на английском. Сайт, предоставивший информацию, был серьезным ресурсом, представляющим американский университет имени Джона Хопкинса. Английский, в отличие от венгерского, Слепой знал хорошо, и прочитанное заставило испытать настоящий шок. Существо, принятое им за экспериментального мутанта, оказалось несчастным ребенком, пораженным страшным, неизлечимым недугом — прогерией. А мальчик Иштван был единственным на планете венгром, страдающим этой напастью, сыном Шандора и Каролины Меснеров.

Пальцы быстро забегали по клавиатуре, но, как ни странно, венгерско-русский интернет-словарь не загрузился, пришлось воспользоваться венгерско-английским: ара, ata, páter — father, öcs, fivér — brother, отец и брат.

— Прости меня, Бела, — какой-то суеверный страх вынудил Глеба Сиверова произнести эти слова вслух. — Ты искал лекарство для младшего брата, а нашел нечто, столкнувшее интересы многих стран и политических группировок. А также нас с тобой. Надеюсь, тебе не было больно…

Думать так было запрещенным приемом, приводящим к самонокауту. Слепой обязан был считать, что объект устранения дошел в своем фармакологическом фанатизме до запретного края, перешагнуть который не позволено никому. Разве что, самим позволяющим…

Вожена почти не удивилась, что парень из «Астории-один» оказался зятем давней приятельницы. За ее уже далеко не короткую жизнь случались и не такие совпадения. Выходит, он — Володькин ровесник, лет тридцать пять — тридцать семь. Гулин муж, как же ее полное имя, этой веселой брюнеточки? Машка давно не была в Гродно — с внуками, наверно, нянчится. А может, и приезжала, просто они не встретились. Вожена сама сейчас на родину не каждый год наведывается — единственный сын уже двенадцать лет, как в Москве обосновался. В Гродно не осталось ничего, кроме дорогих могил.

— Могилы, это не так уж мало. Хуже, когда их нет, — Гасан сказал это тихо, словно самому себе, но она расслышала.

— Ты ведь из Чечни? Там теперь поспокойнее, не воюют уже? Или врет телевизор? — спросила женщина участливо.

Гасан не ответил.

— Слушай, давай еще по маленькой, — Вожена сама наполнила рюмки до краев, вынула вторую банку рыбных консервов и ловко открыла, дернув за золотистый язычок на крышке. — Пей и закусывай, рыбку на хлебушек клади. Решено, ты остаешься до завтра. Я просто настаиваю. Сейчас по третьей опрокинем — и ты к телевизору, а я в магазин и на кухню. Возражения не принимаются! А своим в «Асторию» можешь позвонить, что задерживаешься — бери мой мобильник или с городского набирай. Ты ведь там не с женой, а с товарищами? — приговаривая, Вожена ловко подхватывала вилкой широких ароматных рыбешек и укладывала на хлебные ломти. — Ну, а если с женой, сам решай. Женщина может и обидеться, не понять. Мои объяснения все только испортят. Я и сама, когда молодой была, мужа крепко держала, ревновала даже. Да вот не уберегла — ушел, да не к другой, а на тот свет. Рак. За полгода сгорел, хотя совсем молодой был — сорок семь всего. Я в сорок три вдовой осталась. А в сорок шесть меня невестка через Интернет замуж выдала за голландца. Он русский немного знал, я на английские курсы устроилась. Короче, договорились на старости лет. Езжу вот теперь через три границы, чтобы с детьми повидаться.

Гасан поднялся, чокнулся с Боженой: третий тост — за любовь. Мужчины пьют стоя! Он залпом опрокинул тридцать грамм, съел бутерброд и выпил остывший кофе.

— Я звонить не стану, я там никому ничего не должен. Кажется, мои товарищи даже не заметили, что я ушел. — Гасан понимал, что рискует. Наверняка, многие видели, как доктор и бабушка увозили на особенном, очень приметном автомобильчике заболевшего пацана. Кроме того, Вожена предъявляла документы и в больнице, и на посту ГАИ. Найти ее будет совсем нетрудно, если она указала в регистрационных анкетах пансионата не только свой, но и Димкин адрес. А уж в московской клинике координаты ребенка есть обязательно. Так что очень скоро за Гасаном прибудут его чечено-американские товарищи. Или другие люди предъявят все тем же врачам и администраторам свои красные книжки с золотым тиснением, и Гасана Сабитова найдут другие товарищи — товарищ майор и товарищ капитан, а может, и сам товарищ генерал заинтересуется. Но уйти сейчас некуда. Он — лицо кавказской национальности, без регистрации, попадется под первым же фонарем. Пусть все идет, как идет. Если найдут, значит, убьют — живым он не дастся ни в те, ни в другие руки. Будет сидеть на мягком диване перед телевизором, смотреть новости со всего света и ждать, когда хозяйка приготовит настоящий ужин. Возможно, он будет похож на ужины Марии Яновны, которую похоронил собственный дом, рухнувший во время бомбежки. Гасан знал это от людей, пришедших в их поисковый лагерь из Грозного. И знал наверняка — были бы живы, ползком приползли бы откапывать дочь и внучку. Хорошо сказала эта Вожена про дорогие могилы, которые нечасто доводится навещать… Он бы тоже навещал нечасто, раз в день, или в два, или в три… Он бы приходил к ним, а так, когда нет могил — они приходят сами, во сне, в бреду, в горьких мыслях.

Телевизор так никто и не включил, гость задремал на диване, уронив пульт на мягкий ковер.

Вожена подобрала его и вдруг вспомнила, как в далекой молодости Маша Пекарская, смеясь, рассказывала, что ее чеченский муж не пьет. По крайней мере, не пьет так, как наши мужики.

— У них водку на стол ставить не принято! — шептала она. — Вино можно, и то по праздникам. Они и самогонку не гонят, и коньяк про запас не держат…

— Счастливая, ты, Маша! — сказала тогда тридцатилетняя, пожилая, как им казалось, соседка с пятого этажа, муж которой спился до свинского состояния. А она не понимала, как это — праздник без водочки да без коньячка. И гостям не весело, и самой скучно…

«Ничего не забывается, — удивилась Вожена, укрывая гостя-спасителя пледом. — Сейчас, через тридцать с лишним лет, она бы тоже предпочла непьющего пьющему, а тогда казалось — смешно. Проснется мальчик, надо будет расспросить его подробней, как там Мария, как ее муж, как Гуля. Вроде, девочка там подрастала, внучка, Димки на пару лет постарше. Адрес не забыть взять, и телефон».

Гасан проснулся так же мгновенно, как и уснул. Часы показывали семь — спал он почти час, но не отдохнул совсем. Снились Бела, неожиданно оказавшийся в номере чужак без лица, не сразу замеченное пятно крови на темной куртке венгра. Снова звучала каркающая брань раненых латиносов, крик Захара и шепот растерянного Ильяса.

«Эх, Димка, если тебе было суждено пережить приступ, пусть бы он случился на десять или хотя бы на пять минут раньше. Но тогда бы Гасан ничего не узнал о смерти Белы и непременно вернулся в «Асторию». И все равно попался бы… Тупик, для него везде тупик, куда ни побеги, ни пойди. Огромный, так и не сдвинутый когда-то с места камень-талисман превратился в круглую стену, растущую вверх безнадежным колодцем. Небо и солнце все дальше, уже почти не видны.

Приоткрылась дверь, потянуло густым аппетитным ароматом. На пороге возникла Вожена, румяная, с перекинутым через плечо кухонным полотенцем, в фартуке поверх элегантного клетчатого костюма. Но ее лицо не казалось счастливым или умиротворенным.

— Гасан, мне только что звонили. Один мой знакомый из пансионата. Там сегодня было что-то страшное. Сразу после того как мы уехали, примчались военные, даже стреляли. Кажется, кого-то поймали, другие ушли. Этот мой товарищ спрашивал про тебя.

— И что, что вы ему сказали? — Гасан чуть не закричал.

— Сказала, что ты простился со мной в больнице. Взял деньги на такси и отбыл обратно. Я уверила его, что тебя здесь нет и никогда не было. Так что сейчас ты спокойно ужинаешь и рассказываешь мне все, что сможешь. Давай, умывайся и к столу. Не бойся, сюда никто не войдет — я никому не отопру. Эту дверь можно только взорвать или открыть специальным ключом. Из всей обстановки роскошной можно считать именно ее — за сыном охотился рэкет, и он потратил на замки и броню целое состояние.

Гасан вяло поднялся, поправил мятое покрывало, аккуратно сложил плед, сунул ноги в шлепанцы.

На кухне был накрыт не стол, а низкий восточный столик на коротких складных ножках, по полу были разбросаны подушки.

— Кальяна не хватает, — грустно пошутил гость.

— Я подумала, что так нас не будет видно из окна, если кто-то захочет подсмотреть. Давай есть. На самом деле, я и водочки принесла, но сейчас не знаю, стоит ли предлагать…

Они уселись на пол, подперев спины подушками, и принялись за ужин. Гасан от спиртного отказался, а Вожена налила себе еще коньяку.

— Я про Марию хотела спросить — как она там? Знаю, внучка у нее, а больше деток не рожали? Мои все тянут, дурачки, опоздают, как я когда-то. Телефон хочу записать и адрес! Диктуй! — Вожена выложила на столик заранее подготовленные ручку и блокнот.

Гость отвернулся, сжал кулаки, но женщина ничего не поняла и переспросила:

— Забыл, что ли? Ну, хоть свои оставь — я надоедать не буду, мне бы только…

— Нет никого! — не выдержал Гасан. — Никого! Понимаете, никого! Все погибли! И жена, и дочь, и мать, и отец, и теща, и тесть… И могил тоже нет. Ни одной! Гниют где-то, уже сгнили, давно сгнили. Или звери их обглодали. Я никого не нашел. Но тестя с тещей и не искал, не мог. Был в горах. Извините… Я пойду, пожалуй. Вы обещали деньги на такси… Мне они очень нужны…

Вожена разжала пальцы, и ребристая ручка покатилась по деревянной поверхности. Этот звук показался обоим грохотом камнепада.

— Прости, мальчик… Я дура, счастливая зажравшаяся дура… Так ты с гор! Это я понять могу. И я помогу, я тебя спрячу!

Звук проворачивающего в замке ключа и звонок Федора Филипповича раздались одновременно.

Дочь помчалась в прихожую.

Сиверов снял трубку и отвернулся к окну, лучше, если разговор не будет отчетливо слышен. Начальство, как всегда, не стало блистать красноречием:

— Через час встречаемся, есть разговор.

— Федор Филиппович, я еще с Ириной не встретился, ее дома не было. Боюсь, забудет, как я выгляжу.

— Надо сейчас, Глеб, — Сиверов научился различать малейшие оттенки в интонациях Потапчука и понял, что можно просить еще час, но не больше.

— На выход с вещами? — спросил Слепой, надеясь, что жена не услышит.

К счастью, его вызывали «без вещей» — оставалась надежда переночевать дома, рядом с любимой.

Обернувшись, он увидел, что к плечу жены прижалась расстроенная заплаканная Аня.

— Видишь, мама, он и по телефону разговаривает так, чтобы мы не слышали — все сходится, не врет Нина, и ничего не путает!

Глеб приготовился к обороне. Иногда детское упрямство становится невыносимым, особенно, когда касается взрослых проблем. Кажется, дочь слишком увлеклась своей идеей мужененавистничества и начинает вербовать единомышленниц. Неожиданно для себя Сиверов отчетливо понял, что от того, как сейчас поведет себя Ирина, зависит очень многое в их отношениях. И не важно, что она устала, измучена, расстроена.

Жена обняла Аню за плечи, погладила по затылку и как-то особенно, лучезарно улыбнулась.

— Я слышала, доченька, слышала весь папин разговор. Он с нами, только с нами, а вы с Ниной Хохловой — большие фантазерки и любительницы телесериалов.

Ирина порывисто шагнула к Глебу и прижалась всем телом. Аня еще пару секунд стояла молча, но мамина убежденность уничтожила ее мучительные сомнения, и она тихо пробормотала:

— Прости, папа.

Снова вскипел чайник и был готов свежий кофе. Дамы вышли к столу в обновках: Быстрицкая с янтарной брошью редкой красоты, дочка — в маминой кофточке декольте, специально, чтобы показать удивительное, необычайно ей идущее колье.

Они спокойно ужинали, хотя Ирина явно была не голодна и лишь чуть-чуть «клевала» со своей тарелки. Она не говорила о смерти подруги, но было видно, что ей очень тяжело.

А когда они с Глебом остались одни, заплакала — всхлипывая, вздрагивая.

— Устала, устала и соскучилась, словно год прожила одна, без тебя, без детей, без работы… Таня была у меня совсем недавно, и я ничего не поняла. Даже не почувствовала, что у нее на уме. Думала — позлится, поплачет и поймет, что стала свободной от Валеркиной лжи и собственной слепоты. Начнет что-то новое, познакомится с порядочным мужиком. Я словно убила ее, ты понимаешь? Понимаешь, что значит убить того, кому и так плохо? Я не прощу себе, не прощу…

Сиверов гладил жену по дрожащей спине, густым волосам, по плечам и ждал. Ждал, когда она выплачется и сердце сможет стучать спокойней и ровней. Пусть плачет, если может. Пусть выплачется за них двоих, устанет еще больше и уснет. За время ее сна он съездит на конспиративную квартиру. И к ночи они оба будут совершенно свободны — она от душевного потрясения и чувства вины, он — почти от того же самого. Будут свободны от всего, что может помешать им быть вместе.

Глеб и Федор Филиппович встретились у подъезда — генерал прибыл раньше и ждал в машине. Входить все равно нужно было по одному — хозяин, затем гость. Символическое распределение ролей — хозяином считался Глеб.

Генерал выдержал положенную паузу — и уже на месте. Звонка можно не дожидаться, и Сиверов сразу открыл.

— Спасибо, Глеб. Молодец. Теперь мы в расчете.

— О каком расчете вы говорите, Федор Филиппович?

— Сам знаешь. С тобой расчет впереди, а вот перед бывшими братьями по коалиции долгов, кажется, нет. И это хорошо. Даже слишком хорошо. А слишком хорошо — тоже плохо.

— Вы ведь не за тем меня сюда позвали, чтобы размышлять вслух? Я что-то упустил?

— Да нет, все в порядке. Но…

Сиверов понял, что предстоит новое задание, напрямую связанное с «Асторией-один». Он улыбнулся — история в «Астории». Глеб уже догадывался, о чем пойдет речь. Наши доблестные особисты не ожидали, что среди задержанных будут граждане Соединенных Штатов Америки — великой свободной державы, с которой лучше не связываться, если нет острой необходимости. Но необходимость, похоже, возникла, а помог ей возникнуть он, Сиверов, ранив обоих бандитов.

— MS-13? Покупателями волшебной формулы были именно они, я не ошибся? И что — вызвали дорогих адвокатов и откупились?

— Нет, хуже, пошли на сотрудничество, боятся русских тюрем, сибирского снега и мороза. И сдают всех и вся. Рассказывают и то, о чем точно знают, и о чем краем уха слыхали.

— Мне, конечно, достается этот самый край и бескрайние американские просторы.

— Верно мыслишь, дружище. Вари себе кофе, сейчас будем фантазировать на тему международного терроризма.

— А под музыку можно? — не дожидаясь ответа, Глеб вставил в проигрыватель компакт-диск. — Как насчет Скрябина?

— Для наших размышлений ламбада бы больше подошла.

— Эх, Федор Филиппович, никакого вкуса, несмотря на мое воспитание!

— Есть грех, люблю простые мотивы, чтобы подпеть можно было или подтанцевать. Полечка, вальсок, танго тоже хорошо. Дама в нарядном платье, сам при галстуке, ботиночки начищены — красота!

«Моя дама полечку может и не осилить», — подумал Сиверов, представив их с Ириной кружащимися и притопывающими, но вслух согласился, чтобы не затевать ненужный спор.

— Мы ведь эту операцию толком не готовили, — Потапчук перешел к делу. Венгра «вели» его земляки, ни с кем ничем не делились, пока не убедились, что он контактирует с человеком на нашей территории. Им важно было или самим его открытием владеть, или сделать так, чтобы оно никому не досталось. Как он их обхитрил и в Россию въехал — тоже не знаем. Помогали ему. Вот этих помогающих я планировал взять и потрясти хорошенько. Но лишь мелкая рыбешка попалась — ушли три человека, как сквозь землю провалились. Один уехал у всех на глазах — ребенка какого-то в город срочно повез и растворился в толпе. Еще двоих тоже ищем. Но господа американцы, оба Рамиросы, Карлос и Алехандро, утверждают, что сбежавшие двинут в Европу. У них, дескать, есть интересный план относительно того, как пошатнуть общественные устои.

— Мудрено выражаются эти Саша с Карлушей, или переводчик неважный при них дежурил. Как три сбежавших бойца, пусть даже чеченских, могут пошатнуть европейские устои? Чем раскачивать будут и в какую сторону? Денег-то они не получили. Или господа американские бандиты им за мертвого венгра неустойку выплатили?

— Вот сам и сформулировал себе задачу. Осталось добавить, что нам неизвестно, где планируется теракт, что именно предпримут террористы. Можно только быть уверенным, что листовки с самолета разбрасывать не будут.

«Мы чеченские села тоже не бумажными агитками бомбили», — подумал Сиверов, но промолчал. Разговор получался трудным — Федор Филиппович снова уподоблялся царю из русской сказки, посылавшему доброго молодца туда — не знаю куда, найти и обезвредить то — не знаю что. Генералу такая ситуация самому не нравилась, но именно для выполнения таких задач и необходимы умные инициативные универсалы.

— Когда ехать?

— Хорошо бы прямо сейчас, но не получится. Помнишь Роберта Клиффорда?

— Кадровый сотрудник ФБР, ответственный за разработку MS-13? Не забыл еще, работал с его материалами.

— Поработаешь еще. Мы связались с ним, минуя посольство, похвастались «уловом». Он обещал собрать все, что сможет, о показаниях Рамиросов. Условились на послезавтра, так что у тебя двое суток, включая сегодняшний вечер. Общайся с семьей, повторяй иностранные языки, особенно французский. И готовься. Париж не должен пасть ни к твоим ногам, ни к чьим другим. Он должен выстоять.

— Так, значит, Париж? Пестрый город, очень удобный для любых провокаций. Многонациональный, многорасовый, очень разный. Можно устроить грандиозную пакость.

— Иди-иди, думай и готовься. Я позвоню.

Ирина отперла дверь, не дожидаясь его звонка — видимо, ждала, глядя в окно. Обняла и шепнула:

— Аня спит.

Ему нравились и ее нетерпение, и откровенность, и страсть.

Жизнь в Париже по сравнению с жизнью в Будапеште была невыносимо убогой и трудной. Новая жена оказалась похотливой старушкой, уверенной, что ее просторная, но абсолютно неухоженная квартира-студия должна казаться дикарю из европейской провинции верхом изящества и удобства. Она считала, что спасла Шандора от гибели в коммунистической пучине. Не допускалось даже мысли о том, что там, в Венгрии, у него были достойное жилье, профессия, семья. Что он не голодал, ходил в кино, в театры, в музеи, имел немецкий автомобиль, красивую одежду. А главное, что идея уехать из страны не была главной целью его жизни, а Париж — городом его мечты.

Почему-то ей казалось, что, вкусив особенной французской свободы, мужчина становится одержимым только одним интересом, связанный с телесными удовольствиями, которые она умеет дарить в неограниченном количестве.

Шандору было далеко за пятьдесят, в двух своих прошлых браках он любил молодых женщин, одна из которых сейчас была бы его ровесницей, а другая годится ему в дочери. Третья супруга, Тереза, могла бы стать ему старшей сестрой или теткой, но она постоянно претендовала на роль пылкой, богатой и властной любовницы. Ее страсть к сексу была неутолимой, уверенность в собственной неотразимости и желанности — непоколебимой. Любой по счету муж обязан был петь ей бесконечные дифирамбы и не вылезать из постели. Еду в дом приносили из бистро, полы не мылись годами, разговоры велись исключительно «про это». Уже через неделю своей брачной эмиграции Шандор Меснер понял, что женился на психопатке, нуждающейся в серьезном лечении. Если бы нашлись деньги на медицинское обследование, то французская жена, скорее всего, оказалась бы в клинике. Но у него денег не было, а даром подобные недуги не лечат.

То, что в начале знакомства казалось ему преимуществом — отсутствие детей и других родственников — на деле оказалось страшной трагедией. К старости Тереза так и не повзрослела, не научилась принимать в расчет чужое мнение, чувствовать себя в своем времени и возрасте. А затянувшееся детство гнилым пластырем накрыла старческая деменция. Будь у нее близкие, они бы могли внять очередному мужу и заставить ее лечиться. По крайней мере, он мог бы рассказать кому-то из них о том, что происходит, и надеяться, что ему поверят.

Единственной отдушиной стала работа, найденная с огромным трудом, втайне от супруги. Помогла, как ни странно, тоже женщина: старая черная эмигрантка, консьержка в подъезде. Она оказалась одной из немногих, кто верно оценивал состояние Терезы и по-матерински сочувствовал Шандору. И еще — она плохо знала французский и неплохо русский. Совсем как Шандор. Речь новой неласковой Родины запоминалась с трудом, а выученный в детстве волевым решением страны Венгрии ведущий язык социалистического лагеря всплыл из глубин памяти, и Меснер уверенно воспроизводил русские слова, фразы, даже тексты песен. Черная Катрин никогда не была в Венгрии, но она училась в Донецком горном институте, даже работала когда-то инженером. Ее маленькая африканская страна недолго была советской колонией. Военный переворот в одну ночь все изменил. Муж Катрин, тоже учившийся в Советском Союзе, погиб в тюрьме, сын с семьей отправился в Америку, зять выбрал Францию. Катрин недолго решала, к кому из детей присоединиться — дочь ждала двойню и нуждалась в помощи. Пришлось переехать из Киншасы в Париж, сменить профессию инженера на должность няньки, мойщицы общественного туалета и, наконец, когда близнецы пошли в школу, стать консьержкой при дешевых апартаментах. Когда Тереза окрутила очередного молодого мужа-иностранца, близнецам было уже по двенадцать, их бабушке — шестьдесят пять. Она жила одна в цокольном этаже сдаваемого внаем клоповника, арендовала комнату с кухней. Уборная была общая — вся обслуга жила в соседних конурах, на которые полагалось одно «очко» и одна душевая кабинка. Дежурили по графику — мыли унитаз, душевой поддон, керамическую плитку.

Все это она рассказала Шандору за один очень поздний вечер, когда, устав от капризов супруги, он просто убежал на улицу, часа два померз под холодным дождем, вернулся в подъезд и сушился у батареи, боясь подниматься к себе.

— Все ее мужья убегали вечерами. Некоторые не возвращались, — философски заметила Катрин, пока Меснер пытался обсохнуть.

— Наверно, у этих некоторых были деньги, чтобы пристроиться где-то еще, — грустно промямлил Шандор. — Или они были моложе и смелее…

— Может быть…

— Скажите, а те мужья, которые все-таки возвращались, — что случалось с ними?

— Боюсь, по-французски мне не объяснить вам как следует. Вы еще какие-нибудь языки знаете?

Так и выяснилось, что они оба знают русский, язык его школьного детства, ее студенческой молодости. А эти годы вспоминались как самое лучшее и светлое в прошлой жизни.

Катрин объяснила Шандору, что два молодых мужа, оба цветные, сбежали сразу же. А один белый — болгарин — умер от инфаркта прямо в постели.

— Медсестра рассказывала, весь был в губной помаде, я-то сама не видела, его выносили уже в пакете, — говоря это, женщина понизила голос, хотя поблизости никого не было.

Про то, что его предшественник скончался от инфаркта, Шандор знал, но о том, что Тереза сама его замучила, даже не подозревал. Ему стало так страшно и горько, что он заплакал. Уткнулся носом в ребристую, еле теплую гармошку батареи и затрясся всей спиной. Консьержка поднялась из-за столика, подошла к Меснеру. Она очень хотела его утешить. Меснер потихоньку успокаивался. Наконец нашел в кармане несвежий платок и высморкался в него.

— Как мне быть?

Консьержка решила помочь бедняге. Зять Катрин работал начальником охраны в Палате мер и весов, дочь там же возглавляла административно-хозяйственную службу — нанимала уборщиков, заключала временные договора с кровельщиками и сантехниками, паркетчиками и мойщиками окон. Возможно, на что-то подобное мог сгодиться и Шандор. Жаль, он белый — это может стать помехой, ребята стараются помогать только своим. Но если мать попросит, дочь обязательно постарается.

Так Шандор Меснер стал уборщиком технических помещений в одном из удивительнейших музеев мира. Он стремился как можно дольше находиться на работе, и начальство расценило это как особую старательность. Через год ему доверили уборку выставочных помещений. Беле за этот год отец написал дважды — оба раза просил денег. Сын в обоих случаях не отказал, перевел по пятьсот американских долларов. И для Венгрии, и для Франции это были немалые деньги.

Поклонник из «Астории» позвонил вторично, интересовался Димкиным здоровьем, настроением, ее самочувствием. Намекал, что готов приехать в Москву, провести с ней вечер, скрасить, так сказать, одиночество. Но за всем читалась явная профессиональная заинтересованность, и совсем не ею, а Гасаном. Настоящий полковник свой статус настоящего, хотя и в отставке, совершенно оправдывал. Он получил задание или сам проявлял инициативу — этого Вожена не знала. Зато отлично понимала, что чеченского доктора нужно где-то спрятать.

«Дожив до пятидесяти «с хвостиком», начинаю играть в детектива. Почему бы и нет?» — раздумывала гражданка Нидерландов, протирая тарелки мягким полотенцем.

Кем она только не была в этой жизни — учительницей младших классов, продавцом на рынке, переводчиком в эмигрантской общине… А еще женой, матерью, даже любовницей, вдовой, бабушкой, свекровью — и все получалось, как-то складывалось само собой. А про женщин-детективов столько сериалов смотрела! Если хоть толика правды в них есть, она осуществит свой план. Главное — инициатива.

Кто у нее есть в Москве? Свояченица, мать невестки. Дама очень состоятельная, одинокая, постоянно прикармливающая двух-трех молодых альфонсов. Она всегда удивлялась выбору Вожены — дескать, Бруно староват, недостаточно горяч. Не раз предлагала попробовать кого-нибудь помоложе, даже обещала оплатить. Эта ни за что не сдаст, если представить парня соответствующим образом. Лишь бы она была дома…

Вожена нашла в телефонной книжке номер Варвары Игоревны, рассказала о Димке, выслушала сочувственные причитания и принялась сочинять.

— Слушай, Варя! Я знаю, ты меня поймешь. Познакомилась я тут, то есть там, в пансионате, с одним…

— Правда? Ну, ты даешь! Надоел, выходит, голландский дальнобойщик! Я тебе говорила — в нашем возрасте необходимы молодость и разнообразие. Лет-то ему сколько?

— Тридцать семь, — на глаз определила Вожена.

— Ну, наконец-то! Теперь понимаешь, о чем я тебе рассказываю?

— Еще как! Только он не москвич. Мне бы его на пару дней пристроить куда-нибудь, а там — как Бог даст. У детей сейчас никого нет, но… сама понимаешь — соседи все видят, охранники, вахтеры… Не хочется разговоров. У тебя на примете ничего нет?

— Что за вопросы? Есть квартирка специальная, и как раз пустует. Приезжай за ключом, или, если хочешь, сама его тебе привезу! Познакомишь?

— Ну, если не отобьешь парня, привози. Только все это строго между нами — я ведь замужем. Не выдашь?

— Клянусь! Еду!

Вожена положила трубку и перекрестилась. Кажется, получилось. До приезда детей осталось пять дней — на это время Гасан пристроен. А она успеет придумать еще что-нибудь…

Вожена постучала в дверь и вошла — гость не спал, смотрел телевизор или делал вид, что смотрит.

— Выслушай меня до конца, не удивляйся и не возражай. Сейчас приедет моя сватья — большая любительница экстремальных романов с молодыми мужчинами и хозяйка агентства недвижимости. У нее есть свободное жилье. Чтобы спрятать тебя там, пришлось сказать, что мы любовники. Прости, но ничего лучшего я пока не придумала. Когда эта мадам прибудет, веди себя естественно, не переигрывай, но хоть чуть-чуть притворяйся. Если она поверит, ни за что не сдаст, если не поверит — может и отказать. Других друзей, готовых поселить незнакомого человека без документов, у меня нет. И лучше, если мы придумаем тебе другое имя. Станешь Русланом, тебе подходит.

Говорила Вожена искренне, спокойно и твердо. Гасан ей поверил и на все согласился.

Варвара сильно впечатлилась молодым человеком, которого представила ей свояченица. Парень был хорош собой и действительно молод. Да еще и горец, орел, джигит. Такие редко продаются состоятельным дамам. Она, по крайней мере, ни разу не смогла заполучить кавказского поклонника. Подружки поговаривали, что они вообще связываются с женщинами только когда есть настоящий, а не меркантильный интерес. Если у красавчика Руслана возникли мужские чувства к этой провинциалке Божене, возможно, у нее, столичной львицы, тоже есть шанс.

В прихожей всем троим пришлось пережить несколько неловких минут. Мнимые влюбленные, стесняясь, коснулись друг друга плечами и взялись за руки, благодетельница намеренно задела молодого человека крутым бедром. Он изо всех сил изобразил многозначительную улыбку.

Варвара нашептала Божене адрес, бросила в карман связку ключей и уехала, отчаянно завидуя.

Гасан вышел на улицу и прошел полквартала в тени почти опавших деревьев. Там его, притормозив, подобрала Димкина бабушка, на всякий случай надевшая невесткин парик и ее старые очки.

Потапчук позвонил Глебу через двое суток.

Пришла информация от Роберта Клиффорда. Его американский информатор и двое сотрудничающих с властями заключенных независимо друг от друга рассказывали о проекте под названием «Вечные ценности». Получалось, что их MS-13 и «наши» чеченские головорезы давно сотрудничают. Лидеры даже разработали некий совместный документ, которого никто из рядовых не видел, но все о нем слышали. Называется это творение «Концепция последовательной экспансии», или что-то вроде этого. Там говорится о покушении на общекультурные ценности, с которыми цивилизация свыклась, как с тем, что мужчины, к примеру, мочатся стоя, а женщины — присев. Первыми объектами для покушения предполагаются так называемые эталоны: метр и килограмм.

— Понятно объясняете, Федор Филиппович, — улыбнулся Слепой, поставив на подоконник недопитый кофе.

— Ладно тебе, сахар-рафинад, аппетит, что ли, пропал? Что думаешь по этому поводу — не блеф?

— Минутку, товарищ генерал, посоветоваться хочу с другом, — Сиверов уже открыл ноутбук и вышел в Интернет. Поисковик моментально отозвался на его запрос десятками ссылок.

— Покушение на парижские эталоны кажется по меньшей мере странным — вслух рассуждал секретный агент, не переставая стучать по клавишам компьютера. Нескольких секунд оказалось достаточно, чтобы в глобальной сети найти этим рассуждениям конкретное научно-популярное обоснование.

— Сегодня любой интересующийся знает, что метровая металлическая полоска и килограммовая болванка, хранящиеся в музее под колпаками — не более чем культурный антураж. К примеру, линейка, подразумевающая метр, поначалу соотнесенный с длиной земной окружности, теперь просто экспонат, а сам метр приравнен к расстоянию, проходимому светом за одну двести девяноста девяти миллионную плюс семьсот девяноста двух тысячную и четыреста пятьдесят восьмую долю секунды. А секунда — это время, за которое атом цезия совершает девять миллиардов сто девяноста два миллиона шестьсот тридцать одну тысячу семьсот семьдесят колебаний. Кроме того, метром считается длина, равная одной миллионной шестьсот пятидесяти тысячной семистам шестидесяти трем целым и семидесяти трем сотым длины волны оранжевого излучения криптона — восемьдесят шесть.

— М-да, как только ты это выговариваешь? Даже представить такие значения сложно, — Потапчук поморщился.

— Да уж, на слух это трудно воспринять, вы лучше посмотрите на экран, — успокоил его Сиверов, и продолжил: — То есть любой грамотный физик, имеющий стандартную лабораторию, может воссоздавать эти величины почти ежедневно. С килограммом чуть сложнее — новый эталон еще не утвержден, но международная команда исследователей из Германии, Австралии, Италии и Японии под эгидой Немецкой лаборатории стандартов переопределила килограмм как массу определенного числа атомов. В Австралии сделан совершенно круглый килограммовый шар из чистого кристаллического кремния, претендующий на звание эталона. Хотя число атомов кремния, составляющих данный уникальный объект, еще не подсчитано, методика уже вызывает критику из другого лагеря, сплотившего ученых из США, Англии, Франции и Швейцарии. По их мнению, с сегодняшними технологиями невозможно точно сосчитать число атомов, поэтому килограмм легче и надежнее вычислить, используя электрическое напряжение. Измерение энергии, дескать, проще подсчета атомов.

— Стоп, хватит! Вся эта физика-химия к делу отношения не имеет. То есть, по-твоему, или осведомители бредят, или…

— Второе «или» гораздо хуже, Федор Филиппович. Не будет Клиффорд с нами в «Угадай мелодию» играть — незачем ему. Соглашение, подписанное террористами, наверняка существует, и то, что заявленная в ней акция называется последовательной, ставит под угрозу существование не только французских раритетов. В Парижском пригороде, в Севре, хранятся метр и килограмм, известные всему миру. Но подобных бюро не так уж мало и в Европе, и в Америке, и в Австралии. Вот, смотрите: в Вашингтонском институте стандартов и технологии ведется проект «Электронный килограмм». В немецком центре мер и весов в Брауншвейге работают с шаром из кремния-двадцать восемь — тоже килограмм делают. Уничтожь их, людей, лаборатории, результаты — и пострадают остальные пять из шести фундаментальных физических эталонов системы СИ, таких как секунда, ампер, метр, кандела, кельвин и моль, из которых выводится множество производных единиц измерений. Я уж не говорю о том, — Глеб на несколько мгновений замолчал, сосредоточенно набирая что-то на клавиатуре, — что подобные хранилища эталонов есть на территории Ирана и, что мне особенно не нравится, в Питере, в НИИ метрологии имени Менделеева.

Потапчук, плотно сжав губы, покачал головой. Что тут скажешь? Материальный ущерб от такого теракта будет невелик, но культурный — невосполним. Начнется научная неразбериха, появятся возможности для провокаций и шантажа. Придется похоронить все незапатентованные открытия, имеющие отношение к точным измерениям в каких угодно величинах, кроме метра. Даже секунда, неуловимая, мимолетная и необъяснимая, перестанет быть сама собой.

— Да, террористы с «концепцией» — это… — генерал говорил тихо, подчеркивая каждое слово. — Философами обзавелись! В духе времени действуют!

— Развиваются, — горько добавил Сиверов.

Международный спрут посягнул на глобальные ценности. На то, что так или иначе присутствует в жизни каждого, независимо от того, осознает ли он это присутствие.

— Идеальный способ ввергнуть умы в хаос, — констатировал Федор Филиппович. — Я еще и двадцати минут об этом не думаю, а уже чувствую шум ветра в щелях чердака.

Глеб поднял брови, удивляясь чересчур образному сравнению, несколько нехарактерному для генерал-майора. Но тот продолжал рассуждать вслух:

— Если бы ты, Глеб, решил действовать в рамках такой пресловутой «концепции», с чего бы ты начал?

— Разработчик или разработчики, что вернее, явно тяготеют к символизму и обобщенным понятиям…

— Ну, про понятия — это ты хватил. А вот обобщенный образ вечно обиженного — это, пожалуй, годится.

— А теперь приложим эту психоаналитическую канву к мусульманской основе и представим, каким тогда будет международный терроризм…

— Ишь, как загнул!.. — Потапчука, конечно, иронизировал, но следил за мыслью Глеба с интересом.

— Я ставлю себя на их место и пробую понять их логику.

— А ты поищи что-нибудь в своем компьютере. Методом, так сказать, «от противного». Начни с Палаты мер и весов. А я могу тебе кофе сварить. И нечего округлять глаза — у меня когда-то была почти такая же кофеварка, и я с ней хорошо знаком.

Пока шеф удивлял его навыками домохозяина, шуршал пакетами и ронял крышки от банок, Сиверов последовательно просматривал тексты ссылок и гиперссылок на странную комбинацию слов: ислам-Париж-Палата мер и весов. И он нашел. Сначала тонкую ниточку, идею… Но она показалась небезынтересной.

— Если террористы начнут с эталонных метра и килограмма, то славное местечко Севр, где они хранятся, будет первой целью.

Именно там, в Севре, были де-юре признаны и де-факто попраны права курдов. Причем, если рассматривать эту печальную историю почти семидесятилетней давности под определенным углом, то получится, что вместе с мусульманами-курдами боролись за право на самоопределение и немусульмане — армяне, греки, ассирийцы и халдеи. Но именно мусульманам этого права добиться не удалось — Европа по настоянию Америки сдала Мосульский Вилайет — Южный Курдистан — Ираку. Граница между Турцией и новым государством Сирией, под французским мандатом, была определена франко-турецким Соглашением в 1921 году, и тоже без учета факта существования курдов. Эта граница дала Сирии три курдских района — Африн, Кобани и северную часть Джазиры. Все они — соседи Западного Курдистана, отданного Турции.

Потапчук слушал напряженно, вглядываясь в названия и даты на экране.

— А ведь исторические параллели с нашей Чеченской автономией налицо, — наконец изрек он. — Знаешь, Глеб, за что я тебя ценю…

— Да уж не за белое лицо, Федор Филиппович!

— И не за красное словцо, хотя с этим у тебя полный порядок. Ты мне свою идею про Севр распечатай вместе с этими, ну как их, с синими и подчеркнутыми…

— С гиперссылками…

— Точно, с гиперссылками. Я нашим аналитикам на пару часиков работку дам, пока ты Ирину в зоопарке выгуливать будешь.

Глеб не любил зоопарка, Ирина и Аня тоже. Дочь называла его домом мучений для животных и добавляла — номер два после цирка.

Им и дома неплохо будет, даже на диване. Включат музыку, откроют вино. В кресле Аня с какой-нибудь книжкой. И никаких телевизоров…

Любовное гнездышко Варвары Игоревны сильно разочаровало Божену. Вечная снисходительность, сквозившая в словах и поступках столичной бизнес-леди означала, что провинциалка из Гродно не способна постичь всю тонкость и изысканность ее манер. В обычной квартире Варвары Вожена бывала и не раз. Интерьер частенько менялся, обновлялся. Архитекторы и дизайнеры, приглашаемые только из модных агентств, двигали стены, переставляли и меняли мебель, декорировали окна.

А эту «хатку», как мысленно окрестила ее Вожена, Варвара, видимо, оборудовала в соответствии с собственными представлениями о красоте и уюте, смешав фольк, техно и лютый Помпадур. Именно лютый, потому что количество складок, оборок и кистей было запредельным. На россыпях подушек сидели искусственные длинноволосые болонки с собранной в пучок шерсткой на голове. Прическа у каждой псинки была зафиксирована заколкой-бабочкой с искрящимися стразами.

Жилье состояло из двух спален и «будуара». Кухня была отдельным, плотно запирающимся помещением, чтобы кухонные запахи не упрощали и не опошляли восточных ароматов романтического гнездышка.

Оба, и молодой мужчина, и его пожилая подруга, поначалу оторопели. Обстановка была абсолютно недвусмысленной и при этом какой-то жалкой, карамельной. Парчовые скользкие покрывала и бархатные накидки на креслах кричали, вопили о том, что их хозяйка растеряна, задавлена мыслями о том, что ее могут не полюбить, не захотеть, не понять. Пыльные ненастоящие собачки и огромные куклы в буклированных париках с цветочками и кринолинах рассказывали любому, что стареющая кокотка забыла, с чем играют маленькие девочки, но делает вид, что хорошо помнит и по сей день играет сама. Низкие кривоногие столики были завалены исключительно «женскими» журналами с картинками часов, машин и мускулистых мачо. И это тоже грустно намекало на то, что Варвара панически боится изображений юных тонких красавиц и всего, что может о них напоминать. В одной из спален, над огромной кроватью, возвышался тяжелый, кроваво-малиновый балдахин с огромными золотыми кистями на витых шнурах.

— Похоже на жирафьи хвосты, — морщась, пробормотала Вожена.

Гасан разулся, с опаской посмотрел на стоящие передним восточные парчовые туфли без задника, прикинул на глаз, что размер скорее мужской, чем женский, но обувать не стал. Его спутница поступила так же.

Маленькая экскурсия уточнила, что в раздвижных встроенных шкафах, создающих интерьерный диссонанс, полно шелковых и махровых халатов разной длины и размера, стопками лежат свежие махровые полотенца, мужские носки и комплекты кружевного постельного белья.

Ванную комнату и туалет хозяйка оборудовала совершенно по-советски: навесные шкафчики и зеркала, блестящий никелем змеевик, веревки для белья. Здесь о стиле Людовика четырнадцатого напоминали разве что пухлые барельефные ангелочки на отдельных керамических плитках да туалетная бумага в розочки.

— Тебе главное — переждать, потерпи! — странное жилище почему-то вызвало у Вожены чувство вины и даже легкого стыда. Ей хотелось, чтобы молодой доктор считал ее семью, сына и невестку, людьми порядочными, нормальными, обыкновенными. Но «хатка» заставляла сомневаться в нормальности, по крайней мере, Варвары, что бросало тень и на ее знакомых.

— Отличное убежище! — успокоил ее Гасан. — Телевизор есть, видик, бумбокс. На полках и диски, и кассеты. Скучать не буду. Журналы полистаю…

— Ты, главное, поешь. Я еду в холодильнике оставлю — сам разогреешь. Плита в исправности, микроволновку в сеть нужно включить. Двери никому не отпирай, на улицу лучше не выходи. Я Димку завтра заберу — он по Интернету продукты закажет на этот адрес, но телефон давать не будет. Ты в глазок смотри — разносчики пиццы всегда в фирменных кепках.

— А привезут без предварительного звонка?

— Привезут! Куда они денутся, если деньги сразу перечислим! Я тут тебе пару бумажек оставляю на всякий случай, и мой номер телефона. Хотя мне лучше не звони: кажется, этот телефон прослушивают.

Вожена положила на кухонный стол несколько стодолларовых купюр, потом подумала — и извлекла из сумки телефонную карту.

— Вот возьми, я и не пользовалась. На всякий случай по старой привычке купила. Если что, по этой карте из любой телефонной будки позвонить можно. Хотя где они сейчас, эти будки?

— На вокзалах, в больницах, в вестибюлях больших учреждений… Найду… Спасибо тебе, сестричка.

— Да ладно, я не Варвара. Лет своих не стесняюсь и сестрой твоей себя не чувствую. Матерью или теткой — это больше похоже на правду…

— А знаешь, у меня родной тетки и не было никогда. Дядья были, их жен помню. Но ни у матери, ни у отца родных сестер не имелось. Еще раз спасибо тебе, тетушка Вожена.

— Рано благодаришь, племянник, мы ведь не прощаемся. Я появлюсь дней через пять, самое большее — семь. Будет что срочное — Варвару пришлю. Хотя она может и без приглашения явиться. Подыграй ей, мальчик, так надо. И помни — для нее ты — Руслан, альфонс, бездельник и бесстыдник.

Хлопнула дверь, защелкнулся замок. Он остался один в чужой квартире, о хозяйке которой знал лишь, что она пожилая любительница телесных утех Варвара Игоревна. Но кем бы она ни была — и ей спасибо. Прятался бы он сейчас по лесным ямам и заброшенным хлевам, ел траву и пил из лужи. Или сидел в камере предварительного заключения и давал показания о том, как в их с Белой Меснером научную полемику вмешались Захар Джагаев и Тагир Мамедов. Как Ильяс унес к себе ноутбук и по крупицам собирал информацию о прионных белках и нейродегенерации. Как, приставив к его затылку пистолет, Захар диктовал по-русски письмо Беле, а потом сам продублировал его по-английски и отправил на неизвестный Гасану адрес. О лазерных стрелковых тренажерах, об умерших от инфицированных ран подростках. О Гуле. О Лейле. О родителях и свекрах.

Доктор Сабитов уснул прямо в одежде, а проснувшись, сразу понял, что в доме кто-то есть — сильно пахло дорогими духами и кофе, играла тихая музыка.

Гасан уставился в складки балдахина и, как когда-то учил дочку, начал считать барашков. Вот по склону идет один круторогий, за ним — второй, третий… Вот шагает тридцать шестой, тридцать седьмой… Отара растягивалась в бесконечную пунктирную линию, соединяющую долину с пастбищем, а Варвара все не входила. Если никуда не спешит — значит явилась сама, не от тетушки с поручением. Черт с ней, со старой потаскухой! Хочет — получит! Только как быть с Боженой — ей будет больно и стыдно, а уж свояченица не преминет похвастаться.

Барашки устали взбираться по холму, и Гасан рывком поднялся. Пригладил смятое покрывало, тоскливо подергал за «жирафьи хвосты», и полог неожиданно упал вниз, образовав над постелью нечто напоминающее плащ-палатку изнутри. Он снял рубашку, майку, джинсы… Подумал, положил под стул носки — никогда не знал, куда их принято класть в женских спальнях. Накинул один из халатов и вышел…

Варвара Игоревна ждала в «будуаре», уже переодевшись в нечто полупрозрачное. На коленях у нее шевелилась третья собачка, живая, с мокрым носом, почти неотличимая от игрушечных — разве что причесочка у нее была закреплена не бабочкой, а бантиком и немного сбилась набекрень от постоянного ерзанья. Дама листала журнал, в который в качестве закладки демонстративно вложила две купюры, оставленные Боженой на кухонном столе.

— Это мое! — его разозлила бесцеремонность хозяйки. Кроме того, других средств к существованию в ближайшее время не предвиделось, так что нельзя было играть ни в брезгливость, ни в безразличие.

— Твое-твое, не претендую! — Варвара по одной вынула купюры и обмахивалась ими, словно веером. — Ты деньги любишь, красавчик! И цены себе не знаешь… Это все, что она тебе заплатила?

Гасан растерялся. Подойти и вырвать злополучные бумажки из толстых пальцев? Попросить вернуть? Изобразить страсть? Он застыл в дверном проеме под очередной плюшевой драпировкой.

— Обожаю экспрессию, — она наконец положила доллары на стол, картинно прижала болонку к груди, подалась всем телом вперед.

— Сколько, Русланчик? Здесь триста — я дам пятьсот, шестьсот… Торгуйся, не стесняйся!

Болонка с визгом ударилась об пол. Ловко, словно кошка, вскочила на лапки, и стала путаться в складках хитоноподобной хламиды. Ее хозяйка тем временем снова взяла в руки журнал и резко взмахнула им. Почувствовался ветерок, и на пол посыпались зеленые деньги, которыми она нашпиговала сомнительное издание. Купюр было много, но все разного достоинства — десятки, двадцатки, полтинники и сотки. Страницы шелестели, деньги устилали пол, Варвара мерзко скалилась, довольная собой.

— Пятьсот! — неожиданно твердо произнес он. — За час работы. С тебя больше не возьму. Соберешь с ковра, пересчитаешь и принесешь в спальню. Я буду там. Время пошло…

Он думал, что поступил очень низко: обидел, унизил женщину не меньше, чем она его. После такого оскорбления она точно не придет, даже говорить с ним не захочет. Но ошибся. Варвара появилась через три минуты, показала ему деньги и небрежно бросила на тумбочку. Рядом поставила часы, демонстративно заведя будильник. Пришлось отработать ровно час…

Штаб-квартира Международного бюро мер и весов была оснащена средствами антитеррора. К сожалению, для гарантии сохранности людей и материальных ценностей этого не всегда бывает достаточно. Сам особняк, похожий на тургеневскую усадьбу, находится на охраняемой территории, куда нельзя войти без специального пропуска. Ламинированные пластинки с фотографией и индивидуальным штрих-кодом имеют все сотрудники — и научные, и обслуживающий персонал. Тем, кто имеет доступ в хранилища, выдается дополнительный разовый «ключ», который специальное оборудование идентифицирует по радужной оболочке глаза. Обычные штрих-коды считывают сканеры двух турникетов, аналогичные тем, что устанавливают на заводских проходных. Однако туристические группы проходят, минуя даже этот примитивно оборудованный барьер, по общему, заверенному гидом списку, и на час попадают в руки одного из трех штатных экскурсоводов. Передвижение гостей по территории, прилегающей к замку, как нескромно именуют это строение сами французы, возможно лишь в сопровождении штатного сотрудника. Внутри — тоже. Но это — по инструкции. А на деле — в туалет, например, экскурсовод с клиентом никогда не пойдет. Значит, вот и один из возможных вариантов получить или спрятать взрывчатку, горючее или отравляющее вещество. Прошли те времена, когда бандиты впрыгивали в окно, поднимались по пожарной лестнице или спускались с крыши. Теперь эти пути для них закрыты, приходится ползти по канализационным трубам, вылазить из подвальных ям и выныривать из кухонных отбросов.

Экскурсионные автобусы и частные автомобили, включая транспортные средства сотрудников, не въезжают за ограду ни при каких погодных условиях. В авто положено оставлять сумки, пакеты, ридикюли, мобильники, фотоаппараты. В гардероб сдают верхнюю одежду, головные уборы, перчатки и зонтики. Кроме того, есть специальные ячейки, куда можно положить, например, ключи от машины. Запираются ячейки автоматически, а отпираются при помощи «номерка». Так что гардероб работает даже в теплую погоду — принимает и выдает ключи и прочие металлические предметы и экскурсантам, и сотрудникам. В остальном любителям метрологии доверяют: в здании нет ни одного цифрового рентгенографического сканера. Досмотра на наличие опасных и запрещенных предметов, каковыми являются огнестрельное и холодное оружие из металла и керамики, взрыватели электронных устройств, пластиковая взрывчатка, химические и биологические вещества в контейнерах, не производится. Считается, что все это уже нашли и, если было, отобрали на таможне, в аэропорту, в гостинице. Лишь на трех уровнях центральной лестницы здания недавно установили металлоискатели со звуковой индикацией, но почему-то без запирающих турникетов и видеодетекторов движения.

Сиверов внимательно изучал документы, принесенные Федором Филипповичем. Он думал о наших музеях, об экскурсоводах, ничем и никак не защищенных от фантазий маньяков и террористов. В не самом популярном французском выставочном зале, где и посетители-то бывают не каждый день, и у гидов, и у смотрителя есть «Сфинксы» — досмотровые металло-искатели, купленные, если верить информации Потапчука, у московского разработчика. Эти плоские трехсотграммовые «дубинки» музейные сотрудники открыто носят на поясе и о них гласно предупреждают всех, желающих проникнуть в святая святых метрологии. Если у кого-либо из персонала возникает подозрение в отношении намерений посетителя, он имеет право на месте произвести соответствующий досмотр. Об этом экскурсантов уведомляют устно, а письменно информируют со стен вестибюля на четырех европейских языках, китайском, арабском, хинди и иврите. Российским экскурсоводам о подобном приходится только мечтать. Если от кражи ценностей залы хоть как-то защищены, то от посягательств психов-одиночек и преступных террористических группировок — вообще никак.

Но у французов тоже не все в порядке. Господин Мэтью Поллард, директор Международного бюро мер и весов, полгода назад обратился с заявкой прямиком в казначейство страны. Он просил заменить все противоударные стекла в окнах другими, покрытыми трехслойной полимерной пленкой. Такое стекло невозможно прострелить снаружи, зато она отлично пробивается изнутри из любого оружия, давая возможность обороняться. Кроме того, специальный полимер поглощает силу взрывной волны и снижает риск поражения осколками. Нынешние противоударные рамы долго «терпят», но рушатся со звоном и треском, далеко разбрасывая острые куски. Новые будут просто выгибаться, словно туго натянутая парусина, а в самом крайнем случае осыплются с полимерной основы вниз по кусочкам, как мозаика. Сейчас Сиверову важно было знать точно, выполнен ли запрос директора Бюро. Если отказано, то кем, когда, на каких основаниях?

— На месте будешь это выяснять, сейчас нет времени. У нас с тобой совсем нет! — отрезал Потапчук. — Я сам этим займусь. Выясню — свяжемся, нет — сам поинтересуешься.

Они уже полчаса обсуждали предстоящую операцию. Для этого даже выехали из Москвы и остановились в придорожном кемпинге на Ярославском шоссе. Генерал принес итог работы аналитиков по Севру. Большая часть этого документа была посвящена центру метрологии, но в конце имелся абзац, напоминающий, что в этом парижском предместье есть еще один потенциальный объект для покушения — Севрская фарфоровая мануфактура. Вряд ли ее потрясающую коллекцию можно отнести к вечным ценностям, но к истинным сокровищам — вне всякого сомнения.

— Может, эти стеклодувы тоже в конфликт с исламскими святынями вошли? И прошу тебя: осторожность! А главное — полная секретность, иначе такое начнется…

— Последние указания, Федор Филиппович, как нельзя кстати. Я-то обычно с матюгальником работаю, все теле- и радиоканалы извещаю…

— Не сердись, знаю, что комар носа не подточит. Я же по-отечески. На чужбину отправляю, без помощников, без страховки, без гарантий…

— Я — сам себе гарантия. А помощники мне будут нужны такие: досмотровый металлоискатель для поиска в диэлектрических средах, лучше — в прочном пластмассовом корпусе, технический эндоскоп с комплектом досмотровых зеркал, портативный детектор взрывчатых веществ, по возможности маленький и нетяжелый, с газоанализатором паров горючих газов. Ну, и дозиметр-радиометр, само собой.

— Все, что ли?

— Таможенную декларацию пусть заполнят — мне будет не до этого, и в бардачке оставят. Машину оборудуют. Кстати, если я по дипломатической линии буду выезжать, автомобильный подавитель радиовзрывателей мне, думаю, полагается. Годится отечественный «Пелена-7К». Стационарного не надо, лучше в виде кейса, со встроенными антеннами и широким диапазоном частот.

— Скромно и со вкусом, — оценил Потапчук, принимая из рук Глеба листок, где от руки была написана «заявка».

— Завтра все получишь. Встретимся в семь вечера. Быть сытым, веселым, выспавшимся. К утру должен въехать в Польшу. Там поспишь денек и к следующему вечеру будешь на месте. Деньги и документы — тоже завтра. Назад, если захочешь — самолетом, налегке…

Всю дорогу домой Потапчук размышлял о том, что необходимо обратиться с предложением о модернизации систем безопасности в крупных и популярных музеях. Даже библиотеки в этом смысле защищеннее — и не войдешь без специальной регистрации, и с собой ничего не внесешь — не вынесешь. Хотя место для теракта идеальное — здания, как правило, старые, неуютные, с длинными узкими коридорами. Сотрудники — одни дамы, включая вахтерш и гардеробщиц. Теснота, скученность, горы сухой бумаги, то есть книг, газет и журналов… Да уж! А детские сады или школы чем лучше? Там вообще никакой охраны… Больницы, концертные залы, рынки, общественный транспорт… Просто людная улица или пляж… Кафе, санаторий, стадион… Вокзал, аэропорт… Любое из этих мест можно превратить в объект теракта. Никаких охранных устройств не напасешься. Тот, кто потерял веру в святое, утратил сострадание и любовь, способен на страшные грехи. И не спасут ни турникеты, ни дозиметры… Но докладную начальству он все-таки составит. Береженого и Бог бережет.

От таких рассуждений Потапчуку стало горько и тоскливо. Он приоткрыл окно, глотнул сырого воздуха и вдруг впереди, прямо на обочине заметил голосующую женщину. В сумерках трудно было разглядеть возраст дамы, рядом с ней подпрыгивал и размахивал руками ребенок лет восьми.

Шофер даже и не подумал притормозить — по инструкции не положено. Но его начальник почему-то решил поступить наперекор предписаниям. Они притормозили.

В ярком свете фар стало видно, что «голосовала» немолодая особа в мягком кашемировом пальто, без шапки. По грязной сырой обочине она изящно вышагивала на высоких тонких каблуках, на которые, как чеки на гвоздик, нанизались опавшие листья.

— Большое спасибо! Пятнадцать минут здесь стоим, вернее ходим, и никто не остановился, — женщина сердечно прижала красивые руки к груди и открыто, радостно улыбнулась. — Это внук мой, Димочка, — указала она на приплясывающего мальчика. Мы из санатория возвращаемся, а машина сломалась — ни вперед, ни назад. И телефон не работает. Здесь не берет пока, так что сервис не вызовешь. Может, вы позвоните? Вы ведь в сторону Москвы? Через пару километров начнется зона приема, так уж будьте добры — сообщите в аварийную службу. У нас со страховкой порядок, не волнуйтесь! — и женщина назвала номер машины, московский.

— Берите мальчика и садитесь ко мне в автомобиль, — галантно предложил генерал. — Сейчас посмотрим, что у вас с машиной. Может, и без автосервиса обойдемся. Правда? — он весело подмигнул подбежавшему Димке и распахнул дверцу своего авто. Шофер сделал круглые глаза, но промолчал. За многие годы работы в ФСБ он твердо усвоил, что враги многолики и изобретательны. Кроме того, они подстерегают если не на каждом шагу, то почти на каждом. И особенно интересуются высшим командным составом. В темное время суток пригласить в машину двоих, не предъявивших никаких документов и без обыска! Это не укладывалось ни в какие рамки! Придется изложить в рапорте… Только завтра, а сейчас: «я начальник — ты дурак», и ничего не поделаешь.

«Жук» только чихал и хрюкал, хозяйка беспомощно разводила руками, а мальчик весело хохотал.

— Тут без сервиса все ясно, — буркнул шофер, который уже раздумал доносить на шефа, это у вас топливный фильтр засорился. Надо снять патрубок, мусор вытряхнуть — как миленькая поедет.

Ремонт занял не более десяти минут, которых хватило, чтобы разглядеть незнакомку. Невысокая, стройная женщина спокойно улыбалась, не жеманничала и не кричала на мальчика. Она сама открыла капот машины и, закатав широкие рукава, готова была взяться за дело. И наверняка справилась бы, но тут уж мужчины оттеснили ее и устранили неполадку.

— Вы смело садитесь за руль и езжайте за нами — так надежней, вдруг опять сломаетесь, — предложил Потапчук.

Она назвала его шоферу свой адрес. Оказалось, что им даже по пути.

— Даже не знаю, как вас благодарить, Федор. Приглашаю подняться к нам поужинать, — сердечно предложила Вожена, когда они подъехали к ее дому.

— Спасибо, не могу. Если судьба — значит еще встретимся, — грустно отозвался случайный знакомый, и, выйдя наружу, поцеловал даме руку так нежно и трепетно, что она поверила в искренность его сожалений.

Войдя в квартиру сына, Вожена устало села прямо на диванчик в прихожей. Димка сам распорядился багажом, выпроводив приторного швейцара без чаевых. Мальчик провел в «Астории-один» три дня после выписки, но под чутким наблюдением бабули и санаторных врачей. Он точно знал, просто чувствовал, что следующего приступа скоро не случится, но взрослые, напуганные предыдущим, не отставали от него ни на шаг. С Ниной они теперь не гуляли одни — и ее дед, и бабушка Вожена все время держали внуков в поле зрения. Даже в компьютерный клуб, куда раньше силой было не затащить, бабушка теперь шла вместе с «молодежью». Да не просто сидела в сторонке с книжкой, а заинтересованно пялилась в монитор. Видно, понравились ей непригодившиеся туфли. Когда их доставили, Димку уже везли к врачу, но Нинкин дед рассчитался с курьером и сохранил пакет с подарками. Нина по секрету призналась, что ее дедушка просто влюбился, как маленький. И в кого — в бабушку Божену!

— Он думал, я сплю, и вытащил ваши покупки из мешочков и коробочек. Разложил по кровати и долго так любовался. А потом каждую штучку в отдельности тряс, нюхал, на свет разглядывал. Туфли все прощупал, чуть каблуки не отогнул, и тоже обнюхал! Представляешь!?

— Разве влюбленные так себя ведут? Вот если бы он усыпал пол в нашей комнате цветами… Где-то в кино я такое видел. Или встречал ее с оркестром?

— Он же не молодой, чтобы с цветами и с музыкой, и потом — у него своя жена есть, — совсем неревниво возразила Нина.

— Моя бабушка тоже не какая-нибудь. У нее Бруно в Голландии, серьезный и надежный, — обиделся Димка.

— Ладно тебе, кто сейчас на это смотрит, я имею в виду на жен и мужей. Я в тот день, когда ты заболел, одного дяденьку здесь видела, папашу своей одноклассницы — так он всем администраторшам глазки строил, а потом губы накрасил и кружавчики распустил. А у него, между прочим, тоже жена есть!

— Ну, про губы — это ты загнула, может, они у него просто потрескались. Мне, когда трескаются, мама гигиенической помадой натирает, и папу тоже заставляет… Дима специально сказал «натирает», как про компрессный крем. Слова «мажет», «красит», «подрисовывает» казались абсолютно неприменимыми относительно папы.

— И что он — поддается? — язвительно хмыкнула Нина.

Димка отчетливо вспомнил, что его папа «не поддавался», но соглашаться с девчонкой не хотелось, тем более — при чем тут какой-то чужой папа, когда неясно, что происходит с собственной бабушкой. Подумаешь, новые туфли и духи-шампуни перенюхал. Может, он «Парфюмера» насмотрелся и теперь запахи коллекционирует?

Они бы спорили и дальше, но взрослые помешали — пришлось замолчать и приняться за мороженое, купленное на всех четверых. Его заказала Вожена, а ее спутник уже шел к столику и нес что-то крепкое в бокалах. Дети догадались, что еще подадут сок и кофе. Нужно будет медленно поглощать все поданные вкусности и болтать о неинтересных пустяках.

Теперь компания почти не бывала на улице — врачи порекомендовали Димке воздержаться от лесных прогулок, пока снег не укрыл сухие листья — один из возможных аллергенов. Вот и ходили дружной четверкой из кафешки в кафешку, благо, в «Астории-один» их хватало.

Три последних санаторно-курортных дня были для Вожены настоящей пыткой. Ухаживания интересного полковника и его настойчивые расспросы о человеке, спасшем Димку, стали раздражать. Раньше приятный отставник интересовался только танцами и возможностью остаться наедине, сейчас таскался за ними с Димочкой повсюду, даже в интернет-кафе. Нужно было заказать и оплатить еду для Гасана, а этот чертов «влюбленный» стоял над душой и читал проповеди о вреде компьютерных игр. Теперь уже стало очевидно: он следит за ней, не отстает ни на минуту.

Пришлось хитрить. Прямо в присутствии назойливого зрителя у Вожены вдруг запиликала мелодия-напоминалка на мобильнике. Час назад, удалившись «на секундочку», она двадцать минут провела, запершись в кабинке туалета, пока разобралась, как настраивается эта опция. Вернулась румяная и довольная — ее кавалер даже забеспокоился. Но дверь в дамскую комнату находилась в его поле зрения — и входила подозреваемая туда одна, и больше никто не входил и не выходил. Мало ли почему дама замешкалась — глаза подрисовывала, нос пудрила… На самом деле Вожена запрограммировала свой изящный розовый телефончик на исполнение популярной песенки одновременно с появлением на дисплее надписи — «поздравить Варвару тортом и фруктами — проспорила». Она надеялась, что таким образом можно будет отправить Гасану хотя бы сладкую еду, а уж Варвара, если ее спросят, поддержит легенду о существовании какого-нибудь пари о возвращении в моду каблуков-рюмок или вязаного нижнего белья.

— Бабуля! Это что, твоя «моторолка» насвистывает? — удивился Димка. Ты, что ли, мелодии звонков научилась менять?

— Это мой проигрыш сигнализирует! — радостно отпарировала Вожена и продемонстрировала текст-напоминание и внуку, и ухажеру, и его Ниночке.

— Мы, когда с бабушкой Варей тебя навещали в больнице, на обратном пути поспорили по поводу одной модной одежки и ее цены. Потом в магазин заехали, и стало ясно, что победила она. А спорили на торт и фрукты.

— Что ж ты ей сразу не отдала проигрыш? — поинтересовался Димочка.

— Так она вдруг заторопилась, ей кто-то позвонил, куда-то позвал. Сказала, что дома только через пару дней появится. Долг, как известно, платежом красен. Вот я и попросила мобилку, чтобы напомнила мне о проигрыше в тот день, когда Варя из поездки своей вернется.

— А как отдавать будете? — полюбопытствовала Нина.

— Это мы запросто! Сейчас через Интернет все закажем, оплатим — доставят по указанному адресу в лучшем виде.

Дети, которым наскучило сидеть в кафе, радостно вскочили с мест, оставив недоеденное мороженое. Пока дедушка с бабушкой чинно спускались по ступенькам в компьютерный зал, молодежь вихрем примчалась туда и заняла места за соседними машинами. Они нетерпеливо ерзали на крутящихся табуретах, ожидая, пока появятся старшие и оплатят сеанс. Наконец настоящий полковник отдал мелочь девушке-кассиру, и детишки ринулись в виртуальные дебри. Вожена нарочно позволила Димочке поиграть минут двадцать, ей хотелось позлить «прилипалу»: пускай последит за изгибами виртуальной дороги и показаниями счетчиков автомобильных приборов, за мелькающими дорожными знаками. Нина, не великая любительница играть, проверила электронный почтовый ящик, увидела длинное письмо от мамы, сморщила нос и закрыла, не читая. Мама, дедушкина дочка, писала через день — присылала задачки по физике и математике, тексты с пропущенными словами и буквами на русском и английском языках. Все задания приходилось выполнять и отсылать обратно. Времени занимало мало, и было даже интересно, но радоваться учебным заданиям почему-то казалось неправильным. И Ниночка изображала недовольство. Сейчас она решила отложить учебу на вечер и поучаствовать в Боженином приключении. Нашла сайт одной из кондитерских, стала демонстрировать Димкиной бабушке фотоизображения сладких шедевров, читать рецептуру и отзывы тех, кто уже попробовал тот или иной изыск. Посовещавшись, дамы выбрали, наконец, творожно-фруктовый торт с нежным названием «Сон белого медвежонка». Вожена заказала еще яблок, груш, бананов и апельсинов. Димка к тому времени притормозил свой виртуальный болид и быстро перевел с Божениной карточки необходимую сумму. Оставалось ввести адрес доставки и номер телефона клиента. И тут товарищ полковник просто вытянулся в струнку, напоминая сеттера в охотничьей стойке. Казалось, все извилины его, несомненно, неглупого мозга приняли «на изготовку» и сейчас ждут цифр и названий, чтобы запомнить их прочнее прочного.

«Нет, — решила Вожена, сдавать местонахождение Гасана нельзя. Варвара не дурочка, велю вложить открытку с надписью «Ешь сама и угощай всех друзей» — догадается».

— Что замешкался, Димочка, номер телефона забыл? — на самом деле это не внук, а она нарочно тянула время, чтобы обдумать внезапно принятое решение.

— Я его и не помнил никогда — дай мой мобильник, посмотрю! — и мальчик быстрыми, неуловимыми движениями нашел и впечатал полоску цифр, сразу же передвинув изображение по монитору, чтобы удобней было вписывать остальное. Краем глаза Вожена видела, как умильная гримаса на лице полковника сменилась раздосадованной. Но пока он соображал, что даже не знает, какая кондитерская принимает заказ, чтобы потом навести справки, Димка пулеметной очередью вбил Варварин адрес. Благо, его он знал наизусть с тех пор, как научился говорить — родители заставили выучить, как и домашний, если вдруг потеряется.

— Все, можно идти играть? — спросил внук, заметив, что Нина уже уселась на его место и намеривалась «отправиться в путь».

— Почти! — удовлетворенно кивнула «проигравшая». — Попроси, чтобы приложили к заказу записку. Текст простой и короткий. Вожена продиктовала фразу и победоносно посмотрела на отставника. Теперь он ей совсем не понравился — лицо злое, красное, губы кривятся в недовольной гримасе. Совсем не тот очаровашка, с которым было так приятно вальсировать и прогуливаться по темным аллеям. Как она сразу не разглядела?

«Цепкие лапы родины…» — вспомнились строчки из песни, которую когда-то любил слушать сын. Действительно, цепкие — ведь отслужил давно, мундир в шкаф повесил, пенсию заработал. И все равно начеку… Даже даму сердца готов «пасти», если кто-то подозревает, что через нее можно выйти на нужного человека…

На всякий случай, если Варваре Игоревне понадобятся объяснения по поводу неожиданного презента, Вожена отключила мобильный телефон. Говорить о Гасане нельзя: в том, что кавалер сдал ее «на прослушку», сомневаться не приходилось.

Уже вернувшись в Москву и сидя на мягком диванчике, она решала, включить мобильник или подождать, когда дети дозвонятся на квартирный номер или Димочке. Кроме того, она чувствовала неимоверное облегчение от того, что избавилась от надзирателя. Внук уже разделся и разулся, включил телевизор, а бабушка все размышляла. Это приятное состояние прервала-таки телефонная трель.

— Внучек, это, наверно, мама с папой, сними трубочку! — попросила она и принялась разуваться. Но это были не дети, а Варвара. Она спросила его о здоровье и стала о чем-то договариваться.

— Я-то что, запросто, отвечал мальчик, но бабуля меня одного ни за что не оставит, сама спроси. С Егором? С ним, может, и согласится.

Вожена вырвала трубку:

— Варя, побойся Бога! Недели не прошло после тяжелого приступа. Куда ты его зовешь?

— Зову я не его, а тебя. И не просто зову — настаиваю. А к Диме Егора направлю, он студент-медик, спокойный, грамотный. И «двадцатка» лишняя ему не помешает. У меня сегодня маленький праздник по случаю открытия нового офиса. Заказан фуршет. Будут интересные люди, тебе понравится… Заодно и обсудим, что за торт с запиской ты мне передала и почему телефон отключила… — последняя фраза прозвучала если не угрожающе, то интригующе. Было ясно, что лучше согласиться, тем более, что Егора семья неплохо знала — надежный парень, нанимался к детям «няней», когда Димочка даже в школу не ходил. Все еще студент — надо же! Долго учат на врачей!

— Так куда прийти и когда?

— Часа через два с половиной я машину пришлю, с шофером и Егором. Он тебя сменит на сколько надо, хоть до утра, я уже договорилась. Назад — тебя привозят, Егора забирают. Все, собирайся. Форма одежды парадная! — и повесила трубку.

Вожена расстегнула туго набитую сумку, вынула новые, купленные по Интернету туфли, на удивление удобные и красивые. Решила, что наденет их и синий костюм «с искоркой». Надежда провести тихий вечер у телевизора, в махровом халате и теплых носках развеялась как дым. Но отказать Варваре невозможно. Неужели вычислил настоящий полковник? Ух, гад. Хорошо, хоть деньги за интернет-заказ взял, а то отказывался сначала, дескать, пустяки, Вожена Ричардовна, мне приятно сделать вам такой подарок. Будете обувать туфельки и думать обо мне!

Может выбросить их, а то действительно напоминают о нем? Нет, жаль — уж больно хороши, да и обошлись недешево. Встала перед зеркалом, надела костюм и поняла, что он никуда не годится. За время, прошедшее с момента Димкиного приступа, она похудела на добрых два размера. Вот что значит — стресс. В прошлом году большие деньги крутым специалистам отвалила — и только на размер уменьшилась. А здесь без диет и упражнений, и всего-то за неделю! Придется из невесткиного гардероба позаимствовать, она даже знает, что: вечерний комплект из платья с газовыми рукавами и огромного шарфа. Люда его в Амстердаме еще в прошлом году купила, когда они приезжали, чтобы с Бруно познакомиться. Невестке тогда платье было чуть великовато, так что можно примерить.

Наряд подошел идеально — такой стройной и стильной Вожена уже давно себя не ощущала.

— Ну, ты супер, бабуля! — Димка с изумлением оторвался от телевизора. — Просто как мама, и платье, как у нее.

— Это мамино платье и есть, внучек. Вот, взяла без разрешения. Как думаешь, не обидится она?

— Нет, конечно, чего ей обижаться! Мама платья только зря покупает, сама всегда в брюках или джинсах ходит.

В это время швейцар позвонил снизу, сообщил, что прибыл гувернер, то есть Егор. Спросил, нужно ли его впускать. Вскоре нарядную бабушку сменил полноватый улыбчивый парень, отлично знающий и Димку, и его проблемы с астмой. С собой у него был пакет продуктов от Варвары Игоревны: молоко, йогурт, несколько салатов, лаваш и курица-гриль, еще теплая.

— Отдыхайте спокойно, мы не пропадем. А соскучимся — позвоним, вы только телефон с собой возьмите!

Вожена кивнула и спустилась вниз. Варварин шофер распахнул перед ней дверцу.

Варвара встречала гостей на пороге. Под офис был выкуплен и перестроен весь первый этаж в подъезде обычного многоквартирного дома. На «козырьке» красовалась сине-белая «растяжка» — полотнище ткани с названием фирмы и ее реквизитами. Опоры, удерживающие этот самый козырек, были переделаны в витые колонны, отчего вход в подъезд казался нелепым и странным — рококо, подсвеченное китайской мигающей иллюминацией. Из дверей на улицу тянулась дешевая ковровая дорожка, тоже, судя по рисунку, не персидская — в золотые звезды и кометы.

«Хорошо хоть не в серпы и молоты!» — подумалось Божене. Осторожно, стараясь не оцарапать лакированные каблучки пластмассовым ворсом, она прошла по «небесному ковру» и поздоровалась с хозяйкой. Варвара быстро и холодно чмокнула ее в щеку, удивленно измерила взглядом, словно сантиметром обхватила. Вожена была одной из немногих, кто явился без цветов и подарков, по-семейному. Глупо на это обижаться, но больше придраться к удивительно похорошевшей конкурентке было не за что.

Четыре квартиры, объединенные в один офис, выглядели весьма и весьма презентабельно. Все новехонькое, кожано-никелевое, очень рациональное и технологичное. На светлых шершавых стенах уже висят огромные календари с логотипом конторы, под потолком, в многочисленных декоративных нишах и шкафчиках тикают абсолютно одинаковые по форме, но разные по цвету и размеру часы. Пол холодный, плиточный. Пахнет пластмассой и всякой другой химией, которую неизбежно распространяет новая оргтехника.

Публика топталась в конференц-зале, гости с интересом поглядывали то друг на друга, то на официантов с аперитивами. Хозяйка всегда вкусно кормила. И пусть застолья в традиционном смысле не предполагалось, бывавшие у Варвары гости знали наверняка, что голодными не уйдут.

В углу, на маленькой, оборудованной микрофоном кафедре гнездился пока выключенный проектор, соединенный с ноутбуком.

Вожена присела на краешек стула и приготовилась удивляться. Ни для чего другого Варвара ее пригласить не могла. Уже зашуршали колесики раздаточных тележек, пошли-поехали подавальщики с шампанским, коньяком и коктейлями. Вслед за этим появились широкие двухъярусные столики с бутербродами, салатами, вилками-тарелками и большими крахмальными салфетками. Хочешь — сам угощайся, хочешь, кивни официанту и сделай заказ. Трапезу совместили с компьютерной презентацией нового островка в империи Варвары Игоревны, видимо, не случайно. Хозяйка знала, что в полумраке, под мерцание слайдов и монотонный комментарий менеджера по продажам едят больше и смелее. А потом становятся вежливей и разговорчивей, охотней общаются.

Божену рассказ о бизнес-плане не интересовал, есть ей не хотелось, пить тоже. Едва знакомые и совсем незнакомые гости не привлекали. Она ждала сюрприза, а получила целых два.

Официальная часть закончилась, заиграла музыка, зажегся свет. Варвара Игоревна замелькала среди приглашенных. В разговорах она постоянно упоминала огромные суммы, престижные адреса, известные фамилии. Сначала маячила вдали, потом ближе, исчезла на миг за какой-то дверью, а потом появилась совсем близко, и не одна.

— Минутку, — она вдруг отвлеклась от высокой дамы в парче, похожей на гигантскую прямоходящую ящерицу. — Знакомьтесь, Руслан, мой друг. И слегка коснулась плеча стоявшего к ним спиной молодого человека. Сцена была разыграна совсем не для этой собеседницы, вернее, не только для нее. Главным зрителем должна была стать Вожена. Сюрприз первый удался.

Гасан равнодушно кивнул женщине-рептилии, зло и холодно посмотрел на Варвару, что-то сказал, подал обеим бокалы с мартини. Он так сильно изменился, что Вожена даже засомневалась — он ли? Если да, надо попытаться изобразить ревность, досаду, злость. Но ничего кроме жалости и брезгливости она не испытывала. Хотела встать и подойти к ним — не получилось: стучало в висках, дрожали колени. Доктор Сабитов, словно почувствовав, что кому-то стало плохо, поднял глаза и увидел свою спасительницу. Торжествующая Варвара и потрясенная ее молодым кавалером ящерица стали свидетельницами мгновенного удивительного преображения — безвольный сноб в одно мгновение ожил, невежливо оттолкнул их обеих и через весь зал подбежал к замершей на краю стула гостье.

— Ты здесь! Зачем? — в последний миг он сдержал порыв, успокоил дыхание, неторопливо сел рядом с ней и взял за руку.

— Пришлось? — только и смогла спросить Вожена.

Ей было невыносимо стыдно, словно вся эта бестолковая тусовка знает, что хорошего, незапятнанного мальчика измарала своими дурными наклонностями главная героиня праздника. Ведь о том, что они любовники, здесь, похоже, догадывались все. Именно за этим Варвара Игоревна и позвала большую часть сегодняшних зрителей, вернее, зрительниц. А вот о том, что испачкавшийся мальчик еще недавно был чистым, грязи хлебнул от безысходности, не догадывался никто, и ни в коем случае не должен был этого понять. Похотливая дура выставила на показ парня, который и к ней в дом, и в постель попал лишь потому, что ему некуда было идти… Знала бы она, и все гости… Но ведь нельзя, никак нельзя признаваться…

— Прости, — прошептал Гасан, я сейчас уйду отсюда. Голос его звучал тепло.

— Не вздумай сказать правду — пропадешь! Мой санаторный приятель — бывший особист. Тебя точно ищут. Еще несколько дней побудешь у нее. Скажи — прощения у меня попросил, я не нашла сил прогнать тебя, мы решили остаться друзьями, — Вожена объяснялась быстро, поглядывая на «соперницу», которая уже не рада была, что привлекла внимание к «добыче». Похоже, парень действительно не из-за денег был с этой белорусско-голландской провинциалкой. Вон какие глаза — огнем горят. Хоть бы раз так посмотрел, а то деньги в карман, халат на пол — и вперед, зажмурившись. К радости хозяйки их беседа быстро закончилась.

Уже через минуту мнимый Руслан снова глядел поверх голов, придерживал любовницу за локоть и чокался с ней коньяком. А через две — кивнул на прощание, агрессивно чмокнул подставленную ему щеку и вышел вон. Те, кто наблюдал сцену до конца, могли увидеть, что Варвара из окна проследила, как бойфренд сел в ее машину и отбыл. Потом она подошла к гостье, которую всем представляла, как сватьюшку, и сделала очень милое, проказливое лицо.

Вожена, как ни странно, никаких гримас в ответ не скорчила, только махнула рукой. К огорчению ждущей скандала публики, ни слез на виду у всех, ни истерик в туалете не случилось ни с той, ни с другой женщиной.

Не успел исчезнуть молодой таинственный гость, как, словно на смену ему, явился опоздавший. Вожена в это время, запутавшись в комнатах и комнатках, искала гардероб — хотела уйти. И лицом к лицу столкнулась со своим новым знакомым, выручившим их с Димкой на дороге. Он, насупившись, стоял у стены, чуть не подметая пол очаровательным, живым, ярким букетом.

Варвара заахала, принимая букет, похожий на оживший глобус. Тут же, желая продемонстрировать дружелюбие, вцепилась в руку Вожены и стала представлять гостей друг другу.

— Мой давний друг Федор, а это моя родственница, вернее, свояченица… Проездом в Москве, внука навещала…

Федор Филиппович, конечно, не случайно оказался на этом приеме: он искал встречи с Боженой. Но, увидев ее, почувствовал, что искренне рад встрече.

Он оставил оторопевшую Варвару Игоревну у гардероба и силой увел представленную ему гостью в зал, где звучала музыка, сразу пригласив на танец.

— Как вы попали на это сборище? — спросил генерал.

— По-родственному, как видите.

— Сто лет не танцевал, разучился, наверно…

— Желаете услышать комплимент? Вы отлично ведете и легко вальсируете. Чувствуется хорошая школа.

Странно, генерал готов был слушать и слушать спокойный, тихий голос. Ему нравилось в ней все: поворот головы, запах духов, рука у него на плече.

Вальс был длинным, но его, как водится, не хватило, чтобы успеть поговорить о главном или договориться о встрече. Зазвонил мобильник Вожены, и Федор Филиппович не без волнения прислушался к разговору. Судя по обрывкам фраз, беседовала она с внуком, закончив — быстро попрощалась и ушла. Не беда, теперь-то он ее точно найдет, потому что хочет найти.

В девятнадцать ноль-ноль, без опозданий, секретный агент по кличке Слепой остановил машину на обочине шоссе. Место было темное, глухое, именно такое, каким и положено быть пункту отправки на боевое задание. Глеб ждал, не выходя наружу и не глуша мотор. Пришло лаконичное сообщение — «Privet». Это означало, что можно покинуть автомобиль и идти вперед. Он так и сделал. Через тридцать шагов поравнялся с небольшим вертким «рено».

«Это хорошо, — подумал Глеб, — машина неброская, европейская, надежная. Главное, чтобы внутри нашлось все, что он просил».

— Здравия желаю, Федор Филиппович. Какие будут указания? — поприветствовал шефа Сиверов.

— Какие указания? Ты в этих железяках лучше меня разбираешься. Что хотел — все в комплекте, на заднем сиденье, с инструкциями и разрешениями на вывоз, чтобы с дорожной полицией транзитных стран проблем не было. Хотя, ты — сотрудник Российского посольства Петр Никонов, консультант по научному и культурному обмену. Вряд ли такого вообще станут останавливать, тем более — задерживать.

Потапчук, казалось, все предусмотрел.

— Да, есть свежие новости — ребята в последний момент получили, сам еще не знакомился. Компьютер с собой, надеюсь? — продолжил он. — Пришла информация от осведомителя по поводу одного из тех, кто исчез во время твоей «венгерской» операции. Есть мнение, что ему помогает женщина, которая там, в гостинице, была «на подхвате». Она оперативно вывезла и спрятала самого интересного из главных подозреваемых — фамилию сейчас посмотрим, вот диск. Я и сам еще не видел — мне его прямо в машину передали, на ходу уже. Этого парня раненые тобой америкосы, Алехандро и Карлос, называют как хорошего знакомого Белы Меснера и их главного связного с чеченской стороны.

— Давайте диск — сейчас посмотрим, что за Мата Хари. Оба внимательно смотрели на небольшой монитор. — Вот текст, вот картинки к нему, с чего начнем?

— С картинок, конечно, — потребовал Потапчук.

— Как начальству будет угодно — Глеб увеличил первое изображение. — О, да ее знаю, у нее внук Дима, на редкость смышленый мальчик. Думаю, ошибся ваш осведомитель, Федор Филиппович. Я их обоих отлично запомнил — обычные отдыхающие, да и возраст у дамы пенсионный, не для такой работы.

— Что ты в возрасте понимаешь, мальчишка еще! — выдавил, едва не задохнувшись генерал-майор. С экрана компьютера ему улыбалась Вожена.

Сиверов даже не сразу понял, что начальнику плохо. А когда понял, мгновенно распахнул дверцу машины, выхватил валидол из аптечки, расслабил узел галстука.

— Нормально, Глеб Петрович, уже нормально, — к щекам генерала медленно приливала кровь, голос становился прежним. — В добрый путь, Глеб. Жду вестей?

Россия — Беларусь, символический таможенный пункт после Смоленска, затем ночная, хорошо освещенная трасса до Бреста, Варшавский мост. Тересполь, Белосток, и еще до позднего рассвета он затормозил у придорожного мотеля с красивым названием «Под крушиной». На стоянке «отдыхали» два старых «фольксвагена» и один микроавтобус «форд», все — с польскими номерами. Его «рено» смотрелся в этой компании щеголем, но Глеб не сомневался — это до поры. Машин такого класса на европейских дорогах большинство, через час-другой понаедут и громадины-джипы из России, и популярные у белорусских и украинских путешественников «японцы». Именно поэтому оставлять в салоне ничего ценного не стоит — запросто позаимствуют. Самым тяжелым в его багаже был кейс с автомобильным подавителем радиовзрывателей — килограммов десять-двенадцать. Вообще-то, это приспособление должно было находиться в салоне, но сегодня, когда вероятность кражи во много раз превосходит вероятность взрыва, пусть побудет в номере. Тем более, что время его непрерывной работы всего сорок минут, а спать Глеб собирался намного дольше.

Администратор, пока гость шел к стойке для регистрации, поприветствовала его по-немецки, по-английски и по-русски. Получив в руки документы, говорила уже только по-русски.

— Что, на поляка я совсем не похож? — поинтересовался Сиверов.

Девушка сообразила, о чем он спрашивает, и отрицательно покачала головой.

— Пан подобны на туриста. Очень дорогая куртка, очки тоже.

И, вслед за комплиментами — легкий укор: поляк бы сразу ответил, а пан ждал, пока я угадаю.

Оказалось, он успел как раз к завтраку и может сразу направляться в ресторацию. Но Глеб предпочел сначала подняться в номер.

В комнате он привычно проверил крепость замков и задвижек, наличие смежных помещений, толщину перегородок. Для вора или бандита преград не было, но для случайного любопытного препятствий достаточно. Спрятал свой багаж в стенной шкаф, принял душ, переоделся. Та же девушка, провожая его к столику в ресторане, улыбалась уже не дежурной улыбкой, а искренне восхищенной.

Сиверов сделал в ресторане заказ и, пока кухня готовила, вышел в фойе, где приметил сувенирный прилавок. Обслуживала его та же внимательная барышня. Глеб купил дорогую записную книжку в тисненом кожаном переплете и огромную плитку двухслойного швейцарского шоколада. Волнуясь, девушка назвала крупную по ее разумению сумму, заперла ее в кассу и от души поблагодарила клиента за покупку. Не каждый день продавались эти неприлично роскошные безделушки, хозяйка наверняка будет очень довольна ее сегодняшним дежурством.

— Как вас зовут, красавица? — поинтересовался богатый русский.

— Пани Вожена, — пролепетала она, и покупатель очень удивился.

— Вожена? Да это просто судьба! Тогда это вам, — он протянул ей свою покупку, — во искупление моей неучтивости. — Слепой говорил, не особенно заботясь о том, чтобы паненка его поняла, главное, чтобы хорошо запомнила. Он вернулся к столу, оставив потрясенную девушку с подарком в руках.

Возможно, повар был родственником польской Вожены, и она поделилась с ним неожиданной радостью, а может быть, у кухонной братии просто было творческое настроение, но телятина в брусничном соусе с лесными грибами удалась на славу. И, хотя блюдо, скорее, соответствовало обеденному меню, Глеб от души насладился сочным куском мяса со славянским приправами, заказал еще мороженое с фруктовым десертом и двойной ароматнейший кофе. Из «дежурных» яств взял овощной салат и томатный сок.

После завтрака он заперся в своем небольшом номере, разделся, положил под узкую подушку-валик заряженный пистолет и собрался проспать не меньше четырех часов. Это будет последний крепкий, глубокий сон перед вступлением в противоборство с террористами.

За стеной шумела вода и раздавались шаги. До завтрака соседей не было слышно, возможно, они появились, пока секретный агент ФСБ с дипломатическим паспортом на фамилию Никонов ел мясо с ягодами и удивлял обслуживающий персонал.

«Спать!» — приказал себе Сиверов. Он умел управлять своей нервной деятельностью. Этот навык дался ему не сразу и не просто. Поначалу получалось с трудом — слишком тяжелый багаж несло его подсознание. Расслабить мышцы и волю, но не выпустить наружу картины прошлого — страшную боль, предательство, нелепую, бессмысленную смерть хороших людей, — казалось, он не сумеет этого никогда. Психика сопротивлялась, ссылаясь на особую, почти ритуальную значимость упрятанных вглубь себя историй. Из-под плотно сомкнутых век текли слезы отчаяния, вспоминался лишь запах горелой человечины, смешанный с ароматами можжевельника и ружейного масла. Но учитель продолжал настаивать — ты можешь, управляй собой.

И Сиверов смог: научился несколько суток обходиться без пищи и не страдать при этом от голода, не думать о еде, спать и просыпаться по внутреннему приказу, перед сном программировать его глубину. Единственное, чего так и не получилось — управлять снами. Внутренний приказ уснуть без сновидений подсознание выполняло не всегда.

Глеб в чужом, незнакомом доме, но это не удивляет и не тревожит. Комнат много, даже слишком — двери, двери, двери. Все добротные, толстые, почти одинаковые, но ему нужна лишь одна. Он обязательно узнает ее, когда приоткроет и заглянет внутрь. Одну за другой он дергает похожие медные ручки, но везде заперто. От этого нарастает недовольство, а вместе с ним и тревога — сейчас отведенное кем-то время истечет, а выход или вход так и не будет найден. Но этого случиться на должно, почему-то жизненно важно отыскать эту чертову дверь и выйти через нее в новое, безопасное пространство. И вдруг на стене появляются, словно вырастают из ниоткуда, часы, огромные и необычные.

«Сейчас узнаю, сколько минут у меня в запасе», — радостно думает измученный безрезультатным поиском Сиверов, но понять, который час, невозможно — слишком много стрелок. Он пытается выбрать парные, присматривается, щурится, считает деления на циферблате. А часы стучат все громче и медленней, громче и медленней — тик-так, тик-так, тик…

Возникает уверенность, что сейчас кто-то поможет, укажет нужный выход, отломает лишние стрелки, запустит часы в верном ритме и темпе. И точно — появляется собака. Она лает, и Глебу понятно, что поиск бесполезен, лучше забыть и уйти — цель изменилась, начинается новая игра. А собака лает и улыбается — то по-собачьи, то по-человечьи, то по-собачьи, то по-человечьи. И улыбка у нее такая знакомая: кто-то недавно так улыбался, но не ему, не Глебу…

Он проснулся и, по давней привычке, сразу глянул на часы — без двух тринадцать, спал, как и планировал, четыре часа. За окном заливалась собака, а за стеной кто-то все так же мерно вышагивал из угла в угол: тик-так, тик-так.

Спустившись по узкой деревянной лесенке к рецепции, Слепой застал там утреннюю паненку. Девушка вяло улыбнулась приятному русскому постояльцу, и сразу отвернулась спиной. Это не была невежливость — она была просто заплакана. Опухшие глаза, яркие пятнышки на щеках, припухшие губы. Сиверов облокотился о стойку:

— Кто вас обидел, красавица? Не могу ли я помочь?

Вообще-то, он не рассчитывал на короткий ответ или отговорку, но и нового потока слез тоже не ожидал. Она просто захлебнулась рыданием и быстро-быстро, словно боясь, что после передумает, заговорила на смешном, пришептывающем русском.

— До мене жених приехал. А я не хочу замуж. Я за него никак не пойду.

— Не можешь решиться отказать? Жалеешь парня? — по-своему представил ситуацию Сиверов.

— То пану не зразумело, я юш одмувила. Да он не згодны. Сказал, убиваться будет, — и она снова захлюпала острым носиком.

— То есть все-таки отказала, — скорее догадался, чем понял Глеб. — Да Бог с ним, поубивается день-другой, потом сам спасибо скажет. Сейчас домой придет, журнальчик полистает, в бар сходит — и встретит другую паненку!

Девушка округлила глаза, откинула прядь со лба и заговорила медленно:

— Я кажу пану — он убивацца хочет. Взял ключ от седьмого покоя и замкнулся. Меня чекае. Не приду — убьецца, у него и пистолет есть, он полициянт. Варьят, всех убьет и сам…

Наконец стало ясно, что произошло. Несчастный отвергнутый жених — варьят, то есть сумасшедший. Он ждет наверху, запершись в седьмом номере, и равномерно вышагивает из угла в угол: тик-так, тик-так. Невесту свою шантажирует самоубийством, а сам полицейский, имеет оружие.

Кажется, что может быть проще — надо позвонить в полицию. Вне всякого сомнения, за ним приедут. Словно предвидя его совет, Вожена горестно всплеснула руками и прошептала:

— Он сын хозяйки, меня прогонят. Но если не позову никого, может, потом возьмут в другой хотель. Почекаю, можа домувимся.

— Не жди, — запретил Глеб. — Боишься звонить — давай телефон, я сам позвоню, скажу, что он тебе угрожает.

Сиверов знал, что такие шантажисты редко блефуют. Он протянул руку к телефону.

— Момент, нехай пан идзе до ресторации, я сама, — Вожена перехватила трубку. — Дзенкуе бардзо, я сама потэлефоную, — ее губы побелели, лицо стало серым от напряжения. По всей видимости, решилась. И тут один из телефонов зазвонил, затем второй. Девушка отвечала на звонки быстро и деловито, очевидно, отчитывалась и принимала поручения. Он ждал минуту, две, три — за это время горькие слезы паненки абсолютно высохли, на щеках появился легкий румянец. Вожена что-то быстро записывала в закрепленный на стойке ежедневник, отлистывала странички назад, вычеркивала, обводила, ставила «галочки». Было очевидно, что она не просто рада — счастлива временной отсрочке принятия трудного решения. Вообще-то, совершенно нормальное, но очень неверное поведение в подобной ситуации.

Понимая, что в ближайшие пять минут девушка не соберется с духом, псевдодипломат Петр Никонов вошел в обеденный зал и попросил меню. Он решил заказать фляки, цепеллины с домашним хреном, тушеную фасоль. Может, не так изысканно, как утром, зато очень сытно и вкусно. Принимавшая заказ женщина в старомодном фартуке, конечно же, знала о дорогом подарке молодой администраторше. Она видела, как чудаковатый русский на целых пять минут задержался у стойки, где снова флиртовал с хорошенькой Боженой. Ей было ужасно любопытно, о чем они договорились и будет ли у истории продолжение в номере или автомобиле. Механически черкая в блокноте, официантка нетерпеливо оглядывалась. Скорей бы отдать заказ на кухню и поболтать с виновницей маленькой сплетни, о которой уже знают и повариха, и дежурный электрик, и горничная. Клиент же, как нарочно, замолк на полуслове, приподнялся на стуле и вдруг рванулся в холл, сбив ее с ног.

Двое детишек, рожденных один за другим, вытеснили из памяти первого, неудачного ребенка. Десять лет стыда и страданий теперь казались плохим сном, к счастью, вовремя закончившимся. Она оставила лишь одну фотокарточку Иштвана, ту, где он еще напоминал младенца. Подпорола подкладку в старом саквояже и спрятала фото под ткань. Остальные сожгла на плите, добавив туда многочисленные снимки Шандора и Белы. Было еще несколько карточек матери, их она упаковала в использованный конверт, старомодно перевязала его ленточкой, закрепив ее современным скотчем. Конверт за подкладку совать не стала, просто оставила на дне, под старым журналом. Теперь на стенах их большой квартиры красовались портреты двух розовощеких мальчиков, толстеньких, сначала лысых, потом кудрявых. Рядом со смеющимися родителями, в обнимку с мягкими игрушками, на морском песке, на яркой траве… Ничего и никого из прошлой жизни. Супруг-журналист поверил, что новая страна и новая жизнь — абсолютно тождественные понятия. Ему было удобно и по-мужски приятно, что жена не хочет думать о бывшем, о бывших…

Каролина жила счастливо… Ее не беспокоило, что муж все реже бывал дома, от него нередко пахло женскими духами, другим дамским парфюмом, а среди «командировочных наборов» запросто можно было обнаружить кружевные стринги или колготки со стразами. Иногда она сама советовала ему, что купить и захватить с собой. Как ни странно, ее абсолютно не возмущала проснувшаяся бисексуальность супруга. Денег дома хватало, в том числе и на няню, можно было часами бродить одной по городу, знакомиться в кафешках и диско-барах с бестолковыми, несерьезными пареньками, представлять себя юной, ищущей страстей эмигранткой. И при этом наверняка знать, что у тебя уже все есть — дом, дети, муж, прислуга. Время словно переставило этапы ее жизни — юность и первую молодость пришлось прожить в ужасе и позоре, перенося страдальца Иштвана из одного медицинского кабинета в другой, выслушивая приговоры врачей, искренне пытаясь жалеть маленького старичка, его отца, брата, бабушек. Она тогда вела себя правильно, как следует: спасала безнадежного уродца, поддерживала тех, кто его любил, старалась любить сама. И ненавидела. Ненавидела ситуацию, в которой оказалась, людей, которых эта ситуация волнует, себя — за то, что лжет… Ей не было жаль ни Иштвана, ни Белу, ни Шандора — никого. Но приходилось подчиняться каким-то дурацким правилам, по которым наказанный Богом сам наказывает всех, кто его окружает, требуя любви и заботы. Она отлично понимала, что ни за что не откажется от больного ребенка, даже если ей предложат сдать его в лучшую клинику, в специальный санаторий. Не сдаст, потому что это неверно, жестоко, плохо. Она будет держать его дома и каждое утро с надеждой прислушиваться — может быть, уже все? Не дышит? И всякий раз, услышав тихий всхлип, обреченно сжимать зубы — нет. Еще не конец, еще месяц, неделя, день… Как долго, неприлично долго он жил, мучился сам и мучил ее! Из последних сил карабкался на горшок и, морщась от боли, цедил темную, пахнущую лекарствами мочу. Массировал искривленными подагрой пальчиками впалый живот, чтобы избежать позорной, ненавистной клизмы. А еще он все время скалился в жуткой улыбке — где-то прочел, что это может подбодрить окружающих. Кажется, он очень любил ее, даже написал прощальное письмо. Вернее, не написал — продиктовал Беле, сам уже не мог ни стучать по клавишам, ни водить карандашом.

«Мамочка, любимая мамочка Каролина! Ты очень добрая и красивая, только грустная. Не жалей меня, я — особенный. Бела говорит, я служу науке. От меня много пользы. Когда он меня вылечит, я стану знаменитым и напишу про тебя толстую книгу. Все будут знать, какая ты хорошая», — эти душераздирающие фразы старший братец имел наглость набрать и распечатать, позволив младшему нацарапать ручкой едва читаемый автограф: «Твой сын Иштван».

Письмо! Это чертово письмо! Вручая его, Бела кусал губы и шумно глотал. А она только и смогла, что поцеловать Иштвана в сухую щечку и чуть дольше, чем обычно, задержаться у его больничной кровати. Шандор, которому младший сын написать не успел, случайно нашел посмертное послание и выкрал его. Хотя она и не прятала этот листок, просто забыла его в сумке. Потом не нашла и решила, что обронила, делая покупки. Мысли о том, чтобы обойти аптеки или магазины, расспросить продавщиц, уборщиц, у молодой мамы не возникло. Позже, уезжая из страны, Каролина не взяла с собой почти ничего — несколько платьиц и курточек, туфли, сапоги. О том, что на полках есть книжки-раскраски, где сын слабой рукой заштриховывал зайцев и белок, прописи, в которых он учился выводить буквы и цифры, печатные странички, хранящие его компьютерные записки и рисунки, она и не вспомнила. Шандор, женившись на безумной Терезе, смог взять с собой лишь несколько невесомых страничек этого «мусора», включая письмо любимой мамочке. Хранителем и толкователем редкостного посмертного архива остался Бела. Он делился этими бесценными документами с врачами-генетиками, студентами, аспирантами. Пришлось даже заламинировать особо востребованные странички, остальные просто запаять в прозрачные файлы. А Каролина даже не догадывалась о том, что графическое наследие старшего сына может быть интересным и с человеческой, и с научной точек зрения.

Французских сыновей звали Лео и Виктор — она настояла на интернационально звучащих именах, понятных и в Европе и в Америке. Оба были смышлеными, очень крепкими. За ними ухаживала приятная пожилая женщина, эмигрантка, кажется, из русских. Иногда с ней приходил старик — то ли муж, то ли брат. За отдельную плату он занимался с мальчиками физкультурой: учил отжиматься от пола, карабкаться по шведской стенке, боксировать.

Пока дети взрослели под чужим присмотром, мама самозабвенно развлекалась. Юбки становились все короче, джинсы все уже, каблуки все выше и тоньше. Изредка в ночных клубах она встречалась с мужем, но, по обоюдному уговору, супруги даже не здоровались — это могло не понравиться их молодым кавалерам.

Удивительно, что от положительного, здорового, некурящего Шандора на свет появилось чудовище, а от развратного двуполого журналиста — отличные, совершенно нормальные мальчики. Изредка такая мысль вспыхивала в сознании Каролины, когда она целовала сыновей, отправляясь в очередной ночной вояж. Возможно, какая-то похожая мысль мелькала и у счастливого папаши, хранящего на дальних полках дамские гарнитуры. Но это никак не влияло на поведение родителей. Разве что на Рождество, Пасху, день рождения мама надевала строгое длинное платье, подбирала лентой волосы и красила губы розовым, а не красным или черным. Папа наряжался в смокинг, водил маму под руку. Гувернеров отсылали на выходные и вместе с детьми шли в церковь, парк, отправлялись на пикник. Для настоящих, загородных поездок все одевались в джинсовые комбинезоны, кепки и кроссовки, приглашали знакомых, брали с собой еду и фотоаппараты.

Очередной, сороковой день рождения мамы папа предложил отпраздновать небольшим путешествием — всего несколько километров от их дома, но очень познавательно: Севрские музеи. Каролине идея не очень понравилась, но спорить было лень. Она вообще никогда не спорила с теми, кто ее содержал, — отлично знала, что конфликты уменьшают объем финансовых поступлений.

Цеппелины с хреном и фасолью оказались выше всяких похвал. И повариха, и официантка, и сама Вожена сидели рядом и подкладывали, подливали, пытаясь угадать его малейшее желание. Это немножко мешало, но не особенно — забота и восхищение были искренними. Несколько минут назад, опрокинув стул и испортив сервировку трех столиков, Сиверов спас Божену от смерти.

Обдумывая, чем завершить свой заказ и одновременно прислушиваясь к телефонной болтовне Вожены, Слепой скорее почувствовал, чем услышал, что переговоры оборвались на полуслове. На раздумья не оставалось ни секунды. В два прыжка он оказался за стойкой рецепции и опрокинул девушку на пол. Ее обезумевший поклонник выстрелил в момент их совместного падения. Он был метким стрелком и далеко не таким прекраснодушным, каким представлялся невесте. Убивать себя он передумал, а скорее всего, и не собирался. Любимую девушку — тоже, ее он хотел напугать и разжалобить.

Пуля, выпущенная из надежного польского «Клока-19», счастливо миновала цель и завершила полет, застряв в деревянном дверном наличнике. В следующее мгновение Глеб свалил с ног крепкого высокого красавца. Молниеносность — только это спасло Сиверова от второй пули, застрявшей в полу. Отвергнутый жених неплохо владел приемами самбо, был жилистым и сильным, но Глеб был сильнее, поэтому очень скоро он обезоружил противника и защелкнул наручники, которые снял с ремня полицейского. У бедняги хрустели суставы и трещали связки, он пытался сбить с ног неизвестно откуда взявшегося защитника. Но Глеб уже держал в руках оружие. Он прицелился не в руку, не в ногу… Ствол был направлен точно в центр лба. Рука не дергалась, голос не дрожал. По-русски он скомандовал:

— Не двигайся, убью.

Сиверов слышал, как кто-то вызывает полицию. Вожены видно не было.

Вскоре послышался вой сирены, в холл ворвались полицейские и увели поверженного любовника. Попросили никого не уходить — сейчас приедут следователь и врач. Глебу очень не хотелось встречаться с официальными представителями власти, но, в конце концов, инцидент такой незначительный, что дипломат Никонов вполне может дать показания. А еще у него есть свидетельницы. Милые, находчивые женщины, так разумно использующие время до приезда дознавателей и хозяйки. Одна из них даже принесла под белым крахмальным фартуком штофик с прозрачным зеленоватым содержимым и саблевидной травинкой внутри.

— Самогон з Беларуси, брат в Пуще робит.

Сиверов отказался.

— Дзенкую, — поблагодарил он, выговаривая окончание на русский манер, мне скоро за руль.

— То шкода, пане, самоход почекае, — попробовала уговаривать официантка, а Вожена пояснила, что смешное слово «самоход» значит автомобиль.

Они уговорили Глеба на полглотка, а сами опрокинули по полной стопочке. Обед очень удался.

А потом случилось то, что предсказывала Вожена. Хозяйка приехала одновременно со следователем, криминалистом и медиком, но, оставив их ждать, увела сотрудниц в свой кабинет. Вышли оттуда все вместе, хозяйка с каменным лицом, подчиненные с кривыми злобными улыбками. Вожена, четко, громко, как заученный урок, объявила, что не имеет претензий к задержанному. Официантка и повариха сказали, что ничего, кроме обычной ссоры двух влюбленных они не видели. За Глебом оставалось последнее слово, и он решил, что так будет даже лучше. Нет, у него тоже нет претензий к парню, он просто остудил его горячую голову, потому что пожалел пани администраторшу. Если где-то надо расписаться — он сейчас же сделает это.

Его даже не попросили предъявить документы, сказав, что посмотрят в регистрационном журнале отеля. Ясно было, что чем скорей он уедет, тем благополучней будет участь Вожены и двух других женщин.

На сборы хватило десяти минут. Выходя, Глеб ласково кивнул случайным знакомым, а самой юной из них успел шепнуть: «Уезжай отсюда поскорей». Он знал и надеялся, что она тоже знает: расчетливый псих обязательно попробует повторить свой выстрел.

Сиверов выехал из гостиницы, когда уже стемнело.

Судьба несчастной Вожены не давала ему покоя. И Глеб решил попробовать восстановить справедливость и защитить девушку. Но что он мог? Ответ возник сам собой, когда Сиверов увидел вывеску придорожного интернет-кафе. Положив на стойку двадцать евро, секретный агент на безупречном английском попросил разрешения воспользоваться дальним, повернутым к стене компьютером. При этом он выразительно подмигнул долговязому юноше, намекая, что желает немного расслабиться. Двадцатка оказалась достаточной суммой, чтобы дежурный принял его за ночного любителя веб-клубнички и позволил остаться наедине с ее виртуальным поставщиком.

Так, в придорожном интернет-кафе, отгородившись от возможных свидетелей, Глеб Сиверов написал первую в жизни анонимку. Вышел на сайт Министерства внутренних дел Республики Польша, который, как и любой сайт любого силового ведомства мира, давал возможность пугливым доброжелателям вступать в контакт с доблестными охранниками внутреннего правопорядка своей страны. Там он оставил им письмецо на английском языке, сообщив о том, что произошло в отеле «Под крушиной», находящемся на таком-то километре такого-то шоссе. Под давлением матери преступника, являющейся хозяйкой гостиницы, и пострадавшая и свидетели отказались заявлять на стрелявшего. Вероятность того, что он постарается повторить свой «подвиг» очень высока, следовательно, жизнь людей в опасности. Указал число и время, чтобы самих сотрудниц гостиницы не заподозрили в написании «телеги» — у них еще не закончился рабочий день. Вне всякого сомнения, на сайте подобного ведомства и так фиксируется дата создания письма, так что ее подлинность сыграет на руку анонимному автору.

Возможно, возобновленное расследование и лишит паненку работы, но точно повысит вероятность не пострадать от рук влюбленного «варьята».

После чашки эспрессо с большим сэндвичем дорога показалась лучше, рекламные щиты ярче, и вообще, полегчало на душе.

Польша закончилась несерьезным пограничным пунктом, несравнимым с огромными белорусско-польским терминалами и многочасовыми очередями. Теперь ехать стало гораздо легче — Глеб хорошо понимал, что написано на дорожных указателях и рекламных щитах. Ночная Германия светилась предрождественскими огнями. Неутомимые цветные эмигранты не дремали в прямом смысле этого слова — ночные магазинчики и бистро, принадлежащие, как правило, арабам, работали круглосуточно.

«Экспансия в действии, — отметил про себя Глеб. — Покушение на святая святых — ночной отдых после трудового дня. С одной стороны — забота о неспящих: едущих, бредущих, работающих. С другой — режим вечного двигателя, двигателя денег из кошелька в кошелек. Для многих людей сон перестал быть атрибутом ночи, тишины. Теперь он — любое время, когда можно отдохнуть, остаться одному. Равно, как и еда. Не чинный ритуал принятия пищи в приятной или обязательной компании, а скоростная подзарядка на бегу, либо — плохая привычка жевать, когда не спишь. И терроризм, пусть даже духовный, здесь ни при чем. Жадность, переименованная, перекрашенная и перелицованная на все лады стала кнутом, сбивающим людей в стада спешащих добыть, использовать, съесть, износить, уничтожить и броситься в погоню за новым, другим, не таким. Чтобы и это сожрать, разрушить, изменить… Во имя созидания людские цивилизации отказываются от созерцания, проникновения в сущность, удивления природой. Принято восхищаться пластмассой, фольгой, суррогатной едой и искусственным интеллектом. При этом невостребованным оказывается то, что потенциально есть у всех — жизнь, чувства, незримые связи со Вселенной. Этих простых вещей недостаточно, чтобы общество принимало тебя, зато количество других, созданных вопреки природе, якобы определяет человеческое благополучие. Благополучие, построенное на кучах неразлагающихся отходов, реках и озерах отравленной воды, миллионах оборванных жизней… И все потому, что кому-то чего-то мало — земли, денег, вассалов, поклонников, чужих мыслей…»

Сиверов взглянул на спидометр. Он гнал, нарушая все допустимые скоростные режимы.

«Мне, выходит, тоже мало. Не хватает скорости… Хорошо, что я вовремя оценил ситуацию и отвлекся от философских рассуждений. Все-таки ценность жизни, собственной или чужой, пока превалирует. Хочется надеяться, что у большей части населения планеты».

Правая нога автоматически притопила педаль тормоза, зашкалившая стрелка, словно нехотя, вернулась к ста тридцати.

Так он проехал еще несколько часов и понял, что нужен перерыв. Тем более, что до границы осталось не более ста километров. Максимум, через девять часов он обоснуется в трехзвездочной гостинице «Нователь». И постарается не вмешиваться в личную жизнь портье, поваров и официантов, и уж тем более хозяев и хозяек.

План был прост и опасен одновременно. Вожена — белорусско-голландская спасительница доктора Сабитова — решила увезти Гасана с собой по документам сына. Некоторое портретное сходство имелось, возраст почти совпадал. Все, что нужно было сделать — украсть у Володи паспорт, да так, чтобы он не сразу обнаружил пропажу. Ей, как гражданке Нидерландов, достаточно обратиться в местное посольство с заявлением о желании пригласить сына погостить и помочь по хозяйству. И сына, и его документы необходимо сразу предъявить — и то, и другое будет в наличии. Открыв шенгенскую визу, нужно немедленно уехать. И все…

Там, на новой родине, она придумает что-нибудь еще, заменит эти документы другими, похлопочет в эмигрантской общине. А Володя, сын — он не должен пострадать. Подумаешь — потерял паспорт, с кем не бывает, особенно в Москве. Лишь бы не сразу хватился, дал форы недельку-другую.

Она не могла не понимать, что может сильно спутать планы Владимира и Людмилы, потому что ничего толком не знает ни об их бизнесе, ни о намеченных разъездах и платежах. Ясно было и то, что если афера раскроется, и ей, и Гасану неминуемо грозит лишение свободы, причем она попадет в чистенькую голландскую тюрьму с телевизором в одноместной камере, а он — в совсем другие, невыносимые условия.

И все же лучшего способа она придумать не могла. Самая сплоченная и дружная эмигрантская община на сегодняшний день — чеченская. Вожена знала это из местных газет и от мужа. Когда Бруно с товарищами устраивал в их уютном садике мужские посиделки с пивом, она не раз слышала их шоферские байки о настоящих чеченских мафиози. Если верить непуганым голландским дальнобойщикам, главным делом общины было как раз документальное сопровождение передвигающихся по миру соотечественников. Почти каждый приехавший имел в багаже не только свои, легальные документы, но и паспорта погибших товарищей. Всеми правдами и неправдами, пользуясь характерным типажом лиц, они ставили в паспорта умерших визы, отметки о пересечении границы, регистрационные штампы. Это был тот редкий для эмигрантов случай, когда документов было гораздо больше, чем людей. Возможно, это просто слухи, но Вожена им верила.

Дети возвратились из Марокко загоревшие и отдохнувшие. Ей и Варваре привезли роскошные арабские шарфы, украшенные золотыми вензелями, Димке — дыхательный аппарат, редкие лекарственные сборы и смеси.

— Не вздумайте им пользоваться, не показав специалистам! — волновалась Вожена, но Людочка, конечно же, и не собиралась этого делать.

Димка подсоединил фотоаппарат к компьютеру и любовался снимками счастливых родителей на фоне пляжей и минаретов. Чуть позже прибыла Варвара с корзиной фруктов и огромной бутылкой чинзано.

— А я что буду пить? — приготовился обижаться внук, но изобретательная московская бабушка заявила, что гора марокканских апельсинов не для закуски, а для запивки, и Диме пора не хныкать, а сполоснуть соковыжималку.

Вечер провели шумно и мило. Людочка увела старших женщин в спальню, где, заговорщицки улыбаясь, извлекла со дна своего саквояжа изящные коробочки. Там оказалось по-арабски экстравагантное, золочено-серебряное, с блестками, дамское белье. Вожена озадаченно подвигала бровями, представляя реакцию супруга на обновку, а Варвара сразу же принялась вращать бедрами, изображая танец живота.

Из зала доносился Димкин хохот.

— Володя фотки комментирует, — виновато улыбнулась невестка и добавила: — Малышу меньше всего гостинцев — московского ребенка трудно удивить игрушкой. Ему бы настоящего котенка или щенка. Я бы решилась, если бы не астма.

— На моего Пупса он не кашляет, — справедливо констатировала Варвара Игоревна, имея в виду лохматую собачонку.

— Ну как ты не понимаешь…

Завязывался привычный спор о природе Димочкиной аллергии, и Вожена оставила женщин доигрывать в «дочки-матери». В большом холле действительно шел фотовидеосеанс. Момент для разговора был идеальный.

— Не верится, что отдых позади, да сынок?

— У меня еще законных три дня — специально оставлял. Работать буду только по телефону — в офис ни ногой. И Людмила тоже. Уроки с Димкой повторим, по врачам пройдемся.

Мальчик поморщился, но Володя сделал строгое лицо:

— Нам твою астму побороть надо, мирное сосуществование исключается. Бабуля, бедная, перенервничала, мы с мамой сами не свои последние дни догуливали. Так что, сынок, придется снова потерпеть.

— Я пять дней как из больницы — там сто раз все сдавал-пересдавал, и в баночки, и в бутылочки, и в колбочки. Ничего нового твои профессора не увидят. Рецептов полная полка, и коробки таблеток рядами стоят. У меня ингалятор в каждом кармане! Надоело! Врач сказал — я перерасти должен! Надо было меня грудным молоком кормить!

— Бунт на корабле! — папа грустно погладил сына по голове. — Понимаю, малыш! Не сердись! Только мы еще раз посоветуемся, выписку последнюю профессорам покажем…

Вожена обняла своих дорогих мальчишек за плечи, поцеловала похожие макушки. На мгновение она забыла о докторе Гасане, о приключениях последних дней, о мужском внимании со стороны людей в форме — полковника и генерала. Рисковать благополучием семьи и друзей ради едва знакомого горца? Да кто он такой? А вдруг обычный уголовник? Убийца русских солдатиков, как те, что дают бойкие интервью иностранным тележурналистам?

И тут в комнату вплыла румяная Варвара.

— О чем спор, молодежь? — она потянулась к бокалу с вином и заговорщицки шепнула Божене: — Из-под черного пеньюара будет смотреться — супер!

Эта пошлость развеяла сомнения. Она рискнет, и у нее все получится! Гасан не убийца и не подонок. Он — отец и муж погибших Лейлы и Гульнары, зять раздавленных руинами Машки Пекарской и ее мужа — отставника Советской армии. И еще — сын, внук, племянник всех тех, на чьих могилах никогда не сможет наплакаться вдоволь.

Осушив для храбрости полный бокал, Вожена просто вошла в пустую спальню, отодвинула стенку шкафа и вынула из нагрудного кармана джинсовой куртки паспорт сына.

Вожена позвонила Гасану на следующий день.

— Завтра утром, в восемь, встретимся. Возьми с собой то, что может понадобиться в дороге. Скорее всего, назад ты уже не вернешься.

На машине сына — пришлось попросить, еще раз обманув, — они подъехали к Калашниковому переулку и встали в очередь в посольство, к счастью — небольшую. В девять ноль пять вышла толстоногая барышня и на плохом русском поинтересовалась, есть ли среди ожидающих желающие получить политическое убежище. Таковых не нашлось. Облегченно вздохнув, девушка задала второй вопрос — не ждут ли приема граждане королевства Нидерланды. Вожена уже знала процедуру и помахала над головой паспортом. Ей предложили пройти первой, Гасан остался в приемной.

Лысоватый молодой мужчина дежурно улыбнулся и коротко поздоровался. Она не стала тянуть, положила перед ним свой безупречный голландский паспорт и изложила суть дела. Вскоре в кабинет пригласили Гасана.

В новом, вчера купленном ею плаще, с набриолиненными, зачесанными назад волосами, в очках с яркой, блестящей оправой, он мог сойти за Володю, в чьем паспорте было фото пятилетней давности.

— Объясни, сыночек, что я прошу тебя съездить ко мне, чтобы окончательно не рассориться с Людочкой.

Все оказалось проще и быстрее, чем они себе представляли. Чиновник задал пару дежурных вопросов и попросил подождать.

Толстоножка появилась только минут через двадцать, пригласила следующего кандидата, а им велела оплачивать консульский сбор и страховку. Пока Вожена рассчитывалась в специальном кассовом окошечке, Гасан вышел на крыльцо вдохнуть воздуха. Им велели подождать до часа дня, но к моменту оплаты уже вынесли Володин паспорт с переливающейся шенгенской визой, дающей право въезда в Голландию в качестве гостя-родственника и пребывания там в течение месяца с сегодняшнего дня.

— Отлично! Я не сомневалась! — они мчались в аэропорт.

На вечерний рейс двух билетов не оказалось.

— Полетишь сейчас, один, будешь ждать меня в аэропорту. Поспишь в кресле в зале ожидания!

Уже началась регистрация, когда мнимый Владимир приобрел последний билет. Его полупустая сумка-портфель со сменой белья и комплектом бритвенных принадлежностей не вызвала у таможенников никакого удивления. Сейчас летают и с газеткой в кармане. Баулы и чемоданы только у челноков да эмигрантов.

Вожена помахала «сыну» рукой из-за никелированного турникета, а сама улетела вечером, немного удивив поспешностью родных. Все они поехали провожать ее в Шереметьево, где не обошлось без слез на глазах, скорых поцелуев, перекладывания буханок московского черного хлеба из ручной клади в багаж. Все это без особого интереса наблюдал и фиксировал на видео сотрудник ФСБ, узнавший по телефону, каким рейсом отбывает Вожена. Он запросил список всех пассажиров данного борта и никого, похожего на пропавшего чеченца, не вычислил. Но на всякий случай приехал убедиться лично и убедился, что начальство зря погнало его в такую погоду следить за нормальной русской теткой, везущей в качестве гостинцев московский хлеб, что было, в общем-то, нарушением — пищевые продукты — запрещенное вложение.

С тех пор, как доктор Сабитов последний раз летал на самолете, прошло уже много лет. Он не любил ни взлета, ни посадки, и в такие моменты всегда брал Гулю за руку. Воспоминания возвращались помимо его воли, пробивались, как ростки тополя через асфальт.

Наметанный глаз стюардессы сразу определял «нервных», и им первым были предложены журналы и напитки.

В советское время в самолетах не кормили, не подавали подогретых салфеток для лица, не предлагали укрыться одеялом и вставить затычки в уши. Гасан не отказался ни от чего. Очень сытый и слегка хмельной, он благополучно проспал всю вторую половину пути. Сидящая рядом девчонка несколько раз больно толкала его локтем в бок, потому что сосед громко и смешно всхрапывал. Перед посадкой раздали декларации, и он записал голландский адрес Вожены и телефон. Потом сильно заложило уши — самолет пошел на посадку. Пальцы вцепились в подлокотники. И снова опытная бортпроводница не подкачала — сразу заметила тех, кто ожидал приземления с ужасом. К таким пассажирам полагалось подойти, прикоснуться к плечу, сказать что-нибудь — отпустить шутку или комплимент.

Приземление прошло благополучно и пограничный контроль не занял много времени. Оказавшись в зале ожидания, Гасан первым делом нашел туалет, потом бар, где хотел заказать двойной черный кофе, но, увидев цену, отказался. Огромные информационные табло и небольшие мониторы на высоких подставках, расставленные по всему терминалу, сообщали, что «мама» прилетит через четыре часа. Гасан занял пластмассовое кресло прямо перед терминалом и устроился там. Спать не хотелось, но он знал, что мелькание лиц, монотонной гул голосов и поскрипывания тысяч багажных колес обязательно убаюкают. Так и вышло.

Проснулся он от того, что его сильно трясли за плечо. Даже сквозь дрему было ясно, что это не Вожена. Уже окончательно придя в себя, доктор Сабитов еще притворялся спящим, обдумывая, что скажет работнику службы безопасности. В том, что это охранник, Гасан даже не сомневался. Но ошибся. Перед ним, в униформе носильщика, стоял бывший заместитель полевого командира чеченского бандформирования Захар Джагаев.

В Новокировском отряде, возглавляемым Мамедом Тагировым, Джагаев слыл бойцом, выполняющим поручения четко и без самодеятельности. Это было и хорошо и плохо одновременно: он не допускал отклонений от курса и, если поставленная задача оказывалась невыполнимой в рамках имеющихся полномочий, она так и оставалась невыполненной. Поэтому в пару с ним обычно назначали Ильяса Гареева — этот был полон идей и инициативы, но был слишком молод, чтобы действовать самостоятельно. Из них получался отличный исполнитель: не порет горячки и умеет в критический момент принять нестандартное решение.

Участвовать в операции по покупке и последующей перепродаже формулы, найденной Меснером, их, как обычно, назначили обоих. Формально руководителем значился Захар, но фактически Гасан подчинялся в равной степени и Ильясу. О том, что на случай провала у них есть путь к отступлению, не знал даже Тагир, оставшийся в горах. В Москве, в обычной ячейке камеры хранения, ждали два паспорта с открытыми многоразовыми шенгенскими визами и фотокарточками черноглазых, бородатых Ильясовых братьев. Гареев, вообще-то, получив свою долю, рассчитывал воспользоваться лишь одним из паспортов, просто переместив другой в новое хранилище. Но после случившегося не мог отказать Захару, да и денег своих было мало. Языками не владел — даже по-русски говорил приметно, с характерным кавказским акцентом.

После облавы в «Астории-один» им сказочно повезло: добрались до столицы в почтовом «рафике» и на нем же доехали до аэропорта. Там ждали спасительные документы. Богатая родня Ильяса жила в Нидерландах, денег на два билета хватало. В отличие от Гасана эти двое покинули родину в день смерти злополучного венгра.

Вожена Ричардовна долго искала «сына» в зале ожидания, но побоялась сделать громкое объявление. Голландский мобильник раскалился от звонков Бруно, а она устала врать ему, что ждет прибытия потерявшегося багажа. Через два часа после прилета муж позвонил ей с автостоянки у здания аэропорта, но, будучи нехитрым и доверчивым, признался, что уже приехал за ней. Божене ничего не оставалось, как выйти навстречу с искусственной улыбкой на лице, глотая слезы. Почему Гасан не дождался? Сбежал он сам или его задержали? Судя по тому, что ее местные власти еще не побеспокоили, с Володиным паспортом Сабитов не попадался.

Дети перезвонили и поздравили их с Бруно с благополучной встречей. Еще через неделю Володя пожаловался, что у него украли барсетку в торговом центре. Там, к счастью, было немного наличных денег, две кредитки и паспорт. Даже водительское удостоверение и документы на автомобиль уцелели — лежали в «бардачке». Еще через десять дней сын сообщил, что восстановил паспорт и завел новые банковские карточки. Украденные успел вовремя заблокировать — ни один счет не пострадал.

Своим автомобилем Шандор пока не обзавелся, поэтому вставать приходилось в пять, возвращаться не раньше восьми вечера. Тереза быстро приноровилась к этому режиму. В четыре она начинала будить его, в половине пятого засыпала, подперев вялую щеку кулаком, измяв дряблую кожу до состояния прошлогодней картофелины. Шандор уже убедился, что уснет благоверная, только если получит свое. На вечерний «десерт» соглашался при условии, что женушка встречает ужином. Потом выторговал и завтрак. Жизнь наладилась — превратилась в монотонное, размеренное чередование никогда не меняющихся декораций: дорога, работа, секс, еда, сон, душ. В этом унылом перечне изредка разнообразились еда и сон, вернее — сны. Все остальное было абсолютно, совершенно, безнадежно одинаковым, всегда, ежедневно.

За недолгое время внешне совершенно здравомыслящий Шандор, улыбчивый, исполнительный и немногословный, стал душевно нестабилен. Попросту говоря, он постепенно сходил с ума, прячась от бесконечных неразрешимых проблем в придуманном мире. Тяжелый невроз, давно переросший в депрессивное состояние, пока прятался внутри, лишь изредка проявляясь мелкими чудачествами, такими, как расстановка чистяще-моющих средств по строго определенным местам на полках. Со стороны это выглядело здоровым педантизмом, и никто не знал, что порядок размещения банок и бутылок зависит от того, как они, то есть их содержимое, сегодня себя вели. Оправдала ли паста или раствор ожидания папочки Шандора, близко ли подружился порошок с салфеткой, не изменяет ли синее ведро швабре с красным. Нижняя полка считалась скамьей подсудимых, туда отправлялись те, кто проштрафился. Верхняя была королевской ложей, попадание на нее нужно было заслужить. Был и своеобразный эшафот — большой мусорный контейнер во дворе.

За время своих символических казней и помилований Меснер-старший вдоль и поперек изучил небольшую территорию, прилегающую к зданию. Иногда в его больном рассудке рождались очень земные, прозаические мысли. Например, о том, что если слегка «затянуть поясок», можно снять жилье прямо в Севре, рядом с работой. Это быстро окупится, поскольку он не будет много тратить на дорогу.

Кстати, надо будет зайти в интернет-кафе и отправить Беле письмо — пусть вышлет денег. Как, интересно, у него дела, когда он был у Иштвана, в порядке ли могила, цветут ли маргаритки?

От пограничного Саар-Брюккена до Парижа Глеб промчался за три часа, остановившись лишь однажды, когда закончился бензин. Магазинчик на автозаправке ломился от рождественских сувениров, большинство из которых было изготовлено в странах, где Рождество празднуют лишь эмигранты да немногочисленные христианские общины. Забавно, но на полках нет ни одного узкоглазого или чернобородого Санта Клауса, собственно, как и ни одной Снегурки в кокошнике. Мятые китайские елочки с бантиками на ветках, пачки арабских печений в форме звездочек и полумесяцев, индонезийские витые свечи…

Поправляя темные очки на переносице, Глеб терпеливо стоял в утренней парижской пробке, не похожей на московскую или лондонскую. Сиверов впервые был в этом городе, поэтому не собирался делать окончательных выводов о нем по первой же автомобильной очереди в юго-западном направлении. Музыкальная какофония вперемешку с клубами сигаретного дыма вырывалась из приоткрытых окон машин, на многих дверцах красовались рождественские стикеры — медвежата в колпачках с меховой окантовкой, евроснегурочки топлесс, в красных бикини с белым пушистым кантиком, гномы в двусмысленных позах. На фасадах зданий, наоборот, все было очень пристойно — россыпь фонариков, огромные объявления о не менее огромных скидках и в модных бутиках, и в супермаркетах. Людей на тротуарах было много, все дешево и легко одеты: джинсы и курточки. Очень пожилые мадам и мсье шаркали по асфальту неподобающими их возрасту кроссовками и прикрывали уши дурацкими отворотиками бейсболок. Многие мужчины несли в «кенгуру» сонных младенцев, одетых, как и папаши, в разномастный джут. Очарованием столица мира пока не блистала.

Отель, в котором ему предстояло разместиться по приезде, находился всего в десяти минутах ходьбы от метро, и медленно переползая от перекрестка к перекрестку, Глеб принял решение в случае спешки пользоваться только этим видом транспорта.

По сравнению с подмосковной «Асторией» или польской «Под крушиной» севрская гостиница больше напоминала перестроенную общагу для аспирантов-иностранцев. Вроде бы, все добротно и чисто, но как-то казенно и безлико. Высокий тонкий юноша за стойкой растянул губы в дежурной улыбке и поприветствовал нового постояльца. Сиверов был рад предстоящему отдыху, пусть даже очень короткому. Он ответил на приветствие по-английски, оставил паспорт на стойке и поднялся в свой номер на пятом этаже.

Трехзвездочные «апартаменты» российского подданного Петра Никонова были забронированы заранее. Номер соседствовал с выходом на технический этаж и лифтовой шахтой, кроме того — с балкона легко можно было перебраться на пожарную лестницу. А еще в комнате была так называемая декоративная ниша — плохо переделанная дверь к соседям. Стену даже не потрудились выровнять, заполнив небольшое углубление плоской полкой с безделушками. Такую перегородку в таком месте легко выдавить плечом или вышибить ногой. Итак, для начала операции жилье подходит идеально — пятый этаж, темный конец коридора, несколько запасных лестниц. А еще — возле лифта бар с кухней, где наверняка есть лаз в вентиляционный отсек, технический лифт-подъемник, а главное — маленький плохо освещенный зал с густо и запутанно расставленными столиками. Достаточно опрокинуть один из них — и толчея и суматоха обеспечены.

Сиверов еще раз осмотрелся, заглянул в ванную, туалет, открыл и закрыл встроенные шкафы — нормально, никаких подозрительных проводов, закамуфлированных видоискателей, лишних розеток. Он здесь остается.

Заперев дверь на два стандартных поворота ключа, русский постоялец слегка толкнул ее плечом и удовлетворенно похлопал, как жокей жеребца. Выбить такую ничего не стоит, а вот прострелить будет проблематично — для звукоизоляции обита неким подобием утепленного дерматина.

В вестибюль Глеб спустился по лестнице — грязноватой и затхлой. Между третьим и четвертым этажами, плотно прижавшись, стояли две фигуры неясной половой принадлежности — худые, длинноволосые, одинаково упакованные в джут и высокие ботинки. Лиц не видно. Прошедший мимо приличный гражданин никак не повлиял на их молчаливую страсть — не отступили в сторону, даже не взглянули.

— Поколение пепси, — буркнул Глеб по-русски, и, совершенно неожиданно услышал в ответ:

— Скачи вниз, папаша.

— Земляки, — беззлобно констатировал секретный агент российских спецслужб.

Еще тридцать лет назад Высоцкий пел: «Проникновенье наше по планете особенно заметно вдалеке, в общественном парижском туалете есть надписи на русском языке!»

Носильщик в униформе с лампасами приподнял тощий зад над диваном. Клиент призывно махнул рукой и вышел к машине. Легким, изящным движением он приоткрыл дверцу салона и указал на багажа. Парень вопросительно поднял брови. Жестом фокусника Сиверов извлек из бардачка огромный полиэтиленовый пакет с прорезью для ладошки. Пришлось аккуратно сложить туда коробки. Оказалось, это не все — русский запер автомобиль и открыл багажник. Там стоял толстый кейс-сумка, прошитый прочными лентами, превращающимися в ручки. Была и шлейка для переноски его на спине. Хозяин сам вынул поклажу и протянул штатному помощнику. Тот принял груз и, если бы постоялец выпустил его из рук, точно уронил бы и разбил. Сумка была неподъемной. Изогнувшись и сжав зубы, паренек выругался (почему-то по-немецки) и приготовился взвалить тяжесть на плечо.

— Бог с тобой, бедолага, еще надорвешься! — Глеб потянул сумку на себя, легко повесил на предплечье и спортивным шагом двинулся к лифту. Оторопевший униформист засеменил следом, обхватив пакет обеими руками, для верности. Регистратор даже перегнулся через стойку, провожая процессию к лифту — через окно он видел, как все происходило. Этот носильщик никогда не считался ни слабым, ни ленивым. Месье Никонофф — настоящий русский медведь, если не напрягаясь несет то, что француз Мишель даже поднять не смог сам.

У входа в номер постоялец, не опуская кейса на пол, вынул из кармана ключи и открыл замок. Носильщик бочком, вдоль стенки прошел в комнату и осторожно положил пакет на кровать. Так же, пятясь, попробовал выскользнуть за дверь, но не успел. Добродушно улыбаясь, новый жилец опустил ему в карман бумажку достоинством в пять евро и покровительственно покивал головой.

Сломя голову Мишель бросился прочь, едва успев пробормотать дежурное мерси. Ему было очень стыдно и хотелось хоть чем-то отблагодарить щедрого и сильного русского.

Спустя двадцать минут после прибытия стандартный одноместный полулюкс напоминал лаборантскую на военной кафедре гражданского вуза. Одни распакованные и проверенные приборы лежали на столе, другие ждали своей очереди быть испытанными на профессиональную пригодность. Первым доказал качество отечественной сборки дозиметр-радиометр, отрапортовав движением стрелки, что радиоактивный фон не превышает верхней границы нормы, хотя приблизился к ней практически вплотную. Металлоискатель красиво защебетал, оценив количество болтов и скоб в мебели. Портативный детектор взрывчатых веществ успокоил, не обнаружив таковых в помещении. Следовательно, подавитель радиовзрывателей, тот самый неподъемный кейс, смутивший носильщика Мишеля, пока испытывать не на чем, и слава Богу. В идеале, лучше бы и вовсе им не пользоваться, но время и разведка на местности подскажут, что сослужит службу, а что будет оставлено в дар Международному бюро мер и весов.

Часы подсказывали, что время по русским меркам обеденное — третий час дня, но за окном явно вечерело. На небе появились особенные, холодно-фиолетовые блики с неровными краями. Они расплылись, совсем как пятна акварели на мокрой бумаге — расползались, из узких языков превращаясь в блеклые, неинтересные полосы. Ясных, направленных потоков света не было, легкого дымчатого флера тоже. Тяжелый день стремился перетечь в мрачные сумерки, потом в глухую ночь, избегая полутонов. Вчерашний обед был очень вкусным, жаль только, что не обошелся без приключений. Хочется надеяться, что сегодня удастся поесть спокойно. Потом можно будет позволить себе короткую паузу с сигаретой и кофе… И отправляться на прогулку по окрестностям, осматриваться, обдумывать план действий. В боевых и приближенных к ним условиях это называется рекогносцировкой.

За несколько минут он принял душ. К обеду постарался одеться элегантно и приметно. Возможно, в ресторане на первом этаже будут посетители. Хорошо бы познакомиться с кем-нибудь из завсегдатаев, разговориться, узнать местные новости. Пить кофе он отправится в бар, там тоже нужно будет присмотреться к аборигенам.

Большой светлый обеденный зал, стилизованный под техно-модерн начала семидесятых, был почти пуст. Внимательно изучив меню, Глеб понял, что на встречу с жителями Севра ему рассчитывать не стоит — слишком дорого для повседневных обедов в провинции. Что ж, значит ужинать придется идти в другое, более демократичное заведение вне гостиницы.

Очаровательная мулатка с фигурой Наоми Кемпбел радостно замерла возле него.

— На каком языке желаете заказывать? — вопрос прозвучал на неплохом русском. После встречи на лестнице родным языком удивить его было невозможно, тем более, во французском ресторане.

— Ваша должность предполагает знание языков? — поинтересовался Сиверов.

Девушка явно любовалась своим отражением в стеклах его очков. Она кокетливо накручивала на тонкий пальчик единственную длинную кудряшку, выпущенную из строго подобранной копны волос, поигрывала остро отточенным карандашиком.

— В последнее время у нас останавливалось много русских, и хозяин поощряет обслуживание на языке клиента. У меня была русская прабабушка, она со мной всегда по-своему говорила. Я до семи лет с ней жила, родителей только по выходным видела. Вот и научилась. Потом забыла, конечно, когда она умерла. Сейчас изнова вспоминаю. Один дед — немец, тоже могу немного. Мама, когда во Францию убежала с Кубы, кроме испанского, других языков не знала. Ну, а английский, — само собой.

— И с таким «багажом» — всего лишь официантка?

— С чем? — не поняла красавица.

— Багаж — это владение языками. Неужели другой работы нет?

— Почему же, мне эта подходит, я ведь студентка. Учусь в высшей школе экскурсоводов в Париже. Пока на первой ступени, дистанционно. Сама и оплачиваю. Через год, если все будет хорошо, приду на практику в музей Севрского фарфора или в Международное бюро мер и весов.

Название интересующей Глеба Сиверова организации девушка поочередно произнесла на трех языках: по-русски, an International Bureau of Weights and Measures — по-английски и Bureau International des Poids et Mesures — на родном языке. Из ее прелестных пухлых губок любая речь звучала одинаково мило.

— А родители с оплатой не помогают? — разговор нужно было продолжить во что бы то ни стало, и он на ходу придумывал вопросы.

— Родители? Зачем? Я же не инвалид! А официантка — очень удобно. Можно практиковаться в разговаривании и специально готовиться не надо. Если клиентов нет, хозяин позволяет заниматься. Вот — девушка похлопала себя по кармашку и вытащила за шнур маленький флэш-проигрыватель и наушник к нему. Дома сбрасываю сюда тексты — звуковые файлы. Сажусь в служебной помещении и слушаю.

— Какие тексты? — не сразу понял Слепой.

— Учебные, по философии или по истории. К графическим файлам электронных учебников всегда прилагаются звучные, чтобы в транспорте повторять или на работе. Мама удивляется — у них в Гаванском университете только бумажные книжки были. Папа в Париже колледж заканчивал, тоже по бумагам учился, из библиотеки не выходил. Сейчас удобно — заплатил за личный пароль и пользуйся любой библиотекой прямо из дому!

— И скачиваете бесплатно?

— Что-что, качаемся? На качелях?

— Downloading is free? — переспросил он то же самое по-английски.

— Не все, но стоит недорого. Карточку покупаем прямо в библиотеке, и с нее переводим деньги. Вы, наверно, как мои родители, без компьютера учились? Как же люди тогда справлялись?

— Слушай, а тебя ругать не будут за то, что долго болтаешь с клиентом? — ушел от ответа Сиверов.

— Нет, что вы, наоборот! Поощряют. Вы же в моем ряду пока один. Значит, надо выполнять все ваши прихоти. Желаете говорить — поговорим, меня другие не ждут. Вот когда многолюдно, — Глебу очень нравились ее аристократические словечки, — тогда я извиняюсь и покидаю сразу.

— А угостить тебя я могу? Мороженым? Если не будет других посетителей? Лишний хозяину не помешает?

— Такого еще не бывало! — удивилась мулатка. — Но я спрошу. Глаза ее блестели радостно и очень по-детски.

— Итак, если можно, добавь к моему обеду две порции мороженого на свой вкус, мне сто граммов, а себе — сколько хочешь.

Отметив в блокнотике, девушка упорхнула на кухню. Довольно быстро она принесла закуску, сок и воду, потом добавила бульон и стейк с красным рисом и овощами.

— Мороженое я доставлю, — радостно сообщила она, наливая ему воду в штампованный хрустальный бокал.

— Зовут-то тебя как? — раз предстоит десерт, вполне резонно узнать имя компаньонки по его поглощению.

— Николь, — коротко ответила официантка, снова лучезарно улыбнулась и поправила кудряшку.

К столу Николь вышла не в гостиничной униформе, а в обычных джинсах и светлой блузке, глухо застегнутой до самой шеи. Переодевшись в «цивильное», прическу она не изменила, макияжа не добавила, зато переобулась — из темных строгих туфелек в нечто унтоподобное. Было непонятно, как при такой внешности эта красотка не демонстрирует купальники на модном подиуме.

— Не смотрите слишком пристально, — смутилась она, — другая одежда, потому что смена закончилась. Последовательно работаю — то утром, то ночью.

— Понятно, — улыбнулся Глеб ее стеснительности и своеобразному объяснению. — Каждый день новая смена или по неделям чередуешь?

— Чере что? — не поняла девушка.

— Завтра тоже с утра или только вечером? — он попытался сам разобраться в графике работы официантки.

— По четыре дня в неизменное время, потом один выходной, — догадалась Николь и принялась снимать ложечкой разноцветные ягоды с горки мороженого.

«Словно птичка клюет, — мысленно сравнил Сиверов. — И порцию взяла птичью — то ли из скромности, то ли не сладкоежка».

— Те русские, о которых ты говорила — они давно здесь были? Уехали уже?

— Вчера еще завтракали, а днем уже не приходили.

— Так, может, просто в другое место отправились? Или тут поесть больше негде?

— Они от нас отбыли — на кухню Жерар звонил, парень с ресэпшн, как это по-русски? Где ключи хранят и регистрируют…

— Так и будет по-русски — рецепция, или попросту регистратура, а Жерар что говорил?

— Если клиент рассчитывается и уезжает, в ресторан сообщают. Мы всегда для прогнозирования уточняем, кто убыл, кто прибыл…

— А кто они, эти русские?

— Приятные парни, брюнеты. У всех имена старинные — Илия, Захария, Владимир. Они по бизнесу приезжали — сырье закупали для косметики.

— В Севре его производят? — он не стал разочаровывать девушку тем, что сырье для очень известных парфюмерно-косметических брэндов покупают в малоизвестных регионах, например в российской глубинке, в Кении, Румынии, Турции.

— Ну, я не знаю подробно, где именно… И они не рассказывали… Мне один позвонить обещал, даже телефон взял. Приглашал в Нидерландское королевство… — она явно гордилась полученным предложением.

— Почему не в Россию? — Сиверов забыл про мороженое. Он чувствовал, что разговор повернул в нужное русло и содержит много ценной информации. Сейчас важно узнать все, что только можно, об этих русских голландцах.

— Так они же подданные Нидерландов, у них и бизнес там…

— А как ты поняла, что они русские?

— Говорили они со мной по-русски, а между собой по-молдавски. Это область такая в России, вы там бывали?

— Ты и молдавский знаешь? — разочарованно протянул Глеб. Только что было «горячо», и вдруг стало холодно. Хотя…

— Нет, — ответила приятная собеседница. — Только их разговор между собой очень странно звучал, я спросила, что за язык. По-английски спросила, а они ответили, что это молдавский, и объяснили, где это.

— Пошутили они про Молдавию — это не область, а целая страна, рядом с Украиной и Румынией. Ты посмотри на карте… А английский все трое знали?

— Двое — точно, один, Илия, кажется, нет. Что мы все про них, да про них. У вас мороженое тает, поедайте поскорей.

Как все-таки мило и забавно вплетаются в ее речь немного неправильные словечки: прогнозирование, поедайте… Вместе с французским «р» и случайно переставленными ударениями — просто обворожительно.

Мороженое действительно «поплыло», и Сиверов отодвинул креманку. Интуиция подсказывала ему, что голландские молдаване с русскими именами имеют прямое отношение к террористической организации. Он идет за ними по пятам. Лишь бы не оказалось поздно. Если верить сведениям Потапчука, исчезнувших из «Астории» чеченцев звали Ильяс, Захар и Гасан. Два имени из трех совпадают. Но назваться можно как угодно, важно — как они зарегистрировались. Возможно, болтушка Николь поможет ему это выяснить. Нет, не зря ему снилась умная улыбающаяся собака — вот он, новый друг, который поможет найти нужную дверь. Сон, как говорится, в руку.

Думал Слепой всегда быстро, но действовал только обдуманно. Если подозрительные гости уехали из Севра вчера, а сегодня к обеду еще ничего нигде не взорвалось, не разрушилось и не объявлено в розыск, значит они приезжали на разведку. Не станут профессионалы закладывать взрывчатку с многодневным часовым механизмом — это стиль психов-одиночек, но никак не действующих боевиков. Можно не спешить, сегодня точно можно. Опыт подсказывает.

— А если позвонит тебе русский поклонник — поедешь в гости? — Глеб постарался придать вопросу откровенно ревнивые интонации. Николь чутко уловила их и, как любая начинающая кокетка, попыталась подлить масла в огонь.

— Возможно. Завтра утром доложу, держат ли слово ваши соотечественники. Только он мне не так уж сильно понравился, этот Илия. Владимир был симпатичнее, только сумрачный и молчаливый.

— Так вы на завтра договорились? Значит, сегодня вечером ты свободна? Не составишь компанию для прогулки? В шесть? Буду ждать в баре, договорились! — эту фразу Сиверов сказал и властно и покровительственно одновременно. Он пристально посмотрел в огромные карие глаза мулатки, осторожно прикоснулся к ее руке. Это был нехитрый прием, но молоденькая официантка уже, похоже, готова была променять одного русского на другого. На смуглых щеках вспыхнул румянец, и изящная кисть вздрогнула под сильной ладонью Глеба.

— В шесть! — еще раз твердо произнес он. Взгляд стал холодным и строгим, словно сама Николь, а не он, предложила это свидание.

Из-за столика они поднялись вместе. Он измерил ее откровенным мужским взглядом и прищелкнул языком. Она вдруг засмеялась и, заправив кудряшку за ухо, шепнула:

— Все человеки так делают, и русские и не русские. Уже входит в привычку.

И ушла, покачивая бедрами.

«Такая экскурсовод всех туристов в себя влюбит. Специально приходить будут, чтобы на нее посмотреть», — с такими мыслями Слепой поднялся к себе, решив отложить кофе до шести вечера.

В номере Глеб с удовольствием выкурил сигарету, выйдя на балкон. Обозрел провинциальный пейзаж, еще достаточно лиственный, изучил расположение ближайших, заметных с балкона кафе, магазинов и автостоянок. Благодаря рождественской иллюминации они были хорошо заметны. Если Николь легко согласилась на встречу в шесть, значит живет не очень далеко. Интересно — пешком ходит на работу или ездит? Скоро выяснится.

Он подумал, что лучше встретить ее в холле и сразу узнать фамилии заинтересовавших его людей. Между делом спросить, есть ли еще русские. Те, что встретились ему на грязной лестнице, могут быть и служащими и постояльцами. Или русскоговорящими подданными какой-нибудь африканской страны. Знал бы Потапчук, что владеть иностранными языками теперь совсем не обязательно — на великом и могучем аборигены научились лепетать очень быстро. Кредитоспособный турист — лучший стимул к свободному интернациональному общению.

Поправляя галстук перед зеркалом — Слепой решил прифрантиться для вечерней встречи — он вдруг поймал себя на мысли, что хочет произвести впечатление на юную официантку.

«Старею!» — пожурил Слепой сам себя, глядя в зеркало.

Глеб вышел из номера, прошел мимо бара, отметив, что там сейчас не менее десяти клиентов. Обнаружил, что называется гостиничное питейное заведение «Le Tramway». Неоновая вывеска больше напоминала арабскую вязь, чем протянувшиеся рельсы или рогатый вагончик. С переливающихся трубок на длинных нитях свисали гирлянды бумажных бантиков и шелковых китайских новогодних шаров, перепоясанных по обоим «экваторам» кружевной лентой.

«У нас бы инженер по технике безопасности уже вмешался», — мимоходом подумал Сиверов и вошел в лифт.

Придет или приедет Николь, удобнее всего было заметить с крыльца, а очередная сигарета была отличным поводом занять наблюдательную позицию. С удовольствием затягиваясь горьковатым бодрящим дымом, Глеб внимательно наблюдал за подъездной дорожкой.

Без пяти шесть девушка появилась из-за поворота, пешком, в других джинсах, в сапожках на тонких каблучках, в яркой красной курточке и такой же красной вязаной шапочке, надвинутой до бровей. Поравнявшись с Сиверовым, Николь детским, шаловливым жестом стянула шапку и вопросительно подняла брови. Вместо нейтральной рабочей прически ее изящную головку украшала настоящая африканская фантазия — несчетное количество косичек, заплетенных причудливым узором и завязанных на кончиках узелками. В некоторые были вплетены цветные нити, бусинки, ленточки. Красотка посмотрела на Глеба, насладилась произведенным эффектом и взяла кавалера под руку.

— Идем? В наш «Трамвай»?

— Минутку, я как раз собирался спросить у портье, нет ли в гостинице других моих земляков? Не поможешь мне?

— Со мной тебе скучно? Я плохо говорю на твоем языке?

— Замечательно говоришь, и по-русски, и по-французски. Но я же не ради разговоров интересуюсь. Не хочешь помочь — подожди здесь, я сам.

Конечно, после такой отповеди она согласилась, подбежала к стойке и защебетала с Жераром, иногда переходя на шепот. Видимо, она забыла, что Пьер (так назвался Слепой), отлично понимает ее родной язык.

Ничего обидного она не говорила — так, треп приятелей о любопытном красавце из Москвы.

Не дожидаясь ее комментариев, Сиверов уже понял, что русских по паспорту больше нет. А те трое голландцев просили оставить за ними номера до послезавтра, но залога не заплатили. Сейчас народу немного, так что их комнаты пока пустуют, но если кто-нибудь попросится именно туда — хозяин велел не отказывать. Клиент — тот, кто уже вынул деньги из кошелька, а не тот, кто только собирается это сделать.

— Как их звали? — не дожидаясь перевода, Сиверов подошел к стойке и напрямик спросил Жерара о том, что интересовало больше всего. Вопрос был задан так настойчиво, и при этом неожиданно, что портье моментально ответил. Видимо, на его мониторе как раз была нужная страничка регистрационной ведомости.

По документам совпало только одно имя — Владимир, двое других были Давид и Эдуард. Девушка очень расстроилась, что ее обманули. О том, что ей назвались настоящим именем, а зарегистрировались под чужим, она даже не подумала. Странно, что при такой внешности и профессии Николь была столь наивна и неопытна. Видя ее огорченное личико, Сиверов подумал, что, возможно, встретился с уникумом, а, возможно, с хитрой и опытной актрисой.

— Итак, я тебя невольно огорчил. Постараюсь это исправить. Оставим прошлое и будущее, будем жить в настоящем. Сейчас нам в «Трамвай»!

Глеб взял за руку юную красавицу и повел ее к лифту.

В баре звучала музыка. За столиками по двое-трое сидели мужчины и женщины, курили, негромко беседовали. Сиверов прислушался — говорили только по-французски. Над стойкой горело несколько тусклых ламп, такие же были вмонтированы вдоль плинтусов, всего по две на каждую стену — в зале было почти темно. Под пепельницами на столиках красовались новогодние салфетки, над полками с алкоголем сиротливо зеленел рождественский венок. Едва слышно работали вытяжка и кондиционер. Бармен — немолодой крупный нормандец — с любопытством взирал на симпатичную парочку: соседская девчонка и солидный постоялец.

— Где сядем? — спросил Глеб у спутницы. Николь сразу указала на угловой столик напротив входа. Направляясь к нему, она трижды поприветствовала знакомых и помахала рукой девушке, скучающей у стойки. Та встрепенулась, спрыгнула с высокой табуретки и сразу подошла, чтобы принять заказ.

Глеб раскрыл перед Николь меню.

— Ты первый, я еще не решила, — в книжицу в кожаном переплете она даже не заглянула, видимо, знала наизусть.

Сиверов попросил двойной эспрессо без сахара, сто граммов греческого коньяка, сухой подкопченный сыр и оливки. Его дама отказалась от алкоголя, попросила большой стакан свежевыжатого апельсинового сока, печенье с корицей, взбитый творог с цукатами.

Провозглашать тост было не к месту, и он пригубил коньяк без всяких предисловий.

Сиверов наколол на шпажку блекло-зеленую ягодку и начал разговор:

— Ты со многими здоровалась — это местные ребята?

— Да. Почти все здесь работают. Клод и Жозе — в прачечной, Натали — горничная. Жак и Луи — неподалеку, на автозаправке. Серж, мой сосед — в Bureau International des Poids et Mesures, только он не экскурсовод, а мастер по обслуживанию. Там много техники, приборов всяких. Он за все такое отвечает, чинит.

Называя приятелей по именам, она глазами указывала на них и улыбалась, не скрывая, что заочно представляет старых знакомых новому.

Итак, вислоносый лопоухий Серж тоже попадает в сферу интересов Российской ФСБ. Что он пьет? Похоже, любитель пропустить пару пива после работы. Хорошо бы проводить Николь домой, а заодно и узнать, где живет человек, вхожий в святая святых европейской метрологии. Слепой задумался, и его собеседница сразу истолковала это по-своему.

— Я знаю, о чем ты хочешь меня спросить! — глаза ее блестели загадочно. — Тебе интересно, почему я, такая длинная и тонкая, не работаю моделью.

— Вообще-то, да. Странно. Девушки с худшими данными покоряют подиумы. Ты могла бы сделать ослепительную карьеру.

— Я испугалась. Знаешь, у меня была старшая сестра. Сейчас ей исполнилось бы двадцать пять, но семь лет назад ее не стало — умерла от передозировки героина. Она была очень, очень красивая. Светловолосая и голубоглазая, в папу, с африканскими чертами лица, в маму. Такое редко встречается. В семнадцать она стала моделью в агентстве «Кристалл»: показы, подиумы, гонорары, мужчины. Все пришло сразу, и она чуть-чуть потеряла голову. Родители гордились, я завидовала. Мы купили этот дом в предместье на ее деньги, переехали из сырой квартиры на двенадцатом этаже. А она стала жить отдельно… Месяц пожила… И ее нашли мертвой. Дня через три после смерти… Оказалось — героин. Мне было двенадцать, и я росла очень хорошей девочкой. И решила ею остаться. И мама так хочет. А папа не смог с нами остаться после всего, что произошло. Через два года после смерти старшей дочери он ушел к белой женщине, и она родила ему одного за другим троих толстых, некрасивых детей. Я прихожу к ним иногда — братья все-таки.

— Как ее звали?

— Сестру? Ольга, бабушку.

Глеб слушал печальную историю внимательно, но сейчас ему не хотелось быть ни исповедником, ни психоаналитиком. Скорее всего, Николь всегда начинала отношения с мужчинами именно с этой «завязки». Теперь она ждет, что кавалер начнет ее жалеть и приободрять. Грустное прошлое хорошенькой девушки — всегда повод взять ее за руку, прижать к плечу, погладить по волосам. Ей только останется поддержать мужской порыв, превратив товарищеское участие в плотское желание.

— Не думай о прошлом, — равнодушно сказал Слепой, — думай о своем будущем. Никогда не поздно попробовать, если мечта осуществима. А сесть на иглу можно и работая в гостиничном ресторане. Потанцуем?

Николь с готовностью кивнула, взяла его бокал с коньяком и смело сделала глоток.

— Ты же не пьешь? Или все-таки примешь чуть-чуть для храбрости?

Судя по тому, как легко она согласилась, он догадался, что все предыдущее было спектаклем, рассчитанным на его сентиментальность. Постепенно выяснялось, что эта барышня не так проста.

Вдвоем они подошли к стойке и заказали по порции виски. Девушка обменялась с барменом понимающим взглядом и он сменил музыку: тягуче запела Шакира.

Николь мягко положила руки ему на плечи и прижалась всем телом. Партнерша была хрупкой и тонкой.

— Ты молчишь, только я разговариваю, — она продолжала плести паутинку, в которой не было никакой необходимости. — Знаешь, я с детства завидовала сестре не только потому, что она была красавицей.

— Тогда почему?

— Она была почти белой.

М-да, неожиданный поворот сюжета. Главная изюминка, оказывается, не по вкусу своей хозяйке. Хотя можно представить, что пухлые розовощекие одноклассницы мстили красивой девочке и дразнили, как раз за то, что для них самих было недостижимо. Или отвергнутый белый мальчик унизил при всех. Глеб никогда не грешил предвзятым отношением к цвету кожи, форме носа, глаз, ушей или к исповедуемой религии. Немалый жизненный опыт подсказывал, что праведники и грешники равномерно распределяются по всем континентам и странам.

Николь не стала затягивать паузу, добиваясь уверений в своей красоте и его лояльности. Она теснее прижалась к Сиверову и продолжила:

— Не подумай, что я стесняюсь. Совсем не в этом дело. Я помню, как впервые сознательно сравнила свою руку с маминой, потом с папиной. Понимаешь, Пьер, я очень люблю родителей, но я всегда отличалась от каждого из них. Почему-то это очень мучило. И ничего с этим не поделаешь, никогда. У тебя есть дети?

— Да, дочь. Белая, конечно. И жена есть, красивая. Но ты ничуть не хуже. Просто совсем другая. И, кажется, пить виски все-таки не стоило. Танец заканчивается — пошли к столику. Выпей кофе или чаю, какао тоже хорошо. И лучше что-нибудь съесть. Если здесь не готовят горячее, я попрошу принести из ресторана.

— Да, попроси. Я хочу жареной рыбы! — она снова превратилась в наивного ребенка, готового расплакаться из-за грустных воспоминаний. — Пока будут готовить, я станцую для тебя.

Зазвучала карибская мелодия с отголосками знаменитой ламбады, и хрупкая веточка превратилась в хищную, извивающуюся змейку. Вот зачем она сменила прическу — специально для этого танца. Изящная головка в пестрых завитках, низко расстегнутая блузка, легко ступающие ножки на каблучках — полный контраст с почти пуританским нарядом на работе. В подтверждение этой мысли Николь сбросила легкую рубашонку и осталась в искрящейся синей маечке на бретельках. В зале зааплодировали, но как-то вяло. Похоже, спектакль по этому сценарию здесь разыгрывался уже не раз.

Сиверову стало очень грустно. Хорошенькие девочки повсюду действуют одинаково, стараясь заполучить понравившегося мужчину. Сначала предстают невинными, потом оригинальничают, давят на жалость или на похоть — что быстрей сработает. Продолжать знакомство расхотелось, но проводить ее было необходимо. Надо же — и душа и тело нараспашку, лишь бы заглянуть в его постель и кошелек. И даже если истории, рассказанные ею, не выдумка, проступающая из-под них маленькая корысть все портит.

«Слишком уж прозорлив, — сказал сам себе Сиверов, наконец пряча в карман лишние здесь темные очки. — В чужих душах поисковым прожектором шаришь, а сам тоже имеешь в запасе пару-тройку легенд и для этой крошки, и для многих других. Тебе почему-то позволено мешать правду с вымыслом, а ей нельзя. И все из-за того, что она представляет лишь свои, девичьи, романтические интересы, а ты действуешь в интересах всего человечества…»

Не уйти с Захаром и Ильясом Гасан не мог. Знал, что Вожена будет ждать, искать и волноваться. Сам хотел ее увидеть, поблагодарить… Но судьба распорядилась иначе: пожалела самоотверженную женщину. Димкина бабушка и так много рисковала ради него, ради погибшей подруги детства, ее мужа, дочери и внучки… Хватит. Им в этой жизни не по пути. Слишком поздно дружить с незапятнанными, любить неиспорченных, верить кому бы то ни было.

Он даже не удивился этой невероятной встрече — беглец встречает беглеца, чтобы мчаться дальше по пути безумия и мести. Очевидно, так им предначертано Аллахом, да прославится имя его в веках.

— Я теперь Володя Зиневич, москвич, бизнесмен. Приехал в гости к матери. Времени у меня — месяц, потом виза истечет.

— Месяц, это хорошо, все успеем. Я через десять минут сменюсь, поедем ко мне. Мы с Ильясом, то есть, с Давидом, пристроились в эмигрантский центр. Рядом мотель — снимешь комнату. Деньги с собой есть? Кстати, привыкай, я теперь Эдуард Бакчеев.

Деньги у Гасана были — честно заработанные три с половиной тысячи долларов. Они не жгли ему карман и не вызывали румянца стыдливости на щеках. Секс с Варварой был трудом, сравнимым с его хирургической практикой, только морального удовлетворения приносил гораздо меньше. Честно говоря, он еще не потратил ни доллара из заработанного, и первой покупкой планировал золотую цепочку Божене. Чтобы на долгую, верную память об их трудном, странном знакомстве и вспыхнувшей настоящей родственной любви. За плащ и очки тоже хотел рассчитаться, не привык пользоваться чужими деньгами, когда свои имеются. Но в Москве не успел, а здесь не удалось. Так, видно, тому и быть, как сложилось…

Снять номер в придорожном мотеле на окраине оказалось нетрудно и недорого. Вновь обретенные товарищи сразу нагрянули в гости. В том, что избавиться от них теперь будет невозможно, Гасан не сомневался. На борьбу, побег, покаяние не было сил. Начинать с начала в чужой стране он не хотел, а своей у него не было. Да, собственно, и начинать, казалось, нечего. Его жизнь закончилась в Кировском, у большого камня, о который он до мяса обдирал ногти, задыхаясь от беззвучных мужских слез. Все, что было после — отряд, медицинская палатка, знакомство с Белой, лично он жизнью не считал. Марксистский классик, утверждавший, что бытие определяет сознание, даже не представлял, что ненавистное, противоречащее личным ценностям бытие делает сознание не просто ленивым и черствым. Оно выхолащивает его, наполняя плотно спрессованной, грязной паутиной. Такое сознание подобно клубку инстинктов паука или змеи: спрятаться, напасть, съесть самому и не быть съеденным как можно дольше. Животные не думают о будущем, не анализируют прошлых ошибок, не сожалеют о тех, кого едят, не радуются, если удалось избежать смерти. Они просто засыпают, если сыты, охотятся, если голодны, прячутся, когда боятся, нападают, когда нет другого выхода. Со дня смерти любимых Гасан жил именно так, почти так…

Захар и Ильяс раньше работали в одну смену, но с приездом Гасана договорились изменить график. Они навязчиво опекали его, не оставляя одного даже в туалете, совсем как когда-то Белу. Открыто доктору Сабитову не угрожали, но и так было ясно, что в случае любого неповиновения до адвокатов дело не дойдет. Его убьют без сожаления и гнева. И тоже не останется никаких следов, могилы, дома, фотокарточек, дневников. Никто не станет его искать.

В мотеле Гасан прожил три дня, показавшихся вечностью. Деньги отдал в местный национальный «общак». Даже ел он не то, что мог себе позволить, а то, что готовили в эмигрантском бараке чеченки: безвкусный, приготовленный в духовке лаваш, жесткую баранину с магазинными приправами.

«Товарищи» явно готовились к марш-броску через границу, но он не знал никаких подробностей предстоящей операции, кроме тех, что для ее успешной реализации не хватало денег. Несколько светлых часов обычной, полной родственных забот и сердечных откровений московской жизни с Боженой затянулись плотным бельмом преступной путаницы, которую Ильяс и Захар называли то чеченской национальной идеей, то борьбой за победу исламских ценностей. Ему стало безразлично, что делать, с кем, для чего. Он потерял веру в себя и надежду, что это можно изменить.

Кажется, им предстояло путешествие во Францию. Городишко их голландского пребывания назывался просто и со вкусом — Бест. Маленький, чопорный в центре и грязноватый в эмигрантских окраинах, он вел размеренную провинциальную жизнь. Все со всеми здоровались, передавали приветы соседям, друзьям и родственникам, искренне интересовались здоровьем. Радуясь приближающемуся празднику, большинство продавцов и барменов рядились в красные рождественские колпаки. Стены домов и прилавки тоже были украшены.

Гасан с отвращением вдыхал дым марихуаны, которую курили Захар с Ильясом. «Косячок» можно было без труда купить вечером в любой забегаловке, но местное население не увлекалось травкой. Товар держали больше для заезжих, сотнями фильтрующихся через местные эмигрантские общины.

— Не вороти нос, доктор, — сказал Ильяс громко. — Я свободный человек в свободной стране! Закон не нарушаю, жить никому не мешаю.

— Остынь, — Захар устало успокаивал подельника.

Земляки пришли в мотель, чтобы сказать, что отбытие завтра. Сначала они поедут к побережью, оттуда поплывут прямо во Францию, оставив за бортом благополучную Бельгию. Катерок частный, как маршрутное такси, перевозит желающих от причала деревушки Влиссинген к бельгийским и французским пристаням.

Стоит не дорого, по полтиннику евриков за билет в одну строну, восемьдесят — туда — обратно. Ильяс принял решение купить именно такие, в оба конца, чтобы не вызывать ненужных подозрений. Кто мог их заподозрить и в чем — товарищи умалчивали, просто намекали, что работенка всех ждет серьезная, денежная и благородная. Отправляясь убивать Белу (теперь Гасан понимал, что киллер из «Астории-один» просто немного опередил его земляков), они говорили то же самое — во имя интересов порабощенной Родины, для развития военной медицины, во имя Аллаха, мудрого и всепрощающего… То есть благородство и патриотизм, оплачиваемые деньгами и слезами одураченных или запутавшихся.

Карибская полечка становилась все агрессивней. Бармен запустил под потолком обычный, оклеенный зеркальными осколками шар. Серж громко ударял кружкой по столу, отбивая ритм. Кто-то цокал языком, другие хлопали в ладоши. Блики скользили по извивающемуся в центре зала телу.

«Идеальные условия, — профессионально оценил ситуацию Глеб. — Даже выстрела, если с глушителем, никто не услышит».

Он осмотрелся — сегодня все мирно. Никто даже не вышел в туалет — смотрят бесплатный номер художественной самодеятельности. Жаль огорчать Николь, но то, что она не профессиональная танцовщица, видно сразу. Если Ольга унаследовала от белого отца-арийца цвет кожи, то она — чисто немецкую угловатость и схематичность движений. К счастью, из ресторана уже принесли форель под винным соусом, а мелодия шагнула от доминанты к тонике и оборвалась. Его спутница приближалась к столику под вялые аплодисменты и стук пивной кружки. Вид у нее был почти победоносный. Глеб не стал аплодировать. Он даже не встал из-за столика — просто деловито указал глазами на дымящееся ароматное горячее. Николь смутилась, запуталась в рукавах рубашонки и снова застегнулась, как днем, на все пуговки. Пока она расправлялась с длинной рыбиной, Слепой курил и пил свежую порцию кофе. Он не сказал ни слова после ее призывного танцевального признания. Глеб видел, что она очень ждет похвалы или хотя бы одобрения. Такое ожидание, если дотянуть его до определенной кондиции, всегда заканчивается монологом, часто очень откровенным. Именно монолог, а не диалог ему сейчас нужен от этой местной девушки.

Николь отлично управлялась двумя вилками-трезубцами, щедро поливая белую мякоть лимонным соком. Кусочки спаржи и брокколи она ловко накалывала специальной овощной вилочкой, сначала окуная в вязкий соус. За несколько минут тарелка опустела. Отлично, у Сержа еще больше половины бокала, а для юной дамы уже принесли горячий шоколад с корицей. Она первая нарушила молчание:

— Шоколад для шоколадки… Признайся, Пьер — именно это ты подумал, когда передо мной поставили эту чашку.

— Как ни странно — нет, это была бы очень стандартная, тривиальная мысль. Я подумал о том, что ты красиво и аппетитно ешь, умеешь пользоваться приборами…

Итак, Серж допил пиво и думает, не заказать ли еще. Но вот он поднимается из-за стола, кивает знакомым и ищет в кармане бумажник. Значит решил, что на сегодня все. Сейчас непременно зайдет в туалет, потом, скорей всего, перебросится словом-другим с барменом. Отлично, все по плану. Чашка перед Николь опустела, она задумчиво смотрит в никуда, не зная, что будет дальше.

Сиверов резко встал, подошел к вешалке и снял с нее красную курточку. Девушка молча надела ее, ловко вынув из рукава спрятанные там шапку и шарфик.

— Подожди меня внизу — зайду в номер за курткой, — теперь от кокетливости и детской самоуверенности Николь не осталось и следа. Она только испуганно кивнула и шагнула в лифт. Глеб быстро заглянул к себе, накинул на плечи куртку.

Выходя из номера, он заметил, что, если поторопится, поедет вниз вместе с облегчившимся Сержем. Нет, лучше чуть позже. Пусть тот идет вперед. Даже если и задержится рядом с Николь, она быстро отвадит его — загадочный русский пока гораздо важнее.

Они неторопливо брели по темной, бедно украшенной улочке — шоколадная Красная Шапочка и законспирированный Серый Волк… Подвыпивший Серж маячил впереди, сохраняя дистанцию. Девушка уже успела спросить, почему Пьер не одобрил ее танец, пожаловаться на неудобные сапожки, поведать, что бармен — местный, все его бабушки и прабабушки из Севра.

— Танец был очень хорош, — смягчил молчаливый приговор Пьер. — Мне показалось, тебе немного мешал стук пивной кружки, он не всегда совпадал с ритмом карибской мелодии.

Вообще-то, это было откровенной клеветой: Серж барабанил ритмично, но Николь с удовольствием поддержала предложенную версию. В этом она оказалась классически предсказуема, и бредущая в пятидесяти метрах полная сутулая фигура Сержа быстро обросла подробностями соседских сплетен, которые так нужны были Глебу.

Серж Лоссэ, немолодой, за сорок, приезжий. Семейный — жена из местных, гардеробщица в том же Бюро мер и весов. Дети-школьники, подростки, хулиганы. Один, между прочим, к ней еще в школе цеплялся, и сейчас цепляется, хотя ему всего шестнадцать. А вот и оно, научно-музейное заведение, сбоку, в парке. Окошко внизу горит — там охрана дежурит круглосуточно. Издали плохо видно, да и темно… Чуть дальше, напротив, впереди, ее дом. Какой именно? Через два после дома Сержа, тот уже свернул в калитку под старым каштаном.

Дом, в котором жила Николь, был маленьким, смешным, на вид — картонным. За заборчиком, увитым рождественской гирляндой, торчали вкопанные в землю гномы-европейцы с облупившимися носами и хищно блестящими в темноте зубами. Присмотревшись, Сиверов заметил еще двух здоровенных, тоже зубастых жаб и одну овчарку с закрытым ртом. Все это гипсовое воинство, очевидно, было призвано украшать жизнь двух цветных женщин и радовать случайных проезжих и прохожих. Поймав скептический взгляд своего провожатого, Николь смутилась. Она уже сделала шаг к нему, но отступила, по-бабьи всплеснула руками и заплакала.

— Я так хотела тебе понравиться! — теперь она шептала по-французски. — И сначала у меня получилось. А потом ошиблась в чем-то. Скажи, что я сделала не так? Когда? Ты словно перешагнул через меня и смотришь дальше, вперед.

— Ты приятная и милая. Я сразу так решил, и не изменил мнения. Хочешь, погуляем еще? Вытри слезы, — Сиверов вынул из кармана бумажную салфетку и вытер красавице нос. Она заревела в голос, выхватила салфетку из его рук и смачно высморкалась.

«Смешно смотримся со стороны», — подумал Глеб, похлопал Николь по плечу и слегка подтолкнул.

— Пойдем, милая, — теперь он действовал только из сострадания, ничего толкового услышать от нее уже не рассчитывал.

Они побрели назад по другой стороне улочки. Поравнявшись с интересующим его объектом — Международным бюро мер и весов — Глеб нарочно замедлил шаги, оперся спиной об ограду, закурил. Николь тихонько стояла рядом и просто ждала, не отворачиваясь и не морщась.

— Слушай, приятный парк. Заборчик, правда, высоковат — сразу и не переберешься. Но если постараться — в два прыжка будем там? Попробуем?

— Зачем? — изумилась Николь. — Там везде сигнализация, от дерева к дереву проводки протянуты. А у охранников оружие имеется — специальные электрошокеры и пистолеты.

— Думаешь, они нас заметят — эти охранники? Они что — аллеи патрулируют? — Сиверов делал очень заинтересованное лицо, нарочито удивленно приподнимал брови.

— Мне казалось, Пьер, ты серьезней. Что за детские причуды — гулять в темноте, рискуя жизнью, если можно завтра утром нагуляться совершенно безопасно. Я даже бояться тебя перестала после таких глупых предложений.

— Разве я чем-то напугал тебя? И разве завтра охраняемая территория превратится в неохраняемую?

— Нет, просто завтра я попрошу мужа тети Андре — это мамина подружка, и нас пропустят, — Николь знала, что если попросить дядю Люка как следует, он разрешит ей все, что угодно. Прогулка с белым иностранцем, возможно, вызовет очередной приступ ревности и любовных признаний, но отказать старый ловелас не посмеет. Пытаясь соблазнить Николь, он смертельно боится жены, с которой дружит мамочка его обожаемого создания. Пьеру об этом знать, конечно, не обязательно, тем более, что она ему вольностей не позволяет, разве что — за ручку подержать, по попке погладить…

— А этот дядя Люк, наверно, важная птица? — Сиверову понравилось валять дурака. Сейчас Николь непременно выдаст свою маленькую девичью тайну. Так и вышло. Взгляд девушки стал снисходительным, голос покровительственным.

— Важная, конечно, — начальник охраны. Но мне все разрешит, о чем ни попрошу. Я ему нравлюсь!

— А тетя Андре как к этому относится? — остудил Слепой ее браваду.

— Она-то? — девушка сменила тон. — Тетя Андре знает, что я ничего такого специально не делаю, он тоже без глупостей… Так что, просто терпит… Как все пожилые женщины… Ей ведь уже сорок два… Ваш Лев Толстой называл таких старушками — вспомни «Войну и мир»!

— Какая ты образованная! — искренне порадовался Глеб. — Толстого знаешь! Ваш Оноре де Бальзак влюбился в русскую красавицу Ганскую, когда ей было почти столько, и даже ребеночка ей смастерил.

— Так помер ребеночек от старости, разве ты не знаешь?

Сиверов понимал, что она оговорилась случайно, имея в виду возраст матери, а не ее малыша. Но на ум невольно пришел брат Белы Меснера, умерший в девять с половиной лет от самой настоящей старости. Сморщенный, лысый, он покорно смотрел с любительских и профессиональных фотоизображений, зная, что любая фотосессия с его участием — всего лишь желание оставить посмертную память. Главное, что Глеб запомнил тогда, изучая материалы о прогерии, — интеллект абсолютно сохранен и соответствует возрасту… А в девять лет уже можно понять, чем ты отличаешься от других. Жаль, нельзя рассказать Николь эту печальную историю. А почему ребенок Анны Ганской и Оноре де Бальзака не сделал первого вздоха, не закричал — неизвестно. История медицины знает немало случаев, когда совершенно здоровые дети рождались и от более пожилых родителей.

Не воспользоваться маленькой слабостью дяди Люка было бы и глупо. Сиверов изобразил мальчишеское любопытство и бурное желание совершить запретную экскурсию. Обескураженная его неожиданной переменой, Николь пообещала обязательно поговорить с соседями и все устроить. Завтра у нее как раз выходной, и она сможет уделить внимание гостю.

Глеб очень порадовался скорости и простоте решения важной проблемы. В девять он оставил Николь у ворот ее домика, приветливо помахав зубастым жабам и напряженной злобной овчарке. Девушка, очевидно, ждала прощального поцелуя или хотя бы дружеских объятий, но кавалер не предложил ни того, ни другого. Он знал, что маятник, качающийся от заинтересованности к равнодушию, заставит ее сейчас же договориться об утренней прогулке. Так и вышло — уже в десять с четвертью в его номере раздался телефонный звонок. Николь сообщала, что экскурсия по парку возможна с семи до девяти утра, но дяде Люку придется сопровождать их. Слышно было, что она очень волнуется, боится отказа, готова вступать в любые переговоры с начальником охраны, если русский не захочет гулять втроем.

Правильнее было бы пойти без провожатых, но Сиверову стало жаль растерянную официантку. Она так по-женски беззащитна и самоотверженна, так хочет управлять ситуацией, которую оценивает совсем неверно. Плохо, что приходится просто пользоваться красивой молодой женщиной, играя на ее чувствах. Плохо для него, деликатного и хорошо воспитанного, но хорошо для дела, тоже, кстати, весьма деликатного и к манерам никакого отношения не имеющего.

Сиверов думал, как отвлечь начальника охраны, чтобы тот не предложил предъявить содержимое сумки с детектором взрывчатых веществ. Для этого все устройство придется извлечь из жесткой прямоугольной формы и аккуратно сложить в обычный заплечный рюкзак. Для камуфляжа Глеб заказал в баре шесть пухлых, еще теплых сэндвичей — многослойных бутербродов с сыром, салатом и ветчиной. Добавил бутылку колы, обернув все для верности и мягкости салфетками. Собрав с вечера рюкзак, совсем как Аннушка портфель к школе, Сиверов включил ноутбук и занялся изучением схемы парка, которую подготовил Потапчук. Войдут они, скорее всего, через запасные транспортные ворота вдали от главного входа, оборудованного пропускными турникетами. С самого начала нужно завоевать расположение Люка, искренне заинтересоваться не его пассией, а самой прогулкой. Если не злить его, дать возможность смотреться выигрышно — начальственно, он не станет обыскивать, шарить «Сфинксом» российского производства под мышками и вдоль швов на одежде. Пожалуй, надо добавить в разбухший рюкзак еще пару банок пива — помогут налаживанию дружеских отношений между двумя великими державами с похожими флагами. Мнимый консультант российского посольства по вопросам культурных связей Петр Никонов в третий раз за вечер вошел в бар «Le Tramway» и сделал очередной заказ. Бармен просто расцвел, выставляя на стойку четыре запотевших металлических банки, даже предложил стопочку водки за счет заведения. Пришлось поддержать компанию, выставив ответную выпивку и шумно рассказав о предстоящем пикнике в обществе красотки Николь. Кстати, пожилой бармен отзывался о ней очень хорошо, по-отечески и без осуждения.

Рано утром Слепой остановил такси у приметного палисадника и посигналил. Девушка вышла не сразу. А еще через минуту скрипнула ближайшая калитка и оттуда выкатился плотный, маленький мужчина, одетый в гражданское. Сиверов вышел наружу и приветливо распахнул дверцы автомобиля. Толстый Люк радостно занял место рядом с Николь и сразу положил лапу на ее острую коленку.

— Командуйте! — весело попросил Слепой, и Люк объяснил, куда ехать. На самом деле, и дойти до нужных ворот было бы совсем нетрудно, но Глебу не хотелось терять ни минуты утренней темноты. Он заметил, что Люк не забыл портупею с пистолетом, наручники и металлоискатель. Пришлось прикинуться придурковатым русским милягой, смачно откупорить банку пива, поинтересоваться здоровьем супруги и детишек. Несчастная Николь только хлопала глазищами. Час назад она позволила мужу маминой подруги расстегнуть на себе не только пуговку блузки, но и застежку бюстгальтера. И все ради того, чтобы Пьер провел с ней рядом несколько темных предрассветных минут. А он кокетничает с ее утренним мучителем, поит его пивом, крошит сэндвичи, почти не смотрит в ее сторону. Выходя из такси, даже не подал руки — рассказывал Люку анекдот о политике и неприлично жестикулировал. Прогулка оказалась ненужной и бессмысленной — большую ее часть Николь плелась за хохочущими мужчинами и глотала слезы. Когда совсем рассвело, Пьер остановился под толстым деревом и вынул из бездонного рюкзака колу, пластиковые стаканчики, очередной пакет бутербродов. Садиться на остывшую землю не хотелось — все просто прислонились к шершавому стволу и запили завтрак холодной колой.

— Тебе понравилось? — робко спросила Николь. Ему и в самом деле понравилось: по разным диагоналям несколько раз пересекли весь парк, удалось обогнуть здание Бюро по периметру, пройти мимо главного входа, даже опустить рюкзак вниз, к утопленному в землю подвальному окну. Теперь надо было взглянуть на показания датчиков, а для этого лучше бы остаться одному.

— Замечательное приключение. Спасибо и тебе, и Люку. Вот только поесть толком не получилось — сейчас бы горячего чайку или кофе. Так что я в гостиницу.

— А может быть, к нам? Мама будет рада… — девушка цеплялась за последнюю возможность отделаться от Люка и остаться с понравившимся мужчиной один на один. Почему бы не наградить ее за помощь? Пусть успокоится, перестанет комплексовать, прекратит хныкать. Николь действительно плакала, крупные слезинки оставляли на гладких щеках темные дорожки и повисали на круглом подбородке. Она не вытирала их, не играла выбившимися из-под красной шапки кудряшками, не облизывала припухшие от плача губы. И не красовалась… Впервые была абсолютно, бескорыстно искренней. Он не мог отвергнуть ее безобидное приглашение. Глеб согласился и был награжден милой измученной улыбкой и вздохом облегчения.

Развеселившийся от пива Люк дружески пожал русскому гостю крепкую руку и позвал продолжить трапезу на своей территории, но Пьер совершенно неожиданно многозначительно обнял Николь за талию, притянул к себе и сказал, что горячий кофе они будут пить у нее. Толстяк только ухмыльнулся — он точно знал, что соседка ни за что не оставит единственную дочь наедине со взрослым белым иностранцем.

— Мама действительно не рассердится? — Сиверову не хотелось лишних неприятностей.

— Она будет рада, я говорила о тебе! Ты ей понравился, она ведь из окна на нас смотрела вчера вечером. И Натали ей рассказала, как ты меня в баре угощал…

— Натали-то откуда маму знает? — Слепой не сомневался в ответе — здесь все друг друга знают, как в деревне. Так и оказалось…

Они вошли в смешной палисадник, Николь открыла дверь своим ключом и громко объявила, что пришла не одна. Почти сразу в большую комнату-студию вошла ее мать, приветливо кивнула и спросила, что приготовить.

— Кофе, если можно, у меня и бутерброды еще остались… Он вынул последнюю горку сэндвичей и протянул высокой, очень темной красавице. По сравнению с ней дочь была просто Белоснежкой. Глеб осмотрелся — на стене в узкой позолоченной рамке висел огромный семейный портрет. Рядом с большим портретом висело фото удивительной, почти белой африканки с русой гривой непослушных кудряшек.

— Ольга, — буркнула Николь, заметив его заинтересованный взгляд. — Там еще много ее портретов — она любила фотографироваться.

Запахло хорошим кофе, мать отошла от плиты и разлила напиток по маленьким, почти прозрачным чашкам. К бутербродам из «Le Tramway» добавилась корзинка с печеньем, вазочка с мягким мармеладом, молочник со сливками. Беседа не очень клеилась, Николь молчала, мать задала два дежурных вопроса: о первых впечатлениях и о погоде. Наступила неприятная пауза, и девушка не выдержала — вышла из-за стола. Глеб остался один на один с «черной пантерой», как он мысленно окрестил эту женщину. Как только за влюбленной официанткой захлопнулась дверь, ее мама на чистом русском произнесла:

— Я сама помогу вам, если нужно. Девочку трогать не смейте — хватит того, что я по уши в дерьме.

— Не понял? — удивился Глеб. — Вы меня ни с кем не путаете, мадам?..

— Мадам Дроссель, если угодно… Почти как кудесник в совместно прославленной истории, помните сказки Гофмана? Господин Дроссельмайер, подаривший маленькой Мари куклу-щелкунчика… Очень известный российский балет!

— Просто кружок любителей русской классики, а не семья! Дочь Толстого цитирует, мать Чайковского знает… Как консультант по культуре, я приятно удивлен. Кстати, разрешите представиться — Петр Никонов.

Он не успел отрапортовать и собраться с мыслями — женщина оборвала его на полуслове, хлопнув ладонью по столу.

— Пьер так Пьер… Зовись, как велено, но вторую дочь я не отдам никому. Не поверю, что наш забытый Богом пригород вдруг ни с того, ни с сего наводнили россияне. Четвертый за последнюю неделю…

— Я не очень понимаю вас, но, кажется, лучше пойду… Кофе уже не хочется, а прием мне кажется странным.

— Как угодно, настаивать не стану. Не изображай невинность, русский. Или ты думаешь, что черная эмигрантка с Кубы могла благополучно остаться во Франции, выйти замуж за белого, родить двоих детей… И чтобы в этом никто не был заинтересован? Это вам в Союзе рассказывали про демократию и свободу, смешанные браки, бессилие наших спецслужб… За все приходилось платить, и иногда слишком дорого. Я, как ты знаешь, заплатила старшей дочерью и разрушенной семьей. Заплатила, когда считала, что за все давно рассчиталась — и за чистый паспорт, и за настоящую визу, и за прощание с коммунистической родиной. Тише, Николь возвращается… Улыбайся, Петя!

Свеженькая, смывшая макияж девушка выглядела уставшей и странно бледной. Сиверов мысленно отметил этот болезненный цвет лица, заметный, не взирая на смуглую кожу. Николь тяжело опустилась на пеструю кушетку, робко положила вялую кисть рядом с его рукой, словно собиралась прикоснуться, но испугалась чего-то.

Мадам и мадмуазель Дроссель, носительницы смешной немецкой фамилии, молча прихлебывали остывший кофе и с тревогой смотрели на гостя. Тот уже допил первую порцию и всем видом демонстрировал нежелание приступать ко второй. Последняя попытка Николь совратить его с треском провалилась.

До отеля он добрался быстро. Первым желанием было встать под душ, смыть чужое напряжение, след неясных угроз или предупреждений, ревности, похоти, растерянности. Ему следовало быть безразличным к безнадежной влюбленности смуглой официантки, обоснованной тревоге ее матери, жалкой похоти Люка. Все это он, секретный агент, должен расценивать и использовать только как инструменты для достижения целей. Чьих? Целей великой родины? Ее главной силовой структуры? Федора Филипповича лично? На время они становятся его целями, хотя сам Глеб выбрал бы иные.

Осторожно вынув со дна рюкзака блоки детектора, Сиверов внимательно изучил показания индикаторов. Ни о чем тревожном они не сообщали — в парке, неглубоко и невысоко, никто ничего взрывоопасного не оставил. Это и хорошо и плохо — найти взрывчатку в помещении будет сложнее. А может, Потапчук и его люди перемудрили, поверив бреду братьев Рамиросов. Возможно также, что террористы изобретательны и хорошо подготовлены, а значит, разгадать их план будет трудно…

Сиверов обдумывал дальнейшие действия: позвонить Николь, встретиться в ресторане, сесть за ее столик. Быть милым… Нет, лучше не звонить, просто прийти как ни в чем не бывало…

Пусть злится, демонстрирует равнодушие, дожидается русских голландцев. Сегодня утром один из этих кавалеров обещал ей позвонить. Что, кстати, имела в виду ее мамаша? Когда-то она, похоже, была причастно к деятельности советско-кубинских резидентов на территории капиталистической Франции. В таком не каждый станет признаваться полузнакомому гостю. За дочь испугалась? Вряд ли, скорее, использовала ситуацию для разведки боем. Имеет свой интерес, так как по-прежнему работает на кого-то? Конкурентка, единомышленница, вольная художница? Придется проверить…

Телефон зазвонил, когда он стоял под душем. Глеб выключил воду, обернулся полотенцем и подошел. Звонка по внутренней связи он не ожидал, хотя допускал, что оскорбленная официантка может не выдержать паузу. Но на этот раз интуиция подвела — это была не Николь, а ее мамочка. Коротко и властно она сообщила, что с пяти до шести вечера будет ждать его в кафе в двух кварталах от гостиницы, понятно объяснила, как можно туда добраться и не стала дожидаться ответа. Казалось, никаких возражений или сомнений со стороны русского она не примет.

Сиверов думал, стоит ли идти на контакт. Получив задание, Глеб действовал по своему усмотрению, самостоятельно принимал решения. Такой избыток воли был ему по душе, но большой была и ответственность.

Итак, мадам Дроссель настаивает на встрече. Хорош агент, если его вычислила первая встречная озабоченная родительница! С другой стороны, он проколов не допускал, значит дама сама не промах, ориентируется в оперативной обстановке, умеет наблюдать и делать выводы соответственно профессии. Бывших резидентов не бывает — это образ жизни и мысли. Бескорыстных, как показывает практика, тоже почти нет. Мадам попросит денег или информации, которую позже сама конвертирует в евро по выгодному курсу. В любом случае надо с ней встретиться. С такими женщинами лучше не ссориться.

Мадам Дроссель ждала за столиком не одна — рядом пил пиво Серж Лоссэ. Глеб молча подсел к ним, кивнул официанту, заказал чашку кофе и рюмку коньяка, только себе. Галантность была неуместна — пригласившие не поставили на его салфетку даже стакана с водой. Очевидно, это должно было подчеркнуть их независимость, желание управлять ситуацией и легкое недовольство его опозданием.

Первым заговорил Серж. Осушив бокал наполовину, он наконец оторвался от кружки, сложил брови домиком, словно спрашивал у мадам разрешения начать боевые действия. Та величественно кивнула, знакомым жестом накрутила на палец кудряшку, приняла сосредоточенный вид.

— Серега Лосев, из Вильнюса, бывший совок, беглый солдат-афганец, гражданин Франции, сочувствующий.

— Кому? — Глеб говорил спокойно, он умел скрывать эмоции, хотя искренне удивился.

— Сочувствующий вам, господин Пьер Никонофф, — мадам комментировала покровительственно, по-учительски. — Видите ли, Петруша, каждый год сюда приезжают десятки маньяков с единственной целью — отщипнуть кусочек какого-нибудь эталона, а то и саму чушку заполучить. Благо, Интернет наводнен дурацкими байками о том, что авторские экземпляры почти неотличимы от выставленных в экспозиции дубликатов. У нас тут целая индустрия тайных подделок, якобы идеально соответствующих и метру, и килограмму…

— Но настоящие есть только у вас! — облегченно продолжил Глеб. Версия о деньгах — всегда самая надежная. Не купить информацию, так продать эталон массы или длины… Потом дома, на кухне, его жена будет мерить занавески и взвешивать ягоды на варенье этими самыми идеальными измерителями и хвастаться подругам, что ее метры метрее, а килограммы — килогаммее, чем у всех остальных. — Вы верно поняли, зачем я выгуливал вашу девочку по охраняемым территориям. Но я хочу не купить у вас эталон, а добыть его своими руками…

— Совсем как на уроках труда в пятом классе — все своими руками, — это господин Лосев отвлекся на детские воспоминания.

— Кстати, — Глеб уже понял, что ему очень повезло, и сразу решил перехватить инициативу, дать понять, что русско-голландские конкуренты хотят того же, что и он, но заплатить достойно не смогут, — насколько мне известно, именно в подвальных помещениях вашего Бюро хранятся настоящие, авторские, так сказать, ценности. Мне нужно что-нибудь оттуда, и только то, что я лично извлеку их охраняемого сейфа. Возможности ваших запасников не безграничны, откуда мне знать, что вещь, которую я возьму, ваша дружная бригада не поставила туда час назад? Какие будут гарантии?

— Такие же, — голос мадам был угрожающе-вкрадчивым, — что и с вашей стороны. Мы ведь не спрашиваем, не пойдете ли вы после этой беседы в ближайший полицейский офис и не предложите его шефу прослушать запись нашего разговора?

— Кажется, мы уже были на «ты», давайте продолжим! Предлагаю замочить начало плодотворного сотрудничества! Гарсон, карту вин!

Пожилой официант без энтузиазма раскрыл перед ним коленкоровый переплет, но уже через минуту победоносно поглядывал на скучающих коллег, принимая самый крупный заказ за все три года его работы в этой забегаловке. Клиент, показавшийся провинциальным иностранцем, на прекрасном французском попросил принести две бутылки настоящего «Мерло», холодных и горячих закусок, и не каких-нибудь баночных суррогатов, а настоящего мяса, свежих овощей, кроме того, не гармонирующих с вином, но очень дорогих осьминогов. И еще кофе, пирожных, сока, мороженого. И самое приятное, что сразу расплатился, намекнув, что сдачи не надо. Это не пацаны с пивом и чипсами или бабушки с болонками, пьющие чашечку кофе в течение двух часов.

Под легкую выпивку и хорошую закуску разговор потек живее. Господин Пьер заключил устную договоренность с мадам Дроссель и мсье Лоссэ. Суть ее состояла в том, что под видом нового сотрудника Серж впустит его в охраняемые помещения нижнего уровня, где находятся не только платино-иридиевые образцы девятнадцатого века, изготовленные лондонской фирмой — знаменитые бруски х-образного сечения, но и бесценные архивные метр и килограмм, сделанные из платины великим ювелиром Этьеном Ленуаром в восемнадцатом веке.

Глеб не сомневался, что насчет архивных раритетов продавцы блефуют — оригиналов давно не существует в природе, но суммы, которыми он играючи жонглировал, заставят и мадам, и мсье искать хороших, исторически подкованных мастеров подделки.

О том, что он украдет и вывезет из страны в частную коллекцию символы, отождествляющиеся в миллионах умов с порядком, системой, доверием к любым измерениям — будь-то жилье, длина дороги, состав лекарственного препарата, никто даже не вспомнил.

«Эмигранты, люди без родины, строящие маленькую новую отчизну на территории, по случаю купленной или взятой в аренду у приютившей их державы. Возможно, национальногеографическое сиротство извиняет их беспринципность», — Сиверов мысленно пытался оправдать торговцев культурным наследием цивилизации, но получалось плохо. Можно простить голодного, ворующего кусок хлеба, больного, крадущего у аптекаря бинты и аспирин, ребенка, позарившегося на чужую игрушку… Но невозможно смириться с желанием распоряжаться тем, что принадлежит истории всего человечества. Во все времена, однако, были и продавцы, и покупатели подобного товара.

И зловещая мадам, и ее носатый партнер никак не тянули на представителей международной мафии, распродающей страну, ее культурное и научное наследие. Скорее, кустари, даже отдаленно не представляющие масштабов задуманного безобразия. Учитывая, что оба учились в университетах, ездили по миру, это особенно отвратительно. Но очень, очень кстати…

Лео и Виктор увлеченно заталкивали в рюкзачки теплые гетры, шоколадки, комиксы и фломастеры. До интересной поездки оставались еще среда, четверг, пятница, и они каждый день перекладывали багаж. То казалось, что никак не обойтись без игровых приставок, то гувернантка рекомендовала взять альбомы для эскизов и цветные мелки. Был тайный уговор украсть из холодильника по банке пива и выпить, когда родителей не будет дома. Пока на кухне удалось добыть лишь одну банку, но мама сегодня вечером отправляется «навестить подруг». Братья знали, что из этих «гостей» она всегда возвращается очень добрая, быстро засыпает и назавтра спит до обеда. А в сумке (лишь бы она, как обычно, бросила ее в прихожей) найдется и пиво, и сигареты, и жвачки. Лео настаивал на парочке сигарет для полноты праздника, но младший, Вик, не был уверен, что будет пробовать — его мутило от запаха сигаретного дыма.

Мадам Анна вязала здесь же, в детской, сидя в дальнем кресле под старыми часами — иногда мальчикам не вредно позаниматься самостоятельно, без наставлений. Поездку какую-то придумали, зачем? Холодно, снега пока нет. У хозяйки день рождения — пусть бы и праздновала с другими. Нечего детям смотреть на выпившую мамашу рядом с прихорашивающимся по поводу и без повода папашей. Традиции нужны, когда они ценны, родятся из души, нравятся. А если к ним относятся, как к профилактическому осмотру стоматолога — неохота, страшновато, но надо — зачем такие традиции соблюдать? Надеются, что дети не видят родительских пороков? Все видят и понимают! А рано или поздно начнут уподобляться… Ишь, старшенький уговаривает младшенького начать курить мамины сигареты. А тот ломается, уже почти так же манерно, как его двуполый папочка. Бедные детки — их бы в деревню, в лес с лукошком… Или хотя бы в спортивную секцию по баскетболу — вон, негритята в соседнем квартале каждый вечер с мячом скачут, тренируются, дерутся, учатся быть в команде… Там, бывает, девочку за мальчика примешь, но чтобы наоборот — никогда…

Каролина позвонила няньке и велела привести детей вниз, к выходу. Мальчики кубарем скатились с лестницы, наскоро чмокнули маму в наштукатуренную донельзя щеку и заторопились к себе. Дежурные наставления они, как всегда, пропустили мимо ушей. Чего прислушиваться, если главное пожелание — вовремя лечь спать. Изо дня в день мама просит их только об этом и изредка — не грубить мадам Анне. Вообще-то, они и не грубят — старушка добрая и толковая: в шахматы может, и в карты, в компьютере не хуже папы разбирается. Спать, между прочим, никогда рано не гонит, и читает им перед сном.

Когда-то раньше, пару лет назад, Каролина слегка ревновала детей к гувернантке. Потом перестала. Старушка любила ее мальчиков и работала не столько за деньги, сколько по сильной привязанности, почти привычке общаться с Лео и Виктором с собственными внуками. Она и с Каролиной пыталась говорить, как с дочкой, но быстро поняла, что здесь потерпела неудачу. Хозяйке не нужна была мать, подруга, советчица. Ей вообще никто не был нужен. Вполне хватало зеркала, косметички и случайных, на недельку-другую, любовников. Хозяин, похоже, довольствовался тем же набором жизненных радостей, плюс достопримечательности. Он искренне интересовался всем, что можно считать музейной ценностью, артефактом, культурной валютой.

Поездку в Севрское предместье придумал, конечно, он, а не вечно сонная супруга. Пару дней назад он пригласил мадам Анну к себе, вручил несколько распечатанных страничек и толстую брошюру с яркими картинками. Попросил рассказать детишкам, чем примечательно место, куда семья отправится на выходные.

Сейчас мальчики составят уже пятый по счету список необходимых в дороге вещей, и можно будет начать устную экскурсию. Пусть знают и гордятся, что Система мер и весов была изобретена в конце восемнадцатого века во Франции, и в рекордно короткие сроки стала популярной во всем мире. Она подмяла под себя сотни и тысячи систем измерений, которые человеческая цивилизация создала на протяжении тысячелетий.

Дети еще возились с рюкзаками, когда мадам Анна неспешно завела разговор о том, что впервые в истории десятичную шкалу измерений длины предложил в тысяча шестьсот семидесятом году французский математик и астроном Габриэль Мутон. Великая Французская революция вдохновила попытку ввести единую общенациональную систему мер и весов, заменяющую многочисленные местные единицы, унаследованные от средневековья.

— Историки подсчитали, — тон гувернантки стал восторженным, — что с одиннадцатого по восемнадцатое столетие их общее число достигло четверти миллиона! Девятого марта тысяча семьсот девяностого года с предложением систематизировать меры и веса выступил в Национальном собрании депутат Шарль Морис Талейран, в будущем знаменитый дипломат, а тогда епископ Отенский. Через два месяца законодатели одобрили этот проект и предложили Академии Наук создать для его практического воплощения особый комитет — Комиссию мер и весов. Вскоре отдельным решением члены Национального собрания Франции постановили, что новая система будет основана на десятичной шкале.

Странички с датами и фамилиями тихонько шуршали в узловатых пальцах. Дети слушали, затаив дыхание. Может, почерпнут из короткого путешествия что-то еще, кроме знакомства с пивом и сигаретами?

Братья допоздна шушукались в спальне.

Следующий вечер мадам Анне дался непросто — ее подопечных так увлекли истории Севрского предместья, что нескольких печатных страниц интернет-сайта оказалось недостаточно. Лео требовал лепить из теста изящную посуду и немедленно разрисовывать ее, Виктор все карманные деньги потратил на покупку пластмассовых китайских линеек и сравнивал их, прикладывая друг к другу.

Родители остались довольны. Они искренне удивились, что их чада болтают за столом не о компьютерных стрелялках, а о севрском фарфоре и Международном бюро мер и весов. Гувернантке пообещали рождественскую премию.

— Решено, Серега! — Глеб панибратски хлопнул по спине Сержа Лоссэ, а слегка захмелевшая мадам все еще не отпускала закушенные удила. Она серьезно смотрела на клиента и заученно твердила, что девочка Николь ни о чем не должна не то что знать, даже догадываться.

— Я так ее понимаю в смысле увлечения тобой, белый! Сама тридцать лет назад попалась на ту же удочку. Кто мне мешал сойтись с черным?

— Любовь не знает предрассудков, мадам Дроссель! А о своей девочке не волнуйтесь. Я обещаю ее не втягивать в наш проект, это дополнительный риск, не так ли? Кроме того, объясните дочери, что я женат. И не просто женат, а счастлив в браке. Я люблю другую женщину и не стану ей изменять ни с мулаткой, ни с китаянкой, ни с марсианкой…

— Браво, земляк! — зааплодировал Серж. — Вот что значит — моральный облик строителя коммунизма. Я своей француженке направо и налево готов изменять, только желающих мало, а платить неохота. Все нынче дорого, особенно молодые красотки.

— А ты немолодую не пробовал уговорить? — мадам не то прошептала, не то прорычала последние слова, показавшиеся не предложением, а скорее угрозой.

— Предлагаю вернуться к насущной проблеме, к деньгам, — Сиверову надоело выслушивать хмельные откровения соседей по столику, и он вернул беседу в деловое русло. — Аванс будет после того, как я получу официальный бэйдж со штрих-кодом и удостоверюсь, что он действителен. Сейчас — просто карманные деньги, рождественский сувенир, если хотите. На стол легла пачка банкнот. Серж Лоссэ уставился на нее и шумно сглотнул. Мадам Дроссель неторопливо осмотрелась, поправила роскошную шевелюру, отпила из бокала и лишь потом спокойно опустила деньги в сумочку.

Потом, стараясь держаться в рамках жанра, продавцы и покупатели разошлись поодиночке. Первой ушла мадам, плотно прижимая локтем сумочку, за ней уныло побрел мсье Лоссэ, так и не подержавший в руках ни одной купюрки. Последним кафешку покинул Глеб Сиверов, щедро одаривающий наличными беспринципных торговцев вечностью.

Есть не хотелось, пить тоже, но он заглянул в ресторан, зная, что сегодня вечером там могут оказаться «молдавские голландцы», то есть русские чеченцы, один из которых еще утром должен был позвонить официантке Николь.

Илия — Давид, Захария — Эдуард и Гасан — Володя сидели за одним столиком. Николь была с ними, снова в африканских косичках, похожих на расползшихся по голове улиток. Ее глаза возбужденно блестели. На столе стояла полупустая бутылка водки и несерьезные закуски. Ни сока, ни воды, ни кофе. Компания громко разговаривала по-русски, и Слепой отчетливо расслышал неуклюжие комплименты и откровенное приглашение в постель. Девушка кокетливо отнекивалась, но Ильяс настаивал, а Захар подзадоривал обоих. Гасан равнодушно курил, переводя глаза с рождественских венков на барную стойку. Эротическая прелюдия его, похоже, абсолютно не интересовала. Глеба, в общем-то, тоже. Он узнал троицу — это были гладко бритые и модно одетые бородачи из «Астории-один».

В том, что компания, включая Николь, не узнает его, Сиверов был уверен. Перед тем, как войти в полупустой зал, он подготовился: быстро вынул из внешнего кармана кепку и надвинул на глаза, ссутулил плечи. Эдаким неприятным забулдыгой он примостился в тени, позади интересующего столика, заказал недорогое пиво и крабовый салат.

Подвыпившие мужчины твердили девушке, что она просто не может не подняться к ним, чтобы продолжить знакомство. Николь все еще отказывалась, но как-то неуверенно. Глеб понимал, что девушка расстроена его холодностью. А чеченский парень был готов разрешить все ее проблемы сразу. Кроме того, если мама по наследству передала дочери тягу к представителям другой расы, у нее есть еще одна очень веская причина принять неприличное предложение. Ильяс просто и честно хотел переспать с понравившейся женщиной, расслабиться перед опасной работой.

Глядя на изящную высокую Николь, Гасан вспоминал, что Ильяс жаловался на какую-то мужскую неприятность, появившуюся после случайного «свидания» под травку в дешевой забегаловке. Сходил ли тот к врачу, узнал ли, чем заразился? Или сейчас пересадит мулатке весь букет, подхваченный еще в Голландии? Это мысль отрезвила доктора Сабитова и подтолкнула к неожиданному поступку.

— Я вижу, ты не хочешь его! — сказал он официантке. — Тогда пойдем со мной.

Николь и Захар удивленно уставились на него, Ильяс понял, что у него отняли добычу. Глеб, наблюдавший за компанией из-под опущенного козырька, обрадовался, что в сюжете наметился нетривиальный поворот.

— О’кей, Владимир, я выбираю тебя! — она решительно положила руку Гасану на плечо. Тот обнял ее за талию, выпил сто грамм водки, помахал товарищам на прощание. Сиверов со стороны наблюдал, как один из чеченцев уводит за собой Николь. Почему-то смотреть на это абсолютно равнодушно не получалось — на душе было неспокойно.

Ильяс громко выругался, стукнул кулаком по столу, но следом не побежал — мужская гордость не позволила. Да и Захар осадил его, налил очередную порцию, распечатал новую пачку сигарет. В бар вошли две девицы, чья профессия не вызывала никаких сомнений. Обидно, конечно, что Гасан получит удовольствие даром, хотя, как знать, может, и с него попросят за услуги? Вот тогда и оскандалится — денег-то у него с собой нет никаких, весь общак у Захара.

Глеб понимал, что должен остаться и понаблюдать за чеченцами. Пока барышни-охотницы располагаются у стойки, обсуждают «откат» с барменом, постреливают глазками, прицениваясь к потенциальным клиентам, сами клиенты должны поговорить о деле.

Между собой мужчины разговаривали на родном языке. Ему пришлось зажмуриться, вызвать из памяти то, чего помнить не хотелось — афганский плен. Профессиональный долг заставил сосредоточиться, увидеть обозленные лица, услышать гортанные голоса. Долгие недели среди этих людей научили различать отдельные фрагменты их речи, похожей на чеченскую. Говорить он так и не попробовал, но улавливал смысл услышанного.

— Сегодня расслабляемся по полной, а завтра начинаем действовать. Связной, из местных, черный, сам выйдет на нас. Ты, главное, не пытайся вести переговоры — ничего не поймешь и все испортишь. Тагир уверял, что человек он наш, надежный — мусульманин.

Нетвердой походкой Слепой двинулся к девушкам, перемигивающимся с Ильясом и Захаром. Он шлепнулся на высокий табурет рядом с той, что была потемнее кожей, и попросил разрешения угостить ее французским коньяком. Бармен, естественно, захлопотал, не дожидаясь согласия.

— Я прошу только о компании на полчасика, а в качестве компенсации посылаю этим молодым красавцам по банке моего любимого пива.

Сиверов на ломаном английском с сильным французским акцентом объяснил Ильясу и Захару, что очень не хочет пить в одиночестве. Намеченную ими даму арендует совсем ненадолго, так как уже почти дошел до нужной алкогольной кондиции.

Захар, исполнявший роль переводчика, счел за лучшее не устраивать сцен, тем более, что ангажированная девица посылала ему многообещающие воздушные поцелуи.

Разговор с проституткой сложился как нельзя лучше. Сиверов гнусавым голосом начал читать ей проповедь о богобоязненности и более достойных профессиях. Она агрессивно возразила, без запинки рассказав короткую печальную историю своего первого грехопадения и Божьего невмешательства в эту ужасную несправедливость. О том, что такая легенда есть у каждой женщины, продающей свою любовь, Глеб знал наверняка. Обида на Бога, не обеспечившего ее автомобилем, жильем, трудолюбием и чистоплотностью, тоже всегда присутствует. Так что оставалось только выяснить, какой именно из богов не пожалел бедняжку. Жаклин не повезло с христианским творцом, но и мусульманский, и другие, плохо ей известные, тоже, оказывается, не всегда предотвращали падение своих дочерей. Слово за слово, Сиверов выяснил, что хотя в Севре нет действующей мечети, сторонников Аллаха хватает. В Севре мусульмане собираются у некоего Саллаха, эмигранта из Туниса. Кажется, он на этом даже зарабатывает, и неплохо. Поэтому его дочкам не приходится таскаться вечером по барам в поисках приработка, не то, что ей, несчастной, одинокой сироте…

Вскоре у проститутки закончились и сок, и коньяк. Слепой тоже выразительно потряс пустой пивной банкой и побрел к выходу.

Лестница была пустынна, и Глеб на ходу снял кепку, расправил плечи, надел очки. Через минуту сел за руль своей машины, разложил на коленях карту и быстро нашел улицу, где жил Саллах.

Недалеко от нужного дома была небольшая платная стоянка, откуда хорошо просматривался вход. В окнах горел свет, занавески шевелились, отчетливо различались человеческие фигуры. Вскоре двери приоткрылись, на крыльцо, громко разговаривая, вышли несколько мужчин. Сиверов узнал одного — толстый, низкорослый дядя Люк. Вслед за ними на крыльце появились женщины, некоторые сняли низко завязанные платки, другие просто отодвинули их к затылку, трое присоединились к мужьям, ничего не меняя в своих головных уборах. Люк подошел к машине один. Возможно, тетя Андре и дети не разделяли его религиозных воззрений, или молились дома.

Отомстить Пьеру, отдавшись русскому Володе, не получилось: он даже в номер ее не позвал. Едва выйдя из бара, сразу извинился и пошел к себе, ничего не объясняя. Видимо, просто пожалел… Спасибо ему. Ей совсем не хотелось дарить себя ни Илие, ни его товарищам. Володя, кстати, сразу понравился ей больше других, но начинать с него? Нет, ее первым мужчиной будет если не Пьер, то кто-то похожий на него.

Николь печально брела вдоль улицы, не надевая своей яркой шапки. Снова по щекам катились крупные соленые капли, подсыхали от ветра и пощипывали уголки рта. Столько раз она отказывала мужчинам в их главной просьбе, но никогда не предполагала, что какой-нибудь из них откажет ей. Не думала, что влюбится без памяти в белого иностранца, взрослого, женатого… Что будет плакать из-за его равнодушия, редкой красоты и особенного, проникающего взгляда. Что будет помнить всем телом его случайные невинные прикосновения, запах его кожи, одеколона, джутовой куртки. И будет бесконечно думать: когда она ошиблась, почему он передумал? Ведь сразу все было наоборот — он интересовался, а она повелевала…

Тормоза завизжали у нее за спиной, дверца машины щелкнула, приоткрывшись. Николь и не заметила, что, погрузившись в любовную тоску, сошла с пешеходной дорожки на проезжую часть улицы. Но даже не это было удивительным, предрождественским чудом — за рулем чуть не сбившего ее авто сидел предмет ее страданий, красавец, супергерой Пьер Никонов. Нервы самой эффектной официантки ресторана не выдержали, и она, цепляясь руками за капот и бампер, осела на мокрый холодный асфальт.

Чертыхаясь, Глеб выскочил из машины — поначалу он не поверил в обморок, но очень быстро сообразил, что ошибся — дыхание Николь было поверхностным, пульс сбивчивым, на мерзкий запах нашатыря она не реагировала. Вызывать полицию и доказывать, что девушка в беспамятстве посреди дороги, почти под колесами его автомобиля — не жертва ДТП с его участием, глупо. Везти беднягу к матери, два часа назад угрожавшей любому, кто помешает благополучию ее крошки — еще глупее. Молясь, чтобы никто их не увидел, Сиверов положил несчастную на заднее сиденье и поехал в сторону отеля. Что если пользовавшийся ею чеченец предлагал наркотики или перепоил водкой? Как узнать? Вообще-то, в таких случаях дам оставляют у себя… А вдруг она ушла сама? Слишком мало времени прошло с тех пор, как они покинули бар. Выпить, заняться любовью и неторопливо дойти до этого места она бы вряд ли успела. Честно говоря, получается, что тридцати минут ей хватило бы только на дорогу… Выходит, отказала «молдавскому голландцу»?

Сиверов припарковался невдалеке от платной стоянки. Николь не приходила в себя. Вне всякого сомнения, это было слишком серьезно, чтобы просто ждать.

— Сорок минут назад она была в полном порядке. Что случилось? Отвечайте! Я — врач, — около его авто возник Гасан Сабитов, или Владимир Зиневич, что сейчас было не так уж важно. Пистолет с собой, руки свободны, свидетелей вокруг нет. Можно убрать его — и план теракта будет нарушен. Но что станет с девочкой Николь — она почти не дышит, лицо серое, руки ледяные?

— Она потеряла сознание. Помогите, если можете, — ответил Сиверов по-английски и распахнул дверцу «рено». Гасан прижал пальцы к сонной артерии девушки, резко хлопнул ладонями по бледным щекам Николь, потом поднял ее левую руку и сильно укусил за мизинец. По вялому телу пробежала видимая конвульсия, затем вторая, и после глубокого вздоха пострадавшая открыла глаза.

— Все в порядке. Дайте ей ложку коньяка и чашку чая, — доктор говорил спокойно, с явным облегчением. А затем он сразу пошел по направлению к отелю.

Николь хлопала ресницами, пыталась поправлять прическу, сжимала виски тонкими пальцами. Глеб молча стоял рядом и ждал. Только что он пожертвовал исходом дела, чтобы эта чувствительная француженка не умерла от неразделенной любви на заднем сиденье его машины.

— Как ты, ничего не болит? Пришлось поволноваться! — он старался быть участливым.

— Хочу домой, к маме! И к тебе! Пьер, так хочу тебя! Прости, что я встретилась с ребятами из Голландии… Это назло, от отчаяния!

Пока выплескивались эмоции, Глеб молча курил, прислонившись к автомобилю. Впереди продолжала маячить спина одного из чеченцев, приехавших разрушить и его, и эту девочку, и все, что делает мир стабильным и узнаваемым. Еще можно стрелять — Николь ничего не поймет…

В этот момент Гасан обернулся, замер, пошел обратно.

— Как ты себя чувствуешь? Уверена, что все в порядке? — доктор снова проверил пульс, профессионально обхватив крепкой рукой узенькое запястье.

— Абсолютно, — она отвечала тихо, но твердо. — Я настолько уродлива, что никто не хочет меня?

Мужчины переглянулись. Честное объяснение могло бы утешить прекрасную мулатку, но почему-то мужчина никогда искренне не признается женщине, из-за чего он еще не с ней или уже не с ней.

Оба, не сговариваясь, протянули руки, чтобы помочь даме выбраться из машины. Она вышла из машины, высоко подняла голову, несколько раз очень шумно вздохнула.

— Видишь, Пьер, что-то не отпускает меня… — Николь обратилась к Сиверову на его языке, и Гасан удивленно воззрился на них.

— Так мы с тобой не только друзья по несчастью, но и земляки! — доктор говорил по-русски без всякого акцента.

— Давайте познакомлю вас, мои мушкетеры! Это Пьер, московский специалист по культуре, а это Володя — голландский бизнесмен.

Ничего не оставалось делать, как пожать друг другу руки и улыбнуться. И снова всю правду о нелепой ситуации знал только Глеб — и кто в чем специалист, и настоящие имена…

Потом все отправились к Гасану. Сиверов по телефону заказал в его номер коньяк, грейпфрутовый сок и кофе. Там ему хватило беглого осмотра, чтобы удостовериться — в этом помещении нет ни серьезного оружия, ни взрывчатки, ни документов. Тем не менее он сбегал к себе «за шоколадом», и вместе с блестящей плиткой принес в кармане несколько стандартных «жучков». Закрепить их было делом техники — просто лишний раз пройтись по комнате, присесть на прикроватную тумбочку, постоять спиной к встроенному шкафу, выйти с сигаретой на балкон. Возможно, чуть позже он услышит что-то важное, новое для себя и лже-Володи, который пока искренен во всем, что делает. Он слишком спокоен и, похоже, очень устал. Николь от коньяка отказалась, но Сабитов налил ей тридцать граммов.

— А нам можно и по пятьдесят, — он наполнил бокалы.

«Если я не вмешаюсь, придется использовать другие мерки, дружок», — миролюбиво подумал агент российских спецслужб, чокаясь с чеченским террористом.

— За здоровье и благополучие! — произнес он, Гасан кивнул, присоединяясь. Николь запивала коньяк соком, мужчины с удовольствием курили и пили кофе. Они добавили себе еще по пятьдесят, и еще… Николь привыкала к мысли, что эти мужчины относятся к ней лишь по-товарищески. Сиверов думал о том, что Гасан Сабитов, исчезнувший из «Астории», — просто запутавшийся врач. Он совсем не заботился о конспирации.

Оставив бутылку недопитой, гости разошлись, причем Сиверов убедился лично, что Николь села в вызванное им такси и верно назвала адрес.

Пластиковую взрывчатку и детонаторы спрятали в комнате Ильяса. Поэтому обеих женщин повели к Захару. Цена за групповой секс показалась непомерно высокой, и пришлось развлекаться по очереди. Обменяться партнершами тоже не получилось — никаких скидок за «второй круг» барышни не делали. От кокетливости и игривости, которыми они искрились за столиком кафе, не осталось и следа. Работу по обслуживанию клиентов девицы выполняли строго по предоплате, придерживаясь регламента. На прощанье пожурили за скудное угощение и плохой английский — Захар обиделся, а Ильяс принял к сведению. Запланированная оргия, увы, не состоялась — не хватило денег. Счастливчик Гасан не присоединился — повезло! Длинноногая красотка, видимо, переспала с ним даром, из сочувствия или из вредности. А может, даже приласкала, как честная девушка… Хорошо бы узнать, что там у них, заодно убедиться, что подельник не утаил денег от старших по званию товарищей.

Ильяс услышал, как хлопнула дверь соседней комнаты. Он выглянул в коридор: от Гасана вышла парочка — знакомая француженка с крепким провожатым. Как, однако, непрост этот доктор в своих сексуальных фантазиях! И как запросто их осуществляет! Что ж, раз Сабитову удалось расслабиться на всю катушку, работать с полной отдачей будет тоже он.

На самом деле, возложить самую опасную и трудную часть задания на Гасана мнимые Бакчеевы решили задолго до сегодняшнего вечера. Тот и сам понимал, что его подобрали в аэропорту не для того, чтобы облагодетельствовать. Как ни странно, бороться за справедливость в распределении ролей или хотя бы за возможность остаться живым он не хотел. Он часто видел смерть и привык думать о неизбежной скорой встрече. Жизнь давалась слишком трудно, боль за любимых не ослабевала. Душа не мирилась с утратой родных, с гибелью Белы, побегом от Вожены… В отличие от Захара и Ильяса, он имел четкую жизненную позицию и придерживался строгих принципов морали. Но обстоятельства вынуждали его переступать через внутренние правила и барьеры, а в последний год это случалось слишком часто. Выходит, принципы свои он предавал, позицию отстаивать не умел. Осознание этого разрывало душу на грязные клочья, заставляло презирать самого себя, приучало к мысли, что такая жизнь должна поскорее оборваться.

Ильяс наконец уснул, а Захар позвонил в соседний номер и, убедившись, что подельник бодрствует, заглянул. Сок и коньяк на столе заставили задать вопрос о деньгах. Сабитов ответил, что это угощение. О сексе втроем невнятно хмыкнул, из чего Захар сделал свои выводы. Он сообщил, что завтра рано утром зайдут два нужных человека, приятели господина Саллаха. Гасану нужно будет переодеться в униформу одного из них, побриться и подстричься, если понадобиться, чтобы максимально увеличить сходство с «оригиналом». Настоящий и подставной сотрудники вдвоем войдут в помещение Бюро мер и весов, спустятся на нижний уровень и войдут в святая святых — хранилище эталонов. Там Гасану надлежит выбрать место для закрепления пластида и распространения листовок, истолкующих оставшимся в живых сотрудникам, зачем уничтожили то, что создали и подарили миру лучшие умы человечества. Кроме того, по последним сведениям Саллаха, непосредственно на рабочем компьютере в кабинете мсье Мэтью Полларда хранится то, что мешает некоторым исламским странам беспрепятственно торговать с другими государствами — «База данных по ключевым сличениям», же есть в отделе программного обеспечения Бюро и еще в одном месте, установить которое не удалось. Однако, по рассказам того же Саллаха, самые свежие правки и изменения вносят именно сотрудники Бюро. Войти в защищенную систему и «сломать» базу для пользователя уровня Гасана, Захара или Ильяса — задача непосильная, но можно просто механически уничтожить главный носитель информации, то есть закрепить пластид на корпусе системного блока, а лучше — внутри него.

Ни Захар, ни Ильяс никогда не объясняли, в чем именно состоит их великая миссия. Сам Сабитов старался не думать об этом. Он был готов к самосожжению на главной площади Севрского предместья, похищению человека, взятию заложников из числа местной аристократии. Сейчас, глядя Захару в глаза, Гасан решал — отказаться сразу или сбежать ночью. И тот разгадал это намерение — слишком решительным стал взгляд, упрямо нагнулась голова, сжались кулаки.

— Поедем в город, посмотрим, где лучше разбросать наша агитки, на большее, ты, похоже, не согласишься.

«Вот и все», — понял доктор Сабитов. Прежде, чем следующая мысль пришла ему в голову, Захар сильно ударил его в пах. В глазах потемнело от боли, подкатила тошнота. В это время Джагаев повалил его на пол и насильно влил в горло остатки конька.

К сожалению, Глеб плохо понял заплетающуюся чеченскую речь Захара, а звук удара и остальное жучок разгадать не помог. И Сиверов опоздал…

Бизнесмен Эдуард Бакчеев вышел из «Нователя» в обнимку с пьяным товарищем, объяснив равнодушному портье, что они отправляются на поиски французских приключений и более дешевых проституток. Пройдя немного по пустынным улочкам, он набрал телефонный номер Саллаха и попросил одолжить ненадолго автомобиль. Через десять минут полусонный сын единоверца подогнал к назначенному месту неприметную старую «мазду», вынул из багажника велосипед и укатил на нем домой. А Захар наугад помчался вдаль, въехал в лесополосу, притормозил там. Вытащил почти не сопротивляющегося Гасана, длинный острый нож и привычным движением перерезал тому горло. Сырая холодная земля пропиталась горячей кровью, тонко и страшно пискнула незнакомая ночная птица… Джагаев сбросил тело в неглубокую яму, завалил жухлой листвой и ветками, притоптал их. Потом несколько раз проехал по этому месту колесами чужой машины и вернулся в Севр. Авто оставил там же, где взял, позвонив хозяевам. И вернулся к себе. Была уже глубокая ночь, портье дремал, откинувшись на спинку стула. Он сонно приоткрыл глаза — поздний постоялец заговорщицки подмигнул ему и шепотом сообщил, что товарищ остался у девочки…

Теперь предстояло решить, кто пойдет вместо Гасана, то есть погибнет в подвале севрского Бюро. И Ильяс, и Захар знали, что детонаторы рассчитаны на очень недолгое время, которого, скорее всего, не хватит на то, чтобы выбраться из подвала наружу. Никого из своих Саллах не отдаст, но, возможно, найдет фанатика, ждущего возможности проявить себя, либо глупца, который за деньги согласится выполнить работу, не понимая, что она принесет ему смерть.

Назавтра была утренняя смена Николь. Презрительно улыбаясь, она обслужила столики всех своих русских знакомых, приметила, что Володи нет.

Сиверов уже успел встретиться с мадам, матерью Николь, и господином Лоссэ на заднем дворе ее собственного дома, получить настоящий бэйдж, примерить комплект униформы. Через час Серж заедет за ним и введет в заветное помещение.

Вместо убитого Гасана в разведку с человеком Саллаха пошел сам Захар Джагаев, даже не объяснив еще не протрезвевшему Ильясу почему. Тот лечил шумящую голову минералкой, стоя полураздетым на балконе. Обрывки вчерашнего вечера складывались в его обкурившемся мозгу в сложную мозаику, в которой никак не хватало отдельных деталей. Главное, что он четко помнил — завтра случится главный взрыв его жизни, после чего можно будет снять деньги со специально открытого счета и на много лет стать честным, ленивым буржуа исламского толка.

Чеченский эмиссар и агент российских спецслужб вошли в хранилище Международного бюро мер и весов абсолютно беспрепятственно. В преддверии рождественских каникул сканер радужных оболочек глаза был поставлен на трехдневную профилактику по рекомендации начальника охраны Люка Макунды. Техник по ремонту оборудования Серж Лоссэ, разобрав идеально действующий прибор, лично доложил шефу, что трех дней будет недостаточно. Для гарантии бесперебойной работы нужна неделя. Поэтому и Джагаев, и Сиверов своими глазами увидели опломбированные, вложенные одна в одну ячейки-капсулы, возлежащие на стерильных постаментах эталоны. Каждый из них ясно осознал, что место, где можно закрепить незамеченным кусок пластида и воткнуть в него детонатор, найти почти невозможно. Помещение оборудовано камерами видеонаблюдения, и изображение транслируется на множество мониторов в нескольких пунктах охраны. Охранники особого ранга, чей статус на время купили Слепой и Захар, лишь присутствовали при выемке эталонов и сопровождали их перемещение в особых кейсах по зданию Бюро. Действующих выставочных комплектов было пять — их меняли по специально составленному графику и после каждого «переезда» тщательно проверяли в особой лаборатории. Кроме этих пяти «исторических» комплектов было еще десять так называемых дубликатов, которые содержались под меньшим количеством колпаков, имели не столь многостраничные паспорта соответствия. Они использовались для предварительных экспериментов, выставлялись, если в помещении Бюро шли ремонтные работы или предвиделось экскурсионное нашествие. Именно такие образцы Лоссэ планировал продать русскому коллекционеру, подменив их дешевыми болванками и линейками из грубого сплава. Для этого он заранее выкрал пластиковый ключ от одного из сейфов и собирался опустошить сейф сегодня, а наполнить хламом завтра. Некто третий, неведомый ни мадам, ни покупателю, гарантировал, что в нужное время блестящая сургучная пломба, дополняющая электронные барьеры, легко съедет со скользких шнурков. На ее место нужно будет закрепить новую. Материал для пломбы и штамп-отпечаток Лоссэ получил во временное пользование относительно недорого. Третьим, участвующим в операции исключительно из дружеских чувств к русскому эмигранту Сереге Лосеву был тунисский эмигрант Саллах, духовный наставник многих приезжих, среди которых значился и начальник охраны дядя Люк.

Следуя за провожатым по узким коридорам подвального этажа, Захар размышлял о том, как и где закрепить пластид. Несколько темных углов, нижние поверхности демонстрационных столешниц… Чтобы задержаться рядом с ними, не вызвав подозрений, надо быть одному — маловероятная возможность. Да и жить охота — уже не убежишь… И вдруг — счастливый случай, настоящий шанс! Толкая перед собой погрохатывающую тележку с ведрами, губками и пестрыми флаконами, вниз, к хранилищу двигался смешной старый уборщик. Он, казалось, ничего и никого вокруг не замечал, бормоча на непонятном языке не то заклинания, не то слова песен.

— И этот древний монстр войдет со своей колымагой в строго охраняемое помещение? — Захар задал этот вопрос сам себе, но провожатый ответил:

— Он всегда убирает предбанник, внутренние стены. Пол и ячейки чистит лаборант специальным вакуумным пылесосом с датчиками. Привозят это чудо техники специально из военного ведомства, и тогда здесь некуда плюнуть от солдат с оружием.

«Значит, ждать генеральной уборки не будем, — решил Захар. — К восьми утра старик спускается в подвал, чтобы вымыть пол и стены, протереть никелированные поверхности пропускного турникета, оснащенную разобранным сканером дверь. Среди полок и коробок его рабочей телеги легко схоронятся куски взрывоопасного пластида, запальная часть и шнуры детонаторов… Надо проводить его из подсобки до половины пути или дальше».

В холл «Нователя» наперегонки вбежали два красивых, похожих между собой мальчика. Они шумно носились между креслами, не обращая внимания на портье, носильщиков, испуганных постояльцев. Обслуга понимающе переглянулась — приближаются рождественские каникулы, надо привыкать. Вслед за детьми неспешно вошла холеная пара — родители. Взрослые не обращали внимания на поднятый их чадами переполох. Они плавно подплыли к стойке регистрации, сняли дорогие пальто, бросили их на журнальный столик поверх рекламных буклетов. Дама плюхнулась в кресло и вынула сигареты, мужчина, представившись, сообщил, что бронировал два люкса. Жерар вежливо улыбнулся, постучал по клавишам и обреченно кивнул. Действительно, два. Можно только представить, что станет с тем номером, в который заселятся дети.

Пока Каролина курила, а Лео с Виктором разносили холл, глава семейства заполнил регистрационные бланки, получил ключи. Он без энтузиазма посмотрел на крепкого носильщика, любующегося его супругой, и протянул ему ключи от машины.

— Заберете из багажника все, кроме запаски и домкрата, — пошутил новый постоялец, — и принесете в наши апартаменты.

Дети, толкаясь и хохоча, рвались к лифту, строили рожицы друг другу и Жерару. Старшие, позевывая, следовали за ними.

Разместившись и выпроводив прислугу, Каролина отправилась проведать стучащих в стену отпрысков. Те, не сняв ботинок, скакали по дивану в гостиной, фехтуя пластмассовыми линейками. Ковер был усыпан рекламными буклетами принявшей их гостиницы и распечатками из Интернета.

— Переоденьтесь, вернее, переобуйтесь. Эти кроссовки грязные! — только и смогла предложить мама развеселившимся сыновьям.

Лео и Вик, продолжая толкаться и щипаться, скатились на пол, расстегнули нераспакованные рюкзаки и принялись в них копаться. На пол посыпались пакеты с футболками, пестрые одинаковые пижамы, коробочки леденцов. Вдруг из рук старшего сына вырвались и загрохотали по полу две металлические пивные банки. Младший, выронив свой рюкзачок, бросился их ловить, не заметив, что вслед за банками выскользнула украденная из маминой сумки пачка сигарет. Дети растерялись, притихли. Это была их первая попытка сыграть во взрослую жизнь и, кажется, она не удалась. Острым мыском сапога мама подтолкнула одну из банок, та укатилась под столик и замерла, упершись в плинтус. Сигареты Виктор прикрыл сложенными лодочкой ладошками, поднял глаза на Каролину и заплакал от стыда. Курение всегда казалось ему делом противным. Он даже не подозревал, что братец поместил вонючую пачку среди его вещей. Теперь родители подумают, что это он курит.

Молчание затягивалось, напряжение нарастало. Вслед за младшим зашмыгал носом старший. На четвереньках он заполз под столик, подобрал банку и выставил на столешницу. Рядом поставил вторую банку и положил сигареты.

— Ты скажешь папе? — младший больше всего боялся, что в наказание экскурсия не состоится. Лео просто сильно огорчился — разоблачение срывало с его тайной затеи покров романтики и пиратства, превращая все в глупую мальчишескую выходку.

— Мне придется сказать, — Каролина говорила задумчиво, словно решала вслух, какая губная помада лучше гармонирует с вечерним платьем. Она ненавидела серьезные проблемы, опасалась сама решать семейные вопросы. Зря муж дал выходные мадам Анне, пусть бы ехала с ними и присматривала за детьми. Как сейчас поступить — тратить время на разговоры и поучения или сделать вид, что это останется их маленькой тайной? Пока она раздумывала, ответ нашелся сам собой — папа явился вслед за мамой проверить, как обустроилось потомство. Сначала он не заметил «отягчающих обстоятельств» и искренне удивился удрученному виду присутствующих. На разбросанные по комнате одежки не обратил внимания, листы с умными текстами подгреб в стопку, довольно улыбаясь.

— Что тут у вас случилось, почему такой похоронный настрой?

Жена взглядом указала на журнальный столик: вот, любуйся! Прихватили с собой, украв из холодильника! Никогда не думала, что они уже и пьют, и курят! Кстати, твоя любимая старушка заплатит за это штраф!

Тут Виктор завыл в голос:

— Мадам Анна не знала… Мы ночью… Когда вы уже спали… Не увольняй ее, папа!

Отец сурово сдвинул брови, обнял напуганных сыновей за плечи, подвел к столу.

— Я забираю это, потому что хочу, чтобы знакомство с такими сомнительными удовольствиями случилось как можно позже. Вы расстроили нас, но, надеюсь, и сами огорчились, — отец возвысил голос, добавил гнева, пафоса. И… отбыл к себе, прихватив пиво, сигареты и маму. Страшная гроза тихо миновала, оставив в детских душах след растерянности и недоговоренности. Если бы их отшлепали, накричали, то есть придали их тайне больше значимости, она бы не превратилась в столь незначительную, несерьезную проделку. То, что замышлялось как настоящее преступление, оказалось досадным недоразумением, которое легко будет исправить, вернувшись в Париж. А может, уже сегодня вечером, после ужина, мама снова забудет раскрытую сумочку… Начать курить Лео решил твердо.

Вернувшись, Сиверов ознакомился с новой оперативной информацией, пришедшей по электронной почте. Потапчук сообщал, что смена стеклопакетов в Международном бюро мер и весов произошла в рамках дополнительных дотаций на защиту научных центров от угрозы терроризма. Месье Поллард воспользовался предвыборной сумятицей и связями одного из региональных кандидатов в казначействе. Никаких специальных предостережений от местных спецслужб в Бюро не поступало. Оно всегда было тихим, не внушающим тревоги местом. Из полученного текста можно было заключить, что профессор Мэтью Поллард не ждет беды.

Потапчук специально подчеркивал, что работать Сиверов должен в обстановке строжайшей секретности, ни в коем случае не подключая официальные власти. Кажется, что может быть проще — сообщить о реальных людях в реальное силовое ведомство и просто закрыть объект покушения для любых посещений. Перекрыть канализационные люки, заблокировать двери подвальных помещений, вдесятеро усилить охрану хранилища…

И «гастролеры» уедут не солоно хлебавши. Вот только куда? В Эрмитаж? В Третьяковку? В местный музей фарфора или в Миру, к месту рождения святого Николая-угодника? В шотландский Рослин или в карельские Кижи? Нет, культурный джихад этих молодцев закончится тут, и остановит его русский нерелигиозный парень по имени Глеб.

Жучок в комнате Гасана молчал, второй, закрепленный в кармане куртки, периодически исчезал из зоны приема, изредка отзываясь тихим гулом и потрескиванием. Похоже, хозяин обнаружил его и просто выбросил на обочину.

Слепому искренне хотелось, чтобы доктор Сабитов исчез, выбыл из игры. Это было редкое, интуитивное побуждение, осознаваемое совершенно отчетливо. Так же отчетливо, как и понимание, что сделать это можно единственным способом — убрать парня самому, как и его венгерского приятеля Белу Меснера.

Слепой занялся аппаратурой. Самый большой чемодан — автомобильный подавитель радиовзрывателей — сегодня же отправится «на работу». После несущественных модификаций конструкции он превратится в комнатный и защитит подвал или любое подозрительное помещение. Хранилище эталонов вместе с содержимым — главная цель террористов. Вторая по важности мишень — выставочный зал, там он задержит братьев Бакчеевых — Ильяса Гареева и Захара Джагаева. Гасана Сабитова тоже — в мыслях Сиверова доктор никак не становился в один ряд с двумя другими соплеменниками.

Утром, беседуя с господином Лоссэ, консультант российского посольства по культурным вопросам Петр Никонов простодушно полюбопытствовал, как тот внесет в охраняемое помещение «фальшивки» и как организует вынос коллекционных изделий. Объяснение было простым и изящным, в духе лучшего «совкового» беспредела: металлоискатели со звуковой индикацией есть только на главной лестнице, а запасные входы таковых не имеют. Пропускающий в хранилище сканер — на профилактике, его заменяет нестрогий, заранее оплаченный паренек, недавно принятый на работу. Своих, тем более в сопровождении уважаемого работника — это Серж высказался о себе — не станут обшаривать «Скифом». То есть за пазухой внесем одно, а вынесем другое.

— Очень просто! — успокаивал Серж. — Совсем как у вас в Эрмитаже — в карманах мелочовку прятали. Между прочим — везде так. В половине музеев подлинников и не было никогда, паспорта и сертификаты соответствия сделаны на фальшивки. И это правильно! Сам посуди — какая обывателю разница, на что он будет пялиться в ближайшие пять минут.

Сейчас, планируя завтрашний день, Глеб мысленно составлял план действий, обдумывал возможные варианты.

Во-первых, рассчитаться с гостиницей. Он прижал пепельницей несколько купюр — чаевые. Основной расчет произведет или уже произвело его ведомство, переведя нужную сумму с посольского счета.

Отнести в машину «гражданскую одежду» — в Бюро он пойдет в униформе и заглянуть в номер на обратном пути не сможет. Туда же позже отправится ноутбук, портмоне с новыми документами.

Теперь оружие — маленький, почти невесомый «П 96-С». Так и хочется назвать его ласково — пистолетик. Но этот бронебойный малютка с четырнадцатизарядным магазином достаточно серьезен для такого детского имени. Его Глеб возьмет с собой уже сегодня, положив, по примеру несунов из Эрмитажа, в неглубокий карман. В другой, поглубже, ляжет запасной магазин и технический эндоскоп с досмотровыми зеркалами. «Сфинкс» ему полагается свой, хотя Серега Лосев не сразу согласился экипировать богатого покупателя по всей форме.

В половине пятого вечера машина была отогнана в лесопарковую зону и оставлена там на крошечной частной стоянке, сам агент облачился в высокие ботинки, темно-коричневые брюки и куртку, снабженные множеством разновеликих карманов. Так идущую ему форму дополняли щегольский берет и широкий армейский ремень с закрепленным на нем досмотровым металлоискателем. После утреннего «знакомства со службой» он отправлялся на плановое дежурство как рекомендованный господином Лоссэ рекрут. Оформить документы для приема на работу, конечно, полагалось заранее, но привычка доверять родственникам и соседям сработала во французском Севре так же, как сработала бы в российской провинции. В отдел кадров «новенький» заглянет завтра к полудню, отработав ночную смену. Так Лоссэ договорился с начальником службы охраны, то есть с дядей Люком.

В пять сорок пять «новенький» явился в Бюро с заплечным рюкзаком и большой банкой пива. Незнакомый сменщик состроил угрожающую гримасу, но сразу же расплылся в улыбке, когда оказалось, что это ему.

— Приятно осознавать, что хороший человек сделает глоток за твое здоровье.

Через пятнадцать минут Глеб остался один в длинном гулком коридоре, ведущем к подвалу. Сканер турникета считал код с его бэйджа и подмигнул зеленой стрелочкой — опознан, можно приступать. Маленький «перевалочный пункт»: плексигласовая будка, где отмечаются ночные дежурные. В ней, за общим пультом охраны сидит «сова» — следящий за картинками в большом мониторе, сопряженном с камерами видеонаблюдения.

Оборудование «будки» было старым. Когда-то этот японский комплект был престижной аппаратурой слежения. Сейчас он — «дедушка», умный, уважаемый, но немощный, в сравнении с цветными плоскопанельными «внуками».

Считается, что ночной смотрящий — работа формальная: вечером в здании редко остаются люди, не являющиеся сотрудниками. Изредка ненадолго задерживаются ученые или высокие гости самого месье Полларда. При VIP-персонах всегда присутствует личная охрана, внушающая доверие. Но сегодня у босса были необычные визитеры — семья из четырех человек. Модный журналист с супругой и двумя детишками. Женщина и старший мальчик клевали орешки из вазочки, запивали соком и безразлично листали странички толстых подшивок. Отец, удерживая на коленях младшего сына, оживленно беседовал с профессором, жестикулировал. Малыш постоянно встревал в разговор, и взрослые мужчины радостно отвлекались на детские замечания.

— Не люблю его репортажи — слишком мудрено выражается! — «сова» скучал и звал товарища к монитору. Сиверов приблизился, полюбовался идиллией. Лицо журналиста всплыло из памяти в числе прошлогодних материалов по французским погромам, его супруга и дети были абсолютно незнакомы. Беззвучная картинка могла быть истолкована как угодно, если бы не готовый контекст — директор бюро и представитель массмедиа. Глеб хмыкнул и молча двинулся по своей территории — толстые стены, запертые металлические двери, ответвления в технические отсеки, выходы к демонстрационным и офисным помещениям. Промежуточный пункт — жесткая скамеечка, острый запах освежителя, наружная раковина с древним, вентильным краном, дверь в туалет. Здесь он присел, вытянул ноги. По инструкции можно пять минут отдыхать, известив партнера о привале. Слепой быстро сориентировался, нашел объектив слежения и сел так, чтобы «сова» видел его целиком. Впереди подозрительная ночь и беспокойное раннее утро. Нужно использовать любую возможность сосредоточиться, проанализировать увиденное. Пока все спокойно, о поздних гостях босса охрана была извещена еще с утра и передала информацию «по смене». Месье Поллард задекларировал продолжительность визита — до девяти вечера. Очевидно, долгая беседа имела свои цели — популяризацию знаний о метрологии, надежды на спонсорские вливания, приятное времяпрепровождение в искренне заинтересованной разновозрастной компании.

Увидев коллегу в темной дали, «сова» помахал ему рукой, снова приглашая подойти. Происходящее в кабинете месье Мэтью выглядело действительно забавно. Инициативу беседы полностью захватил ребенок. Он, захлебываясь и размахивая руками, объяснял что-то отцу, матери, брату, хозяину кабинета. У всех, кроме женщины, информация вызывала живой отклик. Отец удивленно хохотал, брат, очевидно, спорил, профессор разводил руками и указывал на компьютер.

— Нешуточные страсти, — заметил Глеб.

— Пацан просто молодец, растряс болото! Чем, интересно, можно расшевелить этих увальней! — «сова» явно увлекся расшифровкой немых сцен.

Кое-что секретный агент ФСБ сумел прочесть по губам — мальчишка говорил об эталонах. Но понять чужую речь по маленькой мутной видеокартинке не под силу никому. Он, конечно, не разобрал, как малыш Виктор доказывал превосходство французской метрологии над всеми другими, как просил продемонстрировать метр и килограмм. И директор обещал, что, если завтра папа приведет их пораньше, он лично проведет экскурсию и даже покажет особое хранилище.

Зато реакция мамы была понятна без слов — скорей бы все закончилось. Она растягивала красивые губы в резиновую улыбку, невпопад кивала головой, подолгу смотрела на корешки книг в шкафу профессора, но так и не удосужилась снять с полки хотя бы одну из них. Время от времени она клала руку на плечо старшему сыну, но тот, увлекшись спором, отталкивал ее.

«Ситуацией можно воспользоваться, — сообразил Глеб. — Пока напарник не заинтересовался содержимым рюкзака, надо использовать его по назначению».

Он быстро дошагал до лестницы, ведущей наверх, поднялся на второй этаж и приблизился к кабинету профессора. Приоткрыл дверь в приемную, и голоса спорщиков стали хорошо слышны. Мальчишки, перекрикивая друг друга, объявляли то о главенстве материальной точности над внешней привлекательностью, то наоборот. Бас и баритон подбадривали обоих спорщиков. Видеоглаз смотрел мимо него на стол секретаря. Прикинув поле обзора, Сиверов прижался спиной к стенке и по периметру дошел до стоящей у двери этажерки с растениями. Здесь, если не размахивать руками, «сова» его не засечет. Несколько изменив цветочную композицию, согнув и сплетя между собой пару буйных зеленых веток, Глеб установил подавитель радиовзрывателей, осторожно вынув его из рюкзачка. Он был абсолютно уверен, что прибор сработает до того, как девушка из приемной приступит к своим непосредственным обязанностям. Вернее, из-за того, что «Пелена 7-К» отсрочит один из видов опасности, приступать барышне и вовсе не придется. По крайней мере — до обеда. Замаскировав все листвой, он так же боком выскользнул из приемной и прокрался несколько метров вдоль стены. Потом расправил плечи и шагнул прямо под объектив. Судя по отголоскам, бурная беседа продолжается, так что «сова» коротает дежурство, мысленно озвучивая черно-белое представление. Вряд ли он заметил, что коллега на несколько минут исчезал из поля зрения.

Слепой обошел вверенную ему территорию уже трижды. Он пристально наблюдал за всеми дверями, тенями, лестницами. Ни Захара, ни Ильяса, ни Гасана.

«Сова» устал смотреть в пустой экран — профессор Поллард и его гости давно ушли. Больше никаких интересных сюжетов не предвиделось — пустые залы и коридоры, неподвижные двери и окна.

— Поменяемся, — предложил Глебу напарник. — Посидишь полчаса, а я разомну ноги. Здесь включается громкая связь, тут — аварийная сигнализация. Это — зум, можно приближать и удалять любое изображение.

Сиверов согласился — счел полезным провести время за контрольным пультом, оценить его технические характеристики и возможности «совы». Пока товарища не будет, он позаботится об отступлении с поля битвы. Благодаря утренней экскурсии с господином Лоссэ, Глеб быстро нашел неопломбированную дверь в помещеньице, служащее Сереге Лосеву свалкой для ненужного хлама. Вошел, легко открыв замок. Там есть окно, которое Сиверов художественно продырявил, потратив на это целый магазин патронов. Теперь выдавить его плечом не составит большого труда. В обычной раме стекло рассыпалось бы в пыль от первых трех выстрелов, заставив взвыть сигнализацию. Это выдержало, и даже погасило звук выстрелов. За четыре минуты обеспечив себе незаметное отступление, Глеб бесшумно вернулся в будку смотрящего. И даже позволил себе ненадолго расслабиться, просто наблюдая.

Вот силуэт коллеги появился в одном из окошек монитора: ясно видны движения, очертания внутреннего рельефа здания, мебель. Хуже — таблички на дверях, ручки, плинтуса, другие подобные мелочи. Поворот, лестница, дверь в туалет — парень скрывается за ней и появляется в новом окошке. Даже так! Нескромно, но предусмотрительно. В уборной происходит все, для чего она и предназначена, и охранник продолжает свой путь по пустому зданию. Пока он движется по знакомому маршруту, можно проверить прилегающие ответвления коридора на наличие взрывчатых веществ. Сиверов прополз на корточках территорию, напоминающую по форме осьминога, чьим брюхом являлась будка с охранным пультом. Он быстро прикладывал трубку эндоскопа к подозрительным выпуклостям и неровностям стен, просовывал маленькое зеркало на длинной ручке под сплетения проводов и в просветы между трубами. Нигде ничего. Иногда он возвращался взглядом к монитору, чтобы понять, где сейчас второй охранник. В нужный момент Глеб вернулся в кресло, положил ноги на стол и уставился перед собой.

— Просто сцена из боевика! — поприветствовал его размявшийся напарник. — Жаль, «Калашников» на спинке стула не болтается!

— Может, познакомимся? — предложил Сиверов вместо ответа. Я — Пьер Кодай, — это было первое, что пришло ему в голову.

— Из эмигрантов? Чех? Поляк? Акцент не спрячешь, дружище!

— Венгр, а ты?

— Огюст Бартан, дед и бабка по отцу — турки.

Фамилия была действительно турецкой, но и она, и имя тоже были придуманы на ходу. Это насторожило Сиверова — он безошибочно чувствовал, когда человек представлялся не своим именем. Тогда человек в первые минуты всегда держится чуть более бравурно, чем обычно, с легким, едва заметным вызовом собственному «я». Потом испытывает неловкость. И если специально не учиться скрывать эти эмоции, они всегда заметны.

Вот и новая загадка этой ночи, обещающей католикам первый Адвент, мусульманам — плотские радости Рамадана, агенту Слепому — встречу с террористами.

В течение ночи они еще несколько раз менялись ролями, пили кофе из автомата, Огюст даже попросил разрешения подремать часок, обещая предоставить такую же возможность товарищу. Глеб согласился подежурить за двоих. Сам спать не стал — он умел работать без сна и отдыха. Придуманное имя тревожило его все больше, но убирать подозреваемого было пока рано. Середина ночи медленно перетекала в такую же темную утреннюю пору. Огюст, прикорнувший прямо на рабочем месте, спрятал лицо, опустив голову на стол. Подушкой ему служили сложенные руки. Но он не спал — дышал неровно, с разной степенью глубины, мышцы под форменной курткой были напряжены.

«Чего-то ждет, так же как я», — не сомневался Сиверов.

Каждый час на пульте срабатывал зуммер — звенел рождественский колокольчик, и синтетический детский голосок мягко объявлял, который час.

Четыре… Огюст трет глаза кулаками, приседает, подняв руки над головой, мурлычет популярную песенку.

Пять… Сиверов гулко вышагивает по второму этажу, уже настолько знакомому, что он мог бы сориентироваться тут даже в полной темноте. Его напарник разгадывает кроссворд, который, оказывается, всегда приберегает для утренних часов дежурства…

Шесть… Глеб сидит у монитора и наблюдает за Огюстом, медленно поднимающимся по центральной лестнице, бредущим по только что пройденному им самим маршруту…

Шесть тридцать… Напарник берет из ящика стола промасленный сверток, который Глеб проверил во время первого «совиного» сидения. Это обычные домашние бутерброды с белым сыром и салатом. Возможно, отсутствие ветчины или свиной колбаски — признак фанатичного мусульманства, а может — дело вкуса. Кто знает, что он ел вчера или съест завтра? Огюст ненастойчиво предлагает поделиться ранним завтраком, и с облегчением откусывает здоровенный кусок, когда Пьер отказывается.

Семь… Сиверов возвратился с очередного обхода территории. Бартан снова занят кроссвордом, по крайней мере делает вид, что это так. Но возникшее в его облике напряжение подсказывает, что ждать им обоим осталось недолго.

Семь пятнадцать… Огюст сидит в своем крутящемся кресле, напряженно всматривается в дисплей и перебирает вынутые из кармана четки. На фоне коричневой формы и его загорелых рук они выглядят очень светлыми, молочно белыми, и движутся по черному шелковому шнурку как-то натужно.

Семь двадцать… В одном из темных окошек монитора появляется фигура человека. Он немолодой, неловкий, одет в униформу. И коридор сразу оглашается стуком металла, скрипом колес, шарканьем подошв по полу.

— Месье Меснэ, уборщик, всегда приходит пораньше… Очень странный, думаю — полоумный. Но безобидный и очень старательный. Тебе, Пьер, надо с ним поздороваться, познакомиться, понравиться. Старик серьезно относится к дружбе — тебя наверняка предупредили об этом, когда нанимали…

— Впервые слышу, дружище! — Сиверов разгадал примитивную уловку товарища, пытающегося отослать его от пульта слежения. В это время на экране возникли фигуры, которых никак не ожидали увидеть ни один, ни другой охранники. По коридору, вслед за Шандором, проследовал сам месье Поллард в сопровождении своих вчерашних гостей. Дама снова была полусонной, а вот мальчишки подпрыгивали, дергали за полы курток то отца, то профессора, что-то без умолку щебетали. Сейчас они разденутся в кабинете хозяина, потому что гардероб еще не работает, и тоже двинутся в подвал. Этого допустить нельзя… И уйти тоже — сейчас покажутся главные действующие лица… Нужно увидеть, кто куда направится, есть ли оружие, что в руках, что за плечами…

Уборочная тележка грохотала совсем близко, когда Огюст резко сорвался с места. В его руке мелькнул шокер, белые четки качнулись на запястье…

Реакция Сиверова не подвела — он с хрустом заломил назад руку противника. Тот рыкнул и обмяк от неожиданной боли. Его же оружие довершило работу — электрошок гарантировал десять-пятнадцать минут неподвижности, а стальные наручники гарантировали, что Огюст больше Сиверову не помеха. К сожалению, эта непредвиденная работа заняла какое-то время, но боковым зрением Глеб успел заметить на мониторе знакомые силуэты. «Смена» быстро двигалась в сторону подвала — это были Ильяс Гареев и Захар Джагаев.

Шандор не желал встречать с неуемной супругой ни Рождество, ни предваряющие его праздники. Именно поэтому он лично написал заявление своей начальнице, мадам Андре Макунда, с просьбой разрешить присутствовать на работе в это воскресенье. Он обращался с таким прошением уже не раз, добровольно заменял второго уборщика, когда тот болел. Часто задерживался допоздна, даже когда в этом не было никакой необходимости. Почему ему плохо дома, Андре знала от матери и по-своему жалела беднягу. Хочет выйти в праздник — пусть. Заодно развесит по стенам очередную партию рождественских гирлянд и шаров, пожертвованных мечетью. В этом году все некатолики, словно сговорившись, прислали какую-то новогоднюю дребедень для украшения стен здания и деревьев в парке. Это, видно, после одной бойкой статьи, где модный столичный щелкопер поднял проблему бескорыстных, нерекламных рождественских акций. Раньше непроданную китайскую мишуру отправляли в костелы и школы, сейчас шлют в еще менее популярные места — музеи, библиотеки, добавляя хлопот обслуживающему персоналу. Все это Андре еще вчера высказала и месье Полларду, пригласившему ее забрать ящики, доставленные прямо в его кабинет, и Шандору, вместе с которым они крепили на стены крючки на присосках. Недешевые, между прочим, но не скотчем же удерживать гирлянды и обвитые искусственным шелком шарики из папье-маше.

Коробка с блестящими украшениями разместилась на нижней полке уборочной тележки, потеснив пластмассовые флаконы с драконоподобными головами-пульверизаторами. Шандор притормозил у туалета, взял из поддона гибкий шланг, наполнил ведро теплой водой, выдавил туда порцию ароматного геля, с удовольствием вспенил его рукой. Швабра сегодня была умницей, не гримасничала и не болтала почем зря с губками, а с тряпкой и вовсе еще не познакомилась — мадам Макунда только вчера выдала новую порцию ветоши взамен износившейся. Если бы она знала, что те пестрые куски мягкой ткани были показательно казнены за небывалую для их статуса оплошность — оставленные на стеклянной поверхности волоски и разводы!

Этими новыми лоскутьями он протрет и отполирует дверные ручки, вентили кранов, ножки кованых скамеек в парке…

Шандор погрузился в проговаривание несуществующих диалогов между инвентарными новичками и ветеранами, когда вдруг услышал совершенно реальный, знакомый голос. Сначала не поверил своим ушам, потом глазам — в пустом коридоре, рядом с кабинетом профессора, стояла Каролина, повзрослевшая, с новой прической, в непривычной дорогой одежде. Рядом с ней топтались два мальчика, очень похожие между собой. У одного из них был голос Иштвана. Даже интонации, восходящие, просительные, совпадали в точности…

Уборщик, не выпуская из рук тележку, повернулся лицом к бывшей жене и позвал ее. Сначала тихо, неуверенно, потом громко и страшно, словно ворон прокаркал. Дети обернулись первыми, Каролина плавно подняла голову, взмахнула удлиненными ресницами, всплеснула руками… Они сделали шаг по направлению друг к другу, потом второй, третий… И в этот момент произошло нечто, так и неосознанное ни одной из незапланированных жертв. Проходившие мимо охранники в форме, словно случайно задели тележку Шандора, поправили упавшие емкости и помчались бегом к выходу. Буквально вслед за ними выскочил еще один. Выбив инвентарь из рук Меснера, он ударом ноги оттолкнул уборщика в сторону и выхватил оружие. Первый бежавший упал, второй, согнувшись пополам, продолжал петлять, уходя к лестнице. В этот момент из-за двери возник встревоженный месье Поллард, вслед за ним — муж Каролины. Испуганный Виктор, чей голос так напомнил Шандору безвременно ушедшего Иштвана, заорал и вырвался из маминых рук. Почему-то он помчался за грохочущей тележкой, разогнавшейся на спуске к лестнице, обхватил ее и старался удерживать, пока на него падали, сыпались, проливались вода, порошок, куски мыла.

Профессор Поллард безуспешно давил на тревожную кнопку, не понимая, что творится, и почему охранники не задерживаются у его кабинета? Зачем, обнявшись, кричат на тарабарском наречии красивая женщина и старый урод, громко всхлипывает старший мальчик, щелкает любительской фотокамерой журналист?

Захар был убит сразу, Ильяс ранен. Вскоре он потерял сознание от боли. Глеб мчался назад, к чертовой колымаге, куда Джагаев успел положить пластид.

Действие подавителя продлится еще долго, батареи заряжены, но кто знает, как бандиты планировали устроить погром. А если это не радиовзрыватель, а обычный детонатор… Сейчас электронный хронометр прозвенит очередную колокольную мелодию и… Четки на металлическом шнуре в руках прикованного к батарее Огюста! Как он не понял!

Мальчик не справился с тяжелой тележкой, и она покатилась вперед, а он растерянно поднял сначала яркую бутылку, потом большую губку… И уже потянулся к грязно-бежевому куску мыла…

У Глеба не было выбора. Стрелять нельзя — пластид может сдетонировать от взрывной волны прямо в руках ребенка. Сиверов отшвырнул Виктора к стене и упал на взрывчатку.

Те, кто видел происходящее, еще не успели его осмыслить. И только Шандор, безумный, надломленный жизнью, вдруг совершенно ясно понял, что сейчас у него на глазах разорвет спасителя, искалечит мальчишку и когда-то любимую женщину…

Месье Поллард яростно стучал по клавишам мобильного — помехи подавителя не позволяли соединиться с полицейским участком, но он не понимал этого, как и того, что с пультом охраны связываться бесполезно: радиосигнал тоже разбивается о защитный экран «Пелены». Профессор в отчаянии колотил мобильником по столу, дул в него. На лбу выступила испарина, руки дрожали…

Лео, встряхнувшись, подбежал к обычному аппарату и снял трубку.

— Есть гудок, дядя Мэтью, звоните отсюда!

Поллард вырвал трубку из детских рук, захрипел и осел в кресло. Похоже на сердечный приступ. Журналист фотографировал Глеба, уткнувшего лицо в пол, и кричал сыну:

— Вызывай полицию, пусть едут с врачами!

Лео под диктовку набирал номер, громко и ясно повторял все за отцом.

Прошло не больше пятнадцати секунд, но Слепой уже понял, что он успеет. Вскочив, отталкивая людей, на ходу стреляя в окно, он вышиб кулаком кусок покрытого полимером стекла и швырнул пластид наружу.

Тележка уборщика, доехав до лестницы, рухнула по ступенькам вниз. Никакой гарантии, что больше там нет взрывчатки, не существовало. Шандор, причитая по-венгерски, догонял свою тележку. Он так и не выпустил руки Каролины из своей, и женщина бежала рядом. Дюралевые стойки, пластиковые полки, встроенная емкость для воды, колеса с резиновым ободом — все это еще катилось со ступенек, сталкиваясь с бутылками, пакетами, заставляя чихать от рассыпавшегося порошка и просочившегося едкого геля…

Сиверов рванулся вперед. Ему пришлось сбить с ног и опередить и Шандора, и Каролину. Он увидел, что Огюст смял свои странные четки в один бесформенный ком, а похожий на жесткую тесьму конец проволоки, в котором он не опознал детонатор, уже приготовился вонзить туда…

Фанатики не умирают, не объявив хозяина алтаря, на который кладут свою жизнь. Молодой, не старше двадцати пяти, мужчина, выжидал, когда рядом окажется кто-нибудь, кто услышит его.

Но его напарник по дежурству, кажется, не собирался ничего слушать. В его руках маленький пистолет незнакомой марки, а в глазах твердая решимость не допустить взрыва.

Если попасть точно в голову — риск детонации невелик, но сзади уже топочут тяжелые ноги уборщика и его случайной невольницы. Даже этого может оказаться слишком много для подготовленного куска пластида.

Сначала Каролина бежала за Шандором по инерции, не замечая впереди Виктора. Сломав каблук, она хваталась за руку бывшего супруга. И вдруг разглядела своего мальчика…

Теперь все замерли. Женщина так и не осознала, что сейчас может произойти. Она с криком бросилась в сторону охранной будки. Казалось, воздух всколыхнулся, наполнился тяжелым запахом, пылью и эхом непрозвучавшего хлопка. Тело Шандора и пуля Слепого достигли Огюста одновременно. Малыш Виктор ударился головой о ступеньку и потерял сознание, Каролина накрыла его собой, а Глеб заслонил обоих. Он тоже упал, слегка придавив женщину и ребенка. Очки слетели с его переносицы, одно из стекол наполовину выкрошилось.

Теперь рядом с разрушенной будкой никого не было, кроме странной, бесформенной дымящейся массы. Ею же были забрызганы стены, лица, руки, одежда выживших. И еще был запах, тяжелый, нутряной, очень знакомый.

Сиверов вспомнил: предсмертный выдох Белы в «Астории-один», такой же зловонный.

Сверху послышались голоса, легкое шарканье лап служебных собак по мраморному полу. Надо было уходить.

— Вы их знали? — хрипло спросила женщина.

— Кого?

— Их, погибших, — Каролина пыталась сесть и положить голову сына себе на колени. — Я знала верхнего… старшего… Много лет назад он был моим мужем… Отцом моего сына… Не этого, другого… Видите, все умерли. Все Меснеры… Иштван, Шандор… Хорошо, что я сменила эту фамилию… Знаете, у меня сегодня день рождения…

Последние слова почти заглушил собачий лай, но он расслышал…

Приближались полицейские, еще минута — и подъедет вызванный ими отряд спецназа. Где-то у входа будет задержан Серж Лоссэ, прибывший с дешевыми подделками, если абстрактные время и расстояние вообще возможно подделать. Ворвется негодующий Люк Макунда — несомненно, сообщник террористов. Слетится и сбежится пресса, но лавры первенства достанутся журналисту-везунчику, оказавшемуся свидетелем кровавой истории. Бойцы обнаружат раненого Ильяса, «Пелену 7-К» российского производства, их командиры свяжутся с российскими службами государственной безопасности. Детективы опросят свидетелей и найдут выброшенный Глебом кусок пластида раньше, чем кто-то из исламистов. Врачи осмотрят профессора метрологии, его будущего последователя мальчика Виктора и его красивую маму. Пусть у них все будет хорошо.

Дверь и окно, заранее подготовленные для бегства, сослужили хорошую службу. Если бы не они — Глеб мог бы не уйти. Предусмотрительность и утренний мрак позволили сделать почти невозможное — успеть покинуть территорию Бюро до того, как она была оцеплена. Он на ходу сбросил очки, берет, портупею со «Сфинксом», форменную куртку. Сырой ветер сразу взбодрил. Надев подготовленный на заднем сиденье свитер, он сразу помчался в сторону Парижа. Знакомая трасса освобождалась от утренних сумерек, но автомобили не выключали ближний свет — рождественские каникулы.

Приказ о задержании человека в форме охранника наверняка уже передан на все дорожные посты. Нельзя исключить возможность, что Лоссэ покается властям в попытке продать эталоны российскому гражданину Петру Никонову, сотруднику российского посольства. Пока спецслужбы уточнят, кто кого ловил, останавливал, спасал, ему лучше пользоваться новыми документами. От старых избавиться просто — сжечь. Сиверов притормозил на обочине и быстро завершил переодевание — форменные брюки и высокие ботинки сложил в темный пакет и выбросил.

Здесь же, присев на корточки, он сбрызнул паспорт, страховой полис, водительские документы специальным супергорючим составом из аэрозольного распылителя и поднес к ним зажигалку. Крошечный костер ярко вспыхнул и очень быстро погас. Пепел, оставшийся от Петра Никонова, Глеб втоптал в прелые листья и расшвырял их в разные стороны.

Собственно, найдя неизвестного охранника, французы должны объявить ему благодарность и повесить орден на лацкан. Но этих приятных моментов Сиверов обычно не дожидался. Изредка узнавал от Потапчука, что по итогам проведенных операций сотрудники ФСБ были представлены к государственным наградам. Что ж, он получал моральное поощрение лишь на словах — никаких грамот, медалей, значков. Ничего из того, что сопровождается изданием письменных документов. Секретный агент — это человек-невидимка, не проходящий ни по каким ведомостям.

Его дважды останавливали полицейские, пристально заглядывали в глаза, просили открыть багажник, сверяли фото в паспорте с фотороботом. Нет, не похож. Взъерошенная стрижка, веселые глаза, высокий, почти мальчишеский голос. По новой легенде он тоже русский, Семен Буйко, бизнесмен. Ехал от любовницы, живущей в мотеле «Конвой». Это за Севром, в семи километрах.

К счастью, давать подробные объяснения не пришлось — полисмен плохо говорил по-английски, а Семен Буйко по-французски.

Чем ближе Париж, тем плотнее поток автомобилей и бесконечней пробки. Зато и найти машину в сплошной массе машин гораздо трудней. Наконец Слепой добрался до указанной на карте платной парковки, бросил в автомат монетку и пересел в такси. Вместе с «рено» на стоянке осталось и огнестрельное оружие. Автомобиль заберут, проверят, почистят, извлекут пистолеты — можно не сомневаться.

Теперь аэропорт. Лучше сделать покупки: русский бизнесмен, возвращающийся на родину из предрождественского Парижа с рюкзаком ношеной одежды и ноутбуком, у кого хочешь вызовет подозрение.

Роскошные бутики аэропорта Орли ничем не отличались ни от домодедовских, ни от шереметьевских.

Полная красивая индуска ненавязчиво предложила выбрать хорошие духи для супруги, и он взял три разных флакона. Знал, что Ирина любит делать приятные подарки подругам. Запах для нее они предпочитали выбирать вместе.

Теперь спиртное — стандартная закупка нормального русского: мартини, виски, ликер «Бейлис».

Объявили посадку. Глеб по привычке внимательно осмотрелся, сосредоточившись на лицах, ручной клади, необычной одежде. Ничего подозрительного. Кого же он высматривает? Сиверов понял, что ищет в толпе Гасана Сабитова, не принявшего участия в теракте. Возможно, доктор одумался, бросил все и бежал. Если так — Сиверов готов не заметить его в залах ожидания французского аэропорта. Но никого, похожего на Сабитова, он не увидел. Глеб подошел к кассе. Очаровательная китаянка с радостной улыбкой сообщила, что забронированное на имя Буйко место ожидает его.

В зале ожидания звучала русская речь, бегали дети, жеманничали крашеные дивы. Молодые ребята, похожие на студентов, не отрывались от дисплея, двое солидных дядек выпивали тут же купленную водку.

Уже через четыре часа Глеб звонил Потапчуку, чтобы сообщить об успешном выполнении задания.

О событиях, потрясших Севр, узнали очень немногие. Со всех участников взяли расписки о неразглашении информации до особых указаний. Каролина подписала все бумаги, даже не читая. Она была настолько спокойна, что лейтенант военно-медицинской службы уверенно кивнул, вложив в папку штампованный бланк, подписанный ее рукой. С супругом и детьми работали психотерапевты — напуганным мальчикам требовалась медицинская помощь, журналиста важно было убедить в том, что сенсации не получится. Его материалы не должны попасть ни в одно издание, ни в отечественное, ни в зарубежное. Он соглашался, но затравленный, тяжелый взгляд подсказывал, что профессиональный апломб вырвется наружу, как только он покинет казенные стены. Поэтому безымянный сотрудник Генерального управления внешней безопасности Франции думал, что отца с детьми надо подержать под наблюдением. Никто не успел увидеть, как журналист вынул флэш-память из фотоаппарата и незаметно бросил в нарукавный карман на курточке Виктора.

Лоссэ оказался среди тех подозреваемых, кто зачем-то пришел на работу в свой выходной, но он легко объяснил это тем, что хотел заняться разобранным сканером. Никто не мог сказать, как оказались в здании Бюро двое террористов, одетых в униформу, с бэйджами-пропусками.

Николь вышла в утреннюю смену и узнала о неразберихе в Бюро только в обед, когда бармену позвонила сестра, работающая почтальоном и видевшая оцепление своими глазами. Ее это не очень взволновало — подумаешь, стреляли! Гораздо сильней задело то, что ни один из русских не пришел обедать. Пьер, оказывается, еще вечером сообщил Жерару об отбытии. А с ней и не подумал попрощаться… Видимо, уехал в пересменку — никто не видел, как он покинул «Нователь».