Имя Л. П. Берия, шефа советской тайной полиции при Иосифе Сталине, известно всему миру. Именно поэтому автор данной книги взялся за реконструкцию дневников Берии в последние годы жизни Сталина. Основываясь на сведениях, известных западным спецслужбам, британский журналист и военный историк Алан Вильямс создал уникальное художественно-документальное произведение, которое быстро стало мировым бестселлером.
1.0 — создание
Дневники Л. П. Берия уже не одно десятилетие волнуют умы историков и исследователей тайных страниц советских спецслужб. В книге, представленной вашему вниманию, дается своеобразная интерпретация появления этих дневников на Западе. Для того чтобы понять, зачем А. Вильямс избрал такой сюжетный ход, прежде всего надо вспомнить, что происходило в мире в конце 1960-х — начале 1970-х гг. (когда разворачивается действие книги Вильямса).
В 1968 году была подавлена Пражская весна. Авторитет СССР на международной арене резко упал, даже в странах социалистического лагеря прокатилась волна протестов. В этих условиях советским лидерам было крайне важно не допустить появления каких-либо материалов, еще больше компрометирующих Советский Союз; в то же время, по другую сторону «железного занавеса» всеми силами стремились раздобыть такие материалы, дабы в полной мере использовать ситуацию в своих целях.
Именно в это время широко публикуются воспоминания С. Аллилуевой (дочери Сталина), начинается публикация мемуаров Н. С. Хрущева, которые советская пропаганда тут же объявила фальшивкой. Ранее были объявлены подложными «Застольные беседы Сталина» (впрочем, следует отметить, что подлинность их до сих пор остается под сомнением). Тогда же появляются первые фрагменты из дневников Берия, написанных на грузинском языке — точнее, на мингрельском диалекте. Откровенные записи Берия не в лучшем свете представляли его, но самое неприятное, что они дискредитировали и других советских руководителей, а также советскую систему в целом.
Советской разведке надо было во что бы то ни стало доказать, что дневники Берия фальшивка, — и в этот момент, как нельзя кстати, была опубликована книга Алана Вильямса. В ней говорилось, что дневники были подделаны русским эмигрантом Борисом Дробновым и помогавшим ему американским журналистом Мэлори. По ходу книги Борис, взяв псевдоним «Грегори», пытается продать поддельные дневники американскому издателю. Борис и Мэлори представлены Вильямсом ярыми антисоветчиками и, к тому же, людьми беспринципными, отвратительными по своим моральным качествам.
Парадокс, однако, заключался в том, что А. Вильямс должен был использовать в своем произведении подлинные фрагменты дневников Берия, уже известные общественности, дабы придать ей видимость правдоподобия. Еще более удивительным выглядит досье на Берия, которое якобы составили Борис и Мэлори: для того чтобы составить его им надо было бы иметь доступ к архивам ЦРУ.
Книга Вильямса выдержала несколько изданий, в том числе в России, однако до сих пор никто не попытался реконструировать на ее основе дневники Берии, которые попали на Запад, а затем, как красочно описал это Вильямс, были выкрадены агентами КГБ и возвращены в СССР (интересно, зачем было так стараться из-за фальшивых дневников?). В данном издании книги Вильямса ее детективный сюжет и история с «Борисом» и «Мэрлоу» приводится в сокращении, главный упор сделан на дневники Л. П. Берия.
Во второй части, являющейся дополнением к данной книге, приводятся дневники и воспоминания генерала В. М. Жухрая — начальника личной спецслужбы Сталина — о последних годах жизни Иосифа Сталина и о заговоре Берия. Генерал Жухрай выступает в этих записях под именем «генерала Джуги» — намек на то, что он был внебрачным сыном Сталина (Джугашвили).
В третьей части книги дается документально-художественное расследование известного историка Ю. И. Мухина об обстоятельствах смерти Лаврентия Берия.
Примечания обозначают:
* — незначительные малоизвестные факты;
** — важные факты, известные по слухам, но не получившие документального подтверждения;
*** — исключительно важные факты, известные небольшому количеству людей.
Родился в Мерхеули, Грузия, в 1899 г. Казнен в Москве в 1953 г. Отец был мелким чиновником при «либеральном» царском режиме. Получил хорошее образование. Включился в большевистское движение в 1917 г. На действительной службе во время войны не был. Имел высокую должность в ВЧК и ОГПУ в 1921–1931 гг. Подозревался в сотрудничестве с Британской разведкой по поддержанию азербайджанского национального движения во время гражданской войны в России (1919–1922 гг.). Известно, что в тот период Берия сотрудничал с ирландско-германским агентом по имени Дитер Райен (также известным под именем Риен). Им передавались большие суммы денег, поставляемые Британской военной разведкой и русской белой агентурой в обмен за информацию, компрометирующую большевистских лидеров.
В 1928–1929 гг. стал главным агентом Ягоды в Женеве и Париже, отвечал за проект по распространению фальшивых американских долларов с помощью немецких коммунистических агентов, многие из которых были евреями — и таким образом способствовал раздуванию нацистского антисемитизма. (В конечном итоге, Берия вынужден был закрыть проект).
С 1929 по 1938 год отвечал за подпольную деятельность в западных странах, особенно в университетской среде.
*** Завербовал среди многих Берджеса, Маклина и Филби.
С 1932 по 1938 год был первым секретарем грузинской и закавказской компартии. За неделю до июльских кровавых событий, направленных против грузинских коммунистов, 20 июля назначен главой НКВД. Возможно, Берия, как и Сталин, хотел показать, что он не отдает предпочтения своей нации.
В декабре 1938 г. обрел полный контроль над НКВД, получив должность народного комиссара внутренних дел.
В августе 1940 г. НКВД организовал убийство Троцкого в Мексике — после неудачной попытки, которая едва не стоила Берии поста.
В июне 1941 г., после нападения Германии на СССР, стал членом Государственного Комитета Обороны. Его деятельность в Комитете была плачевной — он по упрямству и некомпетентности мог сравниться только с Ворошиловым (которого Сталин позднее выгнал из Комитета, назвав его «специалистом по отступлениям»).
Берия чуть было не помог немцам выиграть битву за Москву в 1941 г., когда, перехватив сводку советского пилота, делавшего облет местности и обнаружившего пятнадцатикилометровую колонну фашистов на Варшавском шоссе на подходе к Москве, приказал уничтожить сводку как «неубедительную», а летчика отдал под трибунал, его расстреляли за «пессимизм».
Во время войны осуществлял массовые депортации и «переселения» национальных меньшинств, в частности, немцев Поволжья и татар, большинство из которых, погибли.
В мае 1940 г. организовал расстрел 10 тысяч польских офицеров в Катыни.
** По слухам, Сталин, узнав, что такое количество поляков оказалось сконцентрированным в одном месте, заявил, что это небезопасно и необходимо такое положение ликвидировать. Берия понял, что надо ликвидировать людей, и действовал соответственно. Считают, что в качестве руководителя ГУЛАГа, в период до 1945 года использовал для рабского труда около 15 миллионов узников.
*** В июле 1943 г. организовал через СМЕРШ убийство генерала Владислава Сикорского, главу Временного польского правительства в Лондоне, который занял враждебную позицию по отношению к Сталину с тех пор, как стало известно о расстреле поляков в Катынском лесу. В это время представителем Британской военной разведки на Гибралтаре был Гарольд Филби («Ким»), завербованный агент Берии. В 1943 г. получил звание Героя Советского Союза, а в 1945 г. стал маршалом. Назначен ответственным за атомный проект, в результате чего первое испытание было произведено в августе 1949 г. Это было триумфом Берии, поскольку западные эксперты предсказывали появление русской бомбы не ранее середины пятидесятых. В последующие годы возглавлял подпольную и террористическую деятельность в «освобожденных» странах Восточной Европы, которые к 1949 г. стали на 100 процентов коммунистическими.
*** В феврале 1948 г., вслед за коммунистическим переворотом в Чехословакии, осуществил «самоубийство» Яна Масарика, чешского министра иностранных дел либерального толка.
С ростом сталинского террора Берия использовал к собственной выгоде «Ленинградское дело» и «Крымское дело», направленные против евреев, а также «Мингрельское дело», которое производил лично.
Арестован в июне 1953 г., через четыре месяца после смерти Сталина, и ликвидирован. Существует три версии его смерти:
1) (Официальная и наименее вероятная версия.) Арестован в Кремле по решению Политбюро от 27 июня 1953 г., судим закрытым военным трибуналом в декабре, казнен со своей «грузинской бандой», как «агент империализма и предатель Родины».
2) ** Убит в своем загородном доме под Москвой при оказании сопротивления отряду под командованием маршала Конева, прибывшего арестовать его.
3) *** (Самая правдоподобная версия.) Расстрелян в Кремле после заседания Политбюро маршалом Коневым и другими лицами, сидевшими в засаде. (Хрущев поведал эту версию делегации французских социалистов в 1956 г., позднее Гарольду Вильсону и ряду других лиц.)
Берия был единственным членом Политбюро, которому разрешалось носить пистолет внутри Кремля. Он хранил его в своем кейсе, и Маленков, которому он доверял полностью, как утверждают, вытащил пистолет из кейса. Только члены Политбюро имели доступ в эту часть Кремля, но Берия, тем не менее, держал здесь свою команду охранников — грузин, которые были ему преданны и погибли вместе с ним.
Полковник Надорайя, охранявший внешние подступы, показал, что Конев застрелил Берию из бесшумного пистолета 22-го калибра и сделал по нему пять выстрелов. Потом Надорайя объяснил, что стреляли хлопушками, как это часто делалось во время празднеств. Было также сказано, что Берия мертвецки пьян. Но не было никакой возможности вынести тело: при первом подозрении охранники бы всех уничтожили. Труп в течение двух суток находился внутри Кремля и уже начал разлагаться, когда его вывезли в контейнере под видом секретных документов.
Любил хорошо пожить. Единственный из лидеров Кремля, ценивший роскошь в западном стиле, имел паккард, сделанный в Вашингтоне по заказу советского посольства. Имел особняк на Малой Никитской улице в Москве, где до недавнего времени размещалось тунисское посольство. Имел также загородное поместье, ранее принадлежавшее графу Орлову, где были бассейн с подогревом, теннисные корты, бильярдные, волейбольные площадки, стрельбище и личный кинотеатр. Берия гордился своими спортивными достижениями — особенно в волейболе. Помимо этого имел еще дачи, в том числе мраморный дворец под Сочи.
* Любил классическую музыку и имел прекрасную коллекцию пластинок.
* Имел пристрастие к скоростным автомобилям и гоночным катерам.
* Имел обширный гардероб, всю одежду заказывал в Лондоне и Риме.
* Не курил, но сильно пил, в основном водку, французский бренди и грузинские вина.
* Очень любил вкусную еду, особенно фрукты.
* Читал только исторические книги, мемуары и романтическую поэзию XIX века.
Часто говорил на грузинском языке со Сталиным, что злило других членов Политбюро.
* Однажды Молотов попытался заняться грузинским языком, но Берия арестовал его учителя, и Молотов понял намек.
Гетеросексуален с явной склонностью к молоденьким девочкам. Не избегал зрелых женщин, особенно актрис и балерин, с которыми заводил длинные романы. Всегда играл роль джентльмена со своими «жертвами» — если они не сопротивлялись. В противном случае применял снотворное или силу. Был очень щедр с теми, кто ему понравился. Любил девушек-спортсменок, которых ему поставлял полковник Саркисов через председателя советского спорткомитета. Особенно любил рыжеволосых девушек Сванетии, придерживающихся строгих нравов и доставлявших тем полковнику Саркисову немало трудностей.
Жена Нина имела репутацию «самой красивой женщины в Грузии», жива и теперь. Единственный сын Сергей, инженер, женат на внучке Максима Горького.
Из всех советских руководителей секретной службы Берия был самым умным и имел сильное влияние на Сталина, за что тот в последние годы его опасался. В идеологическом вопросе был менее фанатичен, чем другие лидеры. Искусный интриган. Его ненавидели нынешние сталинисты — Михаил Суслов (теоретик партии) и Александр Шелепин, бывший председатель КГБ и комсомольский лидер. Оба были пуритане и не могли оправдать аморального поведения Берии.
По слухам, Берия планировал, после смерти Сталина, вывести советские войска из Восточной Германии — возможно, хотел прослыть на Западе либералом. План был заблокирован немецким сталинистом Вальтером Ульбрихтом, который спровоцировал Восточно-Берлинское восстание в июне 1953 г., подавленное советскими танками.
* Говорили, что он хотел помириться с Тито и распустить колхозы.
* В одном старом советском биографическом справочнике, вышедшем в Москве в 1951 году, говорится, что нынешний премьер-министр СССР, Алексей Косыгин имеет дочь, она замужем за генералом Гвишиани, единственным, оставшимся в живых из «банды Берии. Этот факт никому не известен — советские лидеры предпочитают держать свою жизнь в секрете.
Осенью 1952 г. одна женщина, врач, «разоблачила» пятнадцать своих коллег, выдающихся врачей, в открытом письме властям. Среди прочих грехов она обвинила их в отравлении Щербакова и Жданова, которые, считалось, умерли от сердечных приступов, вызванных алкоголем. Все пятнадцать врачей сознались под пытками, что работали на иностранные разведки.
После их признаний Сталин развязал компанию против евреев и в анонимной передовице «Правды» объявил, что сионисты ведут подрывную деятельность в стране, уничтожая ведущие кадры. Началась новая волна массовых депортаций евреев в северный Казахстан.
Но у сфабрикованного заговора врачей были далеко идущие цели. Например, среди указанных в списках жертв врачей отсутствовали имена Молотова, Микояна, Ворошилова и Берии — это означало, что врачи получили указания из-за границы не трогать этих членов Политбюро, и это давало Сталину возможность обвинить их в предательстве.
Осуществляя это дело, Сталин обошел Берию: ни один человек из НКВД не принимал участия в «операции». И врачей — тринадцать человек, оставшихся в живых, — сразу же освободили после смерти Сталина, а дело объявили «отступлением от норм социалистической законности»…
Есть свидетельства Хрущева и Светланы Сталиной, что Сталин страдал гипертонией и флебитом, и Светлана также писала, что он умирал в окружении незнакомых врачей, которые ставили ему пиявки и впрыскивали массу лекарств до тех пор, пока он не умер. Мы также знаем, что Берия не был расстроен по поводу его смерти, а напротив рад, даже улыбался.
Вполне вероятно, что Берия мог под страхом смерти вынудить кого-нибудь из врачей дать Сталину яд.
Проснулся с восходом солнца, с ощущением бодрости в теле и сильного плотского желания. Черное море, как обычно, чудесно влияло на мой организм. (Даже после вчерашней выпивки голова была совершенно ясной). А профессор являет собой жалкое зрелище. Он появился за завтраком опухший, с серым, как у покойника лицом. Сказал, что у него раскалывается голова, я объяснил ему причину: «Бесо, друг, твое недомогание от твоего буржуазного сознания! Ты мог бы сесть лет на двадцать за некоторые из твоих вчерашних речей». Я думал, что у него случится сердечный приступ — он едва ли помнил половину того, что говорил накануне ночью. У него была слабость к слезливой романтической литературе XIX века, но я, по крайней мере, уважаю его за честность. Мне он нравился. Было бы жаль быть причиной его смерти сегодня — мои слова чуть не окончились трагически, но сейчас вспоминаю это и не могу удержаться от смеха. (Вот уж никто не сможет меня упрекнуть в том, что у меня отсутствует юмор висельника!)
Разговор с профессором произошел уже после того, как я просмотрел телеграммы. Этот червяк Жаркович, завалил меня телеграммами о проекте Бородино. Весь отпуск испортил. Послал бы его подальше — он хуже надоедливой жены!
Потом пришел Надорайя и сообщил, что катер готов. Прибыл ночью поездом, прямо с верфи в Ростоке, где его построили наши немецкие товарищи, полагая, что создают тип скоростных патрульных судов для слежки за турками. Я подмигнул профессору, который был на террасе со мной, когда прибыл Надорайя. И предупредил его о необходимости держать в тайне от наших голодающих немецких товарищей то, что их превосходная работа оказалась всего лишь игрушкой для меня. Я подумал, что ему нравится это откровение, но бедняге стало еще больше не по себе. Уж не смущает ли его мое общество! Надо быть к нему подобрее, решил я, и пригласил его на пробное путешествие на катере, добавив, что девяносто узлов в час в миг излечат его от головной боли.
Судно стояло у причала под охраной моих грузин. Незнакомый мне человек переводил инструкцию капитану. Это был немецкий механик. При моем появлении он вскочил, взял под козырек и застыл как вкопанный. Я расхохотался и спросил, как ему нравится моя игрушка. Ведь правда хороша штучка, прямо для западного плейбоя с девочками? (Я понял, что этот немецкий болван понял, о чем речь, он покраснел и затрясся).
Я подмигнул Надорайя: «Вот это нам и нужно, полковник, — две-три хорошеньких девочки! Рыжеволосых, нетронутых, из Сванетии!» Надорайя и грузины рассмеялись вместе со мной, а немец совершенно онемел и стоял, разинув рот.
Потом Рафик (он смыслил в технике) показал мне судно. Должен сказать, эти немцы знают дело. Катер был что надо! Стройный, красивый, как птица, весь белый, с черным носом вроде зловещего клюва, будто готовый ринуться в атаку. Корпус из нового легкого, прочного сплава, который американцы изобрели для самолетов, мощный мотор, штурвалы из нержавеющей стали, забранной в черные резиновые покрытия, интерьер из полированного ореха, новейшее оборудование, радиокомпас, глубиномер и даже радар.
Я, видимо, не мог скрыть восторга, так как атмосфера стала менее напряженной и даже механик улыбнулся, когда я сказал, что не зря мы оставили в живых немного немцев в 1945 году.
Надорайя поднялся на борт, и вдвоем с механиком мы прогнали катер пару раз недалеко от берега. Катер был послушен, как прирученное животное, но меня раздражал немец. Он все время наблюдал за мной и будто ждал, что я сделаю что-то не так.
Когда мы причалили, я велел Рафику принести подушки, разложить на корме, и подать туда четыре бутылки охлажденного вина. Пригласил профессора, и мы отплыли.
Вода была спокойная, как натянутое полотно простиралась она до горизонта, и мы успешно сделали пяти-шестикилометровый заплыв. Берег проносился мимо, словно мы ехали на предельной скорости на машине. Я знал, что за нами как всегда наблюдают в телескопы охранники, и несколько скоростных лодок стоят наготове на небольшом расстоянии друг от друга на случай неожиданного осложнения.
Мы заплыли на шесть километров и почти потеряли из виду Гагру, когда наткнулись на лодку с яликом на буксире. Я принял это за патруль, но вдруг увидел девушку, плывущую рядом с яликом, двое мужчин помогали ей забраться в лодку. Я притормозил, схватил бинокль и направил на нее. Вот это да! Ну прямо богиня, вся золотисто-коричневая в ослепительно белом купальнике. Профессор сообщил мне, что это известная советская чемпионка по плаванию.
Я уже планировал атаку, но она, балансируя, взобралась на край ялика и грациозно нырнула в море. Я наблюдал, как она уверенно и быстро уплывала от лодки и ялика. Я направил катер за нею, держась в отдалении, чтобы не привлечь внимания. Единственным препятствием был Бесо. Какого черта я его пригласил!
Я сбавил скорость, велел ему открыть бутылку вина. Девушка была метрах в шести от ялика. Я дал ему глотнуть как следует и отослал его посмотреть, в порядке ли гребной винт. На мне были только плавки, а на нем костюм и туфли, и, когда он сильно перегнулся через борт, я дал ему пинка под зад. Он и пикнуть не успел, а когда всплыл на поверхность, то хватал ртом воздух как громадная рыба. «Помоги, Лаврентий, я почти не умею плавать!» — закричал он.
Я рассмеялся и швырнул ему спасательный круг. «Не утонешь!» — прокричал я ему и поспешил к штурвалу. Лодка с яликом уплыли вперед, и если профессора не увидят с лодки, то рано или поздно кто-нибудь из патрульной службы заметит его и пришлет за ним лодку. Старому дурню купание в Черном море не повредит!
Я запустил мотор на полную мощность и устремился за девушкой.
Признаюсь, я гордился своим умением управлять катером, когда, сделав вираж, я поднял громадную волну у самой ее головы и близко подплыл к ней. Она посмотрела на меня с испугом, почти с ужасом, и я было подумал, что она узнала меня. «Не бойся!» — сказал я и, ухватив ее, подтянул на борт.
Тело у нее было роскошное, чем я представлял: тело настоящей спортсменки, с длинными тренированными ногами, тонкой талией и плоским животом без намека на полноту, с большими, как спелые дыни, грудями, выпирающими из-под купальника. Раз она была знаменитость и привыкла, вероятно, к хорошему обращению, я решил разыграть перед ней настоящего джентльмена. Вид катера, видимо, дал ей понять, что я шишка, но поскольку я был в плавках, без очков, формы и наград, вряд ли она узнала меня. Я назвал ей свое имя и сказал, что я морской офицер из Одессы, это произвело на нее впечатление и сняло напряжение. Я предложил ей вина, она не отказалась и очаровательно улыбнулась. Я достал махровый халат, накинул на нее, подлил ей еще вина и предложил сесть рядом на подушку. Она стянула с головы шапочку, и я увидел, что она просто красотка. Волосы — цвета спелой пшеницы. Не девушка, а мечта! Вспомнив, что за нами, вероятно, наблюдают в телескопы охранники, я подошел к штурвалу и направил катер в море.
Всякая девушка любит скорость. Я ей сказал, что мой катер самый быстрый в мире. Я видел, как загорелись от возбуждения ее глаза и понял, что дела идут как по маслу. Через три минуты мы потеряли из вида берег.
Я совсем позабыл о профессоре и беспокоился только об одном: как бы охранники не устремились за нами. Я хотел воспользоваться радиотелефоном, но боялся возбудить подозрение девушки, ведь мне пришлось бы говорить по-грузински. Я просто решил, что мои мальчики, чтобы не выглядеть дураками, догадаются все-таки держаться подальше. В конце концов, они ведь хорошо меня знают!
Я остановил катер далеко от берега. Море было по-прежнему спокойным, и внезапная тишина приятно волновала. Я спросил девушку, как она себя чувствует так далеко от берега наедине с мужчиной, она загадочно улыбнулась и не отказалась от новой порции вина. Потом я притянул ее к себе. Кожа ее была шершавой от воды и солнца, я ощутил вкус соли на ее шее. Я чувствовал, что она была сильной и хотел, чтобы во благо себе она не вздумала сопротивляться.
Мы поболтали немного, и мне стало ясно, что она примерная комсомолка, по я чуял в ней некоторую искушенность. А ее улыбка приводила меня в экстаз. Я хорошо рассчитал момент, рывком расстегнул молнию, сдернул купальник и сжал рукой ее роскошную грудь, продолжая говорить. Я разговаривал с ней мягко, но строго, и она слушала меня серьезно, глядя на меня большими серыми глазами, невинно, как ребенок.
Потом я почувствовал, что растет возбуждение и, как дикий зверь, набросился на нее…
Когда все закончилось, она, к моему раздражению, начала плакать. Я дал ей вина, но она начала рыдать еще сильнее. Мне пришлось сказать ей сурово, что я важная персона, и, если она будет хорошо себя вести, ее пригласят принять участие в спортивном параде в Москве 18 июля. Это, кажется, ее немного успокоило. Мы еще выпили, и я завел мотор. Она сказала, что ей нужно вернуться к лодке, но я велел ей не беспокоиться и отвез ее в Гагру.
Мои грузины ждали у причала. Они обошлись с ней, как с почетной гостьей, а я уверил ее, что улажу с руководством вопрос о ее пребывании у меня в гостях до завтра.
На вилле мне сообщили, что профессора выудила из моря патрульная лодка, и он был без сил. Я распорядился, чтобы его посадили в вагон первого класса ночного поезда до Тбилиси. Я знаю Бесо и уверен, что он будет держать язык за зубами.
Людмила — так звали девушку — осталась на ночь, и мы хорошо развлеклись, я делал с ней все, что хотел, но она оказалась хорошей ученицей и уже больше не плакала.
Утром Рафик доставил ее на лодку для продолжения тренировок. Она сказала, что через восемь дней у нее день рождения, я взял это на заметку с тем, чтобы отослать ей в этот день цветы и шоколад в гостиницу.
Я измотан, чувствую себя как рыба, выброшенная на берег из моря водки и шампанского. Празднование было сногсшибательным несмотря на погоду и экономическую ситуацию.
Хозяин приказал, чтобы его семидесятилетие праздновалось до самого Нового года, и город пребывает в восторженно-истерическом состоянии: толпы кричат «ура» при всяком упоминании его имени в кинозалах и театрах, а дети поют новогодние песни на новый лад: в каждой строчке его имя! Не удивлюсь, если он вдруг появится на трибуне на Красной площади в царской короне!
Для меня же его день рождения стал прямо-таки испытанием из-за дела Костова. Хозяин с момента суда пребывает в дурном настроении, при малейшем намеке на это дело его прошибает пот и он начинает трястись, будто его вот-вот удар хватит. Я его таким не видел с момента завершения дела Тито. А это кое о чем говорит!
Однако, узнав, что предателя утром повесили, он немного успокоился. Я его еще приободрил, сообщив, как мои ребята все это организовали в Софии: Костов минут 15 болтался в петле живым, пока не отдал концы. Но все-таки это дело оставило неприятный осадок, так как прямо указывает на органы.
(Конечно, я расспросил моих ребят обо всем подробно. Кажется, они неплохо поработали, но никто не ожидал, что этот упрямый болгарский баран доставит столько хлопот. Видно, стал таким крепким после того, как побывал в руках у фашистов. Омрачил праздник, свинья. Сижу на юбилейном обеде, а эта скотина как будто рожи корчит из могилы.)
Шикарный вечер был в Кунцево, подавали свинину, телятину, уток, фазанов с лучшими французскими винами и даже фрукты из фашистских стран: арбузы из Испании, апельсины и ананасы из Южной Африки, и Сам отпустил несколько шуток по этому поводу.
В зале, как всегда, было душно и жарко, но никто не посмел даже расстегнуть воротник, не говоря уже о том, чтобы снять пиджак. Старик в последнее время требовал, чтобы все появлялись при галстуках на вечеринках, несмотря на то, что заканчивали многие под столом.
В начале вечера он ударился в воспоминания — в основном о западных лидерах, с которыми был знаком. И хотя мы сто раз это слышали, были внимательны, так как он замечал все!
Ему больше всего нравился канадский миллионер Бивербрук, которого англичане произвели в лорды, хозяина забавляла приверженность этого газетного магната к идеалам Британской империи, которая вот-вот скончается. Он считал Бивербрука хитрым пройдохой, который в глубине души не был антисоветчиком. Он даже заметил, что не прочь бы иметь Бивербрука в Политбюро.
Черчилль упрям — родился антисоветчиком, и его можно только хитростью взять, но дружить с таким невозможно. Рузвельт — слабоумный инвалид, типичный представитель американской буржуазии. А де Голля он ненавидел — заносчивый зануда с высокопарными идеями насчет французов, этой нации бездельников. И вечно эта презрительная мина — как будто вокруг дурно пахнет.
Потом Старик начал стрелять издевками, в основном донимал услужливого Ворошилова: помни, тебе повезло, что мы разрешили принимать тебе парад в День Победы, после того, как ты оскандалился в 1941 году. Бедняга позеленел в своей маршальской форме.
Но что хуже всего — Старик начал угощать нас уже в который раз своими разговорами о войне. Хвастался, что именно мечом социализм утвердил себя. Но уверенности у него заметно поубавилось в связи с делом Тито и в результате фиаско в Берлине. Только и ждет возможности отомстить. Как только пропустит пару литров, мечтает об Армагеддоне. Как-то, подняв дежурный тост за победу под Сталинградом, оскалился в мою сторону:
«Ну, вешатель, когда вздернешь весь титовский сброд, тебе придется выдать несколько твоих новых бомбочек — поможем нашим товарищам на Западе!»
Самое страшное, что это не просто шутки. Они могут завтра стать приказом к действию. Он даже предложил тост «за наших предков, Петра Великого и Ивана Грозного и их героические дела», будто сам был русским!
От таких разговоров даже у меня кровь стынет в жилах. Все эти маршалы и их компания такие лизоблюды, что на брюхе поползут выполнять любой приказ и рта не раскроют. А он, несмотря на берлинское фиаско и бомбу, недооценивает противников. Уверен, что американцы слишком любят свою сытую жизнь и не будут помогать Европе; с англичанами все кончено, с французами и итальянцами тоже — наши товарищи там прочно утвердились. Как в Чехословакии. А Германии так всыпали, что она не вздумает снова воевать.
Я пытаюсь вставить, что мы превосходим эти страны численностью войск, но в ядерном вооружении отстаем, но он только отмахивается и говорит, что американцы трусы и ни за что не осмелятся бросить бомбу на матушку Россию. (Вот японцы — другое дело — желтая раса, а американцы в душе расисты.)
А у самого так и загораются жадностью глаза, когда думает о Средиземноморье, Англии, Африке и Аравии. А пока ест и пьет и мечтает о несбыточном, собственная страна лежит перед ним холодная и голодная.
К концу вечера настроение у меня было отвратительное. Поскребышев и Армянин, как всегда, были в стельку пьяны, и их увели в туалет. Я сам сильно напился и был рад оказаться в своей машине. Ехал в город и думал, что вечер прошел сравнительно неплохо. Ведь на этих вечеринках, как мы любили шутить, не было разницы между тухлым яйцом, подложенным под зад, и пулей в спину.
Новый год начался с розыгрыша над Поскребышевым. Не могу без смеха вспоминать!
Он, конечно, это заработал: мерзкий тип, ходит крадучись, сутулый, с серым лицом — будто болен заразной болезнью. Не понимаю, как Хозяин его выносит. Хотя на него можно положиться.
Перед самым Новым годом Старик вызвал меня, чтобы поговорить о Поскребышеве. Был задумчив, сосал свою трубку, ничего не пил. Знакомое настроение — как волк перед охотой. Я сразу понял, что П. не поздоровится. Хозяин решил, что П. зарывается. И хотя он как всегда услужлив и старателен, стал слишком много о себе мнить — прямо второй Хозяин в своем ведомстве.
Старик намекнул, что П. надо проучить. Что-нибудь тонкое и личное, на мое усмотрение. Я тут же все сам организовал, поручив техническую сторону дела Рафику.
Мой план был классически прост.
Накануне Нового года П. вернулся с обычной вечеринки в Кремле, где он старательно прислуживал Хозяину, подобострастно принимал спиртное, предложенное Хозяином, и к концу был пьян как свинья. Когда он вошел в свою квартиру на Арбате, оказалось, что жены нет дома. (Она была скромная, маленькая женщина, увлекающаяся игрой на фортепьяно, особенно любила сонаты Шопена.) Мы помучили П. до утра, а потом ему позвонил Рафик и сообщил, что Сам приказал арестовать его жену за антиправительственную деятельность. Мы прослушивали квартиру и слышали, как он рыдал, а потом начал молиться — прямо как священник!
Но на следующее утро он, как всегда, был на работе без опоздания, как всегда, прислуживал Хозяину. Тот вечером весело рассказывал об этом, и я пожалел, что мы не смогли поставить миниатюрных фотокамер в квартире П., чтобы наблюдать за комедией вплотную!
Мы мучили его еще два дня, а он вел себя так, как будто ничего не случилось, хотя, конечно, он мучительно ждал вестей. Потом на третий день он получил главный удар.
П. поздно возвращался к себе домой. За ужином мы его накачали шампанским, и он как всегда был сильно пьян. Он, видимо, с трудом поднимался по лестнице и вдруг услышал звуки фортепьяно из своей квартиры. Он ринулся наверх, в квартиру, и увидел большую толстую блондинку, игравшую сонаты Шопена. Потом на пленке мы услышали, как он закричал: «Кто вы?»
А она ответила, не прерывая игры: «Товарищ Поскребышев, я ваша новая жена — это вам новогодний подарок от товарища Берии и поздравления от службы ГБ».
Это было здорово! П. не выдержал и заплакал как ребенок. Позднее блондинка сообщила, что он упал на колени и рвал на себе волосы. Видно, все это его доконало — этот аппаратчик действительно любил свою жену.
На следующий день я вызвал его на Лубянку и сам его принял. «Ваша жена ни в чем не виновата, — сказал я ему, — ей была предоставлена лучшая камера с большим окном во двор. Вы можете забрать ее домой». И он вновь расплакался.
Еще один мерзкий день. Влодзимирский опять канючил, чтобы я повлиял на Хозяина и вновь ввели смертную казнь. Но я знаю Старика, он не согласится. Говорит, что западная интеллигенция этого не потерпит.
В общем-то я согласен с В. Все эти предосторожности, которые надо соблюдать в работе, смахивают на бюрократизм. Один из замов В. даже предложил завести дела на несуществующие вакансии, чтобы оправдать наши затраты на оплату палачей, тайное захоронение трупов и т. д. Ну и фарс!
Вдобавок ко всему в пятницу вечером произошел неприятный инцидент.
В четверг я был на приеме в музее Революции по поводу запуска какого-то дерьмового фильма — кажется, «Кубанские казаки». Такое занудство! Если бы не смазливые бабенки из киношной братии, там нечего было бы делать. Особенно бросилась в глаза одна блондинка, Наташа З., москвичка, сыгравшая маленькую роль в фильме. Рафик сказал, что она то, что надо. Волосы заколоты аккуратно на затылке, замечательный цвет лица, пышечка с роскошной грудью.
Я представился ей, и мы мило поболтали. Я был разочарован тем, что она пила только сок. Я предложил ей вина, но она твердо отказалась. Наверное, из хорошей семьи, но не очень влиятельной. Надо сказать Рафику, чтобы все о ней разузнал.
Мы болтали и я все больше убеждался, что она скромница. Я решил действовать осторожно и перед уходом пригласил ее завтра на ужин. Она залилась краской, мило засияла и согласилась прийти.
В пятницу ровно в 7.30 мой шофер заехал за ней в Черемушки, где она жила со своими родителями. (Рафик сообщил, что отец ее был мелкой рыбешкой в Министерстве транспорта). Когда она прибыла на Малую Никитскую, я увидел, что ее смутило то, что я был один. Она видимо думала, что я пригласил ее на банкет, где она ожидала встретить влиятельных людей.
Я был с нею корректен и, когда мы сели за стол, накрытый для двоих, с удовлетворением отметил, что она не отказалась от шампанского, хотя пила его так, словно это был яд. Разговор не вязался. Я спрашивал ее о семье, но отвечала она неохотно. Видимо, ее смущало незначительное положение отца — а жаль, я мог бы помочь бедняге!
Мы приступили к кофе и десерту из африканских фруктов, и я почти силой заставил ее принять бокал французского вина. Вдруг я потерял терпение. Я отпустил откровенное замечание о ее платье (оно действительно было шикарным и выгодно подчеркивало фигуру), и хотя замечание было вполне пристойным, она оскорбилась. Я понял, что надо действовать осторожно. Я встал, наполнил бокалы и пригласил ее на кушетку. Она явно не хотела вставать из-за стола, и тогда я схватил ее сзади. Я почувствовал изгибы ее фигуры и так завелся, что не сразу понял происходящее. Эта сука ударила меня по лицу!
Скажу откровенно — не помню, чтобы кто-то когда-то меня ударил. Я был так ошеломлен, что мог бы ее прикончить на месте. Но что-то меня сдержало. Я посмотрел на нее властно и холодно — так, что у кого угодно поджилки бы затряслись. Но эта дрянь либо ничего не боялась, либо просто ничего не понимала. Она сказала, что она «приличная девушка» и не желает иметь дело с пожилыми мужчинами.
Я чуть не взвился. Хотел сказать ей, что грузины живут до 150 лет и производят потомство до самой старости и что 70 лет — это расцвет кавказского мужчины. Но я просто выпроводил ее.
Я прошел с нею до лестницы и видел, как она с достоинством спустилась. Я прошел на балкон и продолжал наблюдать. Шофер открыл ей дверцу, на сиденье лежали цветы, которые я приказал приготовить для нее. Она взглянула на дом, увидела меня на балконе и крикнула: «Спасибо за букет!»
И я ответил: «Это не букет, крошка, это похоронный венок!»
Я увидел, как она побледнела, а шофер, который все слышал и понял, впихнул ее на сиденье и отъехал.
Я не стал ждать, пока уляжется ярость, а тут же позвонил в штаб и приказал доставить ее на Лубянку. На следующее утро она получила приговор по заслугам.
Да, этот случай подтверждает странности человеческой природы!
Трудная неделя, так как обычные празднования по поводу Октября совпали с 10-й годовщиной битвы за Москву.
Кроме вечеров и приемов военных и лизоблюдов-дипломатов наша служба закатила свое торжество по этому случаю в гостинице «Москва». Препротивное заведение — отапливаемое плохо, стены с подтеками, двери туалетов плохо закрываются, унитазы не работают. И это лучшая гостиница в городе!
Вечер проходил в банкетном зале на третьем этаже. Я прибыл с опозданием, в дурном настроении, так как перед этим занимался двумя английскими перебежчиками. Оба отвратительные педерасты и алкоголики. Их исчезновение насторожило англичан, а Филби был даже снят с поста. Это большая потеря.
Англичане такие законники и пентюхи, что даже не арестовали Филби. Но если они начнут расследование, они могут разоблачить X. — что меня, конечно, поставит в тяжелое положение. Слава аллаху, Ф. не последовал за этими двумя в Москву.
В общем, когда я прибыл на вечер, все мои были на месте: Деканозов, Гвишиани, Багиров, Меркулов, Бакарадзе и другие — вымытые и вычищенные. Мне вдруг стало противно — сияют как школьники на первом балу!
Я поднял рюмку «Особой» и оглядел всех. Они робели и краснели под моим взглядом. Мне захотелось оказаться в компании какой-нибудь бабенки, но это строго запрещалось протоколом.
Зато, как всегда, возле меня терся Абакумов со своей компанией. Он единственный был в полной выкладке — волосы смазаны бриолином и гладко зачесаны, надушен. Пил осторожно, как всегда, в моем обществе. Начал болтать — на этот раз о том, что от побоев, особенно если бьют по почкам, повышается содержание крови в моче.
Это про него Хозяин говорит: «Из грязи да в князи». Этот Виктор Семенович, несомненно, и есть такой князь. Когда Сам толкает об «интеллектуалах — саботажниках и безродных космополитах», он, конечно, не имеет в виду нашего дорогого Абакумова!
Я вначале терпел его, а потом меня от него начало мутить. Он, конечно, преданный и услужливый, но ведь сестру родную продаст за карьеру или какую-нибудь медаль. Я отошел от него, а он так и остался с открытым ртом, не успел закончить фразу. Покраснел как рак.
Я поднял рюмку: «За службу госбезопасности!» И все повторили тост хором.
«А теперь, — сказал я, — посмотрим, кто на что способен!» Это был сигнал к тому, что можно похулиганить. Мне этот спектакль обычно очень нравился. Эти пигмеи набрасывались на ковер и драли его в клочья, лезли на люстры, потрошили стулья и диваны, сдергивали проводку со стен. Кто-то перевернул диван, и под ним оказалась металлическая шишка. Тут же появились ножи, и дело закипело. Шишку выдрали, и вдруг раздался жуткий грохот снизу.
Все вдруг остановились, замерли на момент, а потом так и покатились со смеху, когда поняли, что это громадная люстра в комнате под нами сорвалась с потолка — не без нашей помощи — и чуть не проломила пол. Оставалось только сожалеть, что никого не прихлопнуло, комната была пуста!
Сегодня Рафик сообщил неприятные новости. Хозяин собирает новые досье. Из семнадцати человек, на которых собираются досье, шестеро ведущие московские врачи, остальные близки к партийному руководству и по меньшей мере пятеро — евреи.
Особенно плохо, что дело идет не так, как обычно. Старик поручил его Игнатьеву, и я не контролирую ситуацию.
Раньше я бы тут же задал Хозяину кое-какие вопросы, но что-то подсказывает мне пока не соваться в это дело. Хозяин становится непредсказуемым и невыносимым, как в прошлый раз в Кунцево. Как всегда отпускал злые замечания — вначале в адрес Молотова, а к утру принялся вдруг за меня. Прежде такого не случалось.
Он говорил об Израиле — этом «сионистском гнезде», которое устроили американцы у нас под носом.
— Конечно, кое-кто может не замечать этой опасности, кое-кто из тех, кто работал в Европейском антифашистском комитете!
Все захихикали. Но не на того напали! Я посмотрел на эту старую лису и ответил по-грузински:
— Хозяин, слава богу, что мы провели менгрельское дело, а то бы имели под носом гнездо почище!
Я думал, он взорвется, но он рассмеялся и сказал:
— Висельник прав! И, как всегда, начеку и, пожалуй, поумнее многих будет! — При этом дружески ткнул меня в бок.
Как они вспыхнули ненавистью! Ведь только я могу перечить Хозяину, и ему это даже нравится.
Стоит жара, настроение неважное, нервы не в порядке. Мой врач, обеспокоенный разговорами о новом деле, считает, что я много пью и прописал мне диету.
Нина и Сергей все еще в Сочи. Лучше им не появляться в Москве. Дело Игнатьева с евреями-врачами еще не развернулось, но я решил поговорить о них с Хрущевым, так как он хорошо знаком с Игнатьевым.
Вчера ехал в паккарде на Малую Никитскую. Застряли у Арбата. Движение остановилось: пропускали группу молодых девушек — очень хорошеньких, одетых одинаково в короткие платья. Рафик, заметив мою реакцию, пояснил, что это учащиеся балетной школы при Большом театре.
Мне особенно приглянулась одна: высокая, со смуглой кожей, нос с легкой горбинкой, характерной для менгрелов. Я не мог этого упустить и отдал Рафику соответствующие распоряжения.
Через час он уже сообщил мне, что девушка — грузинка из Зугдиди. Отец — школьный учитель. Ей двенадцать лет, хотя выглядит старше.
Рафик воспринял дальнейшие распоряжения без особого энтузиазма, но как всегда все подготовил. Обед, сервировали на двоих в маленькой комнате наверху, где стоял французский диван.
Рафик привез ее в 7 часов. Ее звали Татана, это имя ей шло. На ней было простое белое платье, не скрывавшее юные грудки, волосы заплетены в две толстые косы и распущены по спине.
Она была спокойна, вежлива, и у меня поднялось, настроение. Ей было приятно встретиться со мной (Рафик представил ей меня как работника Министерства культуры).
Ей очень понравился мой дом — я ей показал кое-что, а затем привел в комнату наверху. Предложил ей соку, в который положил пару таблеток снотворного. Показывал ей мой суперсовременный «Грюндиг» и фонотеку, которая ее просто потрясла. Вскоре мы весело болтали, потом я поставил музыку Чайковского, Бородина, Рахманинова.
Она слушала внимательно, как на уроке. Я ей предложил вина, она его выпила только после моих неоднократных настояний. За обедом она сказала, что мечтает быть настоящей балериной, я пообещал устроить ей встречу с Улановой, и она пришла в восторг. Ее энтузиазм, ее красота и юная свежесть волновали меня. Я вспомнил подержанных потаскушек, с которыми в открытую развлекался Абакумов. В сравнении с ними Татана была чистым ангелом.
Когда мы ели шоколад, ее сморило, я снова поставил музыку, и она задремала. Я поднял ее и положил на диван, снял ей туфли, провел руками по ее бедрам — юным и нежным, и весь воспламенился. Но она внезапно проснулась и громко закричала. И тут я поменял тактику. Я стал жестоким. Зажал ей рот рукой и пригрозил, приказывая молчать. Но она визжала в истерике.
Чтобы заставить ее замолчать, я взял из комода ремень, повернул ее лицом вниз и несколько раз протянул по ягодицам. Это подействовало. Она замолкла. И только смотрела широко раскрытыми глазами.
…Потом она плакала, взахлеб, нос ее был мокрый, она вся тряслась, и мне захотелось поскорее от нее избавиться. Я ей дал вина с дозой снотворного и уложил спать.
Сегодня у меня был Хрущев. Грубый, хитрый, упрямый крестьянин, и сколько в нем амбиций! Тихо сидел в тени, а теперь объявился.
Больше всего не понравилась его самоуверенность, почти наглость. Все оттого, что близок с Игнатьевым, и Сам об этом знает и снисходит к нему.
Я сразу открыл карты. «Ты знаешь, что это направлено против евреев?» Но его трудно было расколоть, он был уклончив, сказал, что расследование не должно дискриминировать по национальному признаку. Он, конечно, знает, в чем дело, но он на стороне Хозяина и будет молчать.
Потом обедал с Надорайя, и мы напились. Потом случилась неприятность из-за этой грузинки из балетной школы. Ее отец прибыл из Грузии — высокий, подтянутый, как офицер царской армии. Я сразу понял, что с ним будет трудно сладить. Он был в ярости и ничего не боялся.
Я сделал обычное предложение — пенсия в пять тысяч рублей и дача на Черном море. И, конечно, благополучная карьера для Татаны. Он выслушал меня с холодным презрением и разразился бранью. Меня затрясло от этого упрямства и наглости. Я сказал, что ему даром не пройдет оскорбление такого человека, как я. Подоспевший на крики Надорайя схватил его, и тут я заметил, что вместо одной ноги у него протез, но я этому дураку не сочувствовал. Я хотел прикончить его сам. Взял пистолет. Надорайя велел ему стать лицом к стене. Он уже не кричал, вновь стоял с гордым видом. Надорайя ударил его в живот. Ни звука. И только когда он пнул его в пах, тот заскулил. Я выстрелил дважды в голову, и тогда он упал, заливаясь кровью, но долго не умирал.
После этого я еще выпил коньяка. Надорайя занялся трупом. Вначале я хотел закончить дело и с Татаной, но подумал, что она вряд ли знала, с кем имела дело, и решил ее не трогать.
Держусь подальше от съезда, так как вижу, к чему идет дело. Политбюро распустили и учредили Президиум, в который вошли по меньшей мере человек шестнадцать, убожества и лакеи, которые смотрят Хозяину в рот и выполняют его малейшие желания. Похоже, он собирается избавиться от нас и начать все сначала — с новой партией и новыми идеями.
Но самое плохое — постоянно звучащая на съезде тема: отсутствие бдительности. Каждый выступающий кретин провозглашает с трибуны об отсутствии бдительности. Бдительность и террор. И, конечно, евреи. Евреи — везде. Это микробы общества, безродные космополиты, сионисты, саботажники, верные Израилю. И кто же позволяет этим микробам плодиться? Ну конечно же, служба безопасности! Уже поговаривают, что я не только «защитник евреев», но и сам еврей.
И еще неприятность. Этот одиозный Поскребышев вновь появился на сцене. Выступил на съезде, а Хозяин сидит в четвертом ряду и аплодирует ему вместе со всеми. Года три назад мы этого П. хорошо проучили. А теперь, возможно, сам решил пошутить со мной — заставил этого горбатого наемника высказывать сомнения уже в моей лояльности. П. сам бы до этого не дошел — уж очень труслив.
Но меня трудно победить. Старая лиса не раз пытался это сделать, особенно во время менгрельского дела. Заменил надежного Абакумова этим скользким червяком Игнатьевым. А я пока все равно жив и не бездействую.
Бдительность и террор. Пусть смакуют это на съезде. Болтуны. Уж кому эти слова знакомы не понаслышке, так это мне!
Из Праги плохие новости. Если бы не моя верная Нина, я бы не выдержал. Даже Р. Сланский сломался и признался в самых диких преступлениях. И это в стране, которая притязала на демократию, и где нет наших частей!
Всегда считал себя правой рукой Хозяина в таких проделках. Но об этом чешском деле ничего не знал.
Конечно, всю подготовительную работу провел этот хитрый армянин, Микоян, а выполнил Лихачев, которого я в глаза еще не видел и который, говорят, у Хозяина в кармане. Чехи, конечно, оказались не такими крепкими, как Костов или Иосиф Тито.
Похоже, Хозяин хватил через край, задумал вторую «ежовщину» — последнюю шутку не только над партией, а над самой историей. В Праге даже вынудили этого мальчишку, сына обвиненного, написать в «Руде Право» письмо, где он требует казнить отца — «моего злейшего врага». Такая грубая работа и в такой цивилизованной стране как Чехословакия! Террор это одно, а глупость другое. Похоже, в ходу второе, и мне надо быть наготове.
Занимаюсь личным составом. Рафик представил полный отчет о наших возможностях. Силы специального назначения в составе трехсот тысяч человек с опытными командирами, на которых я могу положиться, так как они знают: если сметут меня, сметут и их.
Двести пятьдесят тысяч конвойных и железнодорожных войск, более трехсот тысяч пограничных и еще тысяч двести охранников, агентов и прочих служащих МВД, семь вооруженных дивизионов в районе Москвы, два под Ленинградом и четыре на Украине.
И это против пяти миллионов сухопутных, воздушных и морских сил, преданных правительству. (Я хотел вызвать маршалов и генералов и арестовать их по прибытии, но передумал делать это, пока Сам жив).
Приказал Рафику подтянуть технику и войска поближе к Москве, прикинул возможности ухода на Запад. Поскольку пограничные войска в моем ведении, это будет несложно.
Лучше всего подойдет воздушный транспорт, и я решал, какая страна окажется наиболее благоприятной: Финляндия, Западная Германия или даже Турция и Персия. Самая главная сложность — пограничные заслоны с той стороны, так как я ни за что не стану предупреждать никого заранее.
Однако, все это оставляю на крайний случай, а сейчас еще можно сражаться.
Вчера «Правда» опубликовала список врачей, профессоров, обслуживающих кремлевскую больницу, пятеро из которых евреи. Их назвали «убийцами в белых халатах» с легкой руки Хозяина. Их обвинили в отравлении этих алкоголиков, Жданова и Щербакова, и половины Генштаба — разумеется, по приказу западных спецслужб.
Все девятеро, конечно, сознались. Все это дело провел Игнатьев с помощью Рюмина. Игнатьев, конечно, изрядно струхнул, когда Сам приказал: «Бей, бей их до тех пор, пока не признаются, а то сам останешься без головы!»
И странно, Хозяину все это сходит с рук. То, что свои молчат, это понятно, но неясно, почему на Западе принимают его вранье, эти лживые объяснения.
По утрам приносят почту, и я каждый раз изумляюсь реакции на Западе. Хуже всех французы. И не только старые партийцы, а настоящие французские интеллигенты. Жадно глотают все, что им преподносят. Что за люди! Их хлестал Гитлер, а теперь они простерлись ниц перед Хозяином!
В другое время я был бы в Кунцево и перебрасывался бы по этому поводу шуточками со Стариком. Но теперь не до того. Стоит расслабиться — и я окажусь самым злостным предателем и еще неизвестно, какие преступления Старик мне припишет!
«Правда» восторгается по поводу Тимашук, которую наградили орденом Ленина. И во всех статьях чувствуется перо Самого, изрыгающего проклятия на «трижды проклятых в
Но хуже всего — ежедневные призывы покончить с «мерзкими шпионами и тайными врагами», покончить с недостатком «бдительности в наших рядах». Только дурак не поймет, что все это значит!
Гонения на евреев продолжаются. Их вышвыривают из министерств, университетов, школ. Из Академии наук. Даже Георгий Максимилианович[1], любимец Хозяина, и тот забеспокоился. Он, интеллигентный человек с ясной головой, доказавший, что ему можно доверять, настойчиво рекомендует появиться в Кунцево и выпить вина с Хозяином. Георгий подозревает, что Сам скучает без доброй компании.
Но вчера я позвонил ему (хотел посоветоваться по поводу новогоднего режима в ГУЛАГе), и гаденький голос Поскребышева сообщил, что Хозяин занят — слишком занят, чтобы поговорить со своим земляком и «хранителем социалистической безопасности», как он сам меня часто называл.
Что ж, придется лежать на дне и ждать своего часа — а он непременно наступит.
Ужас и паника охватили страну.
Москва молчит, лежит вся в снегу. Куда-то исчезли министры, вход в Кремль напоминает вход в похоронное бюро. Даже старая лиса притих у себя в Кунцево, почти нигде не появляется.
Георгий, который приходит почти каждый день, вчера сказал, что я боюсь Хозяина — будто кто-то не боится!
Он сказал, что Молотов и Ворошилов почти покойники. Похоже, Хозяин уже уверен, что они агенты Запада. Дошел до того, что уверовал в свои фантазии! Самая большая страна в мире в руках дряхлого маньяка.
Я утроил охрану, отправил Нину и Сергея в Гагру, им лучше быть подальше от Москвы.
Меня вновь одолевает потливость и дрожат руки. Надо перестать пить. Неплохо бы показаться врачу, но теперь это трудно. Московские врачи не хотят нас обслуживать. Георгий рассказывал, что с трудом заставил дантиста посмотреть его дочь, которая мучилась зубной болью.
Этот дурень Деканозов пришел на днях с жалобой, что его продержали у Спасских ворот целый час. Ведь когда Сам в Кремле, этот идиот и на километр к Кремлю боится приблизиться, а тут гордость взыграла! С кем приходиться иметь дело! Слава аллаху, есть Надорайя и его преданные грузины!
Рафик доложил утром, что служащие сил специального назначения проникли в Кремль, застрелили Косныкина, оказавшего сопротивление при аресте, и арестовали его людей. Значит, Москва, за исключением Кунцево, под моим контролем. Если бы еще можно было положиться на кого-нибудь из маршалов и штабных, но у них ни памяти, ни соображения, они ослепли своей любовью к Хозяину и послушны как овцы.
Нина и Сергей в Гагре — увижу ли их когда-нибудь? Рафик старается развлечь меня как может, но все, на что он способен, — это поставлять сгорающих от нетерпения грубоватых девок из министерства. Как хочется чего-нибудь деликатного!
Мои ребята практикуются в стрельбе целыми днями — приказал держать им себя в хорошей форме. Да и сам не отстаю, попадаю в яблочко с пяти — десяти метров, хотя и дрожат руки.
Очень было бы хорошо уйти на Запад — посмотрел бы, как буржуи прореагируют на появление творца коммунистического террора! Но это небезопасно. Я не думаю, что возможно повторение дела Троцкого. Боюсь, со мной могут поступить как с Гессом. Разве есть гарантия, что они, эти мягкотелые буржуи, не засудят меня как преступника? Хотя они и восхищаются Хозяином и приписывают ему героическую победу над фашизмом, я для них всего лишь полицейский, запятнанный кровью.
Остается одно. Я уже твердо решил. Хозяин — это плод, который давно перезрел. И пора его стряхнуть с дерева.
Вчера Хозяин пригласил на субботу в Кунцево. Не сказал зачем, но похоже хочет возобновить старую традицию трапезничать в тесном кругу. Может, прощальный вечер? Георгий М. говорил, что он тяжело болен.
Сначала хотел отказаться, но не решился. На всякий случай приказал Надорайя прислать моих мальчиков.
Тем временем у меня созрел план, который я доверил Рафику, зная, что он унесет его в могилу. Я сказал ему, что Хозяин арестовал единственного человека, который может его спасти — кардиолога Виноградова. С другой стороны, всем известно, что мы, грузины, вопреки природе, можем жить очень долго, до ста лет и дольше. И хотя Сам чувствует себя неважно, нет гарантии, что это конец. Потому считаю, что наша надежда — это Лукомский. Как член Медицинской Академии он избежал ареста, но всякое может случиться.
Я приказал моим людям схватить профессора и доставить к Рафику. Лукомский трясся от страха. Я предложил ему французского коньяка, и он немного пришел в себя. Я тут же приступил к делу.
«Он серьезно болен, — сказал я. — Но может прожить еще месяц-другой и за это время натворить дел. Поэтому, товарищ профессор, перед вами простой выбор: либо вы помогаете мне, либо ждете, пока он нас сотрет в порошок. Вы специалист по заболеваниям сердца и вы знаете, что он пьет, и потому, надеюсь, у вас не будет особых трудностей».
Он начал говорить, что за ним следят, но я обещал все устроить. Потом отпустил его домой, чтобы он все хорошо обдумал. К вечеру он вернулся с четырьмя голубыми капсулами. Это было американское противораковое средство, которое принимается маленькими порциями строго по часам. Если принять все лекарство сразу, наступит кома, причем симптомы будут напоминать симптомы отравления алкоголем, и кома может продолжаться несколько дней.
Я угостил его коньяком и дал понять: если он что-нибудь напутал, получит по медицине двойку с летальным исходом.
В пять вечера позвонил Поскребышев и сообщил, что Хозяин собирает всех в кремлевском кинозале в восемь.
Собрались все — Георгий М., Хрущев, Микоян, даже Молотов с Ворошиловым. Все было, как в старые времена. Сам выглядел вполне в форме, я даже не ожидал. Хотя и был какой-то серый и осунувшийся. Меня он приветствовал тычком в бок и словами: «Ну, висельник, надеюсь, ты не скучаешь без дела? Твои люди, похоже, оккупировали Кремль!» И, как всегда, сверкнул глазами, когда я ответил: «Я действую в интересах бдительности и безопасности. Хозяин».
Он переключился на других, подразнил Молотова по поводу его бледности: «Тебе нужно чаще бывать на воздухе. Оторвись от стола и займись настоящим делом!»
Было ясно, что вечер будет не из легких.
Показывали в этот раз фильм о гангстерах, французского довоенного производства, но я его почти не смотрел. После фильма мы все направились в Кунцево. Хозяин увидел моих ребят и Надорайя, но ничего не сказал. На даче он пил больше обычного, был в хорошем настроении и продолжал шутить — заставил, например, Молотова выпить залпом полбутылки бургундского и только потом разрешил ему сесть за стол.
Прошло несколько часов. Я заметил, что Старик стал совсем серым, глаза затуманились, речь была вялая. В три часа утра, когда он отлучился в туалет, у меня выдалась возможность всыпать в его бокал содержимое четырех капсул, которые дал мне Лукомский. Порошок моментально растворился, и вино было прозрачным, как и прежде.
Я пережил жуткий момент, когда он возвратился и по ошибке взял бокал Ворошилова. Я тут же указал ему на это и пошутил, что он неосторожен — а вдруг кто-нибудь подсыпал маршалу яд в бокал. Самому это понравилось, а Ворошилов побледнел.
Через час все разошлись, так как Старик объявил, что устал. Выйдя на улицу, я понял, что никогда так не радовался, как в этот раз, увидев Надорайя с моими преданными мальчиками, охранявшими мою машину.
Георгий М. первым поднял тревогу. Это было в воскресенье ночью. Видимо, Сам весь день проспал — обычное дело после ночного кутежа. Но когда он с наступлением ночи не вышел из своих апартаментов, Хрусталев забеспокоился. Старика нашли спящим на полу в его кабинете. Решили не будить, только перенесли на диван. Георгий М. был очень обеспокоен и вызвал Хрущева.
Я в это время еще ничего не знал. Затем в полдень позвонил Георгий и сообщил, что Хозяину плохо и они вызвали Лукомского (я специально устроил так, чтобы в поле зрения не было других врачей).
Когда я приехал на дачу, он еще не очнулся. Профессор был подле него, одетый в строгий костюм, собранный — все как полагается. Прибыли другие — в том числе его дочь. Она была сдержанна и печальна, но вела себя так, будто у нее было не больше причин сокрушаться, чем у других.
В семь утра Лукомский заявил, что наше присутствие не имеет смысла. Перед моим уходом он сказал мне, что такое состояние может длиться дня два-три. Я не преминул ему пригрозить, чтобы он держал язык за зубами.
Через два дня состояние резко ухудшилось. Нас созвали в Кремль, и Поскребышев сообщил, что, по-видимому, Хозяин умирает. Это вызвало у меня любопытное ощущение — будто умирал жестокий суровый родитель, которого ты боялся.
На следующий день к нему вернулось сознание, и я испугался — а вдруг не сработало американское средство и грузинское долголетие победило?
Он по-прежнему лежал на диване в кабинете. Иногда открывал глаза, пытался что-то сказать, дышал тяжело, как астматик. Он выглядел маленьким и усохшим, и глядя на него трудно было поверить, что этот человек в течение тридцати с лишним лет держал в страхе и повиновении огромную страну, имел сильное влияние на Рузвельта и облапошил Черчилля.
Мы по очереди дежурили возле него. Светлана тоже была здесь, держала его за руку, когда он приходил в себя. Ближе к вечеру Лукомский объявил, что он бессилен помочь. Поскребышев вызвал фельдшера, и тот поставил пиявки сзади на шею. Поскребышев объяснил, что это излюбленное средство лечения среди русских крестьян — пусть все знают, что были использованы все возможные методы для спасения «отца».
Появился его сын Василий, пьяный в стельку. Разыграл Гамлета, скорбящего по отцу, и его вскоре выпроводили, хотя он и оказывал сопротивление.
Конец наступил в 9.30 вечера. Он хрипел, лицо его почернело, изо рта пошла пена, и через двадцать минут, в 9.50 он умер.
Поскребышев тут же сообщил новость на московское радио, где заранее был заготовлен текст на случай смерти, и распорядился играть музыку Чайковского. Вокруг тела столпились люди, некоторые плакали. Было бессмысленно там находиться, и я уехал в город…
Чарльз Уитмор, вице-президент компании «Атлантик Нешнл энд Дженирал Консолидейтед» поднял глаза, увидел, как мигнула зеленая лампочка, и голосок прощебетал: «В четверть второго у вас ленч с мистером Мискиным, мистер Уитмор».
Медленно, будто у него в руках был хрупкий инструмент, Уитмор вложил золотой карандаш в папку, закрыл ее, запер в ящик стола и ответил: «Сейчас спущусь, мисс Кист».
Уитмор был крупный мужчина с серым лицом и движениями полуинвалида. Сегодня он особенно тщательно запер дверь, прошел мимо галереи стеклянных офисов, переполненных оглушенными машинистками и шуточными надписями на стенах, и вышел в вестибюль, где за столами с золочеными ножками восседали хорошенькие секретарши.
Уитмор молча миновал их. В лифте он смешался с толпой спешащих на обед служащих, кое-кто ему кивнул, но в блеклых глазах Уитмора не промелькнуло и искры приветствия. Он был похож на человека, привыкшего путешествовать первым классом и вынужденного мириться с другими пассажирами как с неизбежным злом.
Снаружи у мраморного подъезда стоял заведенный седан, шофер ждал у обочины. Уитмор погрузился в полумрак салона, защищенного от света Мэдисон авеню матовыми стеклами. Машина отъехала на два квартала и направилась к тихому прохладному ресторану, где подавали свежие овощи, привезенные утренним рейсом «Эйр Франс».
Гость уже был на месте и встретил его белозубой улыбкой. Уитмор буркнул приветствие и сел напротив. Появился официант и бесшумно поставил стакан охлажденного молока перед ним. Сай Мискин сидел с бокалом в руке, но не прикасался к мартини.
«Итак, сэр, каково решение?» — Мискин был подвижным коротышкой с непропорционально большой головой, качавшейся из стороны в сторону, когда он разговаривал, совсем как у игрушечной собачки, которую подвешивают на заднем стекле автомобиля. Черты его пухлого лица были нечеткими, за исключением широких жадных ноздрей и серых глаз, выделяющихся на фоне искусственного загара. Он работал у Уитмора главным редактором издательства «Бурн», одного из самых респектабельных и старых издательств в Соединенных Штатах, нынче являющегося дополнением к «Атлантик Нэшнл». Мискин, хотя и не был интеллектуалом, но тщательно следил за современной литературой, за бестселлерами и был в курсе салонной литературной жизни, оставаясь при этом ловким махинатором с острым нюхом, особенно в делах, связанных с изданием книг в мягких переплетах — в них он видел конечную цель издательского дела.
Он сделал себе имя, издав с полдюжины книг сомнительного литературного достоинства и заработав при этом более десяти миллионов. Он пестовал авторов книг с большим искусством и был не только их издателем, но агентом, менеджером и организатором; он уламывал их, подкупал, заманивал в ловушки с помощью перекрестных сделок, сомнительных прожектов, ненадежных адвокатов, помогал им обойти налоги и таким образом делал их полностью зависимыми от себя.
Он был оптимист, самоуверен, как удачливый игрок. А сейчас в руки шло большое дело, которое за одну ночь может принести ему славу. Только вначале ему надо уломать Уитмора сделать грандиозную ставку — три миллиона за один проект. И нельзя было терять времени.
Уитмор сделал глоток. Разговаривая, он выбирал слова, как врач, ставящий диагноз:
— Я еще не все прочел, Сай, всего две трети, но мне не очень нравится. Наполовину порнография — дешевая, отвратительная сенсационная непристойность. Такое может написать любой пакостник с Сорок Второй улицы.
Мискин потягивал мартини. Он знал своего хозяина и не пытался его торопить. Уитмор не гнался за большими процентами, он предпочитал небольшую выгоду от высоких оборотов и соблюдал при этом свои баптистские принципы. Как вице-президент «Атлантик Нэшнл» он обязан был не только преуспевать в бизнесе, но и следить, чтобы бизнес делался в соответствии с американскими представлениями о добропорядочности.
Мискин заказал бифштекс для себя и отварную рыбу, как обычно, для Уитмора. Когда они остались наедине, он придвинулся к собеседнику и мягко и вкрадчиво, показывая, что разделяет его опасение, сказал: «Полностью с вами согласен, сэр. Это непристойно. И потому мы должны это издать».
Уитмор выжидательно смотрел на него.
— Да-да, — продолжал Мискин, — именно потому, что мелкая сошка издает подобное. Мы это должны сделать, потому что лет двадцать тому назад этот пакостник был вторым по значению человеком в мире и, возможно, самым большим злодеем в истории.
Уитмор маячил в полумраке, как бесформенный камень в глубокой воде.
— Всегда приходится прикидывать, не подделка ли это, — сказал он наконец. — Не хочу оказаться в положении Клиффорда Ирвинга.
— Мы все тщательно проверили, сэр. Вы видели доклад профессора Круля из Гарвардского центра международных дел? Он полагает, это не подделка.
— А он поставил бы на это три миллиона долларов? — спросил Уитмор с кислой улыбкой.
— Он лучший специалист в своей области, сэр. Мы также привлекли эксперта-лингвиста, и он считает, что ошибки быть не может. То же утверждают парни из судебной экспертизы. Бумаге по меньшей мере 15–20 лет, они даже проверили марку печатной машинки, она довоенного выпуска. И шрифт выцветший. Нет, это подлинник!
— Эти эксперты как экономисты, — проворчал Уитмор. — Только позови — и к концу дня будешь иметь кучу мнений, одних мнений больше, чем самих экспертов. Взять к примеру книгу Хрущева. Эти ваши эксперты до сих пор уверены, что ее написал не сам Хрущев, а книгу подкинули — либо русские, либо наши. Я так и не понял, где правда, да и никто не понял.
— Но книга Хрущева оказалась доходной, хотя ставка была лишь два миллиона, да и вещь была не такая сенсационная, — сказал Мискин.
— Она совсем в другом ключе, это обыкновенные политические мемуары. И даже если бы они оказались подделкой, кое-кому в издательстве стало бы неловко, да и только. Ну и, возможно, образовался бы дефицит в балансе. А вот если мы опубликуем эти дневники и окажется, что это подделка какого-нибудь грязного махинатора, воспользовавшегося чьей-то квалифицированной помощью, уверяю вас, мы попадем в беду. Я имею в виду не деньги и даже не моральную сторону дела, — Уитмор сделал глоток.
— Я имею в виду нечто более серьезное. Помимо порнографической грязи эта книга напичкана политической взрывчаткой, которая может взорваться в любой момент. Если это подделка, издательство попадет в такой переплет! Я имею в виду госдепартамент. Распространение клеветнической лжи о советских лидерах. — Он замолк, так как появился официант с едой. Затем сделал глубокий вздох и покачал головой.
— Нет. Для того, чтобы начать такую игру, мне недостаточно мнения какого-нибудь умника из Гарварда и экспертов-лингвистов. Мне нужны совершенно достоверные свидетельства подлинности материалов.
— Например?
— Скажем, очевидец происходившего. Хотя бы этот Рафик, или полковник… Как его?
— Полковник Саркисов. Его нет в живых.
— Тогда кто-нибудь другой — один из грузинов-охранников, например.
— Их всех убили в июле пятьдесят третьего.
— Всех?
— Всех до единого. В римском стиле — во время специально подстроенного нападения на поместье графа Орлова под Москвой. Круль все это хорошо описал…
Уитмор ковырял вилкой рыбу.
— Должны быть другие — слуги, шоферы, кто-нибудь из врачей. Может, девушки? Они теперь совсем взрослые, но, может, кто-нибудь разговорится — за деньги.
Мискин понимающе улыбнулся:
— Вы бывали в России, сэр?
— Нет, не был, — сказал Уитмор. Мискин кивнул.
— Пройдут недели, месяцы, прежде чем мы на что-то выйдем. Но скорее всего нас выследит КГБ и нам дадут по шее — если не хуже. Пресса может что-нибудь раскопать после нашей публикации, но сейчас у нас нет времени.
Мискин взглянул на часы:
— Мой клиент будет звонить от четырех до десяти сегодня по европейскому времени, и я должен четко сказать «да» или «нет».
— Его нужно придержать.
— Он очень решительно настроен. У него самый лучший адвокат в Цюрихе.
— Швейцарским адвокатам далеко до американских, — сказал Уитмор. — Кроме того, текст у нас на руках.
Мискин отрезал кусочек мяса и сказал спокойно:
— Всего лишь половина текста.
Уитмор вытаращил глаза:
— Как половина? Вы сказали «половина», Сай?
Мискин сидел с непроницаемым лицом:
— Я полагал, вы знаете, сэр. Мой клиент поставил условие: только половина текста может быть вывезена из Швейцарии. Половины для нас достаточно, чтобы прийти к решению.
— Что же я тогда читал сегодня? Это дневник, от начала войны до его смерти — в пятьдесят третьем. Я уже дочитал до пятьдесят первого года.
— Да, верно, но там кое-что пропущено — иногда дни, иногда недели. Прежде чем отдать мне оригинал, мой клиент предусмотрительно разделил его на две части. Отдал нам кости, так сказать, а мясо оставил себе.
— Сукин сын, — пробормотал Уитмор и добавил. — И мы не получим второй половины, пока не подпишем контракт?
— Совершенно верно.
Веснушчатая рука Уитмора забарабанила по столу.
— А что если мы предложим ему меньше? Скажем, один миллион наличными и опубликуем то, что у нас сейчас на руках?
Это предложение, по крайней мере, показало, что Уитмор начал понемногу поддаваться.
Мискин сказал рассудительно:
— Я бы не советовал делать это, сэр. Во-первых, я не думаю, что он согласится взять меньше, чем требует — и заключение Круля только усилит его позиции. В то же время, если он заподозрит, что мы зажимаем сумму, он отдаст материал кому-нибудь другому. Он может даже заключить несколько сделок в разных странах. И если кто-нибудь опередит нас хотя бы на один день, мы пропали. И потом, — сказал он прочувствованно, — это будет неприлично: издать по-пиратски лишь часть книги. В конце концов я должен думать о своей репутации, сэр…
— Ну ладно, ладно, — сказал Уитмор быстро. — А как дела с авторским правом?
— Мы печатаем сигнальный выпуск на языке оригинала — на грузинском — скажем, пятьсот экземпляров. Я уже подготовил. Это будет дорого, но это единственный способ утвердить свое право на издание, если действовать в согласии с конвенцией по авторскому праву, которой следуют все цивилизованные страны по эту сторону железного занавеса.
— А кому принадлежит право теперь? Вашему клиенту в Швейцарии?
Мискин на мгновение задумался:
— По-видимому, да. Хотя, конечно он не автор материала, да здесь и не может быть автора, а о родственниках нам не стоит беспокоиться. Есть жена и сын, которые изменили фамилию. Их, конечно, заставят сделать обычное заявление, что это дело рук клеветников о Советском Союзе и т. д., но я не думаю, что они будут требовать гонорар за издание, ведь автор — убийца, и его нет в живых.
— А клиент рассчитывает на гонорар?
— Нет. Он просто продает материал, ему принадлежащий.
— А кто доказал, что он ему принадлежит? Может, он его украл? Или он дал вам копию, одну из нескольких копий? Как называется подпольная пресса в России — та, что печатается на машинке и передается из рук в руки?
— Самиздат. Но в нашем случае об этом не может быть и речи. Если бы материал побывал в Самиздате, мы бы о нем давно уже знали. Да это и не важно, сэр. В сделке, подобной нашей, всегда приходится полагаться на взаимное доверие. — Он прервал речь, заказал кофе и потребовал счет.
Уитмор мрачно уставился на абсолютно чистую, будто по ней кошка прошлась языком, тарелку собеседника.
— Вы говорите о доверии к совершенно незнакомому человеку, а в дело вовлечено три миллиона долларов, не забывайте.
— Вот именно! — воскликнул Мискин. — Поэтому-то я и думаю, что материал будет на уровне. За такие деньги он не станет затевать свору. Зачем ему это? Зачем ему связываться с законом? Нет, ему нужна верная быстрая сделка, без подвохов, безо всяких условий. И вот это мы и должны ему предложить.
— Мне все же нужно некоторое время, Сай. Хотя бы двое суток. И не говорите, что он не может подождать. Если он так спешит — значит здесь какой-то подвох. Вы ему это и скажите. Итак, он звонит вам в четыре. Что дальше?
— Я вылетаю ночным самолетом в Женеву, утром еду в отель «Дюлак» в Вевей, где должен встретиться с клиентом и его адвокатом. Я покажу ему контракт, уже подписанный вами, банковское обязательство или письмо с подтверждением об обязательстве. Он ставит подпись, отдает, вторую половину материала, и дело сделано.
— Контракт готов?
Мискин похлопал по карману:
— Все готово, кроме названия книги. Я его напишу уже после заключения контракта. Не хочу, чтобы наши юристы это видели. Одного имени будет достаточно, чтобы поднялась шумиха — стоит лишь шепнуть его прессе…
— Ну хорошо. Теперь слушайте. Скажите клиенту, что полетите не сегодня, а завтра. Скажите, что я еще не прочел текст, что мне надо проконсультироваться у Круля и что-нибудь еще, не горячитесь при этом, иначе он что-нибудь заподозрит, просто дайте понять, что мы осторожны. В конце концов он сам нас выбрал и, если он не глупец, он поймет, что мы не можем сходу ему доверять.
— И еще, — добавил он, когда официант подал кофе и удалился. — Вы уверены, что мы первые, к кому он обратился? Может быть, он уже предлагал этот материал кому-нибудь?
Мискин развел руками:
— Как я уже говорил, сэр, мы можем полагаться только на его слово. Но я думаю, он начал с нас.
Уитмор кивнул и встал, не прикоснувшись к кофе:
— Ладно, Сай, полетите завтра. Когда будете разговаривать с клиентом, проверьте, откуда он звонит, и постарайтесь узнать, где он остановился.
Он повернулся и ушел в сопровождении официантов. Было уже поздно, когда Мискин спохватился, что Уитмор так и не подписал контракт. «Осторожничает, пройдоха, хочет, чтобы контракт сначала прочли адвокаты».
Вернувшись к себе в офис на Ист-стрит, открытый еще в 1892 году, Мискин налил себе виски с содовой и стал ждать звонка из Европы.
Позвонили с точностью до минуты, прямо по личному проводу, минуя телефонистов из офиса. Мискин слегка разозлился, когда оператор сообщил, что звонят из Анесси, Франция. Он ответил и услышал высокий, с акцентом, голос:
— Мистер Мискин?
— Слушаю.
— Это Грегори. Все в порядке, мистер Мискин?
— Все прекрасно, мистер Грегори.
— Вы поговорили с боссом?
— Поговорил.
— Итак, вы завтра будете в Женеве?
— Одну минуту, мистер Грегори. Есть кое-какие детали.
— Какие детали? Разве дело не решено?
— Некоторые мелочи, требующие уточнения.
— Какие еще мелочи?
— Босс хочет обсудить кое-что с профессором Крулем.
— С Крулем? А что не устраивает Круля? — голос был пронзительно визгливым.
— Профессора Круля устраивает все, — терпеливо объяснил Мискин. — Просто в таких делах спешка не уместна.
— Ваш босс, наверное, показывает материал другим! — громко раздалось в трубке. — Ладно, если Круля вам мало…
— Выслушайте меня до конца, — сказал Мискин. Последовала пауза. — Все будет сделано, как договорились. В субботу утром.
— Но в субботу банки закрыты!
— Не беспокойтесь о банках, — сказал Мискин умиротворяюще. — Это наша забота. Вы готовьте материал и своего адвоката, и мы все мило подпишем.
— Мистер Мискин, — голос стал спокойнее. — Если будут неприятности, то учтите…
— Послушайте, мистер Грегори, я представляю…
— Вы американский бизнесмен, и я продаю вам нечто дороже золота. Если вы попытаетесь меня надуть…
— Вы пьяны, мистер Грегори?
Жесткая пауза.
— Это вас не касается! Я не пьян, я только начал пить. Итак, вы прилетите в субботу утром. Встречаемся в то же время на том же месте! И без фокусов!
Мискин устало улыбнулся и повторил:
— Без фокусов. Да, я хотел бы знать, как вас найти, если возникнет что-нибудь важное.
На другом конце воцарилось молчание, как будто рукой прикрыли трубку. Затем голос произнес:
— Я дам контрольный звонок в ваш офис, мистер Мискин. Завтра утром, то есть в полдень по нью-йоркскому времени.
— Где вы остановились, мистер Грегори?
— Я переезжаю с места на место, — поспешно заявил голос. — И эти задержки с Крулем…
— Я сожалею об этом. Я вам все объясню при встрече, мистер Грегори. До свидания.
Последовало восклицание, он повесил трубку. Оставалось только ждать.
Пока Мискин воевал с Грегори по телефону, Чарльз Уитмор встретился в ресторане гостиницы «Сент Реджис» с одним из руководителей Министерства финансов. Последние посетители покидали ресторан, уже озабоченно думая о работе. Уитмор и его собеседник остались наедине.
Собеседник Уитмора, Майк Сэнгер, был высоким мужчиной с красивым профилем. Он возглавлял отдел по борьбе с фальшивомонетчиками и крупными международными мошенниками, что делало необходимым его контакты с полициями почти всех западноевропейских стран. Уитмор довольно быстро разыскал своего старого друга.
И сразу же перешел к делу:
— Как я тебе сказал по телефону, Майк, это очень деликатное и тонкое дело. Три недели тому назад главный редактор «Бурна» Мискин был в Европе на книжной ярмарке в Монтре, называемой «Книжный шок» Звучит совсем не по-швейцарски, но теперь, кажется, так делают бизнес в книгоиздательском деле. В самый последний день ему в номер позвонил из приемной отеля какой-то иностранец. Сказал, что у него есть горячий материал. Оказалось, он из Восточной Европы — поляк или русский. У Мискина, который сам выходец оттуда, нюх на таких. Этот человек был возбужден, нервничал, назвался просто Грегори и сказал, что был в Вене, и там ему в руки попал документ, вывезенный из Венгрии, неизвестно каким образом, он собирается его продать. Цена — три миллиона.
Уитмор начал помешивать ложечкой пустой чай. Его друг ждал, понимая, что тот, быть может, впервые в жизни, ступил на нетвердую, чреватую опасностью, дорогу.
— Короче, — продолжал Уитмор, — материал, как он утверждает, — дневники Берии, шефа сталинской полиции.
Сэнгер присвистнул:
— Должно быть очень интересно — если это не подделка!
— Вот тут мне и нужна твоя помощь, Майк.
— Совет или помощь?
— И то и другое. Перед отлетом на следующий день Мискин встретился с Грегори и его адвокатом — известнейшим в Цюрихе специалистом по имени Детвайлер. Похоже, даже он не знает точно, о чем материал, он просто засвидетельствовал получение Мискиным текста, вернее его половины. Текст на грузинском языке — языке, не похожем ни на европейские языки, ни на русский. Лично я никогда не слышал об этом языке. Мискин, с трудом соблюдая секретность, организовал перевод и показал материал профессору Крулю из Гарварда. Круль высказал предварительное мнение, что это оригинал. А Грегори устроил прессинг. Настаивает на завершении сделки в субботу утром, и Мискин должен вылететь для подписания бумаг. В противном случае Грегори найдет другого покупателя.
Сэнгер криво улыбнулся:
— Представляю. Ты, конечно, прочел текст?
— Большую часть. Читается как порнографический роман ужасов. Изнасилования, убийства, порча маленьких девочек — Берия все это вытворял. Должен добавить, Майк, там еще много политики и целая масса компрометирующих материалов о нынешних лидерах в Кремле.
— Похоже, это может принести баснословный доход, — сдержанно заметил Сэнгер, доставая трубку из кисета. — Такой баснословный, что закрадывается сомнение в подлинности материала?
— Вот именно. Представь мое положение, Майк. Если это не подделка, я не могу упускать шанс, хотя это все такая грязь. С другой стороны, если это окажется подделкой, «Бурн» взлетит на воздух, так что и кусочков не соберешь, только из-за одного содержания материала…
Сэнгер начал набивать трубку табаком:
— И тебе нужен мой совет?
— И не только совет, — сказал Уитмор.
— Ясно. Говоришь, надо решить все к субботе, а это значит: к понедельнику надо будет произвести расчет. Для начала я попытаюсь заручиться еще одним мнением — нет, не советского эксперта. Я покажу материал психологу, который разбирается в политике и может дать взвешенное заключение о том, мог ли такой человек, как Берия, написать эти дневники. Я их не читал, но не могу поверить в то, что шеф секретной службы делает записи — подспудное свидетельство против него самого. Возможно, совершив очередное злодеяние, он испытывал неопределенное желание исповедоваться, снять груз с души, рискуя тем, что его тайны станут известны в будущем.
Уитмор сказал нетерпеливо:
— Отложим это на потом, а сейчас мне нужны факты. Ты можешь выйти на этого Грегори? Кто он, где живет, чем занимается? Хорошо бы выяснить это к субботе.
Сэнгер затянулся дымом.
— К субботе, Чак? Ну это уж чересчур. Если только Грегори его настоящее имя и если он иностранец или беженец, то у швейцарцев есть досье на него. Или у австрийцев. Говоришь, он достал дневники в Вене?
— Да. Мискин сказал, что он хорошо говорил по-немецки со своим адвокатом.
— Ладно, прикажу своим людям прощупать его со всех сторон — в Швейцарии, Австрии, Западной Германии, Англии. Ничего особенного — просто проверка личности. Мы часто это делаем. — Он достал записную книжку.
— Где вы встречаетесь с ним в субботу?
— Отель «Дюлак», Вевей, в полдень. Он должен был позвонить сегодня в четыре дня Мискину. Уточню, откуда он звонил. Возможно, он открыто живет в отеле.
— Не исключено, — сказал Сэнгер. — Если он любитель. А если он профессионал — дело может оказаться запутанным и иметь далеко идущие последствия не только финансовом, но и политическом отношении. Это может быть попыткой дискредитировать нынешние просталинские силы в СССР или даже подорвать мощь советского блока. Прошлые связи с Берией могут означать политическую смерть для многих важных деятелей в СССР. Поэтому, всем кто имеет отношение к этому делу, нужно быть очень осторожным…
Он помедлил, бросив поверх трубки на Уитмора взгляд, полный сомнения. Политические взгляды старика были безнадежно консервативными, и различия между соперничающими группировками в стане коммунизма были недосягаемы для него.
Уитмор, кажется, сам это понимая, сказал извиняющимся тоном:
— Я бизнесмен, а не политик. И не в состоянии оценить международное значение документа. Но сделать это необходимо, нужно тщательно взвесить все за и против. Я имею дело с фактами и цифрами, а они довольно однозначны — три миллиона утром в понедельник. В чем я сейчас нуждаюсь — это новые факты. А что, если попробовать банковские счета? Если мы его не сможем выследить до назначенного срока, быть может, стоит держать его на мушке после публикации?
Сэнгер был занят трубкой:
— Взять под прицел счета в швейцарском банке — значит вторгнуться в святая святых. Ты же знаешь их принципы: клиент всегда прав, если исправно платит проценты.
— Я думал, швейцарцы относятся к нам с пониманием в этом вопросе. Были же случаи, когда они раскрывали тайну вкладов.
— Верно. Но это бывает в исключительных случаях и только по решению Верховного суда. В нашем случае, даже если мы докажем, что был совершен подлог, вряд ли мы добьемся изъятия денег, если конечно Грегори или его сообщники не окажутся американскими гражданами.
— О’кей. Но Грегори ведь должен сначала открыть счет?
Сэнгер кивнул.
— Что для этого нужно?
— Деньги. Как и в любом банке — только в швейцарском это сделать проще всего.
Уитмор нетерпеливо повел рукой:
— Слушай, Майк, не делай из меня дурачка. Я говорю о формальностях: установление личности вкладчика и прочее. Он же не гуляет по белу свету с кучей документов за пазухой!
Сэнгер невозмутимо попыхивал трубкой:
— Упомянул ли он какой-нибудь конкретный банк?
— Фолькскантонель, в Цюрихе. Он имеет филиал в Нью-Йорке.
— Я знаком с этим банком. Мелкая контора, у них еще не было дел с изъятием.
— Итак, что нужно Грегори для идентификации своей личности?
— Простое рекомендательное письмо на его имя, которое он предъявляет в присутствии адвоката.
— Одно имя — Грегори — и все?
— Да пусть хоть Иосифом Сталиным назовется, им все равно. Важен номер счета, а не имя. Просто Грегори — и они все сделают.
— А твои контакты с ЦРУ не могли бы помочь?
Сэнгер рассмеялся.
— Ради бога, их надо держать подальше, а то они перехватят сделку и все испортят. Если ты хочешь, чтобы я тебе помог, Чак, у меня условие — никаких дел с этой компанией.
Уитмор выглядел расстроенным.
— Похоже, у меня нет выбора?
Сэнгер выбил пепел из трубки.
— У меня есть два очень способных человека в Женеве и Вене. Думаю, сегодня мы вряд ли что успеем, а вот завтра у нас уже кое-что будет на Грегори, если это его настоящее имя. Мы возьмем под контроль этого Мискина, как только приземлится. Каким рейсом он летит?
Уитмор сообщил ему.
Сэнгер закрыл записную книжку, и они встали.
— Сейчас позвоню Мискину, — сказал Уитмор. — Вдруг он знает, где остановился Грегори.
Он вернулся через пару минут, еще более хмурый.
— Ничего. Грегори звонил из Анесси, Франции. Кажется, он переезжает с места на место, если верить Мискину.
Сэнгер кивнул, они пожали друг другу руки.
— Пока, Чак. И не переживай. Положись на меня. Я позвоню, если будет что-нибудь интересное.
Сэнгер позвонил Уитмору на следующий день около пяти:
— Я не обнаружил никого по имени Грегори ни в одном из отелей и пансионов Швейцарии, никто также не зарегистрировал места на предстоящий уик-энд. В других странах та же картина.
Уитмор недовольно буркнул.
— А у тебя есть что-нибудь новое, Чак?
— Ничего.
— Ладно. Я буду звонить, Чак.
Уитмор долго сидел, уставившись в стол. Полчаса назад он отдал Мискину окончательное распоряжение: только десять процентов от общей суммы — триста тысяч долларов — должно быть выплачено Грегори в момент подписания сделки в качестве месячного залога в обмен на дневники. Уитмор рассудил, что этого времени будет достаточно для проверки материала и окончательного решения дела. Контракт гласил, что по истечении тридцати дней издательство «Бурн» имеет право отказаться от обязательств, если появятся серьезные доказательства подделки материала. В течение этого срока Грегори не должен предлагать рукопись никому другому.
В глубине души Уитмор не радовался сделке. Прежде, когда издательство выпускало одну доходную книгу в год, все бывали довольны. Да и политика не была их профилем, разве что древняя история. А дневники товарища Лаврентия Павловича Берии не относились к этому жанру.
Трансатлантический лайнер, на котором летел Сай Мискин, приземлился в Женеве в субботу в 10.20 утра. Пьер Жардо из Федеральной полиции дождался посадки самолета и поспешил к турникету, где старший офицер отдела иммиграции легким кивком головы указал Пьеру на интересующий его объект.
Мискин сошел с трапа бодрой походкой. Он опохмелился в самолете, чисто выбрился и теперь был готов к любым выходкам Грегори. Он прошел таможенный и иммиграционный контроль без осложнений, так как его багаж состоял из легкой сумки и кейса. Вскоре он ехал в такси вдоль озера в Лозанну.
Мискин был напряжен, но бодр. Даже погода, казалось, сопутствовала успеху: воздух был особенно чист и прозрачен после удушающей жары Манхэттена. Вевей благоухал цветами, сверкал чистотой улиц, было только 11.30. Он оставил сумку у администратора и выпил кофе и мартини в баре. У него был заказан номер в отеле «Берге» в Женеве и обратный билет на ночной рейс.
В отеле «Дюлак» он поднялся в номер 96. Дверь открыл приземистый крепкий человек с черной бородой:
— Мистер Мискин! Вы вовремя. Заходите!
— Мискин не сразу узнал его. Тот Грегори, которого он знал, был одет в такой же потертый костюм, вот только борода у него была другая. Тоже фальшивая. Мужчина потел, и борода начала отклеиваться. Мискин не знал, стоит ли ему сказать об этом. Вести переговоры с Грегори было трудно вообще, а в этих обстоятельствах все могло обернуться трагикомедией. Мискин боялся, что начнет смеяться, а смех при ставке в три миллиона был совсем неуместен.
Он и слова не успел вымолвить, как Грегори схватил его за рубашку и указал на мужчину у окна:
— Вы, конечно, знаете Герра Детвайлера? У насесть шампанское. Или вы предпочитаете виски? Я сам пью зубровку. Это польская водка, очень стимулирует в это время суток! — Он неуклюже суетился вокруг Мискина.
Детвайлер не торопясь встал с кресла, протянул руку:
— Рад видеть вас вновь, мистер Мискин. Хорошо долетели?
— Прекрасно. — Мискин сверкнул зубами в улыбке. — А у вас все в порядке?
Грегори подошел к столику, где стояла во льду открытая бутылка шампанского.
— Все превосходно! — воскликнул он с ужасным акцептом.
— Вам налить шампанского? — предложил он вновь и, не дожидаясь ответа, наполнил бокал, расплескивая пену. Вино лилось через край бокала, когда он вручил его Мискину, затем подлил себе из желтовато-зеленой бутылки, которая, как успел отметить Мискин, была уже почти пуста. Адвокат усадил Мискина в кресло.
— Почему бы нам сразу не перейти к делу? — сказал Детвайлер.
— Бумаги с вами?
Мискин похлопал по дипломату.
— Но сначала я хотел бы узнать полное имя и занятие мистера Грегори. — Тут он улыбнулся.
— Не могу же я в самом деле и дальше называть вас мистер Грегори. Это звучит… как-то глупо.
— Почему глупо? — Грегори застыл на месте и уставился на него своими большими покрасневшими глазами.
Мискин пожал плечами.
— Ну скажите хотя бы ваше полное имя?
— Джон. Джон Грегори, — сказал он с вызовом.
— Это же не настоящее ваше имя? — сказал Мискин, пытаясь улыбнуться.
— Если я говорю, что это мое имя, как вы можете мне не верить? — сказал Грегори с усиливающимся от волнения акцентом.
Мискин посмотрел на Детвайлера.
— На документе будет стоять это имя?
Адвокат кивнул:
— Да, это.
Мискин поджал губы.
— Я не хотел бы создавать проблем, но я дал ясно понять в прошлый раз, что мои хозяева хотят знать точно, с кем имеют дело. Три миллиона долларов — это большие деньги и непросто отдать их совершенно неизвестному человеку.
— Мистер Мискин, — сказал Детвайлер тихо, и Мискину пришлось перегнуться через стол, чтобы услышать. — Я тоже дал понять вам тогда, что мой клиент выступает только в качестве агента, имеющего полное право распоряжаться материалом. Если вас устраивает его подлинность, нет необходимости переходить на личности. Я адвокат мистера Грегори и буду говорить от его имени.
Мискин выпил шампанского.
— О’кей. Думаю, излишне вам напоминать, что если возникнут неприятности, то вам придется держать ответ перед «Атлантик Нэшнл» — а это влиятельная компания даже здесь!
Лицо адвоката было непроницаемо.
— Надеюсь, вы не собираетесь меня запугивать? — сказал он по-прежнему тихо и мягко, и Мискину пришлось вытянуть шею, чтобы услышать его. Ситуация становилась интересной.
— О, я никому не угрожаю, герр Детвайлер. Пусть это делают мои хозяева. Вы говорите, что вы доверенное лицо мистера Грегори? Прекрасно. Но я хочу сказать, что ваш клиент не до конца с вами откровенен. Он не доверил вам содержания материалов или я ошибаюсь?
Адвокат бросил взгляд на Грегори, который уже выпил свой стакан и с подозрением наблюдал за Мискиным.
— Это было моим условием! — закричал он. — Мы это обсудили в прошлый раз. Вы говорите, что не хотите проблем, а сами их создаете!
— Ну ладно, будет, — Мискин был доволен. Ему удалось возбудить сомнение в душе Детвайлера и тем самым ослабить противника. Теперь адвокат будет лишь судьей, а не заинтересованным в победе оппонентом. Грегори наверняка устроит скандал, когда дело дойдет до варианта с десятью процентами.
Мискин открыл дипломат, вытащил папку, завязанную красной тесемкой, и письмо с грифом компании, подписанное Уитмором.
Грегори навис над ним, тяжело дыша.
— Набрать номер банка?
Мискин взглянул на часы.
— Боюсь, банки закрыты.
— Наш открыт.
Мискин улыбнулся ему.
— Не стоит спешить, мистер Грегори. Чек будет готов не раньше понедельника.
— Понедельник? Вы же говорили о субботе, что это самый крайний срок! — Грегори размахивал ручищами и таращился на Детвайлера, тот в свою очередь вопросительно посмотрел на Мискина.
— Не волнуйтесь, джентльмены, все в порядке. Просто небольшая заминка в связи с переводом денег. — Он одарил их белозубой улыбкой: — Даже у нас в штатах непросто с этим.
— Было бы лучше, если бы вы предупредили нас заранее, — сказал Детвайлер.
Мискин пожал плечами, взял в руки письмо.
— И еще, джентльмены, — начал он, — мои хозяева внесли некоторые изменения в наши…
Пока он говорил, Грегори потянулся и выхватил у него письмо.
— Минуточку, мистер Грегори! — Мискин вскочил.
— Отдайте письмо, вы его помните. — Теперь он с надеждой смотрел на адвоката.
Детвайлер согласно кивнул:
— Отдайте, пожалуйста, письмо, Грегори!
Мискин взял письмо, уселся на свое место, расправил письмо на коленях и затем передал Детвайлеру. Адвокат прочитал письмо с невозмутимым видом и собрался уже отдать его назад, как Грегори, красный от гнева, вновь его выхватил и начал читать.
— …твою мать! — русский мат вырвался у него непроизвольно. Брызгая слюной, он яростно зарычал:
— Триста тысяч долларов! — у него перехватило дыхание.
— Это гнусный обман! Мы договорились о трех миллионах!
Он повернулся к Мискину, тыча в него письмом.
— Свинячий, мерзкий трюк! Вы, американские дельцы, все одинаковы. Шакалы, унюхавшие кость. Но она вам не достанется! — он яростно рявкнул: — Вы ничего не получите, потому что мы отдаем материал в другое место! Детвайлер, звоните в Берлин, Париж, Лондон, Милан, японцам. Сепаратные сделки со всеми! А этих вонючих американцев пошлем к… матери!
— Не глупите, — сказал Мискин. Он повернулся к адвокату.
— Пожалуй, следует объяснить вашему клиенту, герр Детвайлер, что даже крупные американские корпорации не имеют обыкновения раздавать миллионы без гарантий…
— Гарантии! — взвыл русский. — У Вас на руках подлинник, есть мнение эксперта — что еще вы хотите? Чтобы Берия подписал контракт?
— Ну хватит орать, — сказал Мискин и взглянул на адвоката, но тот был непроницаемым.
— И снимите, наконец, эту чертову бороду! Кого вы собираетесь одурачить?
Грегори вытаращил глаза и заморгал.
— Это на случай, если меня кто-нибудь задумает сфотографировать, — пробормотал он и удалился в соседнюю комнату. Мискин и адвокат сидели и молчали, пока Грегори не появился вновь, безуспешно вытирая щетинистые щеки, к которым намертво прилип пластырь.
— Наше издательство предлагает тридцатидневную отсрочку за десять процентов общей суммы. Если мы даже откажемся от публикации, деньги останутся у него. — Мискин обращался к адвокату. — Думаю, даже он не может не согласиться, что это приемлемое предложение.
К его удивлению Грегори молчал.
— Я понимаю, почему мистер Грегори раздражен, — сказал адвокат. — Вы же по телефону договорились с других условиях.
— Боюсь, ваш клиент неточно вас информировал. Я никогда не обсуждаю дела по телефону. Мы так не работаем. Фактически, — он похлопал по письму, — решения уже принимаю не я. Теперь они идут прямо сверху.
Грегори налил себе еще стакан зубровки и, пошатываясь, приблизился.
— Вы сказали три миллиона. Вы говорили так в Монтре. Вам предлагают вещь, которая стоит все десять миллионов, уникальную, бесценную. А вы так меня предали! — Он остановился, пробормотал что-то на русском языке, ринулся к столу и схватил телефонную трубку. Бросил через плечо Мискину: — Сделка не состоится!
— Положите трубку, глупец, — сказал Мискин устало.
Грегори остановился. В тишине из трубки доносилось гудение.
— Положите трубку, — вмешался Детвайлер.
Грегори заколебался, будто раздумывал, не хватить ли трубкой о стол. Потом нехотя положил ее на место.
— Давайте уточним одну вещь, Грегори, — сказал Мискин. — Я не шучу. Половина текста у нас в Нью-Йорке, и прежде чем вы начнете звонить в Париж, Милан или Токио, вспомните, что будете предлагать проданный товар, и если они его все-таки возьмут, наши адвокаты в Нью-Йорке этим займутся.
Он помедлил и отпил шампанского.
— У вас такая выгодная сделка. Не вздумайте ее упустить. Возможно, другого такого случая не будет.
Русский вдруг изменился: сделался послушно-стеснительным, неловко задвигал руками. Мискин передал контракт Детвайлеру.
— Просмотрите, пожалуйста, но вначале хочу оговорить отдельные условия, которые мы намеренно не обозначили в контракте.
— Условия? Еще условия? — забеспокоился Грегори. — Пока мы поставили одно условие: сделать отсрочку на тридцать дней, и мне пришлось попотеть, чтобы оно не было более суровым.
Грегори стискивал стакан одной рукой, а другой приглаживал волосы и молчал. Мискин продолжал:
— Поскольку мистер Грегори отказывается назвать себя, мы естественно настаиваем на предоставлении доказательств подлинности материала.
— У Вас же есть мнение Круля, — сказал Грегори.
— Да, у нас есть его мнение, но мы с таким же успехом можем получить противоположное мнение от специалиста такого же уровня. При этом мы все же уверены в подлинности материала и потому не обратились к другим экспертам, — Мискин помедлил, Детвайлер сидел с невозмутимым видом, сложив руки на коленях.
Мискин повернулся к Грегори:
— В прошлый раз вы сообщили, что поручили материалы из Венгрии. Мы хотим знать, как дневник попал в Венгрию. Наверное, из России?..
По мере того, как Мискин говорил, Грегори подходил все ближе и ближе, и на Мискина пахнуло смесью пота и одеколона. Грегори вздохнул и уселся между своими собеседниками. Мискин заметил, что он слегка расслабился.
Детвайлер заметил:
— Прежде вы не ставили этих условий!
— У меня не было на то полномочий, и не знал позиции моих хозяев.
Мискин взглянул на Грегори.
— Ни один приличный издатель не заинтересуется материалом, источник которого неизвестен.
Грегори уставился в пол и время от времени двигал ногами, обутыми в туфли из крокодиловой кожи. Наконец он сказал:
— Неважно, как материалы попали в Венгрию. Западный турист провез их в своем багаже. Он почти не рисковал. Летом бывает много туристов из Венгрии, и таможенники, как правило, не обыскивают багаж.
— Как к нему попали эти материалы?
— Кое-кто в Будапеште их ему передал.
— Кто? Я должен это узнать, мистер Грегори, иначе я не полномочен подписывать контракт.
Русский шевельнулся, рука его дернулась к волосам и застыла, потом он извлек из кармана толстый пакет, который швырнул Мискину, как бомбу. На конверте было напечатано: «Господину Мискину. Конфиденциально».
— Внутри — документ, подписанный моим другом — венгром. Это очень ценный документ. — Он помедлил. — Я говорю с вами не как бизнесмен, а как человек. Если имя этого человека получит огласку, последствия будут ужасны. Вы это сами знаете… — Мискин сочувственно кивал.
— Это известный человек, — продолжал Грегори, — старый коммунист, сражался в Испании на стороне красных, был награжден орденом Ленина. Позднее занимал высокий пост в венгерском правительстве. В начале пятидесятых его посадили в тюрьму в результате известных чисток, он вышел из тюрьмы в 1955 году, удалился от дел и сейчас занимается сочинением стихов.
— Он вывез материал из России?
— Да. — Толстые пальцы Грегори ковыряли остатки пластыря на щеке. — Документ официально заверен.
Мискин держал конверт, не открывая его. Наконец он сказал:
— Старого коммуниста-ренегата впустили в Москву?
— Документ заверен, — вновь повторил Грегори.
— И на нем стоит его имя?
— Да.
— И Вы получили все это от туриста, который доставил документ в Вену?
Грегори кивнул.
— А как вы вышли на этого туриста?
— Он мой старый приятель.
— А венгр?
Грегори налил себе шампанского.
— Я с ним знаком — и детали неважны.
— Все важно, — сказал Мискин.
Грегори пожал плечами.
— Я с ним познакомился в Москве, очень давно. Мы все время переписывались.
— О’кей. А какая ему от этого выгода? Он получит проценты?
— Да нет же! Он не торговец, он просто идеалист! Вы же понимаете, что этот текст станет последним гвоздем, вбитым в крышу гроба сталинизма. После его публикации последыши Сталина уже никогда не поднимут головы. Ради этого он и старался, а не из-за ваших долларов!
— Но вы же ими не гнушаетесь!
— Я совсем другое дело. Я не идеалист!
Он вскочил и вновь начал мерять шагами комнату, расплескивая шампанское.
— Ну ладно, — сказал Мискин. — А теперь имя этого туриста.
— А вот это совсем ни к чему. Он профессионал и должен иметь хорошую репутацию.
— Это ему не повредит. С каких это пор стало преступлением вывозить рукописи из-за железного занавеса?
— Ничего вы не понимаете! — Грегори снова сел. — Когда такие вещи выплывают наружу, бывает много грязи. Все эти советологи — просто мафия! Они не терпят соперничества. Они устраивают заговоры, как было с Солженицыным. Не заполучив его, они разъярились и, чтобы его скомпрометировать, начали распространять грязные сплетни о том, что его книги были подброшены Западу службой КГБ.
— Информация, которую вы нам предоставляете, будет содержаться в тайне. Даю вам слово, — сказал Мискин, и к его радости русский как будто успокоился.
— Все просто, — сказал Грегори. — Скажите, что получили материалы из надежного источника. Публика вам поверит. И Вы ее только насторожите, если будете слишком много говорить.
Мискин вертел в руках конверт.
— Хорошо, забудем пока о контракте. А это, — он кивнул в сторону конверта, — нам необходимо проверить, мы это сделаем осторожно, не волнуйтесь. Вашему другу нечего опасаться. Но должен вам сказать: если что-то не сойдется — берегитесь. Контракт будет разорван.
— Не беспокойтесь. Все сойдется! — вскричал Грегори. — Только предупреждаю — если всплывет его имя, я вас достану, мистер Мискин! Сверну вам шею!
Мискин обернул все в шутку:
— Так и договоримся, Джон. Но вначале я должен это прочесть. — Он помахал конвертом. Позвольте мне удалиться в спальню.
— Да-да. Но никаких копий, никаких фотографий!
Мискин улыбнулся:
— Уж не думаете ли вы, что у меня в кармане ксерокс?
Через пять минут он вернулся, сел и старательно уложил письмо на дно дипломата.
— Неплохо. Но кое-что надо проверить и тогда мои хозяева согласятся на вариант с тридцатидневной отсрочкой.
— А основной контракт? На три миллиона?
— Для этого понадобится еще кое-что. Что-нибудь внушительное.
— Например?
— Понадобится свидетель. Кто-нибудь, кто может публично заявить, что эти дневники… — Он покосился на Детвайлера, не зная по-прежнему, насколько тот осведомлен о содержании материала, — …свидетель, который может под присягой заявить прессе и на телевидении, если нужно, что данные факты имели место.
Он ожидал, что Грегори взорвется, но тот реагировал спокойно. Просто кивнул, но Мискин почувствовал какой-то подвох: он так привык к бурным реакциям Грегори, что его внезапное спокойствие по-настоящему озадачило Мискина.
Он передал контракт Детвайлеру:
— Хотите взглянуть? Повернулся к Грегори, улыбаясь. К его изумлению, русский улыбнулся в ответ.
— Здесь нет названия! — прокомментировал Детвайлер.
Мискин все смотрел на Грегори.
— Название? Ну пусть будет что-нибудь такое…
— Нейтральное, — вставил Детвайлер, и Грегори с готовностью кивнул.
— Полагаю, — продолжал Мискин, — пора уже ввести господина Детвайлера полностью в курс дела, Джон. — Мискин хотел еще сильнее перетянуть адвоката на свою сторону, ибо по-прежнему не доверял Грегори. Мискин блефовал, заявив, что издатели не заинтересуются материалами — любое крупное издательство на Западе ухватилось бы за дневники Берии. Детвайлер, видимо, это знал, но в его интересах было заключить сделку побыстрее.
Грегори ходил по комнате, время от времени запуская руки в торчащие волосы.
— Нам нужно какое-либо простое название. — Для контракта, — сказал Мискин. — А название для публикации мы придумаем позже, — он взглянул на Детвайлера. — Надо упомянуть имя автора. Давайте назовем — Дневники Берии. — Детвайлер был непроницаем. — Вы не возражаете, Джон?
— Прекрасное название! Сразу заработаете кучу денег, мистер Мискин!
— Не зря же мы собираемся выложить за это три миллиона! — Мискин подмигнул русскому.
Детвайлер быстро просматривал контракт. Задал несколько вопросов, но адвокаты Уитмора сработали без изъянов, и он с довольным видом возвратил Мискину контракт. Мискин улыбнулся Грегори:
— А теперь давайте вторую половину материала.
Русский кивнул. Детвайлер прошел в спальню, возвратился с кейсом, извлек из него коричневый сверток:
— Хотите заглянуть внутрь?
— Разве что для порядка.
Грегори сорвал печати, вскрыл сверток и показал Мискину листы грубой пожелтевшей бумаги, и тот узнал знакомый шрифт, выцветший от времени, с карандашными правками.
— Хотите вначале сделать перевод? — спросил Грегори.
Мискин усмехнулся:
— Теперь я могу просто положиться на ваше слово. — Он подхватил сверток и положил в кейс. Затем вытащил ручку с золотым пером: — А теперь подписи, джентльмены.
Они поставили подписи. Сначала Мискин, затем Грегори и Детвайлер. Первый экземпляр, перевязанный красной ленточкой, затем три других. Мискин отметил, что подпись Грегори была слишком уж гладкой.
После подписания контракта русский предложил открыть еще одну бутылку шампанского. Мискин взглянул на часы. Был уже почти час дня.
— Не хочу быть невежливым, Джон, но у меня назначена встреча с одним из наших авторов, и я уже опаздываю.
Он быстро сложил копии контракта, оставив один Детвайлеру.
— Приношу свои извинения. И не думайте плохо об американских деловых традициях. Они не такие уж жесткие! — Он протянул руку: — Рад был иметь с вами дело, мистер Грегори.
Пьер Жадо видел, как Мискин выходил из отеля, но он не пошел за ним, ибо в его задание входило установить, встретился ли Мискин с Детвайлером в отеле «Дюлак». Затем ему следовало вести другой объект, который прошел в номер Детвайлера за полчаса до Мискина. С ведома хозяина отеля дежурный администратор должен был предупредить его о появление этого человека.
Жадо прождал около двух часов, пока Грегори спустился вниз. За эти два часа из номера дважды звонили в Цюрих. Жадо навел справки — оба номера принадлежали Детвайлеру, один был рабочий, другой домашний.
Ровно в 1.45 администратор сообщил, что такси прибыло. Это был условленный сигнал о появлении второго объекта. Жадо должен был следовать за ним до отеля или пограничного столба и установить его личность.
Жадо вышел из отеля и сел в машину, ожидая, что объект возьмет такси, но тот спустился к озеру и стоял у причала для круизных катеров, курсирующих между Женевой и Шильоном. Один катер только что подошел к причалу, и видно было, как на палубе толпились пассажиры.
Объект взглянул на часы. Жадо проехал мимо него и остановился неподалеку. В зеркальце на лобовом стекле ему было видно, как объект пристально смотрел на следующий катер, идущий из Шильона. Затем, решительно шагнув вперед, объект оказался на палубе первого катера. Жадо рванулся за ним, но пассажиры, хлынувшие со второго катера, оттеснили его, и Жадо потерял объект из виду. Он продирался сквозь толпу, перевернул чью-то корзину, на него закричали, он начал извиняться — и упустил время.
Поток пассажиров пошел на убыль. На втором катере прозвучал сигнал к отплытию, и вдруг Жадо увидел объект — он находился на втором катере. Объект сильно изменил внешность, а на голову натянул берет, который был ему явно маловат.
Сжимая в руке пропуск, Жадо успел прыгнуть на второй катер. Заработали с шумом моторы, катера начали расходиться. Вдруг объект, выбрав место поуже, перепрыгнул на первый катер, продемонстрировав незаурядную ловкость.
Жадо понял, что прыгать вслед бессмысленно. Тогда он побежал к мостику. Капитан вначале не соглашался, но потом все-таки повернул назад к берегу. Однако было уже поздно. Прошло целых три минуты, прежде чем Жадо вновь оказался на причале, от которого первое судно уже отошло. На причале стояли люди, но объекта среди них не было.
Жадо вернулся в отель «Дюлак», позвонил в бюро, кратко доложил. Подозрительное поведение объекта наводило на мысль о необходимости принятия срочных мер по его обнаружению в аэропортах и пограничных постах, на автомобильных и железных дорогах страны. Если это не даст результатов, нужно будет передать описание объекта всем полицейским постам, отелям и пансионатам.
Непосредственный шеф Жадо был на ленче, и он смог с ним связаться лишь через полчаса. Шеф колебался. Для принятия таких крайних мер необходимы были санкции свыше. Санкции были получены не сразу, и лишь через полтора часа объект был обнаружен и за ним вновь была установлена слежка.
Бюро федеральной полиции в Женеве передало по телексу свой доклад в Министерство финансов в Нью-Йорк в 16.20 по европейскому времени. Майк Сэнгер проводил уик-энд на побережье в своем загородном доме в Вестпорте, Коннектикут, днем он был на прогулке, и телекс ему передали только к вечеру. Через двадцать минут он позвонил Уитмору и без комментариев дал ему прослушать телекс.
Уитмор простонал:
— Так они все испортили! Что за ротозеи — упустили!
— Да-да, — согласился Сэнгер.
Он был утомлен и не собирался защищать своих коллег в Европе.
— Действительно, все вышло неважно, Чак. Но ты сам говорил, что важнее всего секретность, и вот результат. Вполне вероятно, что Грегори все еще в Швейцарии. Если хочешь, чтобы швейцарцы продолжили поиски, надо задействовать криминальную полицию, которая начнет поиски на официальном уровне.
— Похоже, все это уже вышло на официальный уровень, и я в полном проигрыше.
— Нет, еще не вышло, — осторожно заметил Сэнгер, — если мы хотим, чтобы они установили постоянный пограничный контроль, нам надо это серьезно мотивировать. Швейцарцы очень пекутся о туризме и не любят, когда на них давят. Мы же пока не давили.
Уитмор выругался:
— Какого черта они там мешкали — запустили пограничный контроль лишь через два часа!
— Готовили необходимые каналы, и на это потребовалось немало времени, так как все делалось неофициально. Швейцарцы очень педантичны.
— К черту педантичность! — буркнул Уитмор. — Найди мне этого Грегори, наконец. Возможно, мне придется выложить ему три миллиона. Триста тысяч я уже выложил — не государственных денег, Майк, нет! Денежки принадлежат корпорации!
— О’кей! Что я должен сделать?
— Напусти на него швейцарцев и всех, кого можно — англичан, немцев, французов, итальянцев, австрийцев. Знает же его кто-нибудь!
Последовала пауза.
— Послушай, Чак. Ты делаешь ошибку. Ты настаиваешь на международном сыске, не имея точного описания и фотографии. А между тем тебе придется кое-что рассказать — и этого будет достаточно, чтобы насторожить службу безопасности. Столько народу будет втянуто а эту канитель, и не все будут держать язык за зубами. И к тому времени, когда они его разыщут, парни из ЦРУ уже запустят свои коготки в это дело. Швейцария буквально кипит ими. Ты и рад не будешь.
Уитмор заерзал на стуле:
— А этот адвокат, Детвайлер, может, он выведет на Грегори?
Сэнгер закрыл глаза и сказал устало:
— Чак, ты же знаешь, адвокаты — как врачи. Пока мы не докажем, что он преступник, никто и пальцем не пошевельнет.
После длинной паузы Уитмор сказал сердито:
— Майк, пошлю я это куда следует. Откажусь от контракта, сославшись на подозрительное поведение Грегори. Ведь швейцарцы нас поддержат?
— Ты хочешь действовать через суд? Чак, ты просил моего совета. Вот он. Карты розданы, надо играть. Возможно, за тридцать дней что-нибудь раскопаешь. В бизнесе всегда приходится рисковать.
Уитмор вздохнул в трубку:
— Похоже, так и придется сделать, Майк. Спасибо тебе за помощь.
— Извини, старик, что не смог сделать больше. Я буду звонить.
…В понедельник в 10.20 утра по швейцарскому времени в цюрихский банк «Фолькстантонель» поступил чек из Америки на триста тысяч американских долларов на имя Джона Грегори, который может получить сумму по предъявлении рекомендательного письма за подписью вице-президента компании «Атлантик Нэшнл энд Дженерал Консолидейтед» в присутствии Людвига Детвайлера, адвоката из Цюриха.
В машине, стоявшей у тротуара, сидели трое. Водитель, молодой человек, сидел рядом с человеком постарше, у которого на коленях лежала матерчатая сумка. Оба были в кожаных перчатках. Сидящий сзади был одет в темный костюм, во рту торчал костяной мундштук с сигаретой.
Автомобиль имел поддельный нью-йоркский номер. В его панель был вмонтирован приемник, настроенный на волну местной полиции.
Была ночь, начинался дождь. Мимо проехала патрульная машина, и слышно было, как полицейские доложили дежурному свое местонахождение. Человек на заднем сиденье посмотрел на часы и скомандовал: «Пора, у вас сорок минут».
Двое, сидевшие на переднем сиденье, вышли из машины и пошли по тротуару, внимательно вглядываясь в номера домов. Молодой человек взбежал по ступенькам здания, на стене которого виднелась табличка «Издательство «Бурн», и подошел к двери темного полированного дерева. Второй — пожилой — стоял внизу, внимательно наблюдая за улицей.
Молодой человек достал из кармана плоскую коробочку с набором инструментов, напоминающих хирургические, выбрал короткую пластину с двумя крючками и вставил в замок. Через несколько секунд дверь открылась. Молодой человек проник в здание, за ним вошел пожилой, аккуратно прикрыв дверь.
Лифта не было. По лестнице они поднялись на второй этаж и остановились у двери с табличкой «Издательский отдел». Дверь оказалась незапертой. Комната была просторной, с множеством столов, на которых стояли зачехленные пишущие машинки и лежали листы бумаги. Пожилой показал на потолок, и юноша вернулся на лестницу.
Пожилой подошел к бюро с папками, оно было незаперто. Нашел ящик с буквой «Б» и начал просматривать содержимое — документы, письма, газетные вырезки, фотографии авторов. Он извлек телеграмму следующего содержания: «Выплатить триста тысяч долларов Грегори банк Фолькскантонель Цюрих Детвайлер».
Он вытащил записную книжку, аккуратно скопировал телеграмму, положил ее в ящик и закрыл бюро.
Появился юноша, сообщил: «В столах ничего нет. Сейф старый — лет сто, не меньше. Вы его откроете перочинным ножом».
Пожилой прошел на третий этаж к двери с надписью «С. Мискин. Главный редактор». На полу кабинета лежал толстый светлый ковер, вдоль стен стояли кожаные кресла, на окнах висели ярко-оранжевые портьеры. В углу кабинета стоял сейф с медной ручкой и циферблатом.
Пожилой принялся за сейф. Шли минуты, а сейф все не поддавался. «Проклятье! Крепко сделано, не то что нынче!» — выругался пожилой. Он пробовал одну комбинацию за другой. Наконец раздался щелчок, и дверца открылась. На первой полке лежали документы, на второй — пачки долларов в банковской упаковке. Пожилой к ним не прикоснулся. Он достал с верхней полки папку с надписью «Берия» и открыл ее. В папке лежало несколько копий рукописи, отпечатанной на машинке. Он взял верхний экземпляр, положил папку в сейф, закрыл его и сказал: «Все в порядке. Пошли».
Через две минуты они были в машине, человек на заднем сиденье вложил текст телеграммы и копию рукописи в толстый конверт с надписью «Герр Дитрих Рош. Эйр Экспресс. Панам-Копенгаген».
«Аэропорт Кеннеди, — сказал он. — И пожалуйста, побыстрее — у нас мало времени».
Через несколько часов в аэропорту Копенгагена блондин со швейцарским паспортом по имени Рош получил конверт и передал его человеку за стойкой Аэрофлота. Вскоре конверт уже лежал на столе одного из кабинетов в здании КГБ на площади Дзержинского.
Вышеизложенные события последовали за пресс-конференцией, устроенной главным редактором издательства «Бурн» мистером Мискиным в нью-йоркском отеле «Плаза». На конференции присутствовало десятка два журналистов, в основном из международных агентств новостей, и несколько издателей солидных журналов.
Через пять минут после начала пресс-конференции было ясно, что сообщение Мискина обещает стать мировой политической сенсацией.
Мискин сказал, что рукопись написана на менгрельском диалекте грузинского языка и что издательство «Бурн» наняло трех ведущих лингвистов, которые осуществили перевод. Оригинал был подвергнут тщательной экспертизе. В результате было установлено, что бумага и машинка, на которой отпечатан текст, старого советского производства, по крайней мере, тридцатилетней давности.
Последовала масса вопросов, в частности о том, кто провез документ через границу.
— У нас есть письменное свидетельство, которое хранится в нью-йоркском банке. Оно подписано гражданином Восточной Европы. Этот человек детально описывает, как документ был вывезен из СССР в соседнее государство и передан другому лицу, доставившему его на Запад, — сказал Мискин.
— Сколько «Бурн» заплатило за книгу? — спросил кто-то.
Мискин заколебался. Чарльз Уитмор не любил, когда раскрывались финансовые секреты до выхода книги, и потому Мискин сказал:
— Около миллиона долларов за исключительное право пользования.
В заключение Мискин сообщил, что профессор Отто Круль из Гарвардского центра международных дел не выразил сомнений относительно подлинности документов.
Между тем госдепартамент запросил текст книги. Мискин сообщил об этом Уитмору, который заранее уже предвидел такой ход событий и потому тут же дал согласие на отсылку текста.
Мискин был сильно озадачен, обнаружив, что один экземпляр перевода пропал. Он осторожно допросил весь штат, имевший доступ к сейфу, но это не дало никаких результатов. Не было признаков взлома, и потому Мискин не сообщил о пропаже в полицию или Уитмору, так как понимал, что перевод надо было тоже положить в банк, где находился грузинский оригинал, и он допустил оплошность.
Книгу отправили в печать, к работе привлеклось ограниченное число людей, прошедших отбор. Сигнальные экземпляры должны были выйти через десять дней. Мискину пришлось отбиваться от коллег Круля, жаждавших увидеть документ и оцепить его подлинность. По вечерам Мискин глотал снотворное, принимал изрядную дозу мартини, отключал телефон и без сил валился в постель, моля бога о том, чтобы следующий день не принес неприятностей и не разрушил самый грандиозный проект его карьеры.
Александр Димитров, которого друзья и коллеги звали просто Сашей, был заместителем редактора крупного московского молодежного журнала, насчитывающего около шестидесяти миллионов подписчиков.
На следующий день после того, как пакет с экземпляром известной рукописи лег на стол в Управлении КГБ, Саша вышел из редакции, сел в «Мерседес-280» и направился к площади Дзержинского. Он опоздал на целых двадцать минут, но его это мало беспокоило. Помимо работы в журнале он выполнял обязанности официального советника при Министерстве культуры и неофициального советника при КГБ. Во время хрущевской «оттепели» он имел репутацию просвещенного молодого либерала, проложившего путь в СССР для многих западных книг и фильмов. Он много поездил по белу свету, неплохо говорил на английском, немецком, французском и итальянском языках, знал широкий круг западной интеллигенции и хорошо был знаком с западной массовой культурой, и именно поэтому к нему обратились по поводу «дневников Берии».
Не все относились к Саше одинаково. Многие чиновники партийного аппарата презирали его и не доверяли ему, но партийные лидеры ценили его эрудицию. Кроме того, он любил шутки, умел вовремя разрядить обстановку. Очень часто западные гости, пребывающие в подавленном настроении, получали удовольствие от его компании, он будто подтверждал их лучшие представления о русских: пил, болтал о женщинах, отпускал шутки по поводу режима. Но оставался преданным членом партии и считал расцвет бюрократии, цензуру, подавление искусства вещами временными. Он был романтик, оптимист и любил хорошо пожить. Имел приличный оклад, четырехкомнатную квартиру в центре Москвы и дачу на Черном море.
«Мерседес» подъехал к шестиэтажному зданию на площади Дзержинского. Саша предъявил свой пропуск и поднялся на четвертый этаж…
Саша Димитров приехал в Лондон через неделю после публикации дневников. «Таймс» объявила книгу бестселлером, журналы наперебой вопрошали, как будут реагировать на обвинения Брежнев, Косыгин, маршал Гречко и другие. «Нью-Йорк таймс» поместила обширную передовицу, где говорилось об опасной кампании очернительства советских руководителей. Советская пресса таила зловещее молчание. Королевский институт международных дел в Лондоне высказал предположение, что книга всего лишь подделка (такое же заключение они сделали ранее по поводу мемуаров Хрущева). Левое крыло в британском парламенте требовало запрета на распространение книги в Англии. Издательство «Бурн» сразу же реализовало весь выпуск книги и готовило переиздание. Чарльз Уитмор даже дал согласие на скромное торжество по поводу успеха книги, являвшейся «вкладом в современную историю».
Перед отъездом из Москвы Димитрову вручили американское издание книги. Он подписал четыре бумаги, обязательство никому не показывать книгу и возвратить ее по приезде назад. Он прочел ее в самолете по дороге в Лондон и нашел интересной. Хотя, конечно, это была подделка. Вряд ли такой осторожный человек как Берия мог доверить бумаге свои сокровенные мысли. Он мог указать кое-какие имена, даты, встречи, но вряд ли записывал признания — из осторожности и из экономии времени. И вес же у Саши оставались сомнения, и ему не терпелось отыскать авторов и все выяснить.
В Лондоне он зашел в советское посольство, где ему посоветовали разыскать Татану Бернштейн в девичестве — Татану Шумара.
Вероятнее всего, она грузинка, подумал Димитров. И вполне возможно, что описанный в книге эпизод мог иметь место. Из секретных досье было известно, что ее отец пропал без вести вначале пятидесятых. Больше никаких подробностей не существовало, так как досье времен Берии либо уже были уничтожены, либо подменены.
В Кингз Колледж ему сообщили, что Татана Шумара отсутствовала вот уже два месяца, адреса не оставляла, но в воскресной газете появилось ее интервью.
Расспросы о ее друзьях не дали ничего: ему сообщили, что она предпочитала одиночество.
В Лондоне он вышел на Фрэнка Смоллета и сделал удачный ход. Он представился американским писателем, работающим над книгой о британской прессе. Он читал статьи Смоллета, дал им высокую оценку и мечтал побеседовать с ним о нравах Флит-стрит. Не будет ли господин Смоллет так любезен, чтобы принять приглашение на ланч?..
Ленч растянулся на несколько часов. Когда закончили вторую бутылку, Смоллет был уже готов, и Саша решил пойти в наступление. Он вскользь упомянул историю Татаны Шумара и Берии, и Смоллет немедленно прореагировал:
— Ничего девчушка! Трахнули в двенадцать лет. Как тебе? Ну прямо набоковская Лолита!
Саша поболтал для отвода глаз о молоденьких девочках, потом поинтересовался, как Смоллет узнал историю Татаны.
Тот пьяно пробормотал:
— Тсс! Обещал помалкивать об этом, с нее тоже взяли обещание молчать. Она исчезла, куда — не знаю!
Саша не настаивал, только подливал Смоллету вина. Вскоре тот сам разговорился. Беспорядочно поведал о вечере Фланагана, о стычке между ним и Ласло, упомянул Тома Мэлори.
— Мэлори? — заинтересовался Саша.
— Ну да, Том. Пишет романы. Может, знаешь? Давай еще закажем бутылку, а?
— А этот Мэлори, какое он имеет отношение к Татане? — И Саша снова подлил вина в бокал Смоллету.
— Он мне позвонил и познакомил меня с нею. Совершенно неожиданно. И мой главный, знаешь, сколько ей заплатил? Пятьсот фунтов. За простой рассказ. Хотя, возможно, это действительно имело место. Да и в книге об этом написано. Ты ведь читал?
— Нет, еще не читал, — лгал Саша.
— Горячий материал. Не удивлюсь, если полетит половина Кремля! — хихикнул Смоллет.
— А Мэлори в Лондоне живет?
— Нет. У него работа в Германии. На каком-то радио, в Мюнхене, кажется. — И вдруг Смоллет спохватился: — А зачем тебе знать? Уж не на ЦРУ ли работаешь? И вообще, ты писатель?
— Да. Я пишу книги, — сказал Саша, улыбаясь.
— Собираешься писать, как вышла книга о Берии? Книгу о книге? Неплохая будет история. А почему ты не пьешь?
— Да ты что, я пью — Саша отпил вина.
— Хочешь, скажу тебе, что я на самом деле думаю? — Смоллет понизил голос. — Думаю, Мэлори был в Будапеште, чтобы встретиться с одним венгром, который передал ему дневники Берии. А при чем тут девочка — не пойму. Кажется, Мэлори ее знает по Кембриджу.
— А что это за венгр?
— Пожилой, худой. Имя дурацкое — Ласло — кажется, псевдоним.
Саша больше не задавал вопросов. Смоллет был совсем пьян. Спотыкаясь, пошел звонить девушке. Саша проскользнул в туалет и быстро записал в книжку только что полученную информацию.
Саша Димитров приехал в Верден в 4.30 полудни, проделав триста четырнадцать километров за два часа с небольшим на мерседесе, взятом напрокат. Но все-таки он опоздал на сорок один час.
В отеле ему сообщили, что англичанин и израильская девушка уехали в Париж два дня назад, и их можно найти через Америкэн Экспресс. Русский по имени Борис уехал еще раньше.
Саша удивился, зачем они оставили адрес, а потом решил, что это сделано для отвода глаз — если, конечно, они, не ждали какую-нибудь важную почту на адрес отеля. Он выпил рюмочку перно в баре и позвонил сначала в Париж, потом в Женеву. Он старательно говорил по-английски: телефон был рядом с баром, и французскую речь могли многие понять, а русская могла бы привлечь чрезмерное внимание. Саша выступал в роли американского экспатрианта, проживающего в Лихтенштейне.
С Парижем его соединили сразу же, и он распорядился установить наблюдение за Америкэн Экспресс и услышал в ответ, к своему удивлению, что в распоряжение французского бюро уже поступили фотографии трех подозреваемых.
В Женеве его соединили с месье Роландом, который на безупречном английском сказал:
— Жду вас в квартире № 3 на Рю де Гранже.
Саша ничего не успел произнести, как трубку положили.
Он наскоро съел сэндвич, выпил кофе и поехал в Женеву. Месье Роланд занимал два верхних этажа небольшого дома.
Саша поставил «мерседес», поднялся по лестнице, подошел к двери и нажал верхнюю кнопку.
Послышался голос. Саша назвал себя, и дверь открылась.
Квартира была хорошо обставлена скандинавской мебелью. Владелец квартиры, пожилой мужчина с седыми волосами, мутно-голубыми глазами и бесцветными губами, был неулыбчив к не очень приветлив.
— Вы их упустили во Франции. Москва вами недовольна, — сказал он по-русски.
Саша пожал плечами и плюхнулся в кресло.
— Дайте выпить, — сказал он.
Роланд налил немного немецкой водки. Саша пригубил без удовольствия — напиток был резкий и неохлажденный.
— А что Москва от меня ожидала? Что я найму личный самолет из Лондона в Боне?
— Без иронии, пожалуйста, — сказал Роланд. У него был приятный ленинградский выговор.
— Москва ждет положительных результатов, — сказал он, усаживаясь в кресло. — Ваши сведения из Лондона и Мюнхена оказались полезными, но они неполны. Подозреваемые все еще не пойманы. — Он передал Саше три фотографии: на первой, очевидно, сделанной в фотоателье, был изображен молодой мужчина с задумчивым выражением на лице, на второй — смуглая девушка с крупным полным лицом, на третьей — смазанное изображение мужчины с лохматыми волосами и тяжелыми массивными чертами.
— Томас Мэлори, Татана Шумара, как она когда-то звалась, и Борис Дробнов. Фотографии двух последних из наших досье не очень свежие, но удачные, точно соответствуют оригиналу. Фото англичанина — с обложки его последнего романа. Вы бы, конечно, не догадались, что фотографию можно так легко добыть.
Саша вдруг почувствовал усталость и безразличие. Дело было не для него: он был слишком чувствительным и беспокойным, ему не хватало выносливости и терпения настоящего агента, он не умел взвешивать мелкие факты, раскладывать по полочкам детали, избегая игры воображения.
Айвис Роланд был именно таким человеком. Очень важная шишка в комитете — глава швейцарского отдела, контролирующего советскую сеть разведки и контрразведки в Западной Европе, известный швейцарским властям как торговец картинами и антиквариатом. Тот факт, что Саша сейчас находился лицом к лицу с этим человеком, говорил сам за себя: готовилось что-то серьезное.
— Пока вы разъезжали по Англии и Франции, — сказал Роланд, — мы проводили расследование в Венгрии. Это, конечно, не простое совпадение, что Мэлори и журналист из Лондона оказались вместе в Будапеште в прошлом месяце. Того венгра, которого журналист упомянул в своем рассказе, мы задержали и допросили. Упрямый тип, отсидел два срока в тюрьме. Прошлой осенью ему удалось, используя старые связи, получить визу на въезд в СССР, где он посетил одного неприятного товарища. — Он назвал имя, хорошо известное по самиздату.
— А что он говорит? — спросил Саша.
— Он, конечно, все отрицает. Говорит, что имеет в Москве влиятельных друзей из военных — это похоже на правду.
— А что рассказывает обслуживающий персонал о той вечеринке, которую устроил киноактер?
— Они ничем не могут помочь. Они хорошо знают киноактера, он там иногда бывает, но они не заметили, чтобы он имел что-нибудь общее с Мэлори или журналистом. В Венгрии вообще мало порядка, распустили всех…
— Димитров, у вас есть хороший шанс. Комитет доверяет вам очень деликатное дело. Если добьетесь успеха, вас хорошо наградят, а если нет… Впрочем, вам повезет, я уверен.
Саша взял конверт и осмотрел его. На конверте было написано: — Только для Александра Димитрова. Он вскрыл его и вытащил листок с машинописным текстом. Подписи на нем не было.
Роланд сидел в кресле и внимательно наблюдал. Саша, стараясь выглядеть невозмутимым, дважды прочел текст, свернул листок и спросил:
— Это касается только Дробнова? А двое других?
— Они вас не должны интересовать. Эти двое уже на пути в Найроби, с остановкой в Каире. Ими занимается наше бюро в Африке.
— А Дробнов?
— Он все еще в Цюрихе. Живет в отеле «Банхоор». Я отправил туда троих наблюдателей. Дробнов ждет визу для выезда в Южную Африку, это займет у него несколько дней. Вам должно хватить времени для выполнения полученной инструкции. — Он взглянул на часы. — Вам заказан номер в отеле «Мариенбад», по соседству с отелем «Банхоор».
На следующий день после отъезда Мэлори и Татаны Борис Дробнов решил предаться чревоугодию. Он знал о хорошем ресторане в Вене под названием «Пирамида». Туда он и отправился. Стол и еда были заказаны накануне по телефону.
После вкусного обеда в ожидании десерта Борис разговорился с американцем у соседнего столика. Он пригласил его на рюмку коньяка. Американца звали Гэвин Гаске, он был писателем и теперь праздновал окончание работы над романом. Борис старался поменьше говорить о себе и побольше слушать. Американец был разговорчив, рассказывал о новом романе, который был автобиографичен и заканчивался стихами о Вьетнаме. Борис был умиротворен, сидел откинувшись в кресле и с удовольствием слушал.
В ресторане существовала традиция: после еды клиенты могли полежать в шезлонгах в саду, при этом им подавался ликер за счет ресторана. Гаске предложил Борису полежать в шезлонге. В тени было прохладно, голос Гаске действовал усыпляюще, и Борис незаметно уснул. Американец поднялся, сделал кому-то знак рукой, и вскоре появился мужчина, он подошел к Борису, вытащил шприц и быстро сделал ему в руку укол.
Борис пришел в себя от боли, открыл глаза, изумленно уставился на незнакомца и затем впал в забытье.
Гаске заплатил за себя и за Бориса, объяснив, что его приятель перепил, и вместе с незнакомцем они перенесли Бориса в машину и направились в аэропорт. Служащие в аэропорту хорошо знали спутника Гаске. Он был врачом из Австрии и прилетел часа два тому назад на собственном самолете — как он объяснил, для того, чтобы забрать знакомого, с которым случился сердечный приступ. Он собирался перевезти его в Женеву, где пациента ждал его постоянный врач-кардиолог.
Когда Борис открыл глаза, в голове пульсировало. Он был привязан к креслу, повернутому к окну, в котором виднелась заснеженная горная вершина. Американец Гаске сидел возле него, в кресле восьмиместного самолета, а впереди виднелась массивная спина человека в наушниках.
Борис посмотрел на часы, мгновенно покрылся холодным потом. Было почти семь вечера. Как долго они пробыли в воздухе? Час? Два? Он попытался вспомнить происшедшее: деревья, полдень, солнце. Во рту был неприятный привкус, живот болел.
Они летели на небольшой высоте — очевидно, чтобы не засекли радары. Борис видел в иллюминатор голубое небо и на его фоне вершины гор. Ему стало холодно. Он зашевелился, пытаясь освободиться от ремней, и Гаске сказал:
— Веди себя нормально, и мы тебя не тронем.
Он вдруг понял, что к нему обращались по-русски. Он рванулся в панике, взмахнул правой рукой, пытаясь дотянуться до горла Гаске, а левой дергал ремень. Но что-то было не так, ремень не поддавался — видимо, был закреплен особой застежкой. Гаске дважды сильно ударил его, и по лицу Бориса потекла кровь.
— Сиди не двигайся.
— Я сейчас сделаю прямо на сиденье, — сказал Борис, затем закричал в сторону пилота: — Сейчас уделаю все ваши кресла.
Но тот не реагировал.
Русский, выдававший себя за Гэвина Гаске, подошел к пилоту, и они посовещались о чем-то. Пилот кивнул, вытащил автомат и передал русскому. Тот сказал:
— Будешь плохо себя вести — я выстрелю по твоей коленной чашечке и ты больше никогда не сможешь ходить… Ты действительно хочешь в туалет?
Борис судорожно сглотнул и энергично кивнул. Его тошнило, и голова раскалывалась на части. Гаске наклонился к нему, по-прежнему держа автомат наготове, расстегнул ремень и приказал:
— Ну иди, да поживее, и не закрывай дверь туалета!
Борис пошел к туалету, он слышал, как пилот сказал русскому: «Через четыре минуты пересечем границу».
Самолет сильно накренился, и Бориса сильно стошнило. Все внутри него перевернулось от одной мысли, что его насильно тянули туда, откуда он с таким трудом сбежал. Через четыре минуты он будет в руках коммунистов!
Он был опустошен, его выворачивало наизнанку. Он был согласен на пулю в колено — на что угодно, только бы не возвращаться назад!
Русский стоял в прежней позе, дуло автомата было повернуто в сторону Бориса. Борис прислонился к стенке. И вдруг он увидел надпись по-французски: «Осторожно. Не прислоняться. Ручку не поворачивать». Не отдавая себе отчета в том, что он делает, полубессознательным движением Борис повернул ручку влево. Дверь подалась и медленно пошла в сторону. Через секунду он летел вниз — в бездну.
Аэропорт в Сен-Дени, столице Реюньона, отличался современной архитектурой и парижским сервисом: служащие, темнокожие креолы, были одеты в темно-синюю фирменную одежду с белоснежными рубашками и разговаривали на безупречном французском языке.
На карте остров своей формой напоминал яйцо в разрезе, узкая линия берега окаймляла желток гор, испещренный звездочками вулканов и точками селений, очень живописных. Самым красивым был поселок Киласс, располагавшийся на высоте две тысячи метров.
Томас Мэлори и Татана взяли на прокат машину и оправились туда…
В 10.20 утра на следующий день водитель автофургона подъехал к полицейскому участку в Сен-Дени и сообщил о серьезной аварии на дороге, ведущей к Килассу. Какой-то автомобиль сорвался на повороте в расщелину и упал на дно.
Полицейским, приехавшим на место происшествия, пришлось спускаться в расщелину с помощью канатов. На выступе скалы, на глубине пятидесяти метров они обнаружили мужчину, который был без сознания. Полицейские подняли его из расщелины и вызвали скорую. Состояние пострадавшего было тяжелым: врач определил серьезное сотрясение мозга и внутреннее кровотечение, одна нога имела множественные переломы, все ребра грудной клетки были сломаны.
Доктор приказал немедленно доставить пострадавшего в больницу. Через час мужчина оказался на операционном столе.
Тем временем полицейские добрались до разбитой в лепешку машины. В нескольких метрах от нее лежало изувеченное тело девушки. Она была мертва. «Нельзя даже было определить, какая она из себя», — заметил один полицейский.
Что явилось причиной катастрофы — определить было невозможно. Свидетелей не было, но недалеко от места аварии полицейские обнаружили свежие следы от колес другого автомобиля.
Интерес представляло то, что у пострадавших оказалось по два паспорта — три британских и один израильский.
Старший инспектор позвонил в реанимационное отделение. Мужчина был в бессознательном состоянии, и врачи сказали, что он вряд ли придет в себя.
Вызвали священника. Но какую службу служить по погибшей: католическую или иудейскую — никто не знал. По одному паспорту она была итальянкой, по другому еврейкой.
Потом священника позвали в реанимационное отделение к умирающему мужчине. Мужчина тихо бормотал что-то нечленораздельное. Священнику показалось, что умирающий все время повторяет одно и тоже странное, абсолютно ничего не значащее для священника слово: «Б-е-р-и-я».
Год начался для Сталина крайне неудачно: серьезно пошатнулось здоровье.
Со временем дали себя знать подпольная работа до революции, требующая больших нервных затрат, систематические перегрузки в гражданскую войну, нечеловеческое напряжение в ходе обороны от фашистского нашествия, после победы работа по 12–16 часов в сутки по руководству восстановлением народного хозяйства СССР. Все чаще Сталин испытывал головокружение, появилась слабость в ногах, несвойственная ему, по природе спокойному человеку, раздражительность.
По-видимому, Сталин перенес кровоизлияние в мозг. К врачам он не обращался, лечился, как он сам говорил генералу Джуге, «домашними средствами», больше лежал. Только самые близкие люди заметили, что с вождем происходит что-то неладное.
И так малоразговорчивый, он какое-то время говорил лишь по крайней необходимости, очень тихо и с большим трудом подбирая слова. Перестал принимать посетителей и читать служебные бумаги, которые по мере поступления складывались на письменном столе в кабинете на даче в Волынском. Ходил с большим трудом и иногда, чтобы не упасть, вынужден был опираться на стены, однако в руки палку не брал. Существенно изменился у Сталина почерк. Не сумел он выступить и с ответным словом на приветствии руководителей коммунистических партий, съехавшихся со всех концов мира на торжественное заседание, посвященное его семидесятилетию. Сидел молча в центре президиума торжественного заседания, более бледный, чем обычно…
Вокруг отдельных членов Политбюро начали сколачиваться устойчивые группы лиц, связанных узами личной дружбы.
Вокруг Георгия Маленкова сгруппировались: секретарь ЦК Кузнецов, заместители председателя Совета Министров СССР Косыгин, Тевосян и Малышев, маршал Рокоссовский, заведующий отделом административных органов ЦК Игнатьев.
Вокруг члена Политбюро, заместителя председателя Совета Министров СССР, председателя Госплана Н. А. Вознесенского: председатель Совета Министров РСФСР Родионов, работники Ленинградской партийной организации Попков, Капустин, Лазутин, Турко, Михеев и др.
Вокруг члена Политбюро, заместителя председателя Совета Министров СССР Лаврентия Берии его давнишние соратники, которым он добился во время их работы в органах государственной безопасности присвоения генеральских званий: Меркулов, Кобулов, Мешик, Деканозов. Их в свое время выгнали по указанию Сталина из органов государственной безопасности после того, как там был смещен Берия, а Меркулов снят с поста министра Государственной безопасности СССР. В эту группу входили и генералы Гоглидзе и Цанава, пока еще работавшие в органах государственной безопасности.
Все большие подозрения у Сталина начал вызывать его давнишний соратник и друг Вячеслав Молотов. Абакумов все чаще напоминал Сталину, что, начиная с 1939 года, жена Молотова Полина Жемчужина будто бы имеет подозрительные связи с антисоветскими элементами.
Неожиданно Жемчужина дала повод для своего ареста, открыто установив дружеские отношения с послом государства Израиль в СССР Голдой Меир.
После нескольких зафиксированных встреч с Голдой Меир, пытавшейся вести провокационную работу среди евреев — представителей советской интеллигенции, Полина Жемчужина, по приказу Сталина, в феврале 1949 года была арестована. Голда Меир, как нежелательная персона, была выслана из страны. Сталин за ходом расследования по делу жены Молотова следил лично. Однако каких-либо конкретных уличающих материалов о ее предательской деятельности получено не было, и Абакумов предпринимал все от него зависящее, чтобы такие улики добыть путем активных допросов и запугивания арестованных из ближайшего окружения Жемчужиной. В конце концов Абакумову удалось добиться от них показаний о том, что якобы Жемчужина вела с ними националистические разговоры и критиковала действия Советского правительства. Но здесь у него произошла осечка.
Когда Сталин спросил генерала Джугу, что он думает о деле Жемчужиной, тот, несмотря на то, что вместе со Сталиным ненавидел ее лютой ненавистью и не называл иначе как «лысая ведьма», поступил честно и благородно, как и всегда он поступал в таких случаях: доложил правду. Доложил, что никаких компрометирующих материалов у него на Жемчужину нет, она же, будучи арестованной, никаких показаний с признанием своей вины не дает.
Что же касается показаний, полученных на нее Абакумовым, утверждал Джуга, то они результат активных допросов и запугивания ее родственников и лиц из ближайшего окружения.
В доказательство он привел копию письма арестованной по этому делу Мельник-Соколинской, которое было по приказу Абакумова задержано полковником Черновым и передано в следственную часть по особо важным делам министерства.
Арестованная 3 апреля 1949 г. Мельник-Соколинская, подписавшая показания о том, что Жемчужина будто бы в разговорах с ней критиковала политику Советского правительства, в письме к мужу писала:
«В силу страшного режима следствия вынуждена была подписать о себе неправду и что если я только выздоровлю, то напишу обо всем товарищу Сталину. Я написала Абакумову, что я умираю, что Комаров — фальсификатор и вынудил меня дать показания».
Одновременно Джуга доложил Сталину, что другая арестованная, давшая показания «о вражеской деятельности» Жемчужиной, некто Каннель, арестовывавшаяся за связь с ней дважды (20 мая 1939 г. и 8 июня 1949 г.) рассказала соседке по камере, что после ареста ее в 1939 г., когда она находилась во внутренней тюрьме НКВД на Лубянке, следователь по фамилии Визель на допросах нещадно ее избивал. От нее требовали подписать показания, что Жемчужина — иностранная шпионка, и что тогдашний председатель СНК Молотов якобы знал об этом. Что после того, как за нее лично взялся приближенный Берии комиссар госбезопасности Богдан Кобулов и пытки стали невыносимыми, Каннель оговорила себя и Жемчужину, подписав несколько протоколов, составленных Визелем.
Однако поскольку никаких доказательств «шпионской» деятельности ее и Жемчужиной, кроме выколоченного «признания» Каннель, у следствия не было, замысел обвинить ее и Жемчужину в шпионаже провалился и Каннель осудили через Особое Совещание НКВД лишь к 5-ти годам тюремного заключения якобы за антисоветскую агитацию. Срок этот она отбыла, но была вновь арестована в 1949 г. и теперь новый следователь Комаров требует от нее в отношении Жемчужиной того же ложного «признания», какое она, под влиянием пыток, сделала в 1939 году и что у нее нет другого выхода, если она не хочет умирать в холодном карцере или быть забитой насмерть, как сделать это.
В подтверждение того, что арестованная Каннель не врет, Джуга показал Сталину копию «покаянного» письма бывшего следователя НКВД Визеля на имя Абакумова, в котором тот в феврале 1948 года признался: он вместе с Кобуловым и начальником Главного Управления НКВД Меркуловым пытался создать провокационное дело в отношении Жемчужиной и Молотова, но потерпел неудачу. Визель писал: «Этим письмом я хочу выполнить свой долг, свое намерение — довести до сведения товарища Сталина правду о «деле» Жемчужиной и засвидетельствовать, что показания в отношении верного соратника товарища Сталина товарища Молотова сфальсифицированы. Это истина, ибо я лично участвовал в этой фальсификации. Товарищ министр! Любой преступник имеет право быть выслушанным. Я прошу только об этом: доложить мое письмо товарищу Сталину и дать мне возможность дать показания следственным органам МГБ и привести все доказательные факты, которыми я располагаю».
Абакумов положил письмо Визеля под сукно. Однако оно вместе с докладом генерала Джуги сыграло свою роль…
Ненависть Сталина и Джуги к Жемчужиной была связана со смертью жены Сталина — Надежды Аллилуевой. Они считали, что Полина Жемчужина во многом повинна в самоубийстве жены Сталина. Что именно ее провокационные «рассказы» о Сталине во время длительной последней прогулки в Кремле с Надеждой Аллилуевой накануне ее самоубийства, подтолкнули жену Сталина совершить столь трагический акт, тяжело отразившийся на Сталине. Однажды, в порыве откровенности, что для Сталина, не признававшего сентиментальности, было чрезвычайно редкостью, он сказал Джуге:
— Знаешь, до сих пор не могу прийти в себя от предательства жены, как она «выстрелила» мне в спину…
— Конечно, очень жаль, что Василий и Светлана остались сиротами, — заметил Джуга.
— Что дети, — с горечью сказал Сталин, — она никогда ими не занималась, даже в детский сад я водил их сам, не удивительно, что они ее забыли на третий день. А вот меня своим поступком она покалечила на всю жизнь. Ведь я ее любил, — с грустью добавил Сталин, — а она, в конечном итоге, оказалась в стане моих врагов.
Справившись с волнением, вызванным неприятными для него воспоминаниями, Сталин продолжил:
— Я давно заметил в жене какое-то отчуждение, но занятый по горло делами, на сон и то время не оставалось, не придавал этому значения и уж никак не думал, что она чуждый мне человек по политическим взглядам.
А началось с того, что в 1927 г. она вдруг пошла на похороны известного троцкиста Иоффе, на которые собралась вся оппортунистическая и антисоветская шпана во главе с Троцким, Зиновьевым и Каменевым. На этих похоронах Зиновьев осмелился публично поливать грязью ее мужа, а Надя, единственная из жен членов Политбюро, присутствующая на похоронах Иоффе, стояла и спокойно слушала. Хотя бы ушла в знак протеста, что ли. Так ведь нет, не только выстояла до конца, но еще и пошла на поминки, где поношение ее мужа продолжалось.
Естественно, что по ее возвращении с поминок я сказал ей о недопустимости такого поведения со стороны жены генсека. Каюсь, сказал излишне резко. Но тогда я не знал о ее душевной болезни и все ее недостойные поступки в отношении меня объяснял плохим, своенравным характером и в какой-то мере разницей в годах и интересах. С этого момента в наших отношениях что-то разладилось.
Размолвки между нами бывали и раньше, в какой семье их не бывает! — но такой, как накануне Надиной смерти в 1932 г., никогда не было. На мою резкость Надя ответила тоже резкостью и ушла в спальню. Я же провел ночь на диване в кабинете.
Утром жену нашли застрелившейся из маленького браунинга, который ей, без моего ведома, подарил Павел, ее брат. Тоже нашел, что подарить!
— Хорошо, что она, будучи душевнобольной, не выстрелила в вас. Говорят, такое случается, — проговорил Джуга.
— Лучше бы действительно выстрелила в меня, — со вздохом проговорил Сталин, — мне было бы намного легче. Впрочем, тебе этого не понять. Не дано. Ты же никого из женщин и девушек никогда не любил и не любишь.
— Зато все они любят меня, — засмеялся Джуга.
— Вот что, Александр, — в голосе Сталина зазвучал металл, — ты бы как-то сократился, что ли, в своих амурных похождениях. Негоже это для коммуниста.
По-прежнему улыбаясь, Джуга шутливо ответил:
— Я человек ищущий, ищу свой идеал любви, ищу и ошибаюсь, ошибаюсь и опять ищу. А то, что не знаю любовных цепей, так это для службы, которую я возглавляю, большой плюс; никаких посторонних влияний. И потом один из литературных героев Горького, старый цыган Макар Чудра очень мудро сказал: «Не люби деньги — обманут, не люби женщин — изменят, люби одну свободу». Это единственное, что представляет ценность для настоящего человека.
Сталин, сурово посмотрев на Джугу, произнес:
— Ну вот что, свободный человек, любимец женщин, если не сократишь свои амурные похождения и не исправишься, на меня не пеняй. Тоже мне новый Дон Жуан выискался. Да, вот еще что. Займись Василием: он тебя любит и по-настоящему уважает, попытайся отучить его от пьянства, — вздохнув, Сталин добавил: — Ведь пропадет человек…
Генерал Лавров доложил Сталину о полученном из Лондона сообщении о том, что второй секретарь Ленинградского горкома партии Яков Федорович Капустин, находившийся в Англии в служебной командировке, якобы завербован английской разведкой.
Сталин спросил:
— Источник сообщения надежный?
— До сих пор не подводил, товарищ Сталин, — ответил Лавров.
Сталин поднял трубку телефона, при помощи которого был напрямую связан с Абакумовым. Услышав ответ и по своему обыкновению не здороваясь, спросил:
— Что у вас есть на ленинградцев? В частности на секретаря горкома Капустина?
Выслушав ответ Абакумова, Сталин приказал:
— Заинтересуйтесь Капустиным и его окружением. После разговора с Абакумовым Сталин сидел молча, не нарушал установившееся молчание и Лавров. После продолжительного молчания Сталин продолжил беседу с Лавровым:
— Абакумов доложил, что он тоже по линии 2-го Главного Управления МГБ имеет кой-какие сигналы о Капустине, пока что непроверенные, и поэтому он мне об этом не докладывал. Капустин же, оказывается, близкий друг секретаря ЦК Кузнецова и первого секретаря Ленинградского обкома и горкома партии Попкова. Интересно, — задумчиво проговорил Сталин, — зачем Капустин понадобился англичанам? Навряд ли он нужен им как обычный шпион. Тут что-то кроется явно другое. Приезжай сегодня к восьми часам вечера вместе с Джугой ко мне ужинать в Волынское. Пусть он захватит все, что у него есть на ленинградских руководителей и особенно на Кузнецова и Вознесенского. Подумаем.
Ровно в восемь часов вечера Лавров и Джуга были на ближней даче Сталина в Волынском. Сталин встретил их у входа и провел в зал напротив входа, в котором стоял длинный стол, покрытый белой скатертью. Одновременно этот зал, находившийся рядом со спальней Сталина, служил местом заседаний Политбюро и столовой. Здесь уже все было приготовлено для трапезы. Во время ужина каждый обслуживал себя сам: клал на тарелку то, что выбрал.
Никого из посторонних при беседах Сталина с Лавровым и Джугой никогда не было. Ни личная охрана Сталина, ни старшая сестра-хозяйка дачи Валентина Ивановна Истомина во время таких ужинов в зал не входили: таков был порядок, заведенный Сталиным. Лавров и Джуга незаметно приезжали в машине, стекла которой были наглухо закрыты шторами и так же незаметно уезжали.
Впрочем, бывало это крайне редко: Сталин, в целях конспирации, предпочитал еженедельно встречаться с ними в другом месте, большей частью в своем кремлевском кабинете.
Как всегда, за ужином завязалась неторопливая беседа.
— Подтвердились сведения, что Молотов знал о крупных недостатках в авиационной промышленности и покрывал их? — спросил Джугу Сталин.
— На общем фоне успехов нашей авиации на фронтах он просто не придал им значения, — ответил Джуга.
— Значит, все-таки знал, — задумчиво проговорил Сталин. — Удивительно, почему Вячеслав не доложил мне об этом?..
Джуга положил вилку на тарелку с бараниной:
— Думаю, что, зная вашу любовь к авиационной промышленности, не хотел расстраивать.
Сталин усмехнулся:
— Скажи, какой филантроп нашелся!
Джуга возразил:
— Молотов, пожалуй, единственный до конца верный вам человек в Политбюро.
Сталин недовольно сказал:
— Что с его женой?
Собравшийся продолжить ужин, Джуга вновь положил вилку на тарелку:
— Абакумов по-прежнему добивается от нее показаний о вражеской деятельности. Однако показаний такого рода Полина Жемчужина не дает.
— Значит, не признается? — спросил Сталин. — А что ты сам думаешь об этой даме?
Джуга ответил не задумываясь:
— Думаю, что была бы очень рада, если бы ее муж стал первым лицом в партии и государстве. Я же данными об участии ее в каком-либо антиправительственном заговоре пока не располагаю.
— Ну, ладно, — проговорил Сталин, — пусть действительно с ней разбирается Абакумов. С Молотова же глаз не спускайте, что-то он мне последнее время перестал нравиться, особенно после дела с авиаторами. Что есть о Кузнецове и Вознесенском?
До сих пор не принимавший участия в разговоре Лавров раскрыл папку и, перебирая записи, начал доклад:
— В Ленинграде, товарищ Сталин, сложилась крепко спаянная между собой группа, в которую входят Попков, Капустин, Лазутин, Турко, Закржевская, Михеев. В Москве им покровительствуют и всячески их поддерживают выходцы из Ленинградской партийной организации Вознесенский, Кузнецов и Родионов. На квартире Попкова, по случаю открытия в Ленинграде торговой ярмарки, было застолье, на котором помимо вышеуказанных лиц присутствовали и приехавшие из Москвы Вознесенский, Кузнецов и Родионов. Если вы разрешите, товарищ Сталин, я зачитаю наиболее характерные выдержки из высказываний собравшихся у Попкова.
Сталин в знак согласия кивнул головой.
Лавров зачитал: Попков, находившийся в сильной стадии опьянения: «В последнее время товарищ Сталин, судя по всему, очень плохо себя чувствует. Похоже, что в скором времени он, по состоянию здоровья, отойдет от дел. Надо бы подумать, кого будем выдвигать ему на замену».
Капустин: «А чего тут долго думать? У нас есть готовый председатель Совета Министров СССР — наш дорогой Николай Алексеевич Вознесенский».
Попков: «Правильно говоришь. И кандидатура на пост Генерального секретаря ЦК ВКП(б) среди нас тоже есть. Предлагаю тост за будущего председателя Совета Министров Советского Союза Николая Алексеевича Вознесенского и будущего Генерального секретаря ЦК ВКП(б), нашего дорогого и любимого Алексея Александровича Кузнецова».
— И что же Вознесенский и Кузнецов? — перебил Лаврова Сталин.
— Промолчали, товарищ Сталин, но за предложенный тост выпили.
Далее Попков сказал: «Я давно хочу сказать об одной исторической несправедливости: почему нет Коммунистической партии РСФСР? Во всех республиках партии есть, а в РСФСР нет. Почему такая несправедливость?»
Кузнецов: «Конечно, это неправильно. Тем более и кандидатура на пост Первого секретаря ЦК Компартии РСФСР у нас в лице товарища Попкова есть. Да и пора уже давно объявить столицей РСФСР город Ленина».
Вознесенский: «Надо будет выйти с таким предложением на Политбюро».
Сталин задумчиво произнес:
— По-видимому, хотят вытащить основу из-под союзного правительства.
Джуга заметил:
— Пока это всего пьяная болтовня.
Постучав ножом по бокалу с боржомом, Сталин, недовольно посмотрев на Джугу, приказал:
— Не перебивай, вечная твоя манера — слушаешь только себя, — и назидательно добавил: — Запомни, все заговоры в истории начинались именно с «невинной» пьяной болтовни.
— Самое неприятное, — продолжил свой доклад Лавров, — что ленинградские руководители нанесли большой экономический урон стране.
— О каком уроне ты говоришь? — насторожился Сталин.
— На торговой ярмарке, которую Попков и Лазутин устроили в Ленинграде, не сумели своевременно продать продовольственные товары, свезенные в Ленинград со всей страны. Продукты испортились и оказались непригодными к употреблению. Нанесенный ущерб исчисляется астрономической суммой в 4 миллиарда рублей.
Эта действительно по тем временам колоссальная сумма буквально потрясла невозмутимого Сталина. Лицо Сталина еще больше побледнело, что всегда было предвестником охватывающего его безудержного гнева. Свистящим шепотом он спросил:
— Кто разрешил ярмарку?
— Проведение ярмарки разрешил Вознесенский, а непосредственную ее организацию возглавлял заместитель министра торговли Крутиков.
— Немедленно обоих в тюрьму! — закричал Сталин.
Немного успокоившись, Сталин подошел к телефону и, подняв трубку, приказал Поскребышеву:
— Вызовите завтра ко мне в кремлевский кабинет к двум часам дня Вознесенского.
Подлил масла в огонь Джуга.
— А что вы ожидали, товарищ Сталин, от этих дураков? Задумывались ли вы, почему население Ленинграда в первые же месяцы войны оказалось в состоянии голода? Почему в городе не оказалось продовольственных запасов?
Все еще стоящий у телефона Сталин, недовольно повернулся в сторону Джуги:
— Почему?
— А потому, что перед войной ленинградские руководители сосредоточили стратегические запасы продовольствия города в Бадаевских складах на поверхности вместо того, чтобы упрятать их под землю. После начала войны немецкая авиация и диверсанты сожгли Бадаевские склады. Горящие масло и сахар рекой текли по улицам. Жданов, Кузнецов, Попков, Капустин — прямые виновники смерти более 600 тысяч ленинградцев, умерших от голода. За это их давно следовало расстрелять.
Сталин тяжело опустился на стул около телефона, плечи у него опустились и он как-то весь сгорбился. Вина за гибель ленинградцев была поистине непомерной, часть ее непосредственно лежала на нем, как Генеральном секретаре ЦК ВКП(б) и Председателе Совета Народных Комиссаров СССР до войны, отвечающего за все, что происходило в стране.
— Пожалуй, пора, пора на пенсию, — вдруг проговорил Сталин.
Джуге до слез стало жалко Сталина, действительно старого и больного человека, которого он самозабвенно и верно любил столько лет, был готов за него в любую минуту отдать жизнь. Надо сказать, что и Сталин платил Джуге тем же. Двадцатичетырехлетний красавец-генерал был одним из самых, если не самым, близким ему человеком.
— Ну зачем же так расстраиваться, товарищ Сталин, — сдавленным от волнения голосом заговорил Джуга. — Не могли же вы, в самом деле, руководить организацией хранения продовольствия по всей стране…
Сталин был безутешен. И потом часто у него портилось настроение, если что-либо напоминало о ленинградской трагедии.
На следующий день ровно в два часа дня Вознесенский был в кремлевском кабинете Сталина.
Не здороваясь, Сталин спросил:
— Что у вас произошло в Ленинграде?
По тому, как побледнел от его вопроса Вознесенский, Сталин понял, что сведения, полученные от Лаврова и Джуги, были как всегда верными. После некоторого замешательства Вознесенский попытался скрыть правду, уйти от прямого ответа на вопрос Сталина и этим погубил себя.
— По-моему, все в порядке, товарищ Сталин, — сказал он.
— В порядке? — переспросил Сталин. — Четырехмиллиардный ущерб, который вы нанесли стране, называете порядком? И потом, как вы осмелились в Госплане без моего на то разрешения снизить план промышленного производства на первый квартал 1949 года? — И, не дав Вознесенскому ответить, приказал: — Кладите на стол партийный билет, он к вам попал случайно. На работу можете больше не выходить, считайте себя под домашним арестом.
После ухода Вознесенского Сталин приказал арестовать заместителя министра торговли Крутикова.
23 июля 1949 года второй секретарь Ленинградского горкома ВКП(б) Капустин был арестован по обвинению в шпионаже в пользу Англии. Шесть дней Капустина в следственной части МГБ СССР по особо важным делам подвергали активному допросу, в ходе которого он не только признал факт его вербовки английской разведкой в Лондоне, но и дал показания, что в Ленинграде сложилась антисоветская, антипартийная группа во главе с членом Политбюро ЦК ВКП(б), заместителем Председателя Совета Министров СССР Вознесенским, секретарем ЦК ВКП(б) Кузнецовым, которому поручено по линии ЦК наблюдение за органами государственной безопасности, председателем Совета Министров РСФСР Родионовым и первым секретарем Ленинградского обкома и горкома партии Попковым. Что в эту группу помимо его, Капустина, входят: второй секретарь Ленинградского обкома и горкома партии Турко, председатель Ленгорисполкома Лазутин, заведующая орготделом Ленинградского обкома партии Закржевская. Всего с этой группой в той или иной степени связаны, твердо ее поддерживая, более 75 человек из среды ленинградского партийного актива. Что эту группу в свою поддержку, якобы еще в 1938 г., начал сколачивать член Политбюро Жданов, планировавшийся Сталиным на должность Генерального секретаря, если он, Сталин, вдруг уйдет в отставку по состоянию здоровья, и неожиданно умерший в 1948 году.
Через некоторое время лица, названные Капустиным как руководители и наиболее активные участники этой группы, были арестованы по обвинению в государственной измене и заговорщической деятельности. Вскоре Абакумов доложил Сталину подготовленное обвинительное заключение по делу арестованных. В нем говорилось:
«Кузнецов, Попков, Вознесенский, Капустин, Лазутин, Родионов, Турко, Закржевская, Михеев объединившись в 1938 году в антисоветскую группу, проводили подрывную деятельность в партии, направленную на отрыв ленинградской партийной организации от ЦК ВКП(б), с целью превратить ее в опору для борьбы с партией и ее ЦК.
Для этого пытались возбудить недовольство среди коммунистов ленинградской организации мероприятиями ЦК ВКП(б). Высказывали изменнические замыслы о желаемых ими изменениях в составе Советского правительства и ЦК ВКП(б).
В этих же целях выдвигали на ответственную партийную работу в ряд областей РСФСР своих единомышленников.
При активном участии Вознесенского и Родионова проводили вредительство в планировании и распределении материальных фондов в ущерб интересам государства, отдавая предпочтение тем областям, у руководства которых находились их единомышленники, снижали для них через Вознесенского задания государственных планов. В Госплане СССР, которым руководил Вознесенский, было утрачено значительное количество документов, составляющих государственную тайну СССР.
Без ведома и разрешения Правительства провели в Ленинграде Всесоюзную оптовую ярмарку, нанесшую большой экономический ущерб стране.
Кузнецов, Попков, Капустин, Лазутин, Турко, Закржевская и Михеев расхищали государственные средства и пользовались ими для личного обогащения».
— В чем, на ваш взгляд, главная вина обвиняемых? — спросил Сталин Абакумова.
— В попытках взорвать партию изнутри и узурпировать партийную власть, в навязывании Ленинградской партийной организации в качестве ее руководителей разложившихся людей, — пьяниц и воров, обкрадывавших партию и государство, — твердо и уверенно ответил Абакумов.
Сталин задал Абакумову второй вопрос:
— Признали свою вину обвиняемые?
— Полностью признали, товарищ Сталин, — ответил Абакумов.
Детально разбираться в деле «ленинградцев» Сталин по состоянию здоровья не смог.
29–30 сентября 1950 г. Военная Коллегия Верховного Суда СССР в открытом судебном заседании рассмотрела уголовное дело по обвинению Кузнецова, Попкова, Вознесенского, Капустина, Лазутина, Родионова, Турко, Закржевской, Михеева.
В ходе судебного заседания обвиняемые свою вину признали полностью.
Военная Коллегия Верховного Суда СССР приговорила Кузнецова, Попкова, Вознесенского, Капустина, Лазутина и Родионова к расстрелу.
По распоряжению Сталина Маленков, Берия и Булганин допросили Вознесенского и пришли к выводу, что он виновен в предъявленных ему обвинениях. В подписанной ими докладной записке на имя Сталина говорилось:
«Товарищ Сталин! По Вашему указанию Вознесенского допросили и считаем, что он виновен».
После того, как Сталин лично, в присутствии Абакумова, передопросил Вознесенского и Кузнецова и они полностью признали свою вину, приговор был приведен в исполнение.
Обвиняемые Турко был осужден на 15 лет тюремного заключения, Закржевская и Михеев — на 10 лет.
Конец августа 1950 года. Генералы Лавров и Джуга приезжают на доклад к Сталину, отдыхавшему на своей любимой государственной даче «Холодная Речка» близ г. Гагры, но продолжавшему работать.
— Два предложения, — говорит Джуга. — Первое. Это коренным образом улучшить работу Министерства Государственной безопасности СССР. Абакумов явно не справляется с должностью министра. В погоне за «громкими» делами, судя по всему, уже позволил в ряде случаев иностранной агентуре пробраться на ряд важных партийных и государственных постов. Надо серьезно укреплять руководство этого министерства. У меня вызывают большие сомнения и ваши соратники по Политбюро, такие, как Берия, Маленков, Микоян и Хрущев, — неожиданно добавил Джуга.
— Если тебя послушать, — перебил его Сталин, — все Политбюро состоит из перерожденцев и изменников.
— Из потенциальных изменников, товарищ Сталин, — невозмутимо ответил Джуга.
— Что ты конкретно предлагаешь? — недовольно спросил Сталин.
— Созвать съезд партии, который не собирался столько лет, и обновить Политбюро. Наступила пора официально выдвигать к руководству партией и страной людей, которые под вашим мудрым руководством создали и отстояли от нападок всех врагов величайшее государство в истории. Без того, как только вы отойдете от дел, мы все пропадем, если эти ваши марионетки придут к действительному руководству.
— А старых членов Политбюро, столько сделавших во время Великой Отечественной войны для победы, ты, как я полагаю, предлагаешь ликвидировать, как потенциальных изменников социализма? — иронически усмехнулся Сталин.
— Затем ликвидировать, товарищ Сталин? Пусть идут на заслуженный отдых, на хорошую пенсию, много ли старому человеку надо, — с твердой убежденностью в голосе ответил Джуга. — Все равно они уже ни на что серьезное не способны и только развалят государство.
— Ты тоже такого же мнения? — спросил Сталин молчавшего Лаврова.
— Это единственно правильное решение, товарищ Сталин, — Лавров поддержал предложение Джуги.
Помолчав, Сталин сказал:
— Хорошо. Подумаем. Что еще предлагаешь? — спросил Сталин Джугу.
— Я предлагаю серьезно заняться с чекистами подготовкой. Кадры руководителей семинаров зачастую просто малограмотные.
Вот как, например, наш уважаемый Николай Сидорович Власик, имеющий образование в четыре класса приходской школы, проводил один из таких семинаров.
Один из участников семинара спросил его: «Товарищ генерал, что такое колосс на глиняных ногах, о котором в одном из своих выступлений говорил товарищ Сталин?» Власик, сдобрив, по своему обыкновению, свой ответ отборной матерщиной, отчебучил: «Вот, дурак, не знаешь, что такое колосс на глиняных ногах? Берешь пшеничный колос, вставляешь в глину, вот тебе и колосс на глиняных ногах».
Другой участник семинара, офицер охраны, который заочно учился на историческом факультете Московского университета, факт среди сотрудников МГБ крайне редкий, попросил Власика разрешить дополнить его ответ. Власик благосклонно разрешил. «Под словами «колосс на глиняных ногах», — сказал офицер, — товарищ Сталин имел в виду древние империи Александра Македонского и персидского царя Кира, в которых входящие в них завоеванные многочисленные страны не имели экономической общности и поэтому эти империи были великанами (колоссами) на крайне непрочных глиняных ногах, сразу же рассыпались на отдельные государства после смерти Македонского и Кира». Власик нашелся — удовлетворенно хмыкнув, подытожил ответ офицеру, задавшему ему вопрос: «Вот, понял теперь, дурак? Я же тебе объяснил это образно».
Сталин смеялся до слез…
— Поскольку американцы и англичане объявили нам тайную войну, — продолжил развивать свои предложения Джуга, — следует подумать о создании специального органа, который позволил бы нам быстро и надежно пресекать их подрывные происки в нашей стране, истребляя их агентуру физически, как это и делается на любой войне. Какая разница, во что одет вражеский солдат? А иностранный агент и является таким солдатом, в военном ли он мундире или в штатском пиджаке. Важно, что он солдат, воюющий против нашей страны. Угрозу нашей стране со стороны английской и американской разведок нельзя недооценивать, хотя я, исходя из своего опыта, и не разделяю утверждения Черчилля, что английская разведка лучшая в мире. Английские профессиональные разведчики в своем большинстве трусливые. Когда возникает реальная угроза их жизни, легко идут на вербовку и предают правительство Великобритании. В то же время многолетний опыт и коварство английской разведки заставляют относиться к ее проискам исключительно серьезно. Беспощадное физическое уничтожение американской и английской агентуры — сегодня самая важная задача нашей контрразведывательной работы.
Попавшие в поле зрения советской контрразведки английские и американские агенты в нашей стране, находящиеся на нелегальном положении, особенно из числа иностранных граждан, должны физически истребляться, лучше тайно, либо перевербовываться и возвращаться в Англию и США с целью работы на нас. Если этого не делать, в будущем советский народ ждут большие неприятности.
Поскольку ваша личная контрразведка, товарищ Сталин, ни арестами, ни физическим истреблением иностранной агентуры сама не занимается, выполняет чисто информационную задачу, пришла пора создать при министре МГБ специальный орган, который бы по полученным мною и генералом Лавровым данным занялся физической ликвидацией иностранной агентуры в нашей стране. На войне как на войне.
— У тебя есть конкретные предложения по созданию такого органа? — спросил Сталин.
Джуга протянул Сталину несколько страниц, отпечатанных на машинке.
Повернувшись к Лаврову, Сталин спросил:
— Ты читал эти предложения?
Получив утвердительный ответ, Сталин взял из рук Джуги листы и, не читая, положил в ящик письменного стола.
— Хорошо. Оставь их мне, — сказал он, — я ознакомлюсь…
Утром Лавров и Джуга с Адлеровского аэродрома улетели в Москву.
Политбюро ЦК ВКП(б) (постановление № П77/310) приняло решение о создании для борьбы с иностранной агентурой специального органа.
В приказе министра МГБ СССР № 00533 от 28 октября 1950 года этот орган был назван Бюро № 2 Министерства Государственной безопасности СССР.
На Бюро в качестве основной задачи возлагалось выполнение специальных заданий внутри СССР по пресечению особыми способами вражеской деятельности, проводимой отдельными лицами.
Конкретно Бюро № 2 было обязано наблюдать и подводить агентуру к отдельным лицам, ведущим вражескую работу, пресечение которой в нужных случаях и по специальным разрешениям могло производиться особыми способами. Такими способами пресечения преступной деятельности иностранцев и других лиц, ведущих активную вражескую работу против СССР должны были быть: компрометация, секретное изъятие, физическое воздействие и устранение. Последнее — главное. Личный состав Бюро подбирался из числа преданных коммунистической партии людей, готовых выполнить любое задание и в случае необходимости для его выполнения даже пожертвовать жизнью.
(
Сталин поручил МГБ СССР продолжать ликвидацию англо-американской агентуры обычными, «традиционными» способами).
…Начали сгущаться тучи над министром Государственной безопасности Виктором Семеновичем Абакумовым. Всю Великую Отечественную войну он пробыл заместителем наркома обороны по военной контрразведке — возглавлял Главное Управление контрразведки «Смерш». Сталин работой военной контрразведки в целом был доволен.
Однако для поста министра, на который Абакумов был назначен в мае 1946 года после снятия с этой должности Меркулова, ставленника Лаврентия Берии, он ни по интеллекту, ни по образованию явно не годился. Трудно себе было представить, что политическую разведку и контрразведку страны может возглавлять человек с четырехклассным образованием, да еще без серьезной оперативно-чекистской подготовки.
Как и следовало ожидать, на этом посту он запутался и, кажется, под конец стал игрушкой в нечистых руках.
Падение Абакумова началось, казалось бы, с «пустяка» — с дела о Спецторге. Два члена Политбюро — Микоян и Косыгин — внесли предложение (под предлогом отсутствия необходимых ресурсов) о ликвидации Спецторга, обеспечивавшего продуктами питания и товарами широкого потребления чекистские кадры.
Против этого предложения очень резко возразил Абакумов.
— Почему, — говорил он, — Министерство обороны имеет Военторг, хотя и находится сейчас на мирном положении, не воюет, а Министерство государственной безопасности, которое воюет ежедневно и ежечасно с происками иностранных разведок, нужно лишать Спецторга?
В какой-то непонятной запальчивости Абакумов перешел дозволенные границы, допускаемые в полемике на заседаниях Политбюро, фактически обозвав Микояна и Косыгина дураками.
Сталин резко оборвал Абакумова.
— Я вам запрещаю, — сказал он, — обзывать членов Политбюро дураками.
Конечно, гнев Сталина был вызван не поведением Абакумова по отношению двух членов Политбюро. Это он простил бы министру госбезопасности, которому симпатизировал, если бы не открывшиеся незадолго серьезные и пока что недостаточно ясные для Сталина обстоятельства. Джуга на одном из очередных докладов предоставил ему фотографию, на которой улыбающийся Абакумов в саду «Эрмитаж» дарил огромный букет роз молодой красивой женщине, которая при негласной проверке оказалась связанной с английской разведкой.
Это уже было серьезно. Это уже был не вопрос о Спецторге. Однако до поры до времени Сталин молчал, приказав Джуге взять Абакумова в активную агентурно-оперативную разработку. А пока, как и во всех подобных случаях, когда по вопросам возникали жаркие дебаты, была создана комиссия для проверки работы Спецторга.
Ею были вскрыты существенные злоупотребления в Спецторге. Директором центрального склада Спецторга оказался человек, в прошлом привлекавшийся к уголовной ответственности за спекуляцию и снятый с должности начальника казанского Спецторга за мошенничество. Руководство же московского областного Спецторга расхитило продуктов и промышленных товаров на сумму свыше 2 миллионов рублей, за что начальник Мособлспецторга был осужден на 25 лет. Абакумов, в подчинении которого, наряду с номинальным подчинением Министерству торговли СССР, находился Спецторг, получил от Сталина первый строгий выговор с предупреждением…
Все тот же Джуга, теперь уже генерал, в ходе изучения служебной деятельности Абакумова, сумел обнаружить крупные провалы в работе одного из секретнейших управлений Министерства Государственной безопасности СССР, которое возглавлял генерал-лейтенант Шевелев.
Эти провалы Абакумов скрывал от Сталина и ЦК ВКП(б). Более того, один из главных критиков недостатков в работе этого управления, неоднократно выступавший с критикой на партийных собраниях начальник отделения, майор государственной безопасности Евгений Щукин был отправлен Абакумовым в командировку в Северную Корею, где и погиб при загадочных обстоятельствах.
По указанию Сталина управление, возглавляемое генералом Шевелевым, было выведено из состава МГБ СССР и стало одним из специальных подразделений ЦК ВКП(б). Абакумов же получил второй строгий выговор с предупреждением.
В то же время в следственной части по особо важным делам Министерства Государственной безопасности СССР в качестве следователя по особо важным делам работал полковник Рюмин. К нему на допрос попал врач, арестованный как агент иностранной разведки, который показал, что часть профессоров-консультантов Лечебно-санитарного Управления Кремля, принимавших участие в лечении руководства партии и страны, — изменники Родины; что они замышляют террористические акты против членов Политбюро ЦК и лично против Сталина; что их руками уже злодейски умерщвлены Жданов и Щербаков.
Заявление арестованного врача дополнялось заявлением врача-кардиолога Лечебно-санитарного Управления Кремля Тимашук о том, что Жданова и Щербакова неправильно лечили: умышленно неправильно расшифровывали электрокардиограммы с таким расчетом, чтобы не были обнаружены у них инфаркты миокарда. В результате Щербаков, а затем и Жданов умерли.
Получив такие сенсационные показания, Рюмин лично доложил их Абакумову, который с первых же минут отнесся к ним недоверчиво. И не только потому, что если бы подтвердилось, что заговор врачей действительно существует, это означало конец его карьеры, а может и самой жизни: неизвестно, как Сталин посмотрел бы на такие промахи в работе. Но больше потому, что в условиях хорошо организованной тотальной слежки органов государственной безопасности за профессорами, допущенными к лечению руководителей страны, участие такого широкого круга лиц в преступной деятельности было просто невозможно. Об этом Абакумов открыто сказал Рюмину, после чего тот выступил на партийном собрании с заявлением, что им вскрыт опасный заговор, но министр не придает ему значения и пытается замять дело. В результате Рюмину по партийной линии вынесли строгий выговор с предупреждением за недобросовестную попытку дискредитации министра. Он был отстранен от участия в расследовании по «делу врачей» и отправлен на работу в Крымскую область.
Далее Рюмин через знакомого чекиста из охраны члена Политбюро и секретаря ЦК ВКП(б) Маленкова передал тому заявление, в котором сообщил, что Абакумов препятствует раскрытию опасного заговора против товарища Сталина. Маленков, прочитав заявление, побежал советоваться о том, как ему поступать дальше, со своим другом Лаврентием Берией. Тот посоветовал немедленно доложить Сталину о заявлении Рюмина.
Маленков застал Сталина читающим какую-то бумагу. Он не знал, что это была копия заявления Рюмина, поступившего на его, Маленкова, имя. Выслушав, Сталин сказал:
— Вы правильно поступили, что пришли. Давайте вместе примем и выслушаем заявителя, — и он приказал своему помощнику Поскребышеву пригласить Рюмина.
А в это время по приказанию Абакумова врача, давшего показания о «деле врачей», посадили якобы за нарушение тюремного режима в карцер. В этом помещении человек мог находиться максимум 5–6 часов. Врача же в карцере «по халатности забыли» на сутки и когда «вспомнили», он был уже мертв. Не успел доложивший об этом начальник внутренней тюрьмы МГБ СССР полковник Миронов выйти из кабинета министра, как у того заквакал телефон, по которому мог звонить только Сталин. Абакумов с трепетом поднял трубку.
— Что у вас там за дело врачей? — услышал он в трубке знакомый голос.
— Пока неясно, товарищ Сталин, — с трудом выдавил из себя Абакумов, почувствовавший, что еще немного и он потеряет сознание. «Вот теперь расстрела не миновать», — пронеслось у него в голове.
Взяв себя в руки, Абакумов заговорил внешне спокойным голосом:
— Очень похоже, что это провокация, инсценированная англо-американской разведкой.
— Провокация? — переспросил Сталин. — Приезжайте немедленно с этим арестованным врачом ко мне в Кремль. Я допрошу его лично.
Облившись холодным потом, Абакумов едва удержал в руке телефонную трубку и некоторое время не мог ответить на вопрос Сталина: язык не слушался.
— У вас плохо со слухом? Вы что, не расслышали, что я сказал? — спросил Сталин. — Везите немедленно ко мне арестованного врача.
— Товарищ Сталин, — Абакумов, всхлипнув, жадно глотнул воздух, — к сожалению, допросить его невозможно. Час тому назад он скончался от инфаркта.
— Скончался? — удивленно спросил Сталин. После некоторого молчания приказал: — Поезжайте домой и больше в министерстве не показывайтесь. Считайте себя под домашним арестом.
Положив трубку на рычаг, Сталин тут же поднял трубку другого телефона, напрямую связанный с генералом Джуга и задав ему свой обычный вопрос: «Как дела?» — и получив ответ, что все идет как обычно, приказал:
— Вези все, что у тебя есть на Абакумова.
Через час Сталин уже просматривал объемистый том материалов, собранных на Абакумова. Но прежде, чем начать просмотр, Сталин спросил:
— Какой твой главный вывод о деятельности Абакумова?
— Первая часть — безусловно полезная, во время второй части он явно переродился. Превратился в карьериста, авантюриста и вора, — ответил Джуга. Помолчав какое-то время, добавил: — Впрочем, перерождаться ему было не нужно: он никогда не был идейным коммунистом. Для это он слишком малограмотный. Ни политических, ни художественных книг не читал и не читает. Газеты читает и то не каждый день. А в общем Абакумов — зарвавшийся, потерявший над собой контроль карьерист.
— У тебя есть конкретные факты, подтверждающие, что Абакумов вор? — спросил Сталин.
— К сожалению, таких фактов больше чем достаточно, товарищ Сталин. Еще в период войны Абакумов заболел трофейной болезнью. Хранил на специально созданных складах, якобы для оперативных нужд, большие материальные ценности, в основном трофейные, укрыв их от официального учета. Тащил с этих складов все, что хотел. По подтвержденным данным для личного пользования с этих складов Абакумовым было взято более тысячи метров шерстяных и шелковых тканей, несколько гарнитуров мебели, столовых и чайных сервизов, ковров, изделий из саксонского фарфора. За период с 1944 по 1948 год Абакумов похитил ценностей более чем на 600 тысяч рублей. По имеющимся у меня сведениям в настоящее время на квартире Абакумова хранится более трех тысяч метров шерстяных, шелковых и других тканей, большое количество дорогих художественных ваз, фарфоровой и хрустальной посуды, различных галантерейных товаров, большое количество золотых изделий.
В 1948 г. Абакумов переселил из дома № 11 по Колпачному переулку 16 семей и занял этот дом под личную квартиру. На ремонт и оборудование этой квартиры незаконно из средств министерства затрачено более миллиона рублей. В течение 6 месяцев на переоборудовании дома в Колпачном переулке работало более 200 рабочих, архитектор Рыбацкий и инженер Филатов. При этом часть высококачественных материалов доставлялась из неизвестных, пока что неустановленных источников. Боясь ответственности за это преступление, Абакумов в марте 1950 года приказал уничтожить бухгалтерскую отчетность 1 отделения Управления делами министерства, которое ведает хозяйственным обслуживанием руководящего состава.
По указанию Абакумова для его личных нужд начальник секретариата министра полковник Чернов присвоил около 500 тысяч рублей из средств, предназначавшихся на оперативные нужды.
— Что удалось установить из «художеств» Абакумова в оперативной работе? — спросил молча слушавший Сталин.
— Во многом Абакумов — карьерист и фальсификатор, — ответил Джуга. — Путем недобросовестных ухищрений старался представить себя в ваших глазах честным, прямым и умелым оперативным работником, зорко стоящим на страже интересов государства. С этой целью переделывает, «корректирует» и дополняет протоколы допросов арестованных и скрывает провалы в работе руководимого им министерства.
Вот несколько примеров, точно характеризующих Абакумова как человека и работника.
В свое время на ваше имя, товарищ Сталин, поступили «собственноручные» признания министра авиационной промышленности Шахурина, главного маршала авиации Новикова и члена Военного Совета ВВС генерал-полковника Шиманова, в которых они признавались в антигосударственной, вредительской деятельности. В действительности дело с этими письмами обстояло так. В ходе ведения следствия сотрудниками Главного управления контрразведки «Смерш», которое возглавлял в то время Абакумов, по делу указанных лиц в ходе активных допросов удалось добиться их показаний об антигосударственной, вредительской деятельности.
Затем Абакумов заставил Шахурина, Новикова и Шиманова лично переписать от руки из протоколов допросов данные ими показания. После чего эти показания, как личные покаянные письма, были направлены Абакумовым в ваш адрес.
На копии же сопроводительной к этим «письмам» в ваш адрес по приказанию Абакумова была сделана начальником отделения секретариата МГБ СССР Каревым пометка: «Заявления (подлинники) направлены в адрес товарища Сталина без составления копий».
— Ты что же, считаешь Шахурина, Новикова и Шиманова невиновными? — спросил Сталин.
— Я, — ответил Джуга, — конкретно не занимался этим делом, поэтому ответить на ваш вопрос не могу. Упоминая о деле Шахурина, Новикова и Шиманова, я просто привел конкретный пример фальсификаторской деятельности Абакумова с письмами в ваш адрес. Кстати, вопреки фальшивым утверждениям сотрудников секретариата МГБ СССР, что копии «писем» Шахурина, Новикова и Шиманова якобы не составлялись, в действительности такие копии существуют, В настоящее время они хранятся в папке в одном из шкафов для одежды на квартире Абакумова в Колпачном переулке.
Приведу еще один пример. В 1945 г. по указанию Абакумова в ЦК ВКП(б), с целью «подтвердить» хорошую работу контрразведки «Смерш», были направлены фотоальбомы, рассказывающие о деятельности белоэмигрантских организаций в Маньчжурии. В действительности это были старые документы, полученные еще во времена ОГПУ. При этом старые даты под снимками были заклеены, а сами они перефотографированы.
— Вот сукин сын, — тихо проговорил Сталин. — А ведь я ему действительно доверял. Ты был прав. Его нельзя было назначать на пост министра Государственной безопасности.
— Абакумов скрыл от вас и ЦК ВКП(б), — продолжал Джуга, — измену ответственного работника Министерства Государственной безопасности Салиманова, а также в 1949 г. скрыл факт безнаказанного перехода советско-турецкой границы группы английских разведчиков во главе с неким Бершвили. Группа имела задание подготовить отторжение Грузии от Советского Союза. При попустительстве МГБ Грузинской ССР, установив нужные личные контакты и проинструктировав имеющуюся в Грузии агентуру, группа Бершвили безнаказанно ушла в Турцию.
Сталин поднялся, давая понять, что аудиенция закончена. Подавая руку Джуге, сказал:
— Дело на Абакумова оставь.
Сталин всю ночь тщательно изучал представленные материалы. К утру судьба Абакумова была решена.
13 июля 1951 г. генерал-полковник Абакумов был арестован по распоряжению Сталина. В этот же день были арестованы начальник следственной части по особо важным делам МГБ СССР генерал Леонов, его заместитель полковник Лихачев за то, что знали о поступивших сигналах о «заговоре врачей» и не поставили об этом в известность Сталина. Позже по этим же причинам были арестованы начальник Второго (контрразведывательного) Главного Управления МГБ СССР генерал Питовранов, его заместитель генерал Райхман, заместитель начальника Первого (внешняя политическая разведка) Главного Управления МГБ СССР генерал Грибанов, начальник Секретариата МГБ СССР полковник Чернов и его заместитель Броверман.
До этого была арестована группа профессоров Лечебно-санитарного Управления Кремля, обвинявшихся в организации заговора и террористических намерениях по отношению руководителей партии и Советского правительства. Особенно удивило и огорчило Сталина, что начальник его личной охраны, одновременно являвшийся начальником Главного Управления охраны МГБ СССР, генерал-лейтенант Николай Сидорович Власик, охранявший его более 25 лет, оказался равнодушным к полученному им от врача Тимошук сигналу о заговоре врачей: не только не сообщил об этом сигнале Сталину, но и не принял никаких мер для его проверки, что являлось его прямой служебной обязанностью.
Сталин приказал новому министру Государственной безопасности С. Д. Игнатьеву взять Власика в агентурно-оперативную разработку. Вскоре Сталину доложили, что Власик систематически пьянствовал на квартире художника Стенберга, который арестован вместе с женой по обвинению в связях с иностранной разведкой. Что якобы в состоянии опьянения Власик выбалтывал ему тайны, связанные с охраной руководителей страны. И что уж было совсем непохоже на правду: расшифровал перед Стенбергом трех негласных сотрудников госбезопасности, занимавшихся его разработкой, якобы показав ему собранные агентурные материалы, предупредил Стенберга о его предстоящем аресте.
Сталин очень сомневался в правдивости полученных сведений о Власике.
Однако вскоре случилось происшествие, усилившее у Сталина недоверие к Власику.
После одного из заседаний Бюро Президиума ЦК КПСС (так теперь именовалось бывшее Политбюро), проходившего на даче Сталина в Волынском, Власик, как всегда после таких заседаний, осматривал помещение. Неожиданно он обнаружил на полу совершенно секретный документ. Прочитав, Власик положил его в карман. Неожиданно при выходе из дома по приказу Сталина он был обыскан.
Когда Сталину доложили об обнаружении у Власика при обыске совершенно секретного документа особой государственной важности, он отстранил его от исполнения служебных обязанностей и приказал Джуге негласно изучить так называемое «дело врачей» и обвинение Власика в связях с подозрительными личностями, после чего доложить свои выводы.
Джуга личной охраной Сталина и врачами Лечебно-санитарного Управления Кремля не занимался. Эта задача была возложена на оперативный отдел Главного Управления охраны МГБ СССР. Начальником этого отдела являлся генерал-лейтенант Масленников, заместитель которого полковник Румянцев был одним из самых близких сотрудников Сталина.
10 декабря 1952 года Сталин, чувствовавший сильное недомогание, принял в Волынском Джугу.
Как всегда кратко и четко, Джуга доложил Сталину, почему он считает «дело врачей» и «обвинения» Власика хорошо организованной провокацией иностранной разведки.
— За такой короткий срок мне, — говорил Джуга, — не удалось получить правдивые данные в отношении врачей и Власика от заграничных источников. Поэтому сегодня я могу вам высказать лишь свое предположение по этим вопросам.
«Дело врачей» — явная провокация. По-моему, врач — агент иностранной разведки, давший показания о заговоре врачей, провокатор, которому было дано задание, в случае его ареста, оклеветать группу врачей-евреев Лечебно-санитарного Управления Кремля. Таким путем наши «заокеанские друзья» явно пытаются начать разжигать межнациональную рознь в стране и прежде всего стремятся восстановить евреев против Советской власти, против коммунизма, против русских. О каком заговоре такого количества врачей Лечсанупра Кремля может идти речь, — продолжал Джуга, — при том всеобъемлющем профилактическом наблюдении органов государственной безопасности, которое установлено за всеми медицинскими работниками, лечивших руководителей партии и правительства? Что касается врача Тимошук, то она поступила правильно, поставив в известность МГБ СССР о своих подозрениях.
До сих пор молча слушавший Сталин, помешивая угли в камине и грея зябнувшие руки, проговорил:
— Заговор врачей действительно невозможен, когда органами государственной безопасности руководят честные коммунисты. Но ведь Абакумов и его приближенные оказались очковтирателями и ворами. К тому же некоторых из них подозревают в связях с иностранными разведками.
— И тем не менее, товарищ Сталин, — уверенно проговорил Джуга, — дело врачей — провокация.
Сталин еще раз помешал угли в камине, встал, прошелся по комнате.
— Решим так, — сказал он. — Пока арестованных врачей предавать суду не будем. Пусть Игнатьев и Рюмин с ними еще поработают. Твоя задача — получить об этом деле из-за границы правдивые данные. Постарайся с Лавровым сделать это побыстрее. Что с Власиком?
— И здесь, по-моему мнению, провокация, — проговорил Джуга. — В качестве явного провокатора выступает художник Стенберг: нашим «зарубежным друзьям» очень хочется убрать от вас преданных сотрудников. Я допускаю, что Власик выпивал на квартире Стенберга, но чтобы он вел оттуда служебные разговоры с вами, да еще показывал Стенбергу заведенное на него органами государственной безопасности агентурное дело — в это никогда не поверю.
Записи же телефонных переговоров Власика, материалы, полученные путем подслушивающих устройств, очень легко сфальсифицировать. Не случайно во всех странах такие материалы при судебных разбирательствах не принимаются в качестве доказательства обвинения.
— И все-таки почему-то Власик прошел мимо сигналов о заговоре врачей, — задумчиво проговорил Сталин.
Джуга понял, что рассеять подозрения Сталина в отношении Власика ему не удалось…
13 декабря 1952 года новый министр Государственной безопасности СССР Игнатьев доложил Сталину, что в хозяйственной деятельности Власика обнаружены серьезные злоупотребления.
16 декабря 1952 года по распоряжению Сталина бывший начальник Главного Управления охраны МГБ СССР генерал-лейтенант Николай Сидорович Власик, награжденный до этого 9 орденами (3 ордена Ленина, 4 ордена Красного Знамени, орден Красной Звезды и орден Кутузова), был арестован. Во время следствия у Власика случился инфаркт, однако из тюрьмы освобожден он не был.
После ареста Абакумова генерал Джуга продолжал негласное наблюдение за работой нового руководства МГБ СССР. Большие сомнения вызывали у него две новые ключевые фигуры министерства, пришедшие на эти посты из ЦК ВКП(б): сам новый министр Государственной безопасности Игнатьев и его заместитель по кадрам Епишев, бывший первый секретарь Одесского обкома партии, человек с весьма сомнительными связями. В продвижении их на эти должности особенно усердствовали Маленков и Берия, с которых Джуга не спускал глаз ни днем, ни ночью, фиксируя каждый их шаг.
Назначение Игнатьева и Епишева в МГБ СССР состоялось вопреки протестам Джуги, который доказывал Сталину, что они, не являясь профессионалами, ничего не смыслят в работе органов государственной безопасности и обязательно превратятся, если уже не превратились, в марионеток в чужих руках. Как когда-то с назначением Абакумова, Сталин не посчитался с мнением Джуги.
Джуга, которому после 1949 г. становилось все более и более трудно работать со Сталиным, начал всерьез подумывать об отставке, тем более, что он был абсолютно лишен тщеславия и всегда тяготился своей должностью, мечтал о том времени, когда сможет заняться научной работой. После 1949 г. Сталин стал совершенно другим человеком. Если до этого они с Джугой понимали друг друга с полуслова, в буквальном смысле этого слова, то теперь чуть ли не каждый доклад сталинского любимца приводил к спорам и откровенно конфликтным ситуациям. В результате Сталин стал все меньше и меньше прислушиваться к рекомендациям генерала Джуги, однако расстаться с ним, по одному ему известным причинам, упорно не хотел.
Когда в одну из серьезных размолвок Джуга в девятый раз попросил Сталина разрешить ему оставить должность и, демобилизовавшись, перейти на научную работу, Сталин, по своему обыкновению помолчав, сказал:
— Выбрось это из головы. Вот умру, тогда ты и освободишься. А до этого будешь при мне. — Снова помолчав, добавил: — И чего тебе только не хватает? Кажется, имеешь все: в двадцать три года стал генералом, да еще каким! Побил всех врагов. И все тебе мало? А еще говоришь, что живешь для народа.
Не любивший жаловаться на трудности, всегда плотно застегнутый на все пуговицы, Джуга вдруг разоткровенничался:
— Живу очень плохо, товарищ Сталин. Шестой год не был в отпуске, личной жизни никакой, одна работа без конца и без края. Больше всего на свете люблю розы, а приходится, извините, товарищ Сталин, ковыряться в человеческом дерьме.
Сталин, с удивлением взглянув на так непохожего на себя Джугу, которому всегда все было нипочем, который вообще не признавал трудностей, никогда по-настоящему не волновался и не выходил из себя, произнес:
— Жалуешься, что трудно живем? На то мы и революционеры-первопроходцы, прокладывающие путь народам к коммунизму. Жизнь так коротка, а сделать нужно успеть так много, поэтому и работаем порой без выходных, по 16 часов в сутки. И потом, как же мы, профессиональные революционеры, люди старшего поколения, которых судьба без отдыха и срока гоняла в царские времена по всем этапам и тюрьмам? Разве мы когда-нибудь пожаловались на трудности своей действительно нелегкой жизни? Вот, например, ты. Разве тебе когда-нибудь приходилось за Полярным кругом, как мне, южному человеку, в лютый мороз ловить лосося, чтобы в буквальном смысле не умереть с голоду? Или как мне, в сорокаградусный мороз, со сломанной рукой в один из побегов из ссылки, провалившись в полынью, обледенелому, восемнадцать километров добираться до ближайшего жилья? Вот это, действительно, трудности. А ведь не жаловались. — И вдруг примирительно сказал: — Ладно, не обижайся. Пойдем обедать, ведь мы, старики, любим поворчать на молодежь. А вообще ты молодец.
Возвратившись от Сталина, генерал-лейтенант Джуга прошел в свой кабинет. Приласкав радостно встретившего его огромного боксера, который в отсутствие хозяина охранял кабинет, Джуга отключил сигнализацию, открыл дверь несгораемого шкафа, — ее не пробил бы и бронебойный снаряд, и достал объемистую папку.
Немного потеснив красавца кота, сладко спавшего на письменном столе, и удобно устроившись в кресле, Джуга прочитал название папки:
«Совершенно секретно. Дело-формуляр. Кличка фигуранта: «Сексуальный маньяк в калошах». Окраска «ШП» (шпионаж)».
Раскрыв папку, Джуга прочитал:
«Справка.
Берия Лаврентий Павлович, 1899 года рождения, якобы (не исключено, что это легенда и Берия не то лицо, за которое себя выдает) уроженец селения Мерхеули, Сухумского района, Абхазской АССР. Окончич техническое училище и два курса Бакинского Политехнического института.
Якобы в 1919 году вступил в ряды большевистской партии и работал в подполье.
В 1921 при содействии председателя ЧК Азербайджана Багирова назначается начальником секретно-политического отдела и заместителем председателя Азербайджанской ЧК.
С 1923 г. по 1931 год председатель Главного Политического Управления (ГПУ) Грузинской ССР.
С 1931 по 1938 гг. — первый секретарь Закавказского крайкома ВКП(б) и первый секретарь ЦК Коммунистической партии Грузии.
В августе 1938 года назначен заместителем наркома внутренних дел СССР и начальником Главного Управления Государственной безопасности (ГУГБ) НКВД СССР, в ноябре этого же года назначен Народным комиссаром внутренних дел Союза ССР.
В настоящее время член Политбюро ЦК ВКП(б), заместитель Председателя Совета Министров СССР, Председатель Комитета по атомной промышленности.
Герой Социалистического Труда, награжден четырьмя орденами Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденом Суворова первой степени.
В июле 1945 года Берии Указом Президиума Верховного Совета СССР присвоено воинское звание Маршал Советского Союза.
Основанием для заведения дела-формуляра на Берию послужило возникшее подозрение, что он является агентом английской разведки, а затем, якобы, был перевербован эмиссаром американского Нью-Йоркского антисоветского центра, как агент внедрен на длительное оседание с тем, чтобы, добившись со временем высшего поста в партии и государстве, совершить государственный военно-фашистский переворот и реставрировать капитализм в Советском Союзе, добиться его распада и превращения во второразрядную державу, сырьевой придаток развитого капиталистического Запада.
По распоряжению товарища Сталина с 1946 года Берия отстранен от руководства органами Государственной безопасности страны и с этого времени активно разрабатывается личной стратегической контрразведкой вождя. Однако, поскольку в ходе осуществления многочисленных агентурно-оперативных мероприятий серьезных и заслуживающих доверия подтверждений его вражеской деятельности не получено, продолжает занимать высокие партийные и государственные посты, возглавляя работы, связанные с самыми большими секретами государства.
Выдачи секретов СССР иностранным разведкам со стороны Берии не зафиксировано.
В ходе агентурно-оперативной разработки Берии и его ближайшего окружения установлен ряд его связей, представляющих несомненный оперативный интерес.
Так, несколько раз особняк Берии на улице Качалова в Москве посещала жена помощника военного атташе американского посольства в Москве — сотрудника Центрального Разведывательного Управления США.
Прикрепленный от Главного Управления охраны МГБ СССР к Берии, в качестве начальника его личной охраны, полковник Саркисов, осуществляющий по личному приказу товарища Сталина повседневное наблюдение за Берией, доложил, что тот не знал, что эта женщина является женой американского дипломата и использовал ее в интимных целях как обыкновенную проститутку.
Саркисов познакомился с этой женщиной в Столешниковом переулке Москвы и лично привез ее в особняк Берии».
Перевернув несколько страниц, Джуга прочитал подколотый к справке рапорт полковника Саркисова, в котором говорилось:
«У Берии сотни женщин. В каждом переулке, на каждой улице. Берия специально разъезжает по улицам Москвы, особенно по ул. Горького и Столешникову переулку. Выискивает женщин с привлекательной внешностью, заставляет меня и других сотрудников охраны узнавать фамилии и адреса этих женщин, после чего заводит с ними знакомство, завозит в свой особняк и там сожительствует с ними.
Длительное время сожительствовал с несовершеннолетней семиклассницей, которая родила от него сына и которая в настоящее время вместе со своей матерью проживает на одной из государственных дач.
Других детей, рожденных от многочисленных связей с женщинами, Берия направляет в детские дома».
Далее в справке сообщалось:
«Будучи в 1943 г. в служебной командировке на Кавказе. Берия имел беспорядочные половые сношения с проститутками, в результате заразился сифилисом.
Представляют оперативный интерес и связи жены Берии, которые она поддерживает с представителями грузинской эмиграции в Париже.
Жена Берии, урожденная грузинская княжна Нина Теймуразовна Гегечкори, поддерживает письменную связь со своим дядей князем Евгением Гегечкори, одним из лидеров белогвардейской эмиграции в Париже, в прошлом активным меньшевиком, являющимся агентом американской и английской разведок.
В одном из писем к жене Берии из Парижа Е. Гегечкори писал: «Время от времени, несмотря на многое, нас разделяющее, ты проявляешь внимание к своему старому дяде».
Писем жены Берии к Гегечкори в Париже не обнаружено. Возможно, что они уничтожались по прочтении адресатом.
До войны эта переписка велась при помощи одного из родственников Нины Гегечкори, который в 1938 году после возвращения из одной из таких поездок в Париж был убит одним из ближайших подручных Берии комиссаром государственной безопасности Сергеем Гоглидзе.
Помимо вышеприведенных фактов во время секретного обыска, проведенного в кабинете Берии в Кремле, в сейфе был обнаружен документ, подтверждающий, что в 1919 г. в г. Баку Берия работал в муссавитской контрразведке, являющейся филиалом английской разведки. В приказе о зачислении Берии на работу в эту организацию говорилось:
«Зачислить Берия Л. П. агентом по наружному наблюдению с месячным окладом в 800 рублей».
На папке, в которой хранился этот документ, рукой Берия написано: «Передал мне тов. Багиров 1.XI.1939 г.» Копия этого документа была доложена товарищу Сталину, который сказал, что об этом факте из биографии Берия ему известно с 1937 года и что Микоян утверждает, будто Берия работал в муссавитской контрразведке по заданию подпольной большевистской организации.
В ходе разработки Берии прямых связей Берии с иностранными разведками, как и сам факт его вербовки ими, установить пока что не удалось.
Факты возможных связей Берия с иностранными разведками косвенные и требуют дополнительной проверки. Прямых фактов вредительской деятельности Берии в области экономики и организации обороны страны, а также шпионажа, в ходе разработки не установлено.
Однако ряд фактов из деятельности Берии, опять же косвенно, могут быть расценены как вредительство и шпионаж.
Факт первый. Начальник Первого Главного Управления Совета Министров СССР Завенягин доложил Берии, что американцы строят новые большие заводы по производству взрывчатых атомных веществ. Тратят на это дело огромные средства и нам нужно тоже начинать новые строительства в этом отношении, иначе мы можем отстать и существенно ослабить обороноспособность Советского Союза.
Берия ответил: «К черту, вы тратите много денег, укладывайтесь в пятилетку «и ставить вопрос о финансировании такого рода работ перед товарищем Сталиным не стал.
Факт второй. Советский Союз хорошо обеспечен урановым сырьем. Однако значительная доля этого сырья почему-то добывается за границей. Когда Берии предложили, в интересах обороны страны, провести дополнительные разведки урановых залежей в стране, он ответил: «Нет, вам не надо заниматься разведками урана в СССР. В Германской Демократической Республике урана не меньше, чем имеют в своем распоряжении США».
А если, по какой-либо причине, потеряем ГДР? Значит, сразу окажемся без крайне важного для нас поступления уранового сырья.
Подозрение в шпионаже. Берия крайне интересуется, под видом необходимости рассмотрения вопросов, ракетным вооружением армии и флота, собирает материалы военного характера, составляющие большую военную тайну, и которые не имеют прямого отношения к его служебной деятельности.
Берия интересуется следующими вопросами:
1) что могут противопоставить наши военно-морские силы американскому и английскому флотам;
2) что из себя представляет наша военно-морская береговая оборона;
3) какова противовоздушная оборона страны, в частности зенитная артиллерия, ее эффективность;
4) особенности наших военных самолетов: потолок, вооружение.
Благодаря своевременно принятым мерам. Берия этих сведений не получил.
В то же время Берия имеет очень большие заслуги в деле развития народного хозяйства и укрепления обороноспособности страны как накануне, так и в годы Великой Отечественной войны. В предвоенный 1940 г. строительные организации народного комиссариата внутренних дел СССР под руководством Берии выполняли 13 % капитального строительства страны, а в течение трех лет Великой Отечественной войны, начиная с 1941 г., — седьмую часть.
Особенно велика роль Берии в развитии металлургической промышленности, сыгравшей решающую роль в достижении победы в войне с немецким фашизмом.
Под непосредственным руководством Берии в кратчайшие сроки были построены:
прокатные станы общей производительностью 542 тысячи тонн проката в год;
три доменные печи, дававшие 980 тысяч тонн чугуна в год;
16 мартеновских и электроплавильных печей, дававших 445 тысяч тонн стали;
четыре коксовые батареи, дававшие 740 тысяч тонн кокса в год;
угольные шахты и разрезы, дававшие 6790 тысяч тонн угля в год.
Поистине неоценим вклад Берии в развитие авиационной промышленности.
В течение полутора лет с начала Великой Отечественной войны под руководством Берии был построен и начал действовать Безымянский комплекс авиационных заводов в пригороде г. Куйбышева, в который вошли десять крупнейших авиационных заводов, продукция которых сыграла существенную роль в достижении победы в Великой Отечественной войне.
Как член Государственного Комитета Обороны Берия имел большие заслуги в годы Великой Отечественной войны и в руководстве органами государственной безопасности в ходе ликвидации немецко-фашистской агентуры.
Под непосредственным руководством Берии в СССР создана атомная бомба, готовятся испытания водородной бомбы, которая, судя по ходу работ, будет создана раньше американской.
Вышеизложенное лишний раз доказывает, враг не только вредит, но и вынужден в целях надежной маскировки делать и полезную работу, в противном случае его было бы крайне легко разоблачить.
Таким образом, Берия — талантливый организатор. В то же время по характеру трусливый, вероломный и цинично лживый человек, способный на любую подлость и низость в борьбе за власть, беспринципный карьерист.
Вот как, например, Берия создал себе «ореол революционера «.
В августе 1937 года по рекомендации Берии министром внутренних дел Армянской ССР был назначен один из его приближенных генерал-майор Григорян, которому Берия дал рекомендацию для вступления в партию.
Характеризуя «революционную» деятельность Григоряна, Берия писал: «Настоящим подтверждаю, что т. Григорян Хорен состоял в рядах Красной Гвардии в команде Совета рабочих, красногвардейских и матросских депутатов в 1918 г. во время мартовских событий в г. Баку. Эта команда возглавлялась мною. Берия «.
В ходе проверки установлено, что такой команды красногвардейцев, о которой пишет Берия, в Баку вообще не существовало, а сам Берия никакого участия в подавлении контрреволюционного мятежа муссаватистов в 1918 г. в г. Баку, как и Григорян, не принимал.
Фальшивую справку Берия выдал в свое время и активному в прошлом меньшевику с 1905 года некоему Сумбатову-Топуридзе, который по утверждению Берии будто бы в 1918 году являлся членом одной из большевистских организаций. Это позволило Сумбатову-Топуридзе вступить в ВКП(б) (как известно бывших меньшевиков в партию не принимали) и впоследствии занять пост наркома внутренних дел Азербайджанской ССР. Когда же Берия был назначен наркомом внутренних дел СССР, Сумбатов-Топуридзе стал начальником одного из управлений НКВД СССР.
Изучение личности Берии дает все основания полагать, что подозрения, послужившие основанием для заведения на него дела-формуляра, справедливы.
Генерал-лейтенант
Не успел Джуга еще раз перечитать справку о Берии, как зазвонил телефон. Ему доложили, что по его приказанию один из ближайших сподвижников Берии, бывший министр государственной безопасности СССР Всеволод Меркулов, тайно арестован и через сорок минут будет привезен в загородную резиденцию. Джуга встал, устало потянулся и направился к выходу. Предстоял тяжелый разговор с Меркуловым, от которого зависело очень многое, в том числе и судьба самого Берии.
Через час Джуга входил в свою загородную резиденцию и, не раздеваясь, сразу спустился в бетонированный подвал, где уже стояли стол и два стула.
Через несколько минут ввели бледного, явно растерянного Меркулова.
— Садитесь, генерал, разговор нам предстоит серьезный, — тихо проговорил Джуга.
Меркулов тяжело опустился на предложенный стул, тщетно пытаясь унять дрожь пальцев.
— Начнем с того, — продолжил Джуга, — что я действую по приказу товарища Сталина. Вот мой мандат, ознакомьтесь.
Меркулов, не беря протянутый Джугой документ, так же тихо проговорил:
— Не надо документа и так вижу, с кем имею дело.
— Нет, нет, вы все-таки прочитайте, — настоял Джуга.
Взяв из рук Джуги документ, Меркулов прочитал:
«Особоуполномоченный при Председателе Совета Министров СССР по делам стратегической контрразведки генерал-лейтенант Джуга выполняет специальное задание особой государственной важности и секретности. Всем партийным, советским и военным руководителям, представителям органов МВД и МГБ СССР оказывать ему всемерное содействие и беспрекословно выполнять все его указания.
Председатель Совета Министров СССР
— Что требуется от меня? — спросил Меркулов, возвращая документ.
— Очень немного, генерал. Вы должны подробно рассказать о замыслах и ближайших планах вашего патрона Лаврентия Берии. Сделать это предельно правдиво и откровенно. И тогда с вами будет все хорошо. Если же вы слукавите или, что еще хуже, откажетесь от моего предложения, вас придется подвергнуть активному допросу. Что это такое, не вам объяснять. Вам, бывшему министру государственной безопасности СССР и старому бериевскому костолому, это хорошо известно.
— Неужели вы будете меня пытать? — с дрожью в голосе спросил Меркулов.
— И еще как! — ответил Джуга. — Так что соглашайтесь на мое предложение. У вас нет другого выхода.
— Почему нет, — прошептал Меркулов. — Есть выход — умереть.
Джуга рассмеялся:
— Было бы за что. Впрочем, если вас такой выход устраивает, попробуйте его. Одним изменником Родины будет меньше. Но я вам твердо обещаю, что умереть быстро я вам не позволю. При допросе будет присутствовать весьма квалифицированный врач. Если же расскажете все честно и правдиво, гарантирую вам благополучное возвращение в город и то, что о ваших показаниях Берия, находясь на свободе, никогда ничего не узнает.
С надеждой в голосе, внимательно посмотрев на Джугу, Меркулов спросил:
— Обещаете мне, генерал, если я расскажу правду о Берии, что я буду помилован Сталиным и меня не уничтожат вместе с Берией?
— Слово коммуниста, — обнадежил его Джуга. — Я даже не буду записывать ваши показания, — пообещал он.
— Последнее время, — начал свои показания Меркулов, — Берия очень нервничает. Он неоднократно говорил мне, что «мингрельское дело», по которому арестовано все руководство Грузинской ССР и среди которого большинство людей рекомендовано на свои посты им, Берией, задумано неспроста.
Берия убежден, что Сталин задумал, по каким-то своим, только ему одному известным соображениям, уничтожить его, Берию, и близких к нему людей. Ведь не случайно Сталин сказал новому министру МГБ СССР Игнатьеву: «Ищите большого мингрела», явно подразумевая под этим его, Берию.
Меркулов, переведя дух, продолжал:
— Но Берия говорит, что он не барашек и не будет безропотно ждать, пока его зарежут.
— И что он намерен предпринять? — спросил Джуга.
— Об этом он не говорит. Однако попросил меня и Гоглидзе поискать, не найдется ли среди чекистов из личной охраны Сталина, которых мы знаем по прежней работе в органах государственной безопасности, людей, которые, видя, что Сталин по состоянию здоровья приближается к концу своей жизни, захотят найти нового хозяина.
— Ну, и нашли таких людей в охране Сталина?
— Думаю, что нет. Да и сам Берия навряд ли верит, что он таких людей найдет. Недаром обратившись к нам с такой просьбой, Берия с мрачным юмором предложил тост: «Выпьем за наше безнадежное дело». А вообще Берия мечется и, как мне кажется, просто не знает, что делать. Он все время повторяет: нам бы только дожить, когда Сталин уйдет из жизни естественным путем, и тогда мы себя покажем. А вообще о своих конкретных планах Берия с нами особенно не откровенничает.
— Кого Берия подразумевает под словом «мы»? — задал новый вопрос Джуга.
— Меня, Гоглидзе, двух братьев Кобуловых — Богдана и Амаяка, Цанаву, Деканозова и Мешика, всех, кого привез с собой из Грузии, когда в 1938 г. был назначен на пост наркома НКВД СССР.
— Ну, вот, видите, — удовлетворенно проговорил Джуга, — быстро и хорошо договорились. Сейчас вас отвезут в Москву. И помните, о нашем разговоре никому ни слова. Если нарушите этот запрет, вы — покойник.
И как бы не замечая протянутой ему руки Меркулова, Джуга поднялся.
Поднявшийся со стула вслед за ним Меркулов вдруг страшно захрипел и начал валиться. Не подхвати его вовремя Джуга, он наверняка разбился бы о цементный пол подвала.
Открыв глаза, Меркулов прохрипел:
— Сердце, невероятная боль…
— Этого нам только не хватало, — проговорил Джуга и приказал подскочившему офицеру: — Немедленно отвезите генерала в больницу на Грановского, — и, обратившись к Меркулову, успокоил: — Сейчас вас доставят в больницу и все будет хорошо.
— Мне кажется, что я умираю, — прошептал Меркулов.
В больнице у него обнаружили обширный инфаркт миокарда. И он надолго выбыл из строя, превратившись в инвалида. Одним заговорщиком на какое-то время стало меньше.
Правда, после «профилактической» беседы с Джугой он уже ни на что не годился.
После разговора с Меркуловым, окончательно убедившись, что Берия — заговорщик, Джуга решил во что бы то ни стало убедить Сталина в необходимости его ареста. В дополнение к показаниям Меркулова благоприятный случай дал в руки Джуги важный документ, дающий все основания заподозрить Берию и его друзей в предательской деятельности.
В один из вечеров в Москве, в особняке Берии на улице Качалова, собрались его ближайшие «соратники» — генералы, смещенные Сталиным вместе с Берией в 1946 году с руководящих постов в органах государственной безопасности, Богдан Кобулов, Деканозов и Мешик.
Зная, что все его разговоры, как и разговоры других членов Политбюро, прослушиваются и записываются соответствующей аппаратурой, Берия специально для записи произнес «прочувственный» и «верноподданнический» монолог в надежде, что запись попадет в руки Сталина.
— Последнее время, — говорил Берия, — кто-то упорно стремится очернить меня в глазах товарища Сталина, которому я служил и служу верой и правдой. Думаю, что это месть за ту расправу, которую я учинил в отношении врагов народа, будучи наркомом НКВД СССР.
Но товарища Сталина не проведешь. Он видит на семь метров вглубь под землю. Товарищ Сталин не даст своего верного слугу в обиду. Разве не Берия сделал столько полезного во время войны? Ведь недаром мне товарищ Сталин присвоил звание Маршала Советского Союза. А создание атомной бомбы?
Произнося эти слова, Берия в то же время на лежащем на столе блокноте, в волнении излишне сильно нажимая на карандаш, написал: «Будьте крайне осторожны. Мы буквально ходим по лезвию ножа. Один неверный шаг — и мы все погибнем».
Дав прочитать эту запись своим гостям, Берия вырвал листок из блокнота и сжег его в стоящей на столе пепельнице. В это время ему передали, что его срочно вызывает Сталин. Оставив блокнот на столе, Берия выбежал из комнаты: Сталин ждать не любил. Ушли и гости. В блокноте остался лист, на котором четко проступали продавленные карандашом Берии слова записки. Через час этот лист из блокнота был у Джуги. Когда продавленные в блокноте слова обвели чернилами, текст сожженной записки был восстановлен. Джуга немедленно доложил эту записку Сталину.
Прочитав ее, тот сказал:
— И это твое доказательство измены Берии косвенное. Вероятно, он почувствовал, что на него идет охота и естественно волнуется. Ты где-то грубо сработал, — и в санкции на арест, и активный допрос Берии отказал.
Отпуская Джугу, Сталин сказал:
— Если даже действительно придется арестовать Берию, допрашивать его тебе я не позволю. В твоих руках он признает все, что угодно: даст показания, что он вовсе не Берия, а сбежавший из Пекина бывший китайский император. Пусть его допрашивают Игнатьев и Рюмин. Так будет вернее.
Крайне раздосадованный отказом Джуга, твердо уверенный, что жизни Сталина со стороны Берии угрожает опасность, пошел на отчаянный шаг: решил без ведома Сталина ликвидировать Берию, инсценировав его самоубийство.
Заполучив при помощи Саркисова один из пистолетов, принадлежащих Берии, Джуга встретился со своей сотрудницей, носившей псевдоним «Лилиан». Это была девушка удивительной красоты и изящества, блондинка с золотистыми волосами и небесно-голубыми глазами, которые в зависимости от ее настроения становились то серыми, то зелеными.
В двадцать лет, отлично поработав в Польше, Закарпатской Украине и Литве, она уже имела звание капитана государственной безопасности и была награждена двумя орденами Красного Знамени и орденом Красной Звезды.
Лилиан фактически была женой Джуги, — ее он нежно и трогательно любил. Никаким Дон Жуаном Джуга в действительности не был, а слухи о его якобы многочисленных связях с женщинами поддерживал сам лишь с целью, чтобы уберечь от посторонних глаз действительно близкого и дорогого ему человека. О многолетней связи Джуги с Лилиан знал лишь один Лавров.
Встретив около театра оперетты Лилиан, Джуга медленно пошел с ней по Пушкинской улице в сторону Страстного бульвара.
— Есть задание чрезвычайной важности, — заговорил он, — которое я могу поручить только тебе. Жизни товарища Сталина угрожает опасность и нужно как можно скорее ликвидировать Берию. Сегодня в двадцать часов в Столешниковом переулке тебя встретит начальник охраны Берии Саркисов и отвезет к нему в особняк. Ему, поставщику для хозяина живого товара, сделать это весьма удобно. Когда же этот сифилитичный боров по своему обыкновению начнет нагло приставать к тебе с сексуальными домогательствами, ты, защищая свою честь, выстрелишь ему в висок, после чего вложишь пистолет в его правую руку и покинешь особняк. Это нетрудно сделать, так как при интимных встречах Берии с женщинами и проводах их из его охраны никто, кроме Саркисова, не присутствует. Однако на всякий случай мы будем на улице наготове и в случае необходимости сейчас же придем к тебе на помощь. Вот возьми папку, в ней пистолет Берии.
В 20 часов 30 минут Лилиан позвонила Джуге и сказала, что Саркисов на встречу в Столешниковом переулке не явился. Не успел Джуга положить трубку телефона на рычаг, как позвонил Поскребышев и передал, что его срочно вызывает к себе в Волынское Сталин.
Таким разгневанным и возмущенным Джуга еще Сталина не видел.
— Как ты посмел без моего разрешения, — гневно заговорил Сталин, — решиться на ликвидацию Берии, да еще таким бандитским способом? Неужели ты действительно не понимаешь, что членов Политбюро нельзя ликвидировать без суда, да еще на основании только подозрений? Ведь у тебя и у Лаврова нет ни одного веского факта, который подтверждал бы измену Берии. Разве ты забыл, что именно под руководством Берии создана атомная бомба?
— Под вашим руководством, товарищ Сталин, — возразил Джуга.
— Не имеет значения, — продолжал Сталин, — все равно вклад Берии в создание атомной бомбы очень большой. Если Берия действительно виноват, его будет судить Военная Коллегия Верховного Суда.
И, не желая выслушивать оправданий и возражений Джуги, сделавшего было попытку что-то еще сказать. Сталин закончил:
— Одним словом, я отстраняю тебя от работы, пошел вон и не показывайся мне на глаза, но из Москвы не отлучайся.
Может быть, если бы Джуга попросил прощения, то все бы еще как-то и уладилось. Но Джуга прощения не попросил.
По дороге в Москву Джуга в машине тщательно проанализировал провал задуманной им акции в отношении Берии. Кто мог проинформировать Сталина? Лилиан исключалась, оставался Саркисов. Это предположение было верным. Получив задание встретиться с Лилиан, перепуганный и крайне осторожный Саркисов, который, как начальник охраны Берии, отвечал за его жизнь головой, решил перестраховаться. Через Поскребышева он добился телефонного разговора со Сталиным, которого и проинформировал о том, что Джуга задумал ликвидацию Берии.
Сталин намеченную Джугой операцию запретил. На этот раз Берия уцелел.
Приехав на квартиру Лилиан, Джуга продолжал обдумывать сложившуюся обстановку.
Удобно расположившись на диване, и взяв в руки гитару, перебирая струны, он машинально напевал один и тот же куплет:
— Что случилось? Почему не пришел Саркисов? — спросила встревоженная Лилиан.
Отбросив гитару. Джуга с усмешкой весело проговорил:
— Все, полная отставка. Саркисов доложил вождю и у нашего шефа, наконец, на мое счастье, лопнуло терпение. — И вдруг, став серьезным, добавил: — Сегодня вечером ты вылетишь в Албанию к Энверу Ходжа. Документы заготовлены на этот случай давно. Побудешь там месяц, другой, пока тут все успокоится. Хорошенько отдохнешь на берегу Адриатического моря. С тобой поедут Серго и Людмила. Хочу, чтобы тебя хорошо охраняли, хотя это и не нужно, мой верный друг Ходжа позаботится об этом.
— А ты? — спросила Лилиан. — Как же ты? — повторила она. И вдруг добавила: — Без тебя я никуда не поеду. Я тебя одного не брошу.
В глазах Джуги заплясали веселые огоньки. Нежно обняв и прижав к себе Лилиан, он проговорил:
— В твоей преданности и любви никогда не сомневался, но ты поступишь так, как я прикажу. Официально я еще твой начальник. Оставаться тебе в Москве опасно. Мне показалось, что товарищ Сталин настолько слаб и болен, что может умереть в любую минуту. А тогда марионетки типа оставшегося, к сожалению, в живых Берии и Маленкова пойдут в ход, действительно придут к руководству страной. При таком раскладе нам с тобой можно будет ожидать любых неприятностей. Где гарантия, что Саркисов, которого Берия сейчас же после смерти Сталина поспешит убрать: слишком много о нем знает, на активном допросе не проговорится, что получал задание принять участие в его ликвидации.
Так что очень прошу тебя принять мое предложение. За меня же не волнуйся. Со мной никогда ничего не случится. Такой серый волк, как твой любимый, никому не по зубам. Кто на него замахивается, неизменно умирает. Так что месяца два тебе придется поскучать в Албании в одиночестве, без меня, а там посмотрим. Может быть, и я приеду к тебе отдыхать, если, конечно, товарищ Сталин позволит.
Неожиданно беседу Джуги с Лилиан прервал пронзительный телефонный звонок. Звонил Поскребышев, помощник Сталина. По-видимому, номер телефона Лилиан по распоряжению Сталина ему дал находившийся на излечении в кремлевской больнице Лавров: он один знал этот номер.
— Товарищ Сталин, — сказал Поскребышев, — спрашивает, почему вы сутки не были на работе, и приказал вам немедленно приехать к нему в Кремль. Через сколько времени вы будете? Я встречу вас у Спасских ворот.
Через сорок минут Джуга входил в кремлевский кабинет Сталина. Тот встретил его приветливо, будто и не было между ними вчерашнего неприятного разговора.
— Забудь, — сказал он, — наш вчерашний разговор. Однако, поскольку я убедился, что ты очень устал и нуждаешься в хорошем отдыхе, даю тебе два месяца отпуска. Что касается Берии, то я уже позаботился, чтобы он не представлял опасности, если такая опасность с его стороны действительно существует.
Это была последняя встреча Джуги со Сталиным.
В конце февраля незнакомый Джуге полковник государственной безопасности привез ему на квартиру от Сталина черный портфель. В нем оказались аккуратно перевязанные ленточками пачки денег. Сверху лежала записка без подписи, написанная рукой Сталина: «Посылаю тебе мое жалованье за все годы моей депутатской деятельности. Трать по своему усмотрению».
Ранней весной 1947 года Берия был в командировке в Сибири. Там он узнал, что поставлен вопрос о снятии Хрущева с должностей. Хрущев был избран первым секретарем ЦК ВКП(б) Украины еще в 1938 году и с тех пор бессменно избирался на эту должность, а с 1944 года он был еще и председателем правительства Украины, то есть, имел на Украине высшую и государственную, и партийную власть. И вот теперь его снимали.
В 1946 году страшнейшая засуха обрушилась на Европу, сильно пострадали все страны (СССР пришлось тогда помогать зерном дружественным Чехословакии, Венгрии и Румынии), очень сильно это бедствие ударило и по Украине.
Хрущев же, стремясь выполнить как можно больше уже невыполнимый план по продаже колхозами зерна государству, заставил колхозы продать почти все зерно, кроме посевных запасов. В результате уже весной 1947 года в сельских районах Украины начался голод. Сведения о голоде повлекли сначала выезд на Украину комиссии ЦК, а затем и рекомендации секретариата ЦК ВКП(б) освободить Хрущева от занимаемых должностей.
Берия понимал гнев Сталина — Хрущев опять «во благо всего человечества» не думал о тех людях, которые ему были вверены. Но в Красноярском крайкоме он прочел справку комиссии ЦК, подготовленную под руководством секретаря ЦК Кузнецова, и эта справка сильно ему не понравилась своим явно обвинительным уклоном: все огромные заслуги Хрущева затушевывались, а все недостатки выпячивались.
Хрущев заслуживал наказания, но он заслуживал и справедливости.
Когда член Политбюро, секретарь ЦК и одновременно первый секретарь Ленинградского обкома и горкома А. А. Жданов переехал в Москву и фактически возглавил партию, дав возможность Сталину больше сосредотачиваться на государственных делах, вслед за ним в Москву на руководящие должности перебралось довольно много «ленинградцев «, которые держались вместе и особнячком. Особенно заметно это стало после того, как в начале 1946 года в Москву секретарем ЦК перебрался, бывший при Жданове в Ленинграде вторым секретарем, А. А. Кузнецов, который в ЦК курировал кадры партии и силовые министерства страны, определяя кадровый состав этих министерств. Не малую силу у «ленинградцев» составлял и Вознесенский, тоже выходец из Ленинграда, возглавлявший Госплан СССР. Берия все время ощущал на себе какую-то враждебность этой группировки, кроме этого, ему казалось, что Кузнецов, контролируя, как секретарь ЦК, кадры партии, добивается от них не преданности делу коммунизма, а преданности этой «ленинградской группировке». За счет этого группировка набирала реальную силу без гарантии, что эта сила используется во благо государства. Все это Берии не нравилось, но у него не было фактов как-то выступить против такого местничества.
Поэтому, когда ему, как члену Политбюро, позвонил в Сибирь Маленков, чтобы узнать его мнение по вопросу снятия Хрущева с должностей на Украине, то Берия не проявил «партийной принципиальности», а как-то автоматически встал на защиту друга, заявив, что он «против». Маленков удивился, поскольку все остальные члены Политбюро проголосовали «за». По вопросу выведения оставшегося без должностей Хрущева из членов Политбюро Берия еще более решительно проголосовал «против». Но тут его удивил Маленков, сообщивший, что «против» проголосовали и все остальные члены Политбюро, включая Вознесенского. Берия из Иркутска позвонил в Киев, стараясь как-то морально поддержать друга, но Хрущев, сдававший Кагановичу дела, был явно подавлен, ведь до сих пор его никогда не снимали с должностей.
В конце весны Берия опять был в командировке по атомным делам на Урале. Вернувшись в начале лета Москву и доложив состояние дел Сталину, он узнал, что Хрущев живет теперь в своей московской квартире, посему, отложив дела, Лаврентий заехал домой за гостинцами и поехал к Никите.
Берия вошел в квартиру друга, обнялся и поцеловался с Никитой и с женой Хрущева Ниной Сергеевной. Вручил ей корзинку:
— Сегодня приехал из Свердловска, а тут мне переслали из Тбилиси немного фруктов. Постой, Ниночка, постой! — вынул из корзинки бутылку коньяка и подмигнул Хрущеву. — Как думаешь, Никита, не выпить ли нам к чаю прекрасного грузинского напитка? Взял бы вина, но ты же, хохол, его не переносишь.
Хрущев засмеялся, обнял Берию и повел в комнату:
— А Микоян твердит, что их армянский самогон лучше вашего…
— Ты же его знаешь, он же хвастун! — запротестовал Лаврентий.
Нина Сергеевна быстро накрыла стол с закусками и поставила поднос с чайными приборами, а сама вышла, чтобы не мешать мужчинам переговорить. Никита с ходу начал наливать себе водку в вынутый из подстаканника чайный стакан и быстро пьянел, а Берия понемногу пил коньяк из рюмки.
— Белая все же лучше коньяка, хотя сегодня и она почему-то плохо берет, — сказал Хрущев, предлагая Берии. — Давай и тебе в стакан!
— Спасибо, Никита, но я хотел сегодня еще немного поработать.
— А я вот безработный, мне можно… — с глубокой тоской протянул Хрущев.
— Да перестань ты, Никита, себе душу травить! Ведь из Политбюро тебя не вывели, значит, с должности сняли временно, не переживай, все утрясется.
Хрущев пьяно ударил себя в грудь и заплетающимся языком спросил:
— Лаврентий, ты мне друг, а я простой мужик, ты знаешь, что я сдохну, но тебя не предам, но сейчас ты на это не смотри, ты мне скажи и не смотри, что я друг, скажи честно — меня правильно сняли? Неужто Каганович лучше меня?
— Ну, Никита, ну, прошу — не трави же ты себе душу!
Ну, ты же сам слушал Кузнецова, ну он же такие факты привел, что какое еще решение могло быть. Но ты об этом забудь…
Однако Никита не дал Лаврентию закончить мысль:
— Во! Во!! Ты правильно сказал, Лаврентий! Это все эта сука Кузнецов, это все эти курвы ленинградцы. Он же, падлюка, все извратил!! У меня в прошлом году засуха была — старики такой не помнят! Реки пересохли!! А Кузнецов об этом, хоть словом, вспомнил?! Вроде я специально голод организовал. Неужели у меня дела хуже, чем в других республиках? А что он про них сказал? — передразнивая. — «Некоторые недостатки». А у Хрущева на Украине, говорит, «полный развал». Падлюка!! — бьет кулаком по столу. — Это у меня-то развал?! — Хрущев пылал негодованием. — А Вознесенский?! «План — это закон». А то я без тебя, олуха из академии, этого не знаю! А Жданов их покрывает! — и, несколько упокоившись, продолжил. — Я товарища Сталина не виню — его рукой ленинградцы водят. Но, Лаврик, попомни мои слова — Кузнецов и Вознесенский — это падлюки. Ленинградцы — это падлюки! Они и самого Жданова дурят, я чувствую!
Хрущев, конечно, кривил душой, на самом деле он в этот момент глубоко ненавидел и Сталина, но, само собой, несравненно большую и искреннюю злобу он испытывал к Кузнецову и Вознесенскому.
Берия просидел у Хрущева около двух часов, пытаясь успокоить друга, но потом все же засобирался. Никита провел его до входной двери.
— Спасибо, Лаврик, ты настоящий друг, — искренне признавался он. — А остальные… — Хрущев обреченно махнул рукой. — То, как приеду, Микоян у меня чуть не жил, а как в марте сняли — все, сейчас уже пять дней в Москве, а он даже не звонит!
После ухода Берии, Хрущев долго, опираясь на дверь, стоял в прихожей в пьяной задумчивости, но из комнаты вышла Нина Сергеевна с неожиданным сообщением.
— Никита, тебе Кузнецов звонит.
Хрущев, мгновенно протрезвев, пошел в комнату и заговорил в трубку очень приветливо. Нина Сергеевна, не закрыв плотно дверь, смогла услышать.
— А, Алексей Александрович! Добрый вэчир… А какие у меня, у безработного, дела. Протоколы Политбюро просмотрел — и свободен… На рыбалку, говоришь? Завтра вечером?..
Почему же рыбкой не побаловаться, конечно, поеду, с довоенных времен на рыбалке не был.
Хрущев положил трубку, взгляд его стал злым, он не сдержался и вслух задал естественный в данном случае вопрос.
— И что же это вам, падлюки, от меня надо? Да еще и без лишних ушей?..
Утром следующего дня этот же вопрос задал себе и министр государственной безопасности СССР B. C. Абакумов, прочитав расшифровку подслушанного МГБ телефонного разговора.
Виктор Сергеевич Абакумов не был большим интеллектуалом, но дело контрразведки знал очень хорошо и, возглавляя во время войны фронтовую контрразведку «Смерш» (Смерть шпионам!), добивался больших успехов в обеспечении секретности проведения Красной Армией стратегических операций. Так, в июле 1944 года «Смерш» обеспечил такую скрытность сосредоточения войск для Белорусской наступательной операции Красной Армии, что немецкий Генштаб только на четвертый день поверил, что советские войска наносят главный удар именно в этом месте, и уже ничего не сумел предпринять для отражения этого удара.
Абакумов был сильным и самолюбивым мужчиной, но недалеким, в связи с чем понятие карьеры связывал только с материальными благами, которые дает высокая должность.
Из-за этой своей недалекости генерал-полковник Абакумов почти год после войны и упразднения «Смерша» оставался не у дел.
Но Абакумов был также секс-спортсменом, коллекционировавшим победы у московских интеллигенток, и ранней весной 1946 года он столкнулся у интеллигентных дам со своим коллегой — первым заместителем министра государственной безопасности СССР генерал-лейтенантом Огольцовым. А тем уже был недоволен тогдашний министр госбезопасности B. C. Меркулов, и Огольцову грозило, как и Абакумову, остаться не у дел. У Огольцова созрел план найти себе начальника получше, в связи с чем он и посоветовал Абакумову сходить к только что переведенному в Москву секретарю ЦК А. А. Кузнецову и убедить того в своей личной преданности, подтвердив ее по возможности очень ценным подарком. Абакумов так и сделал, убедив Кузнецова в своей безусловной верности.
Кузнецов немедленно организовал комиссию ЦК по проверки работы Меркулова. В то время достаточное количество высокопоставленных лиц в СССР погрязло в воровстве и, особенно, в воровстве военных трофеев. Но Меркулов был честен. И тогда Кузнецов его обвинил якобы в умышленном прекращение борьбы с троцкизмом во время войны и добился отстранения от должности с заменой Абакумовым.
Меркулов год отмывался от грязи, но на прежнюю должность его не вернули, назначив управляющим советским имуществом за рубежом. А Абакумов остался министром государственной безопасности с практически вассальной зависимостью от Кузнецова.
С одной стороны, Абакумова это не сильно тяготило, поскольку Кузнецов был алчным и покрывал алчность Абакумова.
Этим надо было пользоваться, и, оставив имевшуюся у него 5-комнатную квартиру брошенной жене, Абакумов приказал оборудовать себе новое гнездышко получше в 300 кв. м.
МГБ на это потратило 800 тыс. руб. и выселило из отводимых под квартиру Абакумова помещений 16 семей числом 48 человек. И при молодой жене Абакумов не бросил свои жеребячьи забавы в московских салонах, таким образом, все у него было хорошо.
Но, с другой стороны, Абакумов был мужчиной самолюбивым и с сильным характером, ему претила роль «шестерки «при Кузнецове и Вознесенском — непереносима была их заносчивость и чуть ли не явное презрение к нему этих академиков. Поэтому, узнав из подслушанного телефонного разговора о тайной встрече Кузнецова с Хрущевым, Абакумов решил на всякий случай выяснить, о чем будет договариваться его хозяин с опальным Никитой Сергеевичем…
Как только стемнело, шофера споро начали облавливать бреднем берег тихой речушки, выгоняя рыбу из небольших, заросших камышом заливчиков. Кузнецов и Вознесенский оставались на берегу, брезгливо наблюдая, как Хрущев, раздевшись до трусов полез вместе со всеми в воду тянуть бредень, чтобы испытать азарт и удовольствия от передаваемых в руку толчков попавшей в сеть рыбы покрупнее. Через два часа рыбалку закончили, поймав больше четырех ведер.
Первую пойманную рыбу охрана быстро почистила и, соорудив костер, начала варить уху и оборудовать место для застолья, повесив над ним три керосиновых фонаря «летучая мышь». Организовав комфорт начальству, охрана разлила первую порцию ухи в глубокие керамические миски и вынув из речки охлаждающиеся бутылки с водкой, деликатно отошла метров на 50 вверх, к оставленным автомашинам, у которых шофера тоже начали варить уху.
В это время на другом берегу реки двое вспотевших оперативных работника отдела «Б» Министерства государственной безопасности устанавливали подслушивающее оборудование.
Под старой сосной был размещен громоздкий электронный аппарат, возле которого на коленях устроился опер-стенографист в наушниках. Подсвечивая себе фонариком, он делал записи в блокноте, лежащем на крышке аппарата.
От аппарата вверх тянулись провода в хлопчатобумажной оплетке, а в развилки веток сидел второй опер, тоже в наушниках. Он наводил через оптический визир большую параболическую тарелку подслушивающего устройства.
Опер внизу скомандовал вполголоса:
— На костер не наводи, треск дров разговор глушит!
Наконец в наушниках достаточно ясно прозвучал конец фразы, сказанной Хрущевым: «…И я вам так скажу, по-мужицки скажу, что товарищ Сталин такое решение примет, какое ему секретари ЦК в уши надуют».
Хрущев уже подвыпил, и обида вновь ударила ему в голову, посему говорил он довольно резко. Кузнецов же пытался сгладить остроту разговора — он примирительно не согласился.
— Ну, ты, Никита Сергеевич, не прав! Что же мы, секретари ЦК, должны недостатки скрывать? Тут, как говорится, Хрущев мне друг, а истина дороже.
Вознесенский хихикнул, а Никита возмутился.
— Истина??!
Вознесенский, уже посерьезнев, решил перевести разговор в конструктивное русло:
— Не надо спорить по мелочам: ну не сегодня, так завтра, такое с каждым из нас может случиться. Это дело нужно рассмотреть теоретически, а теория говорит, что Хозяин стар, и эта старость видна в его капризах, из-за которых любой из нас может попасть в твое, Никита Сергеевич, положение — любой может слететь с должности за какую-нибудь чепуху.
Мысль Вознесенского поддержал Кузнецов.
— Тут, Никита Сергеевич, действительно дело не в том, что тебя сняли с постов на Украине, — Кузнецов сделал паузу и многозначительно, усилив голос, закончил предложение, — что, собственно, легко поправимо. Тут дело в том, кто мы? Руководители великого государства или бесправные слуги при Хозяине?.. Нам нужно новое мышление. На Западе в цивилизованных странах руководители нашего масштаба имеют все, а мы?! Нам нужна такая власть, которая приближала бы нас к цивилизованным странам. Хватит потрясений! Нужно, наконец, зажить спокойной обеспеченной жизнью, нужно открыто пользоваться благами, которые мы как руководители государства должны иметь. Да что об этом говорить, — Кузнецов презрительно и безнадежно взмахнул рукой, — у нас, в СССР, слуга должен иметь только то, что кремлевский хозяин разрешит. Вот мне Попков говорил, что у него, секретаря обкома и горкома, хозяина Ленинграда и Ленинградской области, — Кузнецов усилил голос, чтобы показать, насколько велика эта должность, но, побоявшись, что глупый Хрущев его не поймет, уточнил, — по своим масштабам, главы, можно сказать, какого-нибудь европейского государства, так вот, у Попкова всего каких-то жалких пятнадцать костюмов!
— Так Попков и те, что есть, боится надевать, чтобы Сталину донос не написали, — поддержал тему Вознесенский.
— Что-то я не пойму, к чему вы ведете? Товарища Сталина, что ли, свергнуть? — поинтересовался Хрущев.
— Знаешь, мы тут одни и я тебе скажу откровенно: мы бы его свергли, но нас, к сожалению, народ не поймет, — заявил Кузнецов.
Хрущев усмехнулся, подумав в который раз, что умные люди алчными не бывают, — вот и Кузнецов такой же идиот, как и те алчные людишки, которых ему доводилось встречать.
— Ну, положим, народ вы знаете плохо — народ понимает то, что ему в газетах всякая там интеллигенция объясняет, — цинично не согласился Никита. — А эту сраную интеллигенцию купить или запугать ничего не стоит: и цена ей копейка, и труслива, как зайцы. Да и глупа она — ее и обдурить легко. Но если не свергать Сталина, то что же вы хотите? — Хрущев действительно искренне недоумевал.
Вознесенский снисходительно усмехнулся.
— А тебе не кажется, Никита Сергеевич, что это несправедливо — во всех республиках есть своя компартия, а у русских — нет. Вот мы и хотим создать Российскую коммунистическую партию.
— И что это даст? — Хрущев удивился еще больше.
Вознесенский с плохо скрываемым превосходством объяснил.
— А то, что мы, каждый в своей республике, будем самостоятельны, мы в республиках будем хозяевами, а не Сталин, а Сталин останется почетным председателем всех партий. А хочет народ считать его вождем — пусть считает. Нам это в своих республиках мешать не будет — мы будем делать не то, что Сталин скажет, а то, что сами захотим.
Хрущев задумчиво переводил взгляд с Вознесенского на Кузнецова и размышлял. Он понял, что опрометчиво посчитал этих предателей глупцами, на самом деле эти негодяи задумали исключительно умную подлость, рассчитанную на искреннюю глупость масс, связанную с их национальностью.
— Так-так-так… — подытожил он. — А что будет, хлопчики, если я об этих ваших планах все расскажу товарищу Сталину и Политбюро?
Кузнецов совершенно спокойно и даже презрительно ответил.
— Будет очная ставка меня и тебя при всех членах Политбюро. На этой ставке я докажу, что ты клевещешь на меня за мой доклад по Украине, из-за которого тебя сняли с должности. А Николай Алексеевич это подтвердит, — кивнул Кузнецов в сторону Вознесенского. — Ну, а после этого с мест поступит столько сообщений о неблаговидных делах товарища Хрущева, что товарищу Хрущеву не только в Политбюро, но и в членах ЦК больше не быть! — тут Кузнецов зло подытожил. — Будет рад, если в партии оставят!
— Ну а если смолчу о вашем заговоре? — сказал Хрущев.
Вознесенский размеренно ответил:
— Тогда Алексей Александрович пошлет новую комиссию на Украину, и ты очень скоро снова Украину возглавишь. Ты же понимаешь, Никита Сергеевич, что не дуб Каганович, а ты нужен нам во главе Украины, а в Москве мы и без тебя справимся. Если украинские коммунисты поддержат российских коммунистов в их стремлении создать свою собственную компартию, то и дело сделано!
— Ну, может, и не немедленно, — поправил Вознесенского Кузнецов, — но через полгода твой возврат на Украину гарантирован.
— А с остальными республиками как? — уже по-деловому поинтересовался Никита.
Кузнецов ответил уклончиво:
— Работа ведется.
Но Хрущев настаивал.
— И с Белоруссией?
— Там уже наш человек ждет, чтобы сменить Пономаренко, — успокоил Кузнецов.
— А кто?
— Неважно… — Кузнецов дал понять, что на этот вопрос не ответит, хотя и понимал, что член Политбюро Хрущев теперь выяснит этот вопрос немедленно и без Кузнецова.
А в памяти Вознесенского тут же всплыл телефонный разговор Кузнецова с Пономаренко в Минске, который Кузнецов вел из московского кабинета Вознесенского:
— Товарищ Пономаренко?.. Это Кузнецов. Как дела в Белоруссии? Звоню вам, Пантелеймон Кондратьевич, проверить, как там наши выдвиженцы… Я имею в виду товарища Игнатьева… ЦК считает его очень толковым организатором… Ну, и что, что не воевал. Тыл был тоже фронтом… Зато товарищ Игнатьев приобрел очень ценный опыт хозяйственной работы, а это для Белоруссии сегодня очень важно. Товарищ Вознесенский его очень ценит. А знаете, если Госплан кого-то ценит, то для республики это очень полезно. Мы считаем, что товарищ Игнатьев будет очень хорошим вашим помощником и достоин быть вторым секретарем ЦК Белоруссии…
Теперь Вознесенский забеспокоился — Хрущев и Пономаренко оба фронтовики и в очень-очень хороших отношениях друг с другом. А значит, Хрущев без труда вычислит Игнатьева и будет знать о заговоре больше, чем нужно. Но его мысли перебил Хрущев.
— Хлопчики, но вам надо будет сагитировать несколько сот секретарей обкомов и других партийных руководителей в областях. Национальность это хорошо, возможность сладко жить после удачного заговора это тоже хорошо, но все это очень мало по сравнению с возможностью лишиться всего, что они уже сейчас имеют, в случае провала заговора.
Вознесенский усмехнулся.
— Но они и сегодня этого могут лишиться, причем сам Сталин их с должности погонит, если их области не выполнят планов промышленного и сельскохозяйственного производства. А вот это зависит от меня — председателя Госплана. Будут нас слушать — будет у них и план реальный и все для выполнения плана — и трактора, и оборудование, и сырье, и материалы, не будут — ничего этого не будет и план они не выполнят. А тогда — прощай должность!
«Ах ты гад! — понял Хрущев. — Так это ты извращением плана берешь секретарей обкомов за горло, а Кузнецов их агитирует?» Восхитившись подлостью заговорщиков, Никита понял, что этот заговор, в принципе, может быть осуществлен, если еще и учесть, что заговор, как бы, направлен на устранение несправедливости по отношению к русским коммунистам.
— Ну, а если эти ваши махинации станут известны товарищу Сталину? — спросил Хрушев. — Чтобы учредить российскую компартию нужен съезд, ну хотя бы секретарей обкомов нужно созвать, а как вы такой съезд тайно подготовите и созовете?
На этот вопрос Вознесенский ответил со своей обычной улыбочкой умственного превосходства.
— Организуем всероссийскую торгово-промышленную ярмарку, скажем, в Ленинграде, пригласим на ее открытие всех секретарей обкомов России вместе с делегациями партийного актива из областей. Вот и съезд. Гениально то, что просто.
Хрущеву осталось мысленно развести руками — эти мерзавцы действительно могут добиться успеха!
— Ну а если Политбюро все же узнает?
— Через кого? — вопросом на вопрос ответил Кузнецов.
— По линии партии оно может узнать только через меня, а по линии МГБ у нас все предусмотрено.
— Неужто и Абакумов с вами? — удивился Хрущев.
— У нас есть в МГБ люди и без Абакумова… — замялся Кузнецов.
— Ленинградцы? — продолжал выпытывать Никита.
Кузнецов запнулся, не желая делиться ценной информацией, но он и понимал, что Хрущеву нужно что-то сказать, если хочешь получить от него нужное решение.
— Неважно. Во-первых, это я продвинул Абакумова в министры госбезопасности, если бы не я, министром бы до сих пор был дружок Берии Меркулов. Ну, а во-вторых, у самого Абакумова рыльце в большом пуху: он устроил с начальником охраны Сталина Власиком соревнование, кто больше в Москве баб, скажем так, перетопчет. А поскольку Абакумов предпочитает иметь под собой интеллигентных женщин, то ему, так сказать, и подкладывают интеллигенток. И если он окажется глупцом, то эти интеллигентки тут же напишут заявления, что он их изнасиловал. И нет Абакумова. Но мы полагаем, что он умный человек, да еще и под присмотром нашего человека. Не такой дурак, как его предшественники Ягода или Ежов. Поверьте, Никита Сергеевич, мы не троцкисты-бухаринцы, мы трезвомыслящие умные люди, — добавил Вознесенский.
Хрущев понимал, что нужно отвечать на предложение, уже понимал, что он ответит согласием, но как-то пытался оттянуть сам момент ответа.
— Люди вы, в первую очередь, молодые, и Мыколу Бухарина хорошо не знали, а уж он-то считал себя таким умным, таким умным, что просто гениальным… Значит, так, хлопчики. Я с вами рыбку ловил, и рыбку кушал. Никаких таких разговоров от вас не слышал. Получится у вас учредить компартию России — я с вами. Провалитесь — не обессудьте. Буду, конечно, помогать, но чем смогу. А сейчас пойду, дела есть.
— Ты, Никита Сергеевич, со своим другом Берией не сильно откровенничай, не ровен час… — предупредил Кузнецов.
На это предупреждение Хрущев отреагировал с откровенной злобой.
— Я, конечно, человек простой, но считать меня дураком вам не следует, не ровен час, ошибетесь. Кстати, об откровенности, — а со Ждановым откровенным можно быть? — и увидев, как Вознесенский с Кузнецовым явственно напряглись, усмехнулся. — Ага, значит, и со Ждановым не нужно откровенничать, значит, и Жданову, который перетянул вас в Москву, вы ничего не говорили… Ну, ладно, будем считать, что мы — вместе. Прощавайте!
Хрущев попрощался и медленно пошел к своей машине, выражение его лица стало злобным и решительным, а в голове билось: «Ах, падлюки, ну падлюки! Ну ладно, вы меня на Украину верните, а там видно будет». Никиту должен был бы остановить страх содеянного, но он уже давно научился свой страх подавлять даже в более опасных случаях.
Вознесенский же, вместе с Кузнецовым глядя вслед уходящему Хрущеву, встревожился:
— Черт! Он оказался умнее, чем можно было о нем подумать!
— Не умнее, а хитрее, — здраво поправил его Кузнецов, — но это у него природное, звериное. Не просто же так он стал членом Политбюро. Но нам главное, чтобы он нас поддержал, а потом разойдемся — мы в России, он на Украине, — и нам его хитрость помехой не будет…
22 августа 1948 года Кузнецов вдруг позвонил Хрущеву и голосом, в котором явственно чувствовалась тревога, попросил приехать в Москву. У Никиты накопилось для решения в Москве много дел, и он тут же выехал.
На следующий день Кузнецов и Вознесенский сидели за сервированным хрусталем и серебром столиком и с хмурым видом пили коньяк, ожидая приезда Хрущева.
— Возьми икорки, мне ее каждую неделю из Астрахани шлют, свеженькую, — угощал Кузнецов.
— Тошнит уже от нее… — поморщился в ответ Вознесенский.
— Нет, напрасно ты пригласил Хрущева, боюсь я этого лиса.
— А что делать? Мы в таком положении, что нас только иезуитская хитрость Хрущева и спасет. Если, конечно, он сумеет, что-то придумать. И не надо в доме об этом. Вроде Абакумов обещал, и Огольцов подтверждает, — Кузнецов обвел рукой вокруг, намекая, что в помещении может быть подслушивающая аппаратура, — но береженого бог бережет.
Приоткрылась дверь, и в нее заглянул офицер охраны:
— Подъехала машина товарища Хрущева.
Кроме боязни быть подслушанным, Кузнецову очень не хотелось показывать Хрущеву внутреннее убранство своей дачи, и он предложил Вознесенскому:
— Ты побудь здесь, а я с ним на улице переговорю.
Кузнецов сбежал по ступенькам и радушно поприветствовал уже вышедшего из машины Хрущева.
— По такой жаре в доме сидеть душно, давай-ка я тебе, Никита Сергеевич, свои розы покажу.
— Да и я на пять минут заехал, — согласился Никита, понимая, что разговор будет очень секретным.
— Видал, какая красота? — похвастался Кузнецов своим розарием.
— А по мне красиво то, что полезно, а какая с этих роз польза? — Никита скептически оглядел посадки на участке дачи. — Ты с этими розами Сталину хочешь понравиться, что ли? Ну, что там у вас стряслось? — И увидев, что Кузнецов мнется и не решается начать разговор, поторопил: — Да не тяни, у меня в самом деле нет времени.
— Жданов все знает…
— Да?! — Хрущев остановился, пораженный новостью. — Это на самом деле новость… Откуда он узнал?
— С мест донесли.
— Так ты же говорил… — со злобой начал Никита, но потом безнадежно махнул рукой и, глядя на Кузнецова, подумал: «Интеллигенты-конспираторы! С кем я связался?!!»
— Подожди, а как он узнал? — сказал Никита. — Ведь у него же сердечный приступ, он лечится на Валдае.
— После того, как узнал, вернее, после разговора с нами, у него этот приступ и случился, — упавшим голосом сообщил Кузнецов.
— Это понятно — он вас в Москву перетащил, в ЦК, а вы, бараны, такое задумали…
— Никита Сергеевич, подбирайте слова, не забывайте свою обязанность быть интеллигентным человеком!
Хрущев прищурился и зло парировал.
— А я не забываю слова товарища Ленина, что интеллигенция это не мозг нации, а ее говно. Я бы эти слова забыл, но дня не проходит, чтобы какой-нибудь интеллигент мне о них не напомнил, — после этого быстро взял себя в руки и продолжил совершенно спокойным голосом. — Ну и что Жданов?
— Требует, чтобы мы немедленно покаялись и свели дело к нашей… ну… к нашему непродуманному энтузиазму.
Хрущева прошибло потом: Жданов посоветовал им то, что и должен был посоветовать, но если «ленинградцы» начнут каяться, то обязательно назовут и его. Все узнают, что он знал о заговоре и молчал — ему крышка! Хрущеву надо было немедленно запугать Кузнецова таким развитием событий и он равнодушно подтвердил.
— Ага! Правильно говорит Андрей Александрович, он плохого не посоветует. Ну, пошлет вас партия за этот заговор с покаянием куда-нибудь в Сибирь парторгами на великие сталинские стройки. Грамотные коммунисты в Сибири ой как нужны.
— Мы вас, как единомышленника, просим помочь, а вы издеваетесь! — оскорбился Кузнецов. — Вы могли бы переговорить со Ждановым…
— Да вы со страху совсем ополоумели! У товарища Сталина много товарищей, но душевный приятель у него один — Жданов. И Жданов это ценит. Для него вы против товарища Сталина — ничто, пустое место. Это Жданов пока молчит потому, что не хочет позора, но долго он молчать не будет! А я заикнусь, он немедленно Сталину доложит, поскольку поймет, что дело не только в вас!.. Впрочем, есть один человек, который вам поможет.
— Кто? — с надеждой в голосе спросил Кузнецов.
— Огольцов, из МГБ.
— Как?!
— А у него такие ампулки есть, которые он в нужных случаях нужным людям выдает, — с деланным равнодушием пояснил Хрущев. — Вот у вас как раз такой случай.
Кузнецов даже задохнулся от возмущения.
— Да как ты… да как ты смеешь такое предлагать?!!
В ответ Хрущев прошипел со злобой:
— А ты что думал, что власть тебе, как рюмку коньяка, на серебряной тарелочке поднесут? Да за нее нужно драться беспощадно, и лично драться, и только тогда ты ее получишь!.. — затем продолжил спокойно. — А тут удачно очень — у Жданова сердечный приступ. Ну, умер и умер — сгорел на работе. Ну ладно, я пошел! — Пошел было, но приостановился и окинув рукой розарий, язвительно добавил:
— Ты это, когда тебе, как парторгу, дачку в Сибири дадут, ты не розы, ты огурчики посади. Если, конечно, они там расти будут.
Никита даже не думал, что уже преступил все пределы, поскольку в голове его была одна мысль — спастись! Ему казалось, что та страшная подлость, которую он только что совершил, — последняя, он не хотел думать, что подлость имеет свойство тянуть за собой все новые и новые подлости и все более страшные.
Он понимал, что за человек Кузнецов, и когда на следующий день уезжал в Киев, не сомневался, что скоро снова вернется…
4 сентября 1948 года Советский Союз и ВКП(б) похоронили одного из своих вождей — Андрея Александровича Жданова. После похорон Сталин пригласил членов Политбюро и секретарей ЦК помянуть товарища на свою дачу.
На кухне дачи повар жарил к поминкам блины, и забежавшая за посудой Валентина Истомина настойчиво потребовала:
— Главное — кутью сварите.
— Валя, ну какая кутья, они же в бога не верят.
— Верят — не верят, поминки ведь, как без кутьи?
А в столовой Валентина и Матрена Бутусова заранее раскладывали на столе приборы, сервировали тарелки, рюмки и фужеры, бутылки с минеральной водой, потом поставили принесенные с кухни блюда с блинами и тарелки с кутьей. На столике сбоку обеденного стола уже стояли запасные стопки глубоких и мелких тарелок, закрытые судки с пищей. Наконец вошел комендант дачи Орлов с подоткнутым за ремень в виде фартука полотенцем, он нес в руках большую супницу.
— Матрена, подвинь тарелки, я щи поставлю.
Бутусова помогла разместить супницу и мельком взглянула в окно на улицу.
— Едут!
Орлов сдернул с пояса полотенце и вышел в коридор встречать Сталина и гостей. В обязанности Орлова и дежурных комендантов входило поддержание здания дачи в порядке и охрана его, поскольку телохранители все время находились при Сталине.
В прихожей открылась входная дверь, впустив телохранителя, тот, быстро окинув взглядом прихожую и кивнув Орлову, придержал дверь, дав войти Сталину и остальным.
У всех на рукавах были черно-красные траурные повязки.
После того, как Сталин снял фуражку и положил ее на вешалку, к нему подошел комендант.
— Все готово, товарищ Сталин, какое вино поставить на стол?
— Водку, — Сталин тяжело вздохнул. — Вино и коньяк поставьте сбоку, если кто захочет.
Поминки продолжались уже около часа, и тяжесть атмосферы этого застолья чувствовалась даже через двери столовой, у которой, как обычно, сидел телохранитель Сталина и стояла Матрена на случай, если потребуется что-то подать.
— Любил он его, — прервала Бутусова молчание. — Что, не видно, что ли, было, как он веселел, когда Жданов приезжал?
А в столовой сидевший справа возле Сталина Молотов уговаривал:
— Коба, ну ты же поешь хоть что-нибудь, что же ты пьешь, не закусывая?
— Кусок в горло не идет… Мы, старики, небо коптим, а молодые умирают, — сетовал Сталин с отрешенным взглядом.
Он сидел на своем месте в торце стола в маршальском, расстегнутом на несколько пуговиц кителе, и было видно, как взмокла от пота нательная рубаха.
Сидевший слева Берия встал и принес Сталину тарелку щей, тот поблагодарил кивком, но съел только пару ложек.
Поднялся Кузнецов.
— Товарищи! Разрешите и мне слово сказать.
Все налили. Берия налил Сталину треть рюмки, но Сталин задержал руку Берии, требуя налить полную. Берия налил и посмотрел на Молотова взглядом «что я могу поделать?». Молотов в ответ сделал расстроенное движение головой.
Кузнецов продолжил.
— Мы с товарищем Вознесенским и товарищем Попковым присутствовали при вскрытии тела товарища Жданова. Мы докладывали Политбюро… Такое сердце! Такого большевика! Сгорел в борьбе за коммунизм, как Данко. Он был нам больше чем учитель, товарищ Жданов для нас, ленинградцев, был вторым отцом, он… — Кузнецов всхлипывал: — …Извините — не могу говорить.
В это время за Кузнецовым искоса с интересом наблюдал Хрущев, а Сталин приподнял вверх рюмку и выпил до дна. Все последовали его примеру.
После поминок гости расходились, прощаясь со стоящим в коридоре и слегка покачивающимся Сталиным. Последними прощались Берия и Молотов.
— Коба, ложись отдыхать, сегодня был тяжелый день, — попросил Молотов.
— Рано еще. Цветы вот надо полить, жара стоит…
Берия и Молотов вышли и спустились по ступенькам.
Вдруг Берия остановился и повернулся лицом к ветерку.
— А ветер-то к вечеру холодный! — заметил он.
Молотов тоже остановился и, почувствовав на лице температуру ветра, понял, о чем подумал Берия. Он повернулся и снова вошел в дом… Сидевший в прихожей телохранитель встал и как бы невзначай закрыл собою проход.
— Товарищ?.. — спросил Молотов.
— Старостин, — отрекомендовался телохранитель.
— Товарищ Старостин, товарищ Сталин сейчас разгорячен и вспотел, а на улице начался холодный ветер. Если товарищ Сталин захочет пойти на улицу цветы поливать, то вы его не пускайте.
— Слушаюсь, товарищ Молотов! — ответил растерявшийся Старостин. За его спиной в коридоре появилась Матрена, вынесшая из столовой поднос с грязной посудой. — Сам пьет! Ей-ей, я его таким никогда не видела, — сообщила она с круглыми глазами Старостину.
Тот растерялся еще больше. Вышел на крыльцо, тревожно подставил ветру лицо, зашел в дом и запер на ключ входную дверь. Вынул ключ из двери и обшарил взглядом прихожую в поисках места, куда его спрятать, затем сунул в карман, сел, снова встал, вставил ключ в скважину и с усилием заклинил его в замке поворотом до отказа. Снова сел на свой стул. В прихожую, покачиваясь, вошел Сталин в расстегнутом кителе, Старостин встал и спиной заслонил входную дверь.
— Товарищ, Сталин, вам нельзя на улицу, простудитесь.
— Отойдите от двери! — скомандовал Сталин.
— Товарищ Сталин, ну нельзя вам… — взмолился Старостин.
— Отойдите!!
Старостин отошел, Сталин, пошатываясь, подошел к двери и попытался ее открыть, затем некоторое время безуспешно пробовал повернуть ключ в замке.
— Откройте! — скомандовал он.
— Не буду!
— Откройте!!
— Не буду!
— Завтра передайте Власику — вы у меня больше не служите!
— Слушаюсь, товарищ Сталин!
Сталин повернулся и, пошатываясь, ушел внутрь дома.
Утром следующего дня Сталин встал довольно рано, и Старостин, который уже собрал вещи, по шуму воды в ванной догадался, что Сталин уже умылся и ему можно предлагать завтрак. Он тут же сообщил об этом Бутусовой.
Когда Матрена внесла завтрак, Сталин уже сидел за рабочим столом и работал с документами. На столе между бумагами стояли пустая бутылка «Боржоми» и стакан.
— Доброе утро, товарищ Сталин!
— Доброе утро, Матрена!
— Товарищ Сталин, уберите тут бумаги, я поднос поставлю.
И после того, как Сталин освободил от бумаг угол стола, Бутусова поставила поднос и сообщила: — Тут вот кислое молочко, холодненькое.
Сталин залпом отпил половину стакана, вытер губы салфеткой:
— Вкусно!
— А у нас и рассол есть огуречный… — но увидев вопросительный взгляд Сталина, Матрена тут же быстро поправилась:
— Это я так сказала.
— Спасибо, не надо. Матрена, позови Старостина.
— Сейчас, — горестно пообещала Матрена, жалевшая Старостина и надеявшаяся, что Сталин про вчерашнее забудет.
Вошел Старостин.
— Доброе утро, товарищ Сталин.
— Здравствуйте, товарищ Старостин, — ответил Сталин, не отрывая взгляда от документа. — О чем вчера говорили — забудьте! Я не говорил, вы не слышали. Отдыхайте и выходите на службу.
— Уже забыл, товарищ Сталин!..
15 января 1949 года, около 1 часа ночи, Сталин, как обычно, работал. Лучшими часами для индивидуальной работы он считал ночные часы. Поэтому, если ничего не требовало встать рано, то он работал до 4–5 ночи, а просыпался в 11 утра, а в своем рабочем кабинете в Кремле появлялся после обеда, работая в нем до позднего вечера.
Под него подстраивались и остальные руководители страны.
Неожиданно вошел телохранитель.
— Товарищ Сталин, подъехал товарищ Маленков. И подъехала машина товарища Берии.
Сталин удивился:
— Зови!
— Доброй ночи, товарищ Сталин. Берия сказал приехать, — сказал вошедший Маленков и удивленно спросил: — А его еще нет?
— Сейчас будет, — ответил Сталин.
Вошел Берия.
— Извините, уже выезжал, позвонили — пожар на нефтяной скважине под Грозным.
— Жертвы? — тут же поинтересовался Сталин.
— Жертв нет, но пожар большой.
— Садитесь, в чем дело? И почему без предварительного звонка? — спросил Сталин.
— Может быть я паникую… дело, в общем, вот в чем, — начал Берия. — Вы, наверное, знаете, что отношения с Абакумовым у меня не складываются после того, как он стал министром госбезопасности. Недавно я заехал в свой кабинет на Лубянке, а Абакумов, оказывается, приказал сократить моего секретаря и прекратить убирать помещение. В кабинете пыль, паутина… От моих телохранителей требует не просто информации, а какой-то компрометирующей меня информации. Вот поэтому я и поостерегся по телефону сообщать суть дела Георгию Максимилиановичу, а просто попросил его приехать со мной к вам.
— Чем же ты обидел Абакумова, что он опускается до таких глупостей?
— Не знаю, но не в этом дело. Меня две недели не было в Москве, и у меня в кабинете накопилась груда не просмотренных бумаг. В том числе и эта.
Берия открыл портфель, достал папку, а из нее письмо. Передав письмо Сталину, продолжил.
— Это письмо предсовмина России Родионова Маленкову о том, что в Ленинграде проводится общероссийская торгово-промышленная ярмарка залежалых товаров. Причем, ярмарка-то, оказывается, идет уже с 10 января, а письмо отправлено 13-го. Георгий отписал письмо мне, Вознесенскому, Микояну и Крутикову с возмущением, что это мероприятие проводится без разрешения Совмина СССР. Письмо, к сожалению, пролежало у меня без движения до сегодняшнего вечера.
Сталин удивленно посмотрел на Маленкова.
— Георгий, какая ярмарка? Какие залежалые товары?
— Я сам, товарищ Сталин, узнал о ней из этого письма, — ответил Маленков.
— Было поздно, я в Госплане России едва нашел работника, который что-то невнятно сказал про распоряжение Вознесенского распродать залежалые товары. Вот я и сопоставил. Во-первых. Ярмарка — это движение товаров и людей, и место ярмарки всегда выбирается таким, чтобы путь товаров был короче. Если бы эта ярмарка была в Горьком, в центре России, то ничего страшного нет — там исстари была Нижегородская ярмарка, но Ленинград это крайняя северо-западная точка России, там и при царе никогда внутрироссийских ярмарок не было. Во-вторых. Всего три года после войны, едва год, как мы отменили карточки, мы еще не восстановили ни промышленность, ни сельское хозяйство, у нас сильный товарный дефицит и нет ни килограмма лишнего хлеба, ни лишнего гвоздя. Откуда у нас взялось столько залежалых товаров, чтобы для их распродажи потребовалась ярмарка? Но раз ярмарка работает, то, значит, они есть, а появиться залежалые товары могли только в случае, если Госплан весь год умышленно направлял в торговлю товаров меньше, чем их производила промышленность СССР. То есть, специально предпринял меры, чтобы товары залежались, и был повод провести ярмарку. В-третьих. Я каждый день просматриваю газеты. Ярмарка — это публичное мероприятие, ей нужна реклама. Но я не помню ни единого объявления. Что это за подпольная ярмарка о которой знают только те, кого на нее специально пригласили?.. Из-за отношений Абакумова ко мне сотрудники МГБ меня сторонятся, но в Ленинграде в транспортном отделе работает надежный чекист, и я разбудил его. Выяснилось, что на эту ярмарку из России съехались не только торговцы, туда прибывают секретари обкомов с партийными делегациями областей… Товарищ Сталин, это не ярмарка, это партийный съезд российских коммунистов. Подпольный съезд. Зачем подпольный и что они хотят?
Сталин тяжело посмотрел на Маленкова.
— Товарищ Сталин, я первый раз об этом слышу! — Маленков в ужасе побледнел.
— Тогда еще момент. О сборе партийных делегаций в Ленинграде Правительство СССР должно было бы узнать от МГБ, от Абакумова. Я позвонил в Совмин Чадаеву — он тоже ничего не знает.
Сталин встал и надел, застегивая на все пуговицы, маршальский китель.
— Ты, Лаврентий, езжай домой, отдыхай. Мы с Георгием во всем разберемся.
— Но, может быть, я нужен? — уточнил Берия.
— Теперь, когда вопрос поставлен, уже нет, — ответил Сталин. — Это партийные дела, это работа для секретарей партии, это наш с Маленковым вопрос. Езжай домой… Так, Георгий, поднимай всех работников ЦК, обзвоните области, узнайте, кто выехал в Ленинград. Телеграммами срочно вернуть всех, немедленно вернуть! Тех, кто собирается ехать в Ленинград, предупреди — головой рискуют! А я займусь МГБ…
Вечером Маленков позвонил в Киев узнать у члена Политбюро Хрущева мнение по поводу освобождения Кузнецова от партийных должностей, объяснив, за что его снимают.
— Где, в Ленинграде? Не может быть! — ужаснулся в трубку Хрущев, а в его мозгу пролетело: «Все же провалили дело!» — Конечно я за то, чтобы снять Кузнецова с должности секретаря ЦК и начальника Управления кадров партии.
Никита повесил трубку и вытер испарину: «Выдадут или нет? Нет! Им, если меня выдавать, нужно признаться в убийстве Жданова. Спасая себя, они и меня спасут!»
Когда Хрущев слышал умствования дураков о том, что для подчинения кого-либо, требуется иметь компромат на него, то презрительно ухмылялся этой глупости. Иметь компромат на кого-либо — это иметь компромат на себя. Ведь суть компромата — это какое-то преступление, и если ты об этом преступлении не донес, то ты соучастник преступления.
Вон командующий Киевским военным округом Якир хранил в сейфе компромат на командующего Харьковским военным округом Дубового — расстреляли обоих, хотя и не только за этот компромат.
Надо не компромат иметь, а надо знать, где этот компромат можно найти, после чего дать понять, что при желании ты этим поиском займешься. Вот тогда тот, кого ты берешь за горло, будет стараться, чтобы у тебя такого желания не появилось. И Никита действовал только так — давал понять, и не больше! Особенно много у него осталось «благодарных ему» после войны, когда он многим генералам помог избавиться от разжалования и даже от расстрела, но знал, в архиве какого трибунала или особого отдела нужно искать старое дело, чтобы при необходимости прижать к ногтю или уничтожить строптивого «полководца».
Поэтому, когда в декабре 1949 года его перевели в Москву и избрали Первым секретарем Московского обкома и горкома и секретарем ЦК на место Кузнецова, то он решил не откладывая прижать и подчинить себе министра МГБ Абакумова намеком на то, что знает, где найти компромат об участии Абакумова в «ленинградском деле» и в убийстве Жданова. И дать ему понять, что если Абакумов не подтвердит свою преданность лично Хрущеву, то этот компромат будет найден.
Однако «коса нашла на камень» — Абакумов оказался столь же хитрым, коварным и бесстрашным, как и сам Хрущев.
Никита вошел в кабинет Абакумова на Лубянке несколько дней спустя после своего прибытия в Москву, его сопровождал сам Абакумов и несколько генералов МГБ.
— Ну, глянем-поглянем вашу резиденцию, товарищ Абакумов, — голос Хрущева излучал отеческую доброжелательность. — Где мне сесть?
— Где хотите, товарищ Хрущев, — голос Абакумова был еще более медовым. — Для нас большая честь в том, что вновь избранный вождь московских коммунистов начал знакомство с московской организацией с проведения встречи с партийным активом здесь у нас — в МГБ. Но, товарищ Хрущев, мы назначили на пять…
— А я специально приехал пораньше, чтобы поговорить лично с вами, товарищ Абакумов… — Хрущев посмотрел на присутствующих выпроваживающим взглядом.
— Товарищи могут заняться своими делами, — скомандовал Абакумов и все вышли, а он по приглашению Хрущева подсел к столу напротив Никиты.
— Я, товарищ Абакумов, не только первый секретарь МГК, я еще и секретарь ЦК ВКП(б), имеющий задачу контролировать работу органов государственной безопасности. Так с кого же мне начинать, как не с вас? А у вас, к сожалению, дела обстоят очень, как бы это сказать, непонятно, и я хочу, после этого совещания, прислать к вам комиссию и хорошенько во всем разобраться.
Абакумов неожиданно дерзко посмотрел в глаза Хрущеву.
— А что тревожит партию, товарищ Хрущев?
Несколько озадаченный наглостью Абакумова, Хрущев продолжил:
— Товарищ Абакумов, партия и правительство доверили вам защищать низовой партийный аппарат от вражеских происков, а для этого следить за секретарями обкомов, интересоваться их разговорами, выяснять, чем они живут, как работают. Как случилось, что у МГБ под носом враги организовали антипартийную группу под руководством Кузнецова и Вознесенского и уже влили в нее тысячу, если не больше, человек, а ЦК и правительство об этом узнали не от МГБ, а от рядовых коммунистов?
Абакумов ответил, продолжая спокойно и дерзко смотреть на Хрущева:
— Виноваты, товарищ Хрущев, очень виноваты, но не было ни малейшего сигнала, — демонстративно сделал вид, что задумался. — Хотя нет, что-то вспоминаю, кажется, летом 1947 года поступил от службы прослушивания сигнал о совещании Кузнецова и Вознесенского еще с кем-то на лесной речушке во время рыбалки. Я, каюсь, как-то не придал этому значения, но комиссия ЦК этот сигнал, безусловно, найдет, и если там было что-то серьезное, то я, как коммунист, готов понести любое наказание.
Хрущев от негодования даже побледнел и в его голове вскипела ярость: «Ах ты гад! Так ты об этом разговоре знал?! Шантажируешь, сволочь?! Но что же делать? Что делать?! Ладно, ты победил. Но я тебе этого не забуду!».
Улыбаясь, Никита постарался сохранить лицо и вынести этот удар от Абакумова как можно спокойнее:
— Ваша искренность внушает доверие, товарищ Абакумов, пожалуй, мы повременим с комиссией, но вы подготовьте на мое имя объяснительную записку по этому вопросу и готовьтесь к выговору.
В феврале 1950 года в свой кабинет секретаря ЦК Хрущев вызвал секретаря Среднеазиатского бюро ЦК Игнатьева.
Эта должность была фиктивной и на нее временно определяли партийных работников, которых необходимо было проверить, прежде чем решить, что с ними делать. До своего ареста и Кузнецов сидел на похожей должности секретаря Дальневосточного бюро после снятия его с должности секретаря.
ЦК ВКП(б). Вот и Игнатьева засунули в этот отстой, сняв с должности 2-го секретаря компартии Белоруссии.
— Я не люблю юлить туда-сюда, — «взял быка за рога» Хрущев. — Я человек простой и скажу прямо, хотя вы и так, товарищ Игнатьев, об этом, наверное, знаете. Негодяи — Кузнецов, Вознесенский, Попков и члены их банды — хотели расчленить нашу партию и Советский Союз. После того, как партия об этом узнала и начала принимать меры, по предложению товарища Пономаренко вас перевели с должности 2-го секретаря Белоруссии на эту пустячную должность. Товарищ Пономаренко сообщил мне, что вас в Белоруссию направил Кузнецов, и предложил мне проверить вас на участие в заговоре ленинградцев.
— Это неправда, товарищ Хрущев, я ничего об этом не знаю, — перепугано залепетал Игнатьев.
Хрущев, глядя на Игнатьева строго и оценивающе, угрожающим голосом посоветовал:
— Подумайте, товарищ Игнатьев, подумайте, мы и так все узнаем, а искренне раскаявшихся партия прощает.
Игнатьев тут же пришел в смятение и покрылся потом, потом невнятно замямлил.
— Я не знаю… Я честный коммунист… Я всегда верно служил партии… Кузнецов и был для меня партией. Я только делал, что он говорил. Я готов искренне покаяться и все рассказать… — Не закончив, в смятении замолчал.
Хрущев, продолжал смотреть на Игнатьева тяжелым взглядом.
Подумал: «А ты, хлопчик, трус! На тебя положиться нельзя! Но что же делать? Додавить тебя и сдать? Но с кем мне тут в Москве работать, где найти своих людей? Придется тебя использовать… Кузнецов все отрицает, но Игнатьев-то этого не знает, он только знает, что мы с Маленковым следствие ведем. А, значит, Игнатьев знает, что если я захочу его привлечь к делу ленинградцев — привлеку, не захочу — еще поживет. Значит, он меня будет бояться».
Обдумав ситуацию, Хрущев многозначительно, с намеком в голосе сказал:
— Покаяние, товарищ Игнатьев, вещь хорошая, но партия больше всего ценит не покаяние, а преданность. Понимаете? — подчеркнул голосом и произнес по слогам: — Пре-дан-ность.
Игнатьев растерянно смотрел на Хрущева и в панике не мог понять: «Чего он хочет? Не хочет слушать мое покаяние… Почему? Ага, он не хочет, чтобы я своим покаянием запутал и его в это дело. Он хочет быть в стороне и надо мною. Хочет и командовать мною, и иметь возможность сдать в любой момент. Гад! Но что же мне-то делать?! Покаяться или положиться на Хрущева? Может, с его помощью пронесет, может, Кузнецов меня не выдаст или Хрущев это скроет?»
Игнатьев наконец решился.
— Дорогой Никита Сергеевич! Можете быть уверены, что я лично вам буду предан, как собака. Я сделаю все, что вы прикажете, только пальцем пошевелите!
— Не мне, а партии нужно быть преданным, — нарочито назидательно поправил Хрущев.
— Конечно, но вы для меня, дорогой Никита Сергеевич, и есть партия, — Игнатьеву было не до гордости, и он решился на откровенное низкопоклонство.
— Хорошо, — тоном этого «хорошо» Хрущев показал, что низкопоклонство оценено. — С ленинградцами вы не были связаны, в Ленинграде не работали, будем считать, что товарищ Пономаренко проявил излишнюю бдительность, а вы, товарищ Игнатьев, проверку прошли.
Игнатьев сначала не поверил сказанному, но потом лицо его просияло, он быстро перегнулся через стол и схватил Хрущева за руку.
— Благодарю, дорогой Никита Сергеевич, благодарю. Век буду помнить, и вы никогда об этом не пожалеете.
— Хотелось бы! — выдернул свою руку Хрущев, брезгливо боясь, что Игнатьев ее поцелует. — Думаю, товарищ Игнатьев, что вы засиделись в секретарях этого никчемного бюро, думаю, что вас надо выдвигать. Как вы смотрите, если мы выдвинем вас в заведующие отделом ЦК по контролю за советскими и партийными органами? Будете глазами и ушами партии, будете наблюдать за всеми партийными и советскими руководящими работниками. Справитесь?
— Дорогой Никита Сергеевич! Я буду вашими глазами и ушами… — мгновенно понял Игнатьев, что от него требуется.
Хрущев усмехнулся и одобрительно подумал: «Сообразительный, сукин сын!», — после чего пообещал:
— Хорошо, я переговорю с остальными секретарями ЦК и попробую убедить их в полезности вашего перевода на эту должность.
Хрущев не мог понять, жалеть ему, что заговор «ленинградцев «провалился, или не жалеть? Ему было и жаль, что он не стал единовластным хозяином Украины, но арест Кузнецова освободил ему ключевую должность в секретариате ЦК, а вместе с нею он получил и престижнейшую должность в Москве. Того, что заговорщики его выдадут, он перестал бояться, поскольку такая глупость с их стороны начисто лишала их надежды на помилование и прощение. Но опасность возникла неожиданно, и Никите просто повезло, что он успел принять меры для ее предотвращения.
В сентябре 1950 года он проходил обычный регулярный для членов ЦК и Правительства медосмотр, и, пошучивая, лежал на кушетке в кардиологическом кабинете кремлевской Поликлиники. Кардиолог Лидия Тимашук и медсестра сняли его кардиограмму, после чего Тимашук разрезала на части вышедшую из аппарата ленту, рассмотрела ее и наклеила в больничное дело Хрущева.
— Снимайте электроды! — дала она команду сестре, но потом неожиданно обратилась к Никите. — Товарищ Хрущев, если у вас есть пара минут времени, не могли бы вы выслушать меня?
Медсестра деликатно вышла, а Хрущев встревожился:
— Что-то не в порядке с моим мотором?
— Нет, окончательно скажет консилиум, но и я могу сказать точно — пока что сердце у вас в норме даже для вашего возраста, — похвалила врач.
Хрущев начал одеваться.
— Тогда что же вы хотели?
Тимашук замялась, но потом все же решилась.
— У меня дело, Никита Сергеевич, политическое.
Хрущев удивился и с небольшой иронией предложил.
— Вот как? Тогда выкладывайте, Лидия… как вас по батюшке-то?
— Федосеевна.
— Выкладывайте, Лидия Федосеевна, что там у вас есть.
Тимашук по-прежнему мялась:
— Не знаю, как начать…
Хрущев уже закончил одеваться и демонстративно посмотрел на часы, чтобы Тимашук не очень надеялась, что он будет бесконечно тратить время на выслушивание ее каких-то, наверняка мелких внутрибольничных дрязг.
— А начните с конца, Лидия Федосеевна. Так быстрее. А если я чего не пойму, тогда начнем с начала.
— Я так понимаю, что скоро будет суд над товарищем Кузнецовым, простите, оговорилась, над Кузнецовым. Так вот, у меня есть доказательства, что этот враг народа скрыл от партии, что товарищ Жданов умер от неправильного лечения.
— Что?! — Никита метнул взгляд на закрытые двери и сел за столик напротив Тимошук. — А ну начинайте с начала.
— С самого начала? — переспросила Тимашук, заметившая жест Хрущева с часами.
— Да, что знаете и как узнали.
Тимашук немного задумалась, вспоминая.
— Товарищ Жданов поправлял здоровье в санатории на Валдае под присмотром своего лечащего врача товарища Майорова. А кардиограммы ему периодически снимала мой врач Карнай, очень хороший кардиолог. Но в середине августа она ушла в отпуск, поэтому на очередное комиссионное обследование товарища Жданова я, как заведующая кардиологическим кабинетом, полетела сама. Я вылетела вместе с начальником Лечсанупра товарищем Егоровым, академиком Виноградовым и профессором Василенко. Это было 28 августа 1948 года — за три дня до смерти товарища Жданова. Я хорошо помню, поскольку сохранила фотокопии всех документов о тех событиях.
При этих словах Хрущев удивленно взглянул на нее и насторожился — если кто-то потратился на изготовление фотокопий, то это очень серьезно!
— Мы прилетели рано утром, и Егоров сказал, что состояние здоровья товарища Жданова хорошее, что его вчера посетили товарищи из ЦК, привезли передачу, товарищ Жданов был веселым, — продолжила рассказ Тимашук. — Тут еще Василенко забеспокоился — не привезли ли они ему спиртного, но Егоров сказал, что нет, что только компот. Это так, я действительно видела у него на столе банку с остатками компота. Меня послали снять кардиограмму, но когда мы с сестрой подвозили аппарат к комнате товарища Жданова, то он на кого-то сильно кричал по телефону. Мы отошли и немножко подождали, чтобы он успокоился. И где-то около полудня я сняла кардиограмму — у товарища Жданова был инфаркт!
— Так. Значит эта, как ее… Партай неправильно делала кардиограммы?
— Нет, я же говорила, Карнай очень хороший врач. Я просмотрела ЭКГ, снятые Карнай, — до моего приезда у товарища Жданова инфаркта не было!
«Так, — подумал Хрущев, — значит, у Жданова случился инфаркт после того, как он попил компота, привезенного «товарищами из ЦК». Узнать, кто это был? Нет, от этого дела надо держаться подальше!» Он кивнул Тимашук продолжать:
— Так, и что же вы сделали?
— Я доложила консилиуму, что у товарища Жданова инфаркт миокарда в области левого желудочка и междужелудочной перегородки, а они на меня накричали, что я не умею диагностировать ЭКГ и никакого инфаркта у товарища Жданова нет. Они меня тут же отправили обратно в Москву. Но на следующий день, то есть 29-го, мы узнали, что у товарища Жданова сердечный припадок, и я тут же вылетела на Валдай. Но Виноградов и Егоров не дали снять кардиограмму в тот день, сказав, что это успеется и завтра, но заставили меня изменить в истории болезни мой диагноз.
— Как это — «заставили»?
— Но товарищ Хрущев! — затараторила Тимашук, оправдываясь. — Ну, кто я, и кто Егоров с Виноградовым! Я простой врач, а профессора Егорова лично товарищ Кузнецов перевел заведовать кремлевской больницей из Ленинграда. Так как сравнивать мое слово с его словом?.. Но товарищ Хрущев, я ведь не бездействовала! Когда я узнала, что консилиум прописал товарищу Жданову гулять по парку, ходить в кино, я немедленно написала письмо начальнику Егорова — генералу Власику, в котором указывала, что товарищу Жданову нужен постельный режим и терапия инфаркта. Я предупреждала, что такое лечение убьет товарища Жданова. Я тут же, в этот же день передала товарищу Власику это письмо через майора Белова.
— Та-ак! — удивился Хрущев. — Значит, начальник кремлевской охраны генерал-лейтенант Власик знал, что Жданова лечат неправильно?!
— Знал!
— И что же он сделал?
— Для спасения жизни товарища Жданова — ничего… Егоров по-прежнему предписывал товарищу Жданову увеличивать физические нагрузки, вечером у товарища Жданова был еще один приступ, начался отек легких, и 31-го он умер.
— Но я хорошо помню заключение, врачебной комиссии, и в этом заключении ничего об инфаркте не было, там было что-то такое про болезненное изменение сердца.
— Вот именно! Вот поэтому я и обратилась к вам, — обрадовалась Тимашук, что Хрущев хорошо запомнил те события. — В момент смерти товарища Жданова я находилась на Валдае и была очевидцем всего. Умер такой большой человек, один из вождей партии и народа. Тело его должны были немедленно самолетом перевезти в Москву и там, в современной операционной, в присутствии консилиума лучших патологоанатомов сделать вскрытие и установить причину смерти. Так ведь?
Хрущев попытался вспомнить.
— А разве было не так?
— Вот именно! Не тело товарища Жданова перевезли в Москву, а в санаторий прилетел патологоанатом профессор Федоров с помощником, и в темной ванной комнате они произвели вскрытие тела товарища Жданова. Как какого-то бродяги-алкоголика! И при вскрытии присутствовал не консилиум патологоанатомов, а Кузнецов, Вознесенский и Попков.
— Все трое? — уточнил Хрущев, но Тимашук пропустила мимо ушей его вопрос, в желании рассказать главное.
— И Федоров зачем-то описал инфаркт словами, которые не каждый врач поймет: «некротические очажки», «фокусы некроза», «очаги миомаляций» и тому подобное. А это был инфаркт! Но его скрыли и сообщили, как вы правильно сказали, о смерти от якобы постепенного болезненного изменения сердца.
Никита тут же понял, зачем заговорщики изменили диагноз. Ведь Сталин знал, что в СССР есть яды, вызывающие инфаркт, и, узнав, что у Жданова инфаркт, он мог бы потребовать провести анализ тканей тела Жданова на наличие яда.
— Я тогда работал в Киеве и ничего этого не знал… — задумчиво покачал головою Хрущев, — Вернее знал, что Политбюро назначило Кузнецова присутствовать на вскрытии тела товарища Жданова, но вот то, что вскрытие происходило в какой-то ванной комнате и что на нем почему-то присутствовали еще и Вознесенский с Попковым, этого я не знал.
«Не сказал Кузнецов об этом, докладывая на Политбюро о результатах вскрытия, не сказал!» — подумал Никита, и уточнил:
— Так получается, что этот Федоров обманул Кузнецова?
— Нет, Кузнецов все знал.
— Почему вы так уверены? — удивился Хрущев.
— Я написала об этом Кузнецову.
— Как?! И ему тоже? — Хрущев был искренне поражен этим врачом.
— Да. Уже после смерти товарища Жданова товарищ Власик передал мое заявление для рассмотрения Егорову. Я в заявлении жалуюсь на Егорова, а он Егорову и передал на рассмотрение мою жалобу! Это противозаконно! Егоров и Виноградов сняли меня с работы и перевели в районную поликлинику. Тогда 7 сентября я написала жалобу товарищу Кузнецову, в которой указала, что у товарища Жданова был инфаркт. И меня восстановили в Лечсанупре.
— И фотокопия этой жалобы у вас есть? — уточнил Хрущев, уже не сомневаясь в ответе.
— Конечно! У меня есть копии всех трех жалоб Кузнецову.
— Как? Вы писали ему по поводу смерти Жданова три раза? — уже не смог скрыть удивления Никита.
— Да, в сентябре, а потом еще в ноябре и в январе 49-го. Но он мне ни разу не ответил.
— А зачем вы писали?
— Ну, товарищ Хрущев! Я уже двадцать четвертый год работаю в кремлевской больнице. А меня не ценят! Я же поставила точный диагноз товарищу Жданову, а не они. Вон у всех у них грудь в орденах, а мне хотя бы медальку дали!
Хрущев внутренне облегченно вздохнул: Тимашук была тщеславной карьеристкой, а не фанатиком, и это упрощало дело. «Но какие же идиоты эти ленинградцы!! Ясно, что они отравили Жданова ядом, вызывающим инфаркт. Но что такое инфаркт? Миллионы умирают от инфаркта. Вон Щербаков, тоже член Политбюро, умер от инфаркта — и ничего! Зачем надо было это от Политбюро скрывать? Кто бы догадался искать этот яд в теле Жданова? А теперь десятки людей знают, что Жданов умер от инфаркта, а Кузнецов это скрыл, да еще для этого вскрытие тела Жданова провел чуть ли не тайно. Е… их мать! Слов нет!.. Сокрытие ими причины смерти Жданова — это прямое доказательство того, что причина его смерти преступна, прямое доказательство того, что Жданов отравлен ядом скрытого действия, вызывающим инфаркт! Если из-за этой дуры дело вскроется, то Кузнецов и Вознесенский не устоят и признаются. А значит, потянут и меня за собой. Так, но нужно что-то делать с этой сукой, а то она, упаси господь, еще заявление кому-нибудь напишет… Так, ладно, сначала кнут, а потом пряник», — наконец нашел Хрущев выход из положения. И он обратился к Тимошук:
— Вот тут какое дело. Вы знали, что у Жданова инфаркт? Знали! А Егоров с Виноградовым ошиблись, положились на эту Карнай, вы сами говорили, что она врач хороший. Далее. Кузнецов не врач, а, значит, его обманули врачи, которые хотели скрыть ошибку. Почему Кузнецов должен был верить вам, а не профессорам и академикам? Так что остается? Остается одна врач, Тимашук Лидия Федосеевна, которая знала, что у товарища Жданова инфаркт, но не приняла мер для его спасения.
— Я написала заявление, чтобы спасти товарища Жданова! — побледнела Тимашук.
— Лидия Федосеевна, я уже давно не хлопчик, — Хрущев говорил спокойно и равнодушно. — Я много разных заявлений видел, и меня заявлением не удивишь. Вы написали заявление не для того, чтобы спасти товарища Жданова, а для того, чтобы спасти, как на Украине говорят, свою сраку. Если бы вы хотели его спасти, то вы бы пошли к нему, сказали, что у него инфаркт и ему нужно лежать, а уж он, поверьте, заставил бы сделать себе кардиограмму, а не перенес бы ее на завтра. А вы этого ничего не сделали, а написали заявление. Почему? Потому, что если бы у Жданова инфаркта не оказалось, то вы ни при чем, так как вы ничего ему об инфаркте не говорили и усиливать физические нагрузки не мешали. Не мешали ему умереть. А теперь, когда он умер, вы этим заявлением себе сраку-то и прикрываете. Я правильно вас понял?
Хрущев понял все правильно, так как Тимашук, пялясь на него, сползла со стула на колени и запричитала.
— Товарищ Хрущев!! Пожалейте! Дура баба, дура. Не сообразила! Пожалейте, век бога буду за вас молить. Дура я, дура!!
«Да не такая уж ты и дура, раз фотокопии всех заявлений сделала и где-то спрятала», — подумал Хрущев, но ласково предложил.
— Да вы садитесь, Лидия Федосеевна, садитесь. Но это один вопрос, с которым я разберусь и сообщу вам решение, наверное, тогда, когда буду узнавать у вас заключение консилиума по своей ЭКГ. Второй вопрос. Это вопрос о том, что вы тут давно работаете, а вас не ценят. Над этим вопросом я тоже поработаю, — Хрущев поднялся, довольный произведенным эффектом. — До свидания, Лидия Федосеевна, успокойтесь, не расстраивайтесь… — Никита сделал паузу и с нажимом продолжил, — если будете вести себя правильно, то все будет хорошо.
Вечером того же дня Хрущев и Абакумов вошли в пустой кабинет Абакумова и Хрущев жестом показал плотно прикрыть дверь, после чего подошел к окну. Абакумов продолжал еще в коридоре начатый разговор:
— Так что ленинградское дело полностью подготовлено и может быть рассмотрено судом хоть завтра… — но удивленно замолчал, остановленный новым жестом Хрущева.
— Сегодня разговаривал с женщиной, которая в свое время написала много заявлений, зовут Тимашук.
— И чего же она хочет? — напрягся и жестко спросил Абакумов.
— Хочет еще одно заявление сделать.
— Это лишнее. Ленинградское дело затянется и примет очень нежелательный оборот, — заметил Абакумов.
— В том-то и дело.
— Видимо нужно срочно что-то сделать.
— Не дури, — остановил Хрущев, правильно поняв это «что-то», — не будь таким дураком, как ленинградцы. У нее копии заявлений неизвестно где, а у тебя, небось, оригиналы. Если с ней что-то случится, то эти копии попадут туда, — показал пальцем вверх, — а оригиналы у тебя найдут. При наличии этих копий и свидетелей оригиналы не уничтожишь. Что будет, понимаешь?
— С нами?
— С тобой — это уж точно!.. Ну, и у меня забот прибавится, отрицать не буду.
— Так что же делать?
— Ее заявления в адрес Кузнецова можно уничтожить — о них никто, кроме нее, не знает. А вот первое заявление уничтожать бесполезно — о нем знают десятки человек. Сейчас я ее запугал, но на сколько этого хватит — не знаю. Поведение бабы предсказать трудно, а это еще и хитрая, или думает, что хитрая, а это еще хуже. В общем, так. Чтобы завтра же из Лечсанупра в Президиум Верховного Совета поступило представление ее к ордену.
— За что?
— Ну, она в Лечсанупре уже 24-й год работает.
— Не круглая дата, внимание обратят.
— А вы к ордену Ленина не представляйте, — раздраженно ответил Хрущев, — утешим бабу орденом «Знак Почета «. Завтра же!
Еще через два дня из своего кабинета Хрущев по телефону соединился с Тимашук.
— Ну что там, Лидия Федосеевна, сказал консилиум по моей кардиограмме?… Очень хорошо. Кстати, по первому вопросу я все проверил, никаких ваших дополнительных действий не требуется, — подчеркнул голосом. — Никаких! А по второму вопросу хочу вас обрадовать — принято решение о награждении вас орденом «Знак Почета»… Не стоит благодарности. Запомните, Лидия Федосеевна, партия ценит не болтунов, а преданные партии кадры, — слова «болтунов» и «преданные кадры» Хрущев снова выделил голосом.
Вечером 30 сентября 1950 года проходило заседание Политбюро, которое Маленков специально назначил на позднее время из-за необходимости принять оперативное решение по важному делу. Но пока вопрос, ради которого, собственно, и было созвано совещание, еще не подоспел, члены Политбюро решали текущие вопросы. За столом для заседаний в торце стола сидел Сталин, возле него Маленков и Молотов, далее остальные: Берия, Микоян, Хрущев, Каганович, Андреев и Шверник. Маленков зачитывал Политбюро вопросы, требующие решения.
— Следующий вопрос: о выделении помощи английскому писателю Джеймсу Олдриджу. Это прогрессивный писатель, очень хорошо о нас пишет и отзывается, сочувствует коммунистам. За это его печатают в Англии мало, и ему надо помочь деньгами…
В это время в комнату вошел секретарь и положил перед Маленковым лист бумаги, забрал документы, по которым уже было принято решение, и ушел. Маленков, пробежав глазами принесенный секретарем документ, сообщил.
— Вот срочный вопрос, для решения которого мы и собрались так поздно. Вы в курсе, что в Ленинграде идет судебный процесс по делу антипартийной группы Кузнецова, Вознесенского и других. Специальное присутствие Верховного Суда пришло к мнению, что Кузнецов, Вознесенский, Родионов, Попков и Капустин заслуживают высшей меры наказания, но приговор пока не выносят и просят им сообщить, не считает ли политическое руководство страны необходимым снизить наказание, поскольку оно исключительное. Мы это дело за, считайте, полтора года уже изучили вдоль и поперек, и, думаю, знаем его подробности лучше суда. Какие будут мнения?
Возникла пауза, никто не брался в таком вопросе высказать свое мнение первым. Наконец начал Берия:
— Я, наверное, хуже всех знаком с этим делом, поскольку часто отсутствовал в Москве, но по предвоенному опыту реабилитации жертв ежовского произвола, скажу, что бывали случаи романтических, что ли, дураков. Вот сказал Троцкий, что Россию нужно сжечь, чтобы разгорелся пожар мировой революции, и дуракам это очень нравилось. Очень хотелось им сжечь СССР во имя победы коммунизма во всем мире… Конечно, оттого, что это не алчный враг, а глупый дурак, нам было не легче, но все же… Может, эти негодяи и в самом деле искренне были уверены, что коммунистам России без своей компартии не обойтись? Стоит ли применять к ним крайнюю меру?
Хрущев встал.
— Мне лучше стоя. Этот Кузнецов придумал умные слова: Хрущев мне друг, но истина дороже, — хотя он мне и никакой не друг. А Лаврентий мне друг, и я скажу, что Берия мне друг, но истина дороже!
— Эти слова придумал не Кузнецов, их Аристотель сказал о своем друге Платоне, — поправил Хрущева Молотов.
— Это какой Аристотель? Лазарь Рувимович? — удивленно спросил Никита.
Сталин, спрятав в усах улыбку, сделал Молотову замечание:
— Не перебивай! — И кивнул Хрущеву: — Продолжайте товарищ Хрущев, товарищ Молотов потом вам расскажет, в какой парторганизации состоит товарищ Аристотель.
Хрущев простодушно улыбнулся.
— Я опять что-то не то сказал? Ну ладно, зато вот эти слова уж точно сказал Вознесенский: лимит исчерпан! Как к нему в Госплан не обратишься, а он: лимит исчерпан! И я тоже скажу: у партии лимит терпения исчерпан! Разве они хотели разорвать Советский Союз, чтобы людям жилось хорошо и свободнее? Нет! Они его хотели разорвать, чтобы свои карманы набить, чтобы советских людей обокрасть. А товарищ Сталин и сталинский ЦК не дают им это делать. Лаврентий мог этого и не читать, а Кузнецов показал на следствии и такой случай, вы, наверное, его помните. Есть такой Зальцман, директором танкового завода был, дарит он секретарям ЦК подарки. Товарищу Сталину дарит сделанную умельцами завода бронзовую чернильницу, наверное, товарищ Сталин ее в музей отдал, а Кузнецову дарит саблю в золоте и бриллиантах. Откуда на танковом за воде золото и бриллианты? Значит, украл! В войну наши женщины, вдовы обручальные кольца добровольно сдавали в фонд победы, а этот украл! А Кузнецов эту саблю принял, как юный буденовец. Он что — не понимал, что золото и бриллианты краденые? Понимал, но саблю взял. Вот тут он весь. И если мы таких начнем щадить, то что с нашей партией будет? Я скажу: каков поп, таков и приход! Расстрелять и никакой пощады!
Других мнений у членов Политбюро не было, но Сталин жестом попросил внимания.
— Товарищ Берия затронул важную мысль о восторженных дураках. Нам не следует сообщать об истинной подоплеке заговора этих негодяев, чтобы не плодить национальных дураков и потом их не наказывать. Для их же блага, так сказать, идею создания российской компартии нужно замолчать.
В начале июля 1951 года Маленков был чертовски занят, а его помощник Суханов привел в кабинет пришедшего к Маленкову на прием какого-то подполковника госбезопасности Рюмина с дурацкими обвинениями министру МГБ Абакумову. Рассерженный отвлечением от срочных дел, Маленков заорал на Рюмина.
— Да ты понимаешь, кого обвиняешь?! Да ты не только партбилета лишишься, ты в лагерях сгниешь!
— Товарищ Маленков, я все же считаю, что его нужно выслушать, — не обратил внимания на гнев шефа Суханов.
— Говори! — недовольно разрешил Маленков.
Рюмин начал взволнованно и фанатично:
— Да, товарищ Маленков, я считаю, что Абакумов создал преступную организацию еврейских террористов и эти террористы действуют при его пособничестве…
Маленков злобно хлопнул ладонью по столу.
— Ну, хоть один факт у тебя есть?!
— Ну, выслушайте меня… — взмолился Рюмин.
— Говори! Но только факты, а не этот антисемитский бред!
— Я вел следствие по делу врача-еврея, профессора Этингера. Он был арестован за антисоветскую пропаганду — ну, вместе с сыном болтали про товарища Сталина…
— Да знаем мы об этом, Абакумов прислал в ЦК протоколы допросов, — недовольно скривился Маленков.
— Так вот, этот Этингер вдруг берет и признается на допросе, что неправильным лечением убил товарища Щербакова за то, что тот был антисемитом.
Маленков опешил.
— Ты этого Этингера что — бил?
Рюмин, стуча себя в грудь, поклялся:
— Да я его пальцем не тронул, грубого слова не сказал. Я про Щербакова вообще ничего не знал — не знал даже, что его Этингер лечил. Я просто так сказал, что они, евреи, только болтать горазды, а он на меня вдруг окрысился — мы вас, антисемитов, под корень изведем, ну и вот это про Щербакова вывалил. Я тут же позвал полковника Леонова — это начальник следственной части, а тот Абакумова, и мы втроем еще раз допросили Этингера, и тот все подтвердил.
— А как он Щербакова убил?
— Щербаков лежал в больнице под Москвой и там у него случился инфаркт, и этот Этингер инфаркт определил, но ничего Щербакову не сказал — не сказал, что нужно лежать и не шевелиться. А вместо этого посоветовал 9 мая — это же был 45-й год, только Победу объявили — съездить в Москву на празднество, дескать, лучше себя почувствуете. Ну, Щербаков поехал и умер.
— Та-а-к… — протянул Маленков и посмотрел на Суханова.
— Почему мы об этом не знаем?
— Я проверил еще раз, — спокойно подтвердил Суханов. — В протоколах допросов, присланных из МГБ по делу Этингера, об этом его признании ничего нет.
— В этом-то и дело! — горячо продолжил Рюмин. — Абакумов объявил нас, следователей, неграмотными, поэтому наши протоколы допросов перед отсылкой в ЦК переписывает еврей, полковник Броверман, — как он говорит, «литературно правит». И вы получаете и знаете не то, что было на допросах, а то, что Абакумов с Броверманом считают нужным вам сообщить. Так и это же еще не все. Абакумов запретил мне допрашивать этого Этингера про убийство Щербакова. И это не все. Этот Этингер сидел у нас на Лубянке, и вот я хочу вызвать его на допрос, а мне из внутренней тюрьмы сообщают, что Этингер переведен в Лефортово. Я — следователь, кто без меня перевел?! Отвечают — по приказу Абакумова. Делать нечего, я оформляю все эти бумажки, чтобы допросить Этингера в Лефортово, еду туда, а там сообщают — Этингер ночью умер от инфаркта. Как?! Я же его накануне видел, он ни на что не жаловался! Товарищ Маленков, это факт или нет?!
Маленков задумчиво постукивал карандашом по столу.
— Есть еще что-нибудь?
— Вы про организацию молодых евреев «СДР» какое сообщение от Абакумова получили?
Маленков вопросительно посмотрел на Суханова.
— Что это группа малолетних бездельников-антисоветчиков, и только, — напомнил помощник.
— Ага! А то, что эти студенты-евреи оружие запасали, чтобы убить товарища Маленкова, вы не знаете?
Маленков искренне удивился.
— Меня? Почему меня?
— А они вас считают главным антисемитом.
Маленков недоуменно покачал головой.
— Что еще?
— У Абакумова штук сто любовниц, и все еврейки.
— Ты что — им свечку держал? — разозлился Маленков.
— Ну, так все говорят, — смутился Рюмин.
— Все говорят! — Маленков хмуро передразнил Рюмина. — Факты нужны, а не сплетни! — кивнул Суханову. — Дайте ему бумагу и пусть все подробно напишет… Про любовниц — не надо!
4 июля 1951 года Маленков обсудил сообщение Рюмина на очередном заседании Политбюро.
— А вот срочный и очень тревожный вопрос об Абакумове, — сказал он, дойдя в повестке дня до Абакумова. — Вы ознакомлены с заявлением товарища Рюмина…
— Это что же получается — Абакумов как-то убил Этингера, чтобы не дать тому рассказать об убийстве Щербакова? — с сомнением уточнил Молотов.
— Что-то не верится в еврейский заговор. Мы помогли провозглашению Израиля, мы помогаем ему сейчас… Почему евреи? Тому же Израилю нет смысла как-то вредить нам, — поддержал сомнения Молотова Сталин.
— А вспомните, как в 1948-м в «Правде» выступил Илья Эренбург со статьей о патриотизме, — взял слово Лазарь Моисеевич Каганович, которому ни еврейское происхождение, ни темперамент не давали отмолчаться по этому вопросу. — Он абсолютно правильно писал, что если бы не Советское государство, то никакого еврейского государства не было бы и в помине, объяснял, что государство Израиль не имеет никакого отношения к евреям Советского Союза. У нас нет еврейского вопроса и в еврейском государстве нужды нет. Он высказал позицию партии и Советского государства по этому вопросу — Израиль необходим для евреев капиталистических стран, где процветает антисемитизм. Правильно сказал, что у нас, у единого советского народа, не существует такого понятия — «еврейский народ». Это смешно, так же, как если бы кто-нибудь заявил, что люди с рыжими волосами или с определенной формой носа должны считаться одним народом… Правильно он написал? Правильно! И чем же ответила эта контра — эти еврейские националисты? Всего через несколько дней был какой-то там еврейский праздник и они у синагоги провели демонстрацию, и какую! Я потом узнавал, обычно по праздникам в синагогу приходило примерно сто-двести человек, а тогда эти американские прихвостни, чтобы приветствовать посла Израиля Голду Меир, собрали пятидесятитысячную толпу. Это как же понять?! Они плюнули в лицо остальным народам СССР, заявив этой демонстрацией, что эти народы — всего лишь три года назад отдавшие миллионы сыновей и за их, евреев, жизнь, — теперь им не братья! Они, видишь ли, евреи, сами по себе, их родина — Израиль. Эти 50 тысяч евреев — это ведь не только московские евреи, они съехались со всего СССР, была даже делегация из Новокузнецка, а ведь в 1948 г. поездки по стране еще были проблемой, даже по железной дороге. И, тем не менее, как видите, по чьему-то указанию десятки тысяч евреев получили отпуск или фиктивный больничный лист, кто-то помог им купить билеты, организовал их размещение в Москве. Правильно мы разогнали за это пресловутый Еврейский антифашистский комитет, но только ли он один занимался этой подрывной работой?.. И если эта гнида еврейского национализма завелась в Министерстве государственной безопасности, то это страшно — это значит, что у нас теперь нет МГБ, что это не МГБ СССР, а МГБ этих националистов, или Америки, или Израиля… Ясно одно: Абакумова, этого, как его, Фраермана, что ли, и прочих надо арестовывать и вытряхивать из них правду.
— А кто будет вытряхивать? Может, там уже у всего МГБ «рыльце в пушку», — засомневался Молотов.
— А вот этот, кто заявление написал, подполковник этот, пусть и вытряхивает. Он уже пошел против Абакумова и его евреев, вот пусть и копает дальше, — быстро нашел решение вопроса Каганович.
Берия вспомнил «ежовщину» и с сомнением покачал головой.
— Такие энтузиасты могут такого накопать…
— Ничего, — успокоил его Хрущев, — Политбюро следить будет, если чего, мы раскопаем обратно.
После снятия с должности министра госбезопасности Абакумова его обязанности исполнял первый заместитель министра Огольцов. Сталин пока не определился с тем, кого назначить на должность министра постоянно, и Хрущев вызвал к себе Огольцова для непростого разговора.
— Мы с вами знакомы, если не ошибаюсь, с 1947 года? — приветливо спросил Хрущев.
— Да, Никита Сергеевич, я представлялся вам в Киеве… при определенных обстоятельствах.
— Вот именно эти обстоятельства меня и беспокоят. Сейчас, когда после ареста Абакумова вы остались исполнять его обязанности министра госбезопасности, что вы можете сказать о следователе Рюмине?
— Да как вам сказать… — замялся Огольцов.
— А так прямо и скажите — честно, по-партийному.
— Он, как бы это сказать, оперативник, может быть, и неплохой, но опыта для такой должности у него нет, и к тому же, мне кажется, он излишне усердствует в направлении евреев.
— А может, это и хорошо? Жидов погонять — это всегда полезно. А то ведь совсем страх потеряли, опять в кагалы собираются и не Советскую власть, а Израиль славят, неблагодарные сволочи. И если Рюмин надавит на них, а не… — Хрущев сделал паузу и подчеркнул голосом, — не на другие обстоятельства, то от этого всем будет польза. Всем.
Огольцов мысленно выругался и по его спине от страха побежали мурашки: «Черт! Он же что-то знает про мое участие в отравлениях, про передачу мною яда Кузнецову! Это же провал, это — расстрел!»
— Я и не думал мешать товарищу Рюмину, — ответил он Хрущеву, не в состоянии скрыть дрожание в голосе.
— Это хорошо, — Хрущев понял, что Огольцов понимает его, — но мало. По долгу службы, не только Рюмину, но вам надо будет и лично допрашивать Абакумова, а ему может быть обидно, что он сидит, а вы на свободе, и Абакумов может оклеветать честных людей, может вместо того, чтобы все честно рассказать про еврейский заговор, рассказывать про какие-нибудь иные обстоятельства. Мы с таким в 1937 году частенько сталкивались — люди много о чем начинают рассказывать от обиды.
И Огольцов понял Хрущева и мысленно обрадовался: «Так ты, оказывается, не только все знаешь, но и хочешь это скрыть!»
— Да, такое вполне может быть, — он быстро подтвердил это здравое опасение.
— Вот я и думаю, товарищ Огольцов, что партия не может вам вполне доверять, в связи с тем, что вы много работали с Кузнецовым и Абакумовым. Я думаю, что вам лучше поработать, — Хрущев опять подчеркнул голосом, — некоторое время где-нибудь подальше от Москвы, а на ваше место партия поставит какого-нибудь партийного работника, пусть пока и неопытного, но которому мы с вами могли бы доверять. А потом, когда Рюмин разберется с ленинградцами, с Абакумовым и евреями, партия не забудет ваш опыт и вернет вас в Москву.
Оценив это хрущевское «мы с вами», Огольцов понял его: «Так вот что ты хочешь! Ты хочешь разорвать связь между арестованными и ядами, ты не хочешь раскрытия дела ленинградской группы до конца, ты не хочешь, чтобы и Абакумов выболтал что-либо о ядах. Ты хочешь меня сохранить, значит и тебе нужны или будут нужны яды. Так, понятно. А что мне остается делать? Мне остается ввериться тебе».
— Я всегда верил и верю в партию и буду верно служить ей, — и тут и Огольцов сделал паузу и подчеркнул голосом, — и вам на любом посту.
— Я надеюсь на это, — с простецкой доброжелательной улыбкой ответил Хрущев, — и повторяю, как только во всем разберусь, то приму меры к возвращению вас в Москву. Ваш опыт нужен партии здесь. Ваше место в Москве… и во всеоружии. Вы меня поняли?
«Как же тебя не понять! Тебе нужен под рукой человек, имеющий доступ к ядам!» — мигом промелькнуло в голове Огольцова, и он, выдержав паузу, подтвердил.
— Понял, Никита Сергеевич, понял все точно и вы не пожалеете, доверяя мне.
…Несколькими днями позже Хрущев пришел на прием к Сталину.
— Товарищ Сталин, я считаю неправильным ставить в МГБ Огольцова вместо Абакумова. Огольцов хотя и был замом Абакумова по общим вопросам и следственных дел не касался, но он с ним давно работал, кроме того, во время войны служил в Ленинграде и тесно был связан с Кузнецовым. Лучше его куда-нибудь переместить, а министром МГБ поставить не связанного с МГБ партийного работника, которому можно было бы верить. Опыта он наберется, а вера сейчас для нас главнее.
— А персонально есть кандидатура?
— Да, это Игнатьев: трудолюбив, был секретарем обкома и вторым секретарем ЦК Белоруссии, сейчас завотдела партийных органов.
У Сталина не было никаких кандидатур на место министра МГБ, которым бы он мог доверять, поэтому предложение Хрущева, берущего на себя ответственность за свое предложение, Сталина даже обрадовало.
— Припоминаю его… Ну, что же, подготовьте этот вопрос к очередному заседанию Политбюро.
Конец лета и осень 1952 года оказались для Сталина и Берии чрезвычайно загруженными. На какой-либо тщательный контроль по делу Абакумова не было времени, и хотя протоколы допросов в Политбюро приходили, но всю борьбу с еврейским заговором возглавил Хрущев. Под его руководством были осуждены члены бывшего Еврейского антифашистского комитета за шпионаж, были еще некоторые разоблачения, но дело Абакумова не продвинулось ни на шаг.
А на это дело смотрели всерьез. Ведь МГБ — это достаточно хорошо вооруженная организация, кроме того, защищенная законами и документами. Кто не подчинится человеку, предъявившему удостоверение сотрудника МГБ? И если уж сотрудники МГБ занялись террором, то это было страшно.
Поэтому вскрыть заговор в МГБ требовалось как можно быстрее, однако Абакумов глупо выкручивался на допросах, но о причинах своего проеврейского поведения молчал, а, главное, молчал, почему он замял расследование убийства Щербакова. Арестованные вместе с ним евреи, работники МГБ и прокуратуры, признавались во многих мелких проступках, в обычном для определенной части евреев расизме, но еврейский заговор с целью терроризма отрицали решительно.
Политбюро распорядилось бить Абакумова, и для МГБ это оказалось определенной проблемой, поскольку не было ни специалистов этого дела, ни палок. Палки нашли, работникам за битье Абакумова пообещали отпуска, премии и внеочередные звания, но толку не было — Абакумов не признавался, хотя били его почти год и пытки прекратили врачи, предупредив, что Абакумов умрет.
В середине сентября поздно вечером после очередного совещания правительства Сталин задержал Берию в кабинете.
— Ты читаешь протоколы допросов по еврейскому заговору в МГБ?
— К сожалению, товарищ Сталин, я их скорее просматриваю, вникать не успеваю.
— Черт его знает, — пожал плечами Сталин, — складывается такое впечатление, что еврейского заговора нет, но тогда непонятно, почему так отчаянно лжет Абакумов, почему он скрывал убийство Щербакова, почему потакал преступникам-евреям, что его с ними связывает?
Принесли чай, Сталин и Берия, оба уставшие от длинного рабочего дня, долго задумчиво молчали.
— Уже понятно, что Рюмин перемудрил с этим еврейским заговором, а мы продолжаем смотреть на дело его глазами… — не спеша продолжил тему Сталин. — Может, в этом деле все на виду и очень просто? Что-нибудь вроде французского «шерше ля фам»?
— А, может, вы и правы насчет «шерше ля фам» — насчет того, что нужно искать женщину, но только не женщину, а много женщин! — сказал Берия после паузы.
— Что ты имеешь в виду? — заинтересовался Сталин.
— Ведь Рюмин составил список любовниц Абакумова, и в этом списке в основном еврейки. А если Абакумов боялся, что если его объявят антисемитом, то перестанут пускать в общество, в котором он развлекается? А если дело еще хуже — если ему подсунули несовершеннолетнюю, да еще и повернули дело так, что он ее изнасиловал или якобы изнасиловал? А если он был под этим шантажом? Между прочим, таким способом вербуем агентов даже мы, а уж у капиталистических разведок это стандартный прием. Как ему, генерал-полковнику, теперь признаться в этом позорнейшем преступлении? Ведь оно позорно даже в среде уголовников — в лагерях из насильников делают педерастов, хотя мы с этим и боремся.
— Может быть, может быть, — задумчиво проговорил Сталин, — но убийство Щербакова почему скрывал, да еще так неуклюже — на глазах Рюмина? Это шантажом раскрыть изнасилование не объяснишь…
— А может, он боялся аналогий? Может, он боялся, если вскроется убийство Щербакова, то оно потянет за собой и расследование смерти Жданова?
— До этого Рюмин додумался — он проверил обстоятельства смерти Жданова — там, похоже, все чисто.
— Да, я помню, — подтвердил, Берия, — он проверял… Но я не помню, назначал ли он медицинскую экспертизу? Конечно, Рюмин, в желании раскрыть как можно более страшное преступление, занялся и проверкой обстоятельств смерти Жданова. Но немедленно охладел к этому делу, как только выяснил, что среди лечащих врачей Жданова не было евреев. Игнатьев и Хрущев, у которых сначала задрожали колени, когда следователи МГБ начали вызывать на допрос этих врачей, успокоились, видя этот антиеврейский уклон следствия под руководством Рюмина, более того, Игнатьев ненавязчиво этот уклон поощрял, согласовывая Рюмину арест все новых и новых евреев, перегружая этой, ни к чему не приводящей работой следственный аппарат МГБ. «Хорошо» вела себя и Тимашук, ее вызывали в МГБ 24 июля и 11 августа 1952 года, но она ни слова не сказала ни о сокрытии врачами инфаркта у Жданова, ни о своем письме Власику.
Услышав от Берии о медицинской экспертизе, Сталин засомневался:
— Возможна ли она, через четыре года после смерти человека?
— А пусть эксперты просмотрят медицинские документы Жданова, может, что-нибудь подозрительное и вскроется.
— Ну что же — это не сложно. Завтра же дам распоряжение министру здравоохранения назначить для этой экспертизы комиссию из лучших специалистов.
И, поднявшись с некоторым трудом со стула, Сталин подытожил:
— Ладно, на сегодня хватит, давай-ка разъезжаться по домам.
Через несколько недель, экспертная комиссия под председательством главного терапевта Минздрава СССР профессора П. Е. Лукомского рассмотрела все имевшиеся документы по лечению Жданова и пришла к выводу, что врачи его «залечили» — при наличии у Жданова инфаркта его лечили такими методами, которые должны были привести к смерти. После этого дело закрутилось осмысленнее: 18 октября был арестован начальник Лечсанупра (начальник врачей, лечащих правительство) Егоров, вместе с ним лечащий врач Жданова Майоров, а 4 ноября — и академик Виноградов.
Припертые выводами комиссии Лукомского, они вынуждены были признаться, что не определили у Жданова инфаркт, лечили его неправильно, а заключение патологоанатома подделано, чтобы скрыть неправильность лечения. (Какое-то время врачи молчали о диагнозе Тимашук, поскольку начальник правительственной охраны генерал-лейтенант Власик изъял из Лечсанупра все документы по рассмотрению ее письма и связанным с этим отстранением Тимашук от работы в Кремлевской больнице.)
Теперь Сталин окончательно уверился, что замминистра МГБ Рюмин со своим антиеврейским энтузиазмом потратил год на расследование того, что имело маловажное значение, и этим фактически саботировал расследование террора против членов Правительства СССР.
Хрущев тоже, чтобы сберечь Игнатьева всю вину возложил на Рюмина и предложил его снять, а для помощи еще «слабому Игнатьеву», вернуть из Узбекистана в Москву Огольцова. Никита еще не думал об убийстве Сталина, еще не собирался это делать, но животный инстинкт ему подсказывал, что уже нужно быть к этому готовым. Верящий «простодушному Хрущеву», Сталин согласился с ним: 14 ноября 1952 года был снят с должности и вообще уволен из МГБ полковник Рюмин, а через неделю, 20 ноября генерал-лейтенант Огольцов вновь занял свою прежнюю должность первого заместителя министра государственной безопасности СССР. Хрущев не умел играть в шахматы, но хитрость позволяла ему расставлять фигуры так, что любой гроссмейстер позавидовал бы.
И, надо сказать, Хрущев готовил новое преступление, уверив себя в правоте своего дела — он «спасал не себя», он «спасал ленинскую партию».
В первой половине января 1953 года Сталин, перегруженный работой в Правительстве и явственно показывающий, что он хочет отойти от текущей работы в ЦК и поручить ее более молодым товарищам, не пришел на очередное заседание Президиума ЦК. Хрущев воспользовался этим и тут же поставил на обсуждение заявление о врачах-убийцах.
У каждого врача умирают пациенты, и теперь, когда следователи МГБ начали разбираться с умершими пациентами у каждого вновь арестованного врача-еврея, образовалась такая куча фактов, которые можно было трактовать как угодно и от которых у членов Президиума голова кругом пошла.
Хрущев и Игнатьев, которого Хрущев все же сумел протолкнуть в члены Президиума, этим и воспользовались, убедив членов Президиума принять это заявление.
В результате утром 13 января советский народ смог прочесть в газете «Правда» в статье «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей» грозные слова: «Следствием установлено, что участники террористической группы, используя свое положение врачей и злоупотребляя доверием больных, преднамеренно, злодейски подрывали их здоровье, ставили им неправильные диагнозы, а затем губили больных неправильным лечением… Жертвами этой банды человекообразных зверей пали товарищи А. А. Жданов и А. С. Щербаков.
Преступники признались, что они, воспользовавшись болезнью тов. Жданова, умышленно скрыли имеющийся у него инфаркт миокарда, назначили противопоказанный этому тяжелому заболеванию режим и тем самым умертвили тов. Жданова…
Кому же служили эти изверги? Кто направлял вредительскую деятельность этих подлых изменников Родины? Какой хотели они добиться цели в результате убийств активных деятелей советского государства? Установлено, что все участники террористической группы врачей состояли на службе у иностранных разведок, продали им душу и тело, являлись их наемными, платными агентами. Большинство участников террористической группы — Вовси, Б. Коган, Фельдман, Этингер, Гринштейн и другие — были куплены американской разведкой. Они были завербованы филиалом американской разведки — международной организацией «Джойнт». Грязное лицо этой шпионской сионистской организации, прикрывающей свою подлую деятельность под маской благотворительности, полностью разоблачено».
Даже члены Президиума не заметили, как Хрущев с Игнатьевым передернули карты — ведь Жданова врачи-евреи не лечили, а арестованы именно евреи. А 21 января народ узнал о новой героине — враче-кардиологе Лидии Тимашук, и о награждение ее орденом Ленина. Немедленно масса народу вспомнила разные подозрительные действия лечивших их когда-то врачей-евреев и написала по примеру Тимашук заявления в следственные органы, а газеты, все подчиняющиеся ЦК, каждый день начали печатать и печатать материалы, разоблачающие агентуру сионизма в СССР.
В начале февраля Сталин пришел на заседание Президиума ЦК.
— Я по-прежнему не верю, что сионизм, который до сих пор нуждается в нашей поддержке, пошел на теракты против членов советского правительства. Вся эта антисионистская шумиха ничего не дает и только запутывает расследование смерти Жданова, — сказал он.
— Тут, товарищ Сталин, как волка ни корми, а он в лес смотрит, — ответил Хрущев, и ему очень кстати пришла в голову еще одна поговорка. — Короче, черного кобеля не отмоешь добела.
— Национализм дело страшное, а он в случае с евреями налицо. Когда речь идет о национализме, то лучше перегнуть палку, чем оставить зародыши этого самого национализма, — согласился с Хрущевым Каганович.
— Да не в национализме дело, а в том, что мы из-за этой шумихи не расследуем реальное убийство Жданова, — не дал увести себя с темы Сталин. — Теперь уже очевидно, что ни Игнатьев в МГБ, ни Круглов в МВД не справляются со стоящими задачами. Нам нужны срочные меры, и я предлагаю объединить МВД И МГБ и поручить их товарищу Берии. В конце концов, речь идет о жизни каждого из сидящих здесь — если мы не выясним, кто организовал убийство Жданова, то он может организовать убийство и каждого из нас. И как товарищ Берия ни перегружен, но я не вижу другой кандидатуры для решения этого вопроса… Против этого предложения есть возражения?
Все молчали, и тогда Молотов подытожил:
— Да какие тут могут быть возражения, если Лаврентий Павлович согласен.
— Сейчас нам не до его согласия — нам нужна правда, и только Берия может организовать ее получение, — уточнил ситуацию Сталин. — Думаю, что этот вопрос мы окончательно решим к концу месяца, а пока пусть товарищи Берия, Хрущев и Маленков подготовят проект объединения двух министерств — продумают, как организовать работу, кого на какие должности определить, короче, чтобы приказ об объединении не вызвал в этих министерствах хаос и прекращение работы. До этого момента по этой же причине решение об объединении нужно держать в секрете… И еще раз о шумихе. Товарищи Хрущев и Маленков, мы в Правительстве не верим, что сионизм пошел на террор против нас! Еще раз подумайте, нужна ли нам вся эта истерика в газетах?
…После заседания Президиума Хрущев встретился с Игнатьевым.
— Тебе конец: в марте тебя сменит Берия и начнет расследования сам. А он докопается до всего, можешь мне поверить.
— Что же делать?!
— Не паниковать! Инициатива пока на нашей стороне — мы бьем первыми. Кстати, Сталин не верит в терроризм жидов. Что там в Израиле делает твоя агентура? За что ей деньги платят?!
Через несколько дней советские газеты сообщили, что 9 февраля 1953 г. на территории миссии СССР в Израиле было взорвано нечто вроде гранаты. Этим взрывом были ранены жена посланника К. В. Ершова, жена сотрудника миссии А. П. Сысоева и сотрудник миссии И. П. Гришин. Премьер-министр Израиля Бен-Гурион принес извинения и поклялся, что ни еврейские террористические организации, ни арабские к этому взрыву не имеют отношения. Но Сталин уже не верил, что Бен-Гурион контролирует положение в сионизме, и СССР разорвал дипломатические отношения с Израилем, а ЦК усилил антисионистскую кампанию в прессе СССР.
Утром 17 февраля Сталину позвонил Берия.
— Товарищ Сталин, начальник охраны Кремля генерал-майор Косынкин по пустячному случаю лег на несколько дней в больницу. Сегодня он там умер. — Берия несколько замялся, а потом начал говорить извиняющимся тоном. — Товарищ Сталин, ведь вы вполне можете работать на Ближней даче, я очень прошу, не приезжайте пока в Кремль, давайте сначала со всеми этими смертями разберемся.
В ночь на 21 февраля Хрущев вернулся с работы поздно, семья уже спала. На кухне Нина оставила ему на столе ужин, накрыв его льняным полотенцем с украинской вышивкой крестиком красными и черными нитками. Никита вспомнил, что он с утра ничего не ел, но есть ему не хотелось, а во рту было сухо и противно. Он открыл бутылку «Ессентуки» и залпом выпил стакан, потом снял полотенце, накрывавшее ужин, и взял вилку, но есть не хотелось до такой степени, что от вида еды даже затошнило. Хрущев поднялся и подошел к кухонному шкафчику.
В отделении для спиртного справа стояли четыре полулитровые бутылки водки «для гостей» — «Столичной» и «Московской особой». Эти водки считались престижными и дорогими, укупоривались настоящими корковыми пробками и заливались белой смолкой. «Московская» стоила 28 рублей 70 копеек, а «Столичная» вообще 30 рублей 70 копеек.
А слева стояли три, тоже полулитровые бутылки «Водка 40 %-ная», простой водочки, дешевой, разливаемой в бутылки емкостью до трех литров и укупориваемой простым картонным капсюлем с заливкой красной смолкой. Хрущев пил именно эту водку, приговаривая при гостях, что ее и рядовые коммунисты пьют. Между прочим, «красноголовая» ему и нравилась больше, чем «белоголовая».
Никита взял бутылку «красноголовой», оббил смолку, подцепил острием ножа и извлек капсюль, обтер горлышко от остатков смолки и взял было стеклянную зеленоватую рюмку на высокой ножке, но потом передумал, вернулся к столу и налил в стакан, из которого пил минеральную воду. Влил содержимое стакана в рот, приглушенно крякнул, занюхал рукавом. Потом, не спеша, вновь налил минеральной воды и запил ею водку. Сел, обхватил голову руками и задумался.
Положение было таким, что впору было самому застрелиться, не дожидаясь, пока тебя расстреляют. «Застрелиться, как Гамарник», — вспомнил Хрущев бывшего главного комиссара Красной Армии, возглавлявшего военный антисоветский заговор и застрелившегося в 1937 году за несколько часов до своего ареста. На Игнатьева и Огольцова не было никакой надежды — все их «верные люди» были брехней, и было глупо ожидать, что эта парочка «чекистов» сумеет что-то предпринять против Сталина и этим резко изменит ситуацию.
Более того, Сталин почему-то перестал приезжать в Кремль и работал на своей даче, даже посла Индии там принял. И, если говорить откровенно, то там он для Игнатьева и Огольцова действительно стал недоступен.
Хрущев держался из последних сил, чтобы не выдать себя ни словом, ни жестом. Пока никто ни о чем не догадывался — и Сталин, и Берия безусловно верили Никите и совершенно откровенно обсуждали с ним все свои планы.
Берия почти каждый день советовался с Хрущевым, кого назначит на тот или иной пост в объединяемом министерстве, Никита уже дважды ужинал допоздна у Лаврентия, и Берия совершенно искренне обсуждал с ним свое видение положения. Он пока считал, что заговор идет из еврейской среды, и Хрущев умело и ненавязчиво поддерживал в Берии это заблуждение. Но сколько это заблуждение будет длиться?
Как только Берия вникнет в конкретные дела, как только за допросы возьмутся подобранные и руководимые им следователи, то что останется от «еврейского заговора»? А непонятная смерть Жданова останется, а сокрытие ее Абакумовым останется, и сколько времени потребуется Лаврентию, чтобы вспомнить о том, что в МГБ есть яды скрытого действия, и что отвечает за их хранение и использование Огольцов? Надеяться Хрущеву было не на кого — надеяться можно было только на себя.
— Черный ворон, что ты вьешься над моею головой? — губы Никиты начали машинально и шепотом выводить замысловатый мотив этой подходящей его настроению песни.
«Спасти себя могу только я сам! — принял решение Хрущев, и тут же себя поправил. — Нет, спасти дело Ленина, спасти великую партию большевиков, могу только я!.. Ты добычи не дождешься — черный ворон, я не твой! — уже более решительно продолжил Никита шептать мелодию. — Старый ворон, я не твой!».
Утром, под предлогом сбора характеристик на работников МГБ он вызвал в ЦК Огольцова.
— Мне нужно то лекарство, которое… ну, вы понимаете…
— Много? — чуть запнувшись, и с нескрываемым удивлением поинтересовался Огольцов.
— Пару ампул. Вечером принесете характеристики на начальников управлений МГБ Среднеазиатских республик… Ну, и это лекарство.
— Сделаю! — Огольцов смотрел на Никиту со смесью страха и уважения.
В субботу 28 февраля Сталин решил пригласить к себе на ужин Берию, Хрущева и Маленкова, чтобы предварительно обсудить вопросы, которые будут решены на заседании Президиума ЦК КПСС в понедельник 2 марта. Комендант Ближней дачи Орлов был на выходном, и Сталин вызвал его дежурившего помощника Лозгачева.
— К 20 часам подготовь небольшой ужин на четверых человек, можно без затей… — тут Сталин вспомнил, что гости, скорее всего, приедут прямо из рабочих кабинетов, а Хрущев любил есть сытно. — Впрочем, — добавил Сталин, — всего должно хватать. На десерт можно какой-нибудь торт к чаю… пусть повар испечет «Наполеон» — у него хорошо получается.
— Спиртное? — напомнил Лозгачев.
— Дай нам сока бутылки по две.
Сталин молодое грузинское вино «Маджари» называл соком из-за его малой крепости.
Хрущев ехал на дачу Сталина со спокойной решимостью, которой он сам поначалу удивился, а потом вспомнил, что такое с ним было и на фронте, когда стремление выполнить боевую задачу и осознание того, что бояться бессмысленно, глушит страх. В правом кармане его просторного пиджака лежал свернутый вчетверо носовой платок, а в нем, как в конверте, лежали две ампулы. Хрущев взял обе, и теперь в его мозгу навязчиво вертелась поговорка «маслом кашу не испортишь». Легко запоминающий то, что он видел в жизни, Хрущев заранее надрезал горлышки ампул и теперь немного опасался, как бы они не сломались из-за его неосторожных движений.
За ужином Сталин сел, как обычно, в торце стола, слева от него сели Берия и Маленков, а справа Хрущев. Перед ним, за спиной Берии был сервировочный столик, на котором возвышались супница и сковородочки с цыпленком-табака. Закуска уже стояла на столе — заливной язык и сельдь «каспийский залом». Берия разлил вино в фужеры.
— За ваше здоровье, товарищи, — поднял фужер хозяин дома, — и чтобы ничто не мешало нам двигаться вперед!
Все выпили, приступили к закускам, Берия долил вино в фужеры.
— Я ценю вашу самостоятельность, Георгий и Никита, — Сталин прожевал и проглотил кусочек языка, — я хотел бы, чтобы вы в ЦК были совершенно самостоятельны и работали, не оглядываясь на меня. Вы же знаете, что я даже просил пленум ЦК не назначать меня секретарем и освободить от работы в партии, — Сталин положил в рот еще кусочек и на время замолчал. — Но, понимаете, — продолжил он, — что-то мне не нравиться в этой вашей кампании против космополитизма. Какую газету ни откроешь, а там каждый день евреи, евреи и евреи. Мне кажется, что мы пересаливаем с этими евреями. Так мы из интернационалистов, сами того не желая, превратимся в антисемитов. В конце концов, наша цель это строительство Коммунизма, а не борьба с еврейскими недостатками. Это один, очень небольшой по численности народ из всех народов СССР, а мы столько пропагандистского пыла на него тратим.
— Товарищ Сталин! — тут же возразил Маленков. — Вы просто не представляете, сколько сигналов на евреев поступает и к нам в ЦК, и на места!
— Почему не представляю? — не спеша, ответил Сталин. — И сколько сигналов нашло подтверждение?
— Ну, мы пока проверяем, — несколько смутился Маленков.
— Строго говоря, — вступил в разговор Берия, — основная масса этих сигналов пересылаются для проверки в МГБ и МВД. Следователи завалены ими, и в подавляющем числе эти сигналы яйца выеденного не стоят, а на проверку требуют огромного времени.
— Раз мы за такие сигналы начали ордена давать, то теперь мы этими сигналами захлебнемся, — напомнил Сталин, — многим охота орден за бумажку получить.
Хрущев понял, что Берия уже кое в чем успел разобраться и переговорил со Сталиным. У Никиты в голове возникла смутная комбинация, связанная с тем, что с понедельника министром внутренних дел станет Берия, и Берия будет отвечать за арестованных евреев, но Никита не успевал эту комбинацию обдумать, а лишь решил не присоединяться в своем мнении к Маленкову.
— Товарищ Сталин прав, Георгий, — поддержал вождя Хрущев, — надо эту кампанию прекращать. Вернее, не так — прекращать ее вести так огульно. Надо Суслову сказать. Когда суд кого из евреев осудит, тогда и писать. А то еще ни одного приговора нет, а Суслов заставляет редакторов газет в каждом номере про этот космополитизм писать, — перевел Никита стрелки с Маленкова на секретаря по пропаганде Суслова.
— Ну, ладно, — сказал Сталин, увидев, что гости уже закончили закусывать, и спросил, — приступим к супу?..
Сталин встал, отодвинул свой стул от стола и направился к сервировочному столику, а сердце у Никиты бешено забилось. Еще раньше к столику подошли Берия с Маленковым, Лаврентий открыл супницу, предлагая Сталину налить себе первому. Хрущев встал, сунул руку в карман пиджака, зажал в пальцах обе ампулы, повернул их вертикально и большим пальцем нажал на их шейки, почувствовав хруст стекла. Сталин Берия и Маленков стояли спиной к нему, оценивая поднимающийся из супницы запах куриного бульона. Никита пошел к ним, огибая торец стола, на долю секунды задержался, вынул из кармана руку и стряхнул содержимое ампул в фужер Сталина, в котором было еще на треть вина. Снова сунул руку в карман, вложил ампулы в платок, вынул руку и подошел к сервировочному столику.
Все произошло так быстро и незаметно, что и сам Никита не до конца осознал, сделал он это или нет. И только правая рука, на указательном пальце которой чувствовалась мокрота, непроизвольно пыталась вытереть ее о брючину.
Дальнейший ужин проходил для Хрущева с чувством неутолимой жажды. Он не любил вина, а тут начал пить его и пить, оправдываясь, что селедка была слишком соленой, его с улыбкой поддерживали, но к десерту вино закончилось, и Маленков рассмеялся.
— Да ты, Никита, совсем грузином стал!
А поскольку Маленков был как бы самым крайним, то он вышел из столовой, через минуту вернувшись еще с двумя бутылками «Маджари».
За десертом начали обсуждать проект постановления Верховного Совета об объединении МГБ и МВД и проект распоряжения Сталина о кадровых назначениях в объединенное министерство. Кандидатур было очень много, вспоминали достоинства или недостатки каждого и целесообразность назначения его в должность, посему ужин закончили незадолго до полуночи…
Хрущев упал на заднее сиденье своего автомобиля, тело ломило, как от тяжелой физической работы, страшная усталость навалилась на Никиту, его тянуло в сон. В лобовом стекле фары высвечивали редкие падающие снежинки и стоящие вдоль дороги заснеженные ели…
Дома Нина вышла из спальни в халате, наброшенном на ночную рубашку.
— Голоден?
— Нет, ложись, Нина, я сейчас тоже лягу.
Хрущев зашел на кухню и подошел к печи водяного отопления дома, открыл чугунную дверцу топки. На колосниках лежал раскаленный антрацит. Никита достал из кармана платок с пустыми ампулами и бросил в топку, платок немедленно вспыхнул, запахло горящей тряпкой, через мгновенье в пламени платка показались ампулы. На глазах они покраснели от жара, стекло начало размягчаться и оплывать.
Хрущев бросил на них совок угля и пошел мыть руки. Мыл долго и тщательно…
Хрущев проснулся от телефонного звонка. Звонил Игнатьев.
— Несколько минут назад позвонила охрана Сталина, считает, что Сталин потерял сознание. Я пока поднял только врача Сталина Смирнова, он одевается. Я сейчас выезжаю на Ближнюю…
— Заезжай ко мне, поедем вместе! Жду у ворот! — Хрущев положил трубку и начал быстро одеваться.
В коридоре дачи их ждали встревоженные телохранители Сталина, помощник коменданта и Бутусова.
— Что случилось? — тихо спросил их Хрущев.
— Мы это… — начал и замялся телохранитель Хрусталев, — ну, в замочную скважину иногда смотрим, что товарищ Сталин делает — спит или нет. Ну, и где-то без пятнадцати два заглянули, а товарищ Сталин на ковре лежит. Мы вбежали, а он непонятно — вроде как спит и во сне похрапывает, но странно как-то. И еще… — Хрусталев вновь замялся, — обмочился он. Мы его на диван перенесли и сразу товарищам Игнатьеву и Смирнову позвонили.
— Так, — сказал Хрущев и тут же скомандовал Игнатьеву и Смирнову, — разбувайтесь! — и сам быстро снял ботинки.
— Охрана пока постоит здесь, чтобы не сильно шуметь, а мы тихо идемте!
Они в одних носках, стараясь бесшумно идти по ковру, вошли в комнату и подошли к дивану. Сталин лежал на спине и действительно слегка похрапывал. Смирнов опустился на колени осторожно взял Сталина за запястье руки, потом пощупал пульс, всматриваясь в лицо, затем вставил в уши стетоскоп и, осторожно отбросив плед и расстегнув на груди Сталина рубашку, стал выслушивать сердце. Затем встал, покусал губы и прошептал.
— У него инсульт.
— А это? — Хрущев показал на мокрые брюки Сталина.
— Это естественно — с потерей сознания расслабились мышцы мочевого пузыря.
— Та-ак, — шепотом протянул Хрущев. — Я думаю, что товарищ Смирнов сильно ошибается. Товарищ Сталин накануне сильно выпил и сейчас просто спит. Если мы поднимем панику, то как будем выглядеть мы и как будет выглядеть он? Так что давайте тихо уходить.
— Но товарищи! — шепотом, но горячо не согласился Смирнов. — Это инсульт! А при нем спасает только быстрота терапевтического вмешательства!
— Ты, мужеложец, в случае чего, скажешь, что ошибся! — зашипел на него Игнатьев.
— А будешь нас слушаться, так этого «в случае чего» не будет. Понял? — почти ласково добавил Хрущев смертельно побледневшему Смирнову.
Они так же тихо вышли в коридор к ожидавшей охране.
Хрущев, потирая рукой подбородок, как бы с сомнением взглянул на Хрусталева.
— Мы тут с товарищем Сталиным несколько часов назад изрядно выпили, — и, в ответ на согласный кивок Хрусталева, помнившего, что Маленков заносил дополнительные бутылки, продолжил, — а оно, если бы водка была, так она сразу по мозгам бьет, а это молодое вино — оно долго забирает. А годы уже не те… — вздохнул Хрущев. — Короче, надо товарищу Сталину проспаться. Не надо его тревожить — неудобно как-то — с кем не бывает? Пусть завтра сам встанет, переоденется, а мы как бы вроде ничего и не видели.
Телохранители и Бутусова облегченно вздохнули, согласно и понимающе закивали головами, проводив приехавших к выходу.
Хрущев все же немного поспал и встал в 8 утра не по необходимости, а из-за колотившей его тревоги. Он не находил себе ни места, ни занятия, все время ожидая неминуемого звонка. Игнатьев позвонил в третьем часу дня.
— Охрана опять звонит — Сталин не запросил завтрак и не выходит. Они спрашивают, что делать?
Хрущев уже был готов к такому развитию событий.
— Так, позвони им минут через пять и скажи, что ты лично по прямому телефону переговорил со Сталиным, и он сказал, что «Боржоми» у него есть, а ничего остального он пока не хочет. Пусть охрана не беспокоится. Ну и выскажи охране свое мнение, что Сталину, дескать, неудобно за ночное происшествие.
— Понял, — подтвердил Игнатьев, — вам перезвонить?
— Если что-то будет не так.
Никита по-прежнему не знал, чем отвлечься от этого тягостного ожидания. Пытался играть в домино с сыном Сергеем, но даже эта игра у него не получалась. Наконец семья пошла спать, а он в кабинете делал вид, что изучает документы.
В первом часу ночи на понедельник 2-го марта позвонил Игнатьев.
— Охрана в панике, кричат, что сейчас будут звонить всем, может, кому уже и позвонили. Они все же зашли к Сталину в спальню, а он лежит, как они и мы его в ночь на воскресенье оставили.
— Позвони и запрети паниковать, скажи, что мы выезжаем. У меня машина здесь, я сам доеду, подожду тебя на повороте.
— Брать врача?
— Уже не надо…
Хрущев и Игнатьев вошли в дом Ближней дачи, не раздеваясь.
— Так, — сказал Хрущев жестко глядя на новую смену телохранителей и Бутусову, — партия и весь советский народ доверили вам жизнь товарища Сталина, а вы, когда он потерял сознание, даже не позвонили?!
Телохранители Старостин и Туков опешили, как от удара по голове, Старостин бессильно опустился на стоявший у стены стул.
— Как не позвонили? Мы же…
Хрущев, не слушая его, повернулся к Игнатьеву.
— Тебе звонили?
— Нет, — угрожающе ответил Игнатьев, — никто не звонил!
На лицах охраны вспыхнул беспредельный страх.
«И этим мы доверяем свои жизни!», — вдруг некстати подумал Никита, но тут же вернулся к начатому разговору — охрану Сталина надо было додавливать, пока она не пришла в себя.
— Значит так, слушайте меня внимательно. Все, что делается, делается по решению Политбюро и во имя нашей большевистской партии и советского народа. Подробности вам знать не полагается. Упаси вас господь хоть кому-нибудь хоть полслова сказать о том, что вы видели или знаете! До седьмого колена уничтожим! — Хрущев говорил властно и уверенно, ведь эти охранники понимают, что Сталина уже нет, а они с Игнатьевым живы и вполне могут осуществить любую свою угрозу. — Мы сейчас уедем, а вы в семь утра позвоните товарищу Игнатьеву и сообщите, что видели товарища Сталина живым и здоровым до 4 утра, а в 7 часов он внезапно встал с постели и упал на пол. Запоминайте! — почти рычал Никита. — Сегодня в 4 утра он был здоров, а в 7 вы его нашли лежащим на полу! Поняли?!
— Поняли, — со страхом и растерянностью подтвердили Старостин, Туков и Бутусова.
— И если хоть мысль придет хоть кому сказать иное, то лучше сразу себе языки поотрывайте!
— Вы работники МГБ и знаете, что такое тайна, и какова ответственность за ее разглашение, а я министр МГБ и держать язык за зубами — это мой вам официальный приказ! — дополнил Хрущева Игнатьев.
Они вышли на крыльцо.
— Разболтают, может и не сразу, но разболтают! — отчаивался Игнатьев.
— Не паникуй, мы их сразу вышлем из Москвы, ну, а дальше… а дальше будет видно.
Заработавшегося в ночь на понедельник Берию разбудили в восемь утра, а к девяти его шофер на максимальной скорости подъезжал к Ближней даче и попытался обогнать идущую впереди машину, но Берия не дал это сделать, когда понял, что та везет врачей: Здороваясь кивками с уже прибывшими членами Правительства и Президиума, он подошел к дивану, на котором лежал Сталин. Возле дивана толпились медицинские светила, а главный терапевт СССР, профессор Лукомский как-то нерешительно трогал Сталина за руку.
— Вы же врач, обследуйте, как полагается! — рыкнул на него Берия и, окинув взглядом всех врачей, добавил. — Головой за него отвечаете!
Лукомский стал энергично пальпировать Сталина, стоявший рядом профессор срочно вложил в уши стетоскоп.
Берия обернулся и увидел подходившего к нему Хрущева.
— Никита, как это случилось?
— Давай выйдем, не будем мешать врачам.
Они вышли сначала в коридор и оттуда пошли на кухню, но там Василий Сталин весь в слезах яростно выколачивал пробку из бутылки с водкой со словами:
— Сволочи! Сволочи! Угробили отца, сволочи!
А в углу, уткнувшись лицом в стену, выла Валентина Истомина, ее пыталась успокоить тоже плачущая Бутусова, во взгляде которой при виде Хрущева промелькнул явственный страх затравленного животного. Хрущев быстро закрыл дверь на кухню, и они зашли в комнату правительственной связи.
— В 4 утра вроде был полностью здоров, а в 7 поднялся, видимо, воды выпить — возле него бутылка «Боржоми» лежала, и упал. Игнатьев позвонил мне, я примчался и уже отсюда мы с Маленковым стали всех вызывать.
— Как некстати, как некстати, — застонал Берия, — а впрочем, когда бы это его смерть была кстати? — горестно резюмировал он.
— Да он же не умер, — напомнил Никита, — не хорони раньше времени — нехорошо!
— Правильно, — очнулся Берия, — идем-ка к нему!
Они вернулись к постели Сталина. Профессор Лукомский, от имени консилиума, объявил диагноз:
— Инсульт. То есть, кровоизлияние в мозг, с потерей сознания, речи, параличом правой руки и ноги. Очень тяжелый инсульт…
Берия корректно и вежливо, но тоном не допускающим возражений, заявил присутствующим врачам как бы от имени Правительства и Президиума:
— Вы отвечаете за жизнь товарища Сталина, вы это понимаете? Вы должны сделать все возможное и невозможное, чтобы спасти товарища Сталина. Все, что для этого нужно, у вас будет немедленно. Нас не спрашивайте, что вам делать, — все, что считаете нужным, делайте!
Все оставшиеся дни Берия практически не уходил от ложа умирающего Сталина. Хрущев, с заплаканными красными глазами, подходил к каждому вновь прибывшему. Пожимал руку со словами:
«Как же мы теперь будем-то? Какое горе!!» — но в ответных соболезнованиях партийных чиновников видел не только горе, и не только страх перед тем, как они будут без Сталина, но и огромное облегчение от того, что теперь-то уж все вновь будет по-старому.
Никита экстренно созвал летучее совещание Президиума прямо на даче.
— Товарищи, нужно что-то объявить народу. Думаю, не правильно было бы объявлять, что это горе случилось с товарищем Сталиным во время сна. Я думаю, история нас не осудит, если мы немножко обманем народ и объявим, что удар настиг его в кремлевском кабинете — на рабочем посту.
Возразить было нечего — все с этим согласились, а Хрущев, «беспокоясь о государственных и партийных интересах», все расспрашивал и узнавал мнение членов Президиума и Правительства о том, как им быть, если Сталин умрет.
И, к своему удивлению, он увидел, что на должности Сталина в партии и государстве не только никто не претендует, но этих должностей просто боятся из-за той ответственности, с которой эти должности были сопряжены. Более, того, он понял, что почти все хотели бы видеть на месте Сталина какого-то слабого человека, чтобы можно было и не нести ответственности Сталина, и командовать первым руководителем страны. Заместители Сталина в Правительстве и министры (кроме Берии, с которым Хрущев эту тему не обговаривал, понимая, что именно Берии нужно быть главой СССР) показывали скрытое желание, чтобы главой СССР был Маленков — канцелярский работник, который за свою жизнь даже областью не руководил. Все были уверенны, что Маленков по этой причине будет принимать такие решения, которые его замы и министры ему подскажут.
Прощупывая почву дальше, Никита с удивлением убедился, что по этой же причине все партийные чиновники хотели бы видеть во главе партии его! Риск, на который Хрущев пошел, спасая свою жизнь, давал значительно большие дивиденды, чем он мог надеяться! Его, конечно, злило это пренебрежение собой: но вы меня первым сделайте, а уж потом посмотрим, как вы будете мной командовать, — думал Никита…
Утром 4 марта под влиянием экстренных лечебных мер в ходе болезни Сталина как будто наступил просвет.
Он стал ровнее дышать, даже приоткрыл один глаз, и присутствовавшим показалось, что во взоре его мелькнули признаки сознания. Больше того, им почудилось, что Сталин будто хитровато подмигнул этим полуоткрывшимся глазом: ничего, мол, выберемся! Однако признаки сознания вернулись к Сталину лишь на несколько мгновений.
5 марта уже было видно, что сердце Сталина останавливается, и счет пошел на секунды. Врач-реаниматор Чеснокова обнажила грудь Иосифа Виссарионовича, и они с профессором Неговским начали попеременно делать массаж — он пятнадцать минут, Чеснокова пятнадцать минут. Массаж делали уже больше часа, пока не стало ясно, что сердце завести не удастся. На часах было 21:30, Берия сказал: «Хватит!»…
Три месяца после смерти Сталина были тяжелы для Хрущева. Боясь разоблачения Хрущев методично делал единственное, что ему было доступно, — он грузил Берия все новой и новой работой — он вытаскивал для решения Берией массу вопросов, которые объявлял сверхважными, он требовал присутствия Берии на всех совещаниях и заседаниях, — он стремился не оставить Берии времени для расследования. По его инициативе Берия полетел 17 июня в Берлин, когда в ГДР вспыхнул мятеж.
Никита еще до убийства Сталина понял, что каким бы другом Лаврентий ни являлся, а его тоже нужно убить, он понимал, что и аппарат партии эту смерть воспримет с облегчением. Но как убить?
Хрущев уже давно начал искать для этого подходящих исполнителей, и на память ему все чаще и чаще приходил министр внутренних дел Украины Строкач, с которым в свое время Никита вместе работал более десяти лет. И когда Строкач в марте ему позвонил, жалуясь, что Берия его снял с должности и назначил всего лишь начальником УВД Львовской области, Никита подумал: а может, Строкач?
Строкач был у Хрущева на очень большом крючке и знал, что если Хрущев кое-что вспомнит из его забытой биографии, то Строкачу конец! Но как Строкача уговорить пойти на убийство, которое и Строкачу грозило смертью?
Никита решил еще больше разозлить Строкача, и когда тот, выслуживаясь перед Никитой, позвонил ему из Львова и сообщил, что Берия затребовал из области материалы наблюдений за партийными руководителями, то Хрущев ему в несколько рекомендательной форме посоветовал эти материалы Берии не давать. Никита знал Берию и знал, что тот будет в жесткой, возможно, и оскорбительной форме требовать исполнения своего приказа, а это вспыльчивого и самолюбивого Строкача может привести в необходимую ярость. Но получилось даже лучше, чем Никита хотел. Берия, действительно, сначала криком и матом пытался заставить Строкача исполнить приказ, а потом вообще, видимо, что-то зная о Строкаче, снял его и с должности начальника областного УВД.
В двадцатых числах июня секретарь сообщил, что Строкач просится на прием, и Хрущев в тот же день назначил ему встречу.
— Тимофей Амвросиевич! Дорогой! Сколько же мы нэ бачилысь? — Хрущев с распростертыми объятиями встретил вошедшего в кабинет Строкача.
— Никита Сергеевич! Що ж цэ твориться?! Меня! Генерал-лейтенанта!! Как шелудивого щенка?!! — выплескивал свое негодование Строкач. — Когда Кирпонос сдал немцам Юго-Западный фронт, кто выводил киевский гарнизон из окружения? Строкач! Кто организовал партизанское движение на Украине? Строкач! Кто все эти годы дрался с бандеровцами? Строкач! А он, падлюка, меня на полковничью должность?! А потом вообще без должности?! За что? За то, что я преданный партии коммунист?!
Хрущев распорядился принести Строкачу чаю, усадил его за стол, а сам отошел к окну, делая вид суровой и глубокой задумчивости. Потом повернулся, подошел к Строкачу и ткнул в него пальцем.
— Ты — видишь, что он враг ленинской партии, а, значит, и враг народа! И я это вижу! — Никита ткнул пальцем себя в грудь. — Многие, почти все, это видят! — указал Никита пальцем на дверь. — А взять его нельзя — закона такого нету, — Никита беспомощно развел руками. — Хитер враг, коварен! На наших глазах губит дело Ленина, а мы беспомощны.
Строкача и такие слова, и театрализованное представление, конечно, удивили, но поскольку он хорошо знал Никиту, то не поверил ему ни на копейку. Однако решил, что будет выгодней молчать и дождаться, пока Хрущев сам скажет, чего хочет.
— Есть один путь спасения нашей большевистской партии и дела Ленина. — И, видя, что Строкач не собирается реагировать и делает вид внимательно слушающего, Никита решительно закончил мысль: — Убить его!
У Строкача на мясистом лице ни один мускул не дрогнул, что Хрущева обнадежило. После длинной паузы, Строкач спокойно спросил:
— Но как?
Хрущев, как бы сам оценивая, что говорит, начал рассуждать.
— Ты же знаешь, что когда наше трусливое кадровое офицерство начало тысячами сдаваться немцам в плен, когда оно стало удирать от немцев, то Сталин начал возрождать офицерскую честь. У нас и сейчас действуют офицерские суды чести, мы как-то даже обсуждали, не разрешить ли нам офицерам и дуэли. Короче, сегодня у нас офицерская честь, так сказать, в цене. В хорошей цене. И представь, — продолжил Хрущев, — приходит к Берии какой-нибудь гордый генерал на прием, а Берия его материт и оскорбляет, и этот генерал в защиту своей чести достает пистолет и убивает врага партии. Думаю, что его сильно не накажут, но такой генерал в глазах коммунистов стал бы героем, настоящим героем! — Хрущев изучающее посмотрел в глаза Строкачу.
Тот взгляд Никиты выдержал, наклонился к Хрущеву и даже несколько зло ответил.
— Дорогой Никита Сергеевич, вы знаете, что я у вас вот где, — Строкач сжал левую ладонь в горсть. — Оно, конечно, может, я и стар, может, и выжил из ума, но не настолько, чтобы становиться Героем Советского Союза посмертно!
Хрущев отшатнулся, но появившееся было отчаяние от неудавшегося плана вдруг сменил еще один план, и даже лучше прежнего. Никита вскочил и вновь подошел к окну, теперь уже в настоящей задумчивости. Такой план мог прийти в голову только ему, пятнадцать лет просидевшему в Политбюро и прекрасно, даже не знавшему, а чувствовавшему, как члены Политбюро поступят в тех или иных случаях.
Он быстро вернулся к своему столу, сел и в упор посмотрел на Строкача.
— Так, говоришь, Берия тебе звонил и материл?
— Да, — осторожно согласился Строкач.
— Звонил по секретной связи и свидетелей разговора быть не должно?
— Не должно…
— Та-ак, — протянул Хрущев задумчиво. — А не говорил ли Берия что-то вроде того, что тебе выгоднее служить ему, а не Политбюро?
Строкач озадачился — Хрущев явно предлагал оклеветать Берию… Но ведь клеветать — не стрелять!
— Возможно, и говорил…
— Надо вспомнить, — ласково потребовал Хрущев.
— Точно — говорил!
— Так-то лучше, — похвалил Хрущев.
Теперь Хрущеву надо было выдумать дату, на которую Берия якобы назначил мятеж, и дать какую-нибудь подробность, которая убедила бы членов Политбюро. Тут Хрущев вспомнил, что еще в начале июня им сообщили, что готова новая опера «Декабристы», премьера которой была назначена на субботу 27 июня. Политбюро, чтобы показать свою тесную связь с культурой, решил всем составом быть на этой премьере. Само по себе это было тайной, о которой мало кто знал, и члены Политбюро должны были понимать, что Строкач во Львове уж точно об этом знать никак не мог.
— А не понял ли ты Берию так, что, дескать, Политбюро в последний раз в субботу 27 июня послушает оперу «Декабристы», а потом узнает, каковы декабристы бывают на самом деле? — Хрущев отчетливо подчеркнул. — Тут важны дата — 27 июня и название оперы — «Декабристы».
— Да, — уже уверенно подтвердил Строкач, — как же я могу забыть про декабристов.
— Хорошо… — Хрущев еще задумался. — А не говорил ли Берия, что ты, из всех начальников УВД единственный дурак, а остальные начальники управлений в субботу выполнят небольшую работу и получат награды, а Строкач, вместе со своим любимым секретарем обкома будет «стерт в лагерную пыль»?
Строкач уже понял, что Хрущев предлагает ему сфальсифицировать некий заговор под руководством Берии. Но что Строкач терял? Надо было сообщать о телефонном разговоре, которого никто не слышал и который Строкач мог понять, как угодно. Берия будет отрицать, но где свидетели?
И даже если они найдутся, то можно прикинуться дурачком и стоять на своем. Ну, может, как-то накажут, но ведь Берия Строкача все равно уже уволил, а Хрущев может работу найти еще и получше.
— Вот именно так Берия и говорил!
Строкач подтвердил это так серьезно и уверенно, что Хрущев даже усмехнулся — Строкач был дерзким, даже наглым, и беспринципным, что для поручаемой ему роли было идеальным сочетанием качеств.
— Так ведь такие же вещи нужно немедленно сообщать Политбюро! — с деланным испугом воскликнул Хрущев.
— Но так ведь я же за тем к вам и приехал, — не растерялся уже вжившийся в роль, Строкач.
— Так, — деловито подытожил разговор Хрущев. — Оставьте свой московский телефон моему секретарю и далеко от телефона не отлучайтесь — можете понадобиться Политбюро в любую минуту, — посмотрел на Строкача. — Думаю, мне не надо говорить, что партия будет вам благодарна?
— Никита Сергеевич! Вы же знаете, что я за дело Ленина готов на все!..
Вечером Хрущев вызвал к себе командующего ПВО Московского военного округа генерал-полковника Москаленко — еще одного своего должника. Хрущев не встречался с ним с фронта, но был уверен, что Москаленко не мог забыть той услуги, которую оказал ему Хрущев, негласно спасая в те годы от разжалования и суда.
Москаленко вошел, и Хрущев понял, что для той роли, которую Хрущев ему приготовил, у Москаленко маловато внешних данных. Москаленко был невысокого роста и щуплым, мало этого, у него был органический дефект — температура его тела была 35 градусов, и Москаленко постоянно мерз. Даже сейчас, в разгар лета, было видно, что под кителем у него пододето несколько джемперов, и из туловища, кажущегося от этого толстым, торчала голова на тонкой шее. А Берия, хотя и обрюзг от постоянной кабинетной работы, мужчиной был очень крепким. «Да, — вздохнул Хрущев, — Лаврентий такого соплей перешибет!» Но никто лучший на ум не приходил, и Никита предложил Москаленко садиться.
— Товарищ Москаленко! Партия поручила вам задание сверхважное и сверхсекретное, а поэтому и сверхпочетное. Речь идет о спасении всей партии… — Хрущев выдержал паузу, чтобы Москаленко осознал сказанное. — Вам поручается арестовать Берию!
Москаленко съежился, как от удара, и, как показалось Никите, даже задрожал.
— Но, товарищ Хрущев, это, как бы сказать, не мои функции.
— У нас у всех функции одинаковые — быть верными ленинцами. А Берия маршал, его арест простым офицерам не поручишь, тут нужен генерал.
Москаленко немного помолчал.
— А если предложить это… эту работу Батицкому? — наконец выдавил он из себя.
«Черт возьми!!» — В мозгу у Никиты вспыхнуло воспоминание. Как же он мог забыть о командире стрелковой дивизии полковнике Батицком, валявшемся у него в ногах и выпросившим, чтобы Хрущев убедил прокурора фронта отправить дело Батицкого в архив? Тогда Батицкий запомнился ему боровом с бычьей шеей.
— А он что, генерал? — Хрущев искренне удивился.
— Генерал-майор, и, между прочим, очень сильно не любит Лаврентия Павловича.
— За что? — живо поинтересовался Никита.
— Берия, когда ему поручили создание ракетного щита ПВО вокруг Москвы, выкинул Батицкого с должности моего начальника штаба. Теперь Батицкий пристроился в штабе ВВС, но, понимаете, он пехотинец, и у летчиков он, как корова под седлом. А служить хочет только в Москве.
«Батицкий, — это удача! — подумал Никита, но отвлекаться от Москаленко не стал. — Но ты-то тоже мне должок отдать обязан, так что не выкрутишься!»
— Очень хорошо, — сказал Хрущев, — Батицкого привлеките обязательно, можете взять и других офицеров, но на вторых ролях. А арестовать Берию обязаны лично вы с Батицким!
— Слушаюсь! — ответил Москаленко, но как-то подавленно.
— Завтра вместе с Батицким будьте на месте, вас вызовут в Политбюро для получения задачи и приказа.
Поняв, что дело будет иметь официальный вид, Москаленко повеселел.
— Есть!
Президиум ЦК, который по старой памяти все называли Политбюро, Хрущеву удалось собрать только после обеда.
Короткое сообщение Строкача все выслушали молча, единственно, Молотов строго переспросил, уверен ли Строкач, что Берия был пьян, поскольку пьяным Берию никто и никогда не видел. Затем Строкача выпроводили в приемную.
— Какой-то собачий бред, — тут же высказал свое мнение Каганович. — Этот Стукач в своем уме?
— Строкач, — поправил его Хрущев.
— Все равно — в заговор Берии я не верю!
— А я верю! — зло сказал Микоян. — Вы помните, какую программу Берия объявил на похоронах Сталина? Я его спросил, ты это серьезно? А он мне так нагло посмотрел в глаза и говорит: «Я это обещание выполню!».
— А мне еще вот что непонятно, — как бы размышляя сам с собой, начал Молотов, — Получается, что Берия снял этого Строкача с должности за то, что Строкач не послал ему результаты наблюдения за партработниками Львовской области. Но зачем они Берии? Ведь он их и так регулярно из Львова получает, изучает и передает для дальнейшего принятия мер Председателю Совета Министров — раньше Сталину, теперь товарищу Маленкову. Зачем он их запрашивал, если они у него и так есть? Что-то в этом рассказе Строкача не так!
— Тут, как в деле Абакумова, когда он посылал в ЦК не подлинные результаты допросов, а сокращенные выдержки из них, да еще так подготовленные, чтобы мы не узнали, о чем на самом деле показал на допросе, скажем, Этингер, — пояснил Маленков. — А в областях начальники МГБ хотят жить в дружбе с партийной властью, соответственно, они посылают в Москву препарированные результаты наблюдений за этой местной властью. А Берия запросил подлинные донесения агентуры, значит, ему нужны откровенно компрометирующие партийную власть факты.
— Все равно, арестовать членов ЦК, арестовать Президиум ЦК — это преступление. Берия на преступление не пойдет, вы же его знаете! — присоединился Молотов к сомнениям Кагановича.
— Мы второй раз назначаем Берию в НКВД, чтобы искоренил преступность, и вдруг он сам совершает преступление? Я в это тоже не верю! — заявил Ворошилов, который на тот момент был Председателем Президиума Верховного Совета, то есть, главой Советской власти.
— Знаете, товарищи, Никита Сергеевич сообщил мне об этом еще вчера, я, знаете ли, долго не мог заснуть, тоже думал, как Берия может пойти на это преступление, — Маленков начал издалека. — Ну, и освежил в памяти Уголовный кодекс.
Маленков достал тонкую книжицу и раскрыл ее на закладке: — Так вот, если он арестует партийных руководителей во имя Советской власти, то это не преступление…
— Как не преступление?! — перебили его сразу несколько голосов.
— Вот статья 13, — продолжил Маленков, — в ней написано, — стал читать медленно и раздельно. — «Меры социальной защиты не применяются вовсе к лицам, совершившим действия, предусмотренные уголовными законами, если судом будет признано, что эти действия совершены ими в состоянии необходимой обороны против посягательства на Советскую власть, либо на личность и права обороняющегося или другого лица, если при этом не было допущено превышения пределов необходимой обороны». Тех, кто посягает на Советскую власть, можно и убить, если другого выхода нет, и это убийство не будет преступлением.
— А против посягательств на партию, что написано? — спросил Каганович.
— Ничего не написано, только против тех, кто посягает на Советскую власть. Мы же — партия, — по Конституции не власть, а только политическая организация.
— Сталин нагородил в свою Конституцию черт знает чего, а главного не написал! — вскипел Микоян.
— Да чепуха это! — снова возмутился Ворошилов. — Ну, арестует он нас, а дальше что? Царем себя провозгласит?
— А дальше, — размеренно начал говорить Молотов, уже оценивший ситуацию, — он предложит тебе, или кто там вместо тебя останется, созвать сессию Верховного Совета. А на ней объявит депутатам и народу, что арестовал нас за то, что мы нарушили свой собственный Устав и посягнули на власть Советской власти в центре и на местах, — обвинит нас в том, что мы прекратили действие Конституции. Он действительно не совершит преступления, даже если перестреляет нас.
Хрущев только теперь понял ситуацию и удивился. Он выдумал Берии заговор, а оказалось, что Лаврентию действительно нужно было этот заговор организовать! Но его мысли перебил Микоян.
— Так нам что — сидеть и ждать, сложив руки?!
— Допустить этого ни в коем случае нельзя! — жестко резюмировал Молотов. — Это будет страшнейшим ударом по авторитету партии как внутри страны, так и за рубежом.
— Так все же, — что делать с Берией? — поддержал вопрос Микояна и Булганин, на тот момент министр обороны СССР.
— Это как раз понятно, — ответил Каганович, — нужно хватать Берию за шкирку и тащить сюда на Политбюро. Тут садить его напротив этого Стукача и делать очную ставку. Надо узнать — действительно Лаврентий организовал заговор, или этот Стукач брешет? Когда Берия возвращается из Берлина?
— Сегодня вечером, — сообщил Маленков.
— А послезавтра, 27-го он хочет сделать переворот, — подсчитывал в уме время Каганович, — значит, вызывать на Президиум его нужно завтра.
— А он придет? — язвительно спросил Микоян. — Он же при любом удобном случае на заседание Президиума уже не ходит! Как Сталин стал, — зло добавил он.
— Силой нужно привести! — сказал Каганович.
— Какой силой, Лазарь? — язвительно поинтересовался Молотов. — Все МВД — у него, охрана Кремля — у него. Сам поедешь силой приводить его на Президиум?
— Надо снять его с должности министра внутренних дел.
На должность главы советского правительства — Председателя Совета Министров СССР, его заместителей и министров, назначал Президиум Верховного Совета СССР с последующим утверждением на сессии Верховного Совета.
Все посмотрели на Ворошилова.
— А что я объясню Президиуму Верховного Совета? — в свою очередь зло спросил Ворошилов. — Что Берия, по непроверенным слухам, собрался организовать мятеж, чтобы передать всю власть Советам, и за это его нужно снять с должности? Показания этого выброшенного со службы Строкача я им должен предъявить? — Ворошилов подумал.
— А армия у нас есть или ее тоже уже нет?! Есть у нас генералы, способные задержать Берию, если он откажется ехать на Президиум?
Все повернулись к Булганину, и тот съежился. Авторитета в армии он не имел ни на грош, и трудно было ожидать, что найдутся генералы, согласные по просьбе Булганина практически арестовать первого заместителя главы СССР, министра внутренних дел и маршала Советского Союза.
Члены Президиума почувствовали себя в этот момент абсолютно беспомощными. Хрущев в душе ликовал — заседание Президиума шло точно так, как он и предполагал, планируя эту авантюру. Он специально не проронил ни слова, чтобы его роль в ней совершенно не была видна.
— Никита, а ты, почему молчишь? — Молотов, наконец, вспомнил о Хрущеве.
Все повернулись к Хрущеву. Он задумчиво почесал лысину.
— Если нужны генералы, надежные и верные партии, то я могу предложить кандидатуры. На фронте, знаете ли, со многими храбрецами был знаком, встречал их и тут — в Москве.
— Кого? — тут же спросил Булганин.
Никита еще выдержал паузу, как бы вспоминая.
— Генерал-полковника Москаленко, он служит тут в Москве командующим ПВО округа, и встречал я в Москве и генерал-майора Батицкого, этот, по-моему, служит где-то в ВВС округа. Серьезные, и, безусловно, преданные партии генералы. Этим дай, они и черта арестуют, — Хрущев опять немного подумал. — Но, товарищи, даже этим генералам нужна какая-то бумажка от нас, а то их охрана Берии перестреляет.
При слове «бумажка» встрепенулся Маленков, который сидел до этого, как в воду опущенный. Он считался лучшим специалистом в Политбюро по написанию различных документов, его и Сталин за это отмечал. Маленков быстро пододвинул к себе черновик и начал писать, читая написанное для остальных.
— Так… «Товарищу Берия. Вам предписывается прибыть на заседание Президиума ЦК КПСС…». На который час мы назначим заседание? — спросил он присутствующих и сам ответил, — Думаю, на час дня будет нормально… Итак, «прибыть к часу дня 26 июня сего года для рассмотрения вашего персонального дела». Так, теперь документ генералам…
— Постой, — остановил Маленкова Микоян, — да он этой бумажкой подотрется! Надо написать, что если он откажется, то этим генералам Президиум приказал доставить его силой.
— Правильно, — одобрил Ворошилов, причем дописать, — «включая силу оружия».
Остальные члены Президиума эту формулировку одобрили, и Маленков ее вписал в черновик.
— Теперь генералам, — сказал он, и начал писать. — «Товарищам Москаленко и…» Кто второй, Никита Сергеевич?
— Батицкий.
— «… и Батицкому. Правительство Советского Союза и Президиум ЦК КПСС поручает вам привезти в Кремль на заседание Президиума ЦК КПСС товарища Берию Лаврентия Павловича к 13:00 26-го июня сего года. В случае сопротивления товарища Берии, вам предлагается применить к нему силу, включая силу оружия». Предлагаю подписать всем членам Президиума.
— Правильно! — одобрил Микоян. — Пусть Берия знает, что мы на силу всегда ответим силой, а сил у нас побольше, чем у него.
— Если Берия будет знать, что мы разрешили генералам стрелять, то он не будет сопротивляться, — поддержал Микояна и Молотов. — Думаю, что товарищам Булганину и Хрущеву нужно срочно вызвать этих генералов, вручить им эти документы и проинструктировать их…
— Нет, товарищи, — не согласился Хрущев, — этого мало. Они ведь не знают наших подписей. Думаю, что инструктаж, проведем мы, а вот вручать эти приказы, надо товарищам Маленкову и… — Хрущев сделал небольшую паузу, — …и Молотову, как наиболее известному вождю нашей партии, — подольстил он Молотову.
С этим все согласились, и Хрущев пошел к себе, вызывать Москаленко и Батицкого. Никита ликовал — Президиум сам шел в расставленную ловушку, причем, Никита оставался как бы в стороне ото всех принятых Президиумом решений. Никто не мог бы сказать, что этот арест Берии был его выдумкой.
Через час Москаленко и Батицкий прибыли, Хрущев и Булганин провели их к комнате заседаний Президиума и, вместе с вышедшими Маленковым и Молотовым вручили им документы на задержание Берии, затем Москаленко, Батицкий и Булганин пошли в кабинет Хрущева.
— Товарищи, объясняю вам ситуацию, чтобы вы действовали не втемную и понимали важность поручаемого вам дела. Нами получены надежные сведения, что Берия на 27-е число назначил мятеж — вечером того дня собрался арестовать всех членов правительства и ЦК. Нам нужно этот мятеж предотвратить, для этого мы должны арестовать Берию, но предварительно обязаны допросить его на заседании Политбюро. Вот в чем смысл задания, которое мы вам даем: Берия сам может и не приехать на заседание, вот вы его и привезете.
Генералы задумались над услышанным.
— Я мог бы дать приказ и к завтрашнему утру сосредоточить у своего штаба человек с тысячу офицеров из зенитных полков с пулеметами, стрелковым оружием и на бронетранспортерах, — наконец прервал молчание Москаленко.
— Разумное предложение, — одобрил Булганин.
— Но мне нужно согласовать это с командующим Московским военным округом генерал-полковником Артемьевым.
— Это я согласую, — тут же пообещал Булганин.
— Постой, — остановил его Хрущев, — Артемьеву надо будет объяснять, в чем дело. А если он в заговоре? А если предупредит Берию?
Теперь задумался Булганин.
— Под Смоленском начались учения, я могу командировать туда Артемьева, как инспектора.
— Правильно, — одобрил Хрущев. — А потом снять его. Я уверен, что генерал-полковник Москаленко отлично справиться с должностью командующего Московским военным округом.
У генералов алчно заблестели глаза в предвкушении больших наград.
Хрущев и Булганин это сразу поняли. После войны, когда армию сократили, генералов стало некуда девать — в сокращенной армии не было столько генеральских должностей.
И сделанное Хрущевым предложение маршальской должности открывало перед Москаленко такие перспективы, о которых он, в условиях генеральской конкуренции, уже и не мечтал.
— Николай Александрович, — обратился к Булганину Хрущев, — время позднее. Ты иди и организуй, чтобы Артемьева к утру в Москве не было, а я с товарищами еще переговорю.
Булганин ушел, и заговорил Батицкий, понимавший, что главная тяжесть ареста должна лечь на него, что для этого его и пригласили.
— Товарищ Хрущев, — начал он, — ну задержим мы Берию, но ведь нужно будет его в Кремль завезти, а там вся охрана подчинена ему. Что, нам с боем прорываться?
Хрущев окинул генералов тяжелым взглядом.
— А вам не надо везти его в Кремль, — и в ответ на немой генеральский вопрос, пояснил: — Вам надо будет застрелить его на месте.
— Как?! — хором выдохнули генералы, — ведь в приказе Политбюро…
— Это заговор! — перебил их Никита. — Обезглавить заговорщиков просто необходимо для успешного подавления заговора. Объясните потом, что Берия оказал сопротивление, а в приказе вам разрешено применить оружие.
— Но в приказе не так… — начал было Москаленко.
Хрущев стукнул кулаком по столу.
— Речь идет о спасении партии! Вы поняли или нет?! И партии на командных должностях в армии нужны преданные партии генералы, а не институтки! — Хрущев сдернул с верха стопки принесенных ему на подпись бумаг и положил перед собой листик с десятком фамилий женщин, представленных к званию «Мать-героиня», после чего ткнул в этот листик пальцем. — У партии достаточно генералов исполнить это поручение. Если вы не способны — так прямо и скажите!
От его рыка генералы отшатнулись.
— Будьте уверены, товарищ Хрущев, — Батицкий поднял правую руку со сжатым кулаком, — я пристрелю этого врага партии вот этой рукой!
— Будет сделано! — подтвердил и Москаленко.
26 июня 1953 года Президиум собрался в 12.30 дня, чтобы между собой, до прибытия Берии, обсудить, что с ним делать. Маленков к этому времени написал на черновике будущего решения Президиума заголовок «К решению вопроса о Берия. Протокол № 10 от 26 июня 1953 г.». Он еще накануне обдумал всю ситуацию и сейчас представил ее собравшимся так.
— Враги хотят поставить органы МВД над партией и правительством, а наша задача состоит в том, чтобы, наоборот, органы МВД поставить на службу партии и правительству, для чего нужно взять эти органы под контроль партии. Враги хотят в преступных целях использовать органы МВД, а наша задача состоит в том, чтобы устранить всякую возможность повторения подобных преступлений. Органы МВД занимают такое место в системе государственного аппарата, на котором имеется наибольшая возможность злоупотребить властью. Поэтому наша задача состоит в том, чтобы не допустить этого злоупотребления властью. Нужна большая перестройка, нужно исправление методов работы, нужна надежная агентура, но, главное, нужно внедрять партийность. Нужны ли эти мероприятия? Что получилось? Как стали в МВД сегодня понимать задачи МВД? Сегодня МВД поправляет партию, а ЦК работники МВД вообще отодвинули на второй план. Почему? Потому, что пост министра внутренних дел у товарища Берии — он с этого поста контролирует партию и правительство. И даже если нет заговора, то это положение чревато большими опасностями, если вовремя, теперь же, не поправить.
— Правильно, это надо вовремя поправить, — поддержал Маленкова Микоян. — А то ведь идет подавление коллектива. Какая же это коллективность, если Берия обо всем судит безапелляционно? С безапелляционностью Берии надо покончить!
— Нам нужен в Президиуме монолитный коллектив, и он есть, если бы не Берия! — подал реплику и Булганин.
— Как исправить это положение? — продолжил Маленков.
— Я считаю, что пост министра МВД нужно отдать другому, хотя бы товарищу Круглову. Плюс МВД нужно поставить под жесткий контроль ЦК!
Никто, включая Ворошилова, не протестовал, а Микоян тут же дополнил:
— А Управление охраны правительства нужно прямо отдать под управление ЦК! А то с утра до вечера шагу не шагнешь без контроля со стороны Берии!
— Наша охрана, — продолжил Маленков, — должна быть у каждого в отдельности, и подчиняться тому, кого охраняют, чтобы без доносов. Ведь мы и при товарище Сталине были этим недовольны. Организацию подслушивания тоже надо взять под контроль ЦК, потому, что товарищи сегодня не уверены, кто и кого подслушивает…
Маленков посмотрел на часы — Берии до сих пор не было. Маленков поставил на обсуждение еще один вопрос.
— Давайте поручим Президиуму ЦК давать решения только по крупным вопросам, а по остальным пусть эти решения тоже идут от Президиума, но только за подписью нашего секретаря-координатора товарища Хрущева…
В это время вошел помощник Маленкова Суханов.
— Товарищ Маленков, звонит генерал-полковник Москаленко, говорит, что вы ждете его звонка.
Удивленный Маленков взял трубку, выслушал короткое сообщение и стал бледным, как полотно.
— Будьте там, мы вам перезвоним, — сказал он в трубку и положил ее. — Товарищи, этот генерал сказал, что Берия оказал сопротивление, и они его убили…
Хрущев сделал над собою усилие, чтобы выразить на лице крайнее удивление и ужас, остальным делать это усилие не пришлось — весь Президиум единым возгласом воскликнул:
— Как убили?!
— Говорит, — залепетал Маленков, — что Берия выхватил из портфеля пистолет и этот Батицкий выстрелил. И наповал!
— Черт! — выругался Молотов. — Чувствовал я, что мы перегибаем палку!
— Это ты виноват, — набросился Каганович на Ворошилова, — «силой оружия, силой оружия»! Вот твоя сила оружия! Е… твою мать! Ну, зачем мы это написали?!
— Но это же обычная формулировка в таких случаях… оправдывался Ворошилов.
— Да бросьте вы, товарищи, — остановил их Маленков, — тут нужно думать, что делать.
Молотов схватился руками за голову.
— Что о нас подумает народ, что подумают в Китае, что подумают французские коммунисты!!!
— Не о себе надо думать, а о партии, — вдруг веско заявил Хрущев, — хватит паники! Что случилось, того не вернешь! Сейчас надо думать, что делать.
— Правильно, — поддержал его Микоян, — может это даже и лучше. По крайней мере, среди нас не стало смутьяна, который противопоставлял партии эту Конституцию.
— Но это же убийство без суда и следствия! Такого же со времен Троцкого никогда не было! — не успокаивался Каганович.
— Но мы же все делали правильно — это же ты предложил взять его за шкирку и привести на Политбюро, — вспомнил Кагановичу эту подробность Микоян.
— Но ведь мы так всегда делали! — растерялся Каганович.
— А теперь произошла осечка, — спокойно заявил Хрущев, — и надо без паники думать, как из этого положения выкрутиться.
— Что ты предлагаешь? — уже по-деловому спросил Молотов Хрущева.
— Что тут предлагать, — не дал Хрущеву сказать Ворошилов, — нужно сказать правду и пусть будет, как будет, — но произнес Ворошилов эти слова так неуверенно, что было видно, что его самого этот выход никак не устраивает.
— А я думаю, — сказал Хрущев, — что это будет неправда. Получиться, что Берия убит невиновным. Но разве мы это знаем, чтобы так говорить? Мы же не знаем, был заговор или нет. Надо арестовать его приближенных — тех, кого он пригласил в МВД, — и допросить их про заговор. Глядишь, они и признаются.
— А что с Берией делать, вернее, с телом Берии, — спросил Маленков, который помнил, что ему нужно что-то сказать Москаленко.
— И про Берию нужно сказать, что он арестован, а его тело спрятать или похоронить.
— Не получится, — сказал Ворошилов, — для ареста нужна санкция прокурора, а Генеральный прокурор Сафонов не даст санкцию на арест мертвого Берии и его невиновных сотрудников. Он честный человек.
— Тогда его нужно снять и заменить другим прокурором, — спокойно предложил Хрущев. — Вот на Украине сейчас прокурором Руденко. Это наш прокурор. Он сделает все, как надо.
— А если следствие покажет, что они не виновны? — спросил Молотов.
Хрущев веско помолчал.
— Я же сказал, что Руденко — наш прокурор. У него они окажутся виновными, в этом можно не сомневаться.
Цинизм Хрущева шокировал, и именно сейчас многие взглянули на него другими глазами.
— Это нечестно, — сказал Каганович.
— У вас, Лазарь Моисеевич, есть другое предложение? Так предлагайте его! — парировал Хрущев.
Повисло тягостное молчание. Наконец, его прервал председательствующий Маленков.
— Других предложений нет. Предлагаю организацию всего этого дела поручить мне и товарищу Хрущеву. Кто «за»?
Первым поднял руку Микоян, за ним медленно и неохотно подняли руки все.
— Нам нужно срочно собрать пленум ЦК, чтобы вывести Берию из членов Президиума и ЦК, и утвердить разрешение на его арест. Прошу товарищей подготовить к пленуму выступления о гнилой сущности этого провокатора и агента иностранных разведок, — распорядился Хрущев.
Все промолчали.
Весь день до ночи Хрущев крутился, как белка в колесе. Сняли с должности командующего Московским военным округом Артемьева и заменили его Москаленко, на его место командующего ПВО округа назначили Батицкого. Сняли с должности Генерального прокурора Сафонова и заменили вызванным с Украины Руденко. Хрущев ввел в курс дела Серова и Круглова, и они вместе наметили тех сотрудников Берии, которые будут обвинены в заговоре, — «членов банды Берии». Тело Берии было помещено пока в бомбоубежище штаба ПВО, чтобы несколько позже сжечь его в крематории. Все были ошарашены, и все, даже числящийся главой СССР Маленков, беспрекословно исполняли команды Хрущева. Никита чувствовал, что он уверенно становится вождем, и его это воодушевляло, пока он не сел в машину и не поехал домой.
По пути он задумался над тем, как легко он овладел властью в Политбюро — властью над людьми, которые еще недавно чувствовали себя умнее его. И его осенило — это не он овладел властью, а власть над Президиумом получило преступление, на которое пошел Президиум. Никита же был автором этого преступления и отсюда его власть. Хрущев вспомнил себя.
Ведь он был честен и свободен, пока не проявил слабость и не пошел на преступление — не вошел в заговор «ленинградцев». И это преступление тут же лишило его свободы и взяло над ним власть: для сокрытия этого преступления он пошел на новое преступление — на совет убить Жданова, затем создал преступную группу, затем убил Сталина, теперь организовал убийство Берии. Одно преступление тянуло за собой другое, и он был во власти этих преступлений — он делал то, что они требовали.
Понимание происходящего коробило Никиту — ему не хотелось быть столь откровенным негодяем. В какой-то степени Никиту спасало отсутствие способности к фантазии, спасала его неспособность заглянуть в будущее. Каждый раз ему казалось, что он совершит вот это преступление, и оно будет последним. Не получалось! «Я делаю это ради спасения нашей ленинской партии большевиков!» — успокаивал он себя, но и это уже плохо помогало. Он победил, но в этой победе не было радости…
На кухне, как всегда, под полотенцем был ужин. Никита подошел к шкафчику, потянулся было за привычной «красноголовой», но потом передумал и взял бутылку «белоголовой» «Столичной». Несколькими ударами ладони по дну бутылки выбил, а затем вынул пробку, налил водку в стакан для минеральной воды и сел за стол. Вынул из внутреннего кармана белого летнего пиджака фотографию и прислонил ее к бутылке «Ессентуки». С фотографии на него взглянул Лаврентий.
Берии, как и любому мужчине, шла военная форма, но он ее практически не носил, а на этом фото виднелись петлицы Генерального комиссара госбезопасности. Лаврентий смотрел на Никиту ясным и даже несколько удивленным взглядом. На обратной стороне фотографии была надпись:
«Другу Никите от друга Лаврика. 29.03.41». Лаврентий подарил Никите это фото в день своего рождения, и Хрущев хранил его в своем рабочем кабинете.
Хрущев залпом выпил, обтер тыльной стороной ладони губы и мысленно обратился к Лаврентию с укором: «Лаврик, ну зачем тебе это надо было?! Мы бы с тобой так хорошо работали. Я бы был вождем народа, а ты бы командовал правительством. Мы бы с тобой таких бы дел наделали — ого-го! Мы бы всему миру показали кузькину мать! А так — на кого ты меня оставил?? На этих старых трусливых дураков? На хитрого проходимца Микояна? На беспомощного Маленкова?»
Хрущев налил еще, выпил, затем сгреб фотографию ладонью, скомкал ее и выбросил в ведро для мусора.