Фотосессия в пустыне оказалась сущим адом.

Жара, десятисантиметровые каблуки увязают в песке, да еще какая-то гадость ужалила Эбби в плечо. Гримеры замазали след укуса, но он адски чесался под толстым слоем грима.

В довершение всего у них сломался внедорожник. Эбби должна была уехать первой машиной, вместе с ассистентом фотографа, но влюбленная в него молоденькая стилистка сделала все, чтобы занять ее место.

И вот теперь Эбби Форстер, жертва чужой любви, сидит в раскаленном автомобиле черт знает где, снаружи вопят товарищи по несчастью, а рядом храпит Роб, для которого эта поломка — всего лишь прекрасный повод вздремнуть. Он полдня гонял ее на каблуках по барханам под палящим солнцем, чтобы получить один-единственный кадр, который счел бы достойным своей славы, а теперь он спокойно спит! И храпит! Громко!

Прежде чем заснуть, Роб уверил ее, что за ними приедут очень быстро, но, кажется, его оптимизм был безосновательным.

Что, если они застряли здесь надолго?

Эбби полезла в свою огромную сумку в поисках бутылки с водой. За свою недолгую карьеру модели она объездила полмира, но так и не научилась путешествовать налегке. Бабушка учила ее, что всегда надо быть предусмотрительной. Жалко, что это качество отказало самой бабушке при встрече с мошенником, которому она доверила все свои сбережения. В памяти Эбби всплыла обезоруживающая открытая улыбка Грега, и ее опять накрыла волна презрения к себе и удушающего чувства вины. Это из-за нее дедушка с бабушкой лишились всех своих денег. Они приняли это стойко и ни словом ее не попрекнули, но она понимала, какой это был удар для них.

Если бы она не была такой дурой, не позволила Грегу вскружить ей голову, не привезла бы его домой, ее старики не лишились бы всего, ради чего так тяжело работали всю жизнь.

К горлу подкатил комок, но Эбби решительно встряхнула головой. Слезами горю не поможешь. Ей нужен план. И он у нее есть.

Эбби невольно сжала губы и вздернула подбородок.

Она будет браться за любую работу, которая только подвернется, не будет отказываться ни от чего (кроме фотосессий в нижнем белье, конечно). И тогда, по ее расчетам, уже через восемнадцать месяцев она сможет выкупить бунгало, которое дедушка и бабушка потеряли из-за нее, из-за ее доверчивости и из-за этого подонка Грега. Она привела его в дом, сказала, что ему можно верить, а он обобрал их и исчез. А чтобы доконать ее, прислал по имейлу фото с подписью «Ты не в моем вкусе». На фото он целовался с другим мужчиной, так что подпись была излишней.

Теперь стали понятны все его разговоры, что он уважает ее невинность и не хочет ее торопить.

Хватит травить душу. Эбби достала из бокового кармана влажные салфетки и стала стирать с лица макияж пополам с песком.

Даже салфетки были теплыми, и она с тоской думала о прохладном душе и холодном пиве, до которых она явно еще не скоро доберется.

Дверь машины открылась, один из мужчин, кричавших снаружи, сунулся в машину и стал терзать приборную доску.

— А ты что тут сидишь? Мы там уже несколько часов с мотором мучимся.

По ее подсчетам, прошло всего десять минут.

— Ты бы еще сказал — несколько дней.

Но ей не хотелось спорить. Укус на руке горел и начал отекать. Она осторожно подняла рукав блузки. На ней все еще была одежда для съемок — шелковая блузка и микрошорты. Кто придумал снимать рекламу шампуня в пустыне? Наверное, предполагалось показать, что с этим шампунем даже среди барханов у любой девушки будут свежие и блестящие волосы. Волосы — может быть, но вот песка девушка наглотается, это точно, и еще ее покусают.

Эбби выглянула из машины. Ситуация была не очень обнадеживающей. Из двигателя шел дым, а двое мужчин, колдовавших над ним, опять начали спорить.

Она пнула Роба ногой. Ох, повезло ему, что она уже поменяла роскошные босоножки на каблуках-стилетах на обычные сланцы.

— Пошли, посмотрим, чем можно помочь. По крайней мере, не дадим им убить друг друга.

Она достала из сумки легкий шарф и стянула на затылке влажные от пота волосы. Роскошные голливудские локоны, над которыми не меньше часа колдовала стилистка, превратились в не особо удачный кривой конский хвост.

Роб открыл один глаз, кивнул и снова захрапел.

Снаружи было… не скажешь, конечно, «прохладнее», но все ж таки не так похоже на пароварку.

— Как дела, парни? — спросила Эбби по возможности бодро.

Ей никто не ответил.

Она уже работала с Джезом (он ставил свет на фотосессиях) и знала, что он всегда был готов пошутить, чтобы разрядить напряжение на съемочной площадке. Но сейчас чувство юмора оставило и его.

Хмурый, весь в поту, он копался в моторе, потом выпрямился и захлопнул крышку капота.

— Безнадежно. Я не понимаю, в чем проблема, и не знаю, как его починить. Если у кого-то есть идеи — милости прошу.

Джез стоял и грыз ногти, вид у него был настолько растерянный и беспомощный, прямо как у ребенка, что толстый техник, оравший на него минуту назад, тоже притих.

— Успокойся, Джез. Как только они поймут, что мы не приехали, сразу же пришлют за нами кого-то, — ободряюще сказала Эбби, стараясь не замечать, что солнце садится и вокруг становится все темнее.

— Зря мы задержались, — пробормотал парень, пиная шину.

— Что он там делает? — кивнул толстяк в сторону салона, где спал великий (в своих глазах) фотохудожник, убивший полчаса на съемку какой-то ящерицы, дремлющей на камне необычной формы. За это время остальные машины уехали.

— Он спит.

— Ах, он спит!

Мужчины посмотрели друг на друга и рассмеялись. Общая злость на Роба заставила их забыть недавнюю ссору.

— Телефон у кого-нибудь ловит?

Эбби покачала головой:

— Ну что вы истерите? Что такого ужасного может с нами случиться?

— Умрем медленной и мучительной смертью от жажды, — зевая и потягиваясь, из машины вылез Роб.

Эбби бросила на него раздраженный взгляд:

— Будет, что вспомнить. Похвастаешься как-нибудь за ужином.

— Слава богу! За нами едут! — Джез со счастливой улыбкой вглядывался в сумерки, показывая рукой на клубы песка, появившиеся на горизонте.

Эбби с облегчением вздохнула, но тут же нахмурилась, различив странный звук, доносящийся с той стороны:

— Что это?

Мужчины быстро переглянулись. Роб повернулся к ней:

— Может быть, тебе лучше вернуться в машину, Эбби?

Звук становился все громче, облако пыли — все ближе.

— Это выстрелы? — прошептала она.

— Все в порядке, — неуверенно сказал Джез. — Мы же в Арифе, тут безопасно. Все это знают.

Раздалось еще несколько выстрелов.

— Но просто так, на всякий случай… Сиди в машине и не высовывайся!

Зейн был на полпути к сигналившей машине, когда заметил нечто, заставившее его придержать коня, а после остановиться и спешиться.

Выражение недовольства исчезло с его лица, когда он изучил свою находку и следы автомобильных шин, видневшиеся в лунном свете. Он поднял одну из гильз, валявшихся на песке, повертел ее в пальцах, затем отбросил и решительно вскочил в седло.

Через десять минут Зейн был уже около машины, по-прежнему сигналившей фарами. Трое мужчин прятались внутри, и ему пришлось несколько раз окликнуть их, прежде чем они отважились выйти. Зато потом, услышав его идеальный английский, они кинулись к Зейну, как к спасителю. Ему с трудом удалось остановить их сбивчивые и лихорадочные объяснения и заставить говорить по очереди. То, что он услышал, вернуло брезгливое и жесткое выражение его лицу.

— С вами была женщина? Ее забрали? И вы позволили это? — спросил он, не скрывая презрения.

— Да мы вообще случайно тут оказались, — оправдывался толстяк с подбитым глазом. — А тут эти приехали. Мы сказали ей сидеть в машине и не высовываться. А они напали на Роба, — кивнул он в сторону высокого человека, в волосах которого запеклась кровь. — А она сразу выскочила и давай их молотить…

— Сумкой. Она била их сумкой.

— А потом они ее забрали.

— Она была в сознании?

Человек с окровавленной головой подал голос:

— Я не уверен. Эбби не двигалась, когда ее бросили в джип.

Третий, совсем еще мальчишка, вдруг заплакал:

— Что с ней будет? Эбби… Что они с ней сделают?

Толстяк положил ему руку на плечо.

— Все будет хорошо. Эбби сильная, ты же знаешь. Она умная, она как-нибудь выкрутится. С ней все будет в порядке. Правда ведь? — дрожащим голосом спросил он Зейна.

Зейн не видел причин скрывать правду.

— Они попытаются получить за нее выкуп. Пока они будут рассчитывать на выкуп, они ее не тронут. В приграничных горах Незена живут вооруженные банды, но последние два года они не отваживались на такие вылазки в Арифу.

Мальчишка закрыл лицо руками и разрыдался.

— Надо размять ноги.

Эбби не хотелось просыпаться, и она не ответила. Но то большое и теплое, уткнувшись во что она спала, вдруг куда-то исчезло. Пришлось просыпаться. Эбби с трудом разлепила веки. Земля была где-то далеко внизу, а лошадь, на которой Эбби сидела, нервно фыркала.

Она что, действительно уснула?!

Эбби встряхнулась и тут же почувствовала, что падает, поэтому ухватилась за первое, что подвернулось, — за лошадиную гриву. Восстановив равновесие, она откинула от лица волосы, из-за которых ничего не видела… И тут же захотела спрятаться в них снова — так смутил ее взгляд мужчины, который наблюдал за ней, скрестив руки на груди. Пыльные сапоги, белая арабская одежда с золотой вышивкой по краю, удивительно симметричное точеное лицо, казавшееся еще более смуглым в складках белой куфии[1], чувственный рот… Он был так красив, что у Эбби дыхание перехватило, а в животе запорхали бабочки. Тут она поняла, что неприкрыто разглядывает незнакомца и, еще сильнее смутившись, отвела глаза.

— Я бы предпочла не задерживаться, — сказала она.

— Вот как?

Его тон заставил ее вспыхнуть.

— Я просто имела в виду… Я была не одна, когда…

Она запнулась, так живо встала в ее памяти картина похищения. Комок холодного ужаса с нова заворочался у нее в груди, но она договорила:

— Когда на меня напали.

Мужчина по-прежнему молча смотрел на нее.

— Со мной были еще люди, наша группа. У нас сломалась машина.

Незнакомец и бровью не повел. Неужели он не понимает, что ее друзья тоже в опасности? Эбби почти кричала:

— Мы должны, как можно скорее…

— Это же взрослые мужчины, сами о себе позаботятся, — небрежно оборвал ее незнакомец.

В голове у Эбби все перемешалось: негодование, раскаяние, но прежде всего — облегчение.

— Вы их видели? — нетерпеливо спросила она.

Он молча кивнул.

— С ними все в порядке? Они живы? Они целы? Они починили машину?

— Нет, но они смогут переждать в ней ночь.

— Вы что, никому о них не сообщили?!

— У меня нашлись дела поважнее, если вы помните, — насмешливо ответил смуглый красавец.

Эбби прикусила язык.

— Да. Простите. Я очень вам благодарна. Но я просто волнуюсь за своих друзей.

— За друзей или за друга?

— Они мои коллеги! Я — модель, это моя съемочная группа. И я за них волнуюсь. Поэтому, если вы, конечно, не возражаете, я хотела бы отправиться туда и узнать, что с ними.

— О, я не возражаю. — Незнакомец слегка отступил и широким плавным жестом обвел безбрежные пески, расстилавшиеся вокруг. — Милости прошу!

Эбби быстро вскинула на него глаза, удивленная враждебностью его тона.

— Вернешься к цивилизации, сходи к врачу. Тебе срочно нужен курс антибиотиков.

Он плавным движением поднялся и протянул ей руку.

Растерянная Эбби оперлась на нее и встала рядом с ним. Она привыкла, что большинство мужчин было ниже ее ростом или максимум вровень с ней. Так было с ранней юности. Это заставляло ее слегка горбиться и завидовать более миниатюрным женщинам. Но рядом с ним, даже выпрямившись во весь свой модельный рост, Эбби вынуждена была задирать голову.

— Далеко до города?

— Полчаса или около того. Конь отдохнул, — ответил Зейн.

Жеребец, будто почувствовав, что речь о нем, подошел и слегка боднул мордой плечо хозяина.

Через полчаса она вернется к нормальной жизни. Почему-то эта мысль вовсе не вызвала в Эбби того счастья, какое должна была бы. Эбби нахмурилась.

«Ты везучая, Эбби, — повторила про себя свою любимую мантру. — Многие девушки мечтают о такой жизни, как у тебя. И ты должна помочь бабушке с дедушкой!»

— Я хотела спросить… Мы что… Мы действительно… женаты?

Она надеялась, что он улыбнется и скажет, что это просто бумажка. Как он ни был красив и притягателен, ужасно было бы оказаться замужем за совершенно незнакомым человеком.

— Да, женаты. Но не волнуйся, я разберусь с этим.

— Интересно, как? Взмахнете волшебной палочкой? Щелкнете пальцами? Или у вас собственная юридическая контора за соседним барханом?

— Я разберусь, — спокойно повторил он.

Это ее совсем не успокоило. Но она стала убеждать себя, что там просто не с чем разбираться.

— Наверное, я должна сообщить кому-то о случившемся…

Мысль о том, что придется объяснять иностранным полицейским, скорее всего не говорящим по-английски и почти наверняка враждебно настроенным, что случилось, привела ее в уныние.

— Я отвезу тебя в британское посольство. Они со всем разберутся.

— Благодарю вас!

Она протянула ему руку. Она понимала всю нелепость этого формального жеста в сложившихся обстоятельствах, но не могла понять, как себя вести.

И тут лошадь снова бросила ее в объятия незнакомца — ни с того ни сего боднула ее мордой в спину. Эбби не удержалась на ногах, Зейн подхватил ее, она хотела было высвободиться, но вместо этого замерла, зачарованная близостью голубых глаз и изысканно очерченных губ.

— Я…

Эбби умолкла, услышав грохот своего сердца. Неужели он тоже его слышит? Наверняка, ведь оно так колотится.

Где-то за этим оглушающим стуком сердца писклявый голос рассудка приказывал ей остановиться, но его было едва слышно. Да и зачем его слушать? Жизнь коротка (несколько часов назад Эбби ясно это поняла), жизнь редко дает тебе шанс, так какой смысл отказываться от него?

Она чувствовала его дыхание на своей щеке.

— Я очень… — Она не помнила, что хотела сказать.

Зейн пытался прислушаться к голосу рассудка, но не слышал его за грохотом своего сердца.

Он чувствовал себя словно утопающий и схватил это нежное тело так, будто это был спасательный круг, но именно оно увлекало его в темную неизведанную пучину.

Он чувствовал ее дыхание на своей щеке.

Ее губы такие же нежные, какими кажутся?

Она провела кончиками пальцев по его щеке. Выражение лица у нее было, как у ребенка, который решает сложную задачу. Пальцы дрожали.

— Эбби…

— Я очень тебе благодарна…

Она приподнялась на цыпочках и запрокинула голову, нежные губы призывно приоткрылись.

Он принял это приглашение. Он сдался.

Это было безумие, но это было прекрасное безумие. Это было глупо, ну и пусть… Здесь не было рассудка, одно только желание… Желание, какого она никогда прежде не испытывала. Этот поцелуй был так не похож на неловкие поцелуи Грегори.

Он прижал ее к себе так крепко, что она почувствовала твердость его желания. Ее охватило дикое, неконтролируемое чувство…

И тут он силой оторвал ее от себя.

Зейн не знал, где он взял силы, чтобы оторваться от нее. Этот короткий шаг был самым трудным в его жизни, но он его сделал.

Он всегда презирал мужчин, которые пользовались слабостью женщины. Босс, который, пользуясь властью, тащил секретаршу в постель, парень в баре, который «провожает домой» выпившую лишнего знакомую, приятель, который «оказывает эмоциональную поддержку» после тяжелого развода. Они вероломно использовали чужую слабость, потому что сами были слабыми людьми. Таким был его брат, у которого слово «совесть» вызывало лишь смех.

Неужели он такой же?

Вот эта ужасная мысль и заставила его отступить от девушки. Но, видит бог, это было нелегко.

Он силой оторвал ее от себя и удерживал на бесконечном расстоянии в один шаг.

Эбби не понимала, что случилось, в голове не было ни одной мысли, зато было одно всепоглощающее чувство — унижение.

— Прости, — услышала она его голос сквозь звон в ушах.

«За что? За то, что не хочет меня?»

Она сбросила его руки и выпрямилась. Вдруг в ее голове пронеслось одно из самых унизительных воспоминаний детства. Самый красивый мальчик в классе позвал ее на свидание, на первое в ее жизни свидание, а потом оказалось, что все это только розыгрыш. Он еще и рассказывал потом друзьям, что целоваться с ней — все равно что со снулой рыбой.

И предательство Грега.

Неужели она всегда будет видеть от мужчин одни унижения?

Ладно, ей не привыкать.

— Ничего страшного, — небрежно бросила она. Откуда у нее взялись силы так уверенно лгать?

— Тебе нужна медицинская помощь, а не…

— Кувыркаться на травке, — перебила его Эбби. Она давно усвоила на горьком опыте, что лучше всегда первой посмеяться над собой, а не предоставлять другим этот шанс. — Да, точно, мне срочно нужна медицинская помощь, — добавила она, имея в виду кушетку психиатра.

Что она делает? Она никогда в жизни так себя не вела. Она же сама полезла на него!!! Зачем??? Воспоминание о его руках и губах, отозвавшееся горячей дрожью во всем ее теле, сказали ей зачем. Но теперь ей только хотелось умереть от стыда, или забраться в какую-нибудь нору и никогда больше не высовываться. Она снова чувствовала себя, как в школе, — нескладной дылдой, над которой смеялись крутые одноклассницы и их дружки.

Но надо было как-то выкарабкиваться из этой ситуации.

— Я думаю, нам пора в город. Я очень благодарна вам, как я уже говорила. Если вы назовете сумму, я бы хотела отплатить вам за… — Эбби прикусила язык. Сколько может стоить спасение жизни?

Если бы он оскорбился, ей было бы легче. Но он только виновато отвел глаза, отчего она почувствовала себя конченой идиоткой.

Она холодно кивнула и повернулась к лошади.

В тот момент она твердо решила держаться с ним холодно и отстраненно. Но трудно держаться отстраненно с человеком, с которым сидишь на одной лошади. Поэтому Эбби вздохнула с облегчением, когда вдали показалась городская стена, башни и минареты.

Даже не верится, что она выехала из этого города всего лишь сутки назад. Какой же долгой и ужасной была прошлая ночь. И в довершение всего, она еще и выставила себя полной дурой, набросившись на незнакомого мужчину, как последняя нимфоманка.

Она злилась на себя, злилась на лошадь, из-за которой упала в объятия этого бесчувственного мужчины, и еще она злилась на него. Больше всего она злилась на него!!!

Первый КПП был далеко за чертой города, и, пока они ехали к нему, Эбби пришло в голову, что у них могут быть проблемы с въездом. И выехать было достаточно непросто — им пришлось раздобыть целую кипу справок и разрешений. А сейчас у нее даже паспорта не было. И спутник ее тоже мало напоминал благонадежного гражданина. Ему, наверное, пришла в голову та же мысль, потому что он остановил коня далеко от пропускного пункта.

Она гордо не заметила руку, которую он ей протянул, и попыталась сама слезть с коня. Это было долго и нелепо, но Эбби было все равно — она уже не могла чувствовать себя еще более униженной, так что это не считается.

— У вас есть что-нибудь, какие-нибудь бумаги, разрешение, нет, наверное, тогда я, пожалуй, пойду с ними поговорю… Жди меня здесь.

Непонятно, сказал он это ей или коню. Но кому бы он это ни сказал, он явно был уверен, что его не ослушаются, потому что ни разу не оглянулся.

Он пошел прямо к дозорным и заговорил с ними. Эбби подумала, что если он и с ними будет держаться так же высокомерно, как с ней, то их дела плохи. Но люди в форме сразу же вытянулись в струнку — это, наверное, хороший знак?

Минуты бежали, мужчины на посту о чем-то разговаривали, а Эбби нервничала все сильнее.

А вдруг его задержат? Что ей тогда делать — одной, без документов, да еще с этим гигантским конем?

Потом он повернулся и пошел обратно. Эбби почувствовала такое облегчение, что готова была ему все простить. Но тут один из постовых что-то крикнул и побежал вслед за ее спутником. У нее сердце упало.

Казалось, он шел обратно целую вечность. Эбби силилась понять по выражению его красивого лица, удалось ли ему договориться с охраной, но оно было совершенно непроницаемо. «Хотя вроде никто не стреляет, а это уже неплохо», — уговаривала она себя, с беспокойством глядя на две приближающиеся фигуры: высокий человек шел спокойным уверенным шагом, а коротышка-охранник бежал рядом с поспешностью, которая не предвещала ничего хорошего. Но вот, наконец, он подбежал к ней, поклонился (Эбби чуть не подпрыгнула от неожиданности) и сказал что-то самым почтительным тоном.

— Он сказал, что сожалеет о происшествии и надеется, что оно не испортит вашего впечатления о нашей стране, — небрежно перевел незнакомец.

Ошарашенная, Эбби кивнула в сторону коротышки:

— Он действительно это сказал?

— Слово в слово, — ответил Зейн, но лукавство, мелькнувшее в его равнодушных глазах, заставило Эбби предположить, что перевел он далеко не все.

— И… что теперь?

Словно в ответ на ее вопрос, к ним подъехал джип и остановился в нескольких метрах. Водитель в военной форме вышел и направился к ним. На какую-то ужасную секунду Эбби показалось, что он держит в руке пистолет или наручники, но потом она разглядела, что металлический предмет, сверкавший на солнце, — это ключи от машины с массивным брелоком.

Ее спутник взял протянутые ключи и что-то сказал водителю. Эбби не поняла ни слова, но с ужасом увидела, что водитель берет под уздцы жеребца и куда-то его ведет.

— Не отдавай им своего коня! — закричала она.

— Я думал, он тебе не нравится.

— Какая разница. Не отдавай!

— Почему? Хороший обмен — в машине есть кондиционер.

— Как ты можешь? — чуть не плакала Эбби.

— Успокойся. Я пошутил. Они просто присмотрят за ним.

— И вернут тебе по первому требованию? А джип они тебе просто подарили в знак любезности?

Незнакомец сел за руль.

— Я объяснил им ситуацию. Они мне поверили. Ты же сама говорила, что я выгляжу как честный человек. Садись в машину.

Эбби забралась на сиденье рядом с ним. Она совершенно не понимала, что происходит, поэтому не решалась спорить.

— Но все-таки объясни мне… У тебя что, связи в полиции?

— Я предложил им оставить коня в залог, и они согласились.

Это звучало правдоподобно, но Эбби не покидало ощущение, что он чего-то недоговаривает.

Очевидно, он хорошо знал город, потому что уверенно вел машину. В городе были пробки, и часть дорог все еще была перекрыта в честь свадьбы, но он объезжал их по каким-то маленьким переулкам.

Но сами торжества, наверное, закончились, потому что никто ни разу не остановил их машину и не проверил документы. А вчера их съемочную группу тормозили на каждом шагу.

— Приехали.

Он остановил машину на небольшой элегантной улице возле здания с коваными перилами и скромным гербом над дверью.

С минуту они сидели молча, потом Эбби нерешительно повернулась к нему.

— Я не знаю, как тебя зовут…

Эбби сделала паузу, приглашая незнакомца наконец назвать свое имя, но он молчал, глядя на пустую улицу.

— Я не знаю, кто ты. А ведь ты… Знаешь, люди все время это говорят: «ты меня спас», «ты спас мою жизнь». Я и сама это говорю, когда ассистентка мне с утра кофе приносит. Но — ты меня спас. Ты — настоящий герой.

Эбби показалось, что привычное выражение уверенности исчезло с его лица. Сейчас этот высокомерный красавец выглядел растерянным. А она-то думала, что он совершенно непробиваем.

— Я просто оказался в нужное время, в нужном месте. Вот и все.

Она покачала головой и повернулась к двери. Надо идти, сказать больше нечего, да и говорит она одни глупости — потому что все время чувствует себя рядом с ним как-то неспокойно. Это было удивительно, потому что обычно Эбби легко находила с людьми общий язык.

Зейн вышел из машины, открыл дверь с ее стороны и помог ей выйти.

— Не тяни с рукой, сразу же сходи к врачу.

— Схожу, — пообещала она, вглядываясь в его лицо, которое ей не суждено больше увидеть, и не находя в себе сил двинуться с места.

Она хотела протянуть ему руку на прощание, но вспомнила сцену в оазисе и только кивнула. Он кивнул в ответ, повернулся и пошел к машине.

Ей ужасно хотелось окликнуть его… Но что она ему скажет? Нет, пусть эта безумная история, наконец, закончится.

— Позвони Джонсу, я думаю, он захочет это увидеть.

Мужчина, сидевший у мониторов камер наблюдения в посольстве Великобритании, отмотал запись назад, остановил и увеличил изображение. На экране было лицо человека, которого многие хотели бы видеть следующим шейхом Арифы.

Жаль, что Зейн аль-Сейф был лишь вторым в списке наследников.

Даже в этом фешенебельном районе, задававшем стандарты роскоши всеми миру, люди оглядывались на шикарный серебристый кабриолет, припаркованный у бульвара. Но еще больше внимания привлекал человек, быстро шедший по бульвару в сторону автомобиля. Было в нем что-то, что заставляло самых пресыщенных обитателей гламурного района сворачивать шею.

Зейн уже привык, что где бы он ни появлялся, все взгляды сразу обращаются на него, и давно перестал обращать на это внимание.

Он был в нескольких шагах от кабриолета, когда толпа хихикающих старлеток, окружавших автомобиль, расступилась, и Зейн увидел человека, которого не сразу узнал. А когда узнал, то остановился и поспешно снял темные очки, чтобы разглядеть получше своего брата Халида. Халид, известный своей невоздержанностью во всем, всегда страдал избыточным весом, из-за которого выглядел гораздо старше своих тридцати двух лет. Прошло всего шесть недель с тех пор, как они виделись последний раз, но за это время Халид потерял никак не меньше десяти килограммов.

Халид протянул вялую руку и лениво погладил одну из старлеток по круглой попке, туго обтянутой роскошным платьем.

«Похудел? Да. Поумнел? Нет, — раздраженно подумал Зейн, не переставая удивляться моральной нечистоплотности брата. — Что он себе позволяет? Ведь он женат».

Зейн слегка кривил душой — он сам тоже был женат, однако не отказывал себе в женском обществе. Хотя у него было оправдание — его брак существовал только на бумаге, подписанной посреди пустыни.

Ирония судьбы заключалась в том, что он, в отличие от Халида, не нарушал супружескую верность. Конечно, это было всего лишь случайным стечением обстоятельств. Последнее время ему приходилось много работать. Так много, что он не успел «разобраться» с их браком, как обещал златовласке много месяцев назад, и брачный контракт так и лежал в его сейфе.

Сначала Зейн намеревался его просто сжечь, но, поразмыслив, предпочел сохранить в надежном месте. Опыт научил его, что не так опасно совершать ошибки, как скрывать их. Правда рано или поздно может обнаружиться, и последствия скандала могут быть разрушительными.

Зейн никогда не сомневался, что скандал вокруг его брака, пусть фиктивного, неизбежен. Вопрос лишь в степени ущерба, который этот скандал причинит. Поэтому он постарался разузнать как можно больше о мисс Эбигейл Форстер, чтобы суметь защитить себя, когда придет время.

Но время так и не пришло. Прошел почти год, и ничего — ни звонков от ее агентов, ни заголовков в желтой прессе, ни бестселлера «Златовласка и принц пустыни». Единственное напоминание о той удивительной истории он получил на обеде в британском посольстве, где какой-то чиновник с тусклым голосом и незапоминающимся лицом вдруг подошел к нему и уверил, что сохранит «все» в тайне.

Зейн рискнул поинтересоваться у тусклого человека, что именно тот собирается хранить в тайне. Чиновник тонко улыбнулся и ответил, что мисс Форстер — очень простодушная юная леди, скорее всего, она просто не знает, кто такой Зейн аль-Сейф, а стало быть — огласки можно не бояться.

В его памяти вдруг всплыл образ Эбби, точнее — ее золотая макушка и нежная линия щеки. Такой он видел ее во время бесконечной скачки по ночной пустыне.

— Зейн, братишка, как я рад, что ты смог прийти! — преувеличенно громко поприветствовал его Халид, не спуская с колен пышную блондинку. Потом прошептал ей что-то на ухо, отчего девица захихикала, вылезла из машины и медленно пошла по бульвару, демонстративно покачивая бедрами.

Зейн не сомневался, что всю эту сцену Халид устроил специально, чтобы его позлить, поэтому и бровью не повел. Пусть брат, наконец, усвоит, что он не реагирует на провокации.

Халид раздраженно кивнул телохранителям, стоявшим в стороне от автомобиля, и уже через минуту девицы, облепившие роскошный автомобиль, как мухи кусок халвы, исчезли.

— Как тебе моя новая игрушка? — Халид распахнул дверь машины, кивком приглашая брата сесть. — Всего пять таких во всем мире.

— Поэтому у тебя новый проект сокращения расходов на здравоохранение? Понятно. Такие игрушки стоят дорого. Может быть, пересмотр ишь приоритеты?

Халид рассмеялся высоким резким смехом, но вдруг закашлялся. Приступ кашля был долгим и сильным, и Зейн настороженно нахмурился.

— С тобой все в порядке?

Халид, наконец, совладал с приступом.

— Со мной? Со мной все отлично, брат! — завопил он весело, но Зейн заметил странный блеск в его глазах.

Халид еще шире распахнул дверь машины и добавил неожиданно просто:

— Поехали прокатимся. Я так устал от нашей вражды. Закопаем топор войны. Посадим оливковую ветвь. Поехали, брат.

Логика и опыт подсказывали Зейну, что ему лучше развернуться и уйти. Но надежда и вера в благородство человеческой натуры заставили его остаться. Да и кровь — не вода, как люди говорят. Хотя, глядя на единокровного брата, он склонен был думать, что именно в этом люди ошибаются.

Зейн устало провел рукой по волосам.

— Я тебе не враг.

В глазах Халида вновь мелькнуло странное выражение, которое Зейн никак не мог ни уловить, ни истолковать.

— Знаю. Это я всегда завидовал тебе, ты же знаешь. У тебя есть друзья…

— И у тебя есть друзья.

— Конечно! Конечно, у меня есть друзья! Потому что я их себе купил! — Халид снова рассмеялся своим высоким смехом.

Зейн никогда не думал, что его брат способен на такую проницательность, не говоря уже о смелости признать это.

— Ладно, поехали кататься. Я ее еще не опробовал, тебя дожидался.

Помедлив, Зейн сел в машину.

— Пристегнись. Это ж зверь, а не машина.

На первом повороте Зейн взглянул на спидометр. Скорость подходила к ста пятидесяти, но Зейна это не напугало. Его брат мало что умел в этой жизни, но водить он умел. Но когда они выехали из города и понеслись по горному серпантину, Зейн напрягся.

— Может, притормозим?

Халид азартно рассмеялся и на бешеной скорости обогнал грузовик, едва не врезавшись в машину, шедшую по встречной полосе.

— Ты под кайфом? — спросил Зейн.

— Я под кайфом? Да, я под кайфом! Жизнь — это кайф! Самый большой кайф — это жизнь! А я умираю! Видишь ли, братишка, у меня рак легких. В последней стадии! И метастазы всюду!

— Что говорят врачи? — Зейн старался говорить спокойно, несмотря на новости и растущую скорость.

— Врачи? Врачи обещают чудеса! Каждый день рассказывают мне новую сказку, — с истерической веселостью вопил Халид.

Мотор заревел на очередном повороте.

— Так что зарывать топор войны и тыкать всюду оливковые ветви уже поздно, мой благородный брат. Не надо слез! Мы все умрем! Вопрос в том, когда и как, — добавил он с сумасшедшей улыбкой.

Зейн нащупал ручку двери.

— О, нет-нет-нет! Она заперта! Но даже если ты сможешь ее открыть, представляешь, как тебя размажет по асфальту на такой-то скорости? Не торопись, брат, поговорим о смерти! Знаешь, что самое жуткое в моем положении? Знать, что, когда я умру, ты займешь мое место. Все мои места — на троне, в постели моей жены… А знаешь, что самое прекрасное в моем положении? Я могу забрать тебя с собой.

Зейн схватил руль, но брат оттолкнул его с неожиданной силой.

— Расслабься и наслаждайся, братишка! Сейчас мы с тобой полетим! — Смех Халида превратился в вопль бессильной ярости, когда он увидел, что Зейн, не сумев отпереть дверь, просто перепрыгнул борт открытой машины всего за минуту до того, как она слетела с обрыва.

Эбби глубоко вздохнула, привычным движением вздернула подбородок и, стараясь держаться уверенно, пошла за Абдулом по коридору, где было много людей, которые были похожи скорее на охрану, чем на медперсонал. Все они кланялись, когда Эбби проходила мимо, она слышала за спиной почтительный шепот. Все это было непривычно и неприятно, но Эбби думала только о том, что ждет ее за последней дверью. Ей надо было все-таки заставить Джонса рассказать хоть что-нибудь о состоянии незнакомца. К чему ей готовиться? Что там? Дыхательный аппарат? Трубки? Он в сознании?

Перед дверью Эбби на секунду задержалась. Очевидно было, что охранник за ней туда не пойдет. Она еще раз вздохнула, выпрямилась, как перед выходом на подиум, на всякий случай надела на лицо профессиональную полуулыбку, досчитала до трех и вошла.

Поскольку Эбби была профессиональной моделью, она продолжала улыбаться, но на самом деле она совершенно растерялась.

За дверью была не палата. Это был типичный офис: массивный стол темного дерева, за столом несколько мужчин, некоторые в арабском платье, другие — в европейских костюмах.

Один из них поднялся при ее появлении.

— Извините, я, кажется, не туда попала, — невозмутимо сказала Эбби и собиралась уже выйти, но остальные мужчины тоже встали и поклонились ей.

Эбби быстро соображала, может быть, ей тоже сделать что-то вроде реверанса.

Первый мужчина почтительным жестом указал ей на полуоткрытую дверь в глубине офиса.

— Вовсе нет! Прошу вас!

Эбби, твердо решившая, что сегодня ей надо сохранять лицо при любых обстоятельствах, поблагодарила мужчину кивком, снова проделала свой модельный ритуал «вдох-спина-улыбка-раз-два-три» и вошла.

Дверь с щелчком закрылась за ней, и от этого звука по спине побежал неприятный холодок.

Эта комната была не такой большой, как первая, но также мало походила на больничную палату. Скорее, это напоминало спальню в номере пятизвездочного отеля. Роскошные портьеры на окнах, огромные кожаные кресла, заваленный бумагами журнальный столик, телевизор в полстены… Но среди всей этой роскоши стояла больничная койка с кучей аппаратуры и стойкой для капельницы. Койка была пуста, но, судя по смятым простыням, кто-то в ней недавно лежал.

Эбби заметила на простынях следы крови, с замершим сердцем подошла ближе и провела по ним рукой. Постель была еще теплая.

Эбби прижала ладонь ко лбу. У нее был простой и четкий план: приехать, развестись, уехать, забыть навсегда. А теперь она стоит здесь, смотрит на пустую больничную койку со следами крови на простынях и хочет только одного: просто снова увидеть, как он идет к ней на своих ногах.

— Привет! — раздался за ее спиной так и не забытый ею низкий бархатный голос.

Эбби счастливо улыбнулась, стараясь не заплакать. «Улыбка-раз-два-три». Она обернулась.

— Привет! Как ты?

Это был идиотский вопрос, но очень искренний.

Он был точно таким, как она его помнила. Хотя нет — он похудел, он был бледным, на нем была смешная короткая больничная сорочка с пятнышками свежей крови, он держался за стену, и было видно, что каждый шаг дается ему с трудом. Но его ярко-голубые глаза были прежними. Ощущение исходившей от него силы, несмотря ни на что, было прежним. И бабочки в животе Эбби были прежними.

Казалось, роскошная больничная палата куда-то исчезла. Она живо почувствовала запах дыма, вонь застарелого пота, металлический вкус страха во рту. Она тогда сначала не поняла, почему крики и смех разом смолкли, а потом увидела великолепного высокого красавца на мощном коне, скакавшего прямо на огонь, не замечавшего направленных на него стволов.

И он был все тот же, несмотря на бледность и сдерживаемую гримасу боли, которая то и дело кривила его красивые губы. Образ ее снов слился с реальным человеком.

— Я тебя напугал? Плохо выгляжу?

— Нет, — только и ответила она. У нее не было сил лгать, не было сил защищаться, не было сил ни на что.

— Я решил, что негоже принимать даму в больничной сорочке, которая при каждом движении того и гляди распахнется. Однако одеться оказалось совсем не так просто, как я думал.

— Ты мог бы попросить кого-нибудь тебе помочь…

Эбби вспомнила толпу людей в коридоре, каждый из которых готов был ринуться к нему по первому сигналу.

— Может быть, я…

Эбби машинально хотела предложить свою помощь, но потом представила, как это будет выглядеть… Она смутилась, запнулась, покраснела, но кое-как выкрутилась:

— Может быть, я позову кого-нибудь?

— А сама что же?

Значит, он заметил ее смущение. Он, как прежде, видел ее насквозь, читал ее мысли.

«Успокойся, Эбби, это невозможно. И ты поклялась сохранять лицо!»

— Лучше я позову кого-нибудь из соседней комнаты.

— Не надо, — резко бросил он. Было видно, что ему все труднее стоять на ногах. — Они тут не для того.

— А для чего? Прости, я не хотела быть любопытной…

— Ты не поверишь, но это люди, которые правят Арифой.

— Я думала, Арифой правит твой отец.

— Мой отец давно потерял к этому интерес.

Эбби вспомнила фотографии в газетах: хрупкий седой человек, рядом с которым всегда стоял крупный, полный старший сын.

— Твой брат…

Зейн устало отмахнулся, скривившись от боли. Его короткая больничная сорочка по бокам удерживалась только тесемками, при взмахе руки она слегка разошлась, и Эбби не могла оторвать глаз от смуглого мускулистого тела, видневшегося между белой тканью.

Игнорируя тепло, побежавшее по ее коже под зеленым шелком, Эбби напомнила себе про свой изначальный план: приехать, развестись, уехать, забыть. Она уже увидела, что он живой и почти здоровый, так что пора отсюда выбираться.

Она подошла к Зейну. До чего же все-таки непривычно смотреть на мужчину снизу вверх!

— Мне так толком и не объяснили, почему я здесь. Кажется, мне надо подписать какие-то бумаги? Давай я подпишу.

Все еще опираясь на стену, свободной рукой он немного стянул зеленый шелк с ее головы и высвободил волосы. Его пальцы были сухими и прохладными, и Эбби очень хотелось потереться щекой о его руку. Теперь, стоя к нему близко, она видела и желтый след синяков под темной щетиной, и свежий шов на точеной скуле, и шрам в опасной близости от виска.

Зейн опустил руку. Эбби почувствовала укол обиды, как тогда у оазиса, но заметила, что ему просто трудно держать руку поднятой. Эбби нерешительно попыталась поддержать его, но Зейн резко остановил ее:

— Я в порядке.

— Знаешь, я еще тогда убедилась, что ты — настоящий мужчина, что ты сильный и независимый, и еще, наверное, немножко сексист, и еще я подозреваю, что ты сноб, но я просто хотела помочь тебе. Как и положено хорошей жене.

Надменность исчезла с его лица, сменившись невольной улыбкой. Эбби почувствовала, что ей будто рыболовный крючок в сердце всадили и за леску тянут к нему.

— А ты — сама прямота. Как тогда. Я и забыл, какая ты…

Он оглядел ее с ног до головы, и она порадовалась, что в посольстве ее замотали в шелк, что она не чувствует себя такой голой и незащищенной, такой… открытой ему, как год назад.

— А тебе идет, когда ты умытая. Только вот замотанная, как мумия. Наши постарались?

Эбби кивнула:

— Сказали, дань традициям.

— И ты была права, совсем незаметно, что у тебя одна нога больше другой.

Эбби удивленно распахнула зеленые глаза.

— Ты это помнишь?

— У меня вообще хорошая память, — сказал он с коротким смешком. Эбби показалось, что его взгляд проникает сквозь слои шелка, и колени у нее задрожали. — А ты весьма мнемогенична — ты запоминаешься.

— Это комплимент?

— Это констатация факта. Ведь ты, кажется, не умеешь принимать комплименты.

Зейн не мог отвести взгляда от ее губ.

Он был слишком физически ослаблен, чтобы бороться с собой. Он помнил их нежность и податливость. Ему нужно был сделать лишь шаг, чтобы снова ощутить их вкус, чтобы ощутить и вспомнить ее гибкое тело, скрытое сейчас от него слоями шелка…

Острая боль вовремя оборвала его видения.

В конце концов, он вызвал ее сюда по совершенно прагматичным причинам.

Его взгляды на брак не изменились, но изменился его статус. Он больше не был запасным игроком, он был наследником. Фиктивный брак со златовлаской, заключенный под давлением обстоятельств, теперь был ему на руку, потому что надежно защищал его от Кайлы, которая сразу примчалась не то из Парижа, не то из Милана, жадно лязгая челюстями, как саранча, в дизайнерских тряпках.

Он понимал, насколько деликатным был сейчас вопрос престолонаследия, и был готов сделать все, чтобы уладить его без лишних жертв. Когда Зейн, очнувшись после катастрофы, увидел возле своей койки кабинет министров в полном составе и узнал о смерти брата, он пообещал это им в тех немногих словах, на которые ему хватило сил.

Они же сказали ему, что было бы хорошо, если бы он, следуя традиции, взял в жены вдову брата. Это утвердит его статус и облегчит переход власти, когда придет время. А время это может наступить очень скоро.

Зейн чуть чувств не лишился от этого предложения, а аппараты, к которым он был подключен, запищали и замигали все разом. У него не было сил на дискуссию, поэтому он только выдавил из себя:

— У меня есть жена. Спросите Джонса из британского посольства.

И провалился в темноту.

Он пропустил ту бурю, которую вызвало в дипломатических кругах Ближнего Востока его сообщение. Когда он пришел в себя, то уже считался официально женатым.

Даже сейчас, когда он еле держался на ногах, бледный, в нелепой больничной сорочке, когда он был так же уязвим и беспомощен перед нею, как она перед ним год назад, — даже теперь ее сочувствие к нему было пропитано желанием. Это было странно, а самое главное — не вовремя. Господи, что же в нем есть такое, что вонзилось ей в сердце, как рыболовный крючок, и не отпускает. Ладно, она подумает об этом завтра, сидя одна на своем продавленном диване в крошечной квартирке в дешевом районе Лондона.

Эбби поднырнула под его плечо, впервые в жизни поблагодарив Бога за высокий рост, и осторожно обняла рукой его тонкую твердую талию.

— Так хорошо? — спросила она, запрокидывая голову, чтобы увидеть его лицо.

Он слабо кивнул, приоткрыв глаза, в его синем взгляде была благодарность. Эбби была слишком озабочена его удобством, чтобы заметить, что он был таким беспомощным не только из-за боли, но и от растерянности и волнения.

— Тогда обопрись на меня. Подскажи мне, что нужно делать.

Он посмотрел на нее так, будто собирался сказать ей что-то совсем другое, но лишь произнес:

— Мне просто нужно немного посидеть.

Эбби сделала первый шаг, ведя его за собой.

— И не волнуйся, я сильнее, чем кажусь.

— Я помню, кариссима[2], — ответил он, вспоминая ее правый хук в челюсть похитителя.

— Обычно меня не приходится спасать, я сама могу о себе позаботиться, — бормотала она, сама не зная зачем.

Она старалась идти медленно, то ли для того, чтобы поберечь Зейна, то ли для того, чтобы дольше не выпускать из своих рук сильное, но сейчас такое податливое ей тело. Она замедляла шаг, и время замедлялось, становилось густым и обволакивающим, как щербет.

— Почему ты не сказал мне, кто ты? — не то подумала, не то сказала Эбби.

— Потому что я хотел забыть, кто я, — не то подумал, не то сказал Зейн.

— Скажи мне, если захочешь остановиться…

Оба знали, что она имела в виду.

Воспоминание о сцене у оазиса ужалило ее острым чувством стыда. Она не знала, почему вспомнила это так не вовремя.

Она закусила губу, вспомнив, как сама повесилась ему на шею, как ему было неловко от этого и как он отдирал ее от себя.

Да, именно так и виделась ей сцена у оазиса все эти месяцы. Но теперь она смотрела на это совершенно иначе. Она была в его власти, она была растеряна и уязвима, и он не воспользовался этим. Да, в тот момент она чувствовала себя униженной, но как бы она чувствовала себя, если бы он пошел у нее на поводу? Теперь она была рада, что он вел себя как джентльмен.

Ему было нелегко, но они шли дальше, не останавливаясь, медленно, но верно шли вперед.

Наконец Зейн опустился на край кровати.

— Спасибо. Все хорошо.

Эбби не поверила, но она уже поняла, как трудно ему проявлять слабость. Это был один из пунктов в списке его недостатков, который она мысленно составляла эти десять месяцев, пытаясь доказать себе, что он — не ее тип. Ей никогда не нравились мачо, их показная мужественность казалась ей фальшивой. Но он-то был настоящий.

План был приехать, развестись, уехать. Но как уйти, если тебе в сердце всадили рыболовный крючок и водят тебя, как рыбу? Тем более если тебе совсем не хочется уходить.

Но у нее был план. Она знала, что хотела ему сказать, она все отрепетировала во время долгого перелета, была готова к разговору и не видела предлога его откладывать.

— Я хотела поговорить с тобой. Но я не была уверена, что ты достаточно силен…

— Может быть, и недостаточно силен, но говори.

Сейчас ее отрепетированная речь показалась ей абсолютным вздором. Человек чуть не погиб, потерял родного брата. Ясно, что фиктивный брак — это не самая неотложная проблема в его жизни. Но раз уж она здесь — пусть одной этой проблемой будет меньше.

— Я просто хочу, чтоб ты знал, что у меня нет намерений… У меня нет никаких претензий, если мы до сих пор женаты. Я думаю, развестись будет просто. Я догадываюсь, о чем ты думаешь!

«Ну, удиви меня», — не без цинизма подумал Зейн.

— Тебе не стоит волноваться, я заинтересована в этом так же, как и ты. Я подпишу все, что нужно, — продолжала она. — Включая договор о неразглашении.

Она пошевелила губами, будто повторяя про себя выученный урок, потом беспомощно улыбнулась.

— Мне кажется, я что-то упустила.

— Нет, все правильно, — ответил Зейн. — Кто твой адвокат?

Эбби выглядела непритворно растерянной.

Это было невероятно, но она, кажется, совсем не понимала выгоды своего положения.

— Мне нужен адвокат? — послушно спросила она.

«Каждый человек ищет свою выгоду» — Зейн выучил эту аксиому даже раньше, чем смог ее понять. Но что, если златовласка живет поперек всех аксиом?

— Сколько ты хочешь за развод и договор о неразглашении?

Этот тест она точно провалит, человеку трудно отказаться от денег, которые сами плывут в его руки.

Но она по-прежнему растеряно смотрела на него, как школьница, которая не выучила урок и даже не понимает заданных вопросов.

— Сколько чего? А, деньги в смысле? — Она потерла пальцем лоб, будто вспоминая правильный ответ. — Да нисколько…

— А, понимаю. Ты выше этого. Но, знаешь, жизненный опыт подсказывает мне, что за такими возвышенными предисловиями обычно следуют удвоенные требования.

— Тебе что, всегда за все приходится платить?

— Кариссима, всем всегда за все приходится платить.

— Тогда позволь мне внести немножко разнообразия в твою жизнь.

— Ты уверена, что ты можешь себе это позволить? А как же ваш дом?

Эбби поджала губы, глаза заметались.

— Ты, я вижу, хорошо покопался в моей жизни.

— Не было нужды. Твоя личная жизнь широко освещается прессой.

— Ну, что ты еще про меня знаешь?

— Что у моделей короткий век. Сколько ты еще продержишься на подиуме?

К его удивлению, Эбби хихикнула.

— Прежде чем я состарюсь, ты имеешь в виду? Да я вовсе не собираюсь «держаться на подиуме». Я никогда не собиралась быть моделью. Агент заметил меня в торговом центре. Я сперва подумала, что это розыгрыш, знаешь, скрытая камера или вроде этого. Поработаю пока, а начну стареть — уйду.

Зейн мысленно проследил все пути боли в своем теле, все закоулки, в которые она забиралась, все ее предательские атаки при самых простых движениях — например, при попытке застегнуть пуговицу на рубашке. Свое тело начинаешь ценить, когда оно тебе отказывает. Она этого пока не понимала. А он понял раньше времени. Остается надеяться на врачей, которые обещают ему полное восстановление.

— Я думал, это вполне естественная карьера для женщины с твоей внешностью.

— Ты про рост? — Эбби похлопала себя по макушке и засмеялась. — Или про лицо?

Кажется, она не притворялась, она действительно была лишена тщеславия, хотя работала в модельном бизнесе — настоящей ярмарке тщеславия.

— Ты, кажется, нисколько не дорожишь своей внешностью?

— Если бы я серьезно относилась к своей внешности, я бы… — Она сделала паузу, покачала головой, потом со смехом продолжила: — Я в двенадцать лет вымахала метр семьдесят восемь. Как меня только не называли! И жердью, и жирафом… Что касается лица… Кто-то из одноклассников решил, что я похожа на его кошку Фру-Фру. — Эбби кончиками пальцев осторожно потянула глаза к вискам и смешно сморщила носик, потом грустно добавила: — Это прозвище тоже прилепилось. Тебе этого не понять.

Интересно, он догадывается, как неуверенно чувствуют себя люди в его присутствии? Особенно мужчины. А еще больше — мужчины рядом со своими женами? А о женщинах уж что и говорить…

Она сама потратила многие месяцы, чтобы спокойно и с юмором воспринимать собственную, крайне неспокойную реакцию на его обаяние и сексуальность.

— Почему мне не понять?

Эбби не знала, стоит ли отвечать. Рассказывать ему про его неотразимость — это опасный путь.

— Потому что я сомневаюсь, что ты когда-либо был лягушкой, ты всегда был принцем. Кстати, ты и есть принц. Так тебя называют тут?

— Зови меня Зейном.

Эбби чуть не ляпнула ему, что она вообще никак не хочет его называть, она вполне овладела собой и теперь хочет домой.

— Так ты себя считаешь гадким утенком?

— А ты себя считаешь психоаналитиком?

Хотя он попал в точку. Несмотря на все фотосессии и глянцевые журналы, билборды и недели моды, в глубине души она все еще чувствовала себя гадким утенком. Ирония судьбы — теперь ею восхищались как раз за то, за что раньше шпыняли — за непомерную длину шеи и ног. Но в школе ей пришлось выработать свою тактику: она притворялась, что не замечает шуток, особенно если шутили над ней. Это был единственный способ скрыть от окружающих, как глубоко они ее ранят. Со временем эту маску она вынесла и на подиум. Только теперь это называли не «тупостью», а «загадочностью». Но под этой загадочной маской был все тот же растерянный и напуганный гадкий утенок. Странно, что Зейн так быстро это понял. И странно, что она так с ним разоткровенничалась.

Рассказать ли ему, что вся ее «широко освещаемая прессой личная жизнь» — это работа ее агента? Все «утечки информации» в желтую прессу, все «откровения» в соцсетях были спланированы и организованы им. «Эбби, ты скучная, как йоркширский пудинг. Такую не продашь. Поужинай с ним, детка. От тебя не убудет, а реклама лишней не бывает».

Ужинать приходилось с актерами, чья слава уже шла на убыль, либо, наоборот, с начинающими, которые были рады любому случаю засветиться. Все это было частью ее имиджа.

— А что твои родители думают о твоей модельной карьере?

— Мои родители умерли, когда я была маленькая. Меня вырастили бабушка с дедушкой. Они поддержали мое решение, потому что это хорошая возможность заработать на университет. И я хотела финансовой независимости. А потом они вложили все свои сбережения в фирму, которая никогда не существовала, через брокера, который как сквозь землю провалился. Так что выбирать особо не приходилось.

— Да, я знаю, он еще был твоим женихом.

Эбби побелела.

— У тебя что, досье на меня собрано?

— Разумеется. А как же иначе? Положение обязывает, — ответил он совершенно серьезно и, поскольку потрясенная Эбби не могла выговорить ни слова, продолжил: — У меня есть к тебе предложение. Не хотела бы ты выкупить дом твоих родственников?

— Я и собираюсь, — огрызнулась Эбби.

— Я имею в виду прямо сейчас. Я дам тебе денег. Я не шучу. Это хорошее предложение.

— А что взамен?

— Полтора года работаешь на меня.

— Кем?

— Женой.

Повисла долгая пауза.

— Подумай. Это не такая уж ужасная перспектива. Разумеется, брак будет чистой формальностью. Я вообще не собираюсь жениться…

— Никогда-никогда? — перебила его Эбби и тут же прикусила язык, сама услышав в своем вопросе разочарование.

— Никогда, — подтвердил Зейн. — Однако мое положение требует, чтобы я, будучи наследником престола, женился. В этой ситуации обычай диктует, что после смерти моего брата я должен жениться на его вдове.

Эбби, мало знакомая с традициями Востока, ахнула.

— Как можно предлагать такое убитой горем женщине, которая еще и башмаков не износила, в которых шла за гробом мужа? Бедняжка!

— Да уж, — процедил Зейн. — Я готов пойти на что угодно, чтобы избежать этого брака. Но моего желания мало. Все зависит от тебя.

— Каким образом?

— Ну, если я уже женат, Кайла избежит этой страшной участи.

— Это шантаж! — возмутилась Эбби.

— Да. Жизнь, знаешь ли, вообще несправедлива. Однако я предлагаю тебе исключительно формальный брак. Не волнуйся, я тебя и пальцем не трону.

Она покраснела и отвернулась.

— Ты, конечно, можешь отказаться. Это твое право. Ты действительно не несешь ответственности перед своими родными за чужое мошенничество.

— Да что ты в этом понимаешь? — в слезах бросила она через плечо. Он ударил по самому больному.

— Тогда прими мое предложение.

Зейну была видна только часть ее щеки, но он заметил, что она кусает губы.

— Это не предложение. Это ультиматум, — сказала она наконец.

— Это выгодно не только мне, но и тебе.

— Это изменит всю мою жизнь!

Но это изменит и жизнь вырастивших ее стариков. У них снова будет свой дом и рента, которая позволит им не дрожать от страха при мысли о завтрашнем дне.

Могла ли она позволить эгоизму заглушить благодарность?

— Да. Это изменит твою жизнь. — Зейн не стал ее разубеждать.

Эбби плакала, она уже сдалась, но еще не готова была в этом признаться.

Если она согласится, вся ее жизнь в ближайшие полтора года будет выставлена на всеобщее обозрение. Как она это переживет?

— Неужели ты не боишься скандала? Как ты объяснишь, откуда я взялась?

— У нас есть пресса. Это их работа.

Эбби представила, какая жизнь ее ждет — сплошной дворцовый регламент и следование чужим традициям. Она и так уже как мумия в этом покрывале.

Но тут же она представила себе не менее яркую картину — дедушка стрижет газон перед их домом, по старинке, специальными ножницами, бабушка сидит на качелях с книжкой и чашкой чая, а на окнах — знакомые с детства занавески. Она так любила свою семью…

Эбби почувствовала укол вины: она до сих пор ничего не сказала о смерти его брата. Лучше поздно, чем никогда.

— Прими мои соболезнования.

— Соболезнования? — не понял Зейн.

— Твой брат… — неловко напомнила Эбби.

— А…

Он с трудом поднял на кровать сначала одну ногу, потом другую и со стоном облегчения вытянулся. Эбби подошла, чтобы поправить ему подушки, и со сжавшимся сердцем увидела то, что не замечала раньше, отчасти из-за неяркого света хрустальных светильников, отчасти из-за цвета его кожи, — все его прекрасное тело было в желтых разводах сходящих синяков. Его глаза были закрыты, она подумала, что он заснул, и тихонько двинулась к двери.

— Мы были не особенно близки, — сказал Зейн, не открывая глаз.

— Но он все-таки твой брат.

Она всегда хотела большую семью, хотела тем более страстно, что ее родители рано погибли, и фактически семьи у нее не было, настоящей, когда несколько поколений собирается за одним большим столом.

— Сводный. Так мы договорились?

Эбби ждала, что он откроет глаза и его взгляд подскажет ей, как поступить. Но его веки были плотно сомкнуты.

— Мне надо подумать.

— Хорошо.

Эбби, порадовавшись отсрочке, повернулась к дверям.

— Даю тебе две минуты.

Эбби обернулась и поймала его синий взгляд. Но он снова был непроницаем и не давал ей никакой подсказки.

— Я не готова. Когда я ехала сюда, я вообще не думала об этом браке, я ехала, чтобы исправить случайную ошибку.

— Полтора года. Это все, о чем я прошу.

Он видел, какая мучительная борьба идет у нее внутри. Наконец она покачала головой:

— Я не могу…

Занавески ее детской колыхались на ветру.

— …отказаться.

Она чувствовала себя так, будто ей долго удавалось балансировать на краю обрыва, но теперь она сделала роковой шаг и летела вниз. Она понимала, что поступает правильно, но эта мысль не могла растопить тяжелый холодный ком в ее груди. Она физически ощущала удушье — предчувствие той несвободы, которая отныне скует ее жизнь.

Поспешно срывая с себя шелковое покрывало, она рванулась к окну, но задела какие-то провода, и…

Раздался оглушительный вой аппаратов.

— Извините… Простите… Как это отключить? — бормотала Эбби, которую едва не снесла толпа ворвавшихся в комнату людей в медицинских костюмах.

Эбби прижалась к стене, а Зейн, перекрикивая чудовищный звук, пытался донести до сознания врачей, что, несмотря на сигнал аппаратов, он не умер.

— Да выключите же кто-нибудь эту штуку!

Внезапная тишина заставила медиков остановиться. Все застыли, переглядываясь и не понимая, что делать.

Зейн сделал знак рукой, и через десять секунд палата опустела.

Они снова остались одни.

— Прости. Я очень неловкая.

Может быть, теперь он поймет, что принцесса из нее — как из статуи Свободы балерина.

— Ничего. Главное, с подиума не упади.

— Я профессионал.

— Тогда включи свой профессионализм и давай обсудим условия.

Он кивнул на стул рядом с кроватью, но Эбби не тронулась с места.

— Это бред какой-то! Никто не поверит, что мы женаты.

— Отчего же? Мы женаты.

— Иногда мне кажется, что все это мне приснилось, — сказала Эбби с грустным смешком, потом покорно вздохнула и пристроилась на краешке стула. — Ну, давай обсудим. Что ты собираешься им рассказать?

— Единственный человек, которому я должен что-то объяснять, — это мой отец. Я скажу, что ты — любовь всей моей жизни.

Если бы это было произнесено его привычным насмешливым тоном, который был Эбби так памятен, — ей было бы легче. Но Зейн говорил нейтральным деловым тоном, слишком нейтральным, вызывающим искушение поверить.

— Мы влюбились друг в друга, потом расстались. Мы темпераментные люди, и такое вполне возможно. Потом ты узнала про автокатастрофу и сразу прилетела, потому что поняла, что жить без меня не можешь.

— Тебе бы дамские романы писать или сказки, — попыталась пошутить Эбби.

— Хороший писатель обычно знает, чего ждет его читатель, — голос Зейна звучал по-прежнему ровно. — Мой отец верит в сказки. А ты?

К этому вопросу она точно не была готова и смутилась.

— Что я?

— Ты веришь в сказки, кариссима?

— Наверное, да. — Эбби умолкла, вспоминая все сказки, в которые она верила и ждала, что они сбудутся — начиная от большой семьи, собравшейся за одним столом. — Но что в этом плохого? И прекрати звать меня так. Тебе кто-нибудь говорил, что по-итальянски твой голос звучит невыносимо сексуально? Говорил? Так вот, тебе соврали.

На самом деле это Эбби сейчас соврала. Но оба рассмеялись.

— Я что-то сказал по-итальянски? Я и не заметил. У меня мать итальянка, после встреч с ней иногда сбиваюсь.

Недавно он летал к ней в Милан, и итальянские фразы до сих пор крутились в голове. Ей пришлось отменить выступления в Метрополитен-опера из-за проблем со связками, она впала в депрессию, уверенная, что это конец ее карьеры, и умоляла Зейна приехать.

— Твоя мать — итальянка? — золотистые брови Эбби поползли вверх. — И она живет в Милане? А почему не с вами?

— Она ушла, когда мне было восемь. Сказала, что приносит эту жертву во имя искусства.

— Восьмилетнего ребенка? — не удержалась Эбби. Она пыталась скрыть свой шок, чтобы не ранить Зейна. Она даже не знала, что шокировало ее больше — такое бесчувственное поведение матери или то, что в этой семье, оказывается, все эгоцентрики.

— Так что итальянский — мой родной язык. — Зейн предпочел не отвечать на ее вопрос. — Большинство людей в Арифе говорят по-французски и по-арабски, многие — по-английски, в некоторых школах стали преподавать китайский. Он все более востребован в бизнес-среде. Если ты дашь Хакиму номер счета твоего деда, он переведет деньги до конца дня.

— Ты даже не спросил, сколько им нужно.

— Так скажи, кариссима. — Зейн намеренно выделил голосом последнее слово и с улыбкой посмотрел на нее.

Это и правда звучало очень сексуально.

Эбби вздохнула и нерешительно назвала ту огромную сумму, которой ей не хватало для выкупа дома и ренты своих стариков.

— В неделю? — уточнил Зейн. — Что ж, вполне разумное требование.

Она посмотрела на него, как на сумасшедшего.

— В неделю?! Нет, конечно! Мы же не Букингемский дворец собираемся выкупать! Я имею в виду единовременную выплату.

Зейн покачал головой.

— Я надеюсь, что у тебя хороший агент в модельном бизнесе, иначе бы ты сидела на хлебе и воде. — Он окинул ее взглядом. Очертания ее тонкого тела были хорошо видны сквозь нежнейший зеленый шелк. — Кажется, ты на них и сидишь.

Он взял с прикроватной тумбочки мобильный телефон, набрал номер и что-то сказал по-арабски, потом обратился к ней:

— Хаким только что приехал в больницу, привез мне кое-что, он тебя отвезет. Я скажу Лейле, моей управляющей, чтобы она о тебе позаботилась.

— Отвезет меня куда?

— Во дворец.

— Что, прямо сейчас? — запаниковала Эбби. — И что я там скажу? Кто еще там будет? Как я объясню им? И мистер Джонс, он же меня ждет.

— Предоставь Джонса мне. Во дворце будет еще пара человек, но тебе не нужно ничего им объяснять. Они там, чтобы позаботиться о тебе. А если возникнут проблемы — просто позвони Хакиму.

— Это все так внезапно, — возразила она слабо. — А кто такой Хаким?

Как будто по команде в дверь постучали. В палату вошел человек настолько мощный, что не сразу было заметно, что на самом деле он невысокого роста.

— Это Хаким, моя правая рука.

Зейн обратился к нему на странном языке, который показался Эбби смесью арабского и французского. Кажется, он давал Хакиму какие-то указания, потому что тот несколько раз кивнул, затем повернулся и поклонился Эбби.

— Я надеюсь, что вам понравится ваше пребывание у нас, ваше королевское высочество.

— Спасибо… — Эбби растерянно оглянулась на Зейна, все еще надеясь как-то увильнуть от поездки во дворец, но увидела, что тени под его глазами стали глубже. Он очень устал, и Эбби решила отложить споры на потом.

— Тебе нужно немного поспать, — сказала она и, игнорируя удивленное выражение лица мощного Хакима, добавила: — И пожалуйста, не вставай с постели.

Эбби с облегчением выдохнула, когда за Лейлой наконец закрылась дверь. Ей очень хотелось посмотреть в замочную скважину, ушли ли два телохранителя, которые, как привязанные, таскались за ней от самой больницы, или торчат на пороге. Наверняка ведь торчат. Интересно, это для того, чтобы никто не вошел, или для того, чтобы она не вышла? Это не имело бы смысла: она бы все равно никогда не сумела найти выход, она сбилась со счета, сколько коридоров, холлов и атриумов прошла по пути в комнату. Если бы сюда вдруг забрался вор, он никогда не смог бы отсюда выбраться. Тут по углам наверняка обнаружится не меньше дюжины запыленных скелетов бедолаг, которые заплутали в этом огромном здании, да так и не смогли отыскать дорогу к людям.

Эбби настолько устала, что даже не стала гадать, за какой из дверей ее гигантских покоев находится ванная комната. Она прямиком направилась к кровати, сбрасывая на ходу одежду и оставляя ее валяться, где упала. Это было совсем не в ее привычках, но ее привычки теперь не имеют значения. Вот, например, эта комната. Эбби никогда не видела такой большой кровати. Но это гигантское ложе почти терялось в огромном помещении, которое наверняка задумывалось как спальня, но размерами гораздо больше напоминало стадион. Эбби натянула длинную футболку, служившую ей ночной сорочкой, и ничком упала на шелковые простыни. Нежный шелк приятно холодил кожу. Но разве кто-то может уснуть посреди стадиона? Она так точно не сможет. Сейчас она минутку полежит, а потом позвонит Лейле и попросит переселить ее в какую-нибудь комнату поменьше и поуютнее, и…

Эбби уснула.

Эбби застыла, не в силах двинуться, и только ждала, когда Зейн наконец заметит ее присутствие.

На нем были темные брюки и белая рубашка с расстегнутым воротом. Она впервые видела его в европейском платье, которое еще лучше, чем арабский костюм, подчеркивало его идеальное телосложение. Левая, разбитая часть лица была сейчас скрыта от нее, и, глядя на его точные и безупречно скоординированные движения, нельзя было и подумать, что лишь две недели назад этот человек побывал в тяжелейшей автокатастрофе, а еще вчера еле передвигался по больничной палате.

Он повернул голову, и Эбби встретилась с ним глазами, в очередной раз поразившись их яркой синеве. Секунда растянулась в вечность, потом он слегка кивнул ей и сказал что-то служанкам, те ответили нестройным хором: «Амир!» и, опустив глаза, быстро вышли из комнаты.

Зейн подождал, пока дверь закроется, потом еще немного подождал, пока утихнет шум крови в ушах. Может быть, причиной была травма, а может — затянувшееся воздержание. Но в глубине души он знал истинную причину.

Даже шум ее одежды жаром отзывался во всем его теле. Жар превратился в пламя, когда он обернулся и увидел всю ее, облитую блестящим шелком, не скрывавшим, но подчеркивавшим грудь, тонкую талию и стройные бедра. Шелк был очень тонким, и Зейн видел, что под халатом на ней нет белья. Это было тело богини — тонкое, гибкое и сильное, и Зейн не мог отвести от него глаз.

Он терял контроль над собой, это было новое ощущение, и оно ему не нравилось. К счастью, оно было легко объяснимо — это был всего-навсего сексуальный голод.

— Как тебя отпустили из больницы?

— У меня есть медицинское заключение, что я абсолютно здоров.

— Ты опять кого-то купил или они просто не посмели тебя ослушаться? Но как ты сам можешь быть настолько безответственным? — не удержалась от упрека Эбби, но тут же об этом пожалела, встретив его холодный взгляд.

— «Опять кого-то купил»? Что значит «опять»? Или ты намекаешь, что я купил тебя, Эбигейл?

— Никто не зовет меня Эбигейл. Хорошо, это было мое решение. Я сама его приняла, но…

— Но?

— Мне кажется, мне это не по силам.

— Я не понимаю, в чем проблема?

Эбби тяжело вздохнула. Было ясно, что в чем бы ни была ее проблема, он не намерен принимать ее в расчет.

— В том-то и проблема — что ты не понимаешь! Мина пыталась надеть на меня тапочки!

— Я по-прежнему не понимаю, в чем проблема.

— Вот видишь! — всплеснула руками Эбби. — Для тебя это нормально — что люди ползают на коленях, чтобы тебя обуть, а для меня это смешно и ужасно неловко.

— Ну почему же, иногда я сам завязываю шнурки.

— Смеешься надо мной, да?

Он хмыкнул. Вероятно, это следовало считать извинением.

— Я понимаю, что поначалу все это может показаться странным. Но я уверен, что это не помешает тебе выполнить твои обязательства. Или я ошибаюсь?

Эбби знала, что может истерить сколько угодно, но она не вправе второй раз подставить своих стариков под удар.

— Я сказала, что я это сделаю, и я это сделаю. Только мне нужно будет поговорить с моим агентом. Не поверишь, но у меня есть обязательства, помимо этих, и с ними надо что-то делать. Я даже не представляю, что я ему скажу. У меня контракты подписаны.

— Дай мне его номер, я разберусь с этим.

Эбби взвилась:

— Я не хочу, чтобы ты с этим «разбирался». Ты уже «разобрался» с нашим браком. — Она поплотнее запахнула халат и постаралась быть как можно убедительнее. — Здесь никого нет, поэтому я буду говорить откровенно. Я более чем способна сама разобраться со своими делами. На публике я готова изо всех сил делать вид, что каждое твое слово — жемчужина мудрости, но наедине…

— Наедине, — подхватил он, — ты будешь изо всех сил отстаивать свою независимость. Понятно. Веселенькие полтора года нас ждут. Для протокола: я просто пытался помочь тебе, а не подмять под себя твою жизнь.

— Я думаю, что ты уже сделал это! — в запальчивости крикнула Эбби, но тут же признала: — Тебя трудно этим попрекнуть, потому что ты же ее и спас. Я знаю… я знаю, что сама сделала свой выбор, и я постараюсь больше тебя не пилить. Но только… О господи, а как же я объясню это своим старикам?!

— Что бы ты им ни сказала, я готов это подтвердить.

Обезоруженная таким ответом, Эбби колебалась.

— Я не знаю, что им сказать… Пока ничего не стану говорить — они в круизе, еще две недели у меня есть. За это время что-нибудь да придумаю.

Он вскинул красиво очерченную бровь.

— В круизе? Я думал, у вас проблемы с деньгами.

— Да. Но они выиграли приз. Какой-то конкурс в журнале. Полностью оплаченная трехнедельная поездка по Карибскому морю, — сказала Эбби, старательно отводя глаза. Самое время рассмотреть этот удивительный светильник рубинового стекла.

— Я так понимаю, не было никакого конкурса? — тихо спросил Зейн.

Рядом со светильником какая-то вазочка, тоже очень красивая.

— С чего ты взял?

Еще можно коврами полюбоваться, их тут много…

— Ну ладно, не было конкурса, но дедушка плохо себя чувствовал, еще с прошлой зимы, бронхит все время, его сильно подкосила та история, а я увидела круиз со скидкой, они за два дня до отплытия непроданные каюты чуть ли не задаром отдавали, они бы ни за что не позволили мне за него заплатить, поэтому я и придумала конкурс…

— Это хорошо, — прервал Зейн поток объяснений. — Хорошо, так как мы теперь оба знаем, ты все-таки умеешь обманывать людей. Только не нужно смотреть так виновато. Ты все правильно сделала. Это хороший поступок.

Его одобрение было приятно. Слишком, несоразмерно приятно.

— Ты завтракала?

Эбби кивнула и повернулась к столику, за которым пила кофе… Но поднос уже исчез, вместе с чудесным букетом, стоявшим там со вчерашнего дня. Вместо него уже стоял свежий букет, столь же роскошный. Эбби вдруг вспомнила сказку о красавице и чудовище. Там тоже были невидимые слуги, предупреждавшие каждое желание гостьи.

— Хорошо, тогда одевайся и пойдем.

Это была отличная идея. В одном тонком шелковом халате она чувствовала себя перед ним почти раздетой. В джинсах и рубашке, например (а лучше — в космическом скафандре), она будет гораздо надежнее защищена. Только вот от него или от себя?

— Пойдем куда?

— Я подумал, надо устроить тебе экскурсию.

— В этом нет необходимости, — сказала она, гадая, неужели он для этого сбежал из больницы? Кто угодно мог показать ей дворец, хоть тот же Хаким.

Зейн устроился в кресле возле стеклянных дверей, выходивших на балкон, и спросил:

— А что ты собираешься делать? Сидеть здесь?

— Почему нет? Здесь можно очень удобно посидеть. Да тут еще целый симфонический оркестр рассадить можно. И при этом они друг друга не услышат. — Она вздохнула и добавила: — Послушай, я думаю, что, учитывая обстоятельства, будет лучше, если я не буду высовываться.

— Это противоречит нашей цели.

— А наша цель в том…

— Чтобы показать всем, что у будущего правителя Арифы красивая и любящая жена, которая во всем его поддерживает. Пресс-служба уже сделала заявление сегодня утром.

Уже! Она запаниковала.

— И что от меня требуется? Мне придется ч то-то говорить или только наряжаться и улыбаться?

Она бы предпочла второе. Она и так всю жизнь этим занималась. «Интересно, — ревниво подумала Эбби, — если он на самом деле когда-нибудь женится, он тоже будет выставлять жену, как манекен на витрину, или ей все-таки позволено будет быть человеком?»

— Я думаю, нарядиться — неплохая идея, — сказал он с чувственной улыбкой. — Я тут кое-что для тебя купил, надеюсь, что-нибудь да подойдет. Но ты можешь сама заказать все, что желаешь, только не стесняйся, пожалуйста.

— Купил? Где?

— Точно не знаю, я просто дал твои размеры своему стилисту.

— И откуда ты знаешь мои размеры?

Зейн не отказал себе в удовольствии медленно оглядеть всю ее фигуру, благо сейчас для этого был повод.

— На глаз определил. У меня наметанный глаз, кариссима.

— На многих, наверное, наметывал, — огрызнулась Эбби.

— Я попросил всю обувь купить в двух размерах, чтобы твою правую ногу не жало. Я вернусь через полтора часа. Тебе хватит, чтобы одеться?

— Сколько я, по-твоему, одеваюсь?

Эбби не хотелось спорить, но она не могла остановиться. Это было глупо, потому что она потеряла возможность лишний час побыть наедине с собой и восстановить душевное равновесие.

— Тогда через полчаса, — сказал он, затворяя за собой дверь.

Хотя какая разница? Она могла попросить три часа или пять, все равно теперь он устанавливает границы, в том числе и границы времени. И не намерен их с ней обсуждать. Хорошо хоть, что он не остался дожидаться ее здесь, попыталась успокоить себя Эбби.

Он подошла к огромному шкафу, и тут ее ждал новый сюрприз — у дверей не было ручек. Эбби решила поддеть створку ногтем, но при первом же прикосновении двери шкафа разъехались, открывая длинный ряд новой одежды, частью еще в чехлах.

Но Эбби не интересовали новые наряды. Она быстро опустилась на колени и стала доставать обувные коробки. Она была уверена, что Зейн пошутил насчет обуви, но ей не терпелось проверить.

Он не шутил.

Вся обувь была в двух размерах — общим счетом двадцать пар.

Одежда была одного — ее — размера. Такого изобилия у Эбби никогда не было. Она не любила ходить по магазинам и вне подиума в основном носила джинсы и футболки.

Но понятно, что среди этих роскошных вещей их искать бесполезно. Эбби провела рукой по ряду шелестевшей, шуршавшей, звеневшей, сверкавшей одежды и почти наугад выхватила пару широких брюк серебристо-синего цвета и топ в стиле пятидесятых. Ее привлекли светлые бабочки, порхавшие на темном фоне топа. Они были такими милыми, счастливыми, свободными…

Открыв ящик старинного комода, Эбби не без удовольствия запустила руку в пену шелка и кружев. Не приходилось сомневаться, что белье тоже было ее размера.

Она достала из своей сумки косметичку и, стянув волосы резинкой, быстро нанесла дневной и солнцезащитный кремы. Эбби редко пользовалась тушью — ресницы и брови цвета темного золота были ее визитной карточкой. Зато губы она накрасила темно-красной помадой — так ее кожа казалась еще прозрачнее. Она распустила волосы и без особого интереса рассмотрела себя в большом старинном зеркале, стоявшем отдельно. Непонятно было, что делать с влажными волосами, и Эбби решила подождать, пока они высохнут.

Но тут раздался стук в дверь. Зейн вошел, не дожидаясь ответа.

— Я почти готова.

— Не торопись. — Он внимательно и с удовольствием обвел ее взглядом, от ног в легких сандалиях до сверкающих волос и обратно. — Мне кажется, ты вполне готова.

Она выглядела невероятно. Она походила на героинь черно-белых голливудских фильмов, которые так любила его мать — элегантная, но сексуальная.

— Смеешься? — Она вскинула руку к влажным волосам. — Я не успела привести в порядок волосы.

— Мне они нравятся.

Зейн представил, как эти влажные пряди падают на ее обнаженную спину, на грудь… Сейчас они были на пару дюймов длиннее, чем он помнил.

Он резко вздохнул и отогнал непрошеное видение.

— Разве с ними еще что-то нужно делать? — спросил он скучающим тоном, вытянувшись в кресле.

— Мне же нужно выглядеть презентабельно… — Она подняла волосы, открыв неправдоподобно длинную шею и беззащитный затылок. — Судя по твоим словам, там собрались толпы людей, чтобы посмотреть на меня. Или мне придется надеть паранджу? Чтобы не оскорбить чьи-нибудь чувства. — Ее взгляд застыл, когда она с новой силой поняла, что не имеет ни малейшего представления, на что подписалась. Потом сказала с неожиданным отчаянием: — Ты же видишь, я вообще ничего не знаю, не понимаю, как себя вести.

Зейн пристально посмотрел на нее. Он не мог поверить, что женщина, которая выглядит настолько обворожительно, может хоть на секунду сомневаться в себе. Это какая-то игра?

— Не разыгрывай жертву, тебе не идет, — холодно сказал он и напомнил: — Не забывай, что я видел, как ты кинулась с кулаками на вооруженного мужчину. Что же касается презе… презента… Что это вообще означает?

— Моя бабушка, прежде чем выйти из дома, всегда спрашивает; «Я презентабельно выгляжу»? — Эбби вдруг просияла. — Может быть, твоя невестка поможет мне? Объясним ей, в чем дело. Она же сама была на моем месте, она сможет дать мне кучу полезных…

— Нет! — холодно отрезал Зейн, на корню заморозив ее энтузиазм.

— Но… — попыталась возразить Эбби.

— Не трогай Кайлу!

Он встал и отошел к окну. Эбби не видела его лицо, но могла читать язык его тела: он двигался… опасно. Зейн повернулся и повторил спокойным мертвенным тоном:

— И ты не станешь ей ничего рассказывать, — он и представить себе не мог, как Кайла стала бы использовать эту информацию. Чтобы представить такое, нужен такой же извращенный ум, как у нее. — Ты поняла?

— Но что в этом плохого?

— Держись подальше от Кайлы, Эбигейл, — резко оборвал ее Зейн.

Он представил ее рядом с Кайлой, искреннюю, открытую, даже не подозревающую, с кем имеет дело. Это все равно что котенок пришел бы просить совета у тигра. Его даже холодный пот прошиб при мысли об этом. Ему нужно срочно придумать, как защитить Эбби от Кайлы, которая наверняка готова сожрать живьем всякого, кто встал между нею и местом первой леди.

— Почему?

Зейн еще не успел придумать убедительный ответ, как Эбби ахнула:

— Боже, извини, я не подумала… Ты прав.

Зейн был рад, что она пришла к этой мысли, осталось лишь выяснить на всякий случай, каким именно путем.

— Я не подумала. Ей же сейчас совсем не до того. Она же, наверное, и так совершенно раздавлена!

— Это уж точно. Ты даже не представляешь насколько.

Он представлял себе ярость Кайлы, которая уже привыкла считать себя владычицей Арифы и вдруг полетела с этих высот незнамо куда.

— Я не буду ее беспокоить, обещаю. Ой, бедняжка… Это, должно быть, ужасно — потерять мужа, да еще такого молодого… Я себе этого даже вообразить не могу. — Она машинально потрогала волосы. — Почти высохли. Подожди, я сейчас быстро сделаю хвост.

Его глаза скользнули по золотым прядям.

— Оставь так.

Эбби ушам своим не поверила — это не был приказ, это была просьба.

— И не волнуйся, ты никого не оскорбишь. Большинство женщин в Арифе перестали носить паранджу еще десять лет назад… Некоторые надевают, когда выходят на люди — женщины почтенного возраста или очень консервативные, но это их выбор. Так что расслабься.

— Расслабиться, — посмеялась она над этой идеей. — Я живу в золотой клетке!

— Я попрошу предоставить тебе другую комнату.

Эбби устало вздохнула:

— Я не о комнате. Я о ситуации в целом.

— Да, я понял, но ты сбежала от пиратов пустыни, так что и с этим как-нибудь справишься.

Эбби вздрогнула. Перед глазами разом пронеслись картины: огромный костер, хохочущие мужчины дикого вида, чернота ночной пустыни и прекрасный всадник на величественном коне.

— Я не сбежала от них. Ты меня спас.

За эти сутки она ни разу не вспомнила, чем ему обязана. И он ни разу не напомнил ей об этом. Он имел право потребовать от нее все, что угодно, всего лишь напомнив про ту ночь. Но он ни разу об этом не заговорил. Скорее всего, даже и не собирался. Она обязана ему жизнью, по сравнению с этим его просьба — сущий пустяк.

— Я все сделаю. Не бойся, я не сбегу.

— Мне нравится, когда у тебя волосы вот так… Тебе идет.

Прежде чем она оценила этот комплимент, он открыл дверь, пропуская ее вперед. Она мешкала.

— Чего ты боишься?

— Я не боюсь… просто… люди будут задавать вопросы.

— Я уверен, что они этого не сделают, но если и будут, просто отсылай их ко мне.

— Ты имеешь в виду, что женщине никто не поверит, пока за нее не выступит мужчина? Ты все-таки ведешь себя как сексист.

— А ты разыгрываешь из себя жертву.

— Я не разыгрываю!

— То есть ты в самом деле беспомощная жертва?

Пока она ловила ртом воздух, не зная, что ответить, он быстро прошел через комнату и открыл дверь одного из шкафов и вошел внутрь. Ничего не понимая, Эбби побежала за ним. За дверью не было никакого шкафа, там была еще одна комната. Это была спальня в том же дизайне, что и ее, но обставленная проще и в мужском стиле. Она застыла в замаскированном дверном проеме. Зейн подошел к столу, стоявшему возле стены, и стал что-то на нем искать.

— Это спальня? — спросила она недоверчиво.

— Ах, как ты проницательна!

— Твоя спальня? — уточнила Эбби.

— Да.

— То есть в моей спальне есть потайная дверь в твою спальню?

— О, она не потайная. Про нее все знают. Мой прапрапрапрадед велел ее сделать, когда переселил во дворец свою любимую наложницу. А поскольку мы женаты, то должны если не делить постель, то хотя бы занимать смежные спальни. — Он сделал паузу и откровенно осмотрел ее с головы до ног. — Если, конечно, ты не пожелаешь делить спальню… Расслабься, — рассмеялся он, прежде чем она успела отреагировать. — В двери есть замок. Мы можем использовать его, если ты дрожишь за свою честь.

Он издевался над ней! Эбби вспыхнула:

— Я вполне способна сама постоять за свою честь!

На самом деле это было сомнительно. Если даже звук его голоса заставлял ее дрожать, то как она собиралась от него защищаться? Да и хотела ли? Она снова вспомнила свой сон и покраснела еще гуще.

— Поэтому мне замок не нужен.

Она собралась с духом и посмотрела ему в глаза. Напрасно, потому что он смотрел на нее так, будто читал ее мысли.

— Не сомневаюсь. Но замок на моей стороне.

Замок, может, и был на его стороне, но на ее стороне была красота, которая поразила его еще в пустыне, поразила сильнее, чем что-либо в жизни. Если бы обстоятельства складывались иначе, он бы не стал себя сдерживать. Но он помнил, что им предстоит провести вместе полтора года. Секс мог бы сделать фантастическими пару первых месяцев, но что будет потом? Его опыт подсказывал, что те черты, которые изначально больше всего привлекают тебя в партнере, после начинают сильнее всего раздражать. И тогда надо расходиться. Но в их ситуации такой выход невозможен.

Даже эта отрезвляющая мысль не могла успокоить его плоть, наливающуюся желанием.

Он направился обратно в первую спальню и, проходя мимо Эбби, небрежно кинул:

— Учти это, если соберешься ночью пробраться в мою спальню.

— Размечтался, — сдерзила она.

Зейн резко повернулся и прижал ее к стене. Это движение застало ее врасплох. Она инстинктивно выставила вперед ладони и уперлась в его грудь, но теперь они были зажаты между их телами. Зейн запустил обе руки за ее спину и еще сильнее прижал ее к своим бедрам, не скрывая возбуждения.

Она никак не могла вдохнуть, то ли от того, что была почти расплющена между стеной и мощным жаждущим мужским телом, то ли потому, что жаждала его так же сильно. Он медленно приблизил к ней свое лицо, остановившись лишь в каком-то сантиметре от ее губ. Никто из них не знал, сколько длилась эта тишина, нарушаемая лишь их горячим дыханием.

— Ты хочешь узнать, о чем я мечтаю, кариссима?

В его голове звучал сигнал тревоги, гораздо громче того, что выл вчера в палате, но Зейн сознательно игнорировал его, с наслаждением впиваясь пальцами в ее нежные плечи.

В конце концов, это всего лишь секс.

Эбби застонала, прикрыла глаза и потянулась к его губам, пытаясь преодолеть последнее маленькое расстояние, отделявшее ее от блаженства. Но сильные руки крепко удерживали ее.

Каждая клеточка ее тела кричала и молила его о близости, губы требовали поцелуя, оба дышали, как бегуны на треке.

— А теперь ответь, о чем мечтаешь ты, кариссима?

Эбби вырвалась и, пройдя свою комнату, вышла в коридор.

Она стыдилась его вопроса, стыдилась того, что он видит ее насквозь, стыдилась своего поведения, но больше всего стыдилась того, что даже сейчас ее тело тянулось к нему. А Зейн шел рядом с совершенно равнодушным видом. Эбби одновременно ненавидела его и восхищалась им за способность включать и выключать свое либидо, будто микроволновку, будто для него все это ничего не значит. Ну, если для него ничего не значит, не будет ничего значить и для нее. «Ничего-ничегошеньки», — повторила она себе для пущей убедительности.

— А эти что, так и будут таскаться за нами повсюду? — сквозь зубы процедила Эбби.

Зейн только выглядел спокойным, на самом деле он лихорадочно пытался привести мысли в порядок.

— Кто — эти?

— Два мордоворота, обвешанные оружием, которые идут за нами. Ты что, их не заметил?

— А… Конечно, не заметил. Я давно перестал их замечать, иначе с ума можно сойти. Через некоторое время ты тоже не будешь их замечать, кариссима. Это охрана.

— Да неужели? А я-то думала, что они тут спортивной ходьбой занимаются! Они что, повсюду за тобой ходят?

Она справится с собой, ей это уже удается, она вполне способна вести себя нормально в присутствии Зейна. Во всяком случае, пока он к ней не прикасается.

— Как минимум пытаются.

— Это очень раздражает.

— Это искусство жить в золотой клетке, кариссима.

Эбби невольно улыбнулась.

— На самом деле здесь очень красиво.

Они шли под мраморными арками, украшенными сложной резьбой. Под их ногами был мозаичный пол в синих и золотых тонах, настолько ярких, что невозможно было поверить, что им уже много веков.

— Пойдем сюда. — Зейн указал рукой на один из коридоров. — Оттуда открывается прекрасный вид.

Эбби ахнула, увидав открывшуюся перспективу и, опередив Зейна, выбежала на небольшой балкон.

— Какая красота! — вздохнула она и собиралась было опереться на изящные кованые перила…

— Осторожно, — рявкнул Зейн и быстрым движением сгреб ее в охапку. Ему потребовалось несколько минут, чтобы оправиться от шока. Сердце, чуть не выпрыгнувшее из груди, медленно возвращалось на место. От резкого движения во всем теле заговорила боль от недавних травм.

Он посмотрел на Эбби, которую все еще крепко держал в объятиях, но она, казалось, не обращала внимания ни на него, ни на опасность, которой чудом избежала, ее голова была отвернута, а взгляд прикован к открывавшемуся виду. Он хотел удивить ее, но план определенно провалился. Это она удивила его. И наверное, сократила его жизнь на пару лет.

С трех сторон дворец был окружен городом, но эта сторона выходила на пустыню. Бесконечные волны песка цвета темного золота уходили к горизонту, к синим горам, сливавшимся с небом.

Эбби показалось, что они вернулись в ее покои более короткой дорогой, но она не решилась спросить Зейна — тот был полностью погружен в свои мысли. Ей даже показалось, что он совсем забыл про нее и не замечал, что она едва поспевала за его широким быстрым шагом.

У двери в ее комнату он остановился. Посмотрел на нее так, будто не понимал, кто она и откуда взялась, потом бросил взгляд на часы.

— Прости, мне надо идти. У меня назначена аудиенция у отца. Если тебе будет что-нибудь нужно — обратись к Лейле, — сказал Зейн и быстро пошел по коридору.

Она рассеянно кивнула. Как ее угораздило попасть в мир, где приходится назначать аудиенцию, чтобы повидать собственного отца?

Словно услышав ее мысли, Зейн остановился и обернулся.

— Он живет очень уединенно. Смерть старшего сына окончательно подкосила его. К тому же он очень занят. Поэтому не принимай на свой счет, что он не торопится тебя увидеть.

Он выдавил из себя принужденную улыбку, но глаза оставались мрачными.

— Я и не думала, — эхом отозвалась Эбби.

Зейн кивнул, повернулся и пошел прочь. Больше он не оглядывался.

Эбби смотрела вслед удаляющейся фигуре и думала, что он, наверное, говорил то же самое себе, когда был маленьким.

Эбби провела четверть часа, отвечая на письма бабушки, и еще час — отвечая на письма агента, большей частью состоявшие из проклятий. Потом она поужинала в маленькой гостиной, предпочтя ее столовой, которая на самом деле оказалась банкетным залом. Потом сделала себе ванну с ароматическим маслом.

Она погрузилась в душистую воду и закрыла глаза. Утром это помогло ей расслабиться. Но сейчас ванна не помогала. Мысли и вопросы теснились в голове.

Как прошла встреча Зейна с отцом?

Сильно ли тот сердился на сына за тайный брак?

Что Зейн сказал Кайле за ужином?

Что между ними было?

Эбби открыла глаза и плеснула в лицо водой. Она вспомнила утреннее ощущение, что между Зейном и вдовой его брата была какая-то странная связь. Или ей показалось? На самом деле в мыслях Эбби называла Кайлу «черной вдовой», но, может быть, это ревность заставляла быть ее несправедливой…

«Ревность?» — поразилась Эбби собственной мысли и от стыда ушла с головой под воду.

Потом вынырнула, вылезла из ванны и обмоталась полотенцем.

— Остановись, Эбби, — сказала она смутному отражению в запотевшем зеркале.

Да, ее тянуло к Зейну, она уже не могла это отрицать. Даже больше, чем тянуло. Ей пришлось признаться себе, что Зейн разбудил чувственную сторону ее натуры, о которой она прежде даже не подозревала. При этом она должна отдавать себе отчет, что условия их соглашения предполагают, что они будут много времени проводить вместе. Эбби твердо решила, что не позволит себе принять вынужденное совместное времяпрепровождение за настоящую близость и через полтора года уедет отсюда и забудет навсегда и Арифу, и ее прекрасного принца.

Она протерла запотевшее зеркало и серьезно посмотрела в глаза собственному отражению.

— Разве ты согласишься на чистый секс, бездушный и бездумный?

— Это зависит от того, кто предлагает, — ответило ее отражение.

Эбби широко распахнула глаза, а потом со стоном закрыла их.

Кто сказал, что всегда надо быть честной с собой? Иногда это только во вред.

Она наклонилась к зеркалу и пожаловалась приблизившемуся отражению, тихо, чтобы никто больше не услышал:

— Так ведь он и не предлагает.

И быстро прошмыгнула в спальню, подальше от опасных разговоров.

Ей следует помнить, что она здесь только для того, чтобы облегчить переход власти.

Зейн ушел, пока она спала. Сквозь сон Эбби чувствовала, как он поцеловал ее на прощание, но это, наверное, было несколько часов назад, потому что постель с его стороны уже остыла.

Эбби часто просыпалась одна. Ей это совсем не нравилось, но за три недели, проведенные во дворце, она успела убедиться, что Зейн работает больше, чем кто бы то ни было. Она попыталась разобраться во внутренней политике Арифы, и теперь понимала, почему он трудится так много. У него просто не было выбора.

Сначала Зейн относился к ее расспросам с несколько раздраженным недоумением, отвечал односложно и, кажется, не совсем верил в искренность ее интереса. Но теперь он сам стал по вечерам рассказывать ей о делах прошедшего дня, а иногда даже спрашивал ее мнения.

Единственная тема, которой они никогда не касались, — вдовствующая принцесса.

Последние пару недель во дворце стали ходить сплетни про Эбби, явно нацеленные на то, чтобы разрушить ее репутацию. К счастью для Эбби, жена одного из министров взялась опекать ее и наставлять в тонкостях придворного этикета. Она-то и рассказала Эбби, что слухи распускает Кайла. Эбби пришлось вести себя очень осторожно, обдумывая каждый свой шаг, но ей удалось свести дурные слухи к минимуму.

Еще разные люди с притворной заботой и сочувствием довели до ее сведения, что у Зейна и Кайлы был роман, правда, до того, как та вышла замуж за Халида. Был момент, когда Эбби с ума сходила от ревности из-за таких разговоров, хотя и понимала, что глупо ревновать к прошлому.

Как-то она спросила свою наставницу, за что Кайла так ее ненавидит? На что та ответила:

— Она хочет то, что есть у вас, амира. Я училась с ней в одной школе, и я знаю, что говорю. Она сделает все, чтобы получить то, что ей хочется. Вам надо бы поговорить об этом с принцем.

Но Эбби знала, что Зейн просто посоветует ей не общаться с Кайлой. Кроме того, она хотела показать ему, что сама может справиться с проблемами.

Эбби выскользнула из постели и направлялась в ванную, когда почувствовала знакомую тянущую боль внизу живота.

После их первой ночи они тщательно предохранялись, но в глубине души она всегда помнила про крошечную вероятность того, что беременна. И вот теперь было ясно, что нет. Эбби сама не ожидала, что будет настолько разочарована. Она вдруг расплакалась. Не прекращая всхлипывать, она присела на край ванны и решила обдумать свою неожиданную реакцию. Ведь это же хорошо, что она не беременна. Она же всей душой на это надеялась. Ну, может быть, не всей. Наверное, какая-то частичка ее души все-таки надеялась на другое и теперь была разочарована. Эбби совсем запуталась. Она надеялась, что не беременна, потому что беременность усложнила бы их и без того непростую ситуацию. Да она вообще себе не представляет, что было бы, если бы это случилось! Не то чтобы сама идея беременности пугала ее: она хотела ребенка когда-нибудь потом, когда у нее будут серьезные и надежные отношения. Она будет счастлива подарить ребенка человеку, которого полюбит.

Эта мысль поразила ее. Часть ее хотела этого ребенка, потому что она любит Зейна! Любит человека, который никогда не ответит ей тем же. Признать такое было невыносимо больно, наверное, потому она это и отрицала. Но теперь эта мысль горела у нее в мозгу, как огромный костер.

Куфия — мужской головной платок, популярный в арабских странах.

Carissima (ит.) — дорогая.