Позже эти выходные назовут пропащими. Из-за веерных отключений целые районы города остались без электричества с обеда пятницы до вечера субботы, и центр города на это время вновь стал волнующе-незнакомым. Без подсветки небоскребов, без уличных фонарей, кричащих витрин и фасадов к людям вернулась непосредственность, которой они были лишены еще несколько часов назад. Старики сподобились выйти дальше двора и говорили, что вон, мол, созвездия, которые не было видно десятилетиями, а подростки стайками шастали по улицам, несмотря на комендантский час, и пугали друг друга, светя фонариком телефона в лицо. Когда электричество включилось, город вновь засиял, ослепив огнями прохожих, словно зрителей яркого бродвейского шоу. Чувствовалось какое-то всеобщее воодушевление. Люди будто впервые увидели друг друга и старались с максимальной пользой расходовать ценное отпущенное им время.

В темноте возникло ощущение, что можно легко исчезнуть или родиться заново — просто перейдя из старой жизни в новую. Пока я шел на работу, это чувство казалось мне всеобщим, разлитым в воздухе, но на самом деле оно было только моим. Больше тридцати ночей кряду я сидел в больнице Святой Марии рядом с Оксфорд-роуд и наблюдал за тем, как умирает серийный убийца.

Когда дали свет, я как раз был там.

Маленькая палата в пустом коридоре, только я и Мартин Вик. Он был привязан к койке, от слабости не смог бы стоять, да даже рукой помахать бы мне не смог, если бы захотел. Тощие руки еле двигались и худели так быстро, что сдерживающие их ремни каждое утро приходилось затягивать заново. Так что и без света не было нужды приглядывать за ним и беспокоиться. Вот только за несколько секунд до включения резервного генератора мне показалось, что я его вижу.

В темноте он всегда виделся отчетливее.

Его глаза будто светились изнутри холодным пламенем, которое грозило не угаснуть и после того, как жизнь покинет тело. К моему облегчению, электричество вернулось, и палату наполнил приглушенный свет.

Я поднял взгляд. Мартин Вик улыбался.

Он сказал, что не помнит, как убивал. Отсюда и прозвище. Никто не поверил тому, что он якобы уже очнулся весь в крови. Газетные заголовки, статьи, сайты, называющие его Лунатиком, исходили сарказмом. Даже тем, кто не знал о его преступлении, становилось не по себе в его присутствии. Однажды новенькая медсестра сказала, что над ним будто висит проклятье, однако она явно была не в курсе всей истории.

Проклятье уже сработало.

Сбило его с пути много лет назад и завело в дебри. Для таких, как Мартин Вик, не было дороги назад, к людям. Если верить ему, он не имел понятия, как получилось, что он окончательно заплутал в жизни и оказался привязанным к больничной койке. И как вообще сюда попал.

Это если верить.

Несмотря на внутренний блеск, глаза его были безжизненными, черными, двигались медленно. Иногда он спал с широко открытыми глазами. Зрачки сливались с радужкой, так что не поймешь, куда он смотрит: то ли перед собой, то ли прямо на тебя. Иногда казалось, что ни туда и ни сюда, а иногда — что сразу всюду. А когда его взгляд останавливался на моем лице, появлялось ощущение, что за мной наблюдает скрытая камера и некто в голове Вика медленно, кадр за кадром, просматривает запись в поисках уязвимого места.

Моя работа заключалась в том, чтобы сидеть возле него по десять часов кряду на случай, если он что-нибудь скажет или сделает, и записывать каждое движение. Иногда он молчал все дежурство. Так молчат, когда пытаются не выдать какую-то тайну, — будто сжимаешь в кармане мелочь, идя по неблагополучному району. Вот он и старался не звякнуть, чтобы унести секреты с собой в могилу.

На самом деле он просто выжидал.

Примерно через час я краем глаза уловил какое-то движение и оторвался от книжки. Вик потянулся за блокнотом. Взял ручку и, скривившись оттого, что ремень удерживает руку, что-то написал. Почерк у него был мельчайший, и если бы я не читал расшифровку его признания с едва заметной подписью на каждой странице, то подумал бы, что головоломные записки нужны лишь для того, чтобы сдернуть меня с места.

— Не вставай, я подойду, — пошутил я, закладывая страницу в книге.

В свете больничных ламп лицо Мартина Вика казалось совсем белым. «Белее спермы Гитлера», по выражению Сатти. Результат двенадцати лет непрерывного курения в тюрьме особо строгого режима и последовавшего за этим диагноза «рак легких». Лицо Вика напоминало лоскут старой ветоши, а кожа стала тоньше древнего пергамента. Под ней скрывалось нечто вовсе неприглядное. Одно легкое ему удалили, а второе было пронизано узлами опухоли — очевидно, потому, что до заключения в «Стренджуэйз» он работал в шарашке по удалению асбеста.

Вик заканчивал писать, а я смотрел на кардиомонитор. Остроконечные пики и впадины на экране напоминали полиграмму с результатами проваленной проверки на детекторе лжи. Наконец Вик бессильно уронил ручку на кровать. От блокнота меня слегка ударило током. Постель странным образом электризовалась от любого движения Вика, будто по его телу циркулировала опасная энергия, а не просто дурные флюиды. Меня не покидало ощущение, что он каждый раз пытается передать ее мне.

В блокноте было очень мелко и без отрыва написано «Сати». Я бросил его на одеяло, чтобы не касаться Вика, и направился к двери. Я сменил на посту Сатти — моего начальника — всего час назад, но указания были четкими. Пока Вик не освободит палату навсегда, он получает все, что просит.

— Надеюсь, у тебя действительно есть что ему сказать, Мартин, — пробормотал я, открывая дверь.

— Какая разница?

Я обернулся. Более чем за месяц Мартин Вик ни разу со мной толком не заговорил. Он ухитрился сдвинуть кислородную маску; блестящие черные глаза смотрели то ли в потолок, то ли прямо на меня. Может, ни туда и ни сюда, а может — сразу всюду.

Он покашлял, прочищая единственное легкое, потом произнес натужным шепотом:

— Пусти свою жизнь под откос, сынок… Все зазря…

Я поглядел на его лицо, покрывшееся испариной от усилий, потом кивнул и вышел. По пути к посту охраны невольно вытер ладони о брюки, думая про заразные искры и гадая, не почудились ли мне слова.

Уже много недель мне казалось, что я и не сплю, и не бодрствую. Всякий раз, заступая на дежурство, я будто впадал в анабиоз или во временное помешательство. Так что когда свет снова погас, я продолжал идти по стенке. Охранник обернулся, ослепив меня светом фонарика, пристегнутого к винтовке «Хеклер и Кох», но я не испугался. Как был, так и остался беспомощным, блуждающим в темноте.

Видеозапись ареста Мартина Вика я видел всего один раз, несколько лет назад, но она произвела на меня сильное впечатление. Все произошло ранним утром, примерно за час до рассвета. Сначала полная темнота, потом дверь вокзала закрылась, и на фоне серого фасада обозначился силуэт Вика.

Голова и плечи поникли, как у тряпичной куклы. Он вышел на свет, подволакивая ногу. Вся одежда казалась черной, и даже при плохом качестве записи стало видно, что пуговицы куртки застегнуты криво, из-за чего она сидела мешком и сбилась на одно плечо. Дерганой походкой Вик прошел по безлюдному залу к пустой билетной кассе.

Зернистое изображение с камеры за кассой соответствовало ситуации. Вика будто окружало облако статического электричества, дымка, размывающая силуэт по краям. Затем он вышел под грязновато-желтый свет ламп и полностью очутился в кадре. Воротник рубашки загнут, один рукав куртки засучен, другой вытянут, штанины перекручены — швы криво тянутся по ногам.

И вроде бы на нем был только один ботинок.

Растянутый, мокрый носок на правой ноге оставлял на полу красные следы. У кассы стало видно, что вся одежда блестит от влаги и как-то странно прилипла к телу. Призрачный и далекий синий свет мигалок, возникший у него за спиной, приближался, пульсировал в окнах.

Мартин Вик поднял голову и с бессмысленным выражением уставился на окошко кассы. Затем его взгляд переместился на собственное отражение в оргстекле, и он шагнул назад. Лицо его исказилось от ужаса, будто один ночной кошмар сменился другим. Он отшатнулся от своего отражения и случайно взглянул в камеру, которая до этого засняла его путь по залу.

Позже этот взгляд станет темой бесконечных дискуссий.

Было ли это реакцией невиновного человека, не осознававшего, где он и что делает, или расчетливыми действиями психопата, стремящегося официально задокументировать свой спектакль? Вик осел на пол и лежал, подрагивая и пуская пену изо рта.

Спустя несколько часов полиция обнаружила убитую семью в доме с распахнутой дверью.

Мартин Вик прошел по городу в одежде, пропитанной кровью пятерых, и следующие двенадцать лет провел в тюрьме «Стренджуэйз».

Но этого было недостаточно.

Детектив-инспектор Сатклифф не брал трубку, но отыскался в первом же месте, куда я заглянул. «Темпл» был маленьким подвальным баром под Грейт-Бриджуотер-стрит, всего в двадцати минутах ходьбы от больницы. В викторианские времена тут находился подземный общественный туалет, а в восьмидесятых годах прошлого века из него сделали рок-н-ролльную забегаловку. Маленькие, тесно поставленные столики, всюду концертные флаеры, афиши туров и граффити. Сатти в углу втолковывал что-то одному из посетителей. Для пущей доходчивости, подняв собеседника за уши и прикладывая его головой об стену в ритме барабанного боя.

Потом увидел меня и, изобразив трагическую мину, прокричал сквозь музыку:

— Надо же! Мистер Великая Депрессия собственной персоной. За пивом пришел, вместо того чтобы в очереди за хлебом стоять?

— Вик хочет с тобой поговорить.

Сатти кивнул, опустил посетителя на землю и велел ему исчезнуть.

— Странно, не находишь?

— Что странного? — Я проводил взглядом бедолагу, потирающего уши.

Сатти вытер бровь и отмерил мне порцию землисто-желтой ухмылки:

— Что Вик настолько предпочитает меня тебе.

— Да, странно. Он сегодня разговорчивый…

— Да ну?

Сатти было непросто удивить, а эта новость определенно привлекла его внимание.

— Может, пробил его час. Что сказал?

— Чтоб я пустил свою жизнь под откос.

Сатти фыркнул и вернулся к своему бокалу:

— Да ты уже перевыполнил его наказ.

Глядя на то, как Сатти пьет, было сложно не согласиться.

Телосложением мой напарник напоминал фляжку для спиртного. Массивная голова, плотно сидящая на широких плечах, и зловонное от виски дыхание. У него было странное, даже отталкивающее лицо. Бескровно-белое с какими-то буграми. Однако оно соответствовало его характеру — этакий ярлык на пакетике с крысиным ядом. Сатти никогда не гладил свои костюмы, ткань так натягивалась на его телесах, что казалась идеально отглаженной. Он со стуком опустил на столик бокал и посмотрел на меня так, будто впервые видит:

— А может, ты просто решил устроить себе выходной? Твоя бывшая ведь тут работала?

— Давно уволилась, — сказал я, ища в карманах записку Вика.

— Одна из многих. Наверное, потому, что ты слишком часто сюда захаживал.

— Или кто-то из нас двоих.

Я наконец нашел сложенный листок.

— Угу, — буркнул Сатти, изучая его. — Жаль, нельзя ему руки за спиной связать. — Он взял пиджак с барного стула и втиснулся в него, как в смирительную рубашку. — Ну, веди тогда, гендеркинд, к своему хренмобилю.

— Увы, я пешком, — ответил я.

— Тогда я беру такси. Ты со мной. Как только Вик снова закемарит, продолжишь дежурство.

Я кивнул и пошел за ним к выходу.

Мы поднялись по ступенькам на улицу и поймали такси. Всю дорогу смотрели на проплывающий мимо город. Волонтеры из благотворительных организаций подходили к бомжам с ошалелыми взглядами. Упившиеся юнцы хорохорились по пути из одного паба в другой. Девушки скользили стайками по улицам, до упаду смеясь над жизнью. Раньше мы так и патрулировали улицы, но с тех пор все изменилось. Сатти сидел рядом и с ворчанием втирал в ладони антисептический гель. Он приканчивал по пузырьку в день, но почему-то для полной чистоты этого не хватало. Иногда мне казалось, что он пропитывается алкоголем через поры в коже.

Двое мужчин заносили в больницу девушку-подростка без сознания, держа ее словно скатанный в рулон ковер. Мы вошли в вестибюль. Свет на мгновение погас, но тут же зажегся. Я огляделся. Уличная резня, драки, ножевые ранения… Растерянные, потрясенные люди. Пьяные, под кайфом, с травмами, после которых их жизнь не будет прежней. Болезненно тощие матери-одиночки на продуктовом пособии, болезненно одутловатые младенцы. Мы оба обернулись на шум. Девушка очнулась, вырвалась из рук благодетелей и бросилась обратно на улицу. Единственный разумный человек.

После теракта двадцать второго мая[2] вооруженные полицейские в городе стали обыденным зрелищем.

Но видеть такого в больнице все равно было непривычно.

Больничный фонд поупирался, но мы предъявили уведомления об угрозе жизни из личного дела Вика. Предупредительные письма, которые правоохранители были обязаны по закону доставить осужденному при получении достоверной информации о таких угрозах. За годы заключения в деле Вика накопилось столько грозных уведомлений, что за час работы комиссии мы даже не успели зачитать все. Дальше комиссия слушать не захотела и тут же распорядилась выставить вооруженную охрану возле палаты.

Таков и был план.

Все отведенное время обсуждать угрозы в адрес заключенного, чтобы мы не успели доложить о состоявшихся попытках покушения. Один сокамерник воткнул ему в ухо заточку из шариковой ручки, другой пытался повесить его на простынях. Но изобретательнее всех была попытка сокамерников замочить Вика в сортире. Унитазы в камерах сконструированы так, чтобы не допустить подобного коллективного покушения: в систему смыва подается слишком малое количество воды. Согласно отчету о происшествии, понадобилось не меньше пяти заговорщиков с полными мочевыми пузырями, чтобы нужный уровень жидкости продержался в чаше с минуту или дольше, пока голова Вика будет там находиться. Надзиратели подоспели вовремя, но, пожалуй, все вздохнули с облегчением, когда у него диагностировали смертельную болезнь и перевели его в больницу.

Нам с Сатти сказали, что по возможности один из нас должен постоянно находиться около заключенного. Не потому, что он представляет угрозу, а потому, что приближение смерти может сделать его разговорчивее. Ведь даже спустя двенадцать лет после ареста вопросов к нему оставалось немало.

Когда мы только получили это задание, говорилось, что Вику осталось жить дней пять-шесть, и я почувствовал облегчение оттого что мы не застрянем здесь надолго.

Прошло пять недель.

Присутствие Сатти обладало живительным действием. Он будто тянул жизненные соки из меня и питал ими нашего заключенного. К концу первой недели я уверился, что Вик вот-вот умрет. К третьей думал, что он крепнет, на исходе четвертой — что выздоравливает. Теперь, в конце пятой недели, я опасался, что Мартин Вик будет жить вечно.

Держать у себя преступника, которого ненавидит вся страна, — дело щекотливое, так что было решено тайно разместить Вика на первом этаже, в старом ремонтируемом крыле больницы. Оно занимало четверть этажа и имело только один вход. Лифт отключили, палату временно отгородили от остального отделения. Доступ туда осуществлялся через пожарный выход, ведущий к бетонной лестнице. Чтобы перейти в основной корпус, надо было спуститься по ней, пройти через регистратуру и подняться по главной лестнице по ту сторону перегородки. Теоретически это означало, что в палату Вика есть только один путь.

На практике же я чувствовал себя, как крыса в капкане.

Я поднялся по лестнице, а Сатти чуть поотстал. За конторкой бывшего сестринского поста сидел охранник по фамилии Ренник. В полном тактическом облачении: бронежилет, перчатки без пальцев, новая черная фуражка. С множеством прибамбасов, пристегнутых к жилету, — наручники, рация, электрошокер, пистолет, аптечка и патроны — он походил на игрушечного солдатика. Ренник с улыбкой перелистывал газетные страницы и почесывал ухо дулом штурмовой винтовки.

Пугать его не хотелось.

— Ренник, — тихо позвал я.

— Уэйтс, — ответил он, не поворачивая головы.

Положил газету на конторку и встал, одним движением отвернув дуло от меня.

— Ты же себе чуть башку не раскроил.

— На предохранителе стоит, — спокойно ответил он.

— За мной топает Сатти, так что лучше шевелись.

Ренник посмотрел на меня тем еще взглядом и с ленцой выдвинулся из-за конторки, будто сам об этом подумал. Я не возражал. Реннику было лет двадцать пять — года на четыре-пять меньше, чем мне, — но мы с ним в одном чине. Недавно я сдал экзамен на звание сержанта, хотя и не ожидал повышения. Мое личное дело было так запятнано, будто его окунули в дерьмо.

Сатти распахнул дверь и прошествовал мимо меня к посту. Вывернул карманы, достал телефон и навалился на конторку, расставив ноги.

— Обыскивать будешь?

Ренник молча подвинул ему лист учета посетителей. Сатти выпрямился, накорябал свое имя и пошел дальше. Он обладал уникальной способностью выводить людей из душевного равновесия и прямо-таки черпал из этого жизненные силы. В палате Вика рявкнул с порога:

— Ну, как тут мой храбрец-удалец?

Ренни с отвращением покосился на лист учета посетителей:

— Он всегда таким был?

— Сколько я его знаю.

Ренник поглядел в сторону палаты, пытаясь сохранять невозмутимое выражение лица, но любопытство победило.

— Вы оба по ночам дежурите… — кивнул он, держась за винтовку.

— За грехи сослали, — пояснил я.

У нас с Сатти на двоих было их столько, что священник в ужасе сбежал бы с исповеди. Ночные смены считались низшей ступенью службы в полиции и обладали мрачной привлекательностью для тех, кто в них не работал.

Постоянно по ночам дежурили только двое.

Я и детектив-инспектор Сатклифф. Остальные чередовали работу в дневные и ночные смены, а к нам относились с подозрением: вдруг это заразно и им тоже будет грозить вечная ссылка в ночную смену. В результате мы имели дело с самым дном преступного мира в одиночку, без контроля и вмешательства со стороны полиции в целом. Наше законное пребывание на улицах в городе с бурной и увлекательной ночной жизнью продолжалось с вечера до раннего утра. Время от времени к нам попадали проштрафившиеся коллеги, но потом либо брались за ум, либо подавали в отставку.

Мы с Сатти перевоспитанию не подлежали.

— Детектив-инспектор Питер Сатклифф… — прочел Ренник. — Не очень-то ему повезло с именем[3].

Из палаты доносилось тихое бормотание.

— По мне, так ему подходит, — ответил я.

Ренник ухмыльнулся:

— Я сержанту нашему сказал, что вас двоих приписали к Вику. Так он говорит, я, наверное, ослышался, потому что те, кто в ночной смене, не способны даже сосчитать елдаки в сортире.

— Только елдаки в больничном отделении, Ренни.

— Не знал, что людей нашего возраста вообще посылают в ночную смену. — Он не обратил внимания на колкость. — В смысле, на постоянку… — Ренник понизил голос. — Чем ты такое заслужил?

— Да ничем особым. — Видя, что он ждет продолжения, я добавил: — Сделал то, что нужно, не так, как нужно.

— А я другое слышал, — ухмыльнулся Ренник. — Больше не употребляешь? — В ответ на мое молчание он продолжил: — А то с чего вдруг такие перемены? Особо важное дело доверили.

Разумеется, он считал дело особо важным. Раз он к нему причастен.

— Сатти был одним из тех, кто арестовал тогда Вика.

— Да ну? — Ренник явно впечатлился. — А я думал, что Блейк.

— Блейк добился от Вика признания вины, но первым на место прибыл Сатти. В полицию поступило сообщение, что по городу разгуливает человек в окровавленной одежде, и Сатти все бросил и помчался на вызов.

Ренник непонимающе сдвинул брови:

— То есть двенадцать лет спустя его сдернули с ночной смены, чтобы он держал умирающего Вика за руку? Не понимаю.

— Знаешь ведь, что одного ребенка так и не нашли.

— Конечно, — ответил он. — Девочку. Лиззи Мур.

— Верно. — Я кивнул на палату в конце коридора. — Умирающий Вик — последняя возможность для родственников узнать, что он с ней сделал.

— Да, но вас-то почему к нему приставили?

— Как бы ты назвал Вика одним словом?

— Сволочь, — не раздумывая ответил Ренник.

Я кивнул:

— Ну так вот Сатти говорит с ним на одном языке. Причем бегло. Они поладили тогда, во время ареста. Начальство решило, что только Сатти сможет его разговорить.

— Поладили? — Ренник скривился; у него как будто даже волосы встали дыбом от возмущения. — Вик убил женщину и троих детей…

Я кивнул, но это было трудно объяснить.

На первый взгляд у Сатти было больше общего с преступником-рецидивистом, нежели с полицейским. Кроме одного. Преступники действовали под влиянием порыва, в гневе или ради денег. Сатти же привлекал сам акт злодеяния, и чем хуже — тем больше. Его работа в правоохранительных органах была просто способом постоянно находиться в этой атмосфере, не рискуя собственной свободой. Если ночное дежурство выдавалось чересчур спокойным, Сатти организовывал неприятности сам.

В душе я был согласен с Ренником.

То, что нас перебросили на это задание, было чем-то необычным и даже невероятным, но я не хотел знать, что на самом деле стояло за этим решением. Когда ответы становятся все мрачнее, вопросы перестаешь задавать.

Я не знал точно, что вызвало эти перемены, но Сатти явно приложил к этому свою продезинфицированную лапу.

— Какой он? — Ренник нарушил мой ход мыслей.

— Сатти?

Ренник закатил глаза:

— Мартин Вик.

— Не знаю, — ответил я, и Ренник состроил недоверчивую гримасу. — Кроме шуток, со мной он не разговаривает.

— Так ты с ним сидишь десять часов кряду…

— Записываю все, что он делает, и зову Сатти, если попросит.

— Ты, похоже, в рубашке родился.

— Ага, — подтвердил я. Вот только рубашка была смирительной.

Я обошел Ренника и перевернул газету на конторке. На первой полосе красовалась фотография нашего заключенного, Мартина Вика. Он сидел на больничной койке и ел хлопья с молоком. Фотографию сделали из коридора на мобильный телефон.

«Серийный убийца приканчивает жратву».

— Черт подери. — Я поглядел на Ренника.

— Не в мое дежурство, меня к завтраку всегда сменяют.

— Если Сатти увидит, он тебе в глаза нассыт. — Я посмотрел на дату. Утренний воскресный выпуск. Через несколько часов увидят все. — Где взял?

— В регистратуре во время перерыва.

— И не подумал об этом сообщить?

— Не в мое же дежурство, — сказал он.

— Но ты же у всех выворачиваешь карманы?

Персонал сюда проходил только после досмотра. Присутствие санитаров, уборщиков, даже врачей и медсестер было строго регламентировано. Охраннику вменялось в обязанность обыскивать каждого.

Телефоны проносить было запрещено.

Ренник насупился:

— Конечно у всех.

Мы оба обернулись, когда Сатти с обеспокоенным видом вышел из палаты Вика. Я заслонил собой газету на конторке.

— Секунда найдется, Эйд? — спросил Сатти.

— Конечно…

Я вывернул карманы, сдал Реннику телефон и расписался. Последовал за Сатти на некотором расстоянии, не желая сразу сообщать плохие новости.

Стены закрывала пленка.

Вдоль них стояли ведра со штукатуркой и мусором. Ремонт отложили до смерти Вика.

Сатти придержал дверь туалета, будто приглашая меня в свой кабинет. Я нащупал выключатель. Сюда не заходили неделями, возможно, это было самое чистое помещение в здании. Я присел на раковину. Сатти закрыл дверь и прислонился к ней, чтобы никто не вошел и не вышел.

— Вик говорит, что не просил меня звать…

— Просил. В записке. Если я ее неправильно понял, то извини, что притащил тебя сюда.

Сатти слушал меня молча. Только выражение лица менялось.

— Ладно, — наконец произнес он. — Верю. Значит, написал записку и хотел, чтобы ты сходил за мной. К чему бы это?

— Думаешь, умирает?

— Он уже несколько месяцев умирает. Привык уже, наверное, умирать. Не-а, тут что-то другое. Он как будто… не знаю… напуган.

— Думаешь, кто-то к нему подобрался? — спросил я, думая о газете.

Сатти не ответил.

— Зачем? И как? — Я понизил голос.

Сатти, осклабившись, поглядел на пол, затем приотворил дверь плечом. Выглянул в коридор и покачал головой. Я тоже выглянул со своего места. Ренник снова читал газету. Подперев подбородок дулом винтовки.

— Громила-дрочила. — Сатти вышел из туалета и со всей силы хлопнул дверью.

Чуть не выскочив из штанов, Ренник поспешно ухватился за винтовку. Повезло, что не разнес себе голову. Сатти подошел к посту, заглянул в лист учета и уставился охраннику в лицо.

— Констебль, у заключенного были посетители во время нашего отсутствия?

— Что?

— Что, сэр, — поправил его Сатти. — Похоже, кто-то побеседовал с Виком, пока нас не было. Может, врач или медсестра левые зашли, а ты их не записал? Может, тебе любопытно стало, уж не знаю. Но человек, который готов был признаться, что он сделал с телом двенадцатилетней девочки, неожиданно замолчал.

— Мимо меня никто не проходил.

Взгляд Сатти упал на статью. Он увидел фото Вика на больничной койке и схватил газету. Я хорошо знал этот взгляд Сатти и порадовался, что он предназначен не мне. Словно горшок мочи, которая вот-вот забурлит. Сатти забрал свой бумажник с конторки и принялся пересчитывать деньги.

Ренник фыркнул:

— Да не трону я ваши деньги, сэр.

— Знаю, что не тронешь, — ответил Сатти. — Эйд, как прозвище у того ирландишки, который рекламировал свои услуги в «Восходящем солнце»?

Я задумался, припоминая.

— Вилли Подрывник.

— Ага, точно. Похвалялся, что за пятнадцать фунтов готов сломать кому угодно что угодно. — Сатти хлопнул бумажником о конторку и надвинулся на Ренника. — Ну так вот, у меня имеется его номерок и две двадцатки, так что гони версию поубедительнее.

— Я во время завтрака не дежурю. Меня тут не было, когда фотографию сделали.

— Эйд, проверь-ка. — Сатти схватил газету со стола и пошагал обратно в палату. — И кофе принеси. Да чтоб чернее спринтеров на стометровке.

Я подождал, пока дверь захлопнется, кивнул в пространство и, не глядя на Ренника, направился к выходу.

На лестнице свет снова моргнул и погас. Сатти терял самообладание примерно так, как теряют ключи. Беспечно и совершенно бездумно. Порой казалось, что навсегда. Изредка он направлял свой гнев на людей, будто луч прожектора, который заставляет тебя замереть на месте и высвечивает то, что ты прячешь. Если его обеспокоила перемена в Вике, значит дело серьезное. То, что чутье сразу указало ему на Ренника, спокойствия не добавляло.

Смена предстояла долгая, а инциденты с огнестрельным оружием происходили постоянно.

Резервный генератор изволил завестись, и свет загорелся вполсилы. Я потер лоб в попытке взбодриться и шагнул в упорядоченный хаос, характерный для центральной городской больницы в выходные.

Как можно быстрее прошел по исцарапанному линолеуму приемного покоя, пробираясь сквозь толпу пациентов.

Только я удалился от суматохи на второй этаж, как бригада «скорой» провезла кого-то на каталке в операционную. В этой части здания не было окон, но обычно я определял время суток по состоянию поступающих пациентов. Этим вечером больные разной степени тяжести лежали на койках в коридоре, ожидая свободных мест в палатах. Я встал между койками, когда мимо пронеслась с каталкой вторая бригада, а за ней почти сразу — третья.

Субботняя запарка.

Мимо промчалась последняя каталка, и я успел заглянуть в широко раскрытые невидящие глаза пациента с глубокой раной головы. Бригада завезла каталку в боковую палату, двери закрылись.

— Извините… — обратилась ко мне невысокая женщина, спешившая вслед за врачами по коридору.

Я попытался обойти ее, но она уперла ладонь мне в грудь. Вид у нее был ошарашенный и растерянный. На лбу кровь. Похоже на состояние шока.

— Вы здесь работаете? С ним все будет хорошо?

— Нет, — сказал я, отступая. — В смысле, не работаю.

Я помчался по коридору и, не оглядываясь, завернул за угол. Ноги сами несли меня вперед. Хотелось затеряться в лабиринте отделений и палат. В пустом коридоре я прислонился к стене и закрыл глаза.

У человека на каталке было снесено полголовы.

Наконец я подошел к кофемашине, поискал мелочь в карманах. От палаты Мартина Вика меня отделяло всего ничего, но из-за перегородки я добирался сюда десять минут.

Я опустил первую монету в щель и увидел свое отражение в черной пластиковой панели. Посмотрел вниз и заметил кровавый след от ладони, который оставила на моей рубашке встревоженная женщина. Четкий, хоть отпечатки пальцев снимай. Я сунул деньги обратно в карман и пошел в туалет замывать пятно.

Над раковиной висел лист полированной стали. Зеркало наркоманы бы разбили на самодельные ножи. Сталь потускнела из-за вмятин и царапин, так как от листа все равно пытались оторвать хотя бы часть. Мое лицо в нем виделось сюрреалистично, будто искаженная, ненастроенная картинка из другого измерения. Я пригляделся. Темные круги под краснеющими глазами.

Значит, в зеркале я.

В первых двух дозаторах мыла не оказалось, но для комплекта я проверил и третий. Тоже пусто. Отказавшись от идеи отмыть пятно, я просто застегнул пуговицу на пиджаке.

Я уже открыл дверь, но тут из кабинки послышался странный звук.

Похожий на бульканье. На полу валялись надорванные пустые пакетики из-под жидкого мыла. Плоские и блестящие, они напоминали огромных раздавленных личинок. Из кабинки раздался другой звук. Долгий влажный поцелуй.

— Кто здесь? — спросил я.

Ответа не было.

Свет потускнел, я остановился на полпути к кабинке, догадавшись, что я увижу. Толкнул приоткрытую дверцу. Тощая девица в зеленом спортивном костюме с надвинутым на лицо капюшоном сидела на крышке унитаза и высасывала мыло из пакетика. Говорили, что с такого пакетика пьянеешь, как с шести рюмок водки. Правда, чище стать не получится, а вот побочные эффекты неслабые.

Амнезия, слепота и непроизвольное опорожнение кишечника.

Хотя бы далеко ходить не придется.

Ногти странной особы покрывал зеленый лак, а вокруг глаз красовались татуировки в виде пентаграмм разных размеров. Возраст я определить затруднился. Такой образ жизни резко накидывает скорость или значительно уменьшает расстояние на спидометре жизни. Зависит от того, как посмотреть.

Она грязно выругалась и присосалась к пакетику.

Мне стало ее жаль, так что я не особо к ней приглядывался. Только кивнул. Дверца захлопнулась и закрылась на щеколду. В ответ на ругательство можно было пошутить, что помыла бы лучше рот, но слишком мрачная выходила шутка.

В заброшенное крыло я вернулся с двумя стаканчиками кофе. Ренник стоял навытяжку и даже не взглянул на меня, когда я поставил стаканчик на конторку. То ли уязвленная гордость не позволила, то ли что посерьезнее.

— Ну, за здоровье, — сказал я, но он не ответил.

Я шел к палате Вика так осторожно, будто мне на спину пришпилили бумажную мишень.

Из-за двери доносилось приглушенное бормотание. Я прислушался, потом постучал и вошел. Сатти сидел рядом с Виком и заканчивал рассказывать какую-то грязную историю.

— Нет, я, конечно, слышал, чтобы политики целовали детишек, но не взасос, как этот.

Обычно Сатти оживлялся, рассказывая пошлятину, но сейчас в его голосе не слышалось привычного задора. Видимо, он просто резко сменил тему.

— Черный. — Я протянул ему кофе.

Сатти взял стаканчик и оставил его исходить паром на столе. Потом с треском откупорил новый флакончик антисептика и натер им руки.

— Что, много народу сегодня?

Я кивнул и посмотрел на Мартина Вика. Мой приход будто нарушил какой-то важный момент, но взгляд блестящих всевидящих глаз оставался неподвижным.

— Не спит?

— Сам, что ли, не видишь? — ответил Сатти.

— Как самочувствие, Мартин?

В лице Вика что-то промелькнуло, взгляд черных глаз остановился на мне. По спине пробежал знакомый холодок. Сатти приблизил ухо ко рту Вика и прислушался.

— Говорит, если в мире есть справедливость, то он выздоровеет.

— Если бы в мире была справедливость, мы бы остались без работы. Нет, серьезно, как он?

— Как раз собирались прочитать прогноз. — Сатти поднес к Вику газету.

Я пригляделся. На фотографии Вик выглядел смущенным и расстроенным.

— Цена жизни, — прочел Сатти заголовок. — Как сообщают наши источники в больнице, мистер Вик цепляется за жизнь, но ему остались считаные дни. — Сатти опустил газету и посмотрел на заключенного. — Не верь тому, что пишут в газетах, Март.

Губы Вика зашевелились. Сатти наклонился к нему и хмыкнул, будто собираясь ответить на вопрос.

— Источником может быть любой, кто побывал в палате. Врач, медсестра, уборщица. Ты ведь не стал бы торговать информацией, а, Эйд?

— Да кто бы мне поверил, — ответил я. — Уверен, что он хочет это читать?

Сатти открыл разворот с фотографией улыбающегося семейства. Их было пятеро. Мать, отец, две девочки и мальчик. Семейство Муров.

— А почему бы не проплыть по волнам памяти, да, Март?

Губы Вика вновь зашевелились, и Сатти наклонился к нему. Потом выпрямился с мрачным видом и медленно перевел взгляд на меня:

— Может, сходишь и отмоешь дерьмо с рубашки?

Я посмотрел на пятно засохшей крови у себя на груди и попятился к двери.

— Конечно. Смотри, кофе остынет.

Не глядя ни на меня, ни на кофе, Сатти повернулся к Вику. Я вышел в коридор. Из палаты снова послышалось бормотание Сатти. Я посмотрел на пост. Констебль Ренник пристально наблюдал за мной. Дуло винтовки нацелилось прямо на меня. Я направился к туалету, гадая, что все это значит.

Я включил свет. На полу валялся пустой пакетик из-под жидкого мыла. Такой же, как в туалете за перегородкой. Когда мы с Сатти тут разговаривали, его не было. Я посмотрел на дозаторы над раковинами. Пустые. Распахнул приоткрытую дверцу кабинки. Еще два пакетика плавали в унитазе. Я отшагнул, посмотрел наверх. Панели на потолке прямо над кабинкой не было.

Пульс участился, отреагировав на аномалию. Я вышел из туалета.

Ренник не сводил с меня взгляда.

— Все нормально? — спросил я.

Он не ответил.

— Все в порядке, констебль?

Ренник кивнул, а я прошел мимо него к лестничному пролету.

— У тебя кровь! — окликнул он.

За эти недели я столько ходил по этим ступеням вверх и вниз, что накачал ноги, и теперь быстро спустился на первый этаж, хлопая дверями. Протолкнулся сквозь толпу у регистратуры, надеясь, что у меня просто паранойя, и поднялся по центральной лестнице в отделение. Все так же многолюдно. Я пробрался по коридору к туалету, где видел наркоманку около двадцати минут назад. У писсуара стоял мужчина. Он посмотрел на меня тем еще взглядом, когда я забарабанил в стену кабинки.

Изнутри не доносилось ни звука.

Я отшагнул, посмотрел наверх. Здесь тоже не было панели на потолке. Я распахнул дверцу плечом. В унитазе плавал пакетик из-под мыла. Наркоманка либо смылась в унитазе, либо выбралась через потолок.

Я выругался.

Мужчина у писсуара ретировался, не вымыв руки. Я последовал за ним. Расталкивая пациентов и сотрудников, спустился по главной лестнице. Преодолел лабиринт приемного покоя и снова ступил на лестницу. Лампы замигали, свет потускнел. Погас.

Я нащупал перила и вздрогнул.

Откуда-то шел сильный химический запах, и, кажется, кто-то спускался по лестнице. Сердце чуть не выпрыгивало из груди. Повеяло прохладой. Кто-то прошел мимо меня. Лампы снова зажглись. Я обернулся и увидел тощую в зеленом худи. Сначала она шла, потом побежала вниз по лестнице.

— Эй! — позвал я ее и вздрогнул, когда завыла пожарная сирена.

В узком пространстве лестничного пролета вой отдавался в висках, словно звук пневматической дрели. Я закрыл уши руками, помчался вверх по лестнице. Распахнул дверь на этаж и сразу понял, что что-то не так, потому что Ренника на посту не оказалось. Сквозь вой сирены его было не дозваться. Я бросился к посту охраны, заглянул за конторку и отпрянул. Констебль лежал на полу, схватившись за шею. Сквозь пальцы струилась кровь, булькала в горле и пузырилась на губах, не давая вздохнуть.

Неожиданно из палаты Вика выскочил Сатти, охваченный пламенем, и заметался, натыкаясь на стены. По коридору прокатилась волна жара. Очнувшись от ступора, я сорвал со стены огнетушитель и принялся поливать Сатти. Он покатился по полу, сбивая с себя пламя. Включилась система пожаротушения, нас обоих залило водой. Огонь наконец погас.

Я пробрался мимо напарника в палату Вика, и в нос мне с ходу ударил смрад.

Почерневший Вик дергался в ремнях на все еще тлеющей койке. Я стал заливать его пеной из огнетушителя. Огонь потух, но осталась вонь горелой кожи и паленых волос. Я уткнулся носом в сгиб локтя. Хотел уйти, но еще живой Вик пытался привлечь мое внимание сквозь вой сигнализации.

Я подошел к нему, закрыл глаза и наклонился поближе.

— Не я, — произнес он.

От него исходил жар.

— Я знаю, Мартин…

— Не это, — быстро проговорил он.

Я посмотрел в черные глаза на обгорелом, покрытом волдырями лице. В них светился гнев.

— Муры, — прошептал он.

Кожа вокруг его рта треснула, он принялся бить меня кулаком в грудь. Возможно, говорил что-то еще, но сигнализация орала отовсюду. Вскоре он обмяк на догорающей кровати. Проверять пульс уже не было необходимости.

Шатаясь, я вышел из палаты. Обалделый, промокший до нитки. Сатти дополз до Ренника и пытался руками остановить кровотечение из его шеи.

Вода на полу окрашивалась в алый цвет.

Я ринулся мимо них, на лестницу. Тремя этажами ниже мелькнула убегающая фигура. Я погнался за ней, перепрыгивая через ступени, поскальзываясь в мокрых ботинках, делая виражи на лестничных площадках.

В лестничный пролет виднелись еще силуэты внизу, а когда я сбежал на этаж ниже, дверь рядом распахнулась.

Толпа хлынула на улицу через пожарные выходы.

Сначала я еще видел убегающую девицу, но спустя несколько мгновений понял, что упустил ее. Я проталкивался сквозь толпу и орал, чтобы меня пропустили, но все равно добрался до первого этажа только через несколько минут. У выхода на меня смотрели с отвращением и изумлением. Видели потеки крови у меня на руках, на лице и на рубашке — свежие, влажные от воды. Я взобрался сначала на капот, а потом на крышу «скорой» и вгляделся в парковку, освещенную рассеянным светом натриевых фонарей.

Люди, паника, повсюду.

Шел пятый час утра. По статистике, в это время происходит наибольшее количество смертей. Хоть в чем-то мы опережали график. Я позвонил из «скорой» и вызвал подкрепление. Спустя считаные минуты пожарные уже оцепили здание. Я подробно описал прибывшим коллегам наркоманку и рассказал обо всех событиях, которые привели к нападению на Ренника. К обширным ожогам Сатти и убийству Мартина Вика. Я и сам мало что понял из своего рассказа, но старший инспектор кивком разрешил мне идти. Я встал, надеясь завалиться в какой-нибудь бар, но тут мне на плечо опустилась чья-то рука. В пухлой перчатке спецназовца.

— Суперинтендант Паррс, — сказали мне на ухо.

Я закрыл глаза, ожидая, что перед внутренним взором пронесется вся жизнь.

— Веди.

Спецназовец повел меня обратно, наверх по лестнице. Кожа зудела от грязи. Я провонял запахом крови, горелой плоти и паленых волос. При нашем приближении стоящие у каждой двери спецназовцы хватались за автоматы. Мой сопровождающий распахнул плечом последнюю дверь. Забрезжил свет, ветер взъерошил волосы.

Мы стояли на крыше больницы.

Площадка не предназначалась для прогулок, из настила тут был только редкий гравий да сорняки, пробивавшие себе путь сквозь трещины в бетоне. Кое-где валялись ржавые банки из-под кока-колы, набитые сигаретными бычками, за грудой кирпичей виднелись пустые бутылки из-под джина. Спецназовец вытянул руку, будто ведущий игрового шоу, указывающий победителю на выигрыш.

Так не похожий на первый приз.

Суперинтендант Паррс стоял спиной к нам и смотрел на залитый светом хаос внизу. Серовато-седые волосы, серый плащ и брюки сливались с гематомно-лиловым небом, отчего Паррс казался неотъемлемой частью городского пейзажа. Еще не вполне рассвело, но на горизонте уже виднелась узкая полоса туманного света. Дверь за мной захлопнулась. Суперинтендант слегка повернул голову в знак того, что знает о моем присутствии, и я понял, что нас оставили одних.

— Эйдан Уэйтс. — Шотландский акцент Паррса прозвучал еще резче, чем обычно. Будто скрежет клинка о точильный камень. — Когда я услышал, что у меня стало на одного сотрудника меньше, то почему-то сразу подумал о тебе… — Он обернулся. Глаза его были до того налиты кровью, что он, наверное, видел все в красном цвете. — А ты жив-здоров.

— Нет худа без добра, сэр.

Паррс ничего не сказал. Я уставился в пол.

— Доброе утро, суперинтендант.

— Я бы назвал его скорбным, детектив-констебль. Эйдан Уэйтс снова феерично облажался.

Я всмотрелся в занимающийся рассвет и промолчал.

— Я получил доклад старшего инспектора Джеймса, — продолжал Паррс, и я непонимающе сдвинул брови, ведь я разговаривал с Джеймсом всего десять минут назад. — Он говорит, ты ничего не знаешь. Что ж, в этом есть доля правды. А не умолчал ли ты о чем-нибудь во время беседы?

Я изложил инспектору Джеймсу объективные факты и опустил субъективные предположения. Засомневался, упоминать ли мой краткий разговор с Мартином Виком, и в итоге решил, что не стоит.

Однако Паррс уже что-то заподозрил. Он всегда улавливал недосказанности, а потом выуживал их из меня, как вор — ценности из кармана.

— Было кое-что, сэр.

— Да неужели?!

— Вик пытался что-то сказать перед смертью.

— Если это не местонахождение тела Лиззи Мур, то вряд ли я хочу это знать.

— Он сказал, что этого не делал.

— Он был пристегнут ремнями к койке, Эйд. Конечно, этого он не делал.

— Я имею в виду преступление, из-за которого он оказался пристегнут к койке, сэр.

Паррс по-прежнему не шевелился.

— Думаю, он пытался сказать, что не убивал Муров.

— Признание на смертном одре, да? Старо как мир. — В голосе суперинтенданта послышалось облегчение. — А точные слова?

— Почти такие, как я сказал.

— Почти? — Паррс шагнул ко мне.

— Он говорил что-то еще, но я не расслышал из-за сигнализации.

Паррс ненадолго задумался.

— И ты не сообщил эту информацию старшему инспектору Джеймсу, потому что?..

— Подумал, вы захотите услышать об этом первым и решить, что нам следует делать.

— Осужденный за убийство умер под стражей. Пожалуй, мы сделали все, что только можно, и даже больше.

— Дело в том, как он это сказал, сэр…

— Превозмогая боль, наверное. Вот только это не согласуется с подписанным им же признанием, черт подери, а у нас и так головной боли хватает.

— Сэр.

— Джеймс говорит, ты не очень хорошо разглядел поджигательницу…

— Не очень, сэр.

— Удобно.

— Для кого?

— Для нее. Криминалисты еще роются в мусоре, но, похоже, классика жанра. Зажигательная смесь. Стеклянные бутылки с керосином.

— Самодельные гранаты.

— Две порции коктейля Молотова. Кто-то вломился в заведение и решил угостить посетителей выпивкой. Всех разом. Швырнули в палату и закрыли дверь…

В свое время я видел, как бутылки с зажигательной смесью кидали в полицейские фургоны, поэтому поморщился, представив, каково это — оказаться в замкнутом пространстве с такой штукой.

— Выкладывай, — сказал Паррс. — Что, по-твоему, тут произошло?

— Ответ на поверхности: друг или родственник одной из жертв Вика, некто, связанный с семьей Муров, решил, что это — последний шанс отомстить. Насколько я знаю, Вик впервые со времени ареста оказался вне тюрьмы. Этот кто-то проведал об этом и решил рискнуть.

— Вполне правдоподобно.

— Незадолго до происшествия мы увидели воскресный выпуск «Мейл». Фотографию сняли тайно. Она и могла привести убийцу сюда…

— Завтрак в постели? — спросил Паррс. — Есть предположения, откуда фотография?

— Я спрашивал констебля Ренника. Он сказал, что ни разу не дежурил во время завтрака. Мы со старшим инспектором Джеймсом проверили график. Так и есть.

— Узнали, кто тогда дежурил?

— Констебль Луиза Янковски, — ответил я. — Вик ел хлопья с молоком только во время ее дежурства. Она вроде бы недавно в подразделении, но…

— Уже сделала себе имя…

В прессе писали про операцию, в которой отличилась Янковски, без упоминания ее имени. Она была на дежурстве, когда в прошлом декабре грузовик въехал в толпу на Альберт-Сквер во время рождественской ярмарки и начал давить людей. Луиза отреагировала молниеносно и с приличного расстояния попала водителю в голову, чем спасла десятки жизней.

— Совсем на нее не похоже, — сказал Паррс. — А что скажешь про констебля Ренника?

В свете случившегося докладывать о его небрежном поведении не стоило.

— Ценный свидетель, — сдержанно сказал я. Ножевую рану нанесли спереди. Он же стоял не с закрытыми глазами и мог бы много рассказать. — Возможно, его показания — ключ к быстрому раскрытию дела.

— Возьмешься?

— Нет, сэр, — твердо сказал я, чувствуя на себе буравящий взгляд красных глаз. — Меня же снова поставят в ночную смену?

— Кто-то только что поджарил твоего напарника, детектив-констебль. Знаю, ты бы даже не помочился на него, горящего, но…

— Это я его потушил.

— И следующую неделю он проведет в медикаментозной коме. Хотя вряд ли мы почувствуем разницу. Спрашиваю еще раз. Возьмешься за это дело?

Я ничего не сказал.

— Спокойной жизни захотелось? — фыркнул Паррс.

Спокойной жизни.

Суперинтендант Паррс уже несколько раз отправлял меня на спецзадания, и от последнего до сих пор звенело в ушах. Он об этом прекрасно знал, но ему нравилось возвращаться к пройденному. За последние несколько лет он насыпал столько соли на мои старые раны, что ее хватило бы покрыть садовую дорожку.

Паррс улыбнулся:

— Что-то я не уверен, что тебе стоит работать в ночную смену без твоей матроны — детектива-инспектора Сатклиффа. С ним я всегда видел, к чему дело движется. Он отсвечивал еще до того, как его подожгли. А вот ты больше похож на выключатель. Что-то не хочется мне, чтобы ты рыскал в темноте без Сатти, который сдерживает твои сверхспособности.

— Они под контролем, сэр.

— Да ну? А что ж тебя тогда до сих пор не озарило? Ну-ка угадай, какие из этих способностей меня сейчас больше всего беспокоят.

Я замолчал. Слишком велик выбор.

— Тяга к самоуничтожению, — наконец обобщил я.

— А я бы копнул глубже и назвал бы твой величайший талант — стремление к самопожертвованию. Удивительно, что система пожаротушения среагировала на Сатти, а не на тебя. Ты уже несколько раз выходил сухим из воды, но знаешь ведь, как говорят. Дыма без огня не бывает…

— Нет никакого дыма, сэр.

— А вот и есть.

Я ждал.

Паррс явно собирался развить эту мысль, но потом покачал головой и сменил тему:

— Меня нельзя упрекнуть в том, что я не беру в расчет твое психическое состояние, Эйдан. Встреча здесь — своего рода тест. Правда жаждешь самоубиться? Пожалуйста, сигай вниз.

Я не сдвинулся с места.

— Вот и хорошо. И больше ни слова о возвращении в ночную смену.

— Для этой работы есть кандидаты получше.

— Определенно. Не волнуйся, расследование возглавит старший инспектор Джеймс. Его люди несколько дней будут искать всех, кто побывал здесь сегодня, побеседуют со всеми сокамерниками Вика, заново изучат материалы дела — в общем, проделают всю полезно-бесполезную работу. Ты же — другое дело. У тебя дар — доводить людей до предела, а потом заводить за него. Сдается мне, в этом деле он может сослужить хорошую службу. Ты сказал, что месть Вику — самый очевидный мотив. А каков не очевидный?

— Если Вик действительно не убивал Муров, тогда настоящий убийца пытался заставить его замолчать.

— Пытался, Эйдан? Да он более чем преуспел, черт подери.

— Непонятно, зачем родственникам жертв его убивать, если он и так был при смерти. Они знали, что мы пытаемся выяснить место захоронения Лиззи Мур?

— Полагаю, им сообщили…

— Тогда зачем лишать себя последней надежды?

— Пожалуй, Вик лишил их последней надежды двенадцать лет назад. А ведь есть и третий вариант. Хорошо, что вы проверили, не врет ли Ренник про график. У меня у самого такое желание возникало. И оказалось, что дежурить во время покушения должен был ты.

Я потер лоб:

— Моя работа заключалась в том, чтобы сидеть возле Вика и, как только он захочет заговорить, привести Сатти. Вик протянул гораздо дольше ожидаемого, но ему явно немного оставалось. — Я посмотрел на Паррса. В прожигающие взглядом красные глаза. — Он проснулся и захотел видеть Сатти, так что я пошел за ним.

— С этим я не спорю. Я говорю, что тот, кто наблюдал за твоими перемещениями и перемещениями группы охраны, ожидал, что детектив-констебль Эйдан Уэйтс будет на дежурстве в палате в этот ранний утренний час.

— И что? — спросил я.

— А то, что это покушение. На тебя. Кому-то велели проникнуть в палату и стереть с лица земли тупое убожество, торчащее у койки…

— Хотелось бы думать, что меня не так легко спутать с Сатти, сэр.

— Иногда я вижу определенное сходство. Знаешь, почему тебя вообще приставили к Вику?

— Чтобы выудить из него, где могила Лиззи Мур, — ответил я.

Выражение лица Паррса не изменилось, и у меня появилось плохое предчувствие.

— Помочь Сатти с круглосуточной охраной…

Паррс уже качал головой.

— Тебе не кажется, что я мог кого угодно отправить сидеть внизу и слушать, как этот сказочник всех посылает к чертям? Нет, ты здесь находился ради своей же безопасности.

— Моей?

— Твоей. У нас есть основания полагать, что над тобой нависла угроза, — ответил Паррс. — Я обсудил этот вопрос с детективом-инспектором Сатклиффом несколько недель назад, и мы сошлись на том, что будет лучше выдернуть тебя с улиц на некоторое время, пока не узнаем больше.

— И?

— Ты сам все сказал. Зачем родственникам Лиззи Мур убивать единственного человека, который знает, где похоронена их дочь?

Я потряс головой, проясняя мысли:

— От кого исходит угроза?

— От твоего старого приятеля, но, боюсь, большего сказать не могу. — В улыбке Паррса отразилась чистая злоба. — Ты же сам отказываешься участвовать в расследовании.

— Я думал, у меня есть выбор.

— Есть. Либо ты делаешь то, что тебе говорят, либо тебя выкапывают по частям в мусорных мешках. Ты ведь из-за этого старого приятеля так стремишься вернуться в ночную смену и снова скрываться, так что прими тот факт, что это он выкинул такой трюк.

— Все возможно.

— Спрашиваю еще раз. Интересует дело?

В поисках альтернативного ответа я глянул на край площадки.

— Послушай, все предельно просто, — продолжал Паррс. — Старший инспектор Джеймс со своими людьми вкатят валун в гору. Твоя же задача — изучить букашек под ним. Предстоит непростая, неблагодарная и, скорее всего, грубая работа, в результате которой у кого-то может слететь голова с плеч. Нужен кто-то, без кого мы можем прожить, — и уж поверь, такой человек сейчас передо мной. Вот так обстоят дела. Это твой распоследний шанс.

— Спасибо за возможность, сэр. Это постоянное или временное назначение?

Паррс улыбнулся:

— Посмотри, где стоишь, сынок. Жизнь и есть временное назначение. Проверим, сколько сможешь продержаться? Считай это возможностью реабилитироваться и постарайся протянуть подольше, а не то в такой ситуации частенько помирают. Угоди мне, и это дело станет спасательным кругом в твоей жизни.

Я не поверил ему ни на секунду.

«Спасательные круги» суперинтенданта имели странную привычку душить тонущего, и ко всем была привязана веревка. Только в конце становится понятно, к успеху тебя ведут или к поражению, а общую картину замысла узреть не дано. Он вынуждал меня нарушать закон, чтобы выжить, и угрожал арестом. А после обязательно демонстрировал всем, насколько я вывалялся в грязи, и компрометировал теми поступками, которые сам же вынудил совершить. Он мастерски клепал изгоев, и только после нескольких тяжелых дел я понял, что он всегда появляется в тот момент, когда я уже иду ко дну. Заставляет поверить, что он — моя единственная надежда, кидает мне свой знаменитый «спасательный круг» и оттаскивает еще дальше от берега.

Нет уж, я не попадусь на эту удочку снова.

Как только он упомянул угрозу жизни, мой мозг лихорадочно заработал. Просчитывая варианты. Стратегии отступления и возможности побега. Я слушал и кивал, якобы соглашаясь взяться за расследование, хотя на самом деле не собирался им заниматься.

Единственный путь побега — головой вниз с крыши.

— Поговори с тем, кто допустил утечку фото Вика, и найди эту наркоманку. Уверен, ты знаешь, в какую нору она могла уползти. Думаешь, она поджигательница?

— Не знаю, — проговорил я, медленно возвращаясь в реальность. — Похоже, она перебралась из одного крыла в другое через вентиляцию. На невинное развлечение не похоже.

— Виновна она или нет, думаю, не надо говорить, что будет, если спецназ найдет ее первым.

— Нет, сэр.

— Кстати, пригляди за Ренником.

— Каков прогноз врачей?

— Такой же как у тебя. Пока состояние стабильное.

— Поговорю с ним, как только очнется.

— В общем, решено. Разрабатываем версию убийства из мести…

— Думаю, стоит хотя бы теоретически рассмотреть возможность, что Вик сказал правду перед смертью. — Я сказал это главным образом, чтобы позлить Паррса и чтобы это осталось в материалах дела. Но он вдруг моргнул, будто я плюнул ему в глаз.

— Ладно. Побеседуй с бывшим детективом-инспектором Кевином Блейком. Он же из этой истории бестселлер сделал.

В буквальном смысле. Заслугой Блейка было признание Вика в содеянном. Убийца подписал двадцатипятистраничный документ, а спустя неделю после вынесения приговора пытался отыграть назад. Такое нередко случалось, и позже Блейк написал книгу о том, как Вика арестовали, судили и посадили в тюрьму.

— Доберись до него раньше прессы. Писатель из него так себе, но наплести может с три короба.

— Сэр.

— И уж чтобы расследование было всесторонним, — продолжал Паррс, нанося мне сокрушительный ответный удар, — рассмотри возможность того, что объектом покушения был ты.

— Как, по-вашему, я должен это сделать?

— Ну, поразмысли. Если будешь ошиваться в округе, попытку могут повторить, вот тогда поймем наверняка. Сдается мне, мы оба знаем, кто затаил на тебя злобу.

Я изо всех сил пытался сделать вид, что никого не припоминаю, но Паррс меня раскусил и ухмыльнулся:

— Сходи к нему, поболтайте, обменяйтесь новостями…

— Не представляю, каким образом, — возразил я.

— Я слышал, у него клуб в городе…

Я ничего не сказал, и Паррс кивнул, давая понять, что вопрос закрыт.

— Теперь, когда Сатти еще больше не в себе, чем обычно, тебе понадобится помощь. Пригляд. Я даю тебе нового напарника.

Мне показалось, что я ослышался.

— Учитывая результаты экзаменов и текущую ситуацию, я повышаю тебя до детектива-сержанта. Ответственности больше. Стресса больше. Денег — ненамного. Чейз в ответ на это решение сказала, что ты и своей задницей управлять не в состоянии. Докажем, что она ошибается?

— Кто напарник? — спросил я.

— Констебль Блэк. Ты ее знаешь.

— Констебль Наоми Блэк?

Паррс поморщился, когда я назвал ее по имени, но кивнул. Удивительно. Однажды она помогла мне с наружным наблюдением и произвела впечатление разумного и трудолюбивого профессионала, чья цель — построение карьеры.

Потеряла цель, что ли.

Паррс ответил на вопрос, написанный на моем лице:

— Она только что перевелась в уголовный розыск, и когда я спросил, не желает ли кто поработать с Эйданом Уэйтсом, руку подняла только она. Молодая еще, глупая.

— Она хорошая, — сказал я. — Помогала мне в прошлом году.

— Верно, в деле Зубоскала, — заметил Паррс. — Помню. Ты его почти раскрыл. Может, на этот раз тебя ждет успех? — Он взглянул мне за спину.

У меня возникло нехорошее предчувствие. Я обернулся. Ну разумеется, Наоми Блэк все это время стояла на крыше. Делала вид, что смотрит себе под ноги.

— Я решил, что констеблю Блэк будет полезно уяснить, на что именно она подрядилась, — сказал Паррс. — Нашему мальчику надо поспать, Наоми. Отвезешь его домой? Жду вас в понедельник утром, отдохнувших и рвущихся в бой.

Я плохо знал Наоми Блэк, но понял, что она пришла сюда не по своей воле; ей было неловко, оттого что она все слышала. Наоми отошла от двери и стала спускаться по лестнице. Я собрался пойти следом, но Паррс подошел ко мне:

— Кстати, Эйдан…

Я обернулся.

— Если думаешь, что настало время заглянуть в свою душу, то я избавлю тебя от хлопот. У тебя ее нет.

Я посмотрел в его красные глаза.

— Ты давно продал ее мне. Ты нужен мне на этом корабле, сынок. — Паррс улыбнулся акульей улыбкой. — Ты ведь не бросишься за борт? И держи свое хозяйство в штанах. — Он кивнул на Наоми. — Это приказ.

Я молча спускался по лестнице вслед за констеблем Блэк. В прошлом году мы провели считаные часы в обществе друг друга. После я позвал ее выпить, но она отказалась, заставив меня задуматься, какой в этом, собственно, был смысл.

Я не видел ее раньше в гражданском и теперь пытался узнать о ней больше по ее стилю. Черные джинсы, «мартенсы» и просторная темно-зеленая парка. Короткая афроамериканская прическа с обесцвеченными прядями. Ни дать ни взять сводная сестрица Лиама Галлахера[4].

Наоми принадлежала к смешанной расе в той степени, которая может как способствовать, так и мешать карьере. Полиция отчаянно нуждалась в смуглых лицах, а если они принадлежали еще и одаренным людям, тем лучше. С другой стороны, продвижение этнического меньшинства, к которому у нас относили всех, кроме белых мужчин-гетеросексуалов, в дежурках встречалось скептически и сопровождалось двусмысленными комментариями, а уж в барах — и подавно. Объекты таких насмешек вставали перед нелегким выбором: смейся со всеми и будь паинькой, или тебя ждет отчуждение. Похоже, констебль Блэк выбрала второе.

Однако согласие работать со мной — это нечто другое.

Может, мы оба склонны к суициду?

Сатти, который, как барометр, отражал резкие изменения в атмосфере участка, углядел имя Наоми в моем отчете по делу улыбающегося человека и приписал на полях ехидное: «Наоми Полублэк?»

Однако этим расистские шутки не ограничивались.

Мое появление в барах, излюбленных полицейскими, не приветствовалось, и уже года два я не ходил выпить ни с кем, кроме Сатти. В последний раз я появился в «Короне» — ближайшем к участку пабе — только для того, чтобы разнять драку, которая и так к этому времени сошла на нет. Мне понадобилось в туалет, и я не без любопытства обнаружил подробные описания всех сотрудников участка на дверце кабинки. Рядом с каждым именем красовалось прозвище и краткая характеристика. Я без труда нашел себя. Токсичный Уэйтс. Рядом — рисунок змеи, символизирующий то, что я виновен в аресте товарища.

Змея заглотила собственный хвост, что означало последующую смерть этого товарища.

Я видал картинки и похуже напротив моего имени и на мгновение перенесся в те места и времена, где чувствовал себя частью коллектива и работал с приятными мне людьми. Поискал было имена старых коллег, с которыми не виделся уже несколько лет и, скорее всего, уже никогда не увижусь, а потом вдруг заметил, что напротив имен женщин-полицейских стоят оценки по десятибалльной шкале. Сопровождающиеся то грубыми эпитетами, то количеством сексуальных партнеров, указанных разными почерками, то описанием того, что они вытворяли в постели или что коллеги мужского пола хотели бы с ними вытворять. Случайно наткнулся на имя Наоми и сразу вышел из туалета.

Надпись гласила: «8 из 10. Прозвище: Ниггерша».

Мы спустились по лестнице. Даже от слабого утреннего света глазам было больно. Наоми обернулась посмотреть, не идет ли за нами Паррс. Потом сунула руки в карманы парки:

— Воскресенье же, черт подери. Он меня не предупреждал.

Я кивнул и посмотрел на пеструю толпу полицейских и пожарных. На парковке было оживленно — шла пересменка. Кареты «скорой помощи» еще стояли в очереди на парковку. Среди машин зловеще выделялись фургоны группы быстрого реагирования. Я хотел ответить Наоми, успокоить ее, но почему-то сменил тему:

— Есть что-нибудь, чего я не знаю? Помимо очевидного.

Наоми кивнула в сторону пожарной лестницы, с которой мы только что спустились:

— Дверь видел?

— Вломились снаружи. — Я повернулся к двери, которую не заметил ни когда спускался, ни когда поднимался.

— С чего наркоманке это делать, если можно попасть в палату через вентиляционную шахту?

Я не хотел подсказывать Наоми ответ. Что в здание вломился с определенной целью кто-то более опасный.

— Из-за камер наблюдения? — сказал я.

— В самом крыле их нет, но сейчас просматривают записи с камеры в регистратуре, и я запросила записи с парковки. Возможно, придется встать в очередь за старшим инспектором Джеймсом.

— Уверен, мы будем работать с ним на равноправных началах.

— Скорее под его началом.

— Работала с ним раньше?

Она посмотрела на меня из глубин куртки и качнулась на пятках «мартенсов». Не знала, можно ли со мной откровенничать.

— Не стала ему всесторонне угождать?

Она рассмеялась:

— Ну, если честно, да…

— Он брал у меня показания сегодня.

— Ну и как?

— Записал тщательно. С заказом кофе точно не намудрит.

Мы с улыбкой переглянулись.

— Что еще известно?

— Машину угнали. «Фиат». Почти сразу, как сработала сигнализация.

— Значит, почти сразу после нападения?

Наоми кивнула.

— И есть новость поинтереснее. Владелец машины видел девушку… — Наоми сверилась с записями. — Белая, европейской внешности. Худая, татуировки на лице. Зеленый спортивный костюм.

— Знакомое описание. Патрульным уже разослали?

— Пока нет, но мы ее найдем. Как думаешь, кто она?

— Может, поджигательница. А может, соучастница — на шухере стояла. Может, оказалась не в том месте не в то время. — Я взглянул на свой перепачканный копотью и кровью костюм. — Всякое бывает…

— Извини, — начала Наоми, о чем-то вспомнив. — Может, навестишь инспектора Сатклиффа, пока мы здесь?

— Нет, — ответил я. Наоми непонимающе свела брови, и я пояснил: — Не настолько дружеские у нас отношения.

Она явно не знала, что сказать, и с готовностью отвлеклась на происходящее возле больницы. Полицейские громко переговаривались, напряженно вслушивались в то, что им говорили по рации. Мы подошли к ближайшим двум сотрудникам.

— Что случилось? — спросила Наоми.

— Ренник, — мрачно ответил один из полицейских. — Внутреннее кровотечение. Бедняга скончался.

Я был без машины, но отказался от предложения Наоми меня подвезти, главным образом потому, что это изначально предлагал суперинтендант. Зачем меня на эти годы определили в напарники к Сатти, было яснее ясного. Паррсу нравилось держать проштрафившихся полицейских на коротком поводке и при необходимости скармливать их вышестоящему начальству или прессе. В этом смысле я был просто вечным подарком. Наркотики, кража улик, лживые отчеты. Скоро не осталось бы проступков, в которых меня нельзя было бы обвинить. С помощью этого рычага давления Паррс и принуждал меня подписываться на неофициальные расследования.

Наоми Блэк слишком хороша для такой работы.

Сотрудница с чистым послужным списком, явно идущая на повышение, с уровнем квалификации, до смешного превосходящим требования должности. Значит, для назначения имелась более веская причина. Глаза и уши, чтобы следить за мной повсюду. Надежный соглядатай, который будет подробно докладывать суперинтенданту о моем поведении и восполнять пробелы в моих отчетах. И любые мои слова могут быть использованы против меня.

Если Паррс фабриковал против меня дело, то Наоми, без сомнения, справится со своей задачей.

Она была догадлива и сразу замечала вранье. Тем более следовало держаться от нее на расстоянии, да и мне вовсе не хотелось сообщать ей свой домашний адрес.

Было воскресенье. Шесть утра. Воспаленно-багровый цвет осеннего неба придавал воздуху красноватый оттенок, и весь город походил на ярко освещенный бар перед закрытием. Ночные гуляки допивали пиво из смятых жестяных банок, вставали в очередь за едой навынос. Новоиспеченные парочки ловили такси, парни липли к девушкам. Я свернул на Портленд-стрит, окаймляющую Чайнатаун, прошел мимо круглосуточных казино и стрип-клубов с красноглазыми посетителями, щурящимися от утреннего света.

Поднял взгляд. Ноги привели меня к двери одного из новых клубов. «Безумная звезда». Паррс не упоминал название, но мы оба знали, что если меня хотят убить, то угроза исходит от хозяина этого клуба. Так же как и то, что доказать это невозможно. Он был молод, импозантен, а застывшая белоснежная улыбка служила ему чем-то вроде маски.

Я же просто совершил ошибку, однажды заглянув ему в душу.

Глядя на одинокое освещенное окно на втором этаже, я наконец принял решение, которое откладывал несколько лет. Охранял преступника — и сразу двое погибли; мой новый рекорд, личное «дно», и даже если Сатти выкарабкается, смерть придет снова и с каждым разом будет подбираться все ближе и ближе…

Я решил не дожидаться этого.

Здесь мне не светило ничего, кроме удара тупым предметом по голове и безымянной могилы. Подписаться на расследование было все равно что прыгнуть с крыши, долой с красных глаз суперинтенданта, но я хотел уехать так далеко, как только возможно, и не оставить обратного адреса. Лишь с одним человеком мне еще нужно было попрощаться, и это был не психопат из «Безумной звезды».

Я протер глаза и направился в сторону дома. За эти годы я прожил несколько разных жизней в этом городе, а на самом деле как будто пережил несколько смертей. Я оглянулся на одинокое освещенное окно, и у меня появилось ощущение, что последняя — уже близко.

Я закатал рукав и снял крышку с бачка. Опустил руку в ледяную воду, отлепил скотч от фаянсовой стенки и достал запечатанную пластиковую папку. Установил крышку на место, вытер руку и вернулся в гостиную. Было утро понедельника. Я уже давно проснулся, но еще не очень ясно соображал после прошедшей ночи. Выглянул в окно. Взгляд переместился с зернистого, будто в низком разрешении, городского пейзажа к дому напротив, где какой-то человек поливал комнатные цветы.

Я убедил себя, что задергиваю штору от яркого света.

Я жил один на втором этаже небольшого многоквартирного дома в Северном квартале, то есть в самом сердце города. Почему-то не смог поселиться в пригороде. Квартал же был популярным местом ночного времяпрепровождения благодаря обилию кафе, баров, пабов и клубов, а еще барахолок и зачуханных подозрительных картинных галерей. Книжные лавочки вплотную примыкали к музыкальным магазинчикам и аутлетам модных брендов. Улицы кишели яркими молодыми людьми неопределенного пола, на которых просто нельзя было смотреть равнодушно. Вечером они наводняли улицы, и становилось шумновато. А когда я возвращался домой, то при желании легко засыпал. Днем же весь квартал мучился похмельем или ломкой.

Решение уехать я принял под влиянием эмоций, сразу после пожара, убийства Мартина Вика и слов Паррса о том, что на меня готовилось покушение. Сейчас, при свете дня, это решение все равно казалось единственным выходом, и накануне ночью я несколько часов обдумывал письмо младшей сестре. Больше мне не с кем было прощаться. Я всегда отгораживался от людей, навсегда обрывал связи. Это было одним из моих немногих врожденных талантов, но здесь и он уже не срабатывал.

Внезапное желание сказать ей хоть что-нибудь было трудно объяснить.

И почти невозможно исполнить.

Нас разлучили в детстве, вскоре после того, как забрали в детдом; мы не общались больше двадцати лет. Однако наши отношения никогда не заканчивались. Похоже, мы оба следили за судьбами друг друга и несколько раз чуть не встретились. И совершенно точно проходили мимо друг друга на улице. Однажды я даже пришел к ее дому в южном пригороде. Но у меня перехватило дыхание, перед глазами замелькали огненные сполохи, я застыл на крыльце, словно парализованный, и не смог постучать.

Энни пыталась со мной связаться один или два раза. Она знала, что я полицейский, и наводила справки обо мне, когда к ней вломились в дом. Даже написала мне, потому что увидела мое имя и фото в новостях после того, как меня арестовали за кражу наркотиков из хранилища для улик. Я взял в руки ее письмо. Я столько раз разворачивал и складывал его за два года, что бумага на сгибах истончилась. Со временем оно, наверное, рассыплется и избавит меня от необходимости отвечать. Я провел пальцами по строчкам и отчетливо понял, почему так и не смог ответить.

В письме не было никакого осуждения, только сострадание, доброта и попытка преодолеть пропасть между нами.

Как я мог вломиться в жизнь такого человека?

В каком-то смысле хаос, в котором я оказался, был идеальным решением проблемы. Действовать надо быстро, немедленно связаться с ней, а потом исчезнуть из ее жизни навсегда.

Здравствуй и прощай.

Я нашел черновики ответа с итоговым вариантом. Краснея от стыда, прочел сплошные оправдания: почему в газетах написали неправду, почему отвечаю ей только сейчас, да и лишь для того, чтобы сказать, что общения не будет, что я обрываю даже ту призрачную связь, которая у нас была.

По письму я выходил человеком, у которого на все есть оправдания, патологическим лжецом. Ну, хотя бы это честно. Я начал было перечитывать ответ, но после первых же фраз сложил листок пополам, еще раз и еще, а потом скомкал.

Стены гостиной будто давили на меня, зажимая книжными шкафами — единственным личным штрихом, который я привнес в интерьер. Я провел пальцем по корешкам книг, нашел десять нужных томиков в мягких обложках и достал спрятанные в них банкноты. Положил их на папку и пошел в коридор за стремянкой. Поставил ее в центре гостиной, взял папку и деньги и забрался наверх. Здравый смысл подсказывал, что ценные вещи лучше хранить в разных местах, но пришло время собрать их вместе.

И подозревать всех и вся.

Я аккуратно открутил светильник, поднялся на ступеньку выше, сунул руку в отверстие и нащупал ручку сумки. После событий субботней ночи и воскресного утра сумка должна быть наготове.

Я потянул ее к себе, но тут раздался стук в дверь.

Было шесть тридцать утра. Монументальный вход в подъезд предполагал, что визитерам необходимо позвонить в домофон. Я замер, задержав дыхание. Снова стук, на этот раз более настойчивый. Я сунул папку и деньги в отверстие на потолке, потом добавил к ним письмо сестры и свой ответ.

Светильник легко встал на место. Я тихо спустился со стремянки, сложил ее и прислонил к книжному шкафу, поморщившись от звяканья металла. Потом открыл дверь. Там стояла детектив-констебль Наоми Блэк.

Она протянула мне стаканчик с кофе и улыбнулась:

— Ты ведь помнишь, что нам сказали? Прийти утром в понедельник, готовыми к бою.

— Как ты вошла? — спросил я, загораживая ей вход.

— Сосед открыл, — ответила Наоми и в ответ на мои недоуменно сдвинутые брови пояснила: — Старик.

Квартира напротив пустовала. Внизу жили два студента, на верхнем этаже — пожилая женщина. Никаких стариков.

— Секунду.

Я вышел на площадку и прикрыл за собой дверь, чтобы Наоми не заглянула в квартиру. Посмотрел вниз. В подъезде никого не было, но дверь осталась распахнутой.

— Он впустил меня, когда выходил, — сказала Наоми. — Ты как-то странно себя ведешь.

— Угу, подыграй мне.

Пока я спускался по лестнице, она пробормотала что-то насчет моих актерских способностей. Из квартиры на первом этаже доносился шум фена, снаружи — шум улицы. Сквозь матовое стекло двери виднелся чей-то силуэт. Я распахнул дверь. Мужчина лет шестидесяти вздрогнул и уронил большую картонную коробку с одеялами.

Крепко сбитый, бородатый и лысый.

— Ох, как вы меня напугали! — Он схватился за сердце и рассмеялся. — Вы Уэйтс? Нет, я не экстрасенс. Просто с остальными я уже познакомился. Я въезжаю в квартиру на втором этаже. — Новоиспеченный сосед поставил коробку на пол и протянул мясистую ладонь. — Робби Грант.

Я пожал руку и, запинаясь, извинился.

— Знаете, что было бы очень кстати? — спросил он. — У меня все вещи в коробках, а я бы убил за чашечку кофе…

Обычно я не спешил знакомиться с соседями, но тут уж ничего не поделаешь — сам напоролся. Я подхватил коробку, и мы поднялись по лестнице. Наоми уже вошла в квартиру. Раздвинула занавески и теперь озадаченно глядела на стремянку возле книжного шкафа. Я протянул Робби коробку, нашел растворимый кофе и пристроил банку на коробку у него в руках.

— Сразу же верну, — пообещал он, идя к своей квартире. У него был властный вид бывшего полицейского и громковатый голос, который меня слегка раздражал.

Наоми улыбнулась:

— Ну, я же говорила. Старик. Осторожно, не напрыгивай на пенсионеров. А то придется делать искусственное дыхание рот в рот…

Я попытался придумать остроумный ответ, но описанная ситуация была не так уж невероятна, так что я молча сложил стремянку и унес ее в коридор.

— Что-то ремонтировал с утра пораньше? Я не вовремя? — спросила Наоми.

— Ничего подобного…

Наоми наклонила голову набок…

— Так расстроился из-за Сатти, что решил повеситься, — пошутил я.

Наоми не засмеялась.

— Сейчас шесть тридцать утра, констебль, и я не сообщал тебе свой адрес. И в гости не ждал.

— Просто Наоми, — ответила она прохладно. — И у тебя больше нет секретов.

Если бы это было так, то я, возможно, уже сидел бы в тюрьме.

Мы уставились друг на друга, но тут вернулся Робби с банкой кофе и начал болтать о чем-то из вежливости.

— Пресс-конференция через час, — перебила его Наоми. — Нам пора идти.

— Кто из вас главный? — спросил Робби.

Я посмотрел на Наоми, которая прошла мимо нас, стуча «мартенсами» по деревянному полу:

— Все сложно.

— Вся полиция сегодня скорбит, и мы твердо намерены провести полномасштабное и всестороннее расследование. Не оставив ни единой возможности скрыться ни убийце, ни возможным соучастникам или пособникам… — Старший суперинтендант Чейз обвела взглядом аудиторию. — Всем спасибо.

Окончание заявления для прессы было встречено вспышками и щелканьем затворов фотокамер. Чейз сохраняла невозмутимый вид. По одну руку от нее сидел суперинтендант Паррс, по другую — главный констебль Крэнстон. Обычно пресс-конференции такого масштаба проводил Крэнстон, но он уходил в отставку в конце года, так что конференция представляла хорошую возможность показать преемницу.

Ведь никто не знает, когда вновь подвернется такой случай.

Чейз была младше обоих коллег-мужчин. Ей едва перевалило за сорок, и, в отличие от них, она еще не утратила ни молодость, ни краски жизни. Не было и речи о том, чтобы пресс-конференцию провел Паррс. Серовато-седые волосы, серый костюм, землистая кожа и красные глаза — как два лазерных луча на новейшей установке ужасающей разрушительной силы. Глаза же Чейз светились легким блеском, который приобретал разное значение в зависимости от ситуации. В формальном общении становился отражением острого ума. В неформальном — свидетельствовал о язвительном чувстве юмора, выработанном за годы допросов мужчин, которые ее недооценивали.

Сейчас этот блеск отражал решимость.

Пресс-конференция в Главном полицейском управлении шла с восьми утра. Сидячих мест не осталось. Мы с Наоми стояли сзади и слушали, как Чейз кратко излагала официальную версию событий в больнице Святой Марии, сделав особый упор на смерти констебля Ренника. Мое имя не упоминалось, но голос Чейз прозвучал несколько враждебно при упоминании сотрудника, который находился на месте преступления и не пострадал.

Всю дорогу в управление я размышлял о неожиданном визите Наоми и о сумке, спрятанной в потолке. Наоми ошибалась — секреты у меня еще остались, но крайне мало. Я посмотрел на нее. Она наблюдала за мной, пытаясь по выражению моего лица понять, о чем я думаю.

На всякий случай я постарался выбросить все эти мысли из головы.

Мелькание вспышек угасло; Чейз начала отвечать на вопросы.

— Спасибо, старший суперинтендант. — Журналистка поднялась с места. — Не могли бы вы рассказать больше об интересующей всех персоне?

— Как я уже говорила, мы разыскиваем вот этого человека. — Чейз нажала кнопку на столе, и фото Ренника на экране позади сменилось кадром с изображением женщины, которую я видел в туалете.

Фотография с камеры видеонаблюдения. Не лучшего качества, но вполне отчетливая.

— Мы полагаем, что знаки на лице подозреваемой вытатуированы. — Чейз повернулась к экрану. — Более того, похоже, у нее серьезные проблемы с употреблением запрещенных веществ. Кто-то наверняка знаком с ней, и мы призываем ее явиться с повинной.

— Она представляет угрозу для общества? — спросила журналистка.

Чейз поглядела на нее так, будто собиралась ответить прямо, но обошлась фразой-клише:

— Разумеется, я настоятельно не рекомендую приближаться к этой женщине, поскольку мы считаем ее особо опасной преступницей.

Я и не знал, что мы так считаем, и несколько упал духом, когда пятьдесят репортеров принялись записывать сказанное. Журналистка кивнула и села на место. Чейз указала на репортера в первом ряду. Грузного и краснолицего.

— Старший суперинтендант, вы, конечно, понимаете, как напуганы наши читатели, — проговорил он протяжным, недовольным голосом. — Можете ли вы гарантировать, что в свете случившегося меры безопасности будут усилены?

Чейз кивнула:

— Подразделение вооруженной полиции продолжит круглосуточно дежурить в больнице Святой Марии и в центре города семь дней в неделю вплоть до дальнейших распоряжений. Сотрудники подразделения прекрасно подготовлены для того, чтобы справляться с любыми возникающими угрозами, и пользуются моей полной поддержкой.

Репортер поблагодарил суперинтенданта и перешел к истинной цели вопроса:

— Вы полагаете, что меры по охране Мартина Вика были достаточными, учитывая тот факт, что в тюрьме он пережил семь покушений?

В зале поднялся легкий шумок. Не обо всех этих попытках сообщалось широкой публике.

Репортер с улыбкой повернулся к коллегам:

— Выходит, в тюрьме безопаснее, чем в больнице…

Чейз моргнула, переварила услышанное, затем повернулась к Паррсу:

— Возможно, суперинтендант Паррс прокомментирует.

— Доброе утро, Чарли. — Взгляд красных глаз Паррса уперся в журналиста. — В свете субботних событий мы, безусловно, дадим оценку предпринятых мер по охране Мартина Вика. — Голос Паррса походил на сдерживаемое рычание. — Однако, думаю, стоит еще раз повторить, что мы не располагали данными о готовящемся нападении.

— Разве семь покушений не свидетельствуют о явной угрозе? — возразил журналист.

— Более того, — продолжал Паррс, не обращая на него внимания. — Нам удавалось скрывать местонахождение Мартина Вика до того, как вчера он попал к вам на первую полосу.

— Суперинтендант, вы хотите сказать, что фотография, опубликованная за несколько часов до покушения, явилась его причиной? Но таков был общественный запрос. Пациенты больницы Святой Марии имели право знать, что они дышат одним воздухом с детоубийцей.

Паррс дождался, когда в зале стихнут разговоры.

— Я хочу сказать, что это одна из наиболее правдоподобных версий, и, если эти два события связаны, я буду считать автора статьи соучастником убийства констебля Ренника.

Снова поднялся гул, посыпались вопросы.

— И возможно, у вас появится возможность лично убедиться в том, насколько безопасны наши тюрьмы, — заключил Паррс.

Чейз сурово поглядела на него, потом взмахнула рукой:

— Прошу тишины. Мистер Слоун, вам известно, что после трагических событий двадцать второго мая я неустанно и успешно проводила кампанию за более глубокую интеграцию сил специального назначения в повседневную деятельность полиции. Это шокирующее и спланированное покушение только укрепит мою решимость продолжить начатое.

Журналисты ожидали откровенного разговора и жесткой риторики; в воздухе прямо-таки носились заголовки и фразы из будущих статей. Репортер улыбнулся Чейз, потом Паррсу и сел на место. Вернув себе контроль над прессой, Чейз решила закругляться:

— Я смогу ответить еще на один-два вопроса. Слушаю вас. — Она указала на молодого человека.

— Старший суперинтендант, поскольку речь, скорее всего, идет о спланированном покушении на Мартина Вика, были ли допрошены виновные в предыдущих попытках?

Чейз кивнула:

— Пока у нас нет оснований полагать, что нападение непосредственно связано с теми покушениями, но мы разрабатываем все возможные версии. К этому моменту все бывшие сокамерники Вика допрошены и исключены из числа подозреваемых. Задача была относительно проста, поскольку большинство из них отбывает пожизненное заключение. Кроме того, я официально подтверждаю, что один из бывших заключенных Королевской тюрьмы сотрудничает со следствием.

Мы с Наоми переглянулись. Инспектор Джеймс со своими людьми опережал нас на день, и нам никто не сказал, что один из участников покушений вышел из тюрьмы.

— Последний вопрос, — сказала Чейз. — Да?

С места поднялась молодая журналистка:

— Ходили слухи, что незадолго до смерти Мартин Вик изъявил желание содействовать полиции в поисках места захоронения Лиззи Мур. Старший суперинтендант, произошли ли подвижки в этом направлении и, если нет, означает ли это полный крах надежд семейства Мур?

Чейз смягчила выражение лица, перенастраиваясь для ответа на более личный вопрос. Положила руки на стол ладонями вверх.

— К сожалению, несмотря на все наши усилия, Мартин Вик не сообщил никаких подробностей относительно смерти Лиззи Мур.

Я посмотрел на Паррса, но тот не шелохнулся.

— Дамы и господа, сегодня скорбный день для манчестерской полиции и для всех органов охраны правопорядка. Мы потеряли не только заключенного, находившегося под охраной, но и глубокоуважаемого и ценного сотрудника. Мы потрясены событиями выходных и просим проявить понимание, пока мы делаем все возможное, чтобы призвать убийцу к ответу. — На этом Чейз явно намеревалась завершить пресс-конференцию, но журналисты не унимались.

— Старший суперинтендант, на прошлой неделе официально объявили умершей Тессу Кляйн. Поскольку тело так и не нашли и это преступление представляется спланированной акцией против всей правоохранительной системы, намерены ли вы искать связь между этими двумя преступлениями?

Молодой детектив-констебль Тесса Кляйн ушла со службы по причине стресса и депрессии, а полгода назад покончила с собой. Ее машину нашли на берегу реки Эруэлл: дверцы распахнуты, на приборной панели предсмертная записка. Чейз явно не обрадовалась, что эта тема некстати всплыла на такой удачной пресс-конференции, но придала взгляду выражение вселенской скорби.

— Судьба Терезы Кляйн — трагическая случайность. Страдающая депрессией сотрудница ушла из полиции и лишила себя жизни, уже будучи вне действия нашей службы психологической помощи. Да, ее случай — излюбленная тема спекуляций прессы, но давайте избавим скорбящих родственников от ненужного внимания. Сегодня мы говорим о совершенно отдельном, циничном и спланированном деянии.

Журналистка не спешила садиться на место.

— Учитывая жестокий характер преступления, санкционируете ли вы применение оружия против разыскиваемого человека?

Чейз, похоже, была благодарна за возможность завершить пресс-конференцию на верной ноте. Она направила взгляд в центр зала. Блеск в глазах теперь выражал решимость.

— Мы сделаем все, что только потребуется, чтобы убийца констебля Ренника ответил за содеянное.

Представители прессы повставали с мест и скопом двинулись к дверям, на ходу сравнивая заметки, обмениваясь шутками и жалобами на похмелье. Паррс посмотрел красными глазами на меня, затем на репортера, с которым недавно пикировался. Я кивнул и, протолкнувшись сквозь толпу, поймал Чарли Слоуна за руку.

Похожую на теплую сардельку.

Слоун медленно повернулся ко мне. Лицо у него было щербатое и мясистое, с раздутыми ноздрями, будто новости он и правда вынюхивал.

— Мистер Слоун, можно вас на пару слов?

Он прошел за мной в боковую комнатку, и я закрыл дверь.

Спустя мгновение вошла Наоми и села рядом со мной. Я не просил ее приходить, но начал привыкать к тому, что у меня есть тень. На самом деле Слоун меня не интересовал, но, если Паррс увидит, что он беспрепятственно ушел с пресс-конференции, мне самому грозит оказаться в больничной палате. Интерьер зала для пресс-конференций и допросных кабинетов был оформлен в духе безликой и ширпотребной современной эстетики. Разработчики бюджетных интерьеров могли бы в свое время спроектировать бункер Гитлера — никому бы не удалось лучше передать атмосферу тихого отчаяния. Слоун откинулся на спинку стула и поковырял мизинцем в ухе, будто там находилась кнопка включения. У него было кряжистое туловище, похожее на ствол дуба, и недовольная складка вместо рта.

— Итак… — Он побарабанил по столу толстыми пальцами без костяшек. — Чем могу быть бесполезен?

— Мы хотели бы поговорить о фотографии Мартина Вика, которую вы напечатали в воскресном номере.

— «Мейл» напечатала в воскресном номере, — поправил Слоун.

— Автором статьи указаны вы…

— Ничего-то не ускользнет от вашего внимания, — улыбнулся репортер. — Кроме заключенных под стражу.

— Сомневаюсь, что Мартин Вик стал бы сравнивать свою мучительную смерть с побегом из тюрьмы, Чарли.

— Кстати, а с кем я говорю? — Слоун сложил руки на груди. Такие короткие, что ему пришлось обхватить себя за плечи.

— Я детектив-сержант Уэйтс, а это…

— Уэйтс, — протянул он. — Охрана Вика собственной персоной. Вы же были там или должны были быть…

— Информация не из открытых источников, и я не буду спрашивать, кто вам сказал. Однако, думаю, вы понимаете, почему нам интересно, кто сделал фотографию.

— Ну, насколько я понимаю, кроме Вика, там присутствовали лишь трое сотрудников, причем двое из них уже бездыханны. — Слоун посмотрел на Наоми. — Как говорится, на воре и шапка горит. Вам следует арестовать своего напарника.

Наоми улыбнулась:

— Не скажете, кто продал вам фотографию, Чарли?

— Я не разглашаю свои источники.

— У вас даже заголовок неправильный, — заметила она. — Вик не был серийным убийцей…

— Вы не знаете наверняка. В книге Кевина Блейка допускается такая вероятность, и, как я уже сказал вашему темному лорду, люди имеют право знать, что их дети рождаются в том же здании, где убийца мочится в судно.

— Лучше бы ходил под себя? — поинтересовалась Наоми.

— Лучше бы сдох в тюрьме, как и планировалось.

— Его приговорили к пожизненному заключению, — возразила Наоми. — А не к смертной казни.

— Вдвойне жаль.

Наоми начала отвечать, но Слоун ее перебил:

— Я еще не закончил, барышня. На эту тему я согласен разговаривать с кем-то из взрослых, кто сможет вознаградить меня за труды. Делом ведь занимается старший инспектор Джеймс, верно?

— Мы разрабатываем дополнительные версии, — сказала Наоми.

— Вашего старшего инспектора не заинтересовала самая правдоподобная.

— Какая же?

Слоун выудил из кармана телефон и продемонстрировал нам фотографию пропавшей без вести Тессы Кляйн. В наряде, похожем на вечерний: черное платье и вырвиглазная розовая сумочка. Скорее всего, я встречал Тессу в коридорах, но наверняка вспомнить не мог.

— При чем здесь она?

— По моим сведениям, она того же года выпуска, что и Ренник…

— Я тоже, — ответила Наоми. — Но никогда его не видела. Как самоубийство полугодичной давности связано с тем, что случилось в субботу?

Слоун пожал плечами:

— Зачем бронировать номер на двоих в отеле на уик-энд, а потом лишать себя жизни? Почему не нашли тело?

— Потому что она тогда мыслила иррационально, — сказала Наоми. — Тело? Найдется, Чарли. Всегда находится.

— Простите, — сказал он. — Еще раз, как вас зовут, милочка?

— Констебль Блэк.

— Дадите нам минутку, констебль Блэк?

Наоми посмотрела на меня, потом встала и вышла, искусно притворившись невозмутимой. Я таким талантом не обладал и, как только дверь закрылась, подался вперед.

— Ну?

— Что ну?

— Что ты мне расскажешь?

— Рассказать? Тебе? — Слоун снова рассмеялся. — Не, приятель. — Он кивнул вслед Наоми. — Мне просто так понравилось личико этой черной красотки, что очень захотелось посмотреть на ее задницу. Ты еще молод. Я б на твоем месте нашел способ напроситься с ней в ночную смену.

Я встал и пошел к двери. Я-то надеялся, что мы неторопливо обменяемся несколькими бессмысленными репликами, а потом я выскользну из здания так, чтобы Наоми не заметила. Но слушать этот треп не было смысла.

— Погоди-ка минутку, — сказал Слоун.

Я обернулся.

— Ты ведь в курсе, да?

— В курсе чего?

— Да вот это твое представление, игра в ряженых полицейских, тайное якобы расследование…

Я ждал.

— Ты для них просто запасная пара штанов. Придет время, и тебя вывесят сушиться на улицу. Так что смотри не обделайся, чтоб дерьмо напоказ не выставлять.

Мне было чем ответить, но я молча прошагал по кабинету, схватил Слоуна за шиворот и вытолкал за дверь:

— Благодарю за помощь.

Наоми широко распахнутыми глазами смотрела, как невежливо я обращаюсь с допрашиваемым. Если она доложит об этом Паррсу, то это будет тот редкий случай, когда он похлопает меня по плечу. Но Слоун привык к такому обращению, и, похоже, оно пробудило в нем словоохотливость. Он посмотрел на часы и прищелкнул языком:

— Почти полдесятого…

— Действительно, — сказал я. — Пора за детишками у школы подглядывать?

Слоун рассмеялся:

— Не-а. Настоящий детектив, тот, который поймал Мартина Вика, сейчас будет вещать об этом по радио. — Он заметил выражение моего лица и добавил: — Готов поспорить, к нему ты еще не подобрался. А стоит перемолвиться с ним словечком. Может, и научишься чему.

— Извините, туда нельзя, — заявил охранник.

Мы стояли в холле Ки-Хауса — штаб-квартиры Би-би-си в Медиа-Сити. Показали значки охраннику и попросили, чтобы он провел нас в студию. Медиа-Сити — двухсотакровый участок на берегах Манчестерского канала. Там, где еще десятилетие назад была заброшенная промзона, теперь раскинулся медиакомплекс стоимостью более миллиарда фунтов. Семь монолитных зданий вместили телекомпании, создателей телерадиопрограмм, радиостанции и еще много всего.

В самом большом здании под названием Ки-Хаус и находилась штаб-квартира Би-би-си.

Семиэтажная конструкция из стекла возвышалась над каналом подобно доисторическому леднику, который вынесло на берег океанским приливом. Атриум в центре здания производил неизгладимое впечатление. Из него можно было обозреть пять верхних этажей. Будто из центра пустого олимпийского стадиона. Охранник повел нас наверх, мимо офисов с открытой планировкой, переговорных и комнат отдыха.

До студии мы добрались с большим опозданием.

За огромной стеклянной стеной Кевин Блейк уже отвечал на вопросы о смерти Мартина Вика. Его голос разносился и по этажу, и по всей стране.

Ведущая глянула на нас через стекло.

— Для тех, кто только что к нам присоединился, поясню, что мы беседуем с Кевином Блейком — детективом-инспектором в отставке, который добился осуждения Мартина Вика. Также он является автором бестселлера «Лунатик», посвященного расследованию. Итак, Кевин, — обратилась она к собеседнику, — вы полагаете, что события субботней ночи были спланированным покушением…

Блейк кивнул:

— Убийца нейтрализовал двух полицейских, уничтожил заключенного и умудрился сбежать. Случайностью это не назовешь.

Блейку было чуть за шестьдесят, и выглядел он лучше, чем любой другой детектив-инспектор в отставке. Ни торчащих из ноздрей волос, ни сеточки полопавшихся капилляров. Всегда в элегантном черном костюме, который делал его еще бледнее. Очки в тонкой латунной оправе выглядели неестественно и делали его похожим на интеллектуала предвоенной поры. Вряд ли он был так уж тщеславен, просто человек, который не пройдет незамеченным. Сильный йоркширский акцент звучал естественнее, чем правильно поставленное произношение ведущей.

— И последний вопрос, — сказала она. — Нам известно, что по делу о покушении разыскивают женщину примерно тридцати лет, с татуировками на лице. Известно ли о ней еще что-нибудь?

— Насколько я знаю, нет. Однако должен еще раз подчеркнуть, что я не участвую в расследовании. Если вы обладаете какой-либо информацией по этому делу, обращайтесь к официальным лицам. Мои источники дали понять, что женщина в розыске — важный фигурант дела, но, полагаю, из того, что старший суперинтендант Чейз сказала на утренней пресс-конференции, можно сделать дополнительные выводы…

— Для тех, кто пропустил утренний выпуск новостей, повторю, что старший суперинтендант Чейз не советовала приближаться к этой женщине, поскольку она считается крайне опасной преступницей.

— Более того, — подхватил Блейк, выдерживая взгляд ведущей. — На вопрос о мерах обеспечения общественной безопасности, предпринимаемых в связи с тем, что главное подозреваемое лицо все еще на свободе, старший суперинтендант, в сущности, ответила, что без колебаний разрешила бы стрелять на поражение. — Блейк подождал, пока до всех дойдет смысл его слов. — А как вы знаете, Миранда, столь исключительные заявления обычно делаются только в ходе контртеррористических операций.

— Действительно исключительные. Вы упомянули терроризм. По-вашему, в связи с этим делом существует угроза безопасности населения?

Блейк задумался.

— Другого такого персонажа, как Мартин Вик, не существует, уж поверьте. Его убийца, скорее всего, считал, что руководствуется верными мотивами. Я бы очень удивился, если бы нечто подобное повторилось. Тем не менее подозреваемая представляет повышенную опасность, и я вслед за старшим суперинтендантом повторю, что от нее следует держаться как можно дальше.

— Кевин Блейк. Благодарим вас. — Ведущая завершила эфир.

Оба отцепили микрофоны. Стеклянная стена глушила сказанное не для записи. После краткого обмена репликами Блейк многозначительно, двумя руками, пожал руку ведущей. Потом встал, открыл дверь и вышел. С книгой своего авторства в руке, видимо, чтобы никто не сомневался, с кем имеет дело.

Наоми шагнула вперед:

— Кевин Блейк. Я детектив-констебль Блэк, а это мой коллега, детектив-сержант Уэйтс. Мы пытались связаться с вами.

— Как и весь остальной мир, — ответил Блейк.

Блики на стеклах очков скрыли глаза, так что было непонятно, высокомерно он говорит о всеобщем внимании или устало.

Блейк привел нас в кофейню через дорогу, каждому указал на стул, сел напротив и сдвинул в сторону меню. Я заказал кофе и воду, почти не сомневаясь, что это он собирается нас о чем-то расспрашивать. Блейк положил книгу так, чтобы видна была фотография автора на тыльной стороне обложки — с более волевой линией подбородка, но с тем же честным и открытым выражением лица. Книга стала настолько популярной, что Блейк построил карьеру, выступая перед прессой с лекциями об известных убийцах и играя на мероприятиях роль свадебного генерала. Он вышел в отставку вскоре после того судьбоносного дела, однако по-прежнему пользовался авторитетом в полицейских кругах, а для широкой публики уже десять лет оставался инсайдером без погон. Официантка принесла три чашки кофе, воду и сдачу.

Когда она ушла, Блейк подвинул к себе чашку и понюхал ее содержимое:

— Кофе мне нельзя, но я кайфую от аромата.

— Спать потом не можете?

Он рассмеялся:

— Наоборот. Могу уснуть навсегда. Увы, проблемы с сердцем. Старость — не радость. Будьте добры, напомните, как вас зовут?

— Уэйтс.

— Я слышал, вы были на месте преступления.

— Вы хорошо информированы, — ответил я.

Если у него сохранились источники в полиции, он еще не то обо мне слышал.

— Двадцать лет службы в полиции не проходят даром, — продолжал он. — Стараюсь держать руку на пульсе, особенно если новости связаны с делом Мартина. Кстати, ужасно жаль слышать о детективе-инспекторе Сатклиффе.

— Вы, наверное, работали вместе…

— А вы были его напарником? — спросил Блейк.

Я кивнул.

— Тогда, возможно, согласитесь, что Сатти бывает несколько…

Я снова кивнул.

— Может, вы не знаете, но это я потребовал тогда, чтобы Сатти отстранили от дела.

— Я знаю только, что он первым прибыл на место происшествия.

— У него были свои таланты. Просто я подумал, что их лучше проявить где-нибудь в другом месте.

— Как он это воспринял?

— А вы не знаете? Подал в отставку.

Я удивился. Сатти? И так остро среагировал?

— Очевидно, потом его кто-то вразумил, потому что до меня дошла новость, что он перевелся в ночную смену.

— Первый раз слышу, — сказал я, осознавая, что человек, который уволился из полиции десять лет назад, лучше знает моего напарника. Кто в этом виноват? Сатти или я?

— И чье задание вы теперь выполняете? — поинтересовался Блейк.

— Суперинтенданта Паррса.

— Главной ищейки? Хороший человек, передавайте ему привет от меня. Уверен, что он на вас рассчитывает. Я не работал с Алистером лично, но, по моему впечатлению, он всегда готов протянуть руку помощи…

— Хватка только крепковата.

— Хорошо сказано. — Осознав, что слишком долго общается только со мной, Блейк повернулся к Наоми. — Блэк. Вы, случайно, не родственница констеблю Терри Блэку?

— Это мой отец.

— Шутите? — Блейк хлопнул ладонью по столу. — Значит, мы с вами встречались. Я был на ваших крестинах.

Я не знал, что отец Наоми — полицейский. Я покосился на нее и увидел, что она покраснела, а на темной коже проступили веснушки.

Блейк тоже это заметил.

— Да, долго живешь — слишком многое помнишь.

— На вашу память мы и рассчитываем, — сказал я. — Мы с Наоми — относительные новички в мире Мартина Вика. В свете событий в больнице Святой Марии хотелось бы узнать больше об обстоятельствах дела.

— Не завидую я вам, — сказал Блейк. — Вам предстоит выяснить, кто его убил. — Он сгреб сдачу со стола и взвесил ее в горсти. — Первое, что следует знать: если я сейчас брошу эту мелочь через плечо, то непременно попаду в кого-нибудь, кто желал Вику смерти.

— Попадите тогда сразу в убийцу. Мы скажем вам спасибо, — пошутил я.

Никто не засмеялся. Наоми подалась вперед:

— Да, его ненавидели таблоиды, но нас больше интересуют реальные люди, реальная ненависть. Люди, которые могли бы провернуть подобное. Статистическая вероятность того, что Мартин Вик был знаком со своим убийцей, достаточно высока, чтобы начать с его близкого окружения.

— Разумеется, — согласился Блейк. — Однако стоит вспомнить, что последние двенадцать лет ближе всех к нему были его сокамерники. Судя по всему, недостатка в желающих нажать на смыв не было.

— Удобно, что большинство из них до сих пор отбывает срок в «Стренджуэйз».

— Большинство? — переспросил Блейк.

— Один из нападавших освобожден под расписку. — Наоми повторила то, что мы слышали на брифинге.

— Да-да, — подтвердил Блейк. — Тот спайсовый дилер… — Он прищурился, припоминая. — Как его там прозвали? Кажется, Полубокс.

— А почему? — спросила Наоми.

— Не хочется портить сюрприз от встречи с ним, но вряд ли вас сильно удивит, что он — редкостный подонок.

— Вы имели с ним дело?

— К счастью, нет. Он из молодых, все это было уже после меня. В «Стренджуэйз» угодил в прошлом году и через несколько месяцев вышел. Я просто старался быть в курсе того, что поделывают сокамерники Мартина. Если я правильно помню, именно Полубокс пытался повесить его на простынях.

Наоми покачала головой:

— Такому самое место в тюрьме…

— Или в могиле. Приговор отменили, представляете?

— Все эти угрозы и покушения на Вика… — задумчиво сказал я. — Всегда задавался вопросом — почему в тюрьме к нему так паршиво относились?

Наоми посмотрела на меня:

— Он убил троих детей…

— Но действительно, — заметил Блейк. — Есть в «Стренджуэйз» такие, кто никого не убил? Да там детоубийц столько же, сколько дней в году.

— Может, из-за лунатизма? — спросил я. — Или потому, что отрицал вину? Открещивался от содеянного?

— Может, и так. — Блейк пожал плечами. — Сидеть в одной камере с наглыми убийцами и заявлять им, что невиновен или что ничего не помнишь, все равно что гладить их против шерсти. Но сдается мне, есть еще какая-то причина. — Он задумался. — Вик был со странностями.

— Со странностями? — переспросила Наоми.

— Не хочется так говорить, но да. Понаблюдайте за жизнью на любом школьном дворе, и сразу угадаете, кого потом будут макать в парашу. Готов домом своим поклясться, что Вику тяжко пришлось в тюрьме, к сожалению.

— К сожалению? — переспросил я.

Не с целью возразить, просто по опыту общения с представителями старой гвардии я знал, что они обычно занимают крайне жесткую позицию по таким вопросам.

— Организованная и безнаказанная травля заключенного в строгорежимном учреждении? — Блейк поморщился, будто от боли. — Совсем не к такому должно стремиться общество. Что же касается других заключенных, которые покушались на его жизнь…

Я нетерпеливо кивнул:

— Как мы уже сказали, их легко исключить из числа подозреваемых.

— Верно, — согласился Блейк. — Итак, вас интересуют давние обстоятельства дела.

— Вы были старшим детективом-инспектором в полицейском подразделении Северного Манчестера, когда поступил роковой вызов…

Блейк кивнул:

— Не знаю, то ли я слишком много об этом думаю, то ли у меня тогда было предчувствие, но я всегда говорю, что тот год для всех стал новой точкой отсчета.

— В каком смысле?

— Все обвалилось, ну или пошло наперекосяк. Ипотечный кризис, экономический спад, банкротства — вот это все. Потом война в Ираке, выпуск первого айфона. Появление всех этих чертовых соцсетей. Детали стали не важны, все по верхам. — Блейк покачал головой. — В тот год мы утратили энтузиазм. Запал пропал. — Он потер кончик носа и скромно улыбнулся. — Во всяком случае, у меня. Да, я был старшим сотрудником полицейского подразделения Северного Манчестера, но я впервые столкнулся с этим делом, когда окровавленного Вика доставили в Главное полицейское управление, в Честер-хаус. Сразу стало ясно, что все очень серьезно, но поначалу было ужасно трудно добиться от Вика чего-то связного.

— В каком он был состоянии?

— Перевозбужденный, дезориентированный. На вопрос, откуда кровь, ответил, что не помнит. Полный раздрай, приходилось действовать аккуратно. Его трясло, он нес несуразицу. Состояние шока.

— Наверное, было очень сложно установить хоть что-то.

— Было бы, но девушка-диспетчер связала его описание с сообщением о подозрительных лицах по адресу: Брайарс-Грин, дом одиннадцать. У дома Муров. Там работы хватило, уж поверьте.

— Можете описать место происшествия?

— Предпочел бы стереть его из памяти. Дом на две семьи в конце глухой улочки. Соседи спали и умудрились ничего не услышать. Парадная дверь широко распахнута. Мэгги… — Блейк отпил воды и продолжил: — Маргарет, мать семейства, на полу у лестницы. Много крови, ножевые ранения живота и груди, порезы на руках и ногах. Очевидно, пыталась не пустить нападавшего к детям. Мы нашли их наверху. Близнецов. В ванне. Они забрались туда и спрятались за занавеской для душа, но…

— Достаточно, — сказал я. — Как вы определили, что старшая девочка пропала?

— По фотографиям на стенах, — ответил Блейк. — Везде было пятеро. Мэгги — мать. Артур и Мэри — близнецы. Фрэнк — отец. И Лиззи — старшая дочь. Конечно, мы сразу стали искать Фрэнка и Лиззи — их одних не оказалось в доме. — Блейк кивнул, припоминая. — На какой-то благословенный час я убедил себя, что с ними все хорошо, что они где-то вместе, в безопасности. Моей дочери тогда тоже было двенадцать лет, и, честно говоря, я даже позвонил жене и попросил обнять Люси.

Трогательное отступление.

Я помнил его дословно по интервью, которые Блейк дал за эти годы. Однако я не сомневался, что это правда. С такими подробностями не шутят.

— Когда вы поняли, что Лиззи — в числе жертв? — спросила Наоми.

— Лично я? Когда нашелся Фрэнк Мур, отец, и оказалось, что он ее не видел. К тому времени соседи уже сообщили нам, что Фрэнк и Мэгги… — Он замолчал, подыскивая слова.

— Не жили вместе? — предположила Наоми.

— Да, можно и так сказать. — Он кивнул. — Пробовали жить раздельно. Так, кажется, обычно говорят. Фрэнк переехал в другое место, и в те выходные дети находились у матери, а Фрэнк был на работе.

— Как он отреагировал на известие?

— А как вы думаете? Есть в нашей работе аспекты, по которым я никогда не скучаю. Это один из них. Фрэнк совершенно расклеился. Такой крепкий человек: и физически, и морально; служил в морской пехоте. На моих глазах будто обрушилось крепкое здание или сошел оползень. Тяжелое зрелище. Все повторял: «Я должен был быть там. Я должен был быть там».

— А когда официально установили, что Лиззи мертва?

— Тело мы так и не нашли, но ДНК на месте преступления все прояснила.

— Насколько мы поняли, образцов было в изобилии…

— Реки крови, — подтвердил Блейк, глядя в кружку. — Буквально.

Я начал понимать, почему он ушел в отставку раньше срока и почему, похоже, до сих пор считал себя ответственным за судьбу жертв. Тихий убийца, пропавшая девочка, мать, которую искромсали на куски, когда она пыталась спасти детей. В таком деле можно завязнуть навсегда.

— Как по-вашему, что привело Вика в тот дом? Почему именно к Мурам?

— Сумасшествие. — Блейк покачал головой. — Он в то время много разъезжал, останавливался в дешевых гостиницах и кемпингах. Сюда приехал по работе, связанной с очисткой объектов от асбеста, остановился в мотеле «Белый лебедь» неподалеку. По нашей версии, он был одержим Лиззи, старшей дочерью Муров. Позже родители ее одноклассников говорили, что видели у школы мужчину, похожего на Вика. Также мы обнаружили ее одежду в его номере, а после долгих поисков — орудие убийства.

— Кухонный нож из дома Муров? — вспомнил я.

— Да, за батареей отопления; три или четыре раза все перешерстили, прежде чем нашли.

— Какова была точная последовательность событий?..

— Вик приезжает в город по работе, за неделю до убийства. Встречает на улице Лиззи, старшую дочь Муров, и прослеживает ее путь до школы или дома. Свидетели вспомнили, что видели его в обоих местах. Вик стал одержим ею, следил за ней повсюду. Возможно, даже вступил с ней в контакт или воображал, что у них любовь. В одну из ночей он не выдерживает и идет к ней. Вламывается в дом через окно на заднем дворе, убивает Мэгги у лестницы, близнецов в ванне и похищает Лиззи. Нам удалось отследить его передвижения по дому, потому что он порезался о разбитое окно. Кровавый след вел из кухни к лестнице, в ванную, обратно вниз и на крыльцо. Потом он на машине поехал в город и пошел на вокзал Пиккадилли, где его арестовали. На его одежде обнаружили кровь нескольких человек. Его собственную, Мэгги, Артура, Мэри и, конечно, Лиззи. К сожалению, точно установлено, что она истекала кровью, когда покидала дом.

— Что случилось с телом?

— Величайшая загадка. Да, в полиции надеялись, что Вик проговорится инспектору Сатклиффу, но он ни тогда ничего не рассказал, ни сейчас. Полагаю, теперь мы уже никогда не узнаем. Бедняга Фрэнк, да?

Я кивнул, не зная точно, что стало с Фрэнком Муром. Но с ним нам еще предстояло поговорить.

— В прошлом Вика было что-нибудь подобное? — спросил я.

— Судимостей — нет, но, учитывая его образ жизни, трудно сказать наверняка.

— Нелюдим-одиночка? — уточнила Наоми.

Блейк кивнул:

— А после случившегося никто не горел желанием признавать знакомство с ним. По работе он много разъезжал. Занимался очисткой от асбеста, но в качестве внештатного подрядчика. Идеальная работа для того, чтобы вести кочевую, уединенную жизнь. Такой он, похоже, и хотел, пока не увидел Лиззи Мур. Я опросил работников из его шарашки, но толку от них было мало. Спокойный, неразговорчивый…

— И никто не высказал предположения, что он уже убивал раньше?

— Лично я никогда не сбрасывал со счетов эту вероятность. В этой местности было несколько нераскрытых преступлений, связанных с пропажей людей, девочек похожей внешности, но мы так и не смогли установить, имеет он к ним отношение или нет. Он все время переезжал, и в его жизни было очень мало людей.

— А родственники?

— Единственный ребенок, родители умерли. Правда, есть еще бывшая жена…

Я посмотрел на него, а Наоми перестала записывать.

— Бывшая жена? — переспросили мы хором.

— Были женаты менее года, развелись до убийства. Больше сказать нечего. Возможно, у меня где-то сохранился ее номер.

— Было бы очень кстати.

— Вы сказали, что Фрэнк Мур совершенно обезумел из-за случившегося, — напомнила Наоми.

— Впоследствии он взял себя в руки. Кстати, не далее как утром я с ним беседовал, мы вместе занимаемся благотворительностью.

— Можно поинтересоваться, о чем был разговор? — продолжала Наоми.

— Вам интересно, был ли он счастлив узнать, что Мартина Вика заживо кремировали? Как и всякий, кто считает себя человеком…

— Его контактные данные нам тоже понадобятся.

— Разумеется. Сходите сегодня на его выступление. Полагаю, оно состоится, несмотря ни на что.

— Выступление? — переспросил я.

— Мотивационная речь. Так это, кажется, называется. Он ведет семинары по выживанию. Как вернуться к более-менее нормальной жизни после личной трагедии. Впечатляющая работа! Вот уж где охренительная сила воли, иначе и не скажешь.

Наоми сделала себе пометку.

— Вы связывались или переписывались с Виком после того, как его осудили?

Блейк помотал головой:

— Издатель предложил провести с ним интервью для книги, представить его версию событий, но я отказался. К тому же, как я уже упоминал, он был не особо разговорчив. Да еще вся эта история с отказом от подписанных показаний.

— Вы ему верили хотя бы ненадолго? — спросила Наоми.

— В чем именно?

— Что он не помнил, как совершал преступление…

Блейк ненадолго задумался, потом повернулся ко мне:

— Вы же его видели, Уэйтс. Что думаете?

— Что-то определенно выпало у него из памяти.

— Я пришел к такому же выводу, — сказал Блейк. — Он долго не подписывал признание, твердил про лунатизм, но в конце концов подписал.

Я не хотел говорить, что последние слова Вика звучали как настойчивый отказ от признания, но в то же время мне хотелось немного надавить на Блейка.

— Так вы никогда не сомневались в том, что он виновен?

— Я бы сформулировал это по-другому. Порой не совсем получалось воспринимать его как преступника. Он отмалчивался, и приходилось удерживаться от того, чтобы не приписывать ему чувства и действия. Большие черные глаза, полное отсутствие эмоций… Нетрудно было что-нибудь за него додумать. Приходилось помнить, что мы, возможно, сами наполняем его содержимым, как пустой сосуд. Многие ненавидели его с самого начала.

— Да, непросто вам приходилось.

Блейк кивнул:

— Особенно потому, что я все же следовал интуиции, а она буквально кричала о том, что Вик виновен. И все улики говорили об этом. Мы ведь все время неосознанно собираем доказательства. Называем это интуицией, но на самом деле наше подсознание приходит к логическому заключению раньше, чем сомневающееся сознание. Так что мой совет — доверяйте своему чутью.

— С чего бы вы начали поиски? — спросил я.

— Убийцы Вика? Самым очевидным мотивом представляется месть, но, как и во время езды на автомобиле, правила движения заставляют притормаживать. Начинаешь подвергать сомнению свои выводы, потому что мозг ищет логику. Зачем заодно с преступником убивать невиновного полицейского? И поджигать еще одного? — Блейк посмотрел на меня, потом на Наоми. — Не ищите в этом деле логики. Не то спать не сможете. Убийцы действуют иррационально, исключение — профессиональные киллеры. Здесь кто-то просто не мог поступить иначе. Такого человека и нужно искать.

— То был я, — произнес Фрэнк Мур.

Мы стояли у дальней стены конференц-зала отеля «Рэдиссон», в здании, некогда именуемом Залом свободной торговли[6]. Мур заканчивал часовую лекцию о том, как пережить горе.

Кому, как не ему, знать ответ. Ведь он потерял троих детей и жену.

Мы опоздали к началу. В зале, где обычно проводятся свадьбы и благотворительные мероприятия, уже сидели сотни две человек. В основном нарядно одетых. Состоятельных граждан, которые могут позволить себе заплатить за вход и не идти днем на работу. Однако при близком рассмотрении становилось видно, чем еще все они похожи.

Изможденными лицами и покрасневшими глазами.

В присутствующих угадывались морально истощенные люди. Не находящие покоя, будто их мучает некий внутренний зуд. На внешности одних горе оставило явный след. Осунувшиеся, полные тревоги лица. Носы алкоголиков, допившихся до белой горячки. Расстройства пищевого поведения, склонность к самоповреждению. Другие прятали горе за дизайнерской одеждой и членством в фитнес-клубах. Но все неотрывно смотрели на Фрэнка Мура, будто он — их последняя надежда.

Понятно почему.

Сильный, импозантный, ходячая двухметровая уверенность в крахмальной рубашке, обтягивающей мускулистую грудь. Образ дополняли синие брюки и светлые туфли. Почему-то обычная одежда сидела на нем как мундир. Наверное, сказывалось армейское прошлое. Волосы у него были черные, подстриженные аккуратным ежиком, а ровно посередине головы зигзагом молнии серебрилась седина.

Фрэнк Мур был какой-то неестественно ладный, будто отфотошопленная фотография. Располагающей и уверенной манерой говорить он напоминал хорошего адвоката, произносящего заключительное слово в суде.

— Я жил этими фотоальбомами, — говорил он слушателям. — Жил в прошлом, потому что у меня не было будущего. И тогда я сделал самое трудное. Перевернул страницу. Я смотрел на семью, за которую был в ответе. На дочек, сынишку, жену, которых должен был защитить. Но на следующей странице увидел кое-кого еще. — Он многозначительно посмотрел в зал. — Самого себя. Я и забыл, что тоже там есть. В этом фотоальбоме, в этой семье. Забыл, что и этого человека я когда-то любил. — Он повернул семейную фотографию на подставке сзади. Под ней оказался его увеличенный фотопортрет. — Это стало одним из тех переломных моментов, о которых все говорят. Когда возникает светлое чувство, которое хочется сохранить в душе навсегда, чтобы защитить себя от будущих бед.

В зале понимающе закивали.

— Но согласитесь, горе чем-то похоже на сборщика налогов. Появляется в самый трудный момент и забирает больше, чем можешь отдать. Если вас уже постигла утрата, вы поймете, о чем мы сегодня здесь говорим. А если горе вас еще не коснулось, боюсь, однажды это произойдет. В книгах пишут про пять стадий горя. Отрицание. Злость. Торг. Депрессия. Принятие. — Мур оглядел зал, покачал головой: — Книги врут. Стадия только одна. Уильям Шекспир говорил: «Весь мир — театр». А я добавлю, что весь мир — театр трагедий. Как же нам заново выучить роль? Как снова выйти на сцену? — Он посмотрел на собравшихся, будто и правда знал как. — Надеюсь, в следующий раз вы придете, чтобы узнать ответ. — Он спустился со сцены к аплодирующим стоя слушателям, провел ладонью по седой пряди и направился к выходу.

Неужели это все?

Слишком похоже на то, что я видел во время ночных дежурств. На дилера, дающего клиентам попробовать наркотик задешево, чтобы, когда они подсядут, взвинтить цену.

Мы с Наоми последовали за Фрэнком. Он уселся за большой стол, заваленный буклетами, флаерами и рекламными материалами. Люди за нами уже выстраивались в очередь за автографом.

Я подошел поближе к столу:

— Сильная речь!

Фрэнк задумался на мгновение, будто я сказал нечто, что не приходило ему в голову.

— Благодарю. Вы недавно понесли утрату?

— Да, не очень давно.

— Вы не успели к началу, — сказал он. — Ничего страшного, просто вряд ли у вас сложилось полное представление о том, что мы можем предложить. Возможно, вам обоим подошел бы один из наших четырехнедельных тренингов. — Фрэнк взглянул на растущую очередь. — На нем мы обсудим мою историю жизни, и у вас будет возможность поделиться своей. Также выступят опытные слушатели наших курсов.

— А какова ваша история? — спросил я.

— Думаю, она вам известна, детектив. — Мур подкрепил свои слова улыбкой. — Как видите, я, скорее всего, буду очень занят несколько часов, но можем встретиться сегодня позже. Буду крайне счастлив обсудить с вами мою историю.

— Простите, мы не хотели…

Он покачал головой:

— Мне льстит, что вы интересуетесь программой. И я говорил серьезно: думаю, вы оба извлекли бы из нее много пользы — многим полицейским она помогает.

— Позвольте полюбопытствовать, сколько стоит программа? — спросила Наоми.

— У нас разнообразные тарифы, для любого уровня дохода. Если нужна помощь, обязательно что-нибудь придумаем.

— Вам Кевин Блейк позвонил и предупредил, что мы придем?

— Кевин? Нет. Просто видно, что вы из полиции, миссис…

— Детектив-констебль Блэк, — улыбнулась Наоми.

Я глянул на растущую очередь:

— Можем прийти к вам сегодня вечером, домой или куда удобнее.

— Буду рад. — Мур встал и пожал руку мне одному. Потом дал мне свою визитку, и мы вышли из очереди.

— Думаешь, он правда поговорит с нами? — спросила Наоми уже в машине.

— Да он вроде не увиливал от разговора. Если у тебя дела, я без проблем съезжу к нему один. — Я знал, что играю с огнем, но, чтобы бросить это дело и исчезнуть из города, надо стряхнуть Наоми с хвоста.

— А ты бы такой вариант предпочел? — помолчав, уточнила она.

Я бы вообще предпочел расследовать это дело с Сатти. Суперинтендант Паррс всегда ясно высказывался о наших ролях в паре. Один устраивает неприятности — другой за них отдувается. А кто именно что делает, его не волновало. Но какую роль играет Наоми? Приятеля или предателя?

Любопытно, что Фрэнк Мур воспринял ее столь недружелюбно.

— Пожалуй, к этому делу лучше подбираться с разных сторон, — заметил я. — Какой смысл всюду ходить вместе?..

Наоми какое-то время молчала.

— А как тебе версия суперинтенданта? Что покушались на тебя?

— Что, прости?

Вид у Наоми был виноватый, будто она о чем-то проговорилась.

— Тогда на крыше, после убийства Вика, Паррс сказал, что мы должны проработать эту версию. С этой стороны мы к делу еще не подбирались…

— Не думаю, что стоит воспринимать это буквально, — ответил я.

Наоми ничего не сказала.

— Еще какие-нибудь идеи?

У Наоми, конечно, имелись вопросы. Наверняка она видела свою порцию непристойных карикатур на меня. Я думал, что, если спрошу ее прямо, она отступится.

Не сработало.

— Паррс сказал, что человек, который хочет тебя убить, — твой давний приятель. Кто это?

— Это была фигура речи. — Я порадовался тому, что мы уже подходим к машине. — Плод его воображения.

— Ты мне не доверяешь, да?

Я чувствовал ее взгляд, пока открывал дверцу.

— А должен?

Наоми не ответила. Уже в машине стало понятно, что она напряженно размышляет, как бы еще подобраться к проблеме. Ее взгляд упал на книгу Кевина Блейка, которую он подарил ей после беседы.

— Кстати, это тебе. — Наоми протянула мне книгу. — У меня распечатка есть еще с воскресенья.

— Пригодилась?

— Как и сказал суперинтендант, писатель из Блейка так себе. Книга — гибрид полицейского отчета со словарем. Я не смогла дочитать…

— «Лунатик. Пробуждение чудовища», — прочел я на суперобложке и положил книгу обратно на приборную панель. — Мне уже названия хватило.

— А я думала, ты книгочей… — В ответ на мой взгляд Наоми пожала плечами. — Ну квартира, книжные шкафы…

— Дешевле звукоизоляции, — ответил я, сворачивая разговор. — Слушай, вернемся в участок, свяжись с детективом-инспектором Джеймсом и его группой по поводу записей с камер наблюдения в больнице. Это шанс раскрыть дело побыстрее.

Наоми посмотрела на меня, но ничего не сказала.

— Возможно, придется корпеть над ними несколько дней. Готова?..

— Конечно, — кивнула Наоми.

— И пожалуй, стоит написать отчет о том, что мы узнали от Блейка и Мура, хотя, конечно, Джеймс дышит нам в спину.

Она снова кивнула.

Паррс не сможет придраться к тому, что я поручил ей эту работу, а я хотя бы ненадолго вздохну свободнее. Надо, чтобы Наоми отказалась от идеи, что объектом покушения был я. Даже если это и так, ничего хорошего из этого не выйдет ни для нее, ни для меня. Сканер захрипел, возвращаясь к жизни, но Наоми добралась до него первой:

— Констебль Блэк слушает.

Ее глаза загорелись: диспетчер сообщил, что, возможно, удалось засечь женщину в зеленом спортивном костюме. Наоми завела мотор, включила мигалки и развернула машину. Несмотря на все мои старания, мы устремились вперед.

Угнанный с больничной парковки «фиат» обнаружился на Лоуэр-Ормонд-стрит — в дорогом квартале с культурно-художественным центром и улицами, окаймленными краснокирпичными домами. Машина полыхала. Значит, она целые сутки находилась в распоряжении наркоманки, которую я видел в больнице, и никто ее не остановил.

Может, не настолько уж сильно она надралась.

Пожарный расчет тушил огонь. Надежный способ стереть отпечатки пальцев.

— Да-да, в зеленом спортивном костюме, — подтвердила женщина, вызвавшая полицию. — Смотрелась странно на фоне машины. А потом вдруг дым пошел.

— У нее было что-нибудь в руках? — спросила Наоми.

Свидетельница прикрыла глаза, вспоминая.

— Кажется, рюкзак… светлый, замызганный… Это та самая женщина из новостей?

— Весьма вероятно. — Наоми сделала себе пометку. — В каком направлении она скрылась?

— Я занималась детьми, извините.

Мы перешли через дорогу. Пожарные заканчивали работу.

— Хитрая девица, — сердито сказала Наоми и умолкла, ожидая от меня ответа, но я молча смотрел, как пожарные сворачиваются. — Ну, что будем делать? Прочешем район?

Она явно не хотела, чтобы я сплавил ее в Главное управление в Центральном парке.

— Да тут даже непонятно, с чего начинать, — возразил я. — В двух минутах ходьбы — самая оживленная дорога в городе, да еще и в час пик. На севере вокзал, а дальше — ищи свищи. На юге университеты. Можно послать патрульных обходить каждый дом, но в лучшем случае узнаем, в каком направлении она скрылась.

— Похоже, мы отстаем от нее на считаные минуты…

— Лучше смирись с этим.

— Ага. Тебя это не интересует, — резко сказала Наоми.

Я направился к машине.

— Нисколечко, так ведь?

— Никого не интересует, — ответил я не оборачиваясь.

— А по утренним газетам и по пресс-конференции видно обратное.

— Всех интересует сгоревший ублюдок, а не правда.

— Хорошо же мы потрудились. — Наоми поравнялась со мной. — Суперинтендант Паррс велел нам найти эту девицу раньше, чем спецназ. Почему бы это?

— Ты же слышала Чейз утром, сообразишь.

— А сам-то знаешь почему?

— Потому что они считают ее убийцей Ренника. — Я пристально поглядел на Наоми. — Если ее найдут, то пристрелят на улице.

— И тебя это не волнует?

— Я там уже был.

— Где это «там»?

— На стороне проигравших, констебль Блэк. Добро пожаловать на борт. Найдешь ее и посадишь под замок, убьют и там. Они всегда так поступают.

— Кто они?

Я молча зашагал к машине.

— Ты работал под прикрытием, — сказала Наоми.

Я остановился, и она проговорила мне в спину:

— Выявлял коррумпированных полицейских.

Я ничего не ответил.

— Значит, выявил?

Я поймал свое отражение в зеркале.

— Везде.

— Ладно, — сказала Наоми, помолчав. — Но это они. А мы говорим о тебе. Неужели тебе все равно, что ее найдут и застрелят? Смерть женщины будет на твоей совести.

— Еще одна. — Я открыл дверцу, сел в машину и оглянулся.

Наоми глядела куда-то перед собой, слегка сдвинув брови, будто заблудилась на незнакомой улице. Потом села в машину. Я не стал смотреть напарнице в глаза. Она молча завела мотор, а я снова увидел свое отражение в боковом зеркале. И откинулся на спинку сиденья, чтобы себя не видеть.

Всю дорогу в управление мы молчали. Я с нетерпением ждал, когда смогу оторваться от Наоми и ее поглотит нудная оперативная работа в группе детектива-инспектора Джеймса. Несколько часов, которые мы провели в качестве напарников, не вселяли надежды. В основном из-за моего скептического настроя и недостаточного энтузиазма, но в сложившихся обстоятельствах меняться я не собирался. Разочарование же Наоми выражалось в резком, торопливом стиле вождения и ругательствах на дороге.

— Мозг включи, идиот! — крикнула она подрезавшему ее водителю.

Тот притормозил и бросил на нее грозный взгляд, но Наоми жестом послала его куда подальше, и он ретировался.

Мы не остановились около управления, и я посмотрел на Наоми:

— Мы куда, констебль?

— Я подумала…

У меня в нагрудном кармане завибрировал телефон.

— Секунду. — Я достал телефон и принял вызов.

— Эйдан Уэйтс? — Женский голос произнес мое имя как-то странно, будто приказывая остановиться. — Мне нужен Эйдан Уэйтс.

— Слушаю, — ответил я.

Женщина начала что-то говорить, но связь оборвалась. Я посмотрел на экран. Номер не определился. Голос казался знакомым, но я не мог вспомнить откуда. Мои мысли вернулись к происходящему.

К неожиданному отступлению от плана.

— Так куда мы? — повторил я.

Наоми кивнула на лобовое стекло:

— Приехали.

Мы припарковались на обочине дороги в Ньютон-Хит[7], недалеко от Главного управления. Наоми высунулась из окна и показала значок констеблю в грязной светоотражающей куртке. Он махнул, чтобы мы проезжали. Наоми подъехала к огромному, заброшенного вида складу с надписью «Кольридж и Уайтс». На мгновение я подумал, что в таком месте хорошо прятать трупы и произошло какое-то очередное преступление, но тут Наоми заглушила мотор и послышалась стрельба.

— Ты договорилась навестить спецназ на стрельбище?..

— Нет, честное слово.

— Я же слышу, Наоми.

— Да, но никто не знает, что мы здесь. — Она открыла дверцу. — Пойдем.

Мне вспомнился вопрос нового соседа: «Кто из вас главный?»

У спецназа несколько тренировочных площадок в отдаленных районах города. Значит, это одна из них.

— Луиза Янковски, — сказала Наоми на подходе к зданию.

Луиза дежурила в больнице в тот день, когда сфотографировали Мартина Вика.

— Я решила застать ее врасплох.

— Не стоит заставать врасплох человека с винтовкой.

— Поэтому я взяла тебя с собой в качестве живого щита, — подмигнула мне Наоми.

Я не успел рассмеяться, потому что охранник шагнул нам навстречу. Хипстерская бородка загибалась кверху, будто сползая с лица. Я сразу его возненавидел.

— Детектив-констебль Блэк. — Наоми показала ему визитку. — А это детектив-сержант Уэйтс. Мы бы хотели поговорить с одной из сотрудниц.

— Извини, красавица, — произнес охранник так, будто перед ним десятилетний ребенок. — Стрельбы можно прерывать, только если это вопрос жизни и смерти.

— Тогда нам повезло, — сказала Наоми. — Это как раз вопрос смерти.

— Чьей? — Охранник посмотрел на нее, потом на меня и ухмыльнулся. — А то их так много.

— Лучше обсудить это внутри, — сказала Наоми. — Но если нужен свежий труп…

Спецназовец скорчил гримасу, и я не выдержал.

— Знаю, стоять на посту скучновато, констебль, но мы не просто поболтать сюда приехали. Рано утром в воскресенье кто-то продырявил вашего коллегу, и мы расследуем это дело.

— Это Ренника, что ли? — мрачно спросил охранник.

Я кивнул.

— А потактичнее нельзя было выразиться?

— Как скажешь, красавица.

Охранник злобно зыркнул на меня. Почему-то у меня никогда не получалось угадать, что хочет услышать вооруженный человек.

— Идите за мной, — процедил он сквозь зубы. — Надеюсь, мы найдем урода первыми.

Наоми изогнула бровь. Кажется, ее отношение ко мне несколько изменилось, только непонятно — в лучшую сторону или в худшую.

Нас провели в огромный зал с почти двухметровыми стенами из шлакобетона и металлических листов. Одно из преимуществ катастрофического упадка промышленности состояло в появлении множества мест для импровизированных стрельбищ.

Шум внутри стоял совершенно оглушительный.

Спиной к нам выстроились шеренгой шесть спецназовцев и с расстояния метров в пятнадцать всаживали обоймы в мишени. Стоящий сзади сержант при нашем появлении поморщился и вынул из ушей беруши. Переговорил с охранником, посмотрел на нас, потом кивнул. Один за другим спецназовцы перестали стрелять и обернулись. Все, кроме единственной женщины.

Луизы Янковски.

Она продолжала палить по мишени, перезаряжая магазин, будто сражалась с некоей необоримой силой. Наконец, почувствовав на себе взгляды коллег, опустила винтовку и обернулась. В ее глазах промелькнула готовность сбежать, она чуть подалась назад, но, оценив обстановку, убрала беруши и подошла к нам.

Я видел ее раньше в больнице.

Она несколько раз пропускала меня через пост, но повода поговорить особо не представлялось. Из польских эмигрантов, во втором-третьем поколении. Такие черты лица, сияющая кожа и белоснежные зубы — редкость в генофонде города. Спортивная и высокая, с меня ростом. Она запыхалась, лоб слегка блестел от пота.

С винтовкой она выглядела сильной и бесстрашной.

— Луиза, — обратился к ней сержант. — С тобой хотят поговорить.

— Уэйтс? — сказала она, узнав меня по больнице. — А в чем дело?

— Наверное, лучше выйти на улицу, — предложила Наоми.

— Оружие не понадобится, — добавил я.

На выходе я заметил, что спецназовцы переглядываются. Луиза шагала впереди, будто бросая нам вызов. На улице она встала за машиной, словно отгородившись от нас. Ее прекрасно научили занимать наиболее выгодную позицию. Очевидно, этой же тактики она собиралась придерживаться и во время разговора.

— Это насчет Ренника?

— Мы вам сочувствуем, Луиза.

— По-моему, вы зря теряете время.

— Я дежурил в больнице во время покушения, — сказал я в надежде найти общий язык. — Ренник был хорошим парнем. — Я не знал его лично, но, возможно, не соврал. Мертвые обычно на какое-то время приобретают ореол безгрешности.

— Что именно там произошло?

— Не знаю, — признался я.

— Это мы и хотим выяснить, — подключилась к разговору Наоми. — Вы были близки?

— Близки? — переспросила Луиза. — Вы же понимаете, как это звучит в отношении мужчины и женщины полицейских. Вот вы двое как — близки?

— Нет, — сказала Наоми с неожиданным нажимом.

Янковски тихо рассмеялась и кивнула, глядя на свое отражение в крыше машины.

— Мы с Ренни были приятелями. Мне даже сегодня казалось, что он вот-вот войдет в эту дверь…

— Жестко ты мишень расстреляла, — сказала Наоми.

— Представляла стерву, которая убила Ренни. Кстати, как продвигается расследование? Одно время ходили слухи, что ее засекли.

— Мы не вполне уверены, что убийца — она, — сказала Наоми, ища взглядом моей поддержки.

— То есть?

— Дело осложняет ситуация с Мартином Виком, — пояснил я. — Мы расследуем его убийство параллельно с убийством Ренника.

Янковски фыркнула.

— Что-то не так? — спросила Наоми.

— Ренни такого не заслужил. Теперь их всегда будут ассоциировать друг с другом. Это мерзко. — Она разжала кулаки. — И чем убийство Вика осложняет дело?

Наоми поглядела на меня, и я неохотно пояснил:

— Мотив неясен.

— Мотив? Какой может быть мотив, кроме расправы на почве мести? Вика все ненавидели, поэтому мы там и оказались…

— Возможно, это вообще не связано с ним или же остались какие-то вопросы после приговора, — высказал я сразу оба предположения. — Есть версия, что настоящим объектом покушения был сотрудник полиции.

Я почувствовал, как Наоми посмотрела на меня, затем отвела взгляд.

Янковски обдумала мои слова и сдвинула брови.

— И чем я могу помочь?

Наоми достала блокнот из кармана:

— Ты работала в группе охраны несколько недель, предшествующих покушению. Заметила что-нибудь необычное?

— Нет, — ответила Янковски. — Я бы доложила об этом. Думаете, она какое-то время ошивалась возле больницы? Та девушка в спортивном костюме?

— А обыск посетителей? — продолжила Наоми, не ответив на вопрос. — Ты тщательно его проводила?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты проводила процедуру обыска со всей тщательностью? — твердо повторила Наоми.

— Всегда, — ответила Янковски. — Ее же не просто так придумали. Да меня хоть ночью разбуди, я проведу обыск, констебль Блэк. А ты? Какое это имеет отношение к тому, что Ренни зарезали? Меня там даже не было.

— А кстати, где ты была?

Луиза сжала челюсти:

— На дежурстве.

— Вчерашний номер «Мейл» видела?

Янковски покачала головой, но неубедительно. Как-никак сенсация дня, причем касающаяся лично ее. Я присмотрелся к Луизе повнимательнее.

Наоми открыла водительскую дверцу, достала воскресную газету и положила ее на капот, фотографией Вика кверху.

— У нас есть основания полагать, что фотография сделана в твою смену, Луиза.

Янковски отстранилась от машины и выпрямилась.

— Чушь собачья. Я не единственная, кто охранял его во время завтраков.

— Но только в твою смену он ел хлопья…

— Когда напали на Ренника, мне даже подмогу не сразу удалось вызвать, — подхватил я разговор, — потому что телефоны сдают охране.

— Ренник сработал добросовестно, — сказала Наоми. — А вот тот, кто дежурил, когда сделали фотографию, — нет.

— Я возражаю против такой версии событий, — сказала Янковски.

— Другой у нас нет, — ответила Наоми.

Янковски покачала головой и посмотрела на меня:

— И ты еще рассуждаешь о добросовестности? Ты? А твой начальник? Как там его?

— Сатклифф, — сказал я.

— Ага, он. Хохотал целыми днями с детоубийцей. Стыдно должно быть.

— Да-да, от стыда он просто сгорел. Надеюсь, это тебя утешит.

Судя по виду Янковски, ее ужаснула моя шутка об ожогах Сатти.

— Особой любви между нами нет, — пояснил я. — Так что если улики будут против него, я лично пристегну его наручниками к каталке. Есть кое-что неизвестное общественности. В задачу Сатклиффа входило завоевать доверие Мартина Вика. Выудить из него, где похоронена одна из жертв — Лиззи Мур.

На этих словах Янковски слегка изменилась в лице.

— Может, ты видела что-то, но не придала этому значения, — предположил я.

Луиза посмотрела на газетную страницу:

— Не имею к этому никакого отношения.

— Судя по листу учета посетителей, у Сатклиффа и Уэйтса была пересменка, — сказала Наоми. — Ни того ни другого в охраняемом крыле не было. Врачей и медсестер тоже. И поправь меня, если я ошибаюсь, но, согласно порядку, ты должна была сопровождать санитаров с завтраком в палату Вика?

Янковски кивнула.

— Ты следовала инструкции?

— До последней буквы.

— Получается, в коридоре не было никого, кроме тебя, — подытожила Наоми. — И ты не заметила ничего необычного?

— Что ты все время об этом спрашиваешь? Вон он вообще был там во время убийства. — Янковски указала на меня. — Он заметил что-нибудь необычное?

Я кивнул:

— Да. Спецназовца с перерезанным горлом и сгоревшего заключенного под особой охраной.

— Похоже, мне понадобится присутствие адвоката.

— Мы никого не обвиняем, — сказал я. — Но уверены, что кто-то сообщил убийце Вика, где он, как его охраняют и как к нему подобраться. А значит, знал внутреннюю кухню. Не сомневаюсь, детектив-инспектор Джеймс приглядится к каждому.

— Кроме твоего начальника.

— Он сейчас не очень симпатично выглядит, — сказал я. — И вообще — в медикаментозной коме. В общем, мое лицо — первое, что он увидит, когда проснется. Если проснется.

Янковски кивнула, похоже наконец поверив, что мы не пытаемся отмазать Сатти.

— На этом все, надеюсь?

— Пока да, — сказала Наоми.

— Если что-нибудь вспомнишь, позвони. — Я протянул Янковски свою визитку, и она перекатила ее по пальцам, как крупье карту. — У нас нет других целей, кроме как установить истину. — Мне хотелось закончить непростой разговор на положительной ноте.

Врагов, натренированных убивать, и так было достаточно.

Янковски обошла машину и вернулась на заброшенную фабрику. Стоящие в дверях спецназовцы расступились, пропуская ее, потом снова сомкнули ряды, не отрывая взгляда от нас.

Ей не доверяли, но нас презирали.

Я насчитал пять винтовок, как бы невзначай направленных дулами на нас.

Наоми повернулась ко мне:

— Спасибо, что изволил проснуться к концу…

— Ты полностью владела ситуацией. Я думал, ты знаешь, что делаешь.

— Только не ожидала, что напарник будет молчать. Думаешь, она врет?

— Почему нет? Все врут.

В машине Наоми сменила тему:

— Обратил внимание, как они переглядывались, когда мы вышли на улицу? — (Надо же, а я так надеялся, что она не заметила.) — Не доверяют они ей, что ли?

— Это может означать все, что угодно. Нелегко работать, если на тебе лежит тень подозрения.

Судя по взгляду Наоми, она решила, что я говорю о себе. Можно было только представить, какого размера эта тень в моем случае.

— Думаешь, ей могут сильно осложнить жизнь?

— Меня больше беспокоит не ее жизнь. Вряд ли это расследование поможет нам с тобой обзавестись новыми друзьями.

Наоми завела мотор. Я вырубил сканер и включил радио, пытаясь заполнить гнетущую тишину. Мне не нравилось то, какими темпами развиваются события, и то, что некоторые на глазах меняют личину, а я и шагу ступить не могу, чтобы не возбудить подозрений у Наоми.

Она была слишком умна, чтобы скормить ей ложь, а ее отношения с суперинтендантом Паррсом — какими бы они ни были — делали ее неуязвимой для моих манипуляций.

Может, если я останусь пассивным пассажиром в этом расследовании, она попросит о переводе? Но чего я хочу на самом деле? Мне не давали покоя многочисленные вопросы. Как можно было подобраться к вооруженному охраннику настолько близко, чтобы полоснуть его ножом по горлу? И кому понадобилось убивать человека, которому и так оставалось жить считаные дни?

Единственное, в чем я уверился после неожиданной поездки, — нельзя и дальше плыть по течению, иначе Наоми так и будет заставать врасплох и подозреваемых, и меня самого.

На телефоне высветился еще один пропущенный звонок с неопределяемого номера.

Кто-то пытался связаться со мной.

Дело шло к вечеру, но Фрэнк Мур ни разу не отвел взгляда во время разговора, и мне все время приходилось смотреть на него снизу вверх. Любопытно, что Кевин Блейк — представитель старой гвардии — общался с женщиной-полицейским непринужденно, а гораздо более молодому Муру это общение почему-то давалось с трудом. Он внимательно выслушивал вопросы Наоми, но ответы адресовал мне. Может, даже не столько из-за того, что Наоми — женщина, а из-за своего военного прошлого и того, что я старше. Такие люди, как он, обычно просят позвать начальство.

Если бы он только знал.

Оставив констебля Блэк просматривать записи с камер видеонаблюдения предположительно на несколько часов, я собирался уехать без нее. Но она уже ждала меня в машине. Я сделал вид, что ничего неожиданного не произошло, и молча сел на свое место. Домой к Фрэнку Муру мы ехали в уже привычной тишине, прерываемой хрипами и потрескиваниями сканера вместо музыки. Мур жил в образцово-симметричном новом доме из красного кирпича в Хитон-Мерси[8].

— Мы обычно снимаем обувь… — замялся он на входе и провел нас внутрь мимо семейных фотографий, соответствовавших общему порядку в доме.

Их можно было бы принять за магазинные стоковые фото в рамках, если бы не до боли симметричная улыбка Фрэнка на каждой. На фотографиях был запечатлен он, его вторая жена и трое детей в различных сочетаниях. Выражения лиц у всех были такие же неестественные, как в телевизионной рекламе ипотечных кредитов.

Фрэнк провел нас в столь же аккуратную гостиную, и я не решился сесть, потому что диваны были накрыты виниловой пленкой. Наоми очутилась перед такой же дилеммой. Мы остались неловко стоять рядом с декоративным камином. Встроенный в стену книжный шкаф был заполнен книгами. В основном мотивационной литературой. Я вдруг осознал, что за всю жизнь не прочел ни одной книги в стиле «Помоги себе сам». Может, от этого все проблемы?

Остальное пространство в книжных шкафах заполняли еще фотографии детей в рамочках, групповые, семейные портреты. Можно понять, учитывая то, что случилось со старшими детьми.

— Мистер Мур, — начала Наоми, — мы бы хотели задать вам несколько вопросов о Мартине Вике.

— Задавайте, — согласился Мур, глядя при этом на меня. — Хотя я его не знал.

— Никто его по-настоящему не знал, — заметил я. — Самым значимым событием в его жизни было случившееся по адресу: Брайарс-Грин, одиннадцать, а про «до» и «после» известно очень мало.

Мур помрачнел:

— В моей жизни это событие тоже стало значимым.

— Разумеется. — Наоми вновь перехватила инициативу. — Вы когда-нибудь видели Мартина Вика или разговаривали с ним?

Мур покачал головой:

— Видел в суде, но он тогда мало что сказал.

Если бы Мартин Вик и Фрэнк Мур тогда соревновались, кто кого переглядит, то стояли бы там до сих пор.

— Но вы никогда не сомневались, что арестован виновный человек? — спросила Наоми.

Мур непонимающе наморщил лоб:

— А с чего мне сомневаться?

— Он так и не рассказал всего о событиях той ночи.

— А с чего ему рассказывать? — Мур снова посмотрел на меня, будто я быстрее его пойму. — Зачем топить себя еще глубже…

— Резонно, — согласилась Наоми, стараясь удержать внимание Мура. — Что вы почувствовали, когда узнали о его смерти?

Мур слегка кивнул и указательным пальцем коснулся седой пряди в волосах. Хотя, наверное, предпочел бы ткнуть Наоми в глаз. Потом снова улыбнулся:

— Я не особо задумывался.

— То есть не обрадовались?

Мур непонимающе сдвинул брови.

— Большинство из тех, с кем мы разговаривали, с радостью помахали бы ему ручкой…

— Не очень-то мне нравится ваша работа. — Мур впервые обратился к Наоми. — Как вы сами видели, моя состоит в том, чтобы помогать людям, погрузившимся в пучину горя. Я не могу вытащить их в одиночку, но могу протянуть руку помощи. Мне всегда казалось, что и Мартин Вик, возможно, из таких людей. Если бы он обратился ко мне, возможно, мы помогли бы друг другу.

— Но ведь не обратился? — спросил я.

— Увы, нет.

— Простите, что так говорю, но ваши консультации предназначены скорее для людей с несколько иным социальным статусом.

— Не стану оправдываться за платные семинары. Они меня кормят, но это не основная моя деятельность. Они ценны тем, что позволяют финансировать работу с группами риска.

— Кто входит в эти группы?

— Люди, которые нуждаются в нашей помощи, но не могут себе ее позволить. Это может быть скорбящая мать, человек, злоупотребляющий наркотиками или очутившийся на улице. Я хочу сделать так, чтобы следующий потенциальный Мартин Вик не переступил черту. Я даже обсуждал это с полицией в свое время.

— Кевин Блейк обращался к вам как представитель полиции?

Мур покачал головой:

— Кевин больше похож на вас.

— То есть? — спросил я.

— Все держит в себе. Простите, я такое сразу вижу. Любопытно, что он ушел из полиции сразу после того, как Мартина Вика осудили…

— Чем любопытно?

— Это демонстрирует масштаб трагедии. Хотя он и так понятен. Вик не просто разрушил мою семью, он сломал жизнь всем, кто соприкоснулся с его делом. Но полагаю, Блейк прекрасно справился с ситуацией.

— Вы с ним друзья?

— Нет, не то чтобы друзья. Он человек замкнутый. Время от времени наши пути пересекаются. Благотворительные мероприятия и все такое…

— Вам кто-нибудь сообщал, что Мартину Вику оставалось жить недолго? — спросила Наоми.

— Да. Ваш сотрудник по работе с семьями пострадавших. Очень милая девушка. Сказала, есть надежда, что Вик признается, где Лиззи нашла последний приют. — При упоминании дочери голос Фрэнка дрогнул, руки непроизвольно потянулись к груди, будто бы показать, что она всегда в его сердце.

— И как вы к этому отнеслись?

— Кажется, сказал, что полиция зря теряет время. — Увидев, что Наоми глянула на меня, он пояснил: — Понимаете, когда объявили, что Лиззи погибла вместе с остальными, в каком-то смысле стало легче. Я смог… — Он вытянул ручищи, будто собирался опустить на землю какой-то огромный предмет… — Отгоревать обо всех. Перевернуть страницу. После таких трагедий приходится жить дальше. Простить и забыть.

— Вы простили Мартина Вика? — спросила Наоми.

Мур нетерпеливо дернул головой:

— Я простил себя.

— Но за что?

— За то, что выжил. В семейной жизни существует определенный уклад. Матери воспитывают детей, берегут семейный очаг. Отцы заботятся о пропитании, тепле и защите. Я не справился с задачей.

Я не согласился с этим неоднозначным заявлением, но возразить ничего не мог, потому что по отношению к себе он был прав. Находись он тогда в доме, жена и дети, возможно, остались бы живы.

— Насколько я понимаю, вы с Маргарет к тому времени разъехались, — сказала Наоми.

— Ну, это вы так понимаете.

— Я просто пытаюсь восстановить последовательность событий, — спокойно ответила она.

— Разъехались, но не думали, что это навсегда. Обоим надо было отдохнуть.

— От чего?

— Когда станете старше и у вас появится своя семья, поймете, — ответил Фрэнк. — Брак — как океан. Безбрежный, бездонный, загадочный. С приливами, отливами, изменчивый и непредсказуемый. Мы тогда переживали бурю… — Он осекся, и я с удивлением сообразил, что это и есть его ответ.

— Какую бурю? — продолжала настаивать Наоми.

— Если хотите подробностей, я связался с плохой компанией. Не был идеальным отцом и мужем, но смог вынести нечто важное из этой ситуации.

— Что же? — спросила Наоми, явно намереваясь задавать вопросы, пока не получит прямой ответ.

— Я смог преподать очень ценный урок своим детям. — Мур кивнул на фото в книжном шкафу. — Дорожи каждым днем. Проживай его так, будто он последний.

Вряд ли малыши могли усвоить такой урок, но я постарался не выдать своего скептицизма.

— Извините, что настаиваю, но в чем вы тогда были неидеальны? — спросила Наоми.

— Боролся. — В голосе Мура послышались угрожающие нотки.

— С кем?

— С Мэгги. С детьми. С самим собой, — перечислил он так, будто этих людей ничего не объединяло. — Теперь у меня есть жизненный девиз, и я стараюсь ему следовать. Плыви по течению.

— Надо запомнить, — сказала Наоми.

Мур вздернул подбородок, будто собрался взять высокую ноту:

— Думаете, я что-то недоговариваю? Жена и дети скоро будут дома, и я бы предпочел, чтобы их все это не коснулось.

— Да, конечно, — сказала Наоми. — Вы бы очень нам помогли, если бы сказали, где провели ночь субботы и утро воскресенья.

— Я счастливейший человек на свете. — Мур просиял.

Странное заявление для человека, детей которого зарезали.

— Я был дома, в постели, рядом с женой.

— Понятно, спасибо, — сказала Наоми. — И благодарим за то, что уделили нам время.

— Я провожу. — Мур направился за нами к двери.

Надевая ботинки, я еще раз посмотрел на семейные фотографии, и меня поразило сходство новой жены Фрэнка с убитой Маргарет Мур.

— Мы созданы друг для друга, — сказал Фрэнк, проследив за моим взглядом. — В жизни все устраивается само собой.

Наверное, я снова озадаченно наморщил лоб, потому что Фрэнк собрался развить свою мысль, но тут на улице раздались голоса, потом кто-то вставил ключ в дверь. Она открылась, и в дом вошли трое детей. Сначала мне показалось, что они удивились или оробели, увидев незнакомцев, но потом понял, что они всегда так заходят в дом.

Молча и с обувью в руках.

Они стояли гуськом и ждали, когда мать проведет их в дом. Она вошла, и мне сначала показалось, что я вижу перед собой Маргарет Мур. Сходство было полным, вплоть до французской косы.

Наоми улыбнулась детям:

— Полагаю, это…

— Элизабет. — Миссис Мур кивнула на высокую девочку. — А это Артур и Мэри.

— Бекки, моя чудесная жена, — объявил Фрэнк.

Мы поздоровались, и мать повела детей в гостиную.

— Миссис Мур. — Наоми пошла за ними следом.

Фрэнк с застывшей улыбкой слушал, как жена подтверждает его алиби.

— Спасибо. — Наоми вернулась в прихожую. Пожелала всем спокойной ночи и вышла на улицу, подняв повыше воротник парки.

Было уже темно, похолодало.

— Мне их сам Бог послал, — сказал Фрэнк мне вслед.

Мне хотелось вернуться к теме семьи и к его словам о том, что в жизни все устраивается само собой. С тех пор как он их произнес, с его лица не сходило обеспокоенное выражение. Похоже, он считал, что сказал лишнего. Я задержался на крыльце. Фрэнк производил впечатление человека, который предпочитает, чтобы последнее слово оставалось за ним.

— Детектив, ваша коллега спросила меня, что я почувствовал, когда узнал о смерти Мартина Вика. Кажется, я не был до конца честен.

— Да?

— Полезно проговаривать эти стандартные фразы. Про отпустить и забыть. Но каждый раз, когда я вижу свою семью и вспоминаю все, что забрал у меня этот человек… Да мы бы выкопали этого ублюдка и снова сожгли.

Я ничего не сказал, и Фрэнк улыбнулся:

— Это, конечно, мои субъективные ощущения.

— Разумеется. — Я кивнул. — Доброй ночи, мистер Мур.

Идя к машине, я думал о том, что мы могли с тем же успехом поговорить с одной из фотографий в рамках. Неожиданная эмоциональная вспышка в конце была отвлекающим маневром. В машине мы какое-то время сидели молча с работающим мотором.

— Дети, — наконец сказала Наоми.

Я кивнул и оглянулся на дом. В окне виднелся силуэт Фрэнка Мура. Он наблюдал за нами.

Артур, Элизабет и Мэри. Их звали так же, как погибших детей.

Я проснулся рано, надел шорты, футболку, кроссовки и побежал вдоль Томас-стрит к реке Эруэлл, потом по мосту на Блэкфрайерс-роуд и на юго-восток — в сторону Спиннингфилдс[10]. Мне не давали покоя одинаковые имена детей Фрэнка Мура. И похоже, у него какая-то проблема с Наоми и вообще с женщинами.

Все это говорило не в пользу человека, у которого убили жену.

Я удалился от реки, постепенно ускоряясь, потом чуть медленнее оббежал Музей науки и промышленности и, сделав круг, вернулся в Северный квартал. Последние полтора километра пробежки выдержал в спринтерском темпе, на время подзабыв о проблемах. Меня не покидало ощущение, что в деле семейства Муров происходит некий незаметный, но глобальный процесс, похожий на медленный сдвиг тектонических плит.

Я вставил ключ в дверь и услышал, как сзади подъехала машина. За рулем сидел детектив-инспектор Джеймс. Я виделся с ним лишь однажды, когда давал показания о событиях в больнице Святой Марии. Джеймс, одетый в блеклого цвета костюм, вкрадчивым голосом и плавными размашистыми жестами напоминал телевизионного метеоролога. Он заглушил двигатель, вышел из машины, облокотился о крышу и обратился ко мне:

— Я слышал, что ты любитель спидами закидываться, но это уже слишком…

— Чем могу помочь?

— Помочь? Мне? — Джеймс улыбнулся. — Это вряд ли, приятель. Я тут проездом…

— Центр психологической помощи на соседней улице, — отрезал я. — Хорошего дня.

— Раз уж я здесь, надо бы обсудить один вопрос…

— Если это касается расследования, не переживай. Мешать не собираюсь.

— Я слышал, ты в него добровольно впрягся…

— По-твоему, на Паррса соглашаются работать по своей воле?

— Так, значит, это Паррс вцепился в дело Вика… Тогда понятно.

Я ждал.

— Слышал я, ему недолго осталось. Чейз вот-вот получит повышение. А они никогда не сходились во взглядах. Дело Вика стало последней соломинкой. Паррс хотел возглавить расследование, поручить его своему лучшему сотруднику, но Чейз не дала добро. Так что Паррс встал в просительную позу, сказал, мол, ты чувствуешь личную ответственность, подавлен случившимся с Сатти и умоляешь поручить расследование тебе. В общем, пустил в ход все средства, лишь бы остаться в деле. — Джеймс покачал головой, будто узрел некую доселе скрытую грань человеческой натуры. — Ладно, это тебе к сведению. Я здесь по другому вопросу. Куда ты отправился после больницы?

— Сначала на встречу с Паррсом, потом — домой. А что?

— На машине?

— Пешком.

— Рядом с Пиккадилли жестоко избили прохожего. Рано утром в воскресенье. Проломили парню череп. Нападавший по описанию похож на тебя.

— Как я уже сказал, я пошел домой.

— Заходил куда-нибудь?

Я покачал головой.

— А может, вернулся к старым привычкам после тяжелого ночного дежурства? Немного мета, чтобы нервы успокоить…

— Я ушел домой и сразу лег спать. Если сомневаешься, запроси анализ мочи.

— А ты сдашь?

— Да хоть прямо отсюда.

— Сегодня не тот день, чтобы выяснять, кто дальше пустит струю. — Джеймс вышел из-за машины и протянул мне распечатку фото с камеры видеонаблюдения. Мою фотографию с меткой времени: раннее утро воскресенья, вскоре после случившегося в больнице.

Я смотрел прямо в камеру с непередаваемым выражением лица.

— И что? — спросил я.

Джеймс показал мне второй снимок, почти идентичный, но сделанный шесть минут спустя. Моя поза на нем почти не изменилась, и я вдруг понял, куда я так пристально смотрю. На окна «Безумной звезды».

— Видишь ли, сразу после того, как поступил вызов, мы опросили владельцев всех заведений в округе. Один припомнил нечто странное. Перед закрытием клуба он выглянул из окна кабинета и увидел обозленного молодого человека. Тот простоял под окном минут десять. Описание совпало с приметами нападавшего, так что мы запросили съемку с камер наблюдения. И очень сильно удивились…

— Ночь выдалась тяжелая, я раздумывал, зайти куда-нибудь выпить или нет.

— Все было закрыто, — пояснил Джеймс. — На замок. Патруль тебя узнал и сообщил начальству. Информация прошла по каналам в Центральном парке и оказалась у Чейз на столе. Она и попросила меня съездить к тебе и спокойно, неофициально поговорить…

— О чем?

— Слушай, — примирительно ответил Джеймс. — Да всем плевать на это дело — ну избили какого-то уличного дилера, и ладно. Однако я должен тебя спросить, знаешь ли ты владельца клуба.

— Нет. — Мой голос слегка дрогнул.

— То есть ты пялился на него снизу без всякого умысла?

Я кивнул.

— Забавно. А я слышал, что он был твоим дилером. Так вот, когда в следующий раз окажешься возле «Безумной звезды», сделай нам одолжение — выйди прямо на дорогу, не смотри по сторонам.

Я поднялся в квартиру и захлопнул за собой дверь. «Безумная звезда» принадлежала человеку по имени Зейн Карвер. В прежние времена Карвер, возможно, получал процент с каждой наркосделки в городе. И в этом смысле, пожалуй, мог считаться моим дилером, но почему-то его репутация была лучше моей. Его имя периодически появлялось в новостях, но только в связи с продажей недвижимости, строительными компаниями, акциями, облигациями, частным бизнесом и тем или иным зданием. Сам бы он сказал, что все это — инвестиции и дополнительный доход от личного капитала.

Настоящий талант Зейна заключался в том, что он покупал людей.

Проституток, политиков, полицейских… С ними он был не более и не менее безжалостен, чем с любой другой собственностью. Упали в цене акции? Он от них избавлялся. Фирмы шли ко дну, их головные компании разорялись? Активы ликвидировались. Здание становилось ненужным? Ночью происходило короткое замыкание, пожар, и выплачивалась страховка.

Если человек, в которого Карвер вложил деньги, больше не приносил дохода, он избавлялся и от него. Если разорялся — его ждали неожиданное банкротство и ликвидация.

А если становился бесполезным, то сгорал в огне.

Рано или поздно эта судьба постигнет «Безумную звезду», потому что она принадлежала Зейну Карверу. Я с тошнотворным чувством глянул на распечатку, оставленную Джеймсом. Потому что в каком-то смысле раньше я тоже принадлежал Зейну Карверу. Мысленно я перенесся в то время и вспомнил всех, кого он купил за эти годы. Неужели я последний, оставшийся в живых?

Суперинтендант Паррс ошибся, сказав, что я продал ему свою душу. Она уже была заложена без права выкупа.

Я долго стоял под горячим душем, потом выпил крепкий кофе, изображая спокойствие. Получалось плохо. После визита Джеймса и известия о том, что меня видели рядом с «Безумной звездой», во мне боролись три мощных порыва.

Первый походил на инстинкт самосохранения, физическую потребность сделать так, чтобы дело заглохло вместе с предположением, что покушались на меня, и сбежать как можно дальше. Второй диктовался давно молчавшим голосом совести, и его непрошеное вмешательство в мысли вызвало во мне негодование. Он твердил, что на кону человеческие жизни, что нужно отнестись к делу серьезно. А третий подпитывался простым любопытством. Правду ли сказал Мартин Вик перед смертью? Что, если он не имел никакого отношения к расправе над семейством Муров? И настоящий убийца до сих пор разгуливает на свободе?

При мысли о Карвере пульс участился. Я посмотрел на потолок, радуясь, что подготовил сумку для побега. С наличными, пластиковой папкой и всем ее содержимым. Хоть какая-то надежда на новую жизнь. На свободу от угроз и запугивания, которые преследовали меня в старой.

Неожиданно все будто замерло. Я заметил, что светильник неплотно прилегает к потолку.

Вчера утром я тщательно его закрепил и потом открыл дверь Наоми.

Я вышел в прихожую, стараясь не обращать внимания на звон в ушах, принес стремянку, поставил ее в центр комнаты. Взобрался наверх. Рука дрожала. Я снял светильник и сунул руку в отверстие. Пусто. Я встал на верхнюю ступеньку и, изогнув шею, заглянул в темную дыру. Выхватил телефон из кармана, посветил по углам.

Сумка пропала.

Я попытался вдохнуть, но грудь сдавило так, будто легкие вот-вот схлопнутся. Стремянка загремела от тряски — у меня дрожали не только руки, но и ноги. Заставив себя сосредоточиться, я спустился по ступенькам и сел на пол. Комната кружилась. Перед глазами плясали плеяды огненных сполохов. Меня накрыл приступ паники, я полностью утратил контроль над собой.

В голове пронеслись ненавистные имена и лица.

Всех, кто был на такое способен. Я откинулся на пол, судорожно дыша, хватаясь за сердце, пытаясь не думать о них. На мгновение отключился. Наконец паника схлынула. Я лежал на деревянном полу, дрожа и обливаясь холодным потом.

В сумке лежали большая сумма денег, без которой мне не прожить, и купленный задорого фальшивый паспорт с моей фотографией и новым именем. Кто-то проник в квартиру и украл сумку. Значит, мне прямо сейчас грозит опасность, но без денег и паспорта я не смогу сбежать.

Что делать?

Я отволок стремянку в прихожую и принялся обыскивать все комнаты, шкафы и ящики. Сначала действовал методично, но внутри вновь забурлил страх. Я заметался, стал вышвыривать одежду из шкафов и книги с полок. В каком-то угаре высыпал содержимое ящиков на пол, пытаясь предотвратить новый приступ.

Звонок в дверь заставил меня подскочить.

Пять тридцать утра. Я никого не ждал.

Вместо домофона я подошел к окну. На улице стояла Наоми и смотрела на меня. С непроницаемым выражением лица. После секундного колебания я распахнул окно.

— Суперинтендант хочет тебя видеть, — сказала Наоми.

Я кивнул, прислонился к оконной раме. Что им известно? Кроме Наоми, ко мне никто не заходил в последнее время. Она тогда явилась без приглашения и увидела стремянку возле книжного шкафа. Мне еще не понравилось, что она пришла так некстати.

— Куда ехать? — спросил я.

— В больницу Святой Марии.

— Что, Паррсу делают пересадку сердца?..

— До него еще очередь не дошла. — Наоми устало улыбнулась. — У тебя все нормально?

Я кивнул. В груди было так тяжело, будто меня придавило автомобилем.

— Нужно быть на месте не позднее чем через двадцать минут.

Я оглядел заваленную вещами комнату.

— Что ему понадобилось?

— Не знаю, но дело, похоже, срочное.

Мы приехали в больницу около шести утра и поднялись на третий этаж вслед за шумной съемочной группой. Наверху сразу повернули в палату, где был убит Мартин Вик. Я думал, ее опечатали как место преступления, однако в коридоре суетились люди. Я пригляделся к Наоми — не подстава ли.

Я наблюдал за напарницей всю дорогу.

Она вела машину чересчур внимательно, как человек, который не спал всю ночь. Мое доверие еще убавилось. Чем она занимается в свободное время? Не хотелось думать, какой эта ситуация видится тому, кто обнаружил сумку. Единственный полицейский, выживший во время циничного кровавого покушения, оказывается обладателем фальшивого паспорта и немалой суммы наличных. Да я сам себя подставил.

Суперинтендант Паррс разговаривал с молодым человеком, который стоял к нам спиной. При нашем появлении красные глаза Паррса оживились. Он положил руку на плечо молодому человеку и развернул его к нам:

— Эйдан Уэйтс. Познакомься со своим двойником.

Две смерти в первый день, ни одной зацепки во второй и перевод на другую должность в третий. Новый личный рекорд.

Молодой человек казался знакомым.

Лет тридцать или чуть больше, темный костюм, похожий на мой. Мятая рубашка, короткие волосы, подстриженные аккуратнее, чем у меня, но все равно взъерошенные, заострившиеся скулы. Легкая небритость, мешки под запавшими, лживыми глазами.

— Что происходит? — спросил я.

— Воссоздаем картину происшедшего, — улыбнулся актер. — Кажется, я — это вы.

— Сочувствую…

Мое внимание отвлек двойник Сатти, проталкивающийся сквозь толпу. Мозг отказывался мыслить рационально, я чувствовал себя как во сне и боялся, что если опущу взгляд, то окажется, что я голый.

— Прошу прощения. — Паррс кивком велел мне следовать за ним и пошагал по коридору туда, откуда я только что пришел.

Если он обо всем знает, меня сейчас арестуют, а если нет, значит будет что-то другое.

Возможно, хуже.

Мы поднялись еще на этаж, оставив внизу гул голосов и суматоху. Я обернулся, краем глаза заметив женщину в зеленом спортивном костюме и с нарисованными татуировками на лице. Паррс устало покачал головой. Дверь пожарного выхода на крышу не поддалась, так что мы остались стоять на лестничной площадке под голой электрической лампочкой.

— Я не знал про съемку, — сказал я.

— Не ты один. — Паррс поглядел мне за спину, чтобы убедиться, что никто не слышит. — Чейз развлекается. Если бы меня спросили, я бы предложил тебе сыграть самого себя. Ты неплохо умеешь притворяться детективом. Ну и как обстоят наши дела?

— Докладывать особо не о чем. Поговорили со Слоуном, но он устроил целый спектакль, мол, защищает свои источники. Сказал, что будет говорить только с Джеймсом.

— Не сомневаюсь. Старшему инспектору пора памперсы носить. Не может шагу сделать без утечки. Слоун — ключ к разгадке.

— Уперся — и ни в какую.

— Я бы вылечил детектива-инспектора Сатклиффа наложением рук, если б мог, — сказал Паррс. — Но не могу, поэтому буду действовать через тебя. Слоун не колется? Так сходи к нему и отмолоти ублюдка своими ручонками. Потому что, если к концу дня ты не назовешь мне фотографа, придется заняться тобой. Как насчет небольшой проверочки, а, Эйдан?

— Вы что-то недоговариваете, сэр?

Паррс сделал глубокий вдох.

— Крэнстон уходит в конце года.

Я кивнул, вспомнив, что говорил Джеймс о хрупком перемирии между Паррсом и Чейз.

— Неофициальную информацию хочешь? Чейз уже провозгласили преемницей Крэнстона, и она не желает, чтобы что-нибудь омрачило ее непогрешимый образ. Естественно, она ищет, на кого бы взвалить вину за происходящее. А значит, какое-то время козлом отпущения буду я. Но при первой возможности уступлю это место тебе.

— Мне?

— Не забывай, ты увяз в этом деле больше всех. Так что хватайся за все зацепки и крутись как следует, чтобы доказать, что ты тут ни при чем.

— Я ни при чем.

— Конечно, — сказал Паррс. — Нет ли у Кевина Блейка еще каких-нибудь пресс-конференций сегодня?

— Про ту мы узнали только во время трансляции. Мы делаем все, что только можем.

— Один из вас — да. Не забывай, сынок, я всегда, абсолютно всегда вижу, когда ты врешь. Стоит тебе только открыть рот. Если дело заглохнет, вместе с ним заглохнешь и ты. Я не шучу.

Я вспомнил утренние события, но промолчал. Пусть ждет своей очереди.

— Выкладывай остальное, — резко бросил Паррс.

— По-прежнему нет сведений о нападавшей, отпечатков пальцев из палаты и…

— Ясно, — нетерпеливо сказал он. — Глухо. Что насчет мести Вику в качестве мотива?

Я покачал головой:

— Фрэнк Мур — очень странный. Непонятно, то ли правда духовно переродился, то ли запрятал ненависть поглубже. Он назвал детей в новом браке так же, как убитых.

На лице Паррса отразилась заинтересованность, но больше сообщить мне было нечего.

— Мур выстроил новую жизнь или ее видимость на идее, что надо двигаться дальше. Простить и забыть. Ведет курсы для переживших утрату.

— Если выйдем из этой передряги живыми, я нас всех к нему на курсы запишу.

— Мне подумалось, что он скрывает какие-то чувства, но…

— Еще бы не скрывал, — согласился Паррс, уловив, к чему я клоню. — У него же семью убили. — Он порылся во внутреннем кармане куртки, достал скомканный клочок газеты и сунул его мне в руки. — Это видел?

Я поднес бумажку к свету.

«Метка убийцы», — гласил заголовок.

В заметке за авторством Чарли Слоуна рассказывалось, что спецназовцы жестко задержали молодую женщину с татуировками на лице, как выяснилось позже — по ошибке. Далее он писал, что еще одного подозреваемого по делу отпустили без предъявления обвинения.

— Это бывший сокамерник Вика? — спросил я.

Паррс кивнул:

— Торговец спайсом по прозвищу Полубокс. Люди Джеймса отпустили его утром, так что разгуливает теперь где-то…

— Поимели с него что-нибудь?

— Разве что триппер, если близко общались. У придурка алиби, уж не знаю, насколько правдивое. Чего людям Джеймса не хватает, так это талантов твоей Блэк. Она всю ночь не спала, просматривала записи с камер из Святой Марии. И Полубокс там на прошлой неделе засветился.

Так вот почему у Наоми были покрасневшие глаза.

— Вы не ладите друг с другом, сержант?

— Все еще привыкаю к новому режиму, — сказал я. — Есть ли прямые указания на причастность Полубокса к покушению?

— Пока нет, но не вижу причины ему околачиваться возле больницы. Разве что там начали делать химическую кастрацию.

— Перемолвимся с ним словцом.

— Да таким, чтоб покрепче. И не тащи его в участок. Чувак полжизни провел в допросных. Под орех разделал Джеймса и компанию. Конечно, такое больше по плечу детективу-инспектору Сатклиффу, но и ты уж, будь добр, покажи себя с худшей стороны.

— О состоянии Сатклиффа есть новости?

Паррс глянул на меня:

— Что, до сих пор не навестил?

Я начал было говорить, но он покачал головой:

— Друг называется… Детектив-инспектор Сатклифф все еще в отключке. Ровно двумя этажами ниже его палата. У тебя есть несколько дней до того, как его выведут из комы. Можешь по пути обратно заскочить к нему.

Я ничего не ответил.

— И дочитай до конца, пока ты здесь. — Паррс кивнул на заметку.

Я пробежал текст глазами. Слоун вернулся к излюбленной теме: судьбе бывшего констебля Тессы Кляйн. Утверждал, что, несмотря на вновь появившиеся обстоятельства, полиция отказывается расследовать ее исчезновение.

— Новые обстоятельства? — спросил я.

— Я спрашивал его утром. Вроде как она забронировала поездку на выходные перед тем, как себя порешить.

— Хотите, чтобы мы это проверили?

— Совершенно не хочу. Чейз уже не может видеть имя Кляйн в газетах. Просила выяснить, не ты ли проговорился об этом Слоуну сегодня утром.

— Я ничего не знал об этом, — сказал я. — И сейчас не знаю.

— Вот и дальше не знай. Полиция тут ни при чем, Кляйн умерла на гражданке и сама наложила на себя руки. — Паррс так старательно это подчеркивал, что у меня возникло нехорошее подозрение, но я не стал развивать эту тему.

— Что с третьим мотивом покушения?

— Мы хотели сначала сосредоточиться на Вике. По нему еще столько всего нужно выяснить, что вряд ли…

— Вряд ли стоит саботировать приказ, сержант. Исключи вероятность, что покушались на тебя. Я сыт по горло сюрпризами.

— А откуда поступили эти сведения?

— Наконец-то верный вопрос, — сказал Паррс. — Опять же предлагаю поговорить с напарницей. Я слышал, констебль Блэк разрабатывала эту версию прошлой ночью. В одиннадцать сорок девять подняла соответствующие дела. Похоже, твое благополучие волнует ее больше, чем тебя самого, сержант.

Плохо, что она рылась в моем личном деле, но ладно, что не в квартире.

— И наконец, по поводу Луизы Янковски… — сказал Паррс.

Вчера вечером я оставил ему сообщение, в котором рекомендовал временно перевести ее на административную работу. С ней происходило что-то непонятное, а как-то неправильно разрешать неблагонадежному сотруднику расхаживать по улицам с заряженной пушкой.

— Когда я рассказал о твоих подозрениях старшему суперинтенданту Чейз, она долго молчала, а потом попросила меня встретиться с ней здесь. Сейчас она дает интервью, которое пойдет в эфир после съемки. Сказала, что уделит нам пять минут. — Паррс посмотрел на меня и прищурился. — Пил?

— Сегодня еще нет.

Паррс кивнул и пошел вниз по лестнице:

— Возможно, пора начинать.

Сцены в помещении отсняли быстро. Важнее были уличные кадры с убегающей женщиной в зеленом спортивном костюме. По официальной версии, реконструкция была призвана освежить память тех, кто мог узнать подозреваемую. После того как в газетах много лет появлялись скандальные статьи о коррумпированных полицейских, вызвать у общественности сочувствие к погибшему сотруднику полиции, который к тому же охранял детоубийцу, представлялось непростой задачей.

Я смотрел на разворачивающееся передо мной действо.

В воссозданных событиях не было ни чувства надвигающейся беды, которое внушал Мартин Вик, ни изворотливости Ренника, а двойник Сатти не выказывал растущей подозрительности по отношению к происходящему. Я в исполнении актера казался тугодумом, постоянно упускающим подсказки и зацепки. Пожалуй, это была единственная достоверная часть реконструкции, да и мы с молодым человеком были явно похожи.

Разница между имитацией и реальностью была столь очевидной, что в голове у меня выкристаллизовалась картина событий той ночи. Они имели какое-то скрытое значение. Эта странная перемена в поведении Вика, настораживающие реплики Сатти, когда он пытался выпроводить меня из палаты.

Что-то здесь не так.

— Снято! — прокричал режиссер. — Всем спасибо!

Съемочная группа принялась собирать оборудование. Из толпы вынырнула суперинтендант Чейз в элегантном деловом костюме. Ее волосы не были собраны назад, как во время пресс-конференции, а элегантно струились волнами по плечам. Демонстрировать «человеческое лицо» полиции в одиночку было нелегкой задачей, но она справлялась.

Она кивком велела нам с Паррсом следовать за ней.

Мы ткнулись в несколько кабинетов. Все они оказались заняты, и нам пришлось довольствоваться туалетом, где мы с Сатти совещались в ночь покушения. Уже внутри стало ясно, что мы не одни.

Из кабинки вышел инспектор Джеймс, извинился и попытался бочком выскользнуть из туалета.

— Нет, вам тоже лучше послушать, — остановила его Чейз.

Джеймсу негде было стоять, так что он вернулся в кабинку. На меня он не взглянул, будто утреннего разговора не было.

Чейз улыбнулась мне, кивнула:

— Детектив-сержант. Ужасно много слышала о вас. Теперь еще эта ситуация с Луизой Янковски…

— Мэм, — начал Паррс, уловив намек. — Как я уже говорил, сержант Уэйтс выразил обеспокоенность по поводу благонадежности…

— Да-да. Я объясню, почему мне это не нравится, — сказала Чейз. — Во-первых, я пока не услышала аргументированных обвинений против констебля Янковски. Во-вторых, сержант Холлидей из спецназа тоже выразил обеспокоенность. Считает, что неправильные действия могут отдалить ее от сослуживцев и разобщить группу. И в-третьих, пресса и сослуживцы Янковски решат, что она — соучастница убийства Ренника, что будет особенно болезненно, поскольку мы ратуем за усиление присутствия отряда особого назначения на улицах города и за выделение соответствующих средств из бюджета. — Она посмотрела на Паррса, потом на меня. — Однако все эти возражения утратят вес, если появится информация о том, что Луиза Янковски замешана в противоправных действиях. — Чейз помолчала. — У нее великолепная характеристика, результаты тестов выше среднего, коллеги верят в нее и доверяют ей. — Чейз посмотрела на меня. — Я придаю большое значение таким вещам, сержант.

— Мэм, — начал я, — в коридоре не было никого, кроме нее, когда Вика сфотографировали.

— Насколько вам известно.

— И она отрицала, что видела фотографию в течение следующих суток.

— Что в этом странного?

— Фотография была везде. Она не могла не видеть ни одной газеты и ни одного выпуска новостей по теме, которая касается ее лично.

— А вы читали газеты пару лет назад, когда вам предъявили обвинение в краже наркотиков, сержант?

— Не очень внимательно, — ответил я после некоторого колебания.

Чейз переключила внимание на Джеймса:

— Вы разговаривали с Янковски. Что думаете?

— Что обвинение ее расстроило, — ответил он. — Я специально спросил, как так получилось, что она не видела фотографию. Она сказала, что ее такое не интересует. И статьи о своем героическом поступке она тоже не читала.

Чейз перевела взгляд на меня:

— Молниеносная реакция и находчивость, проявленные Янковски в Рождество, спасли жизни десяткам людей. Так что, сержант, вернемся к этой теме, когда нечто подобное напишут о вас. И не стоит забывать, что на месте преступления находились другие сотрудники полиции, которых с тем же успехом можно подозревать в соучастии.

Паррс шумно вдохнул:

— Вряд ли Ренник или Сатклифф стали бы участвовать в заговоре с целью убить самих себя.

— В случае инспектора Сатклиффа такое предположение не настолько уж невероятно. А Ренник был неопытен. Кроме того, — продолжала Чейз, все так же глядя на меня, — на месте преступления был еще один сотрудник, который пока что вышел сухим из воды…

— Я бы не сказал, что сухим, — заметил я.

Чейз позабавил мой ответ, но в дверь постучали, и она не успела устроить мне словесную порку.

— Сейчас буду, — ответила она. Потом понизила голос и взглянула на дверцу кабинки. — Джеймса беспокоит, что над делом работают сразу две группы. Это может нарушить чистоту расследования…

— Верно, — отозвался Джеймс. — Было бы гораздо проще, если бы мы побеседовали с Янковски первыми. Избавили бы всех от лишних хлопот.

— Поэтому вы нам не сказали, что допрашивали бывшего сокамерника Вика? — спросил я как можно дружелюбнее.

Кажется, Паррс немного отодвинулся от меня.

Чейз посмотрела на него:

— Джеймс — высококвалифицированный специалист, способный вести расследование без пригляда, Алистер. Да, это твоя заварушка, и я ценю, что ты считаешь нужным ее расхлебывать. Но если Уэйтсу нечего предъявить по существу, предлагаю ему в ближайшие дни свернуть работу над этим делом и вернуться к ночным дежурствам. Нам надо расследовать смерть полицейского. Некогда осваивать азы оперативной работы.

— Но я мог бы подыскать место констеблю Блэк, — предложил Джеймс.

Я чуть не рассмеялся, представив, что за место он ей подыщет.

Чейз кивнула:

— А теперь извините. — Она прошагала мимо нас к выходу.

Паррс подождал, пока дверь за ней закроется, потом заглянул в кабинку и рявкнул:

— Вали отсюда!

Старший инспектор вынырнул из кабинки и сказал, глядя Паррсу в глаза:

— Грядут изменения, Ал. А ты, Уэйтс, как ни суетись, все равно ни к чему не придешь.

Когда Джеймс ушел, Паррс зыркнул на меня и тихо произнес:

— Ты слышал?

— Сэр?

— Она ошиблась, сынок. Не моя это заварушка, а твоя. Будет мне еще этот мямля вещать про изменения. Их начну я, черт подери. Нарой что-нибудь, что я смогу им предъявить. Сегодня же. Выясни, кто сделал фотографию, или я разрушу твою жизнь.

Я начал отвечать, но он меня перебил:

— На этот раз — окончательно.

— Можно с тобой поговорить? — спросила Наоми.

Мы ехали по адресу Кристофера Бокса, то есть Полубокса — бывшего сокамерника Вика.

После разговора с Паррсом я понял, почему Наоми с самого утра напряжена: она всю ночь изучала записи с видеокамер, чтобы не дать мне повода спровадить ее днем.

— О чем? — спросил я, не глядя на нее.

От самого центра города за нами на три машины позади следовал матово-черный «мерседес», и я не хотел упускать его из виду.

— Ну… — начала она.

Продолжить ей не дал мой телефон. Я взял трубку.

— Эйдан Уэйтс? — спросила женщина. Та же самая, с которой вчера прервалась связь. На мгновение мне показалось, что она в том «мерседесе», но в трубке отчетливо слышался офисный шум.

— Слушаю.

— Здравствуйте, мистер Уэйтс. Меня зовут Сандра Аллен. Я работаю в муниципальном отделении социальной службы Брайтона и Хоува[11]. Вам удобно говорить? Я несколько дней пытаюсь до вас дозвониться.

— Да, удобно. — Я покосился на Наоми. — Чем могу помочь?

— Миссис Кристин Фэрроу — ваша мать?

Я убрал гарнитуру из уха и чуть не сбросил звонок. Наоми сверкнула на меня белками глаз, и я сдвинулся как можно дальше к дверце.

— Мистер Уэйтс?

— Да, слушаю, — подтвердил я. — Вообще-то, момент не самый удачный.

— Вопрос действительно важный.

Я закрыл глаза:

— Если честно, не знаю. Я не поддерживаю никаких отношений с матерью. Возможно, она и есть эта миссис…

— Кристин Фэрроу.

— Верно. Когда я ее знал, ее звали Кристин Уэйтс, но это было больше двадцати лет назад. — Я не знал, что еще сказать. — Наверное, с тех пор она вышла замуж.

— Ясно, — протянула Сандра. — Мистер Уэйтс, когда вы в последний раз виделись с матерью?

Меня тяготило присутствие Наоми. Я почти не сомневался, что этот разговор будет дословно передан Паррсу. Если он узнает про еще одну гайку, которую можно закрутить, то в конце концов привинтит меня к стене. Нейтральную формулировку придумать не получилось, и я сдался.

— В последний раз я видел ее, когда мне было восемь лет. Так что мне нечего сообщить, кроме того, что ее зовут Кристин.

В кои-то веки я говорил правду.

Мы не общались несколько десятков лет. Я не знал, жива она или мертва, но мог бы с уверенностью сказать, который из двух вариантов предпочтителен.

Сандра молчала. Я поинтересовался, есть ли у нее еще вопросы.

— Мистер Уэйтс, сожалею, что мне приходится сообщать вам об этом. Ваша мать, биологическая мать, длительное время страдает психическим расстройством.

— Это началось еще при мне, так что я в курсе. — Услышав резкость в собственном голосе и заметив, что Наоми от неловкости заерзала на сиденье, я попытался смягчить ситуацию: — Но как я уже говорил, это было давно.

— Значит, первые проявления начались много лет назад?

— Насколько я помню, да. Теперь, если у вас…

— Могу я спросить, в чем это выражалось?

В поле зрения вплыли огненные сполохи, я закрыл глаза. Приступ паники в машине — последнее, что мне сейчас нужно.

— Она находилась в отношениях с жестоким человеком и, в свою очередь, проявляла жестокость.

— По отношению к вам? — спросила Сандра после небольшой паузы.

— И к моей младшей сестре, — сказал я, открывая глаза. — У вас принято обсуждать такие вопросы по телефону?

— Мы всего лишь выясняем обстоятельства, предшествующие болезни. Все, что может помочь в ее случае. У Кристин был диагноз?

— Нет, и сомневаюсь, что она обращалась к врачу. Она сама принимала таблетки, и мы много переезжали. Время было другое.

— К сожалению, особо ничего не изменилось. Но, разумеется, тогда помощь была менее доступна.

— Сомневаюсь, что ей можно чем-то помочь, — сказал я. — Вы ведь поэтому звоните?

— Вообще, да. Вчера мы получили разрешение на проведение принудительного психиатрического освидетельствования.

— Лучше поверьте моим словам, это избавит вас от лишних хлопот…

— Учитывая все, что нам уже известно, освидетельствование скорее формальность. После него, согласно закону о психиатрической помощи, Кристин будет помещена в соответствующее учреждение…

Я молча слушал, приоткрыв окно.

— Освидетельствование пройдет примерно на следующей неделе, в зависимости от того, когда сможет присутствовать сотрудник полиции.

В профессиональном качестве мне довелось побывать на множестве таких освидетельствований. Все это означало, что моя мать представляет опасность для себя и окружающих. Как и двадцать три года назад.

— Я вам звоню, потому что, в идеале, хорошо бы, если бы на освидетельствовании присутствовал кто-то из родственников…

— Насколько мне известно, у нее нет родственников.

— Понимаю, вопрос деликатный. Вы упоминали сестру. Сейчас… — Послышался шелест бумаг.

— Простите, как вы сказали вас зовут? — спросил я.

— Сандра Аллен.

— И вы из социальной службы? Могу я спросить, откуда у вас мой номер?

— Я действую абсолютно прозрачно, если это вас беспокоит, мистер Уэйтс. Имя было в личном деле вашей матери, а номер дала она сама.

Улица стала куда-то уплывать. Очень быстро.

— А у нее откуда мой номер?

— Не знаю, но вы можете сами ее спросить. Наверное, она нашла вас в интернете.

Я ничего не сказал.

— Сестра. Имя при рождении Энн Уэйтс, брат — Эйдан, — зачитала откуда-то Сандра. — Ей ведь сейчас двадцать восемь лет?

— Кажется, сейчас она предпочитает имя Энни. — Мне не понравился тон собственного голоса.

— Как думаете, Энни сможет уделить нам время?

— Наша мать тушила сигареты о ее руки, — сказал я, отбросив вежливость. — Так что вряд ли.

Наоми плавно увеличила скорость.

Старалась побыстрее добраться до места.

— Вы не могли бы дать мне контактные данные Энни? — спросила Сандра. — Я бы хотела поговорить с ней официально.

— Нас разлучили в приюте. Я не видел ее с восьмилетнего возраста.

— Жаль слышать. Еще раз простите, что беспокою…

Я понял, что она собирается с духом для последней попытки, и постарался закруглить разговор:

— У вас имеется разрешение на принудительное психиатрическое освидетельствование моей матери с целью помещения ее в соответствующее учреждение, — сказал я. — Мне все понятно. Вопросов нет. Буду признателен, если вы удалите мои контактные данные из дела и не будете меня впредь этим беспокоить. — Я почувствовал на себе взгляд Наоми.

— Понятно, — сказала Сандра, помолчав.

— Спасибо, что позвонили. — Я нажал «отбой», до боли вдавив палец в кнопку. Покосился на Наоми. Она не отрывала взгляда от дороги, но щеки у нее покраснели.

— Извини…

— Все нормально?

— Отлично, — сказал я. — Так о чем ты хотела поговорить?

— Это не срочно.

Я кивнул, потом вспомнил про матово-черный «мерседес».

Он пропал.

Полубокс обретался в одном из микрорайонов Харперхея — в неблагополучном квартале с очень плохой репутацией. Одно время Харперхей считался самым экономически отсталым районом в стране, здесь стремительно рос уровень преступности и безработицы. Проезжая мимо моста, мы оба уставились на огромную надпись-граффити на сваях.

«МИР СПАЙСА»

Торговля спайсом была единственной растущей отраслью местной экономики. В основном благодаря таким дилерам, как Полубокс, который неустанно подсаживал на крючок юнцов — бездомных или из групп риска. Этот синтетический кустарный наркотик фасовали в пакетики из фольги, похожие на конфетные фантики. По вкусу продукт напоминал жженый пластик и вызывал тахикардию, приступы паники и бредовые идеи катастрофического характера.

В лучшем случае.

Его употребление также приводило к психозам, почечной недостаточности и инфарктам.

То, что люди шли на этот риск ради кратковременного забвения, многое говорило о современной жизни, а наркомания так явно процветала на улицах города, что этого нельзя было не замечать. Обычно распространение наркотиков сдерживается высоким уровнем смертности от их употребления, однако из-за экономического кризиса и увеличивающейся армии бездомных казалось, что число жертв никогда не перестанет расти.

Я погрузился в чтение личного дела Полубокса, чтобы хоть ненадолго забыть о пропаже сумки, телефонном звонке насчет моей матери и преследовавшем нас автомобиле, но все мысли затмевал растущий внутри гнев. Судя по материалам дела, Полубокс специализировался в торговле особо токсичной разновидностью наркотика под названием «Шикарный спайс». Последние пятнадцать лет Полубокс курсировал между тюрьмой и муниципальным жильем для неимущих, а в его послужном списке, казалось, числились все мыслимые преступления. Сведения Кевина Блейка об отмене обвинительного приговора по последнему делу оказались верны. Я читал подробности дела, и у меня темнело в глазах от ярости.

Полубокс закабалил бомжа из числа своих постоянных клиентов долгом в сто фунтов и, когда тот не смог достать денег для уплаты, предложил погасить долг альтернативным методом, который у него назывался «бери, сколько дают».

Сказал, мол, ударит должника по разу за каждый фунт — и долг будет забыт. А чтобы все было по-честному, сделает это при свидетелях — таких же должниках. Одни обитатели притона предпочли ретироваться, другие остались из страха или любопытства. Кто-то пытался вмешаться, но дружки Полубокса не позволили к нему приблизиться. Избиваемый убеждал зрителей, что все нормально. Даже когда стало понятно, что Полубокс с явным наслаждением дубасит его в полную силу.

Причем кастетом.

Полубокс нанес все сто ударов. Бомж отключился на семидесяти с чем-то и больше не очнулся. Его состояние здоровья и социальное положение означали, что действия Полубокса без труда классифицируют как непредумышленное убийство. Когда судья спросил Полубокса, надеялся ли он избежать заключения, тот пожал плечами. В «Стренджуэйз» он, возможно, продал больше своего «Шикарного спайса», чем за его пределами. Я оторвался от чтения и потер виски.

Наоми кивнула:

— Все ради людей.

Мы позвонили в квартиру Полубокса на верхнем этаже бруталистской десятиэтажки. Дом выглядел так, будто из него давно эвакуировали жильцов после взрыва. Из окон верхних этажей торчали несколько потрепанных британских флагов, придавая зданию сходство с огромным авианосцем, отплывающим в зону боевых действий. На звонок никто не ответил, дверь не открылась. Мы позвонили в соседние квартиры, но, если дома и был кто, нам бы все равно не открыли.

— Что дальше? — спросила Наоми.

Утром я настоял на том, чтобы поехать на моей машине, полагая, что так будет легче оторваться от Наоми в течение дня. На меня внезапно снизошло вдохновение. Я достал из капота спрятанный под запасным колесом набор отмычек. Потом подошел к двери, вставил гребенку в замок и взял обрезок медной пластины.

Наоми удивленно изогнула бровь.

— Ты ведь слышала разговор насчет моей матери?

Напарница неуверенно кивнула.

— Так вот, мы были на домашнем обучении…

Замок щелкнул, я открыл дверь.

— Твоя мать, похоже, та еще особа…

— Как была психопаткой, так ею и осталась, — ответил я, удивляясь собственным словам.

Мы вошли в затхлый сырой подъезд, исписанный граффити. Кнопка вызова лифта была выдрана с мясом, на дверях болтались обрывки оградительной ленты. Мы пошли наверх по узкой лестнице.

— Тебе когда-нибудь хотелось связаться с сестрой? — спросила Наоми и в ответ на мой невольный взгляд пояснила: — Я случайно подслушала…

— Нет, не особенно.

— Уверена, она бы очень обрадовалась весточке от тебя.

— Или чувствовала бы себя так же, как я, когда мне позвонили насчет матери.

— А как ты себя чувствовал? — нерешительно спросила Наоми.

Я огляделся. Длинная узкая лестница, низкий потолок.

— Как в ловушке, — сказал я и быстро пошагал наверх. — Блейк сказал, твой отец — коп?

— Был копом, — ответила Наоми, не желая продолжать разговор.

Напарники явно обделяли меня вниманием. О констебле Блэк я знал так же мало, как и о Сатти.

Мы добрались до верхнего этажа. Я ожидал, что Наоми запыхается, но она даже не замедлила шаг. В коридоре стояла перевернутая магазинная тележка, в которой кто-то спал. Я громко постучал в дверь с замызганным постером Виктории Бэкхем. В квартире залаяла собака.

— Полиция! — прокричал я. — Откройте — или выломаем дверь!

Наоми недовольно сдвинула брови, но иногда приходится делать не менее безумные заявления, чем тот, кого допрашиваешь.

Сегодняшний день располагал к этому с самого утра.

— Чего надо? — послышался изнутри хриплый голос.

— Узнать, как Вики написала свои хиты, конечно, а ты что подумал? — Для пущей убедительности я попинал дверь.

— Он уже с вами наговорился.

— Не с нами, а с дорожным регулировщиком, который возомнил себя детективом, и мы никуда не уйдем, пока он не выйдет к нам. Чтобы сбежать, ему придется вылезти в окно туалета. А прыгать высоковато…

Дверь на толстенной цепочке приоткрылась, и в щели показался амбалистый скинхед с татуировкой «УБЬЮ» на костяшках пальцев.

— Надо же, знаешь, как слова пишутся, — сказал я.

— А ты любитель поговорить?

— На мне надписей нет, так что приходится общаться иначе. Войти можно?

Скинхед наградил меня золотозубой ухмылкой и захлопнул дверь перед моим носом. Снял цепочку, снова открыл дверь и провел нас в обшарпанную комнату.

На пальцах другой руки у него тоже было слово «УБЬЮ».

В комнате друг напротив друга стояли два дивана, прожженные сигаретами, а между ними — кофейный столик с зеркальной столешницей. Задернутые занавески прекрасно пропускали свет.

Да мы и так увидели достаточно.

Комната походила на приемную какого-нибудь дешевого салона. Видимо, здесь и продавали товар. На столике, испещренном круглыми следами от жестяных банок, кружек и бокалов, стояла переполненная пепельница, из которой воняло жженым пластиком. В соседней комнате лаял питбуль, на случай если посетитель возомнит о себе невесть что или вздумает торговаться с помощью ножа. Я подошел к столику, поглядел на свое отражение в зеркальной столешнице и ногой проломил ее в центре.

— Какого хера? — возмутился скинхед.

Я взял длинный осколок вместо ножа и сел на диван лицом к нему.

— Считай меня параноиком.

Хозяин посмотрел на Наоми:

— К этому парню прилагается поводок или еще что-нибудь смирительное?

Она ничего не сказала, но села рядом со мной.

— Итак. — Скинхед хлопнул в ладоши. — Меня зовут Аксель. Пальто взять у кого-нибудь?

— Будь добр, передай Полубоксу, что к нему пришли, — сказал я.

— В отключке он. Несколько часов проваляется…

— Уверен, ты его разбудишь, — сказал я.

Аксель так и не разнял ладони и теперь принялся их потирать.

— Или мы пощекочем ему пятки. — Я поднес осколок к свету.

— Посмотрю, что можно сделать.

Скинхед скрылся в комнате. Собака снова принялась лаять и рваться с цепи. Я заметил у Наоми испарину на лбу. Не оттого, что пришлось взбираться на десятый этаж. Наоми отвернулась.

Спустя несколько минут к нам вышел доходяга в распахнутом халате и грязно-белых трусах. На лице его застыла гримаса, характерная для родившихся с фетальным алкогольным синдромом. У него была маленькая голова с острыми глазками, узкий нос и тонкие губы. Лицо цвета застарелого фингала меркло на фоне главной внешней особенности Полубокса.

Вмятины на макушке.

Более темной с одной стороны, с сетью шрамов-заплаток, будто ему наспех сделали пересадку кожи. Кто-то проломил ему череп. Впрочем, после прочтения его личного дела становилось жаль, что не насквозь. Из нескольких татуировок самой заметной были крупные цифры 105, набитые готическим шрифтом во всю шею.

Полубокс шмякнулся на диван и посмотрел на нас мутными от наркоты глазами. Я сознательно отвел взгляд от его головы, но вместо этого увидел, что он сунул руку в трусы и горстью ухватил мошонку.

— Не держи, яйца не отвалятся, — сказал я.

— Чего надо?

— И пересчитывать не обязательно, и так все понятно…

Он осклабился, обнажив золотые брекеты. Посмотрел на Наоми, потом на меня, вынул руку из трусов и протянул ее для рукопожатия.

Ни один из нас не шевельнулся.

Полубокс хмыкнул, поджав губы, и снова сунул руку под резинку.

— Не обращай внимания, — с кривой ухмылкой обратился он к Наоми. — Мне так лучше думается.

Она улыбнулась:

— Тогда, может, лучше обеими руками? Это детектив-сержант Уэйтс, а я — детектив-констебль Блэк. Мы…

— Мне нравился этот столик, констебль Блэк, — перебил он. — Гладкий, как твое личико. Смотреться в него можно было.

Я порассматривал осколок у меня в руках.

— Спасибо, что встретился с нами, Кристофер.

— Имя мое не произноси.

— Тогда заткнись хоть на минуту. Мы пришли поговорить о Мартине Вике.

— Меня же отпустили — спроси дружков в Центральном управлении. Не видел я его и не слышал ничего о нем после «Стренджуэйз». Точка.

— Ты знал, что он болен? — спросила Наоми.

— Кому, как не мне, было знать?

— То есть?

Полубокс не ответил.

— Он сидел с тобой в одной камере полгода, ты должен был хорошо его знать.

— Слушайте, я пытался прикончить его в тюряге. Он выжил. Бывает. Я не злюсь. Тому, кто там не был, не понять.

— Авторитет себе зарабатывал, — констатировал я.

Полубокс с хрустом размял шею.

— На воле я класть хотел на все. — Для наглядности он потряс рукой в трусах. — Все знают. А там приходится быстро делать себе имя.

— И ты так спокойно об этом говоришь?

— Ага.

— Ты сказал, мол, кому, как не тебе, было знать, что Мартин Вик болен, — продолжал я. — Почему?

— Я такое сказал? — Полубокс пожал плечами и свободной рукой коснулся вмятины в черепе. Буквально сунул в нее кулак. — Не помню.

— Сожми яйца крепче и подумай. Мы вот считаем больным тебя. Прикончить человека из-за ста фунтов!

— Суд сказал, это не считается, он хворый был.

— Попробуй не захворай после ста ударов.

Я чувствовал, что Наоми смотрит на меня.

На осколок у меня в руке.

Я опустил его и вернулся к теме разговора:

— Сдается мне, в душе Вик был не так уж плох — спокойный, все в себе держал. Этого ты стерпеть не мог.

— Не так уж плох? — ухмыльнулся Полубокс. — Ну-ну, Коломбо. Неплохой парень с фоточками детишек под подушкой.

— Каких детишек?

— Ты что, тупой? Тех, которых он убил. В основном девчонки, к которой неровно дышал.

— Лиззи Мур?

— Блондиночки.

Я кивнул.

— А чего вертухаям не рассказал про фотографии?

— В тюряге свои порядки. Да и что бы они сделали? Руки бы ему завязали, чтоб не дрочил?

— Тебе, похоже, не все равно…

— Детишки… — Полубокс покачал головой. — Это из-за них у меня. — Он показал на вмятину в черепе. — Не давал отчиму лезть к младшей сестренке.

Я уставился в пол. В поле зрения вплывали огненные сполохи.

— И ты решил наказать его сам, — подытожила Наоми.

— У мужика должны быть принципы насчет того, с кем сидеть, а с кем — нет. — Полубокс вытащил руку из трусов и понюхал. — Да забыл я про этих сокамерников. Сразу, как только вышел.

— Зачем тогда приходил к больнице Святой Марии дважды за эту неделю? — спросила Наоми. — Получается, не забыл?

Полубокс помолчал, потом медленно просунул руку под резинку и принялся совершать круговые движения, как если бы в раздумье массировал виски.

— Голову ходил проверять.

— Хорошая идея, — согласилась Наоми. — Вот только в журнале записи пациентов тебя нет.

Полубокс осклабился, сверкнув брекетами.

— Так зачем было околачиваться возле той самой больницы, где в это время умирал совершенно забытый тобой Вик?

— Навещал кое-кого.

— Разумеется, — сказал я. — Наверное, Акселю ботокс кололи, чтобы хмурился пореже. И ты ему фруктов принес.

Полубокс ничего не сказал.

— Наши пнули тебе под зад, потому что не знали всей полноты картины, а мы знаем. И ты на ней точно есть. Если что, будет нетрудно повесить на тебя убийство Мартина Вика. Учитывая твой послужной список, предыдущую попытку покушения и записи с больничных камер наблюдения. Да это нам понадобится головы проверять, если мы тебя отпустим — с таким-то багажом.

— У меня алиби на ночь субботы. Я был здесь с Аксом. А раз нет записей, хрен вы чего докажете. Таков закон.

— Никогда про такой не слышал, — заметил я. — Так зачем ты ходил в больницу?

— Навещал кое-кого, — повторил Полубокс.

— И кого же?

Его выражение лица изменилось, и наконец он кивнул:

— Да шалаву одну. С татушками на роже.

Я достал из кармана листок с фотороботом женщины в зеленом спортивном костюме. Развернул распечатку и протянул Полубоксу.

Он кивнул:

— Что, какая-то важная персона?

— Главная подозреваемая в убийстве Мартина Вика. Ты — второй в очереди. Если найдем ее, твоя жизнь станет намного легче.

Полубокс ничего не сказал, но мерно задвигал рукой в трусах. Видимо, размышлял.

— Как ее зовут?

Он посмотрел в потолок:

— Сказала, что Эстер.

— А фамилия?

— Хер ее знает.

— Как познакомились?

— Отвали.

— Сто пять, — сказал я, глядя на татуировку у него на шее. — Ты до этой цифры умеешь считать?

— Это возраст, до которого я собираюсь дожить, начальник.

Я немного подумал.

— Фрэнк Синатра?

— «Юный сердцем», — удивленно сказал он. — Если доживешь до ста пяти…[12]

— Проблема в том, что ты будешь отсчитывать эти годы в «Стренджуэйз», если не расскажешь, как познакомился с Эстер. Так крупно ты еще не вляпывался, Полубокс. Мы говорим об убийстве копа. От такого не отмыться, и если мы ее не найдем…

— Явилась сюда на прошлой неделе, предложила срубить легких деньжат.

— На чем?

— Сказала, что репортерша. — Он рассмеялся. — Не видел я таких репортерш, но мало ли… Мол, поэтому и нашла, где я живу. Хотела фотку помирающего Вика в свою газетенку. Сказала, люди жаждут его увидеть, но с тех пор, как его загребли, ни одной фотки не было, и никто не знает, как он теперь выглядит. Поэтому нужен человек, который его опознает.

В этом был некий смысл, пусть и извращенный. Мартин Вик сильно изменился внешне за последние двадцать лет, и без такого опознания фотография ничего бы не стоила. А кто, как не бывший сокамерник лучше всех справится с этой задачей?

Полубокс пожал плечами:

— Ну, я и пошел. Она показала мне фотку, я кивнул. Ну и она заплатила.

— Сколько?

— Штуку.

— Сказала, откуда у нее фотка?

— Ты же чертов коп. Узнай у ее начальства.

— Связаться с ней можешь? — спросила Наоми.

— Не-а.

— Что-то не верится.

— Да у меня и тут есть кое-что невероятное, констебль Блэк…

Взгляд Наоми остановился на его паху.

— Как пупырышек в шрифте Брайля, Крис?

— Может, закроешь глаза и пощупаешь? Как я уже говорил, она сюда явилась, сказала адрес больницы и когда прийти. Номер мне свой не давала. С первого раза у нее сфоткать не получилось, но она заплатила половину, чтоб я еще раз пришел.

Мы молча ждали.

— Не, вообще я пытался у нее номерок взять. Думал, может, ей Ричард нужен.

Наоми посмотрела на него, потом на меня:

— Ричард?

— Ричард Гир, метамфетамин, — пояснил я. — И как она отреагировала?

— Посмотрела так, будто я дерьмо на ее подошве.

— А что, разве не так?

— Не много ли понтов для девчонки, которая мыло пьет…

Я кивнул:

— Перед смертью Мартин Вик сказал мне, что не убивал Муров. Ты провел с ним в камере почти год. Тебе он такое говорил?

— Что невиновен-то? — Полубокс ухмыльнулся, потом заржал. — Да если ты этому веришь, то у меня жопа с мишленовской звездой.

Из гостиничного номера доносился смех. Рядом с дверью стоял поднос с пустыми тарелками. Мы не знали наверняка, где Слоун, но решили, что он, как и большинство столичных репортеров, приехавших освещать события вокруг смерти Вика, остановился в гостинице «Холидей-Инн» на Оксфорд-роуд. На ресепшене подтвердили догадку и сообщили, что его номер на втором этаже.

Наоми ничего не сказала ни про разбитый столик Полубокса, ни про другие эпизоды моего грубого поведения, но, кажется, старалась держаться чуть дальше от меня.

Я негромко постучал в дверь.

— Никого нет, — отозвался Слоун и пьяно захохотал.

— Это полиция, Чарли. Если что, мы попросим и дверь откроют.

Послышались голоса, потом шаги. Слоун приоткрыл дверь, я тут же ее распахнул.

— Я не один, — предупредил он.

В номере царил абсолютный беспорядок.

На полу валялись полотенца, постельное белье, одежда, бутылки вперемешку с обертками от фастфуда. Штора была задернута, и свет шел только от беззвучно работающего телевизора с круглосуточными новостями. На кровати в полутьме торопливо одевалась женщина. Она натягивала одежду и возмущенно тараторила на каком-то языке, похожем на румынский.

Слоун посмотрел на меня пьяным взглядом:

— Все мы люди, все мы грешны…

Все так же с руганью женщина подошла к двери, и стало ясно, что она беременна. Слоун не обращал на нее внимания.

— Где бумажник, Чарли?

Он закатил глаза и кивнул на прикроватную тумбочку. Я достал из бумажника две купюры по пятьдесят и протянул их женщине. Она улыбнулась, сказала еще что-то Слоуну, запихала купюры к себе в сумочку и вышла, на ходу одергивая юбку.

Я открыл занавески, распахнул окна. Слоун зажмурился от света. Похмелье ни с чем не спутать, а судя по виду Чарли, у него оно было уже трех- или четырехкратное. С грацией мусорного бака на колесиках он добрался до кровати и распластался на ней, закрыв лицо рукой.

— Сочетаете работу с отдыхом? — спросила Наоми, все так же стоя у двери.

— Я ей помогал…

— Правда? Какой у нее срок? Пять, шесть месяцев?

— Считайте это временной нетрудоспособностью.

— Лучше не буду.

— Похоже, вашу коллегу это задевает. — Слоун, прищурившись, посмотрел на меня. — Ох уж эти сердечные раны, да, Уэйтс?

Наоми шагнула к нему:

— Поговори еще обо мне так, будто меня здесь нет, и вылетишь из окна, Чарли. Тогда будет не только сердечная рана.

Слоун посмотрел на нее; его лицо побагровело.

— Как можно насобирать столько дерьма в одном месте? Ты же просто купаешься в нем. Или каким ты там сейчас стилем плавал? — сказал я.

— Вы двое — как в дурацкой загадке, — проворчал Слоун. — Черно-белое и брешет. Что это?

— Твоя газетенка? — спросила Наоми.

— Мы чаще вас бываем правы, — сказал он. — И я домашнее задание сделал, Эйдан Уэйтс. — Он посмотрел на Наоми. — Твой напарник — фигура чрезвычайно многогранная, красавица. Судя по тому, что говорят мои друзья в полиции, у паршивца дюжина обличий. От копа до преступника.

— И я их очень легко меняю, так что давай завершим это дело побыстрее. Мало того что ты утаил, кто продал тебе фотографию, так еще и оказалось, что это главная подозреваемая.

— Да не встречался я с ней. Откуда мне знать, что она у вас проходит как главная подозреваемая? Честно говоря, я вообще не думал, что вы так глубоко копнете.

— Как ты ее нашел?

— Не с той стороны заходишь, сержант. Это она меня нашла. Прочла несколько моих статей о Вике за разные годы. Спросила, надо ли мне фотографию его подыхающего. Я ответил, да, большое спасибо, сколько это будет стоить. Она сказала, десять штук, в итоге сторговались на пяти. — Слоун натужно пыхтел; лицо его приобрело цвет сырого мяса.

Звучало правдоподобно. И объясняло, как девица умудрилась заплатить Полубоксу целую тысячу.

— А потом?

Слоун развел руками:

— Прислала мне фотографию.

— Расплачивался наличными?

— Положил в ячейку в супермаркете.

— Как узнал, что фотография подлинная? Вика давно не фотографировали…

— Девчонка сказала, что нашла человека, который может его опознать.

— А кто знал, как выглядел Мартин Вик в последнее время?

— Сраная куча вертухаев? Мне наплевать кто, главное, чтоб по-настоящему…

— Но она ведь нашла не вертухая?

— Какого-то бывшего сокамерника. — Слоун пожал плечами. — Сказала, если я добуду его адрес, она сделает остальное…

— Свою часть уговора она точно выполнила. А ты отдаешь себе отчет в том, что если она — наемный убийца, значит ты с помощью своей газеты навел ее на Мартина Вика?

Впервые за все время нашего знакомства Чарли Слоун не сразу нашелся что ответить.

— И это помимо того, что ты сдал его местонахождение человеку, который покушался на его жизнь за последние полгода.

— Не я сдал ему адрес, а она.

— По тонкому льду ходишь, Чарли, с твоей-то конституцией…

Слоун посмотрел на Наоми:

— Слышала, красавица? Он смеется над моим весом.

— Нет, смеяться я буду, когда протащу тебя в исподнем и наручниках через вестибюль. — Я подождал, пока Слоун представит картинку. — Не самый удачный способ выйти из гостиницы, кишащей репортерами. Кстати, мы только что навестили сокамерника Вика. Тот еще тип…

— Ну-ну, — протянул Слоун. — Оттоптались на каком-то бомже и думаете, он мне теперь шею свернет? Ты забываешь, что я не сводил их друг с другом, а только нашел адрес. Откуда я знал, что все так обернется? У этой девчонки язык хорошо подвешен. Это она пожар устроила?

— Хорошо язык подвешен? — переспросила Наоми. — Ты же сказал, вы не встречались.

— Есть такая штука. Называется телефон, — парировал Слоун.

— Гони номер.

Наоми звонила по номеру, который дал Чарли Слоун, а я сидел в вестибюле и наблюдал за тем, как въезжают и выезжают постояльцы. Мы пообещали Слоуну отдельно упомянуть его в отчете Паррсу, что было в разы хуже, чем просто арест. Теперь, если повезет, можно по номеру телефона найти женщину, которая сделала фотографию. Эстер, если верить Полубоксу.

Моя злость ускорила темпы расследования и увела его от меня. Однако оставался вопрос украденной сумки. Которая неминуемо приведет ко мне. Телефон завибрировал.

«Питер Коллинз?»

Я перечитал сообщение. Закрыл, потом открыл и прочел снова.

Мое имя в фальшивом паспорте.

При виде Наоми я быстро спрятал телефон.

— Попробуют отследить, но это займет час-два, — сообщила она. — И сегодня же запросят имя владельца у оператора. Ты что-то бледный.

Я кивнул, почти не слушая.

— Слушай, Эйдан, я, конечно, не вовремя, но у тебя найдется минутка поговорить?

— Прости. — Я встал. — Только что вспомнил, что мне нужно кое-куда.

— А если придут данные по телефону?

— Постараюсь вернуться как можно быстрее. Будут новости — звони.

Я вышел на улицу и пошагал прочь от гостиницы, время от времени оглядываясь, нет ли хвоста. Смотрел на ходу в телефон и уже занес палец над кнопкой вызова, но удержался. Не стоит усугублять ситуацию и оставлять свой номер в истории звонков.

Я нашел одну из уцелевших в городе телефонных будок, напихал мелочи в щель и набрал номер. С минуту слушал долгие гудки, потом связь оборвалась.

Я прикинул, какие еще есть варианты. Попытка определить номер по официальным каналам выведет на меня точно так же, как ответное сообщение.

Стоило мне отойти от будки, как телефон в ней зазвонил. Я вернулся и рывком снял трубку.

— Звонишь из будки? — спросил женский голос. — Может, ты не такой глупый, каким кажешься.

Я узнал голос.

— Чего ты хочешь?

Мы встретились в «Керосинке» — еще одном из городских подвальных баров. В девятнадцатом веке здесь, в трущобах Динсгейта существовал приют, где бесплатно давали еду и кров беспризорникам.

Мне никогда не нравилось это место, я ведь и сам вырос в детдоме.

На полу сохранилась старинная плитка, от которой еще лет двести будут отмывать въевшуюся безысходность.

Я предложил «Керосинку» из-за уединенности и близкого расположения и уже успел промочить горло двойной порцией «Джеймсона». Я увидел ту, кого ждал, в барное зеркало, но не сдвинулся с места, пока она не похлопала меня по плечу. В этой ситуации условия диктовал не я, и, судя по улыбке констебля Луизы Янковски, она считала так же.

— Привет! — Она подалась вперед для объятия.

Со стороны нас можно было принять за парочку на свидании. Одета Луиза была по-простому: в черные джинсы и кожанку, но лицо выдавало нервное возбуждение. Глаза широко распахнуты, и взгляд почти такой же, как на стрельбище. Ей и тогда, пожалуй, удалось занять наиболее выгодную позицию в разговоре, а с тех пор она еще улучшила этот навык.

— Что-нибудь будешь?

— Не пью, минералки можно.

Я заказал пинту самого крепкого IPA, минеральную воду и пошел за Луизой к столику. «Керосинка» представляет собой лабиринт из кабинок и боковых комнаток, так что найти уединенный столик в углу не составило труда. На нем горела свеча, свободного пространства не хватало, и мы оказались бок о бок друг к другу. Луиза с улыбкой стянула с себя куртку. Похоже, ей все это нравилось.

— Твое здоровье! — Она подняла бокал.

Я посмотрел на нее, загасил свечу пальцами и, не чокаясь, отхлебнул пива. Потом опустил бокал на стол, а она снова улыбнулась, сверкнув прекрасными зубами:

— Никогда здесь не была.

— Что происходит, Луиза?

— Почему бы нам не подружиться? — Она посмотрела мне в глаза. — Необязательно быть врагами.

— Я и не считал тебя врагом.

— Однако не перебивал свою напарницу, когда мы разговаривали. А она, между прочим, была очень груба со мной.

— Неужели?

— Я произвожу впечатление стервы?

— Ты проникла в мою квартиру. И после этого надеешься на хорошее отношение.

— Она, похоже, из тех, кому нравится унижать других женщин. Не слышала, чтобы она с парнями так грубо обращалась.

— Не они дежурили в больнице, когда там сфотографировали заключенного. Она всего лишь спрашивала про Ренника, твоего друга…

— И я сказала правду. Я не имею никакого отношения к смерти Ренни или Мартина Вика…

— Охренительный способ доказывать свою невиновность.

Луиза посмотрела мне в глаза, потом положила ладонь мне на руку, будто мы влюбленная парочка. Я ожидал угроз, запугивания, шантажа, а она вела себя так, будто у нас третье свидание.

— Я и не говорила, что невиновна. Только что не имею отношения к смерти Ренни. Я просто защищала себя.

— От кого?

— Ну, например, от чересчур старательных, закомплексованных женщин-полицейских.

— А может, это я закомплексованный, но старательный и напарница этим пользуется.

— Очень смешно. Посади уже эту стерву на поводок.

Я убрал руку.

— Задела за живое, да? Как вы двое ладите?

— Не знаю, о чем ты, Луиза.

— Ну-ну. Да ты не меньше меня хотел бы ее усмирить.

— Зачем мне это?

Луиза рассмеялась — всем телом, даже белками глаз.

— А зачем хронической отличнице поручили неофициальное расследование в паре с хроническим хулиганом? Чтобы перевоспитать его или добить окончательно?

— Ты ошибаешься…

Луиза облизала губы и наклонилась ко мне:

— У меня приятель работает в архиве. Говорит, прошлой ночью констебль Блэк рылась в твоем деле.

— Я попросил ее сделать кое-какую бумажную работу.

— Поэтому она изучала твои отчеты, протоколы задержаний и информацию о предполагаемых сообщниках?

— Это не объясняет, почему мы здесь, — сказал я после некоторого колебания.

— Ты крупно вляпался, Эйдан Уэйтс. Я много чего слышала: про наркотики, девочек, связи в преступном мире… Решила проследить за тобой до дома: вдруг найду что-нибудь, что может мне пригодиться. Может, ты встречаешься с кем не надо или трахаешь напарницу. Но даже в самых смелых мечтах я не надеялась…

— Хватит, — сказал я.

— Нет, не хватит. — Она наклонилась еще ближе и прошептала: — Это ведь фальшивый паспорт? Совсем как настоящий. Где вообще такие берут?

— Места надо знать.

— По идее, я должна тебя сейчас допрашивать.

— Не допрашиваешь же. Значит, самой есть что скрывать.

Она с улыбкой откинулась на спинку стула.

— Послушай, Луиза, тут замешаны опасные люди.

— И ты — один из них. — Она снова взяла меня за руку и впилась ногтями в кожу.

Я отдернул руку.

— Эти люди желают мне смерти.

— Я же не желаю.

— Так чего ты хочешь? Зачем все это?

— Просто хорошо понимаю, каково это, жить с секретами.

— Если так ты выражаешь сочувствие, спасибо, но…

— Пожалуйста. Мне недавно преподали урок на тему «Как люди используют твои слабости против тебя».

— И как? Ты про шантаж?

— Не будь таким наивным. Ты не первый, через кого переступили по пути наверх. Знаешь, скольких старших инспекторов я прожевала и выплюнула?

Я ничего не сказал, и Луиза продолжила уже жестче:

— Могу сказать совершенно точно: я — лучший снайпер в полиции. И что? Меня все равно не брали в подразделение, пока я не дала кому надо. А потом еще и еще. И так до посинения.

Я отвел взгляд.

— Секреты не означают, что ты плохой человек. Просто, чтобы их сохранить, иногда приходится совершать плохие поступки.

— И каков твой секрет? — спросил я. — Кроме того, что ты спала с женатыми копами?

Луиза схватила мой бокал, осушила его и слегка мотнула головой:

— Например, что мне нельзя пить.

Это была лишь верхушка айсберга.

— А что еще нельзя?

— Соблазнять мужчин, женщин, особенно коллег. От этого становится только хуже. И от этого тоже. — Она кивнула на мой пустой бокал. — А мы могли бы классно провести время, если бы узнали друг друга получше.

— Все равно непонятно, зачем вламываться ко мне в квартиру.

— А ты спроси. Может, и скажу. — Зрачки у нее расширились, она задышала чаще.

— Да ну тебя!

Она удивленно округлила глаза.

— Ладно. Зачем?

— Недели две назад в больнице Святой Марии я встретила девушку. В зеленом спортивном костюме. Ту самую, которая тебя интересует.

— Эстер, — сказал я.

Луизу это явно впечатлило.

— А ты смышленее, чем я думала. Эстер хотела сфотографировать Мартина Вика. Сказала, что только зайдет и выйдет. Даже по лестнице не будет подниматься. Мне всего-то нужно было отвернуться на пять минут…

— За сколько?

— Две штуки.

— Ты рисковала репутацией ради двух штук?

— Неплохой заработок за пять минут.

— Не верю.

Луиза пожала плечами:

— Я играю в покер, когда бессонница одолевает. А в последнее время почти перестала спать. Денежные проблемы.

— Две штуки едва ли спасут положение, если все так плохо…

— Хотя бы начала отыгрываться. А потом еще подфартило. Нашла твою заначку и теперь наконец снова выигрываю.

Я закрыл глаза.

— Я серьезно. Твою сумму удвоила. Мы же друзья.

— И что случилось потом? — спросил я, возвращая разговор к тому, зачем мы тут оказались. — Ты же не по доброте душевной все это рассказываешь?

— Да ничего не случилось, — ответила она. — Девчонка отдала мне деньги и сделала фотографию. Все просто.

— Или спланировала убийство у тебя за спиной.

— Если бы хотела, убила бы сразу.

— Все-таки что-то случилось, или я бы сейчас этого не слушал. Учитывая двух жертв, ты вышла сухой из воды.

— К смертям не имею никакого отношения, — серьезно ответила Луиза. — Меня там даже не было тогда. И с той девчонкой меня ничего не связывает, кроме номера телефона, с которого она звонила.

Вот в чем дело.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на Луизу. Если у Эстер найдется телефон с номером Луизы Янковски, она крупно попадет.

— Я могу дать тебе номер, а ты его отследишь…

— Он у нас уже есть, — сказал я. — И прямо сейчас полиция определяет местоположение телефона.

— Что?

— Почему сама не отследила?

— А как я объясню, откуда у меня номер? И телефон свой пришлось бы сдать в качестве улики.

— Так и сейчас придется, если я его найду.

— Но мы же теперь друзья, Эйдан. А телефоном ты уже занимаешься. — Луиза задумалась. — Так даже лучше. Не понадобятся анонимные звонки. В общем, сделай так, чтобы моего номера не было в ее телефоне. Никаких следов звонка. Только и всего. Тогда без вопросов получишь обратно сумку, паспорт и деньги.

— Стереть номер я могу, — сказал я. — Но рано или поздно полиция запросит детализацию звонков. И твои данные там будут.

— Ты же расследуешь дело. Возьми вопрос с телефоном на себя, скажи, что звонивший ошибся номером, что это ложный след.

— А что, если вместе с телефоном найдется и Эстер? И решит заговорить? Человеку память не сотрешь.

— С этим сложнее. — Луиза опустила взгляд на стол. — Все зависит от того, насколько сильно ты не хочешь в тюрьму.

Я покачал головой:

— Избавиться от телефона — это одно…

— Есть о чем подумать, да? Если обнаружат мой номер или сама Эстер заговорит, меня придут арестовывать, а там твоя заначка. И фальшивый паспорт. Но я за счет них смогу выторговать себе послабление.

— Возможно.

— Если подумать, просто чудо, что ты ушел с места двойного убийства без единой царапины…

— Я в этом смысле везучий.

— На твоем месте я бы очень постаралась вытащить меня из этой передряги.

Подумав, я покачал головой:

— Не поможет. Ни телефон уничтожить. Ни ее убить. Будешь громоздить гору лжи, пока она не обрушится на тебя же.

— То есть на нас? Чего ты упираешься? Всерьез думаешь, что какая-то наркоманка убила Ренника и вывела из игры Сатклиффа? Ты говорил, у тебя были сомнения…

— И остались.

Луиза улыбнулась:

— Я делаю это не только ради себя, но и ради Ренни. Информация стоящая. Ты идешь по ложному следу. Я всего-то отвернулась на пять минут, пока девчонка сделала фотографию. Если расследуешь дело и найдешь настоящего убийцу, никто не вспомнит об Эстер. И обо мне.

Я рассеянно кивнул.

— Кстати, кто такая Энни? — спросила Луиза, вставая.

Перед глазами замелькали огненные сполохи, я схватился за стол в попытке взять панику под контроль.

— Пи́сьма я не читала. Ни одного. Слишком личные…

Я отодвинул стул и уставился на нее, стараясь справиться с волнением.

Письмо от сестры и мой незаконченный ответ. Я положил их в сумку, когда Наоми постучала в дверь.

— Я все это заслужил, Луиза, но сделай мне одолжение чисто по-человечески, ее не впутывай.

Янковски на мгновение задумалась, потом кивнула. Похоже, ее тронуло такое проявление чувств. Она достала из сумки письмо Энни, протянула его мне и встала:

— Жест доброй воли. Позвони мне, Эйдан. У тебя есть мой номер. — Она поцеловала меня в шею и сказала на ухо: — А у меня — твой.

Меня не было в «Холидей-Инн» меньше часа, а как будто — целую жизнь. Наоми не звонила. Наверное, телефон еще не нашли. Вот бы он был поврежден, выключен или вообще уничтожен.

Я не мог даже представить, что делать, если он найдется.

Как сказала Луиза, все зависит от того, насколько сильно я хочу избежать тюрьмы. Шагая по улице, я вдруг подумал о Тессе Кляйн. Предсмертная записка есть, трупа нет. Объявлена умершей. А что, вариант…

Наоми сидела в вестибюле и разговаривала по телефону.

— Я перезвоню, — сказала она в трубку.

— Прости, что помешал. Есть успехи?

— Пока нет. Слушай, Эйдан…

— Ты хотела о чем-то поговорить. Давай поговорим.

— У тебя точно есть время?

Я пристально посмотрел ей в глаза, потом кивнул, и мы пошли в бар отеля. Там было тихо. Несколько парочек пили пиво из бутылок и какие-то коктейли. У бара я посмотрел на свою напарницу. Мне не понравилось то, как о ней отозвалась Луиза. Может, после моих недавних выходок она все же перейдет к Джеймсу?

— То же, что и тебе, — сказала Наоми.

— Два «Гиннесса», пожалуйста.

Пока Наоми занимала место, я заказал еще двойную порцию «Джеймсона» и тут же ее выпил.

Мы сели за угловой столик у окна с видом на улицу. В глазах Наоми читалась та же настороженность, что и раньше. Странно, даже при расследовании двойного убийства. Какова причина? Плачевное положение Паррса, звонок насчет моей матери или расследование?

Ситуация с Луизой Янковски была отдельным вопросом, и я постарался задвинуть мысли о ней как можно дальше. Ожидая, когда Наоми начнет разговор, я неохотно признался себе, что, возможно, дело во мне. Как-то незаметно я умудрился выпить почти треть пинты.

Наоми все так же смотрела на меня.

— Никогда не пила при исполнении…

— Все ради дела. — Я вяло улыбнулся.

Она не улыбнулась в ответ.

— Не обязательно пить, если не хочешь.

— Да ладно. — Она коснулась своим бокалом моего и сделала глоток. Потом посмотрела на меня. — Ситуация с твоей матерью…

— Давай не будем.

— Помнишь, Слоун сказал, что у тебя дюжина обличий?..

— Ошибся. Только два, — ответил я.

Наоми не рассмеялась.

— Прости за сегодняшнее. Слоун, Полубокс…

Она пожала плечами под курткой:

— Да ну, все как обычно: оба перебрали виагры, а писюны как были крохотными, так и остались. — Судя по взгляду Наоми, я принадлежал к этой же компании.

— Так о чем ты хотела поговорить?

— Тебе знакомо имя Стюарт Хоули?

— Вроде бы…

— Вы с Сатти арестовали его полгода назад.

Я задумался.

— Он вломился в закрытый винный магазин на Эксчейндж-стрит посреди ночи.

— Что было дальше?

— Мы его арестовали, привезли в Центральный парк.

— Сопротивлялся?

— Наоборот. Когда мы приехали на вызов, он сидел в магазине и попивал из бутылки. Даже назвался и спросил, с кем имеет удовольствие говорить…

— Ты представился?

— Разумеется, — сказал я. — Он вел себя спокойно.

— Не жестили?

— Нет.

— Даже инспектор Сатклифф?

— Нет.

Наоми положила телефон на стол между нами и открыла на экране фотографию. Стюарта Хоули, которого мы тогда арестовали.

Жестоко избитого.

Заплывшие глаза, рассеченная в двух местах губа.

— Нет, — сказал я, глядя на Наоми, но мой голос прозвучал уже не так твердо. — Думай, что хочешь, но это не я.

— Не знаю, сегодня мне показалось, что ты вот-вот проделаешь вторую вмятину в голове Полубокса.

— И ты бы стала меня осуждать? — как можно небрежнее спросил я.

Наоми кивнула:

— Вообще-то, да.

— Слушай, неделя выдалась не очень…

— Вот и я думаю. — Наоми поглядела на экран. — Опять тяжелая неделя?

— За мной куча всего тянется, но такого — нет.

— Ладно… — Наоми снова коснулась экрана.

Еще фотографии. Люди, которых я помнил по уличным беспорядкам, допросным, местам преступлений за этот год. У всех что-то с лицом: от царапин и синяков до серьезных травм головы и переломов.

— Конкретно на тебя никто не жаловался. Все говорят, что на них напали до или после ареста или что их избил полицейский. Будто кто-то ставит точки на листе и ждет, когда другие соединят их линией. Паррс в курсе, теперь я, а скоро узнают и другие.

Я с мрачным предчувствием вспомнил утренний визит старшего инспектора Джеймса. И то, что какого-то человека избили рядом с «Безумной звездой», когда я там проходил.

Нападавший был похож на меня.

Наоми попыталась вернуть меня к разговору:

— Если это заговор против тебя, то очень хитроумный.

— Преступники постоянно врут насчет избыточного применения силы, — возразил я.

— Да? А что скажешь про домогательства? Первая задержанная утверждает, что ее лапали. Полицейский, похожий по описанию на тебя, сказал, что не арестует ее, если она согласится поразвлечься…

— Как ее зовут?

— Серьезно? — Наоми посмотрела на меня. — Не скажу, даже не проси.

— Как, по-твоему, можно злоупотребить этой информацией?

Наоми невольно покосилась на телефон.

— Тут важно другое, — сказала она. — С десяток человек утверждают, что при задержании ты совершил против них противоправные действия. В том числе сексуального характера. И все это люди, с которыми ты контактировал за последний год. Рано или поздно кто-то углядит связь. Тонкая работа. Тот, по чьему наущению эти люди выступают против тебя, явно жаждет твоей крови.

— Ну, хотя бы в этом мы с тобой сходимся.

Она посмотрела на меня:

— Ты же сам вкладываешь оружие им в руки. Не понимаю. Хорошо, представим на минуту, что эти обвинения беспочвенны.

— Они беспочвенны, — сказал я.

К нам стали поворачиваться посетители.

Наоми понизила голос:

— Но кто-то это все организовал. Надо было найти желающих подставиться под статью, причинить им телесные повреждения, заставить подать жалобу и стоять на своем. Это же какой размах! Никогда не видела ничего подобного. А ты?

Мне оставалось только покачать головой.

— И у этого кого-то полно времени, денег и связей. — Наоми перевела дыхание. — И ненависти, Эйдан.

Я сделал глоток.

— И ты знаешь кто это, верно?

Из-под этой лавины информации невозможно было выбраться с помощью лжи. Я кивнул.

— Твой приятель, о котором говорил суперинтендант, — заявила Наоми. — Расскажи мне о нем. Хотя бы это ты мне должен.

— Что ты знаешь о Зейне Карвере? — проговорил я медленно, уставился куда-то за плечо Наоми и краем глаза заметил, что она слегка опустила голову. — Возможно, ты слышала, что я злоупотреблял наркотой, — продолжал я. — Что меня поймали на краже улик из хранилища. И еще много подобных историй.

— Я не разношу сплетни…

— Это правда, Наоми. Все это правда.

Она прикрыла глаза:

— И теперь ты у него в долгу?

— Да, что-то вроде того.

— Не понимаю. Он же не будет мстить так каждому копу, с которым у него пересеклись пути.

— Не будет. — Я допил пиво и встал. — Наверное, нам пора.

Наоми сидела и смотрела на стул, с которого я только что встал.

— Я пытаюсь тебе помочь, пытаюсь понять.

— Лучше не надо, ладно?

— Что за проблема у тебя со мной? — спросила она. — Это точно не претензии к работе.

Телефон на столе завибрировал. Я схватил его, радуясь тому, что появился повод закончить разговор.

— Детектив-сержант Уэйтс, — сказал я. — Да-да. Спасибо. — Я слишком резко опустил телефон на стол. — Эстер засекли.

Наоми кивнула, забрала телефон, встала и вышла на улицу.

Судя по данным геолокации, телефон находился в пустующем здании «Корнер-Хауса» — бывшего культурного центра и частного кинотеатра, который закрылся года три-четыре назад. Примерно в пяти минутах ходьбы от того места, где мы вчера нашли сгоревшую машину. Наоми тактично не стала напоминать, что она предлагала прочесать район.

Уже стемнело, улица сияла переплетением огней. Фары такси, автобусов и мотоциклов соперничали с неоном витрин.

Нужное здание находилось на углу Уитворт-стрит и Оксфорд-стрит. В бытность культурным центром оно обладало будоражащей аурой заброшенности, а теперь выглядело полностью бесхозным. Торчало между двумя современными жилыми комплексами напротив театра «Палас», как гнилой зуб в белоснежной улыбке. Какое-то время после закрытия на фасаде кинотеатра висела прощальная благодарственная надпись зрителям, но потом буквы частично отпали, частично были украдены, и их заменили аэрозольные логотипы и политические лозунги.

Я смутно сознавал, что за последние несколько месяцев характер граффити изменился. Лозунги стали воинственными, и в них часто упоминалась Манчестерская Активистская Сеть: группа анархистов-сквоттеров, о которой, после самозахвата нескольких пустующих зданий, часто писали газеты. В городе самый высокий в стране процент не использующихся офисных зданий, треть из которых заброшены. Вкупе с резким ростом армии бездомных это привело к появлению гигантских бомжатников в центральных районах. Раз в несколько месяцев власти устраивали спецрейды по их ликвидации: под покровом ночи прибывал десант судебных приставов, а спецназ у каждого входа выбрасывал людей на улицу и конфисковывал пожитки. Дешевле было бы сдать несколько зданий в аренду и открыть в них приюты для бездомных, но это бы означало официально признать проблему.

Мы заглянули в стеклянную дверь. В полумраке двигались чьи-то силуэты, но разглядеть их не получалось. Я постучал кулаком по дверной раме.

Силуэты замерли.

Вскоре в темноте возникло испуганное бородатое лицо.

— Чего нужно?

— Полиция… — Не успел я продолжить, как бородач отпрянул от окна. — Мы ищем человека! — прокричал я, прижимая ладони к стеклу.

Темная фигура замерла в нескольких метрах от меня.

— Уведомление о выселении есть?! — выпалил бородач, с каждым словом повышая голос.

— Мы никого не выселяем, просто хотим поговорить.

Молчание. Я посмотрел на Наоми.

Она отвернулась.

Я уже собирался придумать другой план, но тут мимо проехал автобус. Свет фар скользнул по зданию, на мгновение озарив коридор. Бородатый человек стоял в его глубине и разговаривал с тощей желтоволосой девицей.

— Пожалуйста, откройте! — прокричал я сквозь дверь. — Под угрозой жизнь человека…

Я имел в виду Эстер, но с тем же успехом мог говорить о своей собственной. В полумраке мелькнуло бледное лицо, обесцвеченные пожелтевшие пряди. Девушка подошла к двери. Поглядела на меня, потом на Наоми сквозь грязное стекло. В ее глазах читалась готовность бить или бежать, но я надеялся, что есть третий вариант. Она окинула взглядом улицу, и я отшагнул, чтобы она убедилась, что мы одни.

— Чья жизнь под угрозой? — спросила она с сильным ирландским акцентом.

— Молодой женщины. Мы полагаем, она бродяжничает.

Девушка посмотрела на меня снова и, похоже, приняла решение. Звякнули ключи. Замок щелкнул, и с двери убрали цепочку. Девушка открыла дверь и теперь стояла перед нами — напряженная, жилистая, — ковыряла кожу вокруг ногтей и подрагивала всем телом.

Вряд ли от озноба, скорее от нервного тика.

— Джаз, — представилась она.

У нее были очень румяные, почти пунцовые щеки. Плотное мешковатое худи прикрывало выцветшие розовые легинсы. Мы с Наоми шагнули за порог и назвались, пока Джаз закрывала дверь на цепочку.

— Идите за мной. — Она включила маленький фонарик и повела нас вперед, будто капельдинер.

Мы прошли через вестибюль и очутились в одном из залов старого кинотеатра, где бомжи устроили место ночлега. Ряды кресел устремлялись к черному прогалу, где раньше висел экран. Из-за света переносных ламп казалось, что время здесь застыло. Рядом пролегала оживленная магистраль, но благодаря звукоизоляции возникало ощущение, что мы попали в заброшенное бомбоубежище перед концом света. Бородач разговаривал с группкой из пяти-шести бродяг. Они недоверчиво косились на нас, а при нашем приближении замолчали.

— Говорите, — сказала Джаз, по-прежнему подергиваясь и глядя куда угодно, только не на нас.

— Мы ищем девушку, — сказал я. — Или информацию о ней.

— Кроме нас, тут никого нет, — сказал бородач.

Джаз положила руку ему на плечо.

— С чего вы решили, что она здесь?

— Отследили ее телефон, — сказал я.

Бродяги переглянулись.

— Послушайте, мы на вашей территории. У вас есть полное право послать нас куда подальше, но у девушки неприятности…

— Какие? — поинтересовалась Джаз.

— Хуже не бывает. Несколько дней назад она оказалась на месте жестокого преступления, и теперь ее ищут опасные люди.

Атмосфера в зале как-то изменилась.

— Какие опасные люди?

— Не могу сказать, но…

— Откуда мы знаем, что вы не опасны? — спросил бородач.

— Потому что нам проще было бы явиться сюда со спецназом. Выломали бы дверь и загребли всех за пять минут.

Один из бродяг шагнул ко мне. Похоже, я описал не гипотетический сценарий, а реальные события, которые многим из них довелось пережить.

— Я не угрожаю, просто говорю, что есть разница.

— Какая она из себя? — спросила Джаз.

— Примерно твоего телосложения, возраст от двадцати до тридцати пяти. Но самое главное, у нее татуировки на лице. — Я достал из кармана распечатку фоторобота и протянул бродягам, один из которых ее взял. — Фото нечеткое, у нее вокруг глаз пентаграммы, ну, звезды.

Бродяги смотрели на фотографию. Один из них попятился к креслам, обогнул их и, не сводя с меня взгляда, вышел из зала.

Вскоре за ним последовали остальные.

— Что, тревожный звоночек?

— Да не звоночек, а чертов колокол. — Бородач тоже попятился прочь.

Джаз вернула мне фотографию и кивнула:

— Да, она здесь была.

— Была?

— Ушла. Она приходила, пыталась вещи забрать, но меня тут не было, так что…

— Какие вещи? — спросила Наоми.

— Сумку, — ответила Джаз. — Наверху есть комод, а ключ только у меня. Так что открыть было некому.

— Значит, вещи остались здесь?

Джаз кивнула.

— Как ее зовут, знаете?

Джаз поглядела на бородача.

— Представилась как Эстер, — сказала она. — Но никто из нас ее не знает. Пробыла тут пару ночей.

— К вещам прово́дите? — спросила Наоми.

— А у меня есть выбор?

— Нет, если хотите ей помочь…

Джаз задумалась, потом кивнула и пошла к выходу.

Мы пошли было за ней, но бородач крикнул нам вслед:

— Обоим идти не обязательно!

— Я пойду, — сказал я, прежде чем Наоми успела возразить.

Джаз провела меня к узкой лестнице и вновь включила фонарик.

В последний раз я приходил сюда, когда кинотеатр еще работал, в Рождество, четыре или пять лет назад. В легком подпитии зашел с улицы и попал на утренний сеанс «Этой прекрасной жизни»[13]. После выпил в баре и обошел три этажа художественной галереи, не пропустив ни одной из картин, относящихся к столь новому искусству, что на них, наверное, еще краска не высохла. Воспоминание было приятным.

Потом вышел на улицу и позвонил на телефон доверия.

Спустя минут двадцать психолог, похоже, сам готов был совершить самоубийство. Сейчас все это казалось таким далеким, будто происходило не со мной. Мысли перескочили к сегодняшнему телефонному звонку насчет какой-то Кристин Фэрроу, которую поместят в психбольницу. Дальше почему-то вспомнилось, как Наоми смотрела на меня весь день. Пыталась предугадать, в какое из двух состояний я впаду на этот раз: в ярость или в паранойю.

Наверное, я все же был сыном своей матери.

Джаз достала ключ и отперла дверь. Судя по трясущимся рукам, у нее была либо ломка, либо она недавно завязала. В общем, побывала в аду. Я понял это, потому что сам несколько раз проделал такой же путь. Джаз присела на корточки, пошарила в ящике комода и вынула оттуда грязно-белый рюкзак.

— Вот. — Она протянула его мне.

Внутри лежал зеленый спортивный костюм, который был на Эстер в больнице. Засунув руку глубже, я нашел телефон. В душе затеплилось облегчение. Что делать дальше — непонятно, но хотя бы подобие контроля над ситуацией.

— Спасибо, — сказал я.

Мы оба вздрогнули от неожиданности, когда мой телефон завибрировал. Звонила Наоми.

— Возвращайся, — прошептала она. — Немедленно.

Наоми ждала около лестницы, загораживая путь к выходу.

— Улицу перекрыли, — сообщила она. — Наверное, напали на след, потому что там четыре-пять машин ГБР.

— Черт. — Я попытался собраться с мыслями.

Джаз смотрела то на меня, то на Наоми.

— Что за ГБР?

— Группа быстрого реагирования, — пояснил я.

Она бросилась к двери, но я схватил ее за руку.

— Нет времени паниковать. — Я посмотрел на Наоми. — Где остальные?

— В зале.

— Джаз, если мы скажем им, что происходит, они могут отреагировать неадекватно и кто-нибудь пострадает. — Я выпустил запястье Джаз, и она сердито потерла руку. — Давай я лучше выйду на улицу и поговорю с полицией.

Она кивнула, но ее по-прежнему сильно трясло, а щеки побагровели.

Я просчитывал варианты.

Луиза Янковски вышла из «Керосинки» вскоре после того, как я упомянул, что мы пытаемся отследить телефон Эстер. Если сейчас она заступила на смену, то стоит снаружи с винтовкой. Может, получится передать ей рюкзак, разрядить обстановку, спасти нас обоих?

Я повернулся к двери, но Наоми протянула руку.

— Это рюкзак Эстер? Телефон там?

Я сглотнул:

— Да.

— Если отдашь им и информация приведет к девушке, она может пострадать. Ты сам говорил.

Теперь мы оба держались за лямки рюкзака.

В своих размышлениях я постарался учесть тот факт, что если я передам телефон Янковски и спасу себя, то могу навлечь беду на кого-то еще. В конце концов понял, что выбора нет, и выпустил рюкзак из рук.

Наоми повесила его на плечо и повернулась к Джаз:

— Запасной выход есть?

Та кивнула:

— Пожарный. Ведет на вокзал…

— Мне нужен ключ от центрального входа, — сказал я.

Джаз достала ключ, но он выпал из трясущихся рук.

— Ничего страшного. — Я поднял ключ с пола. — Если что-то пойдет не так, если увидите оружие, поднимите руки вверх и делайте, что скажут.

Наоми и Эстер кивнули.

— Дайте мне минуту, потом уходите.

Я вышел в вестибюль и начал отсчет от шестидесяти.

Сердце выбивало бешеную дробь. Послышался шум вертолета. Луч прожектора осветил здание, значит, меня они видят, а я их нет. Наставят на меня пушки, как только я выйду. Я прикрыл глаза рукой, сдернул с двери замок и цепочку.

Снаружи шум вертолета казался нестерпимым.

Я шагнул в дрожащее марево прожекторов. Из мегафона раздалось пронзительное: «Полиция! На землю!»

Я и так вышел с поднятыми руками, а теперь еще опустился на колени и прокричал, что я полицейский. Прищурившись, увидел фургоны спецназа, перегородившие улицу со всех сторон, и светоотражающие куртки патрульных, берущих меня в кольцо. Но они меня не очень беспокоили.

Облачение спецназа сольется с темнотой.

Вертолет немного снизился. Лопасти винта рассекали воздух, свет прожекторов обжигал глаза. Впереди показался Холлидей, начальник Луизы Янковски, наставивший на меня штурмовую винтовку. Остальные члены группы прикрывали его с боков. Значит, Луиза тоже здесь. Я даже обрадовался, когда из полосы света ко мне шагнул старший инспектор Джеймс.

— Уэйтс? — изумленно произнес он.

— И я рад вас видеть…

— Какого хрена ты тут делаешь, сержант?

— Сэр, я разрабатывал зацепку, ведущую к женщине в зеленом спортивном костюме.

— В одиночку?

— Ее здесь нет, — заявил я, уклоняясь от ответа.

Джеймс подошел еще ближе и заорал:

— Я спросил, один ты тут или нет?!

— Инспектор!

Я обернулся.

Янковски в полном боевом облачении подвела к нам Наоми и доложила:

— Пыталась скрыться через пожарный выход.

Мне не верилось, что передо мной та же женщина, с которой я говорил всего пару часов назад. Она не держала мою напарницу на мушке, но могла в любой момент наставить на нее дуло.

Джеймс посмотрел на меня и прокричал сквозь шум вертолета:

— Невероятно! С этой сумкой подозреваемую видели возле горящей машины?

— Мы думаем, что да, сэр.

— Констебль Блэк! Отдайте сумку Янковски! — распорядился Джеймс. — Немедленно!

Наоми замешкалась, глядя мне в глаза.

Она считала, что мы теряем единственную зацепку и ставим жизнь Эстер под угрозу. На самом деле все обстояло гораздо хуже и могло стать еще сквернее. Но сейчас я видел только дуло, почти направленное на Наоми. Я кивнул, и она протянула рюкзак Янковски. Та выхватила его из рук Наоми и стала медленно отходить назад.

— Констебль Янковски! — остановил ее Джеймс. — Проверьте, телефон в сумке?

Янковски расстегнула молнию, заглянула внутрь:

— Да, сэр.

— Приобщите к делу. Прямо сейчас. — Джеймс смотрел на меня и не видел, что по лицу Янковски разлилось облегчение.

Быстрым шагом Луиза направилась к фургону. Наверняка собираясь уничтожить улики. Я должен был что-то сказать, но тогда подписал бы себе смертный приговор.

— Вставай! — велел Джеймс.

Я поднялся на ноги. Он приблизился, так чтобы я расслышал сквозь шум винта, молотящего воздух.

— Какова обстановка внутри?

— Не уверен, что стоит…

— Какова обстановка внутри, сержант?

— Сэр, там пять-шесть безоружных бродяг. Девушку они не знают, и ее там нет.

Джеймс кивнул Холлидею, а тот махнул двоим подчиненным, чтобы следовали за ним.

— Не надо штурма! — проорал я сквозь шум.

Спецназовцы посмотрели на меня. На мгновение все исчезло, кроме зарева прожектора, рева вертолетного двигателя и стрекота винтовых лопастей, взрезающих воздух. Мы стояли в круге света.

— Эти люди оказывали нам всяческое содействие. Никто не должен пострадать.

Джеймс явно напрягся, потом повернулся к Холлидею:

— Пусть первым идет патруль, возможно, удастся избежать лишнего шума.

— Сэр, — сказал Холлидей, глядя на меня.

— Что касается вас двоих, — продолжал Джеймс, — я доложу обо всем старшему суперинтенданту Чейз. Готовьте удобоваримые версии и сгиньте с моих глаз.

За периметром собиралась толпа зевак. Я не спускал глаз с фургона, в котором исчезла Янковски. Он медленно отъехал, и оказалось, что за ним стоит еще автомобиль. Матово-черный «мерседес», такой же, как тот, что преследовал нас утром. «Мерседес» завелся и рванул с места, а я не успел разглядеть номер.

Мы с Наоми завернули за угол, уходя все дальше от главной дороги. Оба тяжело дышали. Шум вертолета вдалеке постепенно утихал, как головная боль.

Не успел я задать вопрос, как Наоми покачала головой и достала из кармана телефон. Не свой. Я замер на месте.

— Подменила до того, как меня засекли, — пояснила она. — Им достались только фотографии задержанных, которых ты якобы избил при аресте… — С мгновение поколебавшись, Наоми протянула мне телефон. — Запаролен, но ты только взгляни на заставку.

Я провел пальцем по экрану.

Заставкой в телефоне Эстер служила фотография убитых Муров.

Я посмотрел на Наоми. Судя по ее взгляду, она думала о том же. Искательница сенсаций, кем бы она ни прикидывалась, не выбрала бы такую заставку. Ее выбрал тот, кто лично связан с делом Муров и лично в нем замешан.

— Кто эта девушка? — сказала Наоми.

— Предъявите документы, — потребовал охранник у входа в палату, явно удивленный тем, что мы с Сатти напарники.

Он пристально изучил мое удостоверение личности, потом посмотрел на меня. Наконец — на стоящую за моей спиной Наоми. Ей он, похоже, верил на слово.

Я вошел в палату и закрыл за нами дверь.

— С чего бы это все?

— Он всего четыре дня тут дежурит, — сказала Наоми, не глядя на меня.

— И?

— Наверное, думал, что напарник Сатти уже давно бы его навестил.

Я кивнул и подошел к кровати. Заглянул в щель в ширме. Сатти было не узнать в бинтах. Его все еще держали в искусственной коме, потому что сердце могло не выдержать болевого шока. Я сел на стул. Интересно, что бы сделал Сатти, если бы мы поменялись местами? Вряд ли явился бы с букетом, но нападавшего, возможно, уже бы нашел.

Я чувствовал на себе взгляд Наоми и вновь растущее между нами напряжение. Ночью мне вдруг пришла в голову мысль, что она пристально наблюдала за мной, изучала протоколы задержаний и мое личное дело не с целью закопать меня.

А с целью обелить.

— А знаешь, что Блейк тогда после передачи на Би-би-си упомянул Сатти? — начала она.

Я посмотрел на нее:

— Когда это?

— Ты уже ушел к машине. Оказывается, они где-то пересеклись недавно, выпили по старой дружбе. И Сатти говорил о тебе.

— И что он сказал?

— Что ты уникум.

Я посмотрел на ширму вокруг кровати:

— Вряд ли.

— Вряд ли сказал или вряд ли уникум?

Ответить я не успел. Дверь открылась, и в палату вошел суперинтендант Паррс. Это он назначил здесь встречу в восемь утра.

— Прискорбно, но вряд ли вам обоим стоит показываться в Парке, пока я не уладил дело с Чейз, — сказал он. — Все-таки не каждый день мы гоняемся на вертолете за своими же, да, сержант? Я решил, что палата Сатти — последнее место, где тебя будут искать. Ты мне подбросил немало пищи для размышлений. Когда я велел тебе поучаствовать в деле, я имел в виду расследование…

Я посмотрел на Наоми.

— Мы поехали в «Корнер-Хаус» по моей инициативе, сэр.

— Очень благородно, сынок, но тебе и кроме этого есть из-за чего сделать харакири. Чейз я скажу, что ты разрабатывал перспективную версию и оказался на месте первым. Джеймс и компания — просто обидевшиеся неудачники.

— Как они отследили местонахождение телефона? — спросила Наоми.

— Не отслеживали, — ответил Паррс. — Поступило анонимное сообщение, что там скрывается женщина с татуировками. Может, один из бомжей дрых под газетой и случайно прочитал, что ее разыскивают.

Или Луиза Янковски проследила за нами до «Корнер-Хауса», а потом сделала анонимный звонок. После того как я сказал ей, что мы уже ищем телефон, терять ей было нечего, и ее план завладеть им сработал бы идеально, не подмени Наоми телефон.

Вечером Наоми настояла, что нужно позвонить Паррсу и сообщить ему обо всем. Я так и сделал. Паррс велел мне придержать телефон до утра. Я пытался ввести в качестве кода дату убийства Муров, но это не сработало, а на еще одну попытку не решился — вдруг совсем заблокирую.

Если в телефоне сохранился номер Янковски, велика вероятность, что после нее арестуют меня. Деньги и фальшивый паспорт убедят всех, что я причастен к убийству Вика. Всю жизнь нарушать правила и закон, а сесть за то, чего не совершал. Злая ирония. Осознав, что Паррс и Наоми уже какое-то время смотрят на меня, я протянул пакет с телефоном суперинтенданту.

— Заблокирован? — спросил он.

Я кивнул. Пока нет кода, а оператор тянет с детализацией звонков, у меня еще есть время. Паррс нажал кнопку и резко выдохнул, увидев на экране фотографию Муров.

— Похоже, женщина с татуировками причастна к делу, — сказала Наоми.

— Отпечатки пальцев?

— Утром брали, — сказал я. — Очевидно, стерты, потому что обнаружены только наши.

— Констебль Блэк, телефон, который вы отдали Луизе Янковски, уже должен быть в хранилище для улик…

— Я пыталась отследить его утром, сэр. Звонки перестали проходить вскоре после того, как я его сдала. На нем оставалось сорок пять процентов заряда, так что он либо выключен, либо поврежден. Последнее местонахождение — «Корнер-Хаус».

— Запасной на время есть? — спросил Паррс.

Наоми кивнула.

— Если телефон не отправили в хранилище или подменили, это, похоже, проясняет, замешана ли тут констебль Янковски…

Я ничего не сказал.

К счастью, мысли суперинтенданта тут же переключились на следующий шаг. Старший суперинтендант Чейз отказалась отстранить Янковски от обязанностей. При умелом использовании эта информация может подорвать авторитет старшего суперинтенданта, особенно в спорном вопросе о присутствии спецназа на улицах города. Даже поставить под вопрос грядущее повышение и в целом — соответствие занимаемой должности. При этом Паррс, разумеется, озабочен только своим положением.

— Хороший результат, как ни крути, — подытожил он с акульей улыбочкой.

Будто мы ни много ни мало раскрыли дело.

— Простите, а что вы сделаете с телефоном? — спросила Наоми.

— В Парке есть технарь, которому я доверяю. Он говорит, что последние модели телефонов практически невозможно взломать, мол, даже спецслужбы с трудом поспевают за технологиями, но он попробует.

— Сэр, я имею в виду информацию в телефоне, — пояснила Наоми.

Паррс не ответил.

— Меня беспокоит, что будет с этой девушкой, если спецназ нас опередит.

Похоже, Паррса позабавили ее слова, и он уже собирался ответить, но тут в дверь постучали.

— Войдите, — сказал Паррс.

На пороге возникла Карен Стромер, патологоанатом, — тощая, в черном приталенном костюме. При виде нас она на миг замерла, не столько от удивления, сколько выражая свое отношение к конспиративной встрече. Потом вошла в палату и закрыла дверь. В этом городе не ценили профессионалов, поэтому Стромер была в некотором смысле изгоем. Возможно, по характеру мы с ней были похожи. В рабочих же вопросах отличались как небо и земля. У нее были короткие темные волосы, маленькие, глубоко посаженные глазки и безгубый рот, который становился виден, только когда она его открывала.

— Рад, что вы смогли прийти, — сказал суперинтендант.

— Уверена, есть веская причина, почему нельзя было поговорить в Центральном парке.

— Она перед вами. — Паррс кивнул в мою сторону.

Не глядя на меня, Стромер едва заметно кивнула в качестве приветствия.

— Доброе утро, Эйдан. Неприятности вас просто преследуют…

— С ножом в кармане, — заметил Паррс, опередив меня с ответом. — Только вчера на детектива-сержанта Уэйтса поступили три жалобы. — Он посмотрел на меня. — От Слоуна, Полубокса и детектива-инспектора Джеймса. Всегда знал, что у тебя есть скрытые таланты…

— А я всегда надеялась, что нет. — Стромер глянула на ширму у койки и сменила тему: — Как детектив-инспектор Сатклифф?

— Слон, которого не заметили? — спросил Паррс. — Вносит свой обычный вклад в дело.

Стромер не смогла оставить эти слова без ответа, но ограничилась кратким комментарием:

— Тогда и я внесу свой. — Она открыла кожаный портфель и достала из него какие-то бумаги. — Вы все знаете, как умер Мартин Вик. Когда человек погибает при пожаре, остается надеяться, что он задохнулся раньше, чем до него добрался огонь. Однако, боюсь, не в этом случае.

— Уэйтс находился рядом в это время, — сказал Паррс.

— Да, разумеется. И что еще интереснее, при осмотре тела мы обнаружили зажатую в кулаке записку. — Она протянула нам фотокопии.

Я вспомнил, как умирающий Вик стучал меня кулаком в грудь.

Пытался что-то сказать.

Бумажку опалило, почерк был неразборчивым.

— Полагаю, ему было свойственно писать подобные послания?

— Голос щадил, — пояснил я. — Вот только почерк слишком мелкий…

— Да уж. Мы сильно увеличили текст, но это почти не помогло. Там написано «стренжвейз», если вам это что-нибудь говорит.

— «Стренджуэйз», — сказал я, всматриваясь в фотокопию.

Взгляд красных глаз Паррса остановился на мне.

— Перед самой смертью он разговаривал с детективом-инспектором Сатклиффом…

— И этот разговор, по всей видимости, очень встревожил Сатти, — сказал я.

— Люди Джеймса изъяли тюремную переписку Вика?

Я посмотрел на Наоми.

— Не думаю, сэр, — ответила она.

— Тогда быстрее туда, сейчас же.

Я направился к двери, радуясь, что Паррс не успел почуять недосказанность своим шестым чувством, и уже взялся за ручку.

— Эйдан.

— Сэр?

— Во вчерашней суматохе ты забыл сделать кое-что, о чем я тебя просил…

Я не обернулся. Ведь я уже выходил из палаты.

— Я неоднократно просил тебя рассмотреть вероятность, что объектом покушения был ты. И правильно мне кажется, что констебль Блэк роет информацию о том, что можно назвать кампанией против тебя?

— Сэр.

— Я уже трижды намекнул, так что, может, наконец, назовешь вещи своими именами?

— Зейн Карвер, — сказал я.

— Именно. Поговори с ним, сегодня. Если мне придется просить снова, возникнут серьезные подозрения, что ты сам замешан в деле.

— Вам не придется больше просить.

— Как же, как же. Не спускайте с него глаз, констебль Блэк. Там, где Эйдан, велика вероятность провала.

Я молча открыл дверь и шагнул в коридор, не видя ничего из-за огненных сполохов. В одном я был уверен: я никогда по доброй воле снова не заговорю с Зейном Карвером. К тому же, если пришла детализация звонков и Луизу Янковски уже арестовывают, я все равно к концу дня буду в наручниках.

Манчестерская королевская тюрьма была жутким местом с дурной славой. На мой слух, название звучало странно, будто это чуть ли не летняя резиденция королевы. Так тюрьму «Стренджуэйз» спешно переименовали в начале девяностых, когда двадцатипятидневный бунт заключенных привел к многомиллионному ущербу и двум смертям — полицейского и заключенного. Протесты привлекли внимание к условиям содержания в тюрьме, и начальство было вынуждено взяться за работы по кардинальной модернизации комплекса ветхих викторианских зданий.

Однако ребрендинг не увенчался успехом, тюрьму продолжали по старинке называть «Стренджуэйз».

Хаттон, начальник тюрьмы, встретил нас на контрольно-пропускном пункте. Кивнул, когда мы представились, затем представился сам и повел нас по коридору, оставляя за собой шлейф застарелого пота. Такого скупого приветствия я обычно удостаивался, если суперинтендант заранее предупреждал кого-то о моем приходе.

— Не могу сказать, что мы огорчены тем, что он ушел из жизни.

— Пока еще никто не огорчился, — сказал я, нагоняя его. — Но дело не в этом.

Хаттон промолчал.

— Мы знаем, что заключенные плохо относились к Мартину Вику, — сказала Наоми.

— Мягко говоря. Удивительно, что он выбрался отсюда живым.

— Если это можно так назвать…

— Именно. Сколько горя все бы избежали, окочурься он лет десять назад.

— О каком горе мы говорим? — спросила Наоми.

Мы продолжали идти, сворачивая все в новые и новые коридоры. Я уже опасался, что весь разговор нам придется любоваться жировыми валиками на затылке начальника. Воротник рубашки удавкой впился ему в шею. Наверное, он застегнул верхнюю пуговицу только из-за нас.

Хаттон хмыкнул и махнул рукой:

— Простая статистика. Вы отправляете их к нам быстрее, чем мы можем… — Он остановился, вставил ключ в дверь и отпер ее. — Быстрее, чем мы…

— Находите их повесившимися в камере? — спросил я.

Быстрейший способ вывести из себя копа или надзирателя — обращаться с ним без должного, по его мнению, уважения.

Давненько я никого не выводил из себя.

Хаттон вошел в кабинет и оглянулся:

— Вы правда один из лучших сотрудников суперинтенданта? Чем могу быть полезен, сержант?

— Нам нужна корреспонденция Вика.

— Но раз уж мы вас застали, то будем признательны за информацию о его пребывании здесь, — добавила Наоми, первой входя в кабинет.

— Могу уделить вам пять минут.

Телосложением Хаттон походил на двуспальную кровать, а на лице его навечно застыла недовольная гримаса. В кабинете так воняло немытым телом, что он не мог этого не замечать. Или же запах был средством самозащиты. Вряд ли находилось много желающих зайти сюда поболтать. Хаттон распорядился, где нам встать или сесть, а сам втиснулся за письменный стол и наблюдал за тем, как мы выполняем указания. Он явно привык к тому, чтобы ему подчинялись, и напомнил мне деспотичного правителя какого-нибудь крошечного государства-изгоя.

— Спасибо, — сказала Наоми. — Трудно составить полный портрет Вика…

— Портрет Мартина Вика? — переспросил Хаттон. Потом оглядел кабинет в поисках аналогий и уставился на стол. На чистый лист бумаги. Постучал по нему. — Да вот он.

Наоми улыбнулась:

— Если бы он не был виновен в смерти четырех человек, мы, пожалуй, согласились бы с вами. Вообще, это довольно редкий случай. Убийца, сам ставший жертвой убийства.

Хаттон заерзал. Видимо, мысленно отменял следующую встречу. На мою напарницу он смотрел таким же наигранно-усталым взглядом, как и остальные мужчины, причастные к этому делу. Может, я и сам один из них.

— Слушайте, когда я говорю, что он похож на чистый лист, это потому, что другого ничего не скажешь. Пока этот ублюдок здесь сидел, он вообще не реагировал ни на какие обращенные к нему действия. И в то же время пробуждал такую ненависть в заключенных…

— Почему же? — ухватился я за вопрос, на который не смог ответить Кевин Блейк.

— Честно? Мы так и не докопались до причины. Но семь покушений за двенадцать лет — это много по любым стандартам.

— Не знал, что у вас тут есть стандарты.

В ответ Хаттон только махнул рукой.

— Мне показалось странным, что Чарли Слоун знает такие подробности, как количество попыток покушения…

— Неужели? — Хаттон перевел взгляд на пустую стену за нами.

Любопытно, что он даже не задумался, когда услышал имя ушлого репортера. Был бы смышленее, переспросил бы, кто это.

Я дождался, когда он снова посмотрит на меня.

— Да, — подтвердил я. — Он спросил об этом старшего суперинтенданта Чейз на пресс-конференции. Интересно, кто ему рассказал?

— Если вы из-за этого пришли…

— Нет, не из-за этого.

— Я не могу отвечать за все сплетни, которые просачиваются сквозь эти стены. Если хотите знать, что я думаю, молчание Вика было настоящей проблемой. Он относился к другим высокомерно, смотрел на всех свысока. Высокомерный детоубийца — это как кость в горле.

Я кивнул:

— Кроме того, Вик приобрел своего рода известность…

— Есть два вида известности. Местные знаменитости — фигуранты громких дел, — пользуются авторитетом. Тут ведь приходится как-то коротать время, так что если тебе есть о чем порассказать, то далеко пойдешь. Но если смотришь на всех свысока и… — Хаттон осекся в поисках слова.

— Скрытничаешь? — подсказала Наоми.

— То получаешь дыру в барабанной перепонке. Он, если так можно выразиться, не обладал навыками общения. Если честно, мне казалось, что ему комфортнее в смирительной рубашке.

— Значит, приятелей у него не было?

— С последним сокамерником, похоже, ладил. Но это другое дело…

— Почему?

— Там, скажем так, мятущаяся душа.

— Как думаете, эта душа согласилась бы с нами поговорить? — спросила Наоми. — Уверена, суперинтендант Паррс был бы доволен…

Челюсти Хаттона сжались и разжались.

— Конечно, — сказал он. — Боюсь, понадобится некоторое время, чтобы это устроить. Крыло «Е» закрыто для посещений. Нужно уведомление за несколько дней…

— По какой причине закрыто? — спросила Наоми.

— Да как всегда. Нехватка персонала не позволяет чаще выводить заключенных на прогулку.

— И сколько времени они ежедневно проводят вне камеры?

— В сложившихся условиях — всего час. — Хаттон выдержал ее взгляд.

Все знали, что двадцатитрехчасовое сидение в камере было одной из главных причин протестов. Не верилось, что власти вернулись к этой практике.

— Не надо ничего устраивать, — сказал я, пытаясь ускорить процесс. — Мы поговорим с ним прямо в камере.

— Я бы не советовал…

— Он в той же камере, где сидел Вик? — спросила Наоми.

— Последние пять лет…

— Тогда мы бы хотели ее увидеть.

— Думаю, вам там особенно не понравится, констебль.

Наоми улыбнулась:

— Я здесь не за тем, чтобы мне что-то нравилось.

— Ладно, — с неприкрытым злорадством произнес Хаттон таким тоном, будто разговаривал с неразумным ребенком; наверное, остался бы доволен, если бы наш визит в камеру закончился совсем плохо. — Дайте мне минутку. — Он выбрался из-за стола и вышел.

Наоми округлила глаза:

— Тут так воняет…

Она была здесь впервые, но вряд ли это забудет. Я решил проверить, можно ли открыть окно, выходящее на тюремный двор. Наоми подошла ко мне. Группка заключенных как раз выходила на дневной свет.

— Час в день… — сказала Наоми.

Мы молча стояли и смотрели. Заключенные кругами ходили по двору, низко опустив головы.

— Надо же, — удивилась Наоми. — Строго по часовой стрелке.

Я кивнул:

— Видимо, чтобы быстрее отмотать срок.

Заключенные категории «А» вызывают невыразимое чувство безнадеги. Большинство из них представляют угрозу для безопасности окружающих и отбывают пожизненное заключение с очень малой вероятностью выйти на свободу до преклонного возраста. Не так давно тюрьма «Стренджуэйз» в жесткой конкурентной борьбе опередила все остальные тюрьмы страны по уровню самоубийств. Когда вокруг стены пятиметровой толщины, самоубийство представляется единственным выходом. По пути в закрытое крыло охранник вводил нас в курс дела:

— Большинство из тех, кто здесь сидит, нельзя помещать с основным контингентом. Шизики, несовершеннолетние, севшие по особо тяжким статьям, любители самоповреждения. — Он повернул ключ в выщербленной железной двери. — Ну и растмы, конечно.

— Растмы? — переспросила Наоми.

— Растлители малолетних. Педофилы. — Охранник с грохотом захлопнул за нами дверь и снова повернул ключ в замке.

— Они содержатся в одном крыле с несовершеннолетними?

— Ага, — подтвердил охранник, неверно истолковав ее тон. — Такая вот ирония судьбы.

Он провел нас в крыло «Е». Четыре яруса зарешеченных камер, решетчатый пол. Звук шагов напоминал грохот кастрюль, катящихся по лестнице. При нашем приближении разговоры в камерах стихали. Заключенные подавались вперед, жадно провожали взглядами Наоми. Молча, будто запоминали, как она выглядит.

— И к какой из групп относится интересующий нас парень? — спросил я.

— Парень? — Охранник рассмеялся. — Сами увидите…

— Мы и так взволнованы, так что лучше бы без дополнительных сюрпризов, — сказал я.

— Адам у нас непостоянен. Иногда это «он», иногда — «она». Сегодня — нечто среднее.

— Поэтому его содержат отдельно?

— Да, и еще из-за наркомании.

— Что он употребляет?

— Спайс, — пояснил охранник. — Как и другие. Популярная здесь штука. Помогает время коротать.

Я слышал о том, как ранее не употреблявшие ничего подобного люди выходят из тюрьмы с такими привычками, от которых невозможно избавиться. Сначала к ним беспощадна жизнь, потом — система. А в стенах «Стренджуэйз» они становятся беспощадны к самим себе.

Мы дошли до камеры Адама, и охранник сказал его соседу, что надо ненадолго выйти. Тот покорно пожал плечами. Охранник надел на Адама наручники. Аккуратно, стараясь не задевать перекрестные шрамы — старые и новые следы самоповреждения. Адам был худой, с волосами, собранными в короткие хвостики, и легким макияжем.

Не скрывающим фингал.

Под ним красовалась тату в виде слезы, и это означало, что он кого-то убил. Все молчали, пока в коридоре не стих грохот шагов надзирателя и сокамерника. Я хотел было представиться, но Адам меня опередил:

— Знаете, что эту тюрьму построили в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году?

Я покачал головой и поглядел на облупившуюся штукатурку, тусклую лампочку и выщербленные стены.

— По мне, так гораздо раньше.

Адам с готовностью рассмеялся. Точнее, фыркнул.

— Через два года после того, как Достоувски опубликовал «Преступление и наказание». — Фамилию автора он выговорил с ошибкой, поскольку никогда не слышал, как она произносится. — О чем это вам говорит?

— О том, что архитектор его не читал, — ответил я.

Адам снова фыркнул; я спросил разрешения сесть.

Он кивнул. Я сел на краешек кровати. Наоми пришлось сесть ближе к Адаму. Ему явно было не по себе в ее присутствии, и он отвернулся. Наверное, пытался придумать новый остроумный вопрос. Похоже, он любил поговорить, но ему редко выпадала такая возможность.

Я пришел ему на помощь:

— Значит, ты читал «Преступление и наказание»?

— Да я в нем живу, — фыркнул он. — А ты?

— Брался несколько раз…

— В этом и проблема. Пожизненный срок надо, чтобы этот чертов роман одолеть.

— Но тебе он понравился? — спросила Наоми.

— У меня не пожизненный, — слегка смущенно ответил Адам и, скрипнув койкой, отодвинулся чуть дальше к стене, хотя и так сидел напротив нас. — Да, понравился. Он потрясающий. И концовка неожиданная. Обязательно прочитай. Вам там всем надо его прочитать. — Он кивнул в нашу сторону. Потом понял, что я собираюсь задать вопрос, и снова опередил меня: — Тебе сколько лет?

— Тридцать один.

— Мне тоже. — Его голова слегка поникла.

— Адам, — начала Наоми, — мы пришли поговорить о твоем бывшем сокамернике, Мартине Вике…

— Ну, хотя бы сколько-то нормально поговорили.

— Никто, с кем мы разговаривали по этому делу, не способен рассуждать о книгах. Уж поверь, — сказал я.

— Прорва времени на чтение. Вот и все, что у меня есть. Вы знаете, кто убил Мартина?

— Пытаемся выяснить.

— Тогда зря сюда пришли. Здесь никто ничего не знает. Буквально.

— Вы провели много времени вместе. Возможно, ты — единственный, кто может нам помочь.

— Мартин… — Адам потер шрамы на запястьях. — Он был не как все.

— Нам уже несколько человек так сказали. Почему не как все?

Адам надолго задумался. Потом наконец сказал:

— Смотрели старый ужастик «Чужие среди нас»?[15]

— Джона Карпентера? — уточнил я.

— Не помню, кто там играл. Главный герой находит солнечные очки, надевает их и видит, что среди людей разгуливают существа, которые только прикидываются людьми. Вот на такого он и был похож.

— На монстра? — спросила Наоми.

Адам задумчиво сдвинул брови:

— Нет, скорее наоборот. Он был не таким, каким казался. Под личиной монстра скрывался простак. Иногда я даже думал, что он умственно отсталый. Почерк его видели?

— Раз или два.

— Он стеснялся ошибок, поэтому писал так мелко. До того как сюда попасть, едва умел читать.

— Вы много разговаривали? — спросила Наоми.

— Я же только что сказал.

Ее присутствие явно его раздражало. Я решил вмешаться:

— Перед смертью Вик отказался от признательных показаний. Он когда-нибудь говорил об этом?

Адам покачал головой.

— Мы слышали от другого его сокамерника, что он прятал здесь фотографии, в том числе своих жертв.

Адам уставился в пол.

— Что ты почувствовал, когда узнал, что его убили? — спросила Наоми.

— А как ты думаешь? Бутылка с зажигательной смесью, да еще и рак. Двойная смерть…

— Почему с ним так обошлись?

— Потому что такие, как мы, — подонки. Это ж ясно.

— Адам, — сказал я.

Он снова посмотрел на меня. Уже без прежнего пыла.

— Кто, по-твоему, хотел его убить?

— Да половина «Стренджуэйз».

— Популярностью он тут не пользовался, верно? — спросила Наоми.

— Я знаю, вы считаете нас зверями, — проговорил Адам. — Но мы не лезем обниматься к детоубийцам.

Я подождал, пока он успокоится.

— Но ведь здесь немало детоубийц…

— И к некоторым относятся будто к особам королевской крови, — сказал он.

— Так ведь это Королевская тюрьма.

Адам снова улыбнулся, с трудом сдерживая эмоции.

— Чем он так отличался от других? За что его все ненавидели?

— Есть тут детоубийцы, — проговорил Адам. — И насильники есть. Даже после такого можно заработать авторитет, если правильно себя повести. Но Мартин всех презирал, ясно? — Адам остервенело потер шрамы, из ранки на запястье выступила кровь. — На всех свысока смотрел.

— А на тебя?

Адам уставился в пол.

— Адам, — тихо позвал я.

— Да так же, как эта стерва. Будто я чертов микроб. Если она не прекратит, я ей зенки выцарапаю нафиг.

Наоми вопросительно посмотрела на меня.

— Констебль Блэк, оставите нас на минутку?

— Конечно, — сказала Наоми. — Спасибо, что поговорили с нами, Адам. — Она встала и резко вышла из камеры.

В воздухе повеяло ее духами. Послышался звук удаляющихся шагов, потом лязгнула дверь. Адама трясло.

— Извини. — Он судорожно поковырял лак на ногтях, потер лицо. — Уж очень она симпатичная. Извини.

Мне подумалось, что я никогда не видел такого одинокого человека, как этот заключенный с волосами, забранными в хвостики, и руками в шрамах. Я придвинулся чуть ближе к нему, и он замер, будто в ожидании удара. Я поднял ладони в знак того, что не собираюсь его бить. Он искоса взглянул на меня, слегка улыбнулся, кивнул. Вытер лицо краешком тюремной робы, смазав косметику.

— А почему слеза? — спросил я про татуировку.

— Это означает, что я убил человека…

— Ты не похож на убийцу, Адам.

— Когда-нибудь я убью себя.

Я ничего не сказал.

— Слушай, если я покажу то, что тебя интересует, ты мне поможешь?

— Чем?

— Денег дашь? Я должен…

— Могу одолжить денег или поговорить с охраной…

— Ладно, проехали, — быстро проговорил Адам, качая головой.

Я достал бумажник:

— Сколько нужно?

— Пятьдесят, — сказал он, прикрыв ладонью рот.

Я протянул ему две двадцатки.

— Вот, все, что есть с собой. Но сначала я хочу кое-что узнать…

— Что? — Адам перевел взгляд с купюр на меня.

— Кто здесь торгует спайсом?

— Да ладно, с чего ты…

— Здесь до недавнего времени сидел один чувак, — сказал я. — Полубокс. Эта кличка тебе что-нибудь?..

Адам рассмеялся, не дав мне закончить фразу:

— Полубокс? Думаешь, я стал бы париться из-за долга Полубоксу? Да он бы меня просто кокнул, и все.

Я ждал, когда Адам соберется с духом.

— Все хуже, — прошептал он.

В ушах гулко застучала кровь.

— Зейн Карвер?

— Тише, — прошипел он. — Ради бога.

Я кивнул и отдал ему деньги.

— Охранники в деле?

— Все в деле. Вертухаи проносят, дилеры продают…

— Если наркоту толкают надзиратели, к тебе-то какие претензии?

— Не важно. — Адам нашарил что-то в наволочке подушки. — Ты об этом спрашивал? — Он протянул мне мятый конверт.

Почерк ровный, отчетливый. Адресовано Мартину Вику. Внутри обнаружились многочисленные газетные вырезки, сплошь с фотографиями двенадцатилетней Лиззи Мур.

Я опустил голову, охваченный отвращением. Вик был по-настоящему одержим девочкой.

— Да, — наконец сказал я.

— Они подворовывают у него, — прошептал Адам.

Я поднял взгляд от конверта:

— Охранники? У Карвера?

Адам кивнул, потом посмотрел на свой кулак, с зажатыми в нем купюрами:

— А сейчас я бы хотел побыть один.

Я встал и положил руку ему на плечо.

На выходе оглянулся, потом пошел туда, где меня ждал охранник. Он стоял слишком далеко и не мог слышать, о чем мы говорили. К счастью. Если здесь и правда ведут двойную игру, тот, кто об этом знает, может поплатиться жизнью.

— Думаешь, ты самый хитрый? — спросила Наоми, пока мы проходили через контрольно-пропускной пункт.

Хаттон прислал охранника с коробкой, полной корреспонденции Вика. Не так уж много, а памятуя о том, что Адам сказал насчет его безграмотности, сенсационных находок ожидать не приходилось. Я расписался и забрал коробку.

— Ты о чем?

— Посадил меня рядом с ним и заставил говорить все, что ему не нравится.

— Ну, я не настолько могущественен…

— Это не могущество, а глупое манипулирование.

— Сожалею, если у тебя сложилось такое впечатление.

Наоми помолчала, ожидая, пока пройдет охранник.

— Дело не в моей уязвленной гордости, а в том человеке. Видел, что у него с руками?

— Конечно видел.

— И тебе его совсем не жаль?

— Ты действительно так считаешь?

— Работаю с тем, что вижу. Нельзя обращаться со всеми как с Полубоксом. Ты, наверное, от Сатти заразился.

Я рассмеялся:

— Вот про заразился, пожалуйста, не надо.

Открылась последняя дверь, и Наоми первой вышла на парковку. Я шел за ней, размышляя, права она или нет. В самом начале работы с Сатти я испытывал подспудный ужас и презирал его за цинизм и жестокость. Что, если Наоми чувствует то же самое по отношению ко мне? Я догнал ее у машины, поставил коробку на заднее сиденье и сел на привычное место.

— Что он сказал после моего ухода? — спросила она.

Я оглянулся на тюремные стены. Подумал о конверте, который мне дал Адам. О руках в шрамах и о долге. О сговоре охранников и — хуже всего — о человеке, которого Адам так боится. Которого боюсь я.

Наоми не нужен был Зейн Карвер в ее жизни, никому не нужен.

— Ничего не сказал, — ответил я. — Извинялся за срыв.

— Почему я тебе не верю?

— Потому что ты — циник по природе, Наоми.

Мы сидели в офисе Главного управления и просматривали корреспонденцию Вика более чем за десять лет — в основном уведомления юристов. Зазвонил телефон.

— Уэйтс, — ответил я, взглянув на Наоми.

Она отложила письмо, которое читала, и, не глядя на меня, взяла параллельный телефон.

— Это Линклейтер, мы сегодня разговаривали…

Технарь, которого суперинтендант Паррс заставил заниматься телефоном Эстер, взялся за дело нехотя, сказал, что вряд ли удастся что-нибудь извлечь, и возмущался, что ему приходится скрывать работу от коллег. Какая-то часть меня надеялась, что он больше не позвонит.

— Думаю, вам стоит подойти ко мне. Прямо сейчас сможете?

Вряд ли он взломал телефон, значит, оператор прислал детализацию звонков.

Черт, черт, черт.

— Так… — протянул я, пробуя почву, чем сразу привлек к себе внимание Наоми. — Конечно, сейчас подойдем. — Я повесил трубку, взял куртку и вышел из кабинета, не глядя на напарницу.

Может, она не пойдет за мной и я смогу оставить информацию при себе?

Я направился прямиком к лифту и, не оглядываясь, нажал кнопку.

Она вошла в лифт следом за мной.

Линклейтер ждал нас около своего кабинета. Торопился поскорее покончить с этим делом.

— Есть хорошая новость и плохая, — сказал он, проводя нас в кабинет. — Это последняя, десятая модель. Андроиды и прочие «самсунги» мы взламываем на раз, но «Эппл» воспринимает возможность взлома как личный вызов. Мы не поспеваем за новыми поколениями телефонов. Через месяц-другой я, возможно, смогу решить эту проблему, но… — Он пожал плечами.

— И что тогда делать? — спросила Наоми.

— Обычно я предлагаю направить в «Эппл» судебный запрос.

— Они отвечают?

— Редко, и придется расстаться с телефоном на несколько месяцев. Как я говорил, к тому времени мы, возможно, и сами проберемся внутрь. Вопрос в том, откуда у бродяжки айфон последней модели?

— И каков ответ?

— Краденый… — Технарь улыбнулся и посмотрел сначала на меня, потом на Наоми. — В сам телефон я не забрался, и мы еще ждем данных от оператора, но я нашел отпечаток.

— Отпечатки же уже снимали, — возразил я.

— С симки — нет. На ней обнаружился частичный.

Я прочел имя на протянутом мне листке и закрыл глаза.

— Кевин Блейк? — спросила Наоми, глядя мне через плечо. — Кевин чертов Блейк?

— Значит, про телефон больше ничего не можете сказать? — уточнил я, чувствуя, как листок рвется под пальцами.

Технарь покачал головой.

— Но теперь у вас есть имя владельца, поговорите с ним. Пусть разблокирует телефон по отпечатку пальца.

Я кивнул. Это надо было как-то предотвратить.

— Паррс ведь предупредил, что все это должно остаться между нами? — спросил я.

— Бывший коп замешан в убийстве? Даже знать об этом не хочу.

Я кивнул и вышел из кабинета. Если мы пойдем к Блейку и он разблокирует телефон, то в нем будет номер Луизы Янковски. И на дальнейшее развитие событий я повлиять не смогу.

Арестуют ее, а вскоре — и меня.

Не глядя на Наоми, я вошел в лифт.

— Дело нужно провернуть по-тихому, — сказала она.

Я следил за меняющимися цифрами этажей и старался дышать размеренно. Перед глазами расплывалось, мелькали электрические вспышки и огненные сполохи.

— Ты забегаешь вперед, — наконец сказал я. — Нужно сообщить Паррсу и все тщательно продумать. Мы и так уже значительно отклонились от официальной линии расследования. Если арестуем бывшего полицейского, это будет уже за гранью.

— Не арестуем, а просто побеседуем. Надо разблокировать телефон и…

— Успеется. — На выходе из лифта я глянул на часы.

Борясь с головокружением, дошел до туалета, заперся в кабинке и рванул пуговицу воротника. В ушах чуть не лопалось от звона. Я вцепился ногтями в колени, стараясь не поддаваться панике… Отчаянно завопил, уткнувшись в сгиб локтя. Наконец звон в ушах утих, и теперь я слышал только свои судорожные вдохи.

На ум пришел только один выход. Я вернулся в кабинет, пока не успел себя отговорить. Забрал куртку и сказал Наоми, что мне нужно кое-куда отлучиться.

— Как всегда, — констатировала она.

Я не обратил внимания на ее тон.

— Я поговорю с Паррсом, но не стал бы ожидать новостей на эту тему сегодня.

Наоми непонимающе сдвинула брови.

— Мы хорошо поработали. Обнаружили перспективные зацепки, надо просто правильно их разработать. — Я говорил слишком быстро, вел себя слишком подозрительно. — Увидимся завтра.

Не дожидаясь ответа, я вышел. Уже в лифте ощутил прилив адреналина, вытянул руку. Она дрожала. То, что телефон принадлежит Кевину Блейку, — ошеломительная новость. Доказывающая связь между бывшим детективом, посадившим Мартина Вика за решетку, и молодой женщиной, подозреваемой в убийстве.

И связь эта может быть какой угодно.

Возможно, Эстер украла телефон и следила за Блейком, поскольку он имеет отношение к делу Вика. Возможно, он сам дал ей телефон. Раз она пользовалась телефоном, скорее последнее. Логично было бы расспросить его самого, но сейчас я действовал вопреки логике.

Я пошагал к машине.

— Эйдан! — раздался сзади голос Наоми.

Я обернулся. Вышла все-таки вслед за мной.

— Что за фигня?

— О чем вы, констебль?

Она опешила оттого, что я обратился к ней по званию.

— Я чего-то не знаю? Мы должны заниматься Блейком. Эта зацепка может привести нас к Эстер, к убийце Вика.

— Согласен, и мы им займемся. Завтра утром. — Я обернулся к машине.

— Этого недостаточно, — упрекнула она. — Будь это кто-то другой, мы бы уже везли его в участок. Если бы я не знала тебя, то подумала бы, что ты саботируешь расследование.

— Но ты знаешь. — Я повернулся к ней.

— Знаю? Ты с самого первого дня тянешь время, отвергаешь новые зацепки, допросы ведешь абы как…

Я покачал головой.

— Даже по приказу суперинтенданта не стал рассматривать версию, что покушались на тебя. Даже после того, как я перерыла кучу дел и показала тебе жалобы. Может, жаловались не зря?

— Я похож на человека, который расхаживает по городу и бьет всех подряд?

Наоми замялась, и я покачал головой.

— По-моему, кто-то пытается тебя скомпрометировать, — наконец сказала она. — И иногда мне кажется…

— Что?

— Что уже скомпрометировали.

— Зачем ты все это делаешь, Наоми?

— Пытаюсь доверять твоим словам. Но ты всячески этому препятствуешь.

— Ничему я не препятствую, — сказал я. — Просто несовместимость характеров.

— Тогда, может, мне стоит присоединиться к официальному расследованию? — Увидев удивление на моем лице, она пояснила: — Джеймс утром предлагал перейти к нему.

— Да. Может, и сто́ит, — сказал я. — У нас с тобой разные методы.

— Черт побери, не надо делать меня виноватой. Я разрабатываю зацепки, а ты делаешь вид, что их не существует.

— Это лишь одна точка зрения.

— Хорошо, давай другую. Я вся внимание.

— Вся внимание? Вот именно.

— Что ты имеешь в виду?

— Что я не могу сказать всего при тебе.

— Я твоя напарница, идиот.

— И мы оба знаем почему.

— Просвети меня, — процедила она сквозь зубы.

— Чтобы передавать все, что я говорю и делаю, Паррсу. Скажешь, нет?

— Фигня полная, я не обязана в этом отчитываться.

— Нет. — Я отвернулся к машине. — Не обязана.

— Знаешь, почему я подписалась на эту работу, Эйдан? На самом деле? — Ее голос дрогнул.

Я оглянулся на нее.

— Потому что ты мне, черт побери, понравился.

Судя по выражению ее лица, она говорила правду.

— Потому что я, черт побери, захотела работать с тобой.

Я открыл рот, но слова не шли.

— Тебе такое даже не приходило в голову, да? — Она увидела выражение моего лица и с чувством добавила: — С тобой не все в порядке. Уж не знаю, из-за расследования, из-за Зейна Карвера или из-за семейных проблем.

— Вот именно, не знаешь.

— Ты не в состоянии ясно мыслить. Тебе нужна помощь.

— Поговорим об этом утром. — Я повернулся к машине; грудь сдавило, перед глазами все плыло.

Я завел двигатель и тронулся с места, а Наоми продолжала ошеломленно смотреть куда-то в пустоту. Отъехав за угол, я заглушил мотор и заколотил кулаками по рулю, пытаясь отбиться от очередного приступа паники.

Дома я налил себе джина — всклянь, так, что он чуть не перелился через край стакана. Сидел и медленно пил, глядя, как темнеет на улице, и пытаясь заглушить то ли второй, то ли третий приступ паники за день.

Как только Кевин Блейк разблокирует телефон, полиция выйдет на Янковски, а она приведет их ко мне. Все решат, что деньги и паспорт — плата за убийство Мартина Вика. Учитывая мою репутацию, склонность к насилию, употреблению наркотиков и нарушению правил, пожизненный приговор не заставит себя ждать. Копы в «Стренджуэйз» долго не живут. На полу валялись ручка и блокнот. Идеи кончились. Дрожащими руками я начал писать предсмертную записку.

В последнее время я все чаще думал о Тессе Кляйн.

Брошенная у реки машина с распахнутыми дверцами… Мог бы я поступить так же? Оставить письмо, предполагающее самоубийство, и исчезнуть? Я ведь уже начинал его писать, но потом мой план рухнул, и осталось только посмеяться над собой. Некому мне писать такое письмо, да и далеко ли я уеду без паспорта?

Телефон завибрировал, и я с готовностью ответил, радуясь, что можно отвлечься от этих мыслей.

— Уэйтс.

— Здравствуйте, мистер Уэйтс. Мы разговаривали вчера…

Социальный работник. Насчет моей матери. Я основательно хлебнул джина.

— Сандра, я же просил больше мне не звонить…

— Да, я помню, — сказала она несколько нетерпеливо. — Обстоятельства изменились.

— В чем?

— Как я уже говорила, мы получили разрешение произвести психиатрическое освидетельствование вашей матери по месту ее жительства…

— Извините, но не могли бы вы называть эту женщину Кристин? Или миссис как-там-ее?

— Да-да, конечно. По итогам освидетельствования мы дадим заключение относительно…

— Сандра, я полицейский. И знаком с этой процедурой.

— Понимаю. Я решила не давать делу ход, пока не свяжусь с вашей сестрой…

— Энни, — подсказал я. — Мы же договорились, что вы не будете этого делать.

— При всем уважении, мистер Уэйтс, решать это не вам. Особенно учитывая тот факт, что вы не поддерживаете отношения с сестрой.

— Нас разлучили, — спокойно сказал я.

— Я делаю все возможное, чтобы поступить правильно в данном случае.

— Простите, — сказал я. — Не думайте, что я враждебно к вам настроен. Я знаю, какая тяжелая это работа. Просто мы говорим о человеке, от которого мы не видели ничего хорошего. Я бы предпочел, чтобы мою сестру не беспокоили. У нее своя жизнь.

— В любом случае я решила все же переговорить с ней до проведения освидетельствования, но дело в том, что вашу мать, миссис Фэрроу, вчера вечером госпитализировали.

— Из-за чего?

— Она пыталась покончить с собой.

Я невольно покосился на лежащий рядом блокнот, поднялся с пола и отошел подальше.

— Понятно.

— Я сочла, что вам необходимо об этом знать.

— Конечно. Спасибо.

— Теперь тем более важно, чтобы при проведении освидетельствования присутствовал кто-то из родственников. Вы не передумали в свете вчерашних событий?

— Вы все равно собираетесь его проводить?

— Извините за прямоту, но проблема в том, что в условиях одинокого проживания мы не можем гарантировать ее безопасность. В то время как при должном уходе…

— Сандра, а почему бы не забыть обо всем этом и не предоставить ей самой решить все ваши проблемы? И мои заодно.

— Простите, мистер Уэйтс, — сказала Сандра после некоторого молчания. — Вы просили не беспокоить вас, но я все равно позвонила. Этого больше не повторится. Доброй ночи.

— Погодите… — Я не успел договорить, потому что трубку уже повесили.

Что ж, логично. Я стоял, прижав замолкнувший телефон к уху и уставившись на блокнот. У меня всегда был соблазн считать мать злонамеренной силой, незамысловатым воплощением мировой несправедливости, но я знал, что она всего лишь человек, побитый жизнью, загнанный в ловушку обыденного существования.

В моральном, материальном и психологическом смысле.

Тяготами положения матери-одиночки, страдающей от недиагностированной шизофрении. Властным и жестоким мужчиной, который без предупреждения появлялся и исчезал из наших юных жизней. Она была так молода, когда я родился. В голове возникла картинка: мать со мной на руках в палате роддома. Совершенно одна. Вот бы перенестись туда, будучи взрослым. Поддержать, чем-то помочь.

Я пинком отправил блокнот в другой конец комнаты и попытался трезво оценить ситуацию. В ближайшие двадцать четыре часа я окажусь за решеткой. Теперь моя судьба в руках непредсказуемой вооруженной женщины, которая ожидала, что я помогу ей избежать обвинений.

После джина на меня снизошло нечто вроде облегчения.

Я не торопился выполнять приказ суперинтенданта и выяснять, не мне ли угрожает опасность. Когда Наоми предоставила доказательства того, как велика затаенная злоба Карвера и какую работу он проделал ради того, чтобы очернить мое имя, я уже знал, что разговор с ним только укоротит мою жизнь. Теперь все это не имело смысла. Я грохнул стаканом об стол и направился к двери.

Возможно, за несколько часов, оставшихся мне на этом свете, я смогу кому-то помочь.

«Безумная звезда» казалась порталом в параллельный мир. Этот скромных размеров клуб возник словно бы за ночь два года назад и притягивал к себе всех тех, кто оплачивает счет не глядя.

Я обходил его стороной с тех пор, как узнал имя владельца, поэтому удивился, когда швейцар приветствовал меня, будто завсегдатая, и бесплатно пропустил внутрь.

Большой зал вмещал несколько сотен человек, но сейчас в нем было всего около полусотни. Из невидимой стереосистемы наверху играла фоном электронная музыка, основной же звук шел от столиков. Из глубоких ниш и закрытых круглых кабинок на двоих. Слышались непринужденные разговоры, уверенные и одобрительные восклицания и — чаще всего — смех. Что бы ни происходило во внешнем мире, посетителям «Безумной звезды» всегда сопутствовала удача. Они унаследовали ее при рождении и передадут своим дорогим отпрыскам.

Я направлялся к бару, и тут ко мне скользнула хостесса в черном коктейльном платье и с улыбкой, которая казалась лекарством от всех бед.

— Добрый вечер, мистер Уэйтс, — неожиданно произнесла она. — Сюда, пожалуйста.

Чуть замешкавшись, я последовал за ней в сюрреалистичный неоновый полумрак, мимо элегантных сотрудников, сверкающих улыбками. Белоснежные зубы и белки глаз светились в ультрафиолете. Наверное, такое освещение подобрали специально, чтобы наделить персонал искусственной электрической молодостью.

Меня усадили за романтично освещенный столик для двоих.

— Кого-нибудь ожидаете? — спросила хостесса.

— Не думаю… — Я осекся, когда появившаяся из темноты Наоми села напротив. — Нас только двое.

Хостесса с улыбкой исчезла.

— Всегда было интересно, чем ты занимаешься по вечерам, — сказала Наоми.

— Как ты меня нашла?

— Я же детектив. — Она оглядела зал. — Проследила за тобой. А здесь приятнее, чем там, где мы пили в прошлый раз.

— Не обольщайся.

Хостесса принесла поднос с двумя порциями «Хеннесси» со льдом в охлажденных бокалах.

Наоми посмотрела на нее:

— А откуда название «Безумная звезда»?

— Из Мильтона, — ответила хостесса, явно довольная, что ее об этом спросили. — С утра до полдня и с полдня до заката, как звезда безумная[16]…

— Вас заставляют заучивать это наизусть?

Девушка улыбнулась:

— Я учусь в университете на факультете английской литературы. Мистер Уэйтс, если еще чего-нибудь захотите, пожалуйста, нажмите сюда… — Она указала на встроенную в стол кнопку. Похожую на тревожную, только с изображением смайлика и бокала вместо полицейского. Потом с легким кивком исчезла в темноте.

Наоми осмотрела свой бокал:

— Что ж, твое здоровье.

— Уже бесполезно, — сказал я, но все равно коснулся ее бокала своим.

Мы посмотрели друг другу в глаза, по-другому, не так как раньше. Я первым отвел взгляд, сделал большой глоток и почувствовал, как внутри разрастается обжигающее тепло. В наших отношениях и без долгих взглядов сложностей хватало.

— Если хочешь пойти со мной, придется выпить.

— Почему? — спросила Наоми, снова ища мой взгляд.

— Человек наверху не примет нас, пока не выпьешь. Напитки за его счет, а он хочет, чтобы ему принадлежала хотя бы частичка каждого…

Наоми взяла бокал.

— И какая часть тебя принадлежит ему?

— Ты поверила, да?

Она пожала плечами:

— Ты пьешь в его клубе, персонал знает твое имя…

— До сегодняшнего дня я здесь ни разу не был. И девушку, и швейцара вижу впервые. Какой частью меня владеет он? Паррс считает, что ему принадлежит моя душа, ты взяла меня за глотку, полиции нужен мой мозг. Не знаю, что остается…

— Сердце? — Наоми подавила улыбку.

Мы оба рассмеялись.

— Есть причины, по которым сердце я отдать не могу никому.

Наоми уставилась в свой бокал, ее лицо посерьезнело.

— Можешь просто рассказать, что за нелады у тебя с ним…

— Ты не хочешь этого знать, — сказал я, увидев, что к нам кто-то приближается.

— Спасибо за терпение, — сказала хостесса. — Мистер Карвер готов вас принять.

Я допил коньяк и протянул ей бокал:

— Повторите, пожалуйста.

Мы прошли вглубь зала и поднялись по железной винтовой лестнице. К этому времени мой бокал был уже снова пуст. Хостесса собиралась постучать, но дверь распахнулась, и из кабинета вышла, закрывая лицо руками, девушка в точно таком же черном платье. Наоми обеспокоенно глянула на меня. На самом деле мы, скорее всего, удружили девушке тем, что прервали ее разговор с Карвером.

Зейн Карвер рушил женские жизни с ловкостью фокусника. Окружал себя молодыми и красивыми помощницами, а затем с наслаждением распиливал их пополам или заставлял исчезнуть. Сегодня девушку видели под руку с ним, а завтра она оказывалась на панели, в больнице или возвращалась к родителям, повзрослевшая лет на пять и с отчужденным взглядом.

Или просто пропадала навсегда.

В воздухе повеяло холодом, как только мы вошли в кабинет, просторный и мрачный, слегка освещенный невидимыми светильниками. Хостесса указала нам на кресла и кивнула дремлющему психопату за столом. В нашу первую встречу он красовался в супермодном молодежном прикиде самых дорогих марок, какие только могли себе позволить его юные клиенты. Сейчас на нем был дорогой костюм, сшитый на заказ у знаменитого дизайнера, предполагавший, что его владелец теперь вращается в иных кругах.

Карвер с улыбкой смотрел, как хостесса выходит из кабинета и закрывает за собой дверь, будто молча предупреждал ее, чтобы не смела подслушивать. Потом медленно перевел взгляд на меня:

— Добрый вечер, Эйдан. Или к тебе теперь нужно обращаться «детектив-сержант Уэйтс»? Надеюсь, ты не против, что я выбрал напиток за тебя. Надо же отметить повышение по старой дружбе…

— Не будем о прошлом.

— А стоило бы. Судя по тому, что я слышал, будущего у тебя может и не быть. Жажда замучила? — Он кивнул на мой бокал.

— Буду что угодно, главное, чтобы ты выпил из этой же бутылки первым.

Карвер встал, налил нам обоим по внушительной порции «Хеннесси», затем продемонстрировал бутылку Наоми. Она бесстрастно наблюдала, как он наполняет ее бокал.

— Льда, извините, нет…

Он пристально посмотрел на нее.

— Если что, отколешь кусок от своего сердца, — прокомментировал я.

Карвер улыбнулся:

— Не представишь нас, Эйдан?

— Зейн Карвер, это детектив-констебль Блэк.

— Наоми, — проговорил он, усаживаясь на край стола. — Можно ведь просто по имени?

Наоми кивнула.

— Как поживает отец?

Наоми посмотрела на Карвера, потом на меня:

— Хорошо…

— Значит, он дома?

Наоми открыла рот, но ничего не сказала.

— Вы значительно лучше его предыдущего напарника. — Карвер перевел взгляд на меня. — Тот уж очень много спит на работе в последнее время.

— Об этом мы и пришли поговорить, — сказал я, меняя тему разговора.

Карвер недоуменно поднял брови, встал и уселся за стол.

— А я так надеялся, что нет. Не имею представления, о чем ты, Эйдан.

— Да ну? Ты же мастер устраивать представления.

— По-моему, сейчас его устраиваешь ты. Просто я был так занят, что не следил за новостями. Да и с чего бы тебе говорить об этом со мной?

— Слышал о Мартине Вике?

— Это который прирезал свою семью?..

— Семью, но не свою. Он лежал в больнице Святой Марии, ждал смерти. Но кто-то ускорил процесс.

Карвер кивнул:

— Если найдешь убийцу, передай ему благодарность от всех.

— Ему? — переспросила Наоми.

— Прошу прощения, просто автоматически сказал в мужском роде. — Карвер посмотрел на нее. — Я его или ее не знаю.

— Еще убит коп, — сказала Наоми.

— Значит, теперь мы любим копов?

Наоми ничего не ответила.

— Вы же столько лет не разговаривали с отцом, наверное, была какая-то проблема?

Наоми усмехнулась, глядя в пол:

— Хотите произвести на меня впечатление, Зейн? Слышали бы вы, какое дерьмо о вас говорят.

— Не-а, на вас не должно производить впечатление, что я навел о вас справки. Каждому хочется узнать побольше о новых друзьях, верно? Я мог бы сэкономить вам время с Эйданом, не пришлось бы копаться в его личном деле. Там все написано между строк…

У Карвера были свои люди в полиции.

Одних он завербовал шантажом и запугиванием, других подкупил, отстегивая им определенную сумму наличными первого числа каждого месяца. Его интересовало, что происходит в полиции, кого повысили и за что. Благодаря этому в его личном деле не появилось новых записей за все десять лет преступной деятельности. Однако время от времени ему хотелось размяться, поиграть мускулами. Напомнить, что город принадлежит ему, а мы — просто его жители.

— Мы говорили о Мартине Вике, — напомнил я.

— Предпочитаю разговаривать на знакомые мне темы. Зачем мне интересоваться Виком?

— Затем, что в момент покушения в палате должен был дежурить я. И человек, купивший себе доступ к оперативным данным, наверняка об этом знал.

— К оперативным данным, — усмехнулся Карвер.

— Ты знаешь, что меня повысили, знаешь о семье констебля Блэк…

— Это все случайные догадки…

— За мою голову назначена цена.

Какое-то время все молчали.

— Ты ее и назначил, — продолжал я. — По одной из версий, объектом покушения должен был стать я. Вик, Ренник и Сатти оказались разменной монетой.

— Ну вы же понимаете, что я не имею отношения ко всему этому, — сказал Карвер серьезным тоном.

— Почему мы должны это понимать? — спросила Наоми.

Карвер кивнул в мою сторону.

— Он бы не облажался, — ответил я за него. — Полагаю, у тебя имеется алиби на ночь субботы?

— Да хоть на этот сраный разговор. Вышвырни я тебя сейчас из окна при напарнице, мэр города поклянется, что я был в гостях у него.

Я молча ждал.

— Дома я был. — Карвер покрутил обручальное кольцо на пальце.

— Рад за тебя.

— Рано или поздно приходит время остепениться.

— Нужно, чтобы ваша жена подтвердила алиби, — сказала Наоми. — Дадите нам ее контактные данные?

— Только через ваш труп. — Карвер улыбнулся. — Я и без нее спокойно все докажу. За моим домом круглосуточно наблюдают полицейские. Спросите у них.

Наоми посмотрела на меня, не зная, что сказать.

— Облегчу вам задачу. — Карвер взял ручку, написал что-то на листке бумаги и протянул его Наоми. — Номер машины, которая дежурила в ту ночь. Уверен, ваши коллеги поручатся за меня. Еще что-нибудь?

— Спасибо. — Наоми взяла записку. — Однако то, что вы были дома, не снимает с вас подозрений. Человек с вашими возможностями поручил бы дело кому-нибудь, нанял водителя…

Зейн от души расхохотался. Редкое зрелище.

— Позвольте кое-что объяснить про мои возможности. Первое: это было бы не в больнице, где до фига невинного народу, который может пострадать. Не мой стиль. Совсем. Второе: водила… Если сделать все по уму, можно уйти с места прогулочным шагом, насвистывая и сунув руки в карманы. И третье, самое важное — момент был бы выбран идеально.

— То есть? — спросила Наоми.

— Зачем убивать Эйдана-полицейского? Искать неприятностей на свою голову, когда его голова и так скоро слетит с плеч? — Зейн посмотрел на Наоми. — Человек с моими возможностями не торопил бы события. Время от времени повышал бы ставки, чтобы приманить крупных игроков, как акул на кровь. Чтобы имя и адрес Эйдана наверняка оказались в их черном списке. Умер на службе — никакого приза. А потом просто ждал бы, пока на беднягу накопятся жалобы.

— Жалобы? — переспросила Наоми.

— Еще одна случайная догадка. Вы наверняка заметили, что рука у него тяжеловата? Спросите себя, с чего вдруг его повысили? Он что, предотвратил кровавую бойню? Да на нем больше грязи, чем на земле. Им просто нужен козел отпущения, чья голова полетит, когда они облажаются по полной. Ну а после… — Карвер улыбнулся. — После он окажется в игре, и что будет — то будет. Вот тогда я мог бы прикончить его средь бела дня и уйти прогулочным шагом.

— Почему вы хотите его смерти? — спросила Наоми, удивив и Карвера, и меня.

Зейн улыбнулся:

— Если расскажу, не поверите. Напомни, Эйдан, как ее звали?

— Ну все, хватит, — сказал я, вставая.

— Будто исчезла с лица земли, да? Сколько уже времени прошло? Два года? Три?

— Хотите сказать, что все это из-за женщины? — спросила Наоми дрогнувшим голосом и посмотрела на Карвера, потом на меня. — Да ладно, мы того не стоим.

— По мне, так дело стоит больше ста тысяч, — сказал Карвер.

Наоми покачала головой:

— Это была бы самая высокая награда за чью-то голову в истории…

— Потому что история знает не все. Предела не существует, уж поверьте. К тому же речь пойдет о бывшем копе. — Он смерил меня взглядом. — Так что будут особые указания…

— Какие? — спросила Наоми, стараясь говорить как можно спокойнее.

Я открыл рот, собираясь вмешаться.

— Сделать побольнее, — ответил Карвер.

Все замолчали, обдумывая услышанное.

— Он хорошо с вами обращается, констебль Блэк?

— Мы — напарники, — ответила она.

— Поглядите, что случилось с предыдущим напарником. Рядом с тобой, Эйдан, люди мрут как мухи. Наверное, уже сбился со счета? Пора татуировки со слезами делать…

Я кивнул:

— Если мне не изменяет память, за некоторые из этих слез ответственен ты.

— Разница в том, что я никого не оплакиваю. Не покупайся на его сентиментальность, Наоми. Стоит ситуации измениться, и он тут же отвернется от тебя.

— Кстати, о слезах. Мы поговорили с бывшим сокамерником Вика.

— Неужели? И где он? — спросил Карвер.

— В «Стренджуэйз».

— Никогда не имел удовольствия. Я в этом городе аресту не подлежу.

— Я бы не был так уверен. Он рассказал мне про спайсовые махинации в тюрьме…

Улыбка на лице Карвера застыла. Я почувствовал на себя взгляд Наоми.

— Я ушам своим не поверил, — продолжал я. — Такой человек, как ты, распространяет низкопробнейшую наркоту в тюряге?! Я, конечно, знал, что ты ничем не гнушаешься, но за такое-то платят не больше, чем за разноску газет.

— К чему ты клонишь? — Улыбка окончательно сползла с лица Карвера.

— Думаю, ты понимаешь, что парню достается от вертухаев.

— Так пусть помалкивает.

— О том, что они прикарманивают твои деньги? — сказал я, наконец подобравшись к истинной причине визита.

Из-за появления Наоми пришлось разводить пустую болтовню насчет Паррсового бредового предположения, что Карвер причастен к убийству Вика. Я верил человеку напротив меня. Если бы он хотел меня убить, то я бы здесь сейчас не сидел.

— Прикарманивают? — задумчиво переспросил Карвер. — Серьезно?

— Ага, — подтвердил я. — Если парень нашептал тому, кому нужно, может, с ним бы полегче как-нибудь?..

Вид у Карвера был по-настоящему обеспокоенный. Ему так легко удавалось манипулировать людьми, в частности, потому, что для него не составляло труда проявить безграничную эмпатию. Только по-своему.

— Тяжко ему приходится?

— Очень.

Карвер кивнул:

— Если это правда, его отблагодарят за сведения. — Он улыбнулся. — Я знал, что у тебя была веская причина прийти.

— Коньяк помог. — Я встал, испытывая огромное желание уйти, пока ничего больше не сказано и не сделано.

Наоми вышла из кабинета, а я чуть замешкался и обернулся, когда Карвер проговорил мне в спину:

— Жаль ту женщину, бывшего детектива-констебля. Которая пропала без вести. Как ее звали?

Я ответил не сразу.

— Тесса Кляйн.

— Да, точно. — Карвер одарил меня улыбкой, от которой леденела кровь.

— Она работала под прикрытием, ей было велено подобраться к тебе, так ведь?

— Насколько мне известно, она покончила с собой, — сказал Карвер, перестав улыбаться. — А что, тело так и не нашли?

Я помотал головой.

— Может, плохо искали? Не приходи сюда больше, Эйдан. Можешь оказаться рядом с ней. Видал я людей, которые заигрывали с опасностью, а ты не просто заигрываешь, ты провожаешь ее домой в надежде на поцелуй.

Я кивнул и попятился из кабинета.

— Впрочем, каждый западает на свой типаж.

— Выпьем на дорожку? — спросил я, спустившись по винтовой лестнице.

Вместо ответа Наоми направилась к выходу.

Я последовал за ней, окликнул:

— Подожди!

— Что это за фигня была? — спросила она, обхватывая себя руками за плечи.

— Такой вот день из жизни.

— Боже мой, Эйдан. — Наоми покачала головой, и с минуту мы молча шли по Пиккадилли в сторону Северного квартала. — Поклянись, что ты не у него на крючке.

— Да чтоб я сдох, — ответил я.

— Тогда что между вами такое?

— Все.

— Рассказывай.

— Он однажды дал слабину в моем присутствии. — Я почувствовал тупую боль в правом колене. — И я тоже.

— Та женщина… — Наоми остановилась и посмотрела на меня. — Слушай, я понимаю. Это в прошлом, но, если мы продолжим работать вместе, мне нужно знать, с чего все началось и как далеко зашло.

Я кивнул, посмотрел на пешеходов, идущих мимо нас по тротуару, потом наконец сказал:

— Мы оба ее любили.

— Черт.

Какое-то время мы молчали.

— Что с ней случилось?

Я постарался говорить ровным голосом:

— Когда человек перестает быть нужным Зейну, он исчезает. Вот и она стала не нужна.

— Черт…

— Не она первая, не она последняя.

Наоми покачала головой:

— Но… как ему удается избежать ответственности?

— Молоденькие девушки, сбежавшие из дома или незаконно привезенные из других стран. У одних проблемы с наркотиками, у других психические расстройства. Всем все равно.

— Тебе не все равно, — сказала Наоми.

Мы зашагали дальше.

— Почему ты так думаешь?

— Я слышала, тебя избили так, что ты был весь синий…

— Ага, на собственной шкуре изучил все оттенки синяков.

Она улыбнулась:

— Значит, поступил правильно.

Какое-то время мы шли молча; Наоми о чем-то размышляла.

— Ты сказал про молодых женщин с психическими расстройствами…

— После того как ты вышла из кабинета, Карвер упомянул Тессу Кляйн.

— Надо сказать Паррсу, надо…

— Нет, — сказал я. — Никому не скажем.

— Но Карвер же намекнул, что замешан в убийстве полицейского.

— Возможно, Паррс ее к нему и послал. Как меня в свое время.

— Получается, мы между двух огней?

— Между двух дьяволов.

— У тебя ведь найдется выпить?

Я вставил ключ в дверь и оглянулся. Мы стояли совсем близко друг к другу, и я порадовался, что Наоми со мной. Что я вообще жив. Наоми слегка улыбнулась, и я замер, стараясь не признаваться себе, как сильно я ее хочу, и в то же время наслаждаясь этим ощущением. Мы молча поднялись по лестнице, но возле квартиры слышались голоса. Робби, моего нового соседа, и молодой женщины.

— А вот и он, — сказал Робби.

Луиза Янковски с улыбкой повернулась ко мне. Алая помада была точь-в-точь под цвет платья. Луиза увидела Наоми у меня за спиной, но улыбаться не перестала.

— Привет. — Она коснулась моей руки. — Я что, днем ошиблась?

Не успел я повернуться к Наоми, как за спиной раздались удаляющиеся по лестнице шаги. Дверь внизу открылась и с грохотом захлопнулась.

Я открыл дверь и вошел в квартиру, ничего не сказав ни Робби, ни Луизе. В темноте подошел к окну. Стоял и молча смотрел на улицу, пока сзади не закрылась дверь. Луиза включила свет. Я обернулся. Она, в сексапильном алом платье и туфлях на каблуках, стояла, прислонившись к стене и уперев в нее ногу. На плече висела маленькая черная сумочка. Моей сумки не было.

— Я помешала?

Я просто посмотрел на нее.

— Ты хотел меня поиметь, — сказала Луиза.

— Вовсе нет.

— Не в том же смысле, что и напарницу… — Она отошла от стены и прошла вглубь комнаты. — Ты подменил телефон.

Не стоило усиливать ее враждебность по отношению к Наоми, так что я просто кивнул.

— Это была нехорошая идея. — Луиза подошла ближе.

— Не знал, что ты сделаешь, если телефон приведет тебя к Эстер. Я изо всех сил стараюсь не засветить тебя в этой истории. Правда.

— Неужели? — Янковски наклонила голову набок. — Телефон ведь уже у технаря в Парке.

— Данные от оператора еще не пришли. И телефон разблокировать не получилось.

— Что, если объявится Эстер?

Я боялся, что девушку она хочет найти именно для того, чтобы это предотвратить.

— На самом деле телефон не ее, он был украден, — сказал я.

— У кого?

— Не скажу.

— Почему?

— Потому что не хочу, чтобы тот человек пострадал.

Луиза улыбнулась, сделала еще два шага. Теперь она стояла прямо передо мной.

— Правда же, иногда лучше поговорить с глазу на глаз? Знаешь, как легко я могла бы разрушить твою жизнь?

— Знаю. Паспорт.

— Не только. Понятно, почему ты не хочешь, чтобы я читала твое письмо сестре. Это же готовые признательные показания. Кстати, когда ты в последний раз глотал амфетамины?

— Ты обещала, что ее мы впутывать не будем.

— Не о ней надо беспокоиться…

— Потопишь меня — будешь выкручиваться сама.

— Скажи, чей это телефон, и я отдам тебе вещи. Деньги, паспорт, письмо. И уезжай хоть сегодня, если хочешь.

Я закрыл глаза, потер лоб, стараясь скрыть, что и правда рассматриваю такой вариант. Наконец покачал головой.

— Думаешь, я им что-то плохое сделаю? — спросила она.

— Не хотел бы снова тебя недооценить, Луиза. У тебя, кстати, нет черного «мерседеса»?

— С моей-то зарплатой? Чего нет — того нет. За тобой следят, что ли? — Она рассмеялась. — Вспомни, кто сюда пробрался первым? Может, выпьем, объединим мыслительные усилия и…

— Выпить нечего.

— Скажи это тому, кто не обыскивал твою квартиру. — Краешек юбки коснулся моей ноги. — Юной Блэк ты другое собирался сказать…

— Да что с тобой вообще такое? — спросил я.

— Человека убила. — Ей явно стало не по себе, оттого что она произнесла это вслух. — Судя по письму сестре, ты знаешь, каково это…

На миг я онемел, а потом сказал, аккуратно подбирая слова:

— Но я слышал, ты спасла много жизней.

— Именно. — В глазах Луизы сверкнули слезы. — Как в игре. За одного убитого десять неубитых дают…

— За профессиональной помощью обращалась?

— Вот и приходится играть с судьбой, — продолжала она, будто не слыша меня. — По-крупному.

— Так можно проиграть все.

— Но не сегодня. — Она вытерла глаза. — Я поставила на тебя, и теперь ты мой…

— Похоже, мы квиты.

— То есть?

— У тебя есть убийственный компромат на меня, а у меня — на тебя. Ни ты, ни я не желаем смерти друг другу. Так что давай на этом закончим, ладно?

Она сглотнула и неловко положила ладонь мне на шею:

— Не хочешь заняться делом?

Рука была ледяной. Наверное, Луиза долго ждала на улице, пока Робби ее не впустил. Я сообразил, что она ужасно одинока.

— Нам не обязательно быть врагами…

— Нет, — сказал я, убирая ее ладонь.

— Ну, как хочешь. — Отвергнутая Луиза как ни в чем не бывало направилась к двери. — Но даже не пытайся снова меня поиметь.

Она вышла не оглядываясь; каблуки застучали по лестнице.

— И ты тоже, — вздохнул я, дождавшись, когда шаги стихнут.

Я взял телефон и нашел в контактах номер Наоми, еще не зная, что скажу. Однако об этом можно было не волноваться. Через три гудка меня переключили на автоответчик. Я перезвонил, но телефон был выключен.

Было еще рано. Я подождал, пока в окнах зажжется свет. Еще через полчаса подошел по подъездной дорожке к двери и постучал. Дверь открыл здоровенный мулат в полотенце на бедрах и озадаченно на меня посмотрел.

— Доброе утро, — сказал я. — Я ищу Наоми.

— Эйдан Уэйтс…

— Моя слава бежит впереди меня.

— Можно и так сказать. — Он смерил меня взглядом и, не оборачиваясь, позвал Наоми.

Я ожидал, что он пригласит меня войти или хотя бы сам пойдет в дом и оденется, но он стоял и смотрел на меня, будто на вампира. Вышла Наоми, все так же запахиваясь в куртку. При виде меня она замерла, потом шагнула вперед и коснулась руки молодого человека, давая понять, что он может идти.

— Как ты узнал, где я живу?

— Тоже работаю детективом, — сказал я. — Иногда.

— И?

— Я хотел извиниться за…

— Пора в школу! — Из коридора на нас смотрел чернокожий старик.

Молодой человек, открывший мне дверь, обнял его и сказал, что сегодня приятель Наоми отвезет ее в школу.

Я посмотрел на Наоми. Она махнула мне рукой, чтоб молчал, вышла ко мне на крыльцо и закрыла за собой дверь. На деревьях по-прежнему распевали утренние птицы; нас омывал серый свет пасмурного неба.

— Эта твоя скрытность с самого начала расследования, — сказала она. — Отказ разрабатывать зацепки, перемены настроения… Исчезновения во время смены, странное поведение тогда, когда я пришла к тебе домой. Теперь все ясно. Ты спишь с Луизой Янковски.

Из всех возможных вариантов она пришла именно к этому заключению. Я опустил голову, обдумывая ответ. Она восприняла это как признание.

— Эйдан…

В ее глазах читалось, что ее мнение обо мне снова изменилось. Только теперь понятно, в какую сторону.

— Вот почему ты не хотел ее допрашивать, — продолжала Наоми. — И пока я говорила, почти все время молчал. И как долго это продолжается?

— Недолго.

— А поконкретнее?

— Мы познакомились, пока охраняли Мартина Вика.

— Ее включили в группу всего за две недели до покушения, — сказала Наоми. — Я проверила график ваших смен. Ты ее впервые увидел двенадцать дней назад.

— Видимо, я быстро работаю.

— Над всем, кроме дел об убийстве. Почему ты мне не сказал?

— А как я мог сказать?

— А что тебе мешало? Я, наверное, выглядела идиоткой, когда мы ее допрашивали.

— Ты не выглядела бы идиоткой ни при каких обстоятельствах, — возразил я.

— Зато чувствую себя ею. Вы еще вместе?

Я покачал головой.

— Из-за расследования? Или потому, что ты вчера вечером затащил меня к себе?

— А я разве затащил?

— По крайней мере, так думал. Ты ведь быстро работаешь, сам сказал.

— Это была разовая интрижка, — выдал я наиболее безобидное объяснение. — Просто перемкнуло.

— То есть ты переспал с ней и не перезвонил?

Я кивнул.

— А потом вы увиделись только на допросе? Неудивительно, что она не хотела с нами говорить.

— Думаю, у меня проблема.

— Вот и я так думаю, потому что в голову не приходит ни одной причины, почему бы не доложить об этом Паррсу, причем немедленно.

— Могу назвать две, — возразил я. — Первая: между мной и Луизой все кончено. Как по мне, оно и не начиналось.

— Это, конечно, все объясняет, Эйдан. А вторая причина?

— Я попросил Кевина Блейка приехать к нам на беседу сегодня утром.

Наоми явно удивилась.

— Ты была права, надо было побеседовать с ним вчера.

— И почему же мы не побеседовали?

— Из опасений за безопасность Адама. Надо было сначала поговорить с Карвером, прояснить ситуацию в «Стренджуэйз».

— Мы только за этим ходили в «Безумную звезду»?

— Зейн не связан с убийством Мартина Вика. К сожалению.

Наоми пристально посмотрела на меня. Взаимопонимание, ненадолго возникшее вчера между нами, полностью исчезло, и ее симпатия ко мне уменьшилась на порядок.

— Блейк, — произнесла она.

Я кивнул:

— Надо узнать, как он связан с Эстер и что в том телефоне. Я хочу провести расследование по всем правилам.

— Не уверена, что нам стоит работать вместе, — тихо произнесла Наоми.

— Джеймс правда позвал тебя в команду?

Она кивнула.

— Я не смогу раскрыть дело без тебя, — сказал я.

— Судя по всему, ты вообще не можешь его раскрыть. А меня ставишь в дерьмовое положение. — Взгляд Наоми выражал всю разницу между тем, каким я был, и тем, каким должен был быть.

— Твой отец, — сказал я, меняя тему.

— Деменция.

— Не знал.

— У всех свои проблемы, Эйдан.

Наоми смотрела на меня, обхватив себя руками за плечи. Пыталась принять решение.

— Спасибо, что пришли, — сказал я Кевину Блейку, занявшему место напротив.

Мы с Наоми сидели в одной из допросных Главного управления. Наоми согласилась дать нам еще один день. Скорее из чувства долга, нежели из-за меня. Теперь придется обходить скользкие места и вести дело так, чтобы не выдать ни Янковски, ни себя.

— Помогу всем, чем только смогу, сержант, — улыбнулся бывший детектив-инспектор.

Наоми протянула ему фото Эстер с камеры наблюдения в больнице Святой Марии:

— Вам знакома эта женщина?

— Конечно. — Блейк посмотрел на нас. — Это ее на пресс-конференции призвали выйти из тени. Она в розыске. Такое лицо трудно забыть.

Наоми кивнула:

— Вы видели ее до пресс-конференции, мистер Блейк?

— Просто Кев. — Блейк снова посмотрел на фотографию, потом вернул ее Наоми. Покачал головой, глядя на татуировки вокруг глаз. — Боюсь, что нет. В мое время неформалы отличались просто свирепым взглядом.

— Тогда, будьте добры, ответьте, это ваше? — Наоми достала из конверта телефон, найденный в «Корнер-Хаусе».

Блейк посмотрел на телефон из-под полуопущенных век, чтобы не выдать эмоций. Потом спросил, не глядя на нас:

— Вы позволите?

Наоми протянула ему телефон.

— Похож на один из моих аппаратов, — признал Блейк, осмотрев телефон в запечатанном пакете для вещдоков.

— Можете объяснить, как он попал к этой девушке? — Наоми кивнула на фото Эстер.

— Точно не знаю. — Блейк снова выпрямился и обрел былую уверенность. — Но недели две назад ко мне домой вломились воры. Телефон украли.

— Вы заявляли в полицию? — спросил я.

— Нет, совсем вылетело из головы.

— Нетипичный ответ для бывшего полицейского, Кев…

— Полицейские славятся нетипичными поступками, сержант.

Он явно решил перейти на личности. А обращение по званию означало, что он раздражен.

Я решил ему подыграть:

— Можно просто Эйдан.

— Видите ли, Эйдан, я не считаю свой поступок нетипичным. Сначала я хотел вызвать полицию, но серьезного ущерба не причинили, ничего не разбили и не взяли ничего ценного…

— Кроме айфона последней модели, — поправил я его.

— Мы им не пользовались. — Блейк достал из кармана точно такой же телефон. — Мы с Фионой, моей женой, одновременно обновили телефоны. Хотя, если честно, она еще старый не освоила. Так что лишний телефон просто лежал в столе в моем кабинете.

— Но номер был действующим, — заметил я.

— Да, — протянул Блейк.

— Телефон запаролен. Как случайному грабителю удалось его разблокировать?

— Бумажка с кодом лежала там же, в ящике.

— Ничего больше не украли?

— Мы оставили окно открытым на ночь, обычное дело. Кто-то забрался в дом и сгреб все, что было в столе. Потом, очевидно, вора что-то спугнуло, потому что ни компьютер, ни телевизор не взяли. Какие-нибудь юнцы-хулиганы.

— Или же грабитель точно знал, что искать. Что еще было в столе?

— Какие-то документы, ничего важного.

— Когда именно произошла эта кража?

Блейк шумно выдохнул, надув щеки.

— Дату так сразу и не вспомню.

— Уж постарайтесь, полицию обычно интересуют такого рода подробности.

— Давай-ка без издевки, сынок?

— Какие документы пропали, мистер Блейк?

Он посмотрел на стол, потер большими пальцами указательные, будто проверял качество невидимой ткани.

— Что-то связанное с Мартином Виком? — спросил я.

Блейк глянул на меня, и я вновь подвинул к нему телефон.

— Молчание означает «да»?

— Ничего важного, просто общие сведения.

— Заметки о серийном убийце? По-моему, это важно. — Я потянулся через стол и нажал кнопку включения экрана.

Появилась фотография Муров.

Какое-то время все молчали.

— Странную заставку для экрана выбрала ваша жена…

— Она сказала, что телефон ей не нужен, и я решил использовать его для работы над книгой. Поэтому номер и был действующим.

Правдоподобно, но он думал целую минуту.

— Я бы целую вечность книгу на телефоне писал.

— Рад, что вам смешно, сержант. Я решил собирать на нем информацию для нового издания книги.

— У вас для каждой книги отдельный телефон?

— Для такой, как эта, — да. Чтобы разделять работу и реальную жизнь.

— Надо будет попробовать. А вы не подумали, что стоило бы сказать нам об этом, потому что главного персонажа вашей книги убили вскоре после кражи телефона?

— Я еще не начал работу над новым изданием. Разумеется, если бы речь шла о чем-то важном, я бы забил тревогу.

— Или наоборот, — сказал я. — Так это вы установили такую заставку?

Блейк кивнул:

— Фотография помогает сосредоточиться, напоминает мне, зачем все это делаю.

— В деле не появилось ничего нового с тех пор, как Вику вынесли приговор, — заметила Наоми. — Вы хотели рассказать о чем-то подробнее?

— Да, о периоде тюремного заключения, — ответил Блейк. — Было ясно, что смерть Вика всколыхнет интерес к его делу, а жить ему оставалось недолго из-за рака. В новом издании можно было сделать упор на пребывании в «Стренджуэйз».

— Вчера мы посетили его камеру, — сказал я.

— Мерзкое место…

— Не поспоришь. Вы не могли бы разблокировать телефон? — сказал я как можно небрежнее, но встал слишком резко.

Ножки стула скрипнули по полу. Я обошел стол и остановился у Блейка за спиной. Взгляда Наоми я избегал и надеялся, что все это выглядит как забота о сохранности улик.

Блейк провел пальцем по экрану телефона в пакете.

Экран разблокировался. Я забрал телефон. Сначала просмотрел сообщения, но не нашел ничего, кроме автоматических уведомлений от оператора. Открыл список контактов. Пять записей. Я спешно пролистнул их до номера, подписанного «Луиза». Наоми встала со своего места.

— Можно мне?

Время остановилось, но я знал, что балансирую на грани. Перед тем как отдать телефон Наоми, я вышел из контактов, чтобы она не поняла, что я их проверял. Я зашагал вокруг стола, пока она проделывала с телефоном то же самое, и остановился, когда она дошла до имени Луизы.

Неопровержимое доказательство.

Наоми показала его мне, и я изобразил удивление. Мы снова сели на свои места. Блейк тяжело задышал, к счастью перекрывая звук моего дыхания. Побледнев больше обычного, он достал пластиковый флакончик с таблетками, выложил две штуки на ладонь и проглотил, не запивая.

— Вы не могли бы рассказать нам о людях, чьи контакты здесь сохранены? — попросила Наоми.

Блейк кивнул. Время снова ускорилось, пошло рывками.

— Кто такая Сьюзен?

— Как я уже говорил, в молодости Вик был женат около года…

— Вы даже сказали, что найдете для нас номер его бывшей жены.

— Как вы и продемонстрировали, констебль, эта информация была у меня украдена. Я не беседовал с бывшей женой Вика перед тем, как написал первоначальный вариант книги, но позже подумал, что некоторые сведения могут оказаться интересными.

— Фрэнк Мур, — зачитала Наоми из списка.

Я не мог придумать, как ее остановить.

— Ну, это логично. Скорбящий отец. Можно сказать, единственный выживший член семьи.

Наоми кивнула:

— Слово «выживший» как раз из его лексикона.

— Не знал, что у него исключительное правило на его использование…

— Не будем подавать ему идеи. — Наоми улыбнулась. — Вы же и предложили нам сходить на семинар Фрэнка. А сами ходили?

— Если мне не изменяет память, я предложил его семинары в качестве иллюстрации того, как человек может совладать с собой.

— А разве не в этом вы нуждались после известных событий?

— Не вполне понимаю ваш вопрос, констебль Блэк.

— Просто интересуюсь, посещали ли вы его семинары…

— Не мое это, мне такое не подходит.

— Вы ушли из полиции сразу после того, как Вику вынесли приговор. Не потому ли, что это расследование настолько вас потрясло? — спросила Наоми. — То есть вы раскрыли очень громкое дело. Почему было не воспользоваться плодами успеха?

— А я и воспользовался.

— Вы написали одну книгу, десять лет назад. А могли бы сейчас сидеть в кресле главного констебля Крэнстона.

— Опять же это не мое, мне такое не подходит.

— То есть нельзя сказать, что это дело разрушило вашу жизнь? Это слова Фрэнка Мура.

Блейк стукнул кулаком по столу.

— Но я ведь сижу сейчас здесь, так?

— Да, но с другой стороны стола, — сказала Наоми.

— Разрушило мою жизнь? — Блейк скрестил руки на груди, потом убрал. — Знайте, констебль, что я подал рапорт об увольнении до того, как появилось дело Вика. Я занимался им из чувства долга, потому что так было правильно. На мой уход оно никак не повлияло. — Он подался вперед, наставив на нее указательный палец. — А если вы намекаете, что у меня с Фрэнком Муром какие-то совместные делишки, вы страшно далеки от истины. Я очень уважаю Фрэнка. Как я уже говорил, мы пересекаемся на различных благотворительных мероприятиях…

— Например?

Мое вмешательство явно рассердило Блейка.

— «Друзья всегда рядом» — благотворительное общество для семей, потерявших детей. Фонд «Горю поможешь», «Лига Говарда»…[18]

— Тюремные реформы? — сказал я, надеясь развить эту тему.

Блейк кивнул, и я посмотрел на экран телефона:

— Это из-за приверженности вопросу реформ у вас сохранен номер Кристофера Бокса, также известного как Полубокс?

— Опять же, он тоже связан с Мартином Виком. Перспектива общения с ним меня отнюдь не радовала, но он провел с Виком значительное количество времени.

— Вам удалось поговорить с ним до кражи телефона?

Блейк помотал головой:

— Нет, но это дало мне время обзавестись защитным костюмом особо крупного размера…

— Его лучше приберечь для следующего контакта из списка, — сказала Наоми. — Чарли Слоун.

— У Слоуна непомерно раздутое эго и, возможно, самая большая в мире коллекция венерических заболеваний, но он чертовски хорошо пишет и придерживается твердых принципов.

— Как раз вчера он чуть ли не у нас на глазах помог будущей матери, — сказал я.

— Я лишь знаю, что двенадцать лет назад он освещал дело Мартина Вика чрезвычайно аккуратно и с большим тактом.

— Что ж, все понятно, но вы ведь сказали, что этот телефон нужен для подготовки нового издания книги?

— Верно.

— Зачем тогда обсуждать с Чарли Слоуном статьи двенадцатилетней давности?

Блейк пожал плечами:

— У него могут быть сведения, которые он в свое время не стал публиковать.

— А разве не от вас к нему поступают сведения, Кев?

— Вы же знаете прессу. Слушайте, мы ведь уже заканчиваем? — Он махнул в сторону флакона с таблетками на столе. — Я записан на прием к…

Я кивнул, не обращая внимания на взгляд Наоми.

Я не хотел видеть реакцию Блейка на имя Янковски. Если оно ему незнакомо, значит номер сохранила Эстер, они обе связаны друг с другом и Янковски серьезно влипла.

— Мы пока оставим телефон у себя, — сказал я, пытаясь спровадить бывшего детектива-инспектора. — Не могли бы вы записать для нас пароль? — Я подвинул к Блейку ручку и бумагу, и он написал четыре цифры.

— Спасибо. — Я забрал листок, встал, направился к двери…

— Простите, Кевин, — сказала Наоми. — Остался еще один номер…

Она развернула телефон к нему, и он побледнел.

Эта реакция была убедительнее, чем все, что мы видели до этого.

— Номер мне незнаком.

— А имя? — гнула свою линию Наоми.

Блейк покачал головой:

— Это не я его сохранил. Не знаю никакой Луизы.

Я провожал Блейка к выходу. Мне хотелось последовать за ним и не вернуться. Если я не уйду сейчас, то придется вместе с Наоми допрашивать Луизу Янковски. Перед лицом неопровержимых доказательств она обязательно покажет моей напарнице сумку и отправит меня в ад. Мы с Блейком молча дошли до поста охраны. Я медленно вернулся в реальность и попросил у Блейка его домашний адрес.

— Зачем? — вопросил Блейк с неожиданной властностью официального лица из прошлой жизни.

— Отправим наряд, чтобы составить протокол по факту ограбления.

— Это так необходимо?

— Совершенно необходимо, — солгал я и ему, и себе.

Я хватался за соломинку, за малейший шанс отвести подозрения от себя. Блейк достал из кармана визитку. Потертую, будто она лежала там уже давно. К тому времени, как я дочитал адрес, Блейк миновал пост охраны и, не оглядываясь, вышел на улицу. Оставшись один на один со своей дилеммой, я стоял в вестибюле под любопытными взглядами сослуживцев.

В голову пришел третий, почти безнадежный вариант.

Можно позвонить Луизе. Предупредить, чтобы ушла с работы, не появлялась дома, нигде.

Я пошел к таксофонам и с видимым спокойствием поискал мелочь в карманах. Потом нашел номер в присланном сообщении. Уже набрал половину, но тут раздался чей-то голос:

— Сержант?

Я отвернулся к стене и продолжил набирать номер.

— Сержант Уэйтс!

— Да. — Я обернулся на голос.

На меня смотрел молодой констебль.

— Суперинтендант Паррс попросил задержать вас…

— Не понял?

— Велел передать, что они с констеблем Блэк ждут вас в девятой допросной.

Я повесил трубку, оставив на ней влажный след от ладони, и пошел через пост охраны в девятую допросную. Открыл дверь. Паррс стоял у дальней стены и смотрел куда-то перед собой. Наоми с напряженным и измученным видом сидела за столом.

— Суперинтендант?

Взгляд красных глаз остановился на мне.

— Мы уж думали, ты сделал ноги…

— Отправлял наряд к Блейку домой.

— Думаешь, он связан с наркоманкой из больницы?

— Пока неясно, — ответил я, гадая, не сунул ли только что ногу в капкан. — Думаю, можно немного отыграть назад предположение, что она лично замешана в этом деле. Похоже, всю информацию и даже доступ к таким людям, как Полубокс, она обнаружила в документах, украденных из дома Блейка, и из телефона, который мы нашли в «Корнер-Хаусе». Даже обои для экрана выбирал Блейк. Возможно, она всего лишь искательница легкой наживы.

— Не согласен, сержант. — Паррс посмотрел на телефон, лежащий на столе перед Наоми. — Думаю, тебе стоит кое-что увидеть…

Наоми подождала, пока я обойду стол. Потом открыла единственную видеозапись в папке «Галерея». Эстер, девушка в зеленом спортивном костюме, настраивала камеру. В туалете больницы Святой Марии. Размытое изображение сфокусировалось. Дверца кабинки слегка приоткрылась. Наоми включила максимальную громкость. Послышался гул голосов где-то в коридоре, потом телефон выставили в щель, камерой в сторону говоривших.

Дело происходило в крыле, где умер Мартин Вик.

Из-за неудачного ракурса съемки видно было только нижнюю часть тела человека, который стоял у конторки. По-видимому, он разговаривал с Ренником. Они обменялись рукопожатием, а потом человек резко потянулся за конторку. Что происходило над ней, не просматривалось, но, по всей видимости, именно тогда Ренника и полоснули ножом по горлу. Оценив масштаб происшедшего и грозившую ей опасность, Эстер втянула телефон к себе, и на несколько секунд экран погас.

Послышался шелест одежды.

Прерывистое дыхание.

Потом звон разбитого стекла, крик, рев пламени. Камеру снова выставили из дверцы, показались ноги человека, бегущего к пожарному выходу. Он скрылся за дверью, и девушка побежала за ним. Потом все перекрыл вой сигнализации.

Запись оборвалась.

Через четыре-пять секунд после этого я поднимался по лестнице и разминулся с Эстер.

Она бежала вниз, преследуя убийцу.

— Поздравляю, — произнес Паррс. — Вы только что доказали невиновность единственной подозреваемой. Что же до твоей версии, что она лично не была связана с делом… — Он замолчал, ожидая, когда Наоми откроет фотографии.

Я узнал первую. Со страницы «Мейл».

«Серийный убийца приканчивает жратву!»

Просмотрев остальные, я понял, что имел в виду Паррс.

Камера надвигалась на Вика — от двери к кровати. И вот он уже улыбается человеку с телефоном. На последней была Эстер, девушка с татуировками на лице. Одной рукой она обнимала Вика за шею, а другую, с телефоном, вытянула, чтобы сделать селфи. Я впервые отчетливо увидел ее лицо и со смутной тревогой понял, что видел ее раньше.

Но что еще хуже — она и Мартин Вик поцеловались.

Паррс ушел к старшему суперинтенданту Чейз, чтобы рассказать ей о возможном соучастии Луизы Янковски в убийстве Мартина Вика и вторично потребовать ее отстранения от службы.

Теперь Чейз точно согласится.

Нам дали указания разыскать Янковски. Но что, черт подери, делать, если мы ее найдем?

Она заступала на смену вечером. Звонить и предупреждать было поздно, так что я медленно ехал к ней домой. Наоми удивилась, что я не знаю, где она живет. Нежелательное напоминание о том, что моя выдуманная версия не выдержит проверки и это произойдет совсем скоро.

— Наверное, мне лучше одной пойти, — сказала Наоми, явно предпочитая обойтись без моего присутствия, но я помотал головой. — Ну, как знаешь. Я тебя предупредила.

Мы вышли из машины и вместе направились к дому.

Наоми нажала на домофоне номер квартиры, указанный в личном деле. Спустя мгновение дверь открылась, но по лестнице я поднялся первым. Боялся того, что мы можем найти. Дверь квартиры Янковски была распахнута. В прихожую вышла девушка и удивленно посмотрела на нас.

— Мы ищем Луизу Янковски, — сказала Наоми. — Она здесь проживает?

— Я ее квартирная соседка, — объяснила девушка. — С ней все в порядке? Она ведь тоже работает в полиции.

— Нам нужна ее помощь в расследовании. Вы кого-то ждете?

— Я сегодня работаю из дома, жду доставку.

— А Луиза дома?

— Она не пришла домой вчера вечером…

Наоми посмотрела на меня. В последний раз она видела Луизу перед дверью моей квартиры.

— А собиралась? — спросил я.

— Сказала, что припозднится, может быть, заночует у друга…

— Имя его называла? — спросила Наоми.

Девушка помотала головой:

— Какой-то парень. Все очень загадочно. С ней все в порядке?

— Нет оснований предполагать обратное. — Наоми протянула девушке визитку. — Я уверена, что она у своего приятеля, но если увидите ее или она позвонит, сообщите нам?

— Конечно.

Мы спустились по лестнице, которая с каждым шагом словно бы становилась теснее и уже, и вышли на улицу. Я расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, чтобы легче дышалось. Мы сели в машину. Наоми смотрела прямо перед собой.

— Что произошло ночью после моего ухода, Эйдан?

— Ничего.

— Луиза не пришла домой…

— Я сказал ей, что думаю по поводу наших отношений, и она ушла.

— Не обрадовалась, наверное?

— Сказала, что я не понимаю, что теряю.

— То есть совсем не расстроилась? И не представляла никакой опасности для самой себя? — шутливо продолжала Наоми.

Я помотал головой.

Сканнер ожил. Я ответил:

— Уэйтс. Слушаю.

Диспетчер связал меня с патрульными, которых мы отправили домой к Блейку. Те доложили, что прибыли — да не просто так, а на место происшествия.

Блейк жил в большом двухквартирном доме в Бернадже — районе, расположенном недалеко от центра города. Кто-то разбил окна на первом этаже и зеленой аэрозольной краской написал на стене «УБИЙЦА».

— Вандализм, — констатировал один из патрульных, подходя к нам.

— Да уж, вряд ли чистосердечное признание. Где Блейк?

Патрульный провел нас через прихожую в просторную гостиную, где сидел бывший детектив-инспектор с бокалом янтарной жидкости в руке. И этот человек не пьет кофе?

— Чем обязан? — сказал он, глядя мимо меня.

— Это мы бы и хотели узнать. — Я повернулся к констеблям. — Оставите нас на минутку?

Они попятились из комнаты и прикрыли за собой дверь.

— В первую нашу встречу вы посоветовали нам следовать интуиции. Считайте меня сумасшедшим, но, если человеку, имеющему отношение к делу об убийстве, пишут над дверью «Убийца», я иду к нему.

— Такое иногда случается с людьми, которые появляются на публике.

— Или мозолят ей глаза, Кев. Что-нибудь пропало?

Он помотал головой.

— И вы не имеете представления, кто это мог быть?

— Ни малейшего.

— Или почему обокрали именно вас?

Блейк снова помотал головой.

— Согласитесь, надпись на доме выглядит провокационно.

— Мне нечего об этом сказать.

— Вашей жены не было дома, когда это произошло, мистер Блейк? — спросила Наоми.

— Слава богу, нет. Она сейчас у Люси, нашей дочери. С малышом нянчится. — Блейк указал на фотографии на камине.

— Понятно. — Наоми внимательно посмотрела на фотографии, потом опять повернулась к Блейку.

У меня снова промелькнула какая-то смутная догадка, но дочь Блейка уж точно не Эстер.

— Раз уж мы пришли, покажите, пожалуйста, где именно грабитель проник в дом в первый раз? — продолжала Наоми.

Выражение лица Блейка свидетельствовало, что он исчерпал отговорки. Знакомое чувство. Не хотелось, чтобы через несколько часов Наоми прочла то же самое на моем лице.

Кабинет оказался маленькой комнаткой в глубине дома. Я с удивлением обозрел почти гладкую стену под окном, выходящим на задний двор.

— Не так-то просто тут вскарабкаться. Из вашего объяснения следовало, что кто-то проходил мимо и просунул руку в окно…

— Может, вы услышали то, что хотели.

— Сержант Уэйтс иногда проявляет некоторую избирательность, — подтвердила Наоми, — но должна сказать, что я услышала то же самое.

Я осмотрел оконную раму:

— Выглядит новехонькой. Воры ведь вломились в дом, да, Кев?

Блейк избегал наших взглядов.

— Значит, не повредили, когда залезали внутрь. От меня-то вы что хотите?

— Правду.

— Да я уже вам уйму правды рассказал, сержант. Ничего нового нет, я и так уделил вам много времени сегодня…

— Мы вас от чего-то отвлекаем?

Блейк стал бледнее со времени нашей первой встречи. А с тех пор как мы пришли к нему домой, побледнел еще больше и теперь прижимал руку к сердцу.

— Вообще-то… у меня встреча по поводу… — Он осекся.

— По поводу чего?

— Нового издания книги, — закончил он, тяжело дыша.

— С кем встречаетесь?

Блейк не смотрел мне в глаза.

Я дождался, когда он снова взглянет на меня.

— С кем, Кев?

— Вот мы и снова встретились, Чарли, — сказал я, подходя к журналисту на веранде «Устричного бара Синклера» на Шамблс-Сквер.

Этот старейший паб в городе дважды разбирали по кирпичику и перевозили на новое место. Глядя на Слоуна, с пинтой в руке сгорбившегося над столиком, можно было подумать, что он сидит тут со дня основания и переезжает вместе с пабом, как неотъемлемая часть антуража, которую никак нельзя утратить при реставрации.

— Да что вы, черт подери, от меня хотите? — Он неуклюже привстал.

— Сядь или арестую за воспрепятствование.

— Чему?

— Да хоть расследованию, хоть току крови в собственных артериях — выбирай.

Слоун подумал и грузно плюхнулся обратно на стул.

— Выглядишь лучше, чем в прошлый раз. Наверное, потому, что одет.

Он закатил глаза.

— Мы нашли телефон, на который сфотографировали Мартина Вика, — сообщила Наоми.

— Значит, не совсем зря время тратите.

— Не совсем, — сказала она. — Фотография, которую вы опубликовали, — часть комплекта.

Удивление Слоун постарался скрыть, а вот интерес — не смог.

— В таком случае остальные по праву принадлежат мне.

— Вряд ли тебе захочется хранить их у себя. — Я достал из кармана куртки свой телефон. Открыл фотографии и продемонстрировал Слоуну те, где Эстер лежит на кровати с Мартином Виком. — Похоже, ты заплатил пять штук серийному убийце и его подружке…

Уголки губ Слоуна опустились.

— И что еще хуже, она по-прежнему в бегах, — продолжала Наоми. — С твоими деньгами. А это больше похоже не на воспрепятствование расследованию, а на…

— Пособничество и укрывательство, — закончил я.

— Ладно, — проворчал Слоун. — В этом городе еще остались настоящие детективы, и с одним из них я собираюсь сейчас встретиться, так что…

— Боюсь, Кевин Блейк немножко занят, — сказала Наоми.

Слоун перевел взгляд с нее на меня.

— Верно, — подтвердил я. — Кто-то разбил окна у него в доме и аэрозолем во всю стену намалевал «УБИЙЦА». Пошли туда репортера, пока Блейк уайт-спирит не достал. Интересно, кто это сделал и почему?

Слоун ничего не сказал.

— Похоже, ко всем твоим приятелям в итоге появляются вопросы, Чарли.

— Похоже, что…

— Зачем ты собирался встретиться с Блейком?

Слоун промолчал, и я посмотрел на четыре полные пинты на столике.

— Похоже, вас ждал долгий разговор. Ну же, Чарли. Блейку теперь не отмыться. Телефон, с которого Викова подружка послала тебе фотографию, украден из его дома.

— Но он почему-то не заявил о краже, — добавила Наоми. — Будто как-то связан с этой девушкой.

Я кивнул:

— Учитывая, что ты ей отвалил пять штук, вас уже трое. А если прибавить то, что из твоих денег она заплатила еще и спайсовому дилеру, это становится похожим на оргию.

— Может, вам всем где-нибудь уединиться? — предложила Наоми.

Слоун выдохнул через рот. Завоняло так, будто у него в глотке кто-то сдох.

— Ничего подобного, — сказал он. — Я даже не знаю Блейка, так, двенадцать лет назад один раз поболтали. Это он сам связался со мной недавно.

— Зачем?

— Сказал, что работает над новым изданием своей жуткой книженции и опубликует ее, когда Вик откинется. Искал компромат на Фрэнка Мура.

— С чего ему обращаться за этим к тебе?

— Из-за сплетен, — сказал Слоун. — Историй, связанных с делом. Их раскопал частный сыщик для газеты, и я решил поделиться с ним. Это сейчас Фрэнк оратор, а раньше с трудом мысли излагал. — Слоун улыбнулся. — И общался больше с помощью кулаков, если понимаете, о чем я.

— Откуда сплетни?

— А вы спросите себя, почему соседи в двухквартирном доме в конце переулка ничего не слышали, пока за стеной убивали мать и троих детей? — Слоун отхлебнул пива и утер рот тыльной стороной ладони. — Все они слышали. Только так привыкли к воплям и дракам, что спокойно улеглись спать. Решайте все споры до темноты, ребятки.

— Ты сам разговаривал с соседями? — спросил я.

Слоун кивнул, не отводя взгляда, потом достал из сумки распечатки свидетельских показаний. Мы с Наоми просматривали исписанные страницы, а Слоун прикончил пинту и взялся за следующую.

Соседи видели Маргарет Мур с фингалом.

Регулярно слышали ссоры за стеной. Звон бьющейся посуды и оконных стекол. Звуки ломающейся двери, ударов кулаками. Видели, как дети вздрагивали при каждом резком движении отца.

Фрэнк Мур, примерный семьянин.

— Как получилось, что ничего из этого не всплыло двенадцать лет назад? — спросил я, отрывая взгляд от бумаг.

— Всплыло бы, если бы преступника почти сразу не схватили. Пресса ведь как полиция, сержант. Поставляет публике героев и злодеев. Ваши поймали Вика, и у нас появился злодей, так ведь?

— Один из них. — Я собрал листы с показаниями и встал, собираясь уйти. — Слушай, я знаю, полиция обычно таких советов не дает, но, ради бога, свали из города.

— Приятно слышать, — сказал Слоун, осушая второй бокал.

Мы приехали к Фрэнку Муру без предупреждения. Идеальная симметрия в доме казалась зловещей, но, возможно, потому, что я начитался соседских показаний. Можно только представить, какой огромной казалась ребенку внушительная фигура Фрэнка. Мы постучали в дверь. Открыла Ребекка, жена Мура, и меня снова поразило ее внешнее сходство с первой женой.

— Миссис Мур, — обратилась к ней Наоми, — Фрэнк дома?

Ребекка вышла к нам и прикрыла за собой дверь.

— Работает, — спокойно сказала она. — Не здесь.

— Мы не вовремя?

— Почему вы так думаете?

— Да просто… Фрэнк ведет семинар?

— Сегодня занятие с группами риска. — Она снова оглянулась на дом. — Чем я могу помочь?

— Нас интересует алиби Фрэнка на ночь субботы, — сказала Наоми.

— А-а… — с видимым облегчением произнесла Ребекка. — Он был дома, к нам приходили гости.

— Они могут подтвердить, что он никуда не отлучался до полуночи?

— И после полуночи тоже. Фрэнк рассаживал всех по машинам до часа ночи.

— А не было такого промежутка, когда его никто не видел? Примерно с час?

— Вы совсем не знаете Фрэнка. Он даже на пять минут не отлучался. Принимал гостей, заботился о людях, то есть делал то, что у него лучше всего получается.

— Похоже, та еще ночка была.

— Мы не любители вечеринок, но несколько раз в году Фрэнк приглашает на ужин наиболее успешных слушателей. Эти люди прошли через такие испытания. И то, что вечер прошел весело, — полностью заслуга Фрэнка. Все не сводили с него глаз, пока он излагал свои соображения на любимую тему.

— На какую же? — спросил я, почти ожидая услышать имя Мартина Вика.

— Спасение мира.

Я улыбнулся:

— Надеюсь, когда-нибудь он возьмется за это вплотную. Не подскажете, как нам связаться с гостями? Чтобы больше не возникало никаких сомнений в отношении Фрэнка.

— Хорошо. Зайдете? — спросила Ребекка тоном, предполагающим, что лучше не соглашаться.

— Конечно, — ответил я, перешагнув порог.

Мы прошли по коридору, увешанному до боли неестественными семейными фотографиями. Старшая дочь, Лиззи, сидела на диване в гостиной. Удивительно, но пленку с мебели убрали. Ребекка заметила мой удивленный взгляд.

— Ну, мы не всегда закатываем мебель в пленку, да, Лиз?

Девочка не подняла взгляда, и Ребекка погладила ее по голове.

— Мы очень недовольны тем, что заболели и сидим дома…

Наоми улыбнулась:

— Я втайне любила оставаться дома и болеть.

— Это пустая трата времени, — отозвалась девочка.

— Значит, ты любишь школу?

— Очень важно не отстать. — Она будто повторяла чьи-то слова.

Ребекка постаралась смягчить сказанное:

— Наши дети терпеть не могут сидеть дома. В этом они похожи на Фрэнка. Все время надо куда-то бежать и что-то делать.

— Вот бы узнать секрет такой энергии, — сказала Наоми.

— Моих брата и сестер убили, — неожиданно ответила Лиззи.

Мы с Наоми переглянулись, не зная, что сказать.

— Поэтому мы не хотим понапрасну тратить время жизни.

Мать снова погладила девочку по голове:

— Сходи-ка почисти зубки.

Лиззи встала и тихо вышла из комнаты, а Ребекка попыталась сгладить впечатление:

— Она почти в том возрасте, когда сидеть дома или гулять с родителями — не круто. Ну вы же знаете, какими бывают матери. — Она посмотрела на меня.

Я кивнул и посмотрел на семейные фотографии. На каждой дети с прямыми спинами и напряженными улыбками. Фотографии, сделанные не столько на память, сколько в назидание, как следует выглядеть и вести себя.

Дай Фрэнку волю, он бы их тоже закатал в пленку.

— Вы обещали нам контактные данные гостей, — напомнил я.

— Разумеется. — Ребекка нашла записную книжку и дала Наоми номера четверых гостей.

— А почему на субботний ужин пригласили самых богатых слушателей семинаров? — спросил я.

— По сугубо экономическим причинам. Мы — автономная некоммерческая организация. Привередничать не приходится. Фрэнк постоянно видит, как горе объединяет людей из разных социальных слоев. Так что это просто хороший способ заставить одних помогать другим.

— Еще один деликатный вопрос, — сказала Наоми.

— Задавайте, я не боюсь.

Ребекка говорила правду. Она приняла в свою жизнь сломленного человека, помогла ему духовно переродиться, создала с ним новую семью, несмотря на случившееся с предыдущей. Для этого понадобились силы и вера, которых у нее еще осталось немало.

— Я просматривала материалы дела. Удивительно, но вы и двенадцать лет назад обеспечили Фрэнку алиби, — продолжала Наоми.

На лице Ребекки замерла улыбка.

— Это немного другое, но да, ту ночь он провел у меня.

— Вы в то время были близки?

— Виделись время от времени…

— Долго?

Ребекка скорее дернула, чем пожала плечами.

— Несколько недель или месяцев.

— Значит, когда семью Фрэнка убили, он был с вами.

— Он тогда еще много пил. Ночь выдалась ужасная, и он отключился, совершенно пьяный, в кресле. Я боялась, что он подавится языком или захлебнется рвотой, и просидела с ним всю ночь. Он даже не шевельнулся.

Это исключало Фрэнка из списка подозреваемых, но не это я хотел услышать.

— А не перекрылись ли по времени прошлые и нынешние отношения, Ребекка? — спросил я прямо.

— Перекрылись?

— У вас уже был тогда роман?

— К тому времени Фрэнк и Маргарет уже похоронили свой брак. — Ребекка поняла, что сказала что-то не то и подняла руку. — К началу наших отношений между ними уже все было кончено.

— А нам Фрэнк сказал, что они еще любили друг друга, — возразил я. — И хотели воссоединиться после расставания.

— Он так сказал? — Ребекка пристально посмотрела на меня.

Такие вопросы обычно оставляют без ответа, но я кивнул, и она поджала губы.

— Ну все равно, в ту ночь все и закончилось.

— Да-да, всех похоронили, — подытожил я. — Даже не шевельнулся, говорите?

— Ни одним мускулом.

— А мускулы у него о-го-го.

— Простите?

— По слухам, в те времена он не чурался рукоприкладства…

— Эйдан, — сказала Наоми.

Ребекка встала, повела взглядом вокруг и наконец пригвоздила им меня.

— Вы пришли не задавать вопросы, а выместить злость на мне. Похоже, вас в свое время очень сильно обидели, детектив Уэйтс. И теперь вы обижаете других. Жаль, что Фрэнка нет, он бы лучше объяснил.

— Не сомневаюсь, — сказал я.

— Нам известно, что в доме Муров не всегда царила полная гармония, — вмешалась Наоми. — Это объяснимо — они, в конце концов, разошлись. Мы просто хотим узнать, перерастали ли споры в физическое насилие.

— Проблемы в семье создавала Маргарет, — сказала Ребекка, слегка порозовев. За все это время она впервые разрешила себе рассердиться при упоминании первой жены Фрэнка. — Интересуетесь супружескими изменами? Уж поверьте, не Фрэнк первый начал.

Ребекка собиралась сказать что-то еще, но вместо этого огладила на себе платье и объявила, что опаздывает в школу за двумя другими детьми.

— А не странно ли, что их зовут так же, как погибших детей? — спросил я, окончательно выходя за рамки приличий.

Но Ребекка казалась довольной. Будто я показал свое истинное лицо.

— Надо совсем никого не любить, чтобы спрашивать такое.

Я почувствовал ладонь Наоми на своей руке.

— Наверное, мы и так много времени у вас отняли, — покраснев, сказала Наоми. — Значит, Фрэнк сейчас ведет занятие с группой риска. Где, не подскажете?

— В Королевской тюрьме.

— В Королевской тюрьме? — переспросил я. — Фрэнк работает в «Стренджуэйз»?

Какое-то время все молчали. Я подошел к окну и с усилием его распахнул. Хаттон, начальник тюрьмы, втиснувшийся за письменный стол, испускал зловоние, которое сбило бы с толку служебную собаку, натасканную на поиск трупов. Двор был пуст, в окно милосердно подул ветерок.

— Вы разрешаете людям с улицы работать с заключенными?

— С улицы? — переспросил Хаттон. — Не утрируйте, приятель. Мистер Мур — профессионал, имеющий право работать с уязвимыми категориями граждан. Он пользуется успехом у заключенных и отвечает всем необходимым требованиям для работы здесь.

— И как долго это продолжается?

— Да еще до меня, даже…

— А сколько вы тут работаете?

— Пять лет, — произнес Хаттон так, будто зачитывал приговор верховного суда.

Если мои подозрения насчет Фрэнка Мура окажутся верными, тому может грозить реальный приговор.

— И вы не находите ничего странного в том, что человек хочет работать в тюрьме, где отбывает срок убийца его семьи? — Я отвернулся от окна.

Начальник покачал головой:

— Я ручаюсь, что они ни разу не пересекались друг с другом. Мой долг — блюсти интересы заключенных. Мур для них — просто находка.

— А как насчет интересов Мартина Вика?

— Ну, он ведь живым отсюда вышел, так? Хотя, по мнению некоторых, и не заслуживал этого. И, насколько я помню, его жестоко умертвили, когда он находился под вашей охраной, а не под моей.

— Ваши подопечные тоже не раз пытались это сделать.

— Это абсолютно не связано с присутствием здесь Фрэнка Мура.

— Почему вы так уверены? Вы присутствовали на занятиях?

— Нет, конечно.

— А обсуждали их?

— Нет, насколько я помню.

— И что? Просто не видите в этом ничего плохого? — Я подождал ответа, но Хаттон молча глядел в окно, будто раздумывал, что у него будет на обед. — Если долго закрывать глаза на происходящее, можно в один прекрасный день их и не открыть… — добавил я, качая головой.

— Вы придумываете остроты заранее, сержант?

— Вик убил детей Мура, — сказал я.

Дверь открылась. Хаттон, я и Наоми обернулись. В кабинет вошел Фрэнк Мур. Ему пришлось пригнуться, чтобы не задеть головой дверь. В черных волосах промелькнула седая прядь. Как обычно, на нем была «униформа»: приталенная рубашка, синие брюки и светлые туфли.

В его глазах промелькнуло что-то вроде усмешки.

Он зашел не вовремя, и я попытался скрыть удивление:

— Что вы тут делаете, Фрэнк?

Он как ни в чем не бывало закрыл за собой дверь.

— По средам я…

— Нет, что вы здесь делаете?

— Позвольте я закончу. По средам я работаю с группами риска.

— Пожалуй, они рискуют больше оттого, что с ними работают родственники их жертв.

— На что вы намекаете?

— До этого мы еще доберемся. Теперь уже поздно об этом рассуждать, но совершенно ясно, что вам больше нельзя сюда приходить.

Хаттон привстал:

— Не много ли на себя берете, сержант?

— Вряд ли вам стоит упорствовать в этом вопросе. Иначе следующие пять лет придется провести в более стесненных условиях. Не оставите нас на минутку?

Хаттон сердито втянул воздух сквозь зубы и выбрался из-за стола. Наша четверка достигла стадии единогласной взаимной ненависти, так что я рассудил, что, если один уйдет, всем станет легче. Хаттон ободряюще потрепал Мура по плечу и вышел.

— Садитесь. — Я указал Фрэнку на один из низких стульев напротив стола.

Мур задумчиво провел рукой по волосам, будто заряжался энергией от молниеподобной пряди. Потом снова улыбнулся и спокойно опустился на стул, как почетный зритель, готовый смотреть комедию, которую разыграем мы с Наоми.

Я прислонился к стене за столом, чтобы мы с Муром находились друг напротив друга. Наоми встала справа, у окна. Фрэнку придется оборачиваться к ней, но, судя по прошлому разговору, ему на нее плевать.

— Кажется, вы на меня сердитесь, — сказал он. — Не знал, что должен информировать вас о всех своих передвижениях…

— Хотя бы о том, что в последние лет пять вы регулярно находились в одном здании с человеком, осужденным за убийство вашей семьи.

— Зачем? Это не секрет.

— Почему вы стали сюда приходить?

— Я работаю с группами высокого риска, которые…

— Назовите истинную причину, Фрэнк. Когда мы впервые пришли к вам домой, вы сказали, что, будь ваша воля, Вика бы выкопали и еще раз сожгли.

— В моем репертуаре нет таких выражений, — заявил он, тем самым намекая, что я его оболгал, а сам он не произнес ни одного лживого слова.

Впечатляюще!

— Важно сознавать, на каком уровне реальности мы с вами действуем.

— Говорите обо мне что хотите. Я чего только не наслушался в свой адрес, но к работе я отношусь серьезно и не позволю вам принижать ее значимость.

— И в чем состоит ваша работа?

— Я специалист по выживанию. Помогаю тем, кому не с кем больше поговорить.

— А я думаю, что вы торгаш.

— Я такое все время наблюдаю, сержант. У вас в душе полный раздрай, вы никого не впускаете в свою личную жизнь и никак не можете себя собрать. Конечно, видя меня, цельность моей натуры, семью, дом и через что я прошел ради всего этого, вы завидуете.

Я невозмутимо глядел на него.

— Из ваших антидепрессантов бусы можно делать.

— Ясно, — сказал я. — А у Маргарет была депрессия?

Мур закрыл глаза и сжал кулаки:

— С чего вы взяли, что вам дозволено упоминать ее имя?

— Вы снова женились, Фрэнк. Было бы странно называть ее миссис Мур.

Фрэнк открыл глаза и устремил на меня невидящий взгляд:

— А что плохого в том, чтобы снова жениться, детектив?

— Абсолютно ничего, особенно когда отношения со второй женой завязываются еще до смерти первой.

Мур медленно поднялся со стула, не сводя с меня взгляда, и постепенно распрямился во весь свой высоченный рост.

— Но вы хотя бы смогли себя простить, — продолжал я.

Гримаса на лице Фрэнка преобразилась в улыбку.

Он снова сел:

— Извините, продолжайте…

Я замолчал, чтобы Наоми обратилась к Муру сбоку. Не мог придумать ничего более раздражающего для него.

— Сменить жену — это одно, — сказала Наоми. — Мы хотели поговорить о детях…

— А что с ними не так?

— Имена.

— Ваши слова оскорбительны.

— Почему? — спросила она.

— Это дань памяти. Самая большая, на которую я только способен. Так вы ради этого сюда явились? Об именах моих детей говорить? Они записаны в свидетельствах о рождении. Это тоже не секрет.

— Кстати, о секретах. Что бы рассказали стены дома на Брайарс-Грин, одиннадцать, если бы могли говорить?

— Вы тут упомянули об уровне реальности…

— Хорошо, пойдем дальше. Что бы сказали соседи за этими стенами? О вашем первом браке?

— Я же честно поведал о наших проблемах.

— Вы сказали, что боролись с чем-то, — сказал я, доставая свидетельские показания. — Оказывается, не с чем-то, а с кем-то. — Я бросил бумаги на стол.

Мур подался вперед. По мере чтения голова его опускалась все ниже.

— Можете взять себе, мы сделали копии.

Он отодвинулся к спинке стула, подальше от документов. Потом оглядел кабинет так, будто только что очнулся.

— Нам нужно знать, с чего все началось, Фрэнк. И чем закончилось.

— Все, черт побери, знают, чем закончилось, — сказал он безжизненным голосом.

— Отчасти. Вы ссорились из-за Ребекки?

Мур посмотрел на меня.

— Мы совсем недавно выяснили, что это благодаря ей у вас есть алиби на ночь убийства…

— Да, но…

— Маргарет узнала о вашей интрижке и выгнала вас?

Фрэнк отодвинулся подальше от меня:

— Уберите это!

Я не пошевелился. Он яростно сбросил документы со стола и тяжело задышал.

Потом заговорил, глядя куда-то перед собой:

— Кажется, в совместной жизни есть кризис семи лет? Наверное, у нас с Мэгги он произошел позже. На тринадцатом году совместной жизни у меня начался зуд. Потом пошла сыпь. Я пошел к врачу и узнал, что жена заразила меня хламидиозом, сержант. — Лицо Мура внезапно исказила безумная гримаса, будто он вот-вот бросится на меня с кулаками, но он просто кивнул на листки бумаги на полу. — Наверное, в этой ситуации нужно было вести себя достойнее.

— Ваши соседи так привыкли к крикам за стеной, что даже не сообщили в полицию, когда явился убийца с ножом. Я бы сказал, что вы вообще не справились с ситуацией.

Фрэнк заморгал:

— Почему вы вспомнили про Брайарс-Грин? К чему вы клоните?

— Перед смертью Мартин Вик отказался признавать вину. С тех пор в деле обнаружились нестыковки.

— Я не убивал ее, — с напором произнес Мур. — Боже мой, не детей. И вам известно, что я не мог убить Мартина Вика, потому что был с гостями. Если бы я знал, что он в это время умирает, откупорил бы бутылку хорошего вина. Но я был дома, со свидетелями, так что какая разница? — Он подался вперед и пнул листки на полу. — К чему теперь снова копаться в этом дерьме?

— А ведь он в чем-то прав, — сказала Наоми, как только Фрэнк Мур вышел из кабинета.

Мы стояли возле открытого окна — очищали легкие после двадцатиминутного вдыхания Хаттоновых миазмов. Наоми все еще сердилась на меня за то, как я провел беседу с Ребеккой и с Фрэнком.

— В чем? — спросил я.

— Нет смысла ворошить прошлое. Свидетельские показания, конечно, стоило изучить, но он назвал причину.

— Почему избивал жену и детей?

— Я же не говорю, что он мне нравится. Я говорю только, что он назвал причину — супружеская измена. Я ему поверила. А ты нет?

Я посмотрел на Наоми и нехотя кивнул. Фрэнк до сих пор злился на жену за то, что она его заразила.

— Но важно не то, верим мы ему или нет, — продолжала Наоми. — А то, что он не мог убить Мартина Вика. Он был с гостями.

— По словам жены. Наверняка мы знаем только, что мистер Прости-Забудь не чурается насилия, когда что-то идет не по его.

— Тебе это никого не напоминает?

— Отвали уже, Наоми.

— Пожалуй, так в конце концов и сделаю, — парировала она.

Я отошел в другой конец комнаты:

— Думай, что хочешь, но не сравнивай меня с Фрэнком Муром.

— Ни с кем я тебя не сравниваю, но, если ведешь себя как придурок, не удивляйся, когда тебя так назовут.

— Прости, что не соответствую твоим ожиданиям. И что это дело похоже на разгорающийся пожар.

— Не надо разговаривать со мной как с безнадежно влюбленной школьницей. Я всего лишь ожидала, что ты порядочный человек.

— Твоя планка слишком высока.

— Видимо. Ты прицепился к Фрэнку Муру, человеку, который потерял семью, чтобы отвести подозрения от единственного человека, который совершенно точно замешан в деле. От твоей дурацкой подружки, Луизы Янковски.

Я не сразу нашелся что ответить.

— Я интересуюсь Фрэнком Муром, потому что он лживый подонок. Это значит, я сам такой, что ли?

— Я такого не говорила.

— Зато сказала, что я пытался тебя поиметь.

— А разве не за этим ты привел меня к себе? — Голос Наоми дрогнул, и я вдруг понял, как сильно она обижена.

— Если я правильно помню, — сказал я, понизив голос, — ты сама предложила зайти ко мне.

— Чтобы выпить.

— А кто внушил тебе мысль, что я хотел чего-то другого?

— Ты. — Она сглотнула. — То, как ты смотрел на меня, когда открывал дверь.

— Как я смотрел?

— Не как коллега или друг.

Мы оба помолчали.

— Тогда прости, — сказал я. — Прости, пожалуйста.

— Нет, это ты меня прости. Я ведь пошла с тобой…

Я провел рукой по лицу и отвернулся к стене:

— Я поговорю с Джеймсом. Спрошу, можно ли перевести тебя к нему в группу.

Наоми кивнула.

— Тогда на сегодня все. Мне нужно еще кое-что сделать, раз уж я здесь.

— Повидать Адама? — предположила Наоми.

Я обернулся к ней и кивнул.

— Хочешь проверить, выполнил ли Карвер свою часть уговора?

— Если играешь с дьяволом, надо хотя бы отбить вложенное.

Наоми улыбнулась:

— Такими темпами ты скоро сорвешь куш.

— Вот-вот, один выигрыш за другим.

Мы смотрели друг на друга чуть дольше обычного, потом она приблизилась, коснулась моей руки и вышла.

Я дождался Хаттона и попросил, чтобы меня провели к Адаму. Я ожидал, что охранник отведет меня в крыло «Е», как в прошлый раз, но он покачал головой:

— Парня вчера перевели.

Новость обнадеживала. Я последовал за ним.

По пути я размышлял о ссоре с Наоми. Она согласилась на эту работу, понадеявшись, что я порядочный человек, но я меньше чем за неделю избавил ее от этого заблуждения. Переломным моментом стали мои предполагаемые отношения с Луизой Янковски. Я с горечью подумал, что правда еще хуже.

Грязный шантаж и саботаж расследования с целью спасти собственную шкуру.

Новая камера Адама была на треть больше предыдущей. Когда мы подошли к зарешеченной двери, он сидел в очках в толстой оправе и читал при свете лампы. Увидев меня, улыбнулся.

— Пять минут, — бросил охранник, удаляясь по коридору.

Адам повернулся на стуле и всплеснул руками, будто говоря: «Ну, как тебе моя новая камера?»

— Похоже, ты поднялся по социальной лестнице, — сказал я.

— Скорее отошел от ее края. Спасибо.

— Благодари не меня, — многозначительно сказал я.

Адам кивнул, потом встал со стула и направился к внушительной стопке книг в углу.

— Надеялся, что ты еще зайдешь, — сказал он, возвращаясь с пухлым потрепанным томиком в мягкой обложке. — Решил, что тебе пригодится.

«Преступление и наказание». Книгу удалось протолкнуть между прутьями решетки. Я взял ее и улыбнулся.

— Уверен?

— Я начитался так, что до конца жизни хватит.

— Сколько тебе еще сидеть?

— Шесть лет, — ответил Адам. — Бывают хорошие дни, бывают плохие, так что если будешь поблизости… — Он снял очки, и я заметил, что фингал уже проходит.

Приятно было поступить правильно для разнообразия. Я поблагодарил его за книгу и собрался уходить. Почти дошел до выхода, и тут меня осенило.

Я вернулся к двери камеры и окликнул Адама, который уже снова уселся на стул с книгой:

— А где твоя татуировка? Ну, слеза…

— Я решил, что она мне без надобности, — отозвался Адам и в ответ на мое изумление пояснил: — Временная была.

Проходя через контрольно-пропускной пункт, я пересмотрел селфи-фото из телефона Блейка. Эстер с Мартином Виком. И вспомнил, где я ее видел.

«У Вэл» был скандально известной частной ночлежкой для бездомных в Ардвике[19]. Впервые я услышал о ней от бродяг, когда начал работать в ночную смену. Они мрачно шутили, что в гробу и то спать удобнее.

И меньше вероятность, что тебя похоронят.

Название, пугающее сотрудников благотворительных фондов и попечительских советов и ненавистное службам экстренного реагирования. Заброшенный лабиринт из шестидесяти с лишним комнат, место, из которого удачей было уйти на своих двоих. За последние двенадцать месяцев оттуда поступили сотни вызовов в полицию. И это только вошедшие в статистику случаи алкогольного отравления, передоза, судорог у спайсовых наркоманов, ножевых ранений и даже насильственной смерти. Обитатели ночлежки постоянно менялись и не доверяли властям, поэтому то, что на самом деле происходило внутри, оставалось загадкой.

Я никогда не горел желанием это узнать, но после разговора с Адамом сообразил, где может скрываться Эстер. Я позвонил в Центральный парк, чтобы узнать, куда поместили бродяг из «Корнер-Хауса» после рейда.

Уже совсем стемнело.

Ночлежка представляла собой квартал четырехэтажных домов, стоящих бок о бок. Четверть из них закрывали строительные леса, судя по виду — уже давно. Не столько для ремонта, сколько для того, чтобы поддерживать дома в вертикальном положении. Замызганные лоскуты защитной пленки развевались на ветру. Признаков текущих работ не наблюдалось. Некоторые окна были заколочены листами фанеры, штукатурка фасада местами отвалилась, обнажив кирпичную кладку.

Входы в три из четырех подъездов наглухо запечатали железными листами. Остался только один вход, он же выход.

Я поднялся по ступенькам крыльца.

Сначала в нос ударила поразительная вонь. Будто кто-то кипятил белье в хлорке, нечаянно его сжег и пытался замаскировать запах табачным дымом. Таблички «Не курить» сорвали со стен или закрасили.

Что ж, тоже вариант.

Ковровое покрытие почти облысело и за десятилетия покрылось серым слоем мелкой грязи, так что первоначальный цвет было не различить.

— Кого ищете? — спросил администратор за стойкой.

Тяжелые брыли, багровое от выпивки лицо, выкаченное на конторку пузо. Он сидел за перегородкой из оргстекла, такой грязной, что в ней все расплывалось.

— Детектив-сержант Уэйтс, — представился я. — Ищу группу людей, доставленных сюда из «Корнер-Хауса».

— Ордер есть?

— Не нужен, когда ищешь подозреваемого в преступлении.

— И что за группа людей?

— Боюсь, списка имен у меня при себе нет, но с ними была женщина.

— Это несколько сужает круг поиска… — Администратор пролистал журнал учета жильцов. — У нас только одна женщина. В тридцать первой. Судя по тому, в каком виде она сегодня вернулась, стучать в дверь придется долго. Сюда, детектив.

Он провел меня через полутемную общую комнату, где пятеро или шестеро жильцов играли в карты и пили крепленое вино из бутылок. Стены покрылись желтым никотиновым налетом, в потолке зияла дыра от выдранной с мясом пожарной сигнализации. При виде меня жильцы замолчали, но среди них не было никого из «Корнер-Хауса».

Я пересек комнату и направился к лестнице в конце узкого коридора.

Поднялся по ней и пошел мимо людей, распластавшихся на полу у дверей, припертых огнетушителями. Из комнат доносились металлические трели рингтонов и обрывки разговоров.

Двери были такими же хлипкими, как дверцы туалетных кабинок. Замки сломали и заменили, потом процесс повторился, и теперь на дверях красовалось разномастье. Я постучал в комнату тридцать один.

Ответа не последовало, и я постучал по открытой двери тридцать второй комнаты.

— Кто там? — спросил мужской голос.

— Я ищу женщину из тридцать первой…

— Там стуком не обойдешься, приятель. Приползла пьяная в стельку, давно уже.

Я вернулся к двери и постучал снова. Ответа по-прежнему не было. Даром что хлипкая, дверь не поддалась. Я прошел по коридору и спустился к конторке за перегородкой из оргстекла.

— Нужен ключ от тридцать первой.

— Зачем вы ищете эту женщину?

— Ради ее безопасности.

Вслед за мной в коридор высыпали бродяги из общей комнаты. К ним присоединился бородач из «Корнер-Хауса» и завопил:

— Это он! Из-за него нас выселили два дня назад. Снова явился!

Администратор поглядел мне за спину.

— Никто никого не выселяет, — спокойно сказал он, потом снова посмотрел на меня. — Без ордера ключ не дам.

Я хотел возразить, но тут мне в затылок прилетела жестяная банка. Бродяги окружали, подступали все ближе. Один меня толкнул, и я вышел на улицу. Уже уходя, услышал звон разбитого стекла. Не редкость в этом районе. Потирая затылок, я сел в машину, оставленную за углом, и запросил подкрепление. Две патрульные машины тут же отозвались, и я решил припарковаться поближе.

Чтобы никто не успел войти или выйти.

Как только я завернул за угол, стало ясно, что творится что-то неладное.

Обитатели приюта высыпали на улицу. Тем, кто послабее, помогали идти. Я остановил машину, пошел к ним, потом побежал. На земле валялись осколки от разбитых окон со второго и третьего этажей, оттуда шел дым. Меня поразило, что не слышно пожарной сигнализации. Я протолкнулся сквозь толпу и нашел администратора:

— Вызывайте пожарных.

Администратор медленно достал телефон из кармана и стал звонить. Я оглядел собравшихся:

— Видел кто-нибудь женщину из тридцать первой?

Послышался звук, похожий на стон, потом нечто вроде резкого вдоха и рев. Я обернулся. Из дверей вырывались клубы дыма. Я бросался от одного бродяги к другому, тряс их за плечи, спрашивал, не видел ли кто женщину из тридцать первой комнаты.

— Иди в жопу, — сказал один.

Я подтащил его за руку к лесам:

— Подсади.

Он уставился на меня, как на сумасшедшего.

— Полиция! Делай, что говорю, черт подери.

Он сцепил руки, я встал на них и забрался на первый ярус лесов. Оттуда шла лестница до самого верха. Дыма становилось все больше, к четвертому этажу я уже чувствовал его привкус.

Дым окутывал все вокруг, жил своей жизнью, сгущался.

Пламя внутри шипело и потрескивало, будто на огромной сковороде жарили бекон, снизу орали, чтобы я спускался. Я нашел железную рейку и разбил окно, потом вдохнул поглубже и залез внутрь. Здесь огня еще не было. Я пробрался по задымленному коридору к тридцать первой комнате. Дверь была все так же заперта.

Я навалился на нее плечом, пытаясь не вдыхать дым.

— Уходите, — пьяно произнес женский голос.

Я отшагнул и со всей силы пнул по двери, но ее приперли изнутри какой-то мебелью.

Замкам тут явно не доверяли.

От дыма слезились глаза. Я метнулся по коридору, схватил огнетушитель, вернулся и выломал верхнюю часть хлипкой фанерной створки, припертой комодом. Потом пролез в тесную, похожую на гроб комнату, оцарапав о щепки руки и голову.

На раскладушке лежала женщина, которая впустила нас в «Корнер-Хаус».

Щеки ее по-прежнему алели, но не от выпивки или наркотиков, а от того, что она отскребала татуировки вокруг глаз. Она была под кайфом, неестественно веселая и вялая. Я поднял ее с кровати. По полу раскатились таблетки. Я перевалил ее через комод и понес по коридору, уже заполненному дымом. Лестницу было не разглядеть. Закрыв рот рукавом, я метнулся в комнату, через которую пришел.

Нашел окно и перекатил женщину через подоконник.

Она тяжело приземлилась на леса, я выбрался следом. Жар становился невыносимым, одежда липла к телу, глаза щипало от пота.

С женщиной на плече я стал спускаться по лестнице.

Два прибывших констебля оттесняли людей от здания. Постояльцы нас заметили и бросились на помощь. Я передал им на руки девушку, спрыгнул сам. Оперся на первого, кто подвернулся, и он увел меня прочь от огня.

Я оглянулся. В окнах метались силуэты. Я не сразу понял, что в огненной ловушке остались люди. Один из них выбил стекло и, спасаясь от огня, прыгнул с четвертого этажа.

Я закрыл глаза. Раздался глухой удар о землю и хруст ломающихся костей.

Когда я снова открыл глаза, силуэты в окнах исчезли, здание было полностью охвачено пламенем.

Меня укутали пледом, дали кислородную маску. Накатил озноб, я никак не мог унять дрожь. Зубы стучали так сильно, что как бы не пришлось потом идти к стоматологу. Я попытался встать, но тут же снова сел. В толпе появилось знакомое лицо. Я не сразу смог произнести имя.

— Наоми.

— На пять минут тебя оставила!.. — Она сжала мою руку и оглянулась на пожарных, все еще пытающихся взять пламя под контроль. — Здание, может, и спасут, но ты безнадежен.

— Что ты здесь делаешь?

— Была рядом.

Я ждал.

— Мне не понравилось, как мы расстались, так что я поехала проверять алиби Мура у его гостей.

— И?

— Все железно, Эйдан. Поговорила с тремя из присутствовавших. Двое тогда были пьяны, но клялись, что Фрэнк никуда не отлучался. Развозил всех священник. Сказал, что поклянется на Библии, если нужно. Фрэнк Мур не приближался к больнице в ночь убийства.

Я сделал ей знак замолчать.

— Сержант Уэйтс. — Один из патрульных бодро подошел к нам. — Вы просили сообщать новости…

Я кивнул.

— Окна на первом этаже были заколочены. Но не все. Так что люди внизу слышали, как окно разбилось и в него что-то зашвырнули. На входе мы перехватили парня, который видел убегающую молодую женщину. Обратил на нее внимание, потому что она пригибалась и пряталась за припаркованными машинами. Светловолосая.

— Спасибо, — сказала Наоми.

— Янковски, — констатировал я, когда констебль отошел.

— Я не хотела говорить, пока тебе не станет лучше, — призналась Наоми. — Чейз согласилась отстранить ее от службы, но Луиза сказалась больной и не явилась на работу. Вчера взяла под расписку две единицы табельного оружия и не вернула их. Дома не была и в участок не возвращалась.

Я поглядел на пожар, который наконец взяли под контроль, потом на «скорую», в которой под присмотром находилась Эстер. «Скорая» медленно отъехала, и я поймал себя на том, что неотрывно смотрю в образовавшийся прогал. Кто-то проследил за мной, и этот кто-то отчаянно не хотел, чтобы Эстер заговорила. И не боялся поднять ставки. Я вгляделся в темноту. Возможно, Янковски тоже сейчас смотрела на меня.

В горле застыл крик, из глаз струились слезы. Я очнулся, схватившись за шею, пытаясь вдохнуть. Как во время худшего в жизни похмелья. А мне было с чем сравнивать. Из-за темноты в комнате я не сразу понял, где нахожусь. Потом вспомнилось сразу все. Зарезанная семья, их мертвый убийца, мои неразрешимые тугие узлы противоречий. А теперь еще психически неуравновешенная спецназовка, сбежавшая с табельным оружием и затаившая на меня злобу.

Я подковылял к окну. Дождь, ливший весь день, пока я спал, до сих пор хлестал по улицам, пропитанным неоновым светом. Предыдущим вечером я дважды принял душ, но от меня все равно воняло дымом. Снова почувствовав его запах, я стянул с себя футболку и зашвырнул ее в другой конец комнаты.

Эстер отвезли в больницу Святой Марии. Она все еще была без сознания после предполагаемой передозировки и отравления угарным газом. Наоми отрядила двух спецназовцев дежурить у палаты, но предварительно убедилась, что они не связаны с Луизой Янковски. Больше я никому не сказал о своем опасении, что Луиза проследила за мной до приюта, чтобы заставить Эстер замолчать навсегда.

Я до предела наполнил легкие воздухом и включил новости. Сердце оборвалось. При пожаре погиб человек, еще трое числились пропавшими без вести. Я вырвал вилку из розетки, вылил треть бутылки виски в пивной бокал и сел на пол, прислонившись спиной к двери.

Неожиданно в домофон позвонили. Я сделал большой глоток, встал и нажал кнопку.

— Вам посылка.

— Минутку, — прохрипел я и пошел напяливать одежду.

Посылок я не ждал, и если мне суждено умереть на пороге собственной квартиры, то хотя бы не в трусах. Курьер торопился, будто был на спидах. Я поставил подпись, занес посылку в квартиру и ногой захлопнул дверь. Какой-то предмет, размером с книжку, был обернут в полиэтиленовую пленку и обмотан коричневой изолентой. Я осмотрел его со всех сторон, нашел ножницы в кухонном ящике, и тут в спальне зазвонил телефон. Я положил посылку с ножницами на кровать и ответил.

— Наоми?

— У тебя такой голос, будто ты проглотил колючую проволоку. Выспался?

Я буркнул что-то в ответ.

— Хорошие новости. Эстер очнулась и может отвечать вопросы, то есть могла бы.

— Почему могла бы? — спросил я, разрезая влажную от дождя упаковку.

— Не хочет. Даже с врачами и медсестрами отказывается разговаривать.

— Если у нее с глоткой как у меня, то я ее не виню. — Я задумчиво взялся за изоленту. — Что случилось с выжившими?

— С теми, кто из «Корнер-Хауса»? Я тоже сразу про них подумала. Их перевезли в хостел благотворительной организации «Лайм-три хаус», сейчас собираюсь поговорить с ними.

— Если расскажут про отношения Эстер с Мартином Виком, это будет просто спасением для нас.

— Обязательно спрошу. А ты отдыхай, ладно? — Она подождала ответа, но я наконец распечатал посылку и теперь стоял, уставившись на розовую дамскую сумочку.

— Эйдан?

— Я перезвоню, — сказал я, нажимая «отбой».

Я избавил сумочку от упаковки, повертел в руках и обнаружил, что она от «Шанель». Размер, цвет, форма — все казалось знакомым, но я не мог вспомнить откуда. Я открыл защелку и заглянул внутрь. Ни фотографий, ни карточек, ни денег. Открыв пошире, я углядел на дне россыпь каких-то маленьких округлых штучек. Подошел к окну и распахнул занавески, впустив в квартиру свет. Сумочка выпала у меня из рук, по деревянному полу раскатилось ее содержимое.

Полный комплект человеческих зубов с присохшей к корням кровью.

Вечерело. Рабочий день уже закончился, и участок превратился в лабиринт гулких коридоров, освещенных флуоресцентными лампами. Я вошел в кабинет без стука. Суперинтендант проводил совещание с тремя старшими сотрудниками. Они обернулись и, увидев меня, насквозь промокшего от дождя, разом смолкли.

— Оставьте нас на минутку, — сказал Паррс, глядя мне в глаза.

Присутствующие подумали, что он обращается ко мне, но Паррс повторил:

— Господа, оставьте нас на минутку.

Двоих как ветром сдуло. Третий долго копошился, а шагнув за порог, обернулся:

— Алистер, если можно…

Я захлопнул за ним дверь и, не сводя глаз с Паррса, швырнул ему посылку. Он поймал ее, обрызгав себя дождевой водой, и вгляделся в ярлык с адресом. Вдохнул, собираясь что-то сказать, но решил сначала посмотреть, что внутри, а потом сообщить мне, насколько крупные у меня неприятности.

При виде розовой сумочки он недоуменно сдвинул брови.

Посмотрел на меня.

Дежавю.

— Вот где вы это видели. — Я достал мятый клочок газеты из кармана куртки, пересек кабинет, хлопнул бумажкой по столу и снова отошел к двери.

Паррс посмотрел на фотографию бывшего констебля Тессы Кляйн в вечернем наряде и с сумочкой.

— Где ты это взял? — спросил он хрипло.

— Курьер привез. На почте посылка не числилась. Гляньте, что внутри.

Паррс расстегнул защелку, заглянул внутрь и закрыл глаза. Положил сумочку на стол и отодвинулся на стуле.

Потом открыл глаза и устремил взгляд на меня:

— Где ты это взял, сержант?

— Доставили ко мне домой вечером. Все еще похоже на самоубийство?

— Вижу, ты расстроен…

— Расстроен? — возмутился я, хрипя ободранной глоткой. Подошел ближе, чтобы Паррс меня услышал. — Считайте, что вы ее убили.

— Как это?

— Послали ее к Карверу под прикрытием, зная, чем все закончится.

Паррс встал с места, обошел стол и уселся на его край, склонив голову, как хищник, готовый к нападению.

— С чего ты взял?

— Во-первых, она пропала без вести. Это в его стиле.

— А во-вторых?

— Он упомянул ее во время разговора. Спросил, мол, разве не странно, что тело до сих пор не нашли? Он-то наверняка знает, на сколько частей ее расчленили.

— Кляйн уволилась со службы…

— Карвер видел ее насквозь, как и всех остальных. Заморочил ей голову, как и всем остальным. Заставил уйти с работы, лишиться защиты и убил у всех под носом. Начнем с того, что ее вообще не должно было там быть… — просипел я и закашлялся.

Паррс налил в стакан воды из графина на столе и протянул мне, но под моим взглядом опустил его на столешницу.

— Таков был план? — спросил я. — Послать меня к нему и потрясти клетку, чтобы узнать наверняка?

Паррс устало кивнул:

— Похоже на то.

— Похоже?

— Я не имею к этому никакого отношения. — Он покосился на сумочку на столе. — А Зейн Карвер, как мы оба знаем, не имеет отношения к происшедшему в больнице Святой Марии. Вся эта пиротехника не в его стиле.

— Так зачем было настаивать, чтобы я пошел к нему?

Было видно, что Паррс продумывает связную версию.

— Старший суперинтендант Чейз дала добро на неофициальное расследование при условии, что ты встретишься с Карвером с глазу на глаз. Мне было любопытно зачем, но я не знал наверняка, пока ты не нанес ему визит… — Паррс улыбнулся своей акульей улыбочкой. — Ты же, сержант, как обычно, молотил по всему подряд, пока не попал по гвоздю.

Я посмотрел на лужу, натекшую с меня на ковер. Осознал, что я ему сейчас отдал. Именную пулю для старшего суперинтенданта Чейз.

Покачал головой и направился к двери.

— А ну стой, — прошипел Паррс. — Если выйдешь отсюда, не обратившись ко мне, как положено, я тебе на лбу свое звание вырежу. — Он кивнул на сумочку на столе. — Знаешь, что это, сержант? Кроме точной мерки для гроба суперинтендантши?

— Что?

— Наглядная иллюстрация того, что случится с тобой, если я решу, что ты больше не нужен. Кляйн перешла дорогу Карверу, потом уволилась из полиции. И вот что от нее осталось. — Он помолчал, давая мне осмыслить услышанное. — Похоже, ты наконец поработал прошлой ночью.

Я кивнул.

— Пожар также означает, что убийца Вика все еще на свободе… — испытующе произнес Паррс, но я не стал отвечать. — Кому бы еще понадобилось выслеживать тебя, чтобы убрать единственного свидетеля?

Я не ответил, и он продолжил:

— Эта бродяжка в спортивном костюме отказывается говорить с детективом-инспектором Джеймсом и его людьми. Ты спас ей жизнь. Может, с тобой поговорит?

— Она наглоталась дыма…

— Тебе же дым глотку не заткнул? Предлагаю направить свой гнев в расследование. Хватит тратить понапрасну свое время, займись ею.

— А с этим что делать? — я кивнул на стол.

— Никому ни слова, пока не куснем суперинтендантшу побольнее.

Я нырнул обратно вглубь здания и на автопилоте вернулся во временный штаб расследования. Меня встревожил злорадный энтузиазм, с которым Паррс собрался эксплуатировать смерть Тессы Кляйн. Что бы он сделал, если бы ему как-нибудь поутру доставили мои зубы? Разве что чуть тщательнее почистил бы свои перед сном, да и то вряд ли.

К счастью, вошедшая в кабинет Наоми отвлекла меня от раздумий.

— Ты что тут делаешь? — спросил я.

— А разве не я должна тебя об этом спрашивать? Только что говорила с компанией из «Корнер-Хауса».

— Ну и как?

— Помнишь бородача-параноика? Твой большой фанат…

— Представляю.

— Он не знал, что Эстер наведывалась в больницу, сказал, что вообще не настолько хорошо ее знает. Но есть кое-что интересное. Кто-то еще искал ее в «Корнер-Хаусе» дня за два до нас.

— Дай угадаю…

Наоми кивнула:

— С ним поговорили через дверь, но по описанию он точь-в-точь бывший детектив-инспектор.

— Блейк, — констатировал я. — Поэтому он не заявил о пропаже телефона. Отслеживал с его помощью Эстер.

— Так что либо у Эстер у самой есть компромат на него, либо в телефоне остались улики…

— Какие?

— Мне тут пришла в голову безумная мысль, — сказала Наоми. — И стало интересно, чем занимался Кевин Блейк в ночь убийства семьи Муров.

Я ненадолго задумался под шум дождя, потом нашел среди бумаг на столе книгу Блейка, открыл на нужной странице и протянул Наоми.

Во второй главе вскользь упоминалось, что в вечер убийства Муров Кевин Блейк был на региональной полицейской конференции. Наоми прочла весь абзац, открыла глянцевую вставку с фотографиями в середине книги и нашла фотографию одетого в костюм Блейка в компании высокопоставленных полицейских чинов, чьи имена перечислялись внизу.

— Ну, хоть на что-то этот труд сгодился. — Наоми закрыла книжку. — Не ожидала, что ты прочтешь…

— Стало любопытно. Да и хуже не будет. Просто его собственная версия событий, раздутая на триста страниц.

Наоми вздохнула.

— Если исключим еще хоть кого-то из списка подозреваемых, тебе придется арестовать меня. А что ты сегодня делаешь на работе?

— Слушал мотивационную лекцию Паррса.

— Сработало, как я погляжу. Тебе правда нужно быть здесь, Эйдан?

— Это риторический вопрос?

— Отчасти. Меня беспокоит, что Луиза до сих пор не объявилась…

— Знаю. Меня тоже.

— Еще то, что за ночь у тебя развился кашель, как у курильщика. Но больше всего меня беспокоит, что ты мне обрадовался.

— Наверное, дым мне глаза выел, — сказал я, и Наоми улыбнулась. — Я правда рад тебя видеть. Всегда. Если у тебя сложилось иное впечатление, это моя недоработка.

— Дым и на голос повлиял. Звучит саркастичнее…

— Меня зовут Эйдан Уэйтс, — произнес я, будто проверяя звук в микрофон.

— Больше сарказма.

— А мою напарницу — Наоми Блэк.

— Еще больше сарказма…

— Она самый перспективный детектив, с которым я когда-либо работал, — сказал я, глядя ей в глаза.

Она снова улыбнулась, потом посмотрела на дождь в окне у меня за спиной.

Я подался вперед:

— Вот сейчас был сарказм.

— Эй, не нарывайся, а то схлопочешь по всей строгости. Вот этой самой книгой.

— Нет, только не это, — сказал я.

Мы посмотрели друг на друга.

— Вечером поговорю с Джеймсом о твоем переводе.

Она опустила книгу на стол.

— Ты веришь, что Мартин Вик не убивал Муров?

— Он сам мне это сказал сразу после того, как кто-то провернул целую операцию, чтобы сжечь его заживо.

Я вспомнил кулак Вика, бьющий мне в грудь. Гневный взгляд черных глаз на опаленном, почерневшем лице.

— Я ему поверил.

Наоми задумалась.

— Мы знаем, что это не Фрэнк Мур. Он вырубился в доме будущей жены. И не Блейк. Того вообще вся полиция видела на торжественном приеме. Эстер была еще ребенком… — Наоми заметила мой взгляд. — Почему она одержима Виком?

— Это Паррс и велел мне у нее узнать.

— Прямо сейчас? — Наоми поглядела на часы.

Я кивнул, и она встала:

— Тогда пойдем. Тебе нельзя за руль в таком состоянии. Медаль за отвагу прислали по почте?

Я кивнул:

— И кое-что еще.

Время посещений давно закончилось, но Наоми применила грубую лесть, и нас пропустили на несколько минут. Эстер так исхудала, что не верилось, что под одеялом действительно лежит человек. Ее поили особым напитком для восстановления водно-солевого баланса. Напиток оставил на губах красные пятна, и от этого лицо выглядело смертельно-бледным.

На мой взгляд, это делало ее моложе.

Когда я впервые увидел ее в туалете больницы, то подумал, что ей около тридцати пяти, но сейчас стало ясно, что я ошибся лет на десять.

Так или иначе, образ жизни отразился на лице.

Сосудистые звездочки на носу и щеках и глубокие, будто прорезанные скальпелем, морщины под глазами.

Сжатые в кулаки руки лежали поверх одеяла, будто она готова драться со всем миром. Впрочем, как только взгляд уставших воспаленных глаз остановился на мне, стало ясно, что бойцовский запал почти иссяк. Врач объяснила, что промывание желудка удалило из организма снотворное, и теперь пациентку лечили от отравления угарным газом.

— Еще бы пару минут, и ее отправили бы прямиком в морг, — сказала врач. — Только не ждите от нее благодарности.

Кулаки Эстер разжались. На обкусанных почти до мяса ногтях не было следов зеленой краски от граффити на доме Блейка. Странно. Эстер поймала мой взгляд и снова сжала кулаки.

— Можно сесть? — спросил я.

Она равнодушно пожала плечами. Наоми села с одного бока от Эстер, я — с другого.

— Как ты себя чувствуешь?

— Твой голос… — произнесла она таким же продымленным баритоном, что и у меня. — Это ты меня вытащил.

Я кивнул.

— Зря.

— Я сегодня утром проснулся и подумал то же самое.

— Как все случилось? — спросила она с ирландским акцентом, не таким резким, как в «Корнер-Хаусе», но и не таким мягким, как в туалете больницы.

— Ты помнишь, что была в ночлежке «У Вэл»?

Эстер кивнула.

— Ты приняла слишком много снотворного.

— Это не…

— Кто-то совершил поджог, — сказала Наоми. — Бросил в окно бутылку с зажигательной смесью. Тебе жизнь спасли, а вот еще трое или четверо своей лишились.

— Из-за меня?

— Из-за того, что здание было опасным, — сказал я. — Выходы заколочены, пожарная сигнализация не работала. Но главным образом по вине того, кто это совершил, и только ты можешь помочь нам найти этого человека. Я детектив-сержант Уэйтс, а это детектив-констебль Блэк…

— Мы уже встречались, — сказала Эстер.

— Верно, это ты впустила нас в «Корнер-Хаус». И дала нам телефон.

— Не хотела вляпывать других в свое дерьмо. Но из-за вас нас выселили.

— Пожалуй, после вчерашнего мы квиты. Может, скажешь хотя бы, как тебя зовут?

— Я же уже говорила. Джаз.

— Не Эстер? — уточнила Наоми.

Девушка пожала плечами, и Наоми решила подвести ее к ответу:

— Про Эстер нам сказал человек по имени Кристофер Бокс, хотя тебе он, возможно, знаком под кличкой Полубокс…

Девушка хмыкнула:

— По-моему, его парикмахеру следует половчее обращаться с опасной бритвой.

— Он тебе не нравится?

— Дерьмо и то лучше.

— Но ты все равно с ним связалась…

— И что?

— Как и с остальными в этом деле, — сказала Наоми. — Ты встречалась с Мартином Виком, продала его фотографию Чарли Слоуну, показала ее Полубоксу, украла у Кевина Блейка телефон и сделала снимок. А теперь кто-то пытается заткнуть тебе рот.

Я взял пакетик с напитком Эстер и сделал глоток.

— Нам известно, что недели две назад ты проникла в дом Кевина Блейка. Это тот человек, который написал книгу о Мартине Вике и отправил его в тюрьму. Ты украла у него материалы дела. Используя полученную информацию, связалась с Чарли Слоуном из «Мейл» и предложила ему фотографию Вика на смертном одре. Зачем?

— Выжала пять штук из жирдяя…

Я покачал головой:

— Почему-то ты хотела, чтобы мир увидел Мартина Вика.

Эстер ничего не сказала.

Я понял, что попал в точку, и продолжил:

— Ты наклеила себе временные татуировки и ходила вокруг больницы, пытаясь подобраться к Вику. И уже после того, как сделала фотографию для Слоуна, все равно вернулась в палату Вика. Зачем?

Эстер ничего не сказала.

— Ты была здесь в ночь убийства. Видела, как перерезали горло полицейскому, как двое человек получили ожоги. Ты сбежала, подожгла угнанную машину, спряталась в «Корнер-Хаусе». Телефон Блейка привел нас туда, вас всех переселили в ночлежку, а потом кто-то ее спалил, чтобы ты не проговорилась. О чем, Эстер?

— Все эти разговоры про зажигательную смесь. Огонь и дым. Да я убить готова за сигаретку.

— Мы полагаем, что ты подкупила сотрудницу полиции Луизу Янковски, — сказала Наоми.

Я пристально наблюдал за Эстер, но она не пошевелилась.

— А также, возможно, констебля Майкла Ренника.

Эстер перевела недоуменный взгляд на мою напарницу. Будто впервые слышала это имя. Странно. Если Ренника не подкупили, как убийца подобрался к нему настолько близко, чтобы пожать ему руку? А потом зарезать.

— У тебя были какие-то отношения с Мартином Виком, — констатировал я.

Эстер резко взглянула на меня.

— Мы нашли твои селфи, сделанные в больнице, а сейчас изучаем переписку, которую он вел из «Стренджуэйз». Мы найдем связь, Эстер.

Она улыбнулась, обнажив сероватые, выщербленные зубы.

— Мартин был моим папиком, — сказала она.

— Как вы познакомились?

— Без комментариев.

— Тогда, может, расскажешь, что ты имеешь против Кевина Блейка? — спросила Наоми.

— Без комментариев.

— Злишься, что он упек за решетку твоего ухажера?

Эстер посмотрела мне в лицо:

— Ага. Злюсь.

— Но не только, да? Что такого между тобой и Блейком?

— Железобетонная стена, — заявила Эстер.

— А ведь он так и не заявил в полицию о том, что ты проникла к нему в дом. Мы случайно узнали. Он сказал, что забыл об этом происшествии, а телефон ему все равно не нужен. Вот только твои приятели из «Корнер-Хауса» говорят, что Блейк туда наведывался. Искал телефон. То есть тебя. Все это указывает на какую-то личную связь. Взаимную ненависть…

— Говоря о ненависти, — подхватила Наоми. — Луиза Янковски до смерти напугана тем, что ты расскажешь что-то о ее соучастии в деле. Так напугана, что вчера скрылась с заряженным табельным оружием.

— Не хотелось бы с ней встретиться, — вставил я, имея в виду скорее себя. — Я так понимаю, у тебя есть какой-то компромат на нее и на Блейка, раз они так нервничают. Скажи нам какой. И возможно, спасешь себе жизнь.

— Дурой последней буду, если спасу себе жизнь, — сказала Эстер. — Кевин Блейк, Луиза как-там-ее, вы двое… — Она посмотрела на Наоми, потом на меня. — Кто вы все? Представители закона. Так что не надо делать вид, что вы на моей стороне.

— Вот и поговорим про твою сторону. Мартин Вик. Ты видела его убийцу?

Эстер поджала губы, потом посмотрела на меня и покачала головой:

— Я просто выставила телефон из кабинки. Сама выглянуть побоялась. — Она потерла лоб. — Все боятся посмотреть на…

— На что? — спросила Наоми.

— На давнюю историю. — Эстер закрыла лицо руками и заплакала. — Вы складываете пазл, а половины картины у вас нету.

— А кто на этой половине? Муры?

— Эти святые Муры…

— Какое они имеют отношение к убийству Мартина?

— Мартин их не убивал, — с пылом заявила Эстер. — Это самое главное.

Я кивнул:

— Мне он сказал то же самое.

— Сказал? Тебе?

— Последние его слова перед смертью. Очень важные для него, Эстер.

— С Морозилкой уже разговаривали? — спросила она.

— С морозилкой?

— Мартин ее так называл. Бывшую жену.

— Его же убил мужчина, мы посмотрели твое видео.

Эстер покачала головой:

— Она его не убивала, но вам нужно поговорить с ней, если хотите узнать, кто убийца.

— Ты имеешь в виду миссис Вик?

Эстер ехидно ухмыльнулась, обмякла на кровати и закрыла глаза:

— Топайте к Морозилке. Найдете там застарелую плесень, возвращайтесь, поговорим.

Бывшая жена Мартина Вика работала в «Держи пари» — букмекерской конторе в Солфорде[21], у автомагистрали А6. Судя по сидящим под навесом бомжам, место не то чтобы приносило удачу, но это не останавливало многочисленных посетителей, решивших сделать ставку в последний момент. Было почти десять вечера, а в конторе царил знакомый ажиотаж.

Последний шанс. Который может переломить ход событий.

По дороге Наоми набрала номер, который мы накануне нашли в телефоне Кевина Блейка. Сьюзен в общих чертах подтвердила сказанное Блейком. Она была замужем за Виком меньше двенадцати месяцев больше двенадцати лет назад. Они расстались до убийства Муров и с тех пор, по заверениям Сьюзен, не общались. Она не понимала, зачем нам понадобилось беседовать с ней сейчас. Наоми изо всех сил пыталась придумать довод поубедительнее. На самом же деле мы ничем не отличались от посетителей, жаждущих поставить все равно на кого.

На многократных победителей, явных фаворитов, темных лошадок или аутсайдеров, чьи шансы — один на миллион.

Просто от отчаяния.

Мы ждали, когда рассосется очередь и игроки один за другим уйдут обратно в дождь. Сьюзен сразу опознала в нас полицейских. Она поглядывала на нас, пока не ушел последний посетитель. Потом открыла дверь надежно защищенной кассы, прошла мимо нас и заперла входную дверь. Опоздавший посетитель забарабанил по стеклу, недоуменно глядя то на Сьюзен, то на часы.

Она пожала плечами и вернулась к нам.

— Всегда хотя бы один да опоздает, — сказала Наоми.

— Да если бы один.

Сьюзен без стеснения разглядывала нас с ног до головы. По работе ей приходилось быть наблюдательной, и эта профессиональная черта проникла в повседневную жизнь. У нее был острый взгляд, острые ногти, и от нее пахло табачным дымом. После вчерашнего от этого запаха меня подташнивало. Сьюзен достала сигарету и зажала ее между пальцами, намекая на то, чтобы мы были краткими.

— Спасибо, что согласились с нами встретиться, Сьюзен.

— Зовите меня Сьюз, — сказала она. — Я не имела ничего общего с Мартином с тех пор, как он совершил то, что совершил. Да даже раньше.

Табачный дым словно бы иссушил ее голос, лицо и даже характер. У меня в горле запершило за компанию.

Наоми снова взяла на себя инициативу:

— Новость о его смерти, наверное, всколыхнула воспоминания?

— Он убил троих детей, — спокойно сказала Сьюзен. — А что дальше… Свечку не держала. А если бы держала, то первой бы его подожгла.

— Значит, между вами не было любви?

— Никакой, красавица. Если вы приехали спросить, где я была…

— Ничего подобного.

— Я была здесь допоздна, потом с матерью.

— Мы знаем, что Мартина убил мужчина. Его видели. Если вы правда не общались двенадцать лет, то у нас нет причин вас подозревать.

— Ни словом не перекинулись с тех пор, как он подписал документы о разводе.

— Пришлось, наверное, в лупу рассматривать его подпись…

Сьюзен кивнула:

— Я помогала ему расписаться. Мартин почти не учился в школе. Но если я вне подозрений, зачем вы здесь?

— Как вы познакомились? — спросила Наоми.

— Он перестраивал мансарду над моим магазином. Я мечтала подняться уровнем повыше. — Она горько усмехнулась. — Сбылось, как видите. Мой первый гражданский муж, Ал, помог открыть магазин. Хороший был человек, погиб в аварии. — Она произнесла эти слова с расстановкой, как нечто очень значимое.

— Сочувствую, — сказала Наоми.

— Мне польстило, когда через год меня пригласили на свидание. Если честно, не скажу, что мы с Мартином так уж понравились друг другу. Ему больше по душе была кочевая жизнь. А я была домоседкой.

— Но вы решили пожениться? — спросила Наоми.

— Я забеременела, — ответила Сьюзен и, увидев вопросительное выражение на лице Наоми, добавила: — Детей нет. Я потеряла ребенка, но мы уже почти пошли к алтарю. Я знала, что совершаю ошибку.

— Знакомое чувство, — сказал я.

— Ну я и уговорила себя на свадьбу. Подумала, что после смерти Ала и малыша меня это утешит. Однако черная полоса на этом не закончилась.

— Вы снова вышли замуж? — Я покосился на обручальное кольцо у нее на пальце.

— Нет. — Сьюзен покачала головой. — Сюда приходят всякие доходяги. Надеются, что кто-то захочет их выслушивать и тратить на них оставшуюся жизнь. Так что мне с кольцом проще. — Она замялась. — После Мартина я не смогла бы снова выйти замуж.

— Не вините себя за то, что он совершил, — сказал я.

— Винить себя? — хохотнула Сьюзен. — Ох уж эти ваши новомодные штучки. Нет, со мной все по старинке. Когда Мартин от меня ушел, я уже была бракованным товаром.

— Не понимаю…

— Детей не могла иметь, — пояснила она.

— Из-за выкидыша? — мягко поинтересовалась Наоми.

Сьюзен молча разглядывала незажженную сигарету.

— Как я уже говорила, Мартин любил кочевую жизнь. Но иногда привозил что-нибудь домой. В моем случае — хламидиоз. Воспаление привело к непроходимости труб. — Она поглядела на стеклянную дверь за моей спиной. — Как я уже сказала, сплошная невезуха.

Я оглянулся. Сьюзен смотрела на собственное отражение, наверное гадая, когда закончится черная полоса.

— Плесень, значит, — сказала Наоми, припомнив слова Эстер о бывшей жене Вика.

Мы зашли в паб по соседству, темный, но уютный, выпили по пинте пива, съели плошку орешков.

Я кивнул:

— Обидные слова, но она подтолкнула нас в правильном направлении. Сьюзен не может иметь детей из-за запущенного хламидиоза, которым заразилась двенадцать лет назад…

— А брак Фрэнка и Мэгги распался из-за того же венерического заболевания, — сказала Наоми. — Откуда Эстер все это известно?

— По фотографиям на телефоне понятно, что она по крайней мере один раз говорила с Виком перед тем, как он умер, и есть вероятность, что отношения у них были и до этого…

— А еще она украла из дома Блейка какие-то бумаги. — Наоми посмотрела на меня. — Ну давай, скажи вслух.

— Что сказать?

— Что между Мурами и Виками есть какая-то связь.

— События совпадают по времени. Допустим, у Мартина Вика и Маргарет была интрижка. Появляется никому не известная зацепка. Возможно, даже мотив убийства…

— То есть?

— Вик обвиняет Маргарет Мур в том, что она его заразила, разрушила его брак. Убивает ее и детей.

— Или Фрэнк Мур узнает об измене Маргарет, — продолжила Наоми. — В приступе ярости убивает ее и детей и подставляет ее любовника.

— У Фрэнка есть алиби на ночь убийства. Вот в чем загвоздка.

— И не единственная, — сказала Наоми. — Вик был одержим Лиззи. Как это соотносится с тем, что у него была интрижка с ее матерью?

— Может, это копы тогда додумали?

Наоми покачала головой:

— Свидетели видели, как он околачивался возле школы и дома, следил за ней.

— Он мог ходить туда в надежде увидеться с ее матерью.

— В его номере нашли одежду Лиззи. И не забывай о Полубоксе.

— А он тут при чем?

— Он ненавидел Вика, потому что в тюрьме у того были фотографии Лиззи. Газетные вырезки…

Я неохотно кивнул.

Это был один из тех редких случаев, когда Полубоксу можно было поверить. Адам даже показал мне фотографии, найденные у Вика.

— А что, если у Мартина были отношения с Лиззи? — спросил я.

— С ребенком-то, Эйдан?

— Это еще не самое странное. Посмотри на Вика и Эстер. Он помыкал ею даже из тюрьмы. Разница в возрасте тоже немаленькая.

— То есть ты хочешь сказать, что у Мартина Вика была связь с Лиззи и он ее заразил?..

Я кивнул.

— Но погоди, как Фрэнк мог подцепить хламидиоз от собственной дочери?

Я ничего не сказал. Мысли Наоми отразились на ее лице.

— Ну и воображение у тебя!

— Воображение воображением, но у Фрэнка определенно появляется мотив для убийства.

— Согласна…

— И что бы там ни понаписали в деле, появляется возможная связь между семьями, о которой раньше никто не подозревал.

— И что с этим делать? Маргарет в этой истории — как слон, которого никто не заметил. Про вензаболевание мы узнали только потому, что Фрэнка потрясли показания соседей.

— Слон, Слоун… — Я достал телефон и набрал номер.

— Я сажусь в поезд, — сказал журналист, беря трубку. — В тихий вагон.

— Рад за тебя, Чарли, но у меня есть просьба.

— Обратись к автоответчику.

— Знаешь, мы все еще можем тебя арестовать.

Он ничего не сказал.

— Можешь организовать утечку информации?..

— Что бы ты там обо мне ни думал, печатное слово — то, ради чего я живу и гроблю свое здоровье. Меня не манит быть чьим-то рупором.

— Печатное слово распространяется не так быстро, как нужно…

— А что быстрее? «Твит», что ли? — сказал он после паузы. — Ну давай… Что тебе там птичка начирикала?

— Детектив-инспектор, выживший после покушения в больнице Святой Марии, идет на поправку семимильными шагами. Его вывели из медикаментозной комы, и завтра утром мы расспросим его о покушении.

— В котором часу?

— С утра пораньше.

— Ладно, сделаю. Но потом мы в расчете.

— Договорились, — сказал я и нажал «отбой».

Бармен объявил, что они скоро закрываются. Наоми недоуменно сдвинула брови:

— Сатти же еще не проснулся…

— Хочу проверить, кто придет его проведать. Пока что поезжай в «Стренджуэйз». Подними дело Фрэнка Мура. Когда нанят на работу, что за консультации, кто посещает — всё.

— Прямо сейчас?

— Это тюрьма. Хочется верить, что там кто-нибудь да не спит.

— А ты?

Я осушил бокал.

— Ты была права, я забыл про Полубокса.

— Что? — переспросил Аксель, глядя на меня сквозь дверную цепочку.

На этот раз я не взял с собой набор медвежатника, пришлось мокнуть под дождем, пока меня не впустила в дом какая-то старушка. И я еще не отдышался после подъема пешком на десятый этаж.

— Самому не верится, что я это говорю, но мне надо побеседовать с Полубоксом.

— Нету его. — Аксель стал закрывать дверь, но я просунул ногу в щель.

Он посмотрел на меня.

— У нас новый столик, если злость выместить надо.

Я ждал.

— Он ведет вечер в «Карлайле».

— Какой вечер? — спросил я.

— Караоке. Регулярно, по четвергам.

— Не ожидал…

Аксель изогнул бровь:

— Люди полны сюрпризов. Еще вопросы есть?

— Не жди его скоро.

У входа в «Карлайл», обшарпанный паб на углу, красовался обгоревший остов автомобиля, будто эпатажное обугленное творение выпускника художественного училища. В пабе было почти пусто, случайные посетители делали последние заказы. Из стереосистемы грохотала минусовка «Young at Heart». На сцене Полубокс вполне сносно копировал Синатру.

По крайней мере, его голос.

Огни рампы высвечивали кратероподобную вмятину в черепе Полубокса. Контраст между внешностью и голосом, настоящим и желаемым родом занятий символизировал горькую правду жизни. Я решил дать ему допеть.

Поглядывая на сцену, подошел к барной стойке и заказал порцию «Джеймсона».

Полубокс был так погружен в музыку и ослеплен огнями, что не заметил меня, а когда к концу песни его голос стал срываться от эмоций, я уже прикончил виски. И вернулся к барной стойке, как раз когда Полубокс спустился со сцены и подошел сделать заказ.

Я протянул ему руку якобы для рукопожатия и мигом защелкнул на его запястье наручник.

— Какого хрена? — возмутился Полубокс, свирепо сверкая глазами.

Я посмотрел на него, наверное, не менее свирепо:

— Давай выпьем?

— Сними с меня эту дрянь.

Я притянул к себе его руку в наручнике:

— Выпьем давай, я сказал.

— Бабам ты, наверное, нравишься…

Я заказал две большие порции виски и повернулся к нему:

— Ты сказал, что Мартин Вик был одержим Лиззи Мур.

— Да, — неуверенно признал Полубокс. — Девочка-блондинка, которую он убил.

— И ты нашел ее фотографии у него в камере?

Он осторожно кивнул. Вспомнив, что вмятина в черепе — подарок от отчима, я сбавил тон. Достал из кармана куртки конверт, который мне дал Адам, открыл его и показал Полубоксу газетные вырезки:

— Это их ты видел, Крис?

Он глянул на фотографии и с отвращением отвернулся:

— Ага.

Я дождался, когда он повернется ко мне, и отстегнул наручник.

— Давай рассказывай.

Мы с Наоми сидели в палате Сатти без света и слушали мерное пиканье монитора. Была поздняя ночь, мы устроились по бокам от двери.

Заглянувший в палату никого бы не заметил.

Немногочисленные посетители Сатти догадались не приносить цветов. Я откупорил одну из бутылок виски «Джонни Уокер», рядком выстроенных у кровати. Глотнул побольше, предложил Наоми. Она посмотрела на меня укоризненно, потом пожала плечами, взяла бутылку и отпила.

— Ух ты! — резко выдохнула она. — Это ж как надо его не любить — бухло принесли, а минералку зажали.

— Могу поискать тебе жидкого мыла…

— Лучше скажи, что или кто должен появиться.

— Правда не знаю. Может, уборщица, может, бутылка с зажигательной смесью.

— Тогда хотя бы посветлее станет.

— Может, вообще ничего не будет, — сказал я.

Мы замолчали, услышав шаги в коридоре.

Кажется, шли двое. Я затаил дыхание, когда шаги замерли. Наверное, пришедший или пришедшие вглядывались в полумрак палаты через дверное окошко. Голоса о чем-то посовещались, потом дверь отворилась, порог переступили двое. Один из них, судя по силуэту — крупный мужчина, приблизился к ширме у кровати Сатти. Я нажал кнопку настольной лампы рядом со мной.

Фрэнк Мур замер спиной к нам. Повернулся, посмотрел на Наоми, на меня, на свою жену — Ребекку, застывшую у двери. Выпрямился во весь свой почти двухметровый рост и изобразил улыбку.

— Я всегда говорил, что вы блуждаете в темноте, Уэйтс.

— Фрэнк. — Я кивнул. — Ребекка. Составите нам компанию?

Мур направился к двум свободным стульям возле кровати Сатти и мягко опустился на ближайший. Сел, выпрямив спину, — сказывалась военная выправка. Ребекка последовала его примеру. Сначала нерешительно подошла к мужу, потом села на свободный стул с другой стороны кровати.

Фрэнк сдвинул ширму и заглянул в щель:

— Непохоже, что проснулся…

— До комы то же самое говорили. — Я поставил бутылку на пол. — Что вас сюда привело?

Фрэнк взъерошил седую прядь, похожую на зигзаг молнии:

— Мы прочитали, что Сатклиффа вывели из комы. Я надеялся, что расследование поручат ему.

— Фрэнк, — сказала Ребекка.

— Этого человека не стоит воспринимать серьезно, — сказал он краешком губ.

— Мы хотели предложить моральную поддержку, — сказала Ребекка, теребя цветы в руках. — Фрэнк не признает этого, но он чувствует свою ответственность.

— Ну надо же! — сказал я. — В деле имеется зверски убитая семья и умерщвленный преступник. Один полицейский погиб, еще один борется за жизнь. И абсолютно никто не хочет брать на себя ответственность.

— Мартин Вик, — невозмутимо произнес Фрэнк. — Ублюдок в ответе за все, хотел он того или нет. Что касается остальных… Это ваша работа, Уэйтс. За вас ее никто не сделает.

— А что, если Мартин Вик не виновен?

Голова Фрэнка мотнулась, как у боксера, которому нанесли сокрушительный удар. Он обхватил руками колени, будто чтобы усидеть на стуле. Потом заметил:

— Вик написал очень подробное признание. Может, вам стоит его прочесть?

— Вряд ли он написал его сам.

— О чем вы?

— Мартин Вик был практически неграмотен, Фрэнк. Сегодня мы виделись с его бывшей женой. Они расстались за несколько месяцев до того, как была убита ваша семья. Он не мог даже расписаться на свидетельстве о разводе без посторонней помощи. Как, по-вашему, он настрочил двадцатипятистраничное признание?

— Но образцы крови не лгут…

— Случается.

— Что вы сейчас сказали? — произнес Фрэнк задиристо, будто забияка в баре; только Ребекка как ни в чем не бывало продолжала объяснять, что они здесь делают:

— Мы пришли навестить человека, который пострадал, охраняя Мартина Вика. У нас есть опыт работы с психологическими травмами, и мы можем помочь. Вы же ведете себя так, будто мы влезли в окно.

— Но на посту ведь вы не расписались?

— С чего вы взяли? — неожиданно ответила она таким же вызывающим тоном, что и ее муж.

— Констебль Блэк, проверьте, пожалуйста.

Наоми вышла из палаты. Мы молча сидели и ждали.

Из-за роста Фрэнк, даже сидя, высился над всеми. Каким, должно быть, великаном он казался испуганным жене и трем детям.

Наоми принесла лист учета посетителей, отдала его мне и села на свое место. И Фрэнк, и Ребекка аккуратным почерком написали свои полные имена, контактные данные и время.

Даже причину посещения.

Предложить бесплатную психологическую помощь детективу-инспектору Сатклиффу и его семье.

Я поднял взгляд от документа. Фрэнк сидел с низко опущенной головой. Ребекка сжимала в руке букет. Кровь бросилась мне в лицо, шею обожгло стыдом.

— Простите, — искренне сказал я. — Как видите, детектив-инспектор Сатклифф пока не проснулся.

— Тогда зачем все это? — сказала Ребекка с тем же напором, что и в прошлый раз, когда мы подвергли сомнению репутацию ее мужа. — Полагаю, прессе будет интересно об этом узнать. Чарли Слоун раскусил вас с самого начала.

— Ребекка… — начал Фрэнк, явно пытаясь собраться с мыслями.

— Но я говорю как есть. — Она указала на мужа. — Вот человек, который является жертвой Мартина Вика в той же мере, что и люди, которых он убил, а вы видите только…

— Ребекка, — повторил Фрэнк, на этот раз настойчивее.

Она посмотрела на него, потом снова на меня:

— Что вы говорили про письменное признание, Уэйтс?

— Возможно, это ничего не значит, — сказал я. — Но это правда. Вик не умел толком ни читать, ни писать. Он подписывал признание в состоянии шока или даже хуже. У него не осталось ни единого друга в целом свете, и он пытался отказаться от признания сразу, как только появилась возможность.

По лицу Фрэнка расплывалось взволнованное, обеспокоенное выражение. Он походил на человека, который доставил необычайно ценную посылку не по адресу. Я вдруг отчетливо понял, что он не убивал свою семью и никак не связан с убийством.

До этого момента он не сомневался, что Вик виновен.

— Произошло еще одно преступление, и я обязан задать вам этот вопрос. Фрэнк, вы имеете отношение к убийству Мартина Вика?

Он посмотрел мне в глаза и покачал головой.

Я взглянул на Наоми, и она встала с места:

— Может, поставим в воду? — Она показала на цветы, которые принесли Фрэнк с Ребеккой.

Ребекка открыла дверь санузла. И вскрикнула от неожиданности, увидев там Полубокса в шляпе, как у Синатры.

— Как поживаешь, Фрэнк? — поинтересовался Полубокс.

Лицо Мура посуровело, недоуменное выражение сменилось едва сдерживаемой яростью. Он протянул руку к жене, и та тут же ушла к нему, за кровать. Он уступил ей стул, а сам встал у стены и скрестил руки на груди. Рукава блейзера едва не лопались на мощных бицепсах.

— Полагаю, вы знакомы с мистером Полубоксом, — сказал я.

— Что происходит? — спросила Ребекка. — Кто этот человек?

Полубокс вышел из туалета и снял шляпу, обнажив вмятину в черепе. Улыбнулся золотыми брекетами. С татуировкой во всю шею и взглядом, затуманенным наркотой, он смахивал на пациента, сбежавшего из нарколечебницы.

— Мистер Мур проводил со мной консультации в «Стренджуэйз».

— Какого рода консультации? — уточнил я.

Полубокс со свистом вдохнул сквозь брекеты.

— Всякие. — Он сосредоточил внимание на Ребекке — единственной из присутствующих, кого он раньше не видел. — Вы, может, не заметили, но у меня тут небольшой физический дефект, которого я иногда стесняюсь. Мистер Мур помог мне понять, что я красавчик, несмотря ни на что.

— А еще ты человека убил, — напомнил я ему.

— Ну, случайно вышло. Поэтому я там и оказался. Мистер Мур сказал, мол, я должен себя простить.

— Вы ладили друг с другом? — спросил я.

— Он ко мне по-доброму отнесся, — сказал Полубокс с чувством. — Таких людей, знаете ли, немного.

Фрэнк кивнул:

— Рад, что помог, Крис. Ты тоже по-доброму ко мне отнесся.

— Ага, — подтвердил Полубокс. — А еще добрее ты стал, как узнал, что я сижу в одной камере с Виком. И уж совсем подобрел, узнав за что.

— Не припомню такого. — Фрэнк пожал плечами, не глядя ни на кого конкретно и поигрывая бицепсами, будто для того, чтобы мы про них не забывали.

— Констебль Блэк, — окликнул я.

Наоми взяла бумаги, лежавшие у ее ног.

— Я только что из «Стренджуэйз», — сказала она. — Начальник тюрьмы исправно ведет документацию. Мы подняли записи о каждом заключенном, который посетил хотя бы одну вашу консультацию. Вам знакомы эти имена? — Она встала и передала Фрэнку бумаги.

Мур покраснел. Видно было, что он пытается придумать какую-нибудь отговорку, но в конце концов ему пришлось посмотреть на список.

— Кажется, все верно. Мартина Вика тут нет, как я уже говорил.

— Действительно. — Наоми посмотрела на Полубокса. — Зато там есть Крис.

— Так он и должен быть, — улыбнулся Фрэнк. — Послушайте, я про каждого из этого списка могу рассказать. Я работал с ними со всеми, но…

— Ой, кажется, я вам не тот список дала, — перебила его Наоми и протянула ему другой листок. — Вот список заключенных, с которыми вы работали в «Стренджуэйз». А в первом были те, кто покушался на Мартина Вика в тюрьме.

Фрэнк поглядел на два почти идентичных списка и с улыбкой опустил взгляд.

Я встал и преградил ему путь:

— Как тебе удалось такое провернуть, Фрэнк?

— Не понимаю, о чем ты.

— Может, Полубокс пояснит?

— Он рассказал нам, что Мартин сделал с его семьей, — сказал Полубокс. — С детишками. И что Мартин преследовал его дочь, что он был педофилом.

— А фотографии? — спросил я.

— А, да. Он сказал, что Вик все присылал ему газетные вырезки из тюрьмы. С его дочуркой…

— Лиззи Мур? — Я поглядел на Фрэнка.

— Да, мол, чисто псих. Типа серийный убийца. Мистер Мур попросил меня по-тихому обшарить камеру. Мол, найду кое-что. Ну, я нашел. Это меня и убедило.

— Не понимаю, — сказала Ребекка.

Фрэнк положил руку ей на плечо, но она ее стряхнула.

— Фрэнк пользовался своим служебным положением, — пояснил я. — Подговаривал пожизненно осужденных напасть на Мартина Вика. Сейчас у него в руках хитро составленный список сокамерников. Он выбирал самых отъявленных головорезов. Так ведь, Фрэнк?

Тот ничего не сказал.

— Тех, кто на двадцать-тридцать лет сел. Что им еще каких-то несколько месяцев, тем более раз Вика так презирали. Одним он приплатил, других просто уговорил. Было бы проще оправдываться, если бы Мартин Вик действительно убил его семью, но теперь он сомневается: а вдруг тот был невиновен?

— Пойдем. — Фрэнк резко повернулся к жене.

— Не забудьте отметиться на выходе. — Я помахал перед ним листом учета.

Он хмуро на него посмотрел.

— Где же я видел ваш почерк раньше? — Я сделал вид, что тщательно изучаю написанное. Достал конверт, который мне дал Адам, приложил его к листку. — Миссис Мур, извините, еще один вопрос. Это почерк вашего мужа?

Ребекка попыталась встать, неловко плюхнулась на стул, потом резко поднялась, не глядя на Фрэнка, и неуверенной походкой подошла ко мне. Закрыла рот рукой при виде конверта с адресом Мартина Вика. Написанным почерком ее мужа.

— Что в нем? — спросила она.

— Пойдем, Ребекка, хватит…

— Что в нем? — повторила она.

Я открыл конверт. Ребекка схватилась за грудь, будто ей не хватало воздуха.

— Ты… — обратилась она к мужу. — Ты отправлял этому скоту фотографии твоей погибшей дочери? Твоей маленькой девочки?

Фрэнк безуспешно попытался обратить гримасу в улыбку.

Он мог бодро лгать мне, но жене он кивнул и, обхватив голову руками, сел, полный отвращения к самому себе. Я открыл дверь Полубоксу. Он напялил шляпу и вышел из палаты с нехарактерной для него деликатностью. Даже он чувствовал стыд, витавший в воздухе.

Дверь неожиданно открылась; все обернулись. Я думал, Полубокс за чем-то вернулся, но это оказался бывший детектив-инспектор Кевин Блейк. Не решившись уйти, раз я его видел, он прошел в палату. Дверь за ним захлопнулась.

После нашей последней встречи он еще больше побледнел. В свете больничных ламп его лицо выглядело болезненным, неоново-белым.

Блейк молча уставился на ширму вокруг кровати. В тишине слышалось только мерное пиканье кардиомонитора. Надень его сейчас на меня, он бы запикал чаще.

— Добрый вечер, Кев. Хорошо, что зашел.

— Не похоже, что проснулся… — констатировал очевидное Блейк.

— Все тот же старина Сатти, — вздохнул я. — Но ты прав, нас всех поимели. Мы с Наоми увидели новость и примчались. Ты, видимо, тоже…

— Что происходит? — спросил Блейк, обращаясь куда-то в пространство.

Его внутренняя антенна сработала и на этот раз. Он повернулся и попытался оценить ситуацию по выражению наших лиц.

Не глядя на него, Фрэнк встал, уступил стул Ребекке и снова встал у стены. Сложил руки на груди, будто зажимая разверстую рану.

— Фрэнку так понравилось в «Стренджуэйз», что он там заночует, — сказал я.

— Что-что?

— Ты намекал, Кев, но я тебя не послушал.

— На что я намекал?

— На причастность Фрэнка к делу.

Выражение на лице Мура не изменилось, только натянулась ткань пиджака на плечах, потому что он еще сильнее напрягся.

— Именно этого я не говорил, о нем случайно речь зашла.

— Но без твоей подсказки мы не попали бы на его семинар. Что ты хотел нам показать?

— Человека, который совладал с собой…

— Или шарлатана, торгующего банальностями.

— Погодите, я не понимаю… — Блейк оглядел палату и сообразил, что даже Муры не собираются оправдывать работу Фрэнка.

— Ты раз за разом говорил про благотворительную деятельность Фрэнка и плохие условия содержания в «Стренджуэйз», — пояснил я. — Даже о Полубоксе упомянул, будто наводя нас на след…

— Ты слишком много мне приписываешь, приятель. Навести на след чего?

— Работы Фрэнка в «Стренджуэйз».

— Не знал, что он там работал.

— Мы сегодня подняли записи, — сказала Наоми. — Ты дал ему рекомендацию.

Блейк пожал плечами:

— Да разве упомнишь всех, кто ссылается на меня в рекомендациях.

Не успели мы расспросить его подробнее, как в дверь постучали. Я открыл ее и увидел Чарли Слоуна. Он запыхался и изо всех сил пытался заглянуть мне за спину.

— Тут частная вечеринка или можно войти?

— Больше народу — веселее. — Я посторонился. — Ты же вроде мчишь на поезде прочь из города?

— Мчал, пока ты не сказал мне, что твой напарник проснулся и снова в деле. — Слоун бочком протиснулся в палату и хлопнул в ладоши. — Уже заговорил?

Я закрыл за ним дверь:

— Не верь всему, что читаешь в «Мейл», Чарли. Боюсь, он еще в коме. У нас тут поток посетителей. Тоже здоровья пожелать зашел?

— Естественно. — Слоун уселся на мой стул и оторвал горсть виноградин от принесенной с собой грозди.

— Мы тут как раз обсуждали новость. Оказывается, Фрэнк еженедельно посещал «Стренджуэйз» в течение последних пяти-шести лет.

Слоун обвел взглядом присутствующих, понял весь драматизм ситуации и рассмеялся:

— Неудивительно, что бедный Мартин и позавтракать не мог так, чтоб ему в тарелку не плюнули.

Я кивнул:

— Но, похоже, это пришло в голову только тебе и мне. Блейк говорит, он понятия не имел, что Фрэнк Мур раньше легко выходил из себя…

— Неужели? — наигранно удивился Слоун, жуя виноград и глядя на бывшего детектива-инспектора. В его голосе послышался профессиональный журналистский интерес.

— Я тоже все удивляюсь. Но ты же продемонстрировал ему заявления соседей Фрэнка двенадцатилетней давности.

— Заявления соседей? — переспросила Ребекка. — Какие заявления?

— Ваш муж регулярно рихтовал первой жене физиономию, — ответил Слоун с полным ртом.

Ребекка с молчаливым достоинством потупилась.

— Никогда не видел никаких заявлений, — сказал Блейк. — Слоун ничего такого мне не показывал двенадцать лет назад.

— Тогда тебе было неинтересно, — зыркнул на него Слоун.

— Зато на этой неделе интерес проснулся, — сказал я. — Поэтому он и сделал так, чтобы мы их наверняка увидели.

— Серьезно? — Блейк сцепил пальцы. — Я сделал?

— Когда я отправил к тебе патрульную машину, ты выбил у себя пару окон и разрисовал фасад.

— Да черт подери…

— А потом ты якобы случайно упомянул, что должен встретиться со Слоуном.

— Может, я и в прошлый раз сам к себе вломился и телефон украл?

— Не пытайся сменить тему. Вора мы арестовали. Насчет этого можешь не переживать.

Блейку пришлось выбирать между двумя нежелательными для него темами. Он предпочел первую:

— Зачем мне было двенадцать лет молчать о склонности Фрэнка к рукоприкладству?

— Чарли, — обратился я к Слоуну. — Ты нам рассказывал, почему в свое время заявления соседей не всплыли…

— Общество делит всех на героев и злодеев. К тому времени Блейк уже представил публике злодея.

— Все просто, — подытожил я. — Если бы Фрэнка сделали злодеем двенадцать лет назад, это не вписалось бы в официальную версию.

Я оглядел собравшихся. Фрэнк Мур смотрел куда-то сквозь меня.

Человек такого роста и комплекции выражает эмоции не лицом, а всем телом. Казалось, охватившие его чувства проделали путь от головы до ног и теперь искали выхода в постоянных непроизвольных движениях.

Он то складывал руки на груди, то опускал их, то снова скрещивал, будто пряча кулаки.

Блейк махнул рукой:

— Если бы я только знал об этих заявлениях…

— Мы постоянно слышим о том, что ты сделал бы, Кев.

Все посмотрели на меня.

— Ты взглянул бы на Фрэнка другими глазами, если бы прочел заявления. Поискал бы других подозреваемых, если бы Вик не был весь в крови. Сообщил бы о покушениях на него в тюрьме, если бы знал, что Фрэнк там работал. Заявил бы о краже телефона, если бы не забыл. И мы должны поверить, что все эти недосказанности в твою пользу — просто счастливые случайности?

— Да я не рад всему этому! — выкрикнул он, хватаясь за сердце. — Что ты пытаешься доказать? Что это сделал Фрэнк?

Кажется, он боялся ответа.

Фрэнк выпрямился во весь рост и медленно прошел по комнате. Встал у стены напротив Кевина Блейка и посмотрел ему в глаза.

Все его движения выражали физическую угрозу.

— Давай поговорим о телефоне, который украли из твоего дома.

— Опять…

— Да, и опять, и снова, пока не услышим нечто, похожее на правду. Почему ты не заявил в полицию о краже?

— Руки не доходили.

Я покачал головой. Посмотрел на Блейка:

— Ты не хотел, либо чтобы полиция обнаружила что-то в телефоне, либо чтобы нашли человека, который его украл.

Блейк задрожал:

— С какой стати мне беспокоиться о какой-то чертовой бродяжке?

— Может, она рассказала тебе то, чего ты не хотел слышать.

— Например?

— Например, что-то, из-за чего последние двенадцать лет предстали перед тобой в ином свете, и ты теперь срочно набросил дерьма на вентилятор и направил его на Фрэнка Мура.

— Простите, — сказала Ребекка, вставая.

— Например, что?! — завопил Блейк.

Теперь стояли все, кроме Чарли Слоуна, который невозмутимо жевал виноград и с интересом наблюдал за разворачивающейся драмой. Ребекка смотрела на кардиомонитор, который пикал все чаще по мере того, как спор разгорался.

— Наверное, надо кого-нибудь позвать.

— Я бы об этом не беспокоился, — отмахнулся я.

Все посмотрели на меня.

— Детектива-инспектора Сатклиффа здесь нет. Мы перевезли его в другую палату два часа назад.

Я отдернул ширму.

Пациент сел в кровати и размотал на лице повязки. Эстер, разрумянившаяся, вся в поту, внимательно оглядела присутствующих. Сдвинула одеяла, которые мы подложили к ней для объема, высвободилась из лишней одежды и открепила проводки кардиомонитора.

Пиканье превратилось в непрерывный писк.

— К этому человеку ты забралась в дом? — спросил я.

Она посмотрела на Кевина Блейка и кивнула.

— Кто это? — спросила Ребекка.

Чарли Слоун усмехнулся:

— Подружка Мартина Вика, я лично видел фотографии…

— И что она здесь делает?

— Они переписывались, пока Вик был в тюрьме, — сказал я. — Им даже удалось несколько раз встретиться, несмотря на охрану. Можно сказать, она — наше окно в его душу…

— Ну нет. Не все хотят туда смотреть. — Ребекка сложила руки на груди.

— Эстер, когда и где ты познакомилась с Кевином Блейком?

— В его доме, — ответила Эстер, глядя, как Блейк съеживается под злобным взглядом Фрэнка. — Несколько недель назад.

— Ты рассказала ему про кампанию покушений на Мартина Вика. И наверняка упомянула, кто за ней стоял, потому что после этого Блейк начал копать под Фрэнка Мура.

— Мне он не стал помогать.

— А какой помощи ты от него ждала?

— Я достаточно наслушался. — Блейк — жалкий, больной, несчастный, едва стоящий на ногах — задрал голову и взглянул на Мура. — Приношу свои извинения за этот спектакль, Фрэнк. А тебе… — Он гневно наставил на меня палец. — А тебе должно быть стыдно.

— Дверь там, Кев.

Блейк направился к двери, но Фрэнк толкнул его обратно на стул.

Эстер хваталась за одеяла, пытаясь унять дрожь.

— Правда его не интересовала, — продолжала она. — Я решила, а ну его к черту, залезла в окно как-то ночью и взяла все, что у него было на Вика.

— И телефон тоже…

— Лежал там с паролем. Чего бы не взять?

— И что ты сделала с этой информацией?

— Там были записи о том, где Вика содержали, кого к нему приставили, все такое… Блейк явно еще водил дружбу с копами, хотя сам уже давно не коп. Еще я нашла его номер. — Она кивнула на Слоуна. — Выманила несколько тысчонок у гнусного жирдяя, который накропал всякие мерзости про Мартина.

Лицо Слоуна исказил гнев:

— Знал бы, кто ты, не платил бы.

Я кивнул:

— Она и больше могла получить.

— То есть?

Я махнул ему рукой, чтоб замолчал.

— Зачем ты сделала фото, Эстер?

— Вы правы, я хотела, чтобы мир увидел Мартина. Мы хотели всех придурками выставить.

— Миссия выполнена, — с ободряющей улыбкой констатировала Наоми. — Что ты сделала с деньгами?

— Заплатила Полубоксу и тетке из полиции.

— Луизе Янковски?

— Да, с иностранным именем. Заплатила ей, чтоб она сказала, когда Мартин остается один. Хотела улучить несколько минут с ним.

— Погодите. — Слоун махнул всем, чтоб замолчали. — Ты сказал, что я бы отвалил ей больше, если бы знал, кто она. Выкладывай, раз начал.

Эстер оглядела палату.

— Эх, мужики, — сказала она. — У вас один секс на уме. Отношения? У нас с Мартином? Отец он мне, уроды.

Фрэнк отвернулся от Блейка и ехидно прищурился:

— У Мартина Вика не было детей.

Все взгляды обратились ко мне.

— Когда ты сошелся с Маргарет, Фрэнк, то знал, что она спит с Мартином. И надо полагать, догадывался, что Лиззи — не твоя дочь.

Фрэнк Мур подошел к стене и шарахнул по ней кулаком так, что вся палата задрожала. Потом, пошатнувшись, повернулся и сбросил кардиомонитор, который пищал с тех пор, как Эстер сняла с себя датчики. Фрэнк пнул его и несколько раз топнул, кроша обломки.

Потом замер в центре палаты, сжав кулаки.

— Когда мы предъявили Фрэнку свидетельские показания, доказывающие, что он был домашним тираном, он для разнообразия сказал правду. Что они с Маргарет ссорились, потому что она заразила его хламидиозом. Интересно, что, по словам бывшей жены Вика, он заразил ее этой же болезнью примерно в то же время. Вот только Фрэнк опустил то, что Маргарет ему и раньше изменяла.

Фрэнк присмотрелся к девушке, лежащей на кровати.

— Ребекка, — обратился я к миссис Мур. — Вы говорили, что проблемы в их браке начались задолго до вашего появления. Не поясните?

Она перевела взгляд с мужа на девушку на кровати:

— Фрэнк никогда не считал Лиззи своей дочерью…

— Даты не совпадали, — рассеянно сказал Фрэнк, стоя среди обломков кардиомонитора. — Я был в армии, когда Мэгги забеременела.

— Ясно, она — чадо Вика. — Слоун поглядел на Эстер. — Значит, он не убивал Муров или наоборот? Где она была все это время?

— Я убежала, — сказала Эстер. — Узнала, что мой отец не Фрэнк, а Мартин. Потом решила, что он всех убил. У меня никого не осталось.

Кевин Блейк расстегнул верхние пуговицы рубашки.

— Когда ты узнала, что Фрэнк тебе не отец? — спросил Слоун.

— Все эти нападки, угрозы и прочая фигня. — Она посмотрела на Фрэнка. — Побои. Да она с радостью мне рассказала.

— В одном ты ошиблась, — сказал Фрэнк. Он будто потерял часть своей силы, а заодно ослаб и голос. — Чья бы кровь в тебе ни текла, я воспитывал тебя двенадцать лет. Любил двенадцать лет. И каждый день после. — Неверными шагами он подошел к кровати.

Эстер, то есть Лиззи Мур, смотрела на него так, будто он — ядовитая змея.

— Ты что, не понимаешь? Кровь — не вода. Ты перестал быть моим отцом в тот день, когда поднял руку на маму. Не тебе решать, Фрэнк. А мне. Та девочка, которую ты воспитывал, жива, мои брат и сестра живы, и мама тоже. А вот ты, черт подери, умер для нас.

Я подошел к кровати и встал между ними:

— Расскажи, что случилось той ночью.

— Мартин этого не делал, — сказала она. — Он был со мной. Мы тогда впервые встретились. Он мне даже не понравился, если честно. Приоделся, волосы назад зачесал, все такое, но все равно рядом с Фрэнком выглядел неудачником. Сводил меня в придорожное кафе, накормил ужином, а потом повез домой. — Она оглядела палату. — Вот только машина по дороге сломалась. Мы приехали поздно. Было темно, и сколько бы мы ни стучали, никто не открыл. Мартин не знал, что делать, вот и оставил меня ночевать у него в гостинице. Провел в номер украдкой, чтобы вопросов не задавали, а утром мы вернулись.

— И что случилось потом?

— Мы приехали очень рано, — продолжала Эстер. — Он постучал, но опять никто не открыл. При свете дня можно было заглянуть в окно. Он заглянул и чуть не упал. Велел мне подождать, а сам пошел на задний двор. Я услышала звон разбитого стекла и испугалась. Я еще не совсем доставала до окна и не увидела того, что видел он, поэтому просто ждала. Целую вечность. — Она сглотнула и вытерла глаза. — Потом тоже обошла дом и залезла в окно на кухню вслед за Мартином. Он порезался, когда залезал, но я все равно последовала за ним. Вошла в прихожую и…

Мы переглянулись.

— Везде была кровь. А у лестницы что-то вроде кучи грязного тряпья. Почему-то с лицом. Маминым. Я замерла у входа и смотрела на нее. Забыла, как выйти из дома. И даже как дышать. Со второго этажа спустился Мартин. Весь в крови, натурально, и я поняла, что не слышу голосов Артура и Мэри. Он что-то сказал. Что-то вроде «все умерли», и я закричала. Он попытался меня обнять, я его ударила. Теперь я понимаю, что он испугался не меньше моего, но тогда я просто подумала, что он влез в окно и их убил. Обозвала его психопатом, распахнула дверь и побежала.

— Куда? — спросила Наоми.

Эстер покачала головой, будто не могла вспомнить:

— В школу, кажется. В первую ночь спала в сарае для спортинвентаря. Устала до смерти. А когда проснулась и вернулась в город, о Мартине уже писали все газеты. Дали ему прозвище Лунатик. Арестовали. Сказали, что это он всех убил. А я, получается, стояла у дома, пока он всех убивал. В некоторых газетах даже заявили, что я тоже погибла. — Эстер прижала руку к груди. — Я и правда будто умерла. Я даже расстроилась, что еще дышу!

— Лиззи… — произнес Фрэнк.

— Но знаешь, что было хуже всего после всей этой крови, смертей и страха? Что испугало меня по-настоящему?

Фрэнк покачал головой.

— Что меня отправят жить с тобой.

Фрэнк весь будто сдулся.

— Тот, кто пришел с ножом и убил их всех, сделал это быстро. Настоящая жестокость — убивать человека медленно, много лет. Словами, оскорблениями, угрозами и ложью. Я никогда не буду ненавидеть убийцу моей матери так, как я ненавижу тебя, Фрэнк. Это из-за тебя я убежала в тот день. И бежала каждый день после. — Ее голос дрогнул. — Я жила на улице. Связалась с девчонкой, которая с матерью занималась мошенничеством под видом благотворительности. Они приглядывали за мной. Переезжали с места на место, и вскоре мы оказались в Ирландии. Я трахалась за наркоту и деньги, Фрэнк, я хочу, чтобы ты это знал. Сперва я называла себя Эстер, только когда шалавила, а спустя какое-то время сжилась с этим именем.

— Почему ты вернулась? — спросила Наоми.

— В газетах сообщили, что Мартин умирает. Все снова всколыхнулось. В какой-то благотворительной лавке мне попалась его книга. — Она кивнула на Блейка, который, казалось, держался на ногах только за счет стены. — Читать было тяжело. Я впервые позволила себе подумать о случившемся. Он написал, мол, криминалисты доказали, что все умерли ночью в пятницу. И тогда я поняла, что я — алиби Мартина, ведь в это время он был со мной.

Я повернулся к Кевину Блейку:

— Возникает вопрос. Как Вик составил, прочел и подписал двадцатипятистраничное признание? Особенно будучи неграмотным.

— Не хочу это обсуждать, — сказал Блейк, держась за сердце.

— Папа сказал, его трое или четверо суток держали без сна. Описывали ему все подробности убийства, пока он не затвердил их наизусть. Потом включили магнитофон, заставили наговорить признание, составили протокол. Велели подписать каждую из двадцати пяти страниц и только потом позволили поспать. Он и так был в шоке, когда его арестовали…

— А кто же тогда, — сказал Блейк, прижимаясь к стене. В его глазах стояли слезы. — Кто, если не он…

— Это вопрос не к нам, — сказал я. — А к тебе. Наверное, ты хотел как лучше. Навсегда упрятать убийцу за решетку. Да только не того посадил, Кев. Понадобилось всего-то подкинуть орудие убийства в гостиничный номер и принять меры, чтобы Мартин подписал признание. Твоя книга стала вишенкой на торте.

Скрючившийся у стены Блейк переводил взгляд с одного присутствующего на другого.

— А спустя двенадцать лет объявляется Эстер с железным алиби Мартина Вика. Доказывающим, что все — твое расследование, твоя книга, твоя жизнь — построено на лжи. Я все недоумевал, кто же мог подобраться к Реннику, пожать ему руку, а потом зарезать? Думал, может, дела сердечные какие-нибудь, ну или взятки…

— Он меня узнал, — сказал Блейк. — Сказал: «Это вы поймали Мартина Вика. Позвольте пожать вам руку…»

— А потом ты полоснул его ножом по шее.

Блейк сделал три судорожных вдоха.

— Я не хотел… Не хотел. Но мне недолго осталось. А когда чертов конец близок, начинаешь подводить итоги. Я не хотел умереть опозоренным. Не хотел, чтобы меня подняли на смех. А Сатти… — Он покачал головой. — Да наплевать. Он и копом-то не был, и ты не коп. Даром что его протеже.

— Я никого не поджигал, Кев.

— В первую нашу встречу я сказал тебе… — Он еще крепче схватился за грудь. — Что для кого-то поджог был единственным выходом. Только этот кто-то — я. Выбора не было. Сегодня ты в игре, а завтра — нет.

Он еще раз судорожно вдохнул, сполз по стене и осел на пол.

Наоми, Эстер и я стояли на крыше больницы Святой Марии и смотрели на парковку, освещенную натриевыми фонарями. Фрэнка Мура арестовали, а Кевина Блейка увезли в реанимацию с обширным инфарктом. Смертельно бледную после ночных сюрпризов Ребекку Мур отправили на патрульной машине домой, а Чарли Слоун сорвался писать эксклюзивный репортаж.

Как только суматоха улеглась, Эстер попросила вывести ее на свежий воздух. Мы поднимались по лестнице, на которой впервые пересеклись, но в этот раз с нами была Наоми. Ночь выдалась долгой, но полученные ответы нас так взволновали, что спать никому не хотелось. Светало, мы передавали друг другу бутылку «Джонни Уокера».

В воздухе повис единственный оставшийся вопрос.

Эстер наконец решилась заговорить о трагедии всей своей жизни:

— Кто их убил?

Мы стояли у стены и смотрели вниз.

— Не знаю, — ответил я. — Блейк появился в деле только после ареста Вика. Это вне сомнений. И у него, и у Фрэнка есть алиби. Фрэнк был искренне убежден в виновности Мартина. Считал, что имеет право организовывать покушения на него в «Стренджуэйз», потому что тот убил его семью. — Я посмотрел на Эстер. — На мгновение я подумал, что это ты…

— Я была ребенком. Хоть сейчас и не верится.

Глядя на нее, я вдруг понял, как она еще молода. Ей самое большее двадцать четыре — двадцать пять лет. Эстер дрожала, но не от холода. Сколько же времени у нее уйдет на то, чтобы окончательно завязать?

— Почему ты изменил мнение? — спросила она.

— Ты — алиби Мартина. С ним мы уже не можем поговорить, но ты уверена в его невиновности. Я тебе верю.

— Холодает, что ли, — сказала Эстер. — Я до костей промерзла. — На ней было надето три теплых халата, но от моей куртки она отказалась, мол, немодная. — Сигареткой бы кровь разогнать.

Я посмотрел на Наоми.

Она пожала плечами, кутаясь в просторную темно-зеленую парку. Впервые за все это время я был самим собой, лучшей версией себя. Мне хотелось ей нравиться. И я надеялся, что нравлюсь.

— Я пойду, — сказал я и взял бутылку. — Если завязывать, то точно не сегодня.

— Я с завтрашнего дня брошу, — пообещала Эстер.

Я кивнул и зашагал к выходу, лавируя между корпусами больничных кондиционеров. У двери оглянулся. Эстер и Наоми стояли спиной ко мне и о чем-то увлеченно беседовали.

Зеленая парка и трехслойный больничный халат.

Только я собрался отпить из горлышка бутылки, как челюсть прошила резкая боль.

Удар сбил меня с ног. Я запоздало выставил руки, пытаясь смягчить падение. Хотел подняться, но следующий удар пригвоздил меня к земле. Во рту появился привкус крови, теплая струйка потекла по подбородку.

Передо мной возникли два ботинка.

Я приподнял голову, на миг увидел лицо Луизы Янковски, а она приложила меня рукоятью пистолета по голове в третий, четвертый и пятый раз. Спустя какое-то время мне удалось оторвать себя от земли. Все виделось нечетко и размыто. Глаз заплывал.

Луиза приближалась к Наоми сзади. Моя напарница по-прежнему стояла у стены и смотрела вниз. Я пытался крикнуть, предупредить, но из горла не вырвалось ни звука. Луиза подняла пистолет. Я ухватился за корпус кондиционера, чтобы не упасть. Наоми что-то услышала, начала оборачиваться, и тут громыхнул выстрел. Капюшон парки откинулся, Наоми замертво упала на землю.

Янковски обернулась.

Я попятился к выходу, бросился вниз по лестнице. Раздался второй выстрел.

Преодолев первый пролет, я сообразил, что надо было спрятаться за дверью и напасть на Янковски сзади, но не мог думать ни о чем, кроме того, что нужно бежать. В начале следующего пролета я споткнулся и кубарем скатился по ступенькам до самого низа.

Нижняя челюсть онемела, будто оторвалась. Я потянулся к перилам, увидел, что изо рта выплеснулась кровь. Сзади послышались шаги. Я обернулся. Силуэты двоились, троились.

Из-за угла появилась Луиза с пистолетом в руке.

— У меня не было выбора, — сказала она. — Без Эстер это просто телефон, с которого звонили на мой. Пустяки. — Она облизала губы. — Я не хотела, честное слово.

Она прицелилась. Раздался оглушительный грохот.

Я открыл глаза. Увидел стену в крови. Луизу, распростертую на полу. Внизу на лестнице стоял амбал в черной балаклаве. Он комично склонил голову набок и постучал себе пистолетом по виску, будто предупреждал, что в следующий раз мне может и не повезти. Я пополз к нему на четвереньках, но он повернулся и пошел прочь.

Через два или три шага я потерял сознание.

Я снова был восьмилетним мальчиком на заднем сиденье машины. Прежде чем нас с сестренкой определили в детдом, мы целый год колесили по стране, ночевали в машине на придорожных стоянках и в автосервисах. Мать весь день была за рулем и никогда не объясняла, куда мы едем и зачем.

Просто любила быть в движении, убегать от всего мира.

В темноте слышалось ровное дыхание сестренки, спящей рядом на сиденье. Я даже различал ее силуэт под одеялом и голову на подушке. Стекла запотели, из-за этого казалось, что мир исчез, пока мы спали. Я протер ладошкой стекло. Странно — ни фонарей, ни гула проезжающих машин, ни голосов. Когда ночуешь на придорожной стоянке, иногда чудится, что рядом шумит не шоссе, а море.

Я не помнил, как сел в машину. В замешательстве посмотрел на фигуру на переднем сиденье. Мать сидела, положив руки на руль, и смотрела куда-то в затуманенное лобовое стекло. Я видел ее затылок, собранные в узел темные волосы. По ее позе было понятно, что она не спит.

Мотор работал.

Я попытался открыть дверцу. Заперта. Мать не повернулась на звук, только надавила на педаль газа, отчего мотор заработал громче. Тяжелая голова с трудом поворачивалась, на меня навалилась ужасная усталость. Я снова попытался открыть дверцу, но она не поддалась.

Я дернулся вперед. Пристегнут.

Стянул одеяло с сестренки. Тоже пристегнута.

Мотор заработал еще громче. В горле першило от выхлопных газов. Я отстегнул ремень, прополз к рычагу переключения передач и попытался поднять кнопку блокировки пассажирских дверей. Мать протянула руку, вдавила меня обратно в сиденье, прижав локтем шею. Я стал сопротивляться. Она неуклюже схватила меня за лицо, расцарапав ногтями щеки. Я поднял кнопку блокировки, потянул за ручку, ногой распахнул дверь и выпал на пол гаража, кашляя и держась за оцарапанные щеки.

Мать замерла на водительском сиденье, уставившись куда-то перед собой и опустив руки на руль. Я встал, обошел машину, открыл дверцу сестренке. Она что-то сонно пробормотала, но встать смогла. Придерживая на ней одеяло, я открыл дверь гаража, и мы, кашляя и жадно глотая свежий воздух, побрели к дому, который тогда служил нам временным пристанищем. Мы уже подошли к двери, когда сзади раздались три отрывистых гудка.

Мать обеими руками била по рулю.

— Постарайся не разговаривать. — Паррс стоял у окна и глядел на серо-стальное небо. — Ты в больнице Святой Марии — никак не уйдешь отсюда по доброй воле. У тебя сломана челюсть в двух местах. Что же до зубов… скажем так: надо было улыбаться, пока мог. Что-нибудь помнишь?

Я открыл рот, чтобы ответить, но челюсть прошила боль.

Снова посмотрел на Паррса слезящимися глазами. Он обернулся на мое жалкое мычание:

— Я же велел не разговаривать. У тебя всегда было плохо с выполнением приказов. Все рвал челюсть дальше, так что тебе ее проволокой зафиксировали. Посидишь на жидкой диете, тебе не привыкать. — Он улыбнулся своей акульей улыбочкой. — И не беспокойся. Я предупредил, что ты бывший наркоман и таблетки тебе нельзя, а то подсядешь…

Я сморгнул текущий со лба пот, попытался вытереть бровь, но не смог дотянуться. Внутри поднялась паника.

Руки пристегнуты.

Я дернул ногами под одеялом. Привязаны. Я напрягся и потянулся всем телом, но тут же поморщился от боли в челюсти. Сдался, тяжело дыша и потея, и постарался не двигать губами.

— Естественно, ты арестован. Можешь ничего не говорить. Но если на допросе не скажешь того, что впоследствии будет использовано тобой в качестве аргумента на суде, это может повлиять на ход твоей защиты. Все сказанное тобой может быть представлено в качестве доказательств. Понятно?

Я слышал только, как хватаю ртом воздух.

— Значит, да. Сейчас я освобожу тебе правую руку, и ты напишешь подробный отчет о том, что произошло. Для полной ясности потрудись объяснить, откуда в вещах Янковски взялись десять тысяч наличными и фальшивый паспорт с твоим фото. Кстати, она убита. Так что постарайся ничего не упустить. В тюрьму отправишься в любом случае. Я слышал, в «Стренджуэйз» освободилось местечко.

Я посмотрел на него снизу вверх. Он кивнул:

— Бывший сокамерник Вика, твой приятель Адам. С трамплина вчера прыгнул. Так называется, когда вешаются на простыне. От пола до потолка расстояния не хватает, вот и привязывают один конец за решетку, другой за шею и тянут со всей силы. Это тебе в качестве полезной информации, если уж совсем тяжко там станет.

Я перевел взгляд на окно. Если бы мог, выбил бы его стулом и выпрыгнул. Паррс кивнул, не без сочувствия.

— Что ж, сынок, ты хотя бы пытался. Просто представь, что мир — это ад. Утешайся тем, что бедолага выбрался из него досрочно, за хорошее поведение.

Паррс достал из кармана куртки блокнот и ручку, бросил их на кровать. Потом отстегнул наручник на правой руке. Я схватил ручку и ткнул ее Паррсу в лицо, но он отшатнулся, и ручка ударила по воздуху.

Задыхаясь, я начал раскачивать койку. Переваливаться с боку на бок, чтоб ее перевернуть. Паррс стоял и ждал, когда я выбьюсь из сил. Потом схватил меня за руку и притянул к себе. Я недоуменно посмотрел на него. Он со всей силы сжал мне пальцы, а другой рукой схватил за челюсть. Будто издалека я услышал, как кто-то кричит от боли.

Паррс мял костлявыми пальцами сломанные кости. По коже пошли мурашки, я обливался холодным потом. В челюсти что-то щелкнуло, и Паррс с отвращением отступил, глядя на койку.

На пятно, расплывающееся по простыне.

Он подобрал с пола блокнот и ручку и бросил их рядом со мной. В ушах звенело, в жилах толчками билась кровь.

— У тебя час, — бросил Паррс, оправляя на себе рубашку. — А не то еще раз оставшиеся зубы пересчитаем. — Он вышел из палаты, а я выждал с минуту, прикидывая варианты. Безуспешно попытался отстегнуть наручник на левой руке.

Взял блокнот. Паррс уже набросал план в общих чертах.

Характеристика дела, краткая информация о том, что случилось с главными фигурантами. Я вспомнил все, что произошло на крыше, только когда дошел до слов «Констебль Блэк».

Зачеркнутых.

Я начал рассказ с событий субботней ночи и с вывода, к которому пришел.

Мартин Вик в течение нескольких лет спал с Мэгги Мур. Стал отцом ребенка, которого Фрэнк неохотно растил как своего собственного. Обнаружил измену, хламидиоз и стал жестоким домашним тираном. Я по-прежнему не сомневался в его невиновности. Ведь он много лет пытался искалечить человека, которого считал убийцей.

Кевин Блейк упек Мартина Вика за решетку, вынудил его подписать текст признания, который тот едва разбирал, затем, в подтверждение своей версии событий, подбросил улики и накропал бестселлер. Лиззи Мур осталась жива и обеспечила Вику алиби, доказав, что полиция скрыла истинную картину. В результате Кевин Блейк пришел в больницу и убил Вика, чтобы тот не поведал общественности правду.

То была лишь малая часть истории, так что про себя я тоже написал. Как добыл задорого фальшивый паспорт. Как несколько лет снимал небольшие суммы наличных со счета. Как собрал сумку, намереваясь бросить расследование и исчезнуть из поля зрения Зейна Карвера. Как Луиза Янковски выкрала сумку, стала меня шантажировать, вмешалась в расследование. Наконец я дошел до случившегося на крыше. До бесполезной, бессмысленной смерти Наоми и появления неизвестного в маске, который спас мне жизнь.

Написал про каждый эпизод лжи и нарушения закона.

Вернулся Паррс, забрал у меня блокнот и уселся читать в углу. От мокрого пятна на простыне тянуло холодом, я задрожал в ознобе. Паррс не смотрел на меня, но его явно удивляла моя откровенность.

— Не понимаю, — сказал он. — Если ты не был в сговоре с Янковски, почему просто не отдал ей телефон в ту ночь? Или не уничтожил?

Я протянул руку за блокнотом и написал: «Жизнь Эстер».

— Надо же, ведь ты мог запросто опровергнуть все эти подозрения, — сказал Паррс. — А мы-то гадали, как тебе удалось пристрелить Янковски и избавиться от оружия. Человека в маске узнал?

Я покачал головой.

— Фрэнк Мур и Кевин Блейк находились под арестом, — задумчиво сказал Паррс. — И я уже проверил данные с камер наблюдения по Карверу. Он был дома с женой и ребенком. Похоже, у тебя появился ангел-хранитель.

Я не разделял его уверенность.

— Слабое утешение, но я рад, что ты напрямую не участвовал в сговоре. — Суперинтендант посмотрел мне в глаза и кивнул. — У меня две новости: хорошая и плохая. Плохая: я никак не смогу тебя защитить. Для нас все оборачивается самым жутким образом. Бывший детектив-инспектор сажает в тюрьму невиновного, а Фрэнк Мур устраивает ему там пыточную. Так что Чейз желает глубокой чистки рядов. Велика вероятность, что ты по первости окажешься в общей камере в «Стренджуэйз». Мы не можем демонстрировать выборочное отношение к заключенным. Отсадят при первом проявлении агрессии в твою сторону. Советую как можно раньше подраться с каким-нибудь доходягой.

Я не пошевелился.

— Впрочем, есть и просвет. Хорошая новость: похоже, меня повысят. Вчера вечером мы со старшим суперинтендантом Чейз пришли к соглашению относительно обстоятельств смерти Тессы Кляйн. В отсутствие новых свидетельств решено признать ее смерть самоубийством и прекратить поиск останков.

Паррс снова отошел к окну, слился с серым небом. Он не отбрасывал тени, и временами мне казалось, что его вообще не существует, что ничего этого нет. Увы, боль в челюсти говорила об обратном.

— Зубы, которые ты мне принес, сожгли, — продолжал Паррс. — Ты был прав, Чейз поручила Кляйн под прикрытием подобраться к Карверу. Хотела, чтобы ей принесли его голову на блюдечке, чтобы обеспечить себе беспрепятственное восхождение по карьерной лестнице. Похоже, она недооценила Карвера. Согласно рабочей версии, у него с Кляйн завязалась интрижка. Он убедил ее, что все серьезно, и, как только она уволилась, разделался с ней. — Паррс обернулся и увидел выражение моего лица. — Не волнуйся, мы от него не отстанем. Наоборот, за этим к тебе и приставили констебля Блэк. Твою тень, которая по крупицам должна была собрать информацию о твоих отношениях с Карвером, а потом заняться непосредственно им. — Паррс направился к выходу, но у двери задержался. — В одном ты ошибся. На крыше Янковски застрелила не Блэк, а Эстер. Блэк дала ей свою парку, погреться. Сама отделалась ударом по голове. Сильное сотрясение, но с ней все будет в порядке. Полагаю, после всего, что случилось, она готова заняться Карвером. Как считаешь? Хорошая работа, сынок. Ты сделал все, чего мы от тебя ожидали, только на свой манер.

Когда он сказал, что Наоми жива, я испытал ни с чем не сравнимое чувство. Сжал челюсть как можно сильнее и проговорил сквозь скобы:

— Посмотрите сюда.

Паррс повернулся. Насмешливо покосился на испарину у меня на лбу.

На руки, вцепившиеся в простыни.

— Пошлете ее к Карверу, и я вас урою.

— Если бы взглядом убивали, я бы, возможно, воспринял тебя серьезно. Но ты не в том положении, чтобы угрожать. Тебя переведут в «Стренджуэйз» через пару дней. Расскажешь потом, как тебе битое стекло в качестве приправы.

— Сколько у человека зубов? — прошипел я.

Рот нормально не открывался, глотать было больно, на губах пузырилась слюна.

Паррс подался поближе, чтобы расслышать:

— Что?

— Сколько у человека зубов?

— У тебя точно некомплект.

— Сосчитали зубы Кляйн, прежде чем сжечь? Точно все? Несколько штук не потеряли?

Паррс спокойно открыл дверь. Я думал, он уйдет, но он просто выглянул в коридор, проверяя, нет ли там кого. Потом закрыл дверь, вернулся, снова сжал мне челюсть и прошипел на ухо:

— Я тебе не верю.

Я рассмеялся безумным смехом. Вжал подбородок в его ладонь и надавил посильнее, глядя ему прямо в глаза, брызжа на него окровавленной слюной.

Паррс выпустил мой подбородок, в смятении отшатнулся.

Потом достал из кармана носовой платок, вытер лицо и руки.

— Твою машину разберут до последнего винтика, — сказал он. — Квартиру разнесут…

— Ничего не найдете.

— Какого черта ты хочешь?

— Вытащите меня из этого дерьма.

Он потер красные глаза костяшками пальцев и, внимательно глядя на меня, отстегнул наручник с левой руки.

— Верните мне сумку.

— Не уполномочен.

— Тогда Чарли Слоун получит интересное письмо.

— Блефуешь, — бросил он.

Я молча посмотрел на него.

Он пожал плечами, потом сказал, не глядя на меня:

— Обсужу с Чейз. Что еще?

— Наоми и близко не подойдет к Карверу.

Паррс испытующе посмотрел на меня, но глаза у меня покраснели и слезились, с подбородка капала кровавая слюна. Сломанная в двух местах и скрепленная скобой челюсть болела и распухла.

Наверное, по такому лицу мало что поймешь.

— Посмотрю, что можно сделать. Ты ведь понимаешь, что на воле попадешь в неприятности покрупнее? Карвер только этого и ждет, парень. Он из твоих кишок подтяжки сделает. Натурально.

Слова ударили по больному месту. Должно быть, я изменился в лице, потому что Паррс тут же ухватился за эту возможность:

— Может, договоримся? У тебя есть козырь. Зубы. Организуем тебе повышение, отсидишься в тихом месте, целый и невредимый…

Я подумал о Тессе Кляйн. Молодой женщине, которой обе стороны манипулировали, а потом убили, и теперь некого призвать к ответу. На ее месте запросто мог оказаться я. С болезненным любопытством я подумал о том, что с ней случилось. Где теперь тело и какими были последние мгновения ее жизни. Может, я и сам это узнаю через несколько часов. Я покачал головой. Раньше надо было об этом думать. Предпринять хоть что-то, пока еще можно было повлиять на ситуацию.

— Пришлите кого-нибудь с сумкой. Не хочу снова вас видеть.

— Ладно, — ответил Паррс. — Тебе все равно не светит ничего хорошего, так что будь по-твоему. Но я обязательно увижу тебя снова, сынок. Листовки с фотографиями пропавших без вести, заключения патологоанатомов, кремация… — С этими словами он выскользнул из двери, будто облако серого дыма.

У меня появилась идея. Я стянул ремни с ног, встал с кровати и доковылял до двери. Охраны возле палаты не было.

Я дошел до конца коридора, не взглянув на проходящую мимо уборщицу, и завернул за угол. Там Паррс беседовал с Чейз. Ни один из них не выглядел удрученным. Правда ли меня арестовали? Или просто хотели выудить из меня все, что я знаю, и тогда уже решить, что со мной делать? У меня имелось доказательство того, что они поставили молодую женщину в безвыходное положение, приведшее к ее убийству, а потом ради карьеры позволили всем думать, что та покончила с собой. Думали, я куплюсь. Я поплелся обратно и нашел медсестру.

Она сочувственно на меня посмотрела:

— За болеутоляющим?

— Давайте все, что есть, — процедил я сквозь скобу.

От таблеток боль стала терпимее. Я поспал урывками — меня будили несуществующие звуки и люди. Мысли все время возвращались к Лиззи Мур — Эстер и тому, что она с собой сделала. У нее было две очень разные жизни, и она уже стояла на пороге следующей, совершенно новой. Почти победила злые силы, которые преследовали ее всю жизнь, лишь затем, чтобы в последний момент пасть под их натиском. Наверное, это должно было стать для меня уроком, но я всегда плохо усваивал учебный материал.

День клонился к закату, палата наливалась гематомно-лиловым светом. В дверь неожиданно постучали. Вошел худощавый и серьезный молодой человек. Я было задумался, не от Карвера ли, но он протянул мне сумку, которую Янковски украла из моей квартиры, и попросил расписаться в получении. После, проверяя содержимое, я посмеялся над столь явным отсутствием у него любопытства. Но откуда ему было знать, что он спасает мне жизнь?

Уйти можно было только с наступлением темноты. Я смотрел, как небо теряет цвет, и размышлял о том, куда податься. Неожиданно дверь открылась. К моему удивлению, в палату вошел Сатти. Тучное тело просвечивало сквозь натянувшуюся до предела ткань больничной робы. Повязки с головы уже сняли, на лице багровели следы от ожогов. Волосы ему полностью выжгло, бровей тоже не осталось.

— Проснулся, — сказал я сквозь скобу. Говорить стало легче, но голос звучал глухо и невнятно.

— Не-а, приятель. Это ты умер и попал в рай. Я замолвил за тебя словечко перед главным, и теперь мы навечно соседи по палате.

Я подавил улыбку.

— Как ты, Саттс?

— Зря ты пришел в «Темпл» и притащил меня сюда, но я хотя бы лицо сохранил. А ты как? Все здорово, как я погляжу… — пошутил он.

Смеяться было больно.

— Молодец, что вышел на Блейка, — похвалил Сатти.

— Это про него тебе Вик рассказал ночью в субботу?

— Сказал, что его упекли ни за что. Мол, Лиззи Мур может доказать. Еще сказал, что она приходила к нему вечером. Мне стало интересно, что будет дальше.

— Избавил бы меня от хлопот, если бы просто рассказал.

— Я показал ему фотографию в газете, — сказал Сатти. — Из палаты. Он сказал, что дочери удалось ее сделать, потому что она дала взятку копам. Я не знал, участвуешь ли ты в сговоре и можно ли тебе доверять.

— Она выжила, несмотря ни на что. И ради чего?

— Ради правды, — сказал он.

— Пожалуй, хватит с меня правды. Она похожа на старый чемодан с рухлядью. Ничего не стоит.

Сатти посмотрел на меня:

— Ты ведь знаешь, что я первый приехал на место, когда засекли Вика?

— Да, видел пленку.

Он кивнул:

— То еще было зрелище. Чувак без сознания, изо рта пена, весь в кровище. Мне пришлось поднимать его на ноги и вести. Поплохело мне уже после, когда выяснили, чья вся эта кровь. Трое детишек… — Сатти осекся, достал пузырек с антисептиком, открыл его и налил себе на ладони. — С тех пор вот и мажусь этой штукой всякий раз, как вспомню. — Он не смотрел мне в глаза, и трудно было понять, то ли он покраснел, то ли это ожоги. Так он со мной еще ни разу не откровенничал. — На руках Вика была та же кровь. Ты ее смыл. Ты найдешь свой путь. Всегда находил. — Сатти кивнул, открыл дверь и шагнул за порог.

— Будь здоров, Питер! — сказал я ему вслед так громко, как только смог.

— Буду, Эйд. До скорого.

Я переоделся и вышел из больницы, ни с кем не разговаривая. Таблетки удерживали меня в вертикальном положении, но отражение, мелькнувшее в зеркале на выходе, оказалось полной неожиданностью. Я подошел ближе, вгляделся в распухшее, покрытое синяками лицо.

Больница была недалеко от дома, но я решил поймать такси. Первое уехало, как только я заглянул в пассажирское окно. Когда остановилось второе, я не оставил водителю выбора — сразу забрался на заднее сиденье и прижал к себе сумку. Порылся в ней, нашел черновик письма сестре. Перечитал в последний раз, порвал на мельчайшие кусочки и выбросил их в окно.

Значит, не суждено.

Я вышел за две улицы от дома и заплатил наличными. Втащил в квартиру стремянку из коридора, поставил под слабо закрепленным светильником. Потом взобрался и водворил сумку на ее законное место. При виде своего отражения в зеркале подумал, что никуда выходить нельзя, пока опухоль не спадет.

Человек в паспорте больше не был на меня похож.

Я нашарил за потолочными панелями конверт с тремя зубами Тессы Кляйн. Коротая время в больнице, я изложил на бумаге все, что знал об этой истории и об участии в ней Паррса и Чейз. Теперь я надписал на конверте адрес Чарли Слоуна в «Мейл» и сунул конверт в сумку.

Едва я сложил стремянку и приставил ее к стене, как в дверь тихонько постучали. Я не помнил, закрыл ли дверь в подъезд. Скорее промычал, чем спросил, кто там.

— Извините, — сказали из коридора.

Я открыл дверь. Там стоял Робби, мой новый сосед.

Он испуганно отшатнулся, потом глянул на меня и спросил:

— Господи, Эйдан, приятель, что случилось?

— Авария, — пробормотал я сквозь скобу. — По виду хуже, чем по ощущениям.

На самом деле совершенно наоборот.

— Ясно… — Робби замялся, будто забыл, зачем пришел. — Я просто хотел извиниться за тот вечер…

Я покачал головой. Плохие вечера зачастили в последнее время, так что я не сразу понял, который из них он имеет в виду.

— Ну, я впустил ту женщину, блондинку в красном платье…

Луизу Янковски.

Я кивнул.

— Я выходил пару-тройку раз, а она стояла на холоде, — продолжал Робби. — Вот я и поинтересовался, могу ли помочь. Она ответила, что ждет вас, и спросила, можно ли подождать в подъезде. Я вовсе не хотел портить ваши отношения с подругой. То есть напарницей. Или кто она вам.

— Ни то ни другое, — ответил я. — Все нормально.

— Ясно. — Робби сочувственно поморщился, глядя на мое лицо. — Но я усвоил урок. Недавно мне в квартиру названивала девушка, вас искала. — Он порылся в карманах и достал записку. Номер телефона там тоже был, но я уставился на имя.

— Энни? — спросил Робби.

Я осторожно взял записку обеими руками. Поднял взгляд. Сосед стоял и ждал какого-то ответа.

— Это моя сестра, — сказал я.

Сестра не оставила адреса, но я знал, где она живет. В большом многоквартирном доме в южном пригороде — Фэллоуфилде. Я несколько раз проезжал там, подходил к дому и однажды даже дошел до крыльца, но, увидев собственное отражение в стеклянной двери, на большее не решился.

Зато теперь меня было не узнать.

Машину я вел медленно, потому что с трудом концентрировался на дороге.

Тащиться куда-то в моем состоянии было не лучшим выходом, но какой смысл предварительно звонить и объясняться по телефону? Тест на алкоголь не выявит обезболивающих, да и вообще, судя по безумно ноющей челюсти, их действие уже заканчивалось.

Я припарковался на обочине, заглушил двигатель, вышел из машины и решительно направился к дому. Всю дорогу я выискивал в зеркале заднего вида матово-черный «мерседес», который то и дело следовал за мной в последнее время. Кто бы ни был моим ангелом-хранителем, здесь ему появляться не стоило.

Я постучал в дверь.

Возможно, это моя последняя остановка перед отъездом. Уеду в другой город, поселюсь в неприметной гостинице, пропишу себе щедрую дозу виски и залягу на дно, пока не спадет опухоль с лица. Потом с постоянной оглядкой куплю билет в самую дальнюю жаркую страну и буду молиться о том, чтобы благополучно пройти паспортный контроль.

В голову приходили Таиланд, Куба, Мексика — страны, где легко затеряться.

Прервав мои размышления, в доме загорелся свет, потом дверь открылась, и я увидел ее. Волосы темнее, чем мне помнилось, но глаза все те же. К уху прижат телефон, на губах легкая улыбка, возникшая в процессе разговора. Сестра резко перестала улыбаться, потрясенная сначала моим внешним видом, а потом тем — кто я.

— Я перезвоню, — сказала она собеседнику.

Я почему-то сразу узнал ее голос. Наверное, он был похож на мой собственный. От прилива чувств защемило в груди, в горле и где-то выше. Я покачнулся.

Энни со смешком коснулась моей руки, будто хотела убедиться, что я настоящий:

— Эйдан?

Я кивнул.

— Зайдешь?

Она повела меня внутрь, потом обернулась и после секундного замешательства обняла. Я медленно поднял руки, тоже обнял ее, и мы простояли так целую минуту.

В гостиной царил уютный беспорядок. Книги, пластинки, ноутбуки, одеяла, на одном из которых она сидела возле дивана. Мы оба сели, она присмотрелась к моему лицу:

— Ты подрался?

— И, представь себе, даже победил. Челюсть скрепили проволокой.

— Сказала бы, что хорошо выглядишь, но…

— Наверное, надо было сначала сообщение послать.

— Наверное, надо было прийти на много лет раньше. Я даже не знаю, что сказать. У нас есть время? То есть у тебя?

Я кивнул, понимая, что, возможно, лгу.

— Сколько прошло лет?

— Двадцать два года, — отозвался я.

Энни с серьезным видом кивнула.

— А еще девять месяцев, три недели, четыре дня и шесть часов… — продолжил я.

Она рассмеялась.

— Иногда мне казалось, что я тебя выдумала. — Она помотала головой. — Ну, как будто что-то не то запомнила, понимаешь? И что этого всего вообще не было.

— Было, — сказал я.

— У меня так много вопросов! Куда тебя отправили после того, как я уехала из «Оукса»? Мне всегда было интересно…

— В приемную семью, сначала в одну, потом в другую.

— Но не усыновили?

— Слишком взрослый был, — сказал я, почему-то стыдясь и чувствуя, что краснею. — И слишком вспыльчивый. Не нашлось для меня подходящей семьи.

Я не хотел, чтобы мои слова прозвучали жалостно, но Энни восприняла их серьезно. Приподняла мне голову, заглянула в глаза:

— Но теперь ты ее нашел.

Я кивнул. Она кивнула в ответ и убрала руки от моего лица:

— Почему ты пришел? То есть почему сейчас?

— Ты заходила, — сказал я. Действие таблеток заканчивалось, говорить становилось все труднее. — Я подумал, вдруг это важно.

— Мне звонили из социальной службы, — сказала она. Я закрыл глаза, а она продолжила: — Думаю, тебе тоже…

Я кивнул в знак согласия.

— Ей плохо, Эйдан…

— А когда было хорошо? — Я открыл глаза.

— Никогда, — согласилась Энни. — Но у меня выдался тяжелый месяц. На прошлой неделе умерла моя приемная мать, Элиза. Наверное, поэтому я согласилась навестить Кристин. И наконец набралась смелости прийти к тебе. Кроме тебя, у меня никого не осталось.

Ее голос дрогнул, и я отвел взгляд.

— Как ты узнала, где меня искать?

— От социального работника, — сказала она. — Сандры, кажется? Она сказала, что Кристин дала ей твой адрес. Вы общались?

Я озадаченно нахмурился, покачал головой, не понимая, почему мать следила за мной. Вряд ли ею руководил материнский инстинкт. После стольких-то лет.

— Вот я и подумала, может, съездим к ней вместе?

Я вспомнил о сумке в тайнике, о воображаемом гостиничном номере с мини-баром, который мне так хотелось опустошить. О том, что часы тикают, а значит, я не могу согласиться.

Потом посмотрел на сестру и кивнул:

— Когда выезжаем?

Я упал на матрас в свободной комнате и уснул, как подстреленный. Такое было уже дважды за последние сутки. Эта мысль промелькнула в мозгу последней. Под утро простыня присохла к одному из открывшихся на лице порезов. Я сгреб белье с матраса и спустился вниз в поисках стиральной машинки.

Вместо этого нашел спящую за столом сестру. Голова на сложенных руках, рядом закрытый ноутбук. На кухонной столешнице кружка с заваренным, но нетронутым чаем из пакетика. Совершенно остывшим. Сколько она так просидела?

Я прошел в кладовку, загрузил белье в машинку и поглядел в зеркало. Припухлость почти не спа́ла за ночь, только видоизменилась. Я нашел пузырек парацетамола и упаковку ибупрофена, выпил по четыре таблетки каждого лекарства, оставшиеся сунул в карман и вернулся на кухню. Энни проснулась и смотрела на закрытый ноутбук.

— Я там простыни кровью измазал, — сказал я, пробуя голос. Он звучал так, будто я говорю сквозь стиснутые зубы.

Энни обернулась, и стало понятно, что радость от встречи с давно потерянным братом несколько поутихла. Теперь я был просто чужаком, оказавшимся утром в ее доме.

— Стирать не обязательно.

Я обошел стол и сел напротив нее, чтобы ей не приходилось оборачиваться.

— Люблю уничтожать за собой улики.

Энни ничего не сказала.

— Что-то случилось?

— Знаешь, как я узнала, что ты полицейский? — спросила она.

Я понял, что она читала ночью, и кивнул:

— Увидела мою фотографию и имя в газетах. Отправила письмо в участок.

— И с тех пор гадала, получил ли ты его…

— Я его храню с тех пор.

— Почему не ответил?

— Влип в неприятности, — признался я. — И еще постыдился.

Она поглядела на закрытый ноутбук:

— Так эта история правда?

— Частично.

— Про кражу наркотиков из хранилища?

Я кивнул.

— Тебя уволили?

— Не тогда.

— А теперь?

— Да.

— А наркотики?

— Больше не употребляю, — сказал я, надеясь, что она не слышала, как пузырек с парацетамолом бренчит у меня в кармане.

— Неприятности не закончились?

— Официально я не уходил из полиции, — признался я, ненавидя звук собственного голоса. Резкий и сухой тон. — Я не всегда поступал правильно… — Сказав это, я подумал о Лиззи Мур, Тессе Кляйн, Наоми. — Иногда даже не пытался.

— Понятно. — Энни отодвинула ноутбук и посмотрела мне в глаза. — А сейчас пытаешься?

Поехали на моей машине. Я вел, а Энни перебирала завалявшиеся в бардачке диски, пытаясь найти подходящий случаю. Мы послушали «Carrie & Lowell»[24], альбом «Hats» группы Blue Nile[25] и Марту Уэйнрайт. Когда зазвучала песня «Factory»[26], сестра стала тихонько подпевать. Глянула на меня и смолкла.

На въезде на магистраль М25 я краем глаза углядел матово-черный «мерседес» через три машины позади нас. По спине прошел холодок. Во что я втягиваю сестру?

— Такие знакомые дороги, — нарушила Энни мои размышления и тишину, когда последний трек доиграл. — Помнишь, как много мы ездили? Я раньше думала, что машины на дороге — это такие дома. И все семьи тоже днем едут, а ночью спят на стоянках автосервиса. — Она посмотрела на меня, а я на нее. — Я целую вечность просыпалась посреди ночи, ожидая, что меня посадят в машину и утром я проснусь в новом месте. Ты когда-нибудь думаешь об этом?

Я кивнул:

— Когда я был помоложе, то угонял машины.

Энни подвинулась ближе и посмотрела на меня, но я не отрывал взгляда от дороги.

— Поэтому же?

— Ага, — сказал я. — Я на них никуда не ездил. Просто спал на заднем сиденье.

Я вдруг осознал, что никому об этом прежде не рассказывал. Произнесенные вслух слова высвободили нечто, крепко запертое в душе. Я будто излечился от смертельной болезни.

— А помнишь, как мы жили в каком-то офисе?

В одну из ночей мать нашла пустующее офисное здание. Строители сломали лестницу в фойе, чтобы бездомные не устраивали там ночлег. Она просто подсадила меня в окно, а я открыл изнутри пожарный выход.

— У тебя свой стол был, — сказал я.

Энни рассмеялась:

— Ты сказал, что я — начальник. А потом до тошноты накрутил меня в кресле…

— Ты меня за это уволила.

— Заслужил.

Какое-то время мы ехали молча, улыбаясь воспоминаниям.

— Я вот чего не понимаю: мы ведь не были такими уж плохими? Тогда почему она не могла…

— Нет, — сказал я. — Не были.

Спустя минуту Энни отвернулась и стала смотреть на дорогу.

— А у тебя никогда не было ощущения, что ты — ошибка? — спросила она. — Мы оба. — Она посмотрела на меня, поняла, что я пытаюсь придумать какой-нибудь ответ, и продолжила: — Помнишь его? Человека, который жил иногда с нами?

Я посмотрел на нее, чувствуя, как туманятся глаза, и кивнул.

— Пожалуй, это единственное… — Она потерла руки там, где длинные рукава, наверное, скрывали оставшиеся шрамы. — Чего я по-настоящему боюсь.

— Его нет в живых. — Я перевел взгляд на дорогу, но почувствовал, что Энни смотрит на меня.

— Ты уверен?

— Я был там.

Она отодвинулась и снова отвернулась к окну. Всю оставшуюся дорогу мы молчали. Матово-черного «мерседеса» не было.

После четырех часов пути мы немного раньше времени въехали на стоянку Королевской больницы графства Суссекс. Сестра ушла платить за парковку. Я сидел в машине и смотрел на сверкающую стеклом громадину, где наша мать лечилась после попытки самоубийства. Так задумался, что вздрогнул, когда Энни постучала в окно.

Мы вошли внутрь и подошли к женщине-регистратору.

— Вы родственники?

Сестра коснулась моей руки и кивнула.

— Не нахожу Кристин Фэрроу, — сказала регистратор. — Может, под другим именем?

— Кристин Уэйтс? — предположила Энни.

Регистратор вбила имя в базу данных, покачала головой:

— Тоже нет…

— Мы встречаемся с ее социальным работником, — сказал я. — Сандрой Аллен.

— Боюсь, никакой встречи у нас не запланировано. Может, попробуете связаться с ней?

Мы вышли в вестибюль, и Энни порылась в сумке.

Я начинал о чем-то смутно догадываться. Возникло неприятное предчувствие, как-то связанное с тем, что было вчера. Когда Энни открыла дверь и заговорила со мной, ее голос прозвучал очень знакомо, потому что напомнил мне мой собственный. Или голос социального работника? Я медленно отошел подальше, поглядывая на Энни, поглощенную поиском контакта в телефоне. Нашел номер местной социальной службы, представился полицейским и попросил позвать Сандру Аллен или ее начальство.

Спустя несколько минут нажал «отбой» и вернулся к сестре.

— Автоответчик, — сообщила она.

— Сандра Аллен не приедет, — сказал я. — Насколько я понимаю, ее не существует.

Мы обменялись многозначительными взглядами, в которых отразился весь ворох сомнений, которые мы испытывали по поводу социальных служб, семьи, друг друга.

— Тогда кто с нами говорил? — спросила Энни и тут же переменилась в лице, очевидно придя к тому же выводу, что и я. — Ох черт!

Я кивнул, прокручивая в голове мучительные разговоры с незнакомкой на том конце провода.

— Что же нам делать?

Я огляделся, взял Энни за руку и вывел на свежий воздух. За дверью-вертушкой Энни остановилась и показала на свой телефон.

Звонила Сандра Аллен.

— Алло, — сказала Энни, держа телефон между нами.

Сначала в трубке было тихо, потом раздался голос:

— Так приятно видеть вас снова.

Я огляделся, но никого не увидел, потому что парковка была в другой стороне. Я отошел и всмотрелся в окна, но их были сотни.

Энни попыталась внести ясность:

— Что все это значит?

— Я решила сделать что-нибудь хорошее для разнообразия, — сказала женщина. — Вернуть вас друг другу.

— Где ты?

— Ты такой симпатичной выросла. Моя Энни…

Голос сестры дрогнул.

— Где ты?

— Заботьтесь друг о друге, — сказала женщина. — Больше я ни о чем не прошу.

— Подожди, — сказал я, но связь оборвалась.

Энни пыталась перезвонить, но звонок переключался на автоответчик.

— Черт, — прошептала она.

Мы оба озирались, вглядываясь в лобовые стекла машин, лица входящих и выходящих людей, но никто не был на нее похож. Я испытывал уйму противоречивых чувств. В частности, облегчение. Она знала мой номер телефона и адрес. Мне столько дней казалось, что я чувствую на себе взгляд незнакомой пары глаз. Может, это просто мать решила связаться со мной спустя много лет?

С дальнего конца парковки к выезду устремился матово-черный «мерседес». Я пошел к нему, потом побежал, помчался. Уже почти догнал, но «мерседес» выехал на дорогу и влился в поток машин. Номер я не разглядел. Запыхавшись, вернулся к сестре. Облегчение испарилось. Она все поняла.

— Ты видел эту машину раньше. Высматривал в зеркало…

Я кивнул, чувствуя себя так, будто меня догнала суровая реальность.

— Зачем ей было следить за нами от Манчестера, если она знала, куда мы едем?

— Она и не следила, — сказал я, поворачиваясь к дороге. — Это кто-то другой. За рулем был мужчина.

— Кто он?

— Не знаю. Впервые вижу.

— Ты сам не свой, Эйдан. Наверное, догадываешься, кто это может быть.

К больнице подъезжали две кареты «скорой помощи», сирены вопили все громче. Я вспомнил, что Зейн говорил об идеальном убийстве. Главное, сделать все правильно. И тогда можно уйти прогулочным шагом.

Я огляделся, потом посмотрел на Энни:

— Как насчет того, чтобы разделиться и поехать домой на поезде?

Она вернулась к машине, решительно села на свое место и скрестила руки на груди.

Мы ехали весь день, то с разговорами, то молча. Трудно сказать, что преобладало в этом затяжном, порой длившемся по часу молчании: дружеское участие или неловкость. Вместе было легко и в то же время сложно. Наши отношения ощущались как некое слаженное взаимодействие, и я пожалел, что в моей жизни не было такого раньше. Я не раз заводил отношения за эти годы, но как только намечалось что-то серьезное или перевес в какую-либо сторону, я их резко прекращал, обрывал связи, сбегал, исчезал. В жизни должны быть люди, которых ты не можешь отпустить и которые не могут отпустить тебя.

Приемная мать Энни жила на ферме в Морлендсе, где у нее был магазинчик товаров для садоводства и плодовый питомник на четыре теплицы. Перед смертью она болела, и Энни помогала ей с продажей фермы. В доме планировалось открыть кафе, ресторан и чайную, а площадь магазина и питомника увеличить. Ключи еще оставались у Энни, и она все равно собиралась провести на ферме несколько дней и упаковать оставшиеся вещи.

Было логично туда поехать.

Мы прибыли туда поздно вечером в воскресенье, уставшие после восьми или девяти часов в дороге и жаждущие выпить после всего произошедшего за день.

Сначала я подумал, что ошибся поворотом.

Лесная дорога больше мили шла резко под уклон. С одной стороны тянулась высокая насыпь, с другой — канал с почти отвесным берегом. Преодолев крутой поворот, мы въехали на вершину холма; фары выхватили из темноты ферму — громадный серокаменный дом. Казалось, он заполняет собой все пространство.

Энни сказала, что в основном они жили здесь вдвоем и наслаждались простором каждая на свой лад. Иногда приезжали временные работники. Они помогали матери в магазине и питомнике, а жили в отремонтированном флигеле. Сестра явно гордилась фермой. Ей было важно показать ее мне, рассказать о том, какое место она занимает на карте ее жизни, во многом для меня незнакомой.

После душа мы отправились в паб. Примерно с милю шли по тропинке вдоль канала, подсвечивая путь фонариком. Снова то разговаривали, то молчали. Снова одновременно упрощали и усложняли друг другу жизнь. В пабе пахло пивом, домашней едой и горящими в камине дровами. Бармен тепло приветствовал сестру:

— Приехали взглянуть напоследок?

— Специально ради вашего пивного пирога с говядиной, — ответила она.

Звучало очень аппетитно, но у меня не настолько хорошо открывался рот, чтобы его прожевать. Я заказал пиво, красный эль и чипсы. Несколько местных поужинали и ушли, и нам удалось урвать местечко возле камина, где можно было спокойно посидеть и выпить. Я подошел к бару за очередной порцией пива. Все это время бармен украдкой поглядывал на мою челюсть и явно недоумевал, кто я. Я неуклюже улыбнулся, расплатился за две пинты и вернулся к Энни. Она разговаривала с молодой женщиной и ее приятелем, гладила их собаку и смеялась. Я не стал подходить близко, не желая мешать разговору, но Энни помахала мне рукой, крепко, до боли, обняла за плечи и сказала:

— А вот и он. Мой старший брат.

Почти весь день мы паковали вещи. Ближе к обеду поехали в город, где Энни взяла напрокат старый фургон у пары, с которой разговаривала в пабе. Судя по его виду, он не годился не только для езды, но и просто чтобы сидеть в нем, и все время, пока я ехал за Энни по дороге к дому, я волновался, как фургон перенесет крутой спуск. Я старался держаться поближе и вздохнул с облегчением, когда она благополучно повернула к дому.

Остаток дня мы складывали вещи. В основном книги, безделушки, фотографии со стен. За работой Энни рассказывала то, чего я не знал о ее детстве и о людях, которые сыграли в нем главную роль. Приемный отец у нее тоже был, но часто болел и умер спустя два года после того, как ее удочерили. Энни его так и не узнала по-настоящему, не считала его отцом, и главным примером мужского поведения для нее были в основном работники с фермы. Может быть, поэтому она и росла сорванцом. Хотя она и раньше была такой: очень живой и непосредственной.

Ей всегда надо было разобрать вещь, чтобы посмотреть, как она устроена. Припарковав фургон у дома, она первым делом проверила масло в двигателе, совершенно не боясь испачкаться. Я же стал бы этим заниматься, только если бы он заглох на дороге. Какое-то время она увлеченно занималась машиной.

Потом заметила, что я за ней наблюдаю, и подмигнула.

Разбирая книги в шкафах последней из комнат, я наткнулся на потрепанный томик «Преступления и наказания». Пролистал несколько страниц и увидел карандашные пометки.

— Нет-нет, не читай их, — сказала Энни, заглядывая мне через плечо.

— Тебе понравилась книга?

— Хочешь узнать кое-что новое обо мне? — Она рассмеялась. — Мне нравятся русские писатели. Ты ее читал?

Я покачал головой.

— Возьми. Дай только пометки сотру…

— Мне недавно приятель такую подарил.

Я подумал про Адама, повесившегося в камере. Он спасся от надзирателей, от дилеров и Зейна Карвера, но от себя спастись не смог. Может, и со мной происходит то же самое? И я просто переехал в камеру побольше перед неизбежным концом?

— Возможно, прочитаю. На полке дома стоит. В ней хранится твое письмо, прямо в середине.

Энни улыбнулась и посмотрела в окно. Розовая полоса прорезала облака на горизонте. Начинало темнеть.

— Хочешь сегодня выпить?

— Надо бы с делами окончательно разделаться, но пиво не помешает. Тебе продадут, если ты не против прогуляться.

Я согласился пойти и уже предвкушал прогулку, виски в баре, звяканье бутылок в сумке на обратном пути. И самое лучшее — что я выпью их с ней. Я взял пальто, пошел по тропинке вдоль канала и уже через пятнадцать минут был в пабе. Бармен обслужил меня не так охотно, как накануне. С готовностью упаковал несколько бутылок, но все время изучающе на меня поглядывал.

— Прекрасная девушка. Будем скучать по ней и по ее маме, конечно.

Я кивнул.

— Вы родственник? — продолжал он.

— Просто друг. Помогаю с вещами.

Он кивнул:

— Челюсть ваша ужасно выглядит…

— Бывает. — Я попытался улыбнуться.

Отдавая сдачу, бармен наклонился ко мне и доверительно произнес:

— Вчера, уже после вашего ухода, один посетитель спрашивал про вас…

— Какой посетитель?

— Крупный такой. С багровой физиономией, но мирный. Спросил, знаю ли я побитого чувака, который приходил с Энни.

— По имени ее назвал? — переспросил я.

Бармен кивнул.

— А кем представился?

— Тоже другом. — Он многозначительно на меня посмотрел. — Только друзья так не выглядят.

На улице я поискал глазами матово-черный «мерседес», но не заметил ничего и никого подозрительного. Потом направился обратно к дому, подавляя порыв позвонить. Спустя несколько минут не выдержал и набрал номер. Автоответчик.

Я нажал «отбой» и набрал эсэмэску с как можно более нейтральным текстом: «Уже иду. Все хорошо?»

Энни не ответила. Подойдя к дому, я ринулся в кабинет, где ее оставил. Никого. Я позвал ее, но голос отдался эхом. Я обходил комнату за комнатой, распахивал двери, не обращая внимания на звон в ушах.

Энни стояла у раковины на кухне.

— Черт! — Она вздрогнула, прижав руку к груди, потом вгляделась мне в лицо. — Все нормально?

Я кивнул, чувствуя покалывание в онемевших ногах.

Она посмотрела на мои пустые руки:

— А где пиво?

Энни ушла спать, а я, выждав час, встал как можно тише и бесшумно спустился по лестнице. Взял бутылку виски из упаковки и вышел в ночь. Никаких фонарей на много миль вокруг. Я постоял, у крыльца, пока глаза не привыкли к темноте.

Потом обошел вокруг дома, заброшенных конюшен и теплиц. Не заметив и не услышав ничего необычного, вернулся во двор.

Рядом с фургоном стояла моя машина. Я забрался внутрь.

От холодного воздуха ломило в груди. Я согревался виски и смотрел на дорогу, пока в небе не появился проблеск света. Ложный рассвет. Потом вернулся в дом и проспал часа два. Проснулся оттого, что Энни ходила по дому, и спустился к ней на кухню. Она варила кофе и обернулась ко мне с кружкой в руках:

— Ты, кажется, выходил ночью.

— Проверял кое-что.

— Тебя долго не было. Все еще спишь на заднем сиденье?

— Типа того.

Она наклонила голову набок:

— А я думала, убегаешь от меня…

Я взял протянутую кружку и постарался сделать вид, что даже не помышлял об отъезде.

Фургон загружен, дом заперт. Мы переглянулись.

— Наверное, лучше мне поехать на этой громадине. — Я кивнул на фургон.

Энни позабавили мои слова.

— Это все равно что пустить круизный теплоход вон по тому каналу…

— Ну все, без работы не останусь.

— Я уже тысячу раз на нем ездила. Но не прочь посмотреть, как ты справишься, — продолжала подшучивать Энни.

— Поедешь следом?

Она кивнула. Я забрался в фургон, отрегулировал сиденье и зеркала под свой рост. Краем глаза уловил, что она делает то же самое в моей машине. На меня накатил страх. Это ведь за моей машиной следил тот человек от самого города, и продолжит следить, если снова нас найдет. Я вылез из фургона и пошел к Энни, пока она не успела тронуться с места.

— Меняем план, — сказал я, открывая дверцу. — Ты права, я сглупил.

Я отдал ей ключи.

— Трусишка. — Она пожала плечами, вышла из машины, забралась в фургон и нажала на стартер.

Мотор заработал со второй попытки; из выхлопной трубы вырвался густой дым. Энни аккуратно направила фургон по холму к съезду, который вел к главной дороге. Зажглись тормозные фонари, и фургон исчез из виду. Я двинулся следом. С холма увидел, что Энни едет слишком быстро, хотя тормозные фонари все еще горят.

Она приближалась к опасному повороту.

Я нажал на тормоза.

Безрезультатно.

Фургон вильнул влево, к насыпи, потом резко покатил направо, сквозь деревья. И бесследно исчез.

За тишиной последовал хруст древесины, затем три глухих удара — быстро, один за другим. Железная громадина весом в три с половиной тонны катилась с холма. Подскочила в воздухе и с душераздирающим лязгом рухнула в канал и ударилась о дно.

Энни сманеврировала, чтобы уйти от столкновения с матово-черным «мерседесом», поставленным поперек дороги.

Я рванул ручник на себя и, тяжело дыша, затормозил полутора метрах от него.

Не успел я сдернуть ремень безопасности, как из «мерседеса» вышел водитель с пистолетом. Крупный, багроволицый, лысый. Бармен был прав: друзья так не выглядят.

Я выставил поднятые руки в окно. Он захлопнул дверцу «мерседеса» и направился ко мне. Как только он оказался между машинами, я снял свою с ручника и вжал педаль газа в пол.

Резко подал вперед и впечатал водителя в бок «мерседеса».

Зажатый до пояса, он навалился мне на капот, выронил пистолет и изумленно уставился на меня через лобовое стекло.

Я заглушил мотор и вылез из машины.

Незнакомец потянулся к пистолету, но я перехватил его руку и надавил на костяшки пальцев с такой силой, что они захрустели, ломаясь. Две пули ушли в небо, прежде чем я отобрал пистолет и отшвырнул его подальше.

— Ты что за хрен? — рявкнул я, забыв про челюсть.

Он равнодушно смотрел на меня, а его лицо стремительно бледнело.

— С утра до полдня и с полдня до заката, как звезда безумная…

Он сунул руку в карман, но я врезал ему по носу ребром ладони и вырвал у него телефон.

Незнакомец перевел взгляд на свои ноги, зажатые между машинами.

— Мне нужна помощь…

— Сначала ответь на один вопрос. — Я сунул ему в лицо телефон.

— Да пошел ты.

— Тогда готовься к тому, что передвигаться сможешь только на скейтборде. — Я повернулся, собираясь уйти.

— Погоди, — проговорил он, задыхаясь. — Какой вопрос?

— Это ты убил Тессу Кляйн?

Он посмотрел на меня насмешливо, будто я даже близко не угадал.

— Ты был в больнице Святой Марии, — неуверенно продолжал я. — Ты убил Янковски…

То, что поначалу я принял за рвотные позывы, на самом деле было беззвучным смехом.

Отвратительное, тошнотворное зрелище.

— Ты вообще ничего не понял, да?

— Не понял чего?

Изо рта незнакомца плеснула кровь, стекла по подбородку. Он улыбнулся, обнажив окровавленные зубы, и прохрипел:

— Нет. Я не убивал Кляйн. И в больнице не был… — Его голова поникла, голос становился все тише.

— Тогда кто это был? — Я затряс его за плечо. — Я знаю, что не Карвер. Скажи кто, и я тебе помогу.

Взгляд человека из «мерседеса» стал отстраненным, он снова слабо усмехнулся и помотал головой:

— Ты уже никому не поможешь. Мной быть и то лучше, чем тобой.

Я повернулся и пошел к лесополосе.

— Отдай телефон! — выкрикнул незнакомец.

— Иди нахер. — Не оглядываясь, я швырнул телефон на дорогу.

При виде разрушений на склоне обрыва ноги у меня подкосились.

Зря я надеялся, что дерево или валун остановили падение фургона. Сверху даже не было видно, куда именно он упал. В лесу стояла зловещая тишина. Я сбежал по склону сквозь поломанные кусты, хватаясь за выступающие корни.

Добравшись до края обрыва, я увидел, что фургон скатился в канал и затонул под углом тридцать градусов. Кабина полностью ушла под воду, а кузов, задние дверцы и колеса торчали в воздухе. Я попытался сползти вниз, но поскользнулся, полетел кубарем и больно приложился напоследок.

Слышал только плеск воды и свое прерывистое дыхание.

Я скинул ботинки, стянул куртку и прыгнул в воду, обжигающе холодную и мутную. Вынырнул около фургона, торопливо протер глаза от ила. Потом подплыл к водительской дверце, набрал в грудь побольше воздуха, ушел под воду и попытался заглянуть в кабину. Прижал ладони к стеклу и увидел Энни. Она в беспамятстве висела вниз головой, а вода вокруг прибывала.

Я подергал ручку дверцы, но ее удерживала толща воды.

Я поднялся на поверхность, хватая ртом воздух, и метнулся к пассажирской дверце. Отвесный берег канала был так близко, что и ее было не открыть.

В растерянности я выбрался на берег и бросился в заросли — искать, чем можно разбить окно. Подхватил сломанный сук потолще и с разбегу не то прыгнул, не то свалился в воду. Фургон затонул почти вертикально, лобовое стекло прижало ко дну и до него было не добраться. Надо было разбить стекло в водительской дверце, но узкое русло канала не позволяло как следует размахнуться.

Я застучал по стеклу суком, но без особого результата — вода смягчала и замедляла удары. Отбросив бесполезный сук, я вжал спину в берег канала и изо всех сил саданул ногами в стекло. Пинал и пинал, пока не пришлось вынырнуть за глотком воздуха. Потом снова ушел под воду и приставил руки к стеклу.

Ни единой трещинки.

Энни очнулась и тоже приставила ладони к стеклу. Отстегнула ремень и жалась к потолку, задрав голову над прибывающей водой. Я объяснил на пальцах, что вернусь через минуту, вылез из воды и еще раз осмотрел фургон. Он затонул под таким углом, что задние дверцы оказались слишком высоко над водой.

Если бы не легкие и не челюсть, я бы заорал во всю глотку от отчаяния.

Судорожно хватая ртом воздух, я снова бросился в канал, перебрался к капоту и поднялся по нему на торчащее из воды днище. Держась за выхлопную трубу, дополз до верха.

Передвигался осторожно, чувствуя, как фургон подрагивает под моим весом.

Кузов накренился еще сильнее. Если задние дверцы уйдут под воду, их заклинит намертво и сестра утонет. Схватившись за край кузова, я распластался на днище, перегнулся через край.

Достал до ручки, потянул.

Дверцы были заперты.

Я обмяк, соскользнул в воду, потом с трудом выбрался на берег и распластался на земле, задыхаясь и озираясь по сторонам. Наконец я уставился в небо. В ушах так звенело, что я едва расслышал звонок телефона в куртке, валявшейся неподалеку.

Я подполз к ней, нащупал телефон, ответил.

— Не могу выбраться, — сказала Энни.

— Да. — От нехватки воздуха было больно говорить. — Надо идти за помощью.

— Вода слишком быстро прибывает. Уже у головы… — Ей тоже не хватало воздуха, зубы у нее стучали. — Пожалуйста, не уходи, — сказала она.

Перед глазами замелькали радужные сполохи. Я бросил телефон на землю, отполз, борясь с новым приступом паники. Встал на колени и попытался здраво оценить ситуацию. Обычный прохожий ничем не поможет. Пожарные не успеют приехать. В бардачке моей машины есть набор медвежатника, но вскарабкаться на обрыв я не смогу, а если каким-то чудом и смогу, то это займет минут десять. За то же время можно добраться до фермы, если пойти по тропе вдоль канала. Слишком долго.

Радужные сполохи сменились огненными, грудь сдавило. Я посильнее ударил себя по голове, пытаясь не утратить контроль, повалился рядом с курткой и принялся обшаривать карманы.

Нашел связку ключей, отцепил брелок, разогнул железное колечко, распрямил поровнее. Энни говорила что-то в телефоне, но я снова бросился в воду, по капоту вскарабкался на кузов, к задним дверцам.

Перегнулся через край и ткнул железкой в замок. Слишком толстая. Я повис на краю фургона.

Посмотрел на телефон, снова на берег.

Холод вкупе с опухшей челюстью означали, что скоро я все равно не смогу говорить. Я поднес руку ко рту, собираясь выдернуть скобу, чтобы хотя бы сказать Энни то, что должен. Дрожа, засунул пальцы в рот и ощупал скобу.

Проволока, прочная и тонкая. Снова посмотрел на замок.

Обхватил скобу, потянул. Натяжение отдалось в черепе. Я вдохнул поглубже и дернул что есть силы. Проволока впилась в пальцы. Я будто выдирал себе все зубы разом.

Вспомнив о железной полоске — бывшем кольце для ключей, — я сунул ее в рот, поддел ей скобу и дернул. Голову прожгла адская боль. Я раскачивал скобу и тянул. Она хрустнула, высвобождаясь из десен. Я потянул еще раз, расшатывая зубы, раздирая рот. Схватился для упора за днище фургона, вопя от боли.

По подбородку потекла горячая кровь. Я чувствовал ее вкус, запах, ощущал на пальцах.

Снова потянул скобу на счет три. Еще раз.

В глазах зарябило. Я ударил кулаком по фургону, чтобы не потерять сознание. Зрение прояснилось. Я держал скобу в дрожащих окровавленных руках. Она блестела от крови, я вытер ее об одежду, разломил пополам и снова перевесился через край кузова.

Вставил проволоку в замок на задней дверце, поковырял. Тумблерный со штифтами, как во всех машинах, которые я взламывал в детстве.

Повезло, как никогда в жизни.

Я вставил самодельную отмычку загнутым концом в замок, а другим стал поддевать медные штифты. Фургон качнулся, кузов уходил глубже в воду. Я постарался успокоить дыхание и поднял штифты до щелчка. Потом очень осторожно взялся за ручку и потянул.

Дверца распахнулась.

Фургон резко выровнялся. Меня сбросило вниз. Вода хлынула в кузов, заполненный коробками, в основном с книгами. Я хватал их обеими руками, швырял через плечо, отчаянно расчищая проход к кабине. Убрал последние и увидел Энни. Она держала голову над водой в оставшемся воздушном кармане.

Нас разделяла решетчатая перегородка. Без коробок вода хлынула сквозь нее, чуть не потопив нас обоих.

Я набрал воздуха.

Изо всех сил потянул перегородку на себя.

Она не поддалась, и я потянул снова. Глянул на сестру. Она обеими руками ухватилась за решетку и толкала ее со своей стороны. Мы считали до трех, кивали друг другу и продолжали тянуть и толкать. Раз за разом дергали и расшатывали перегородку, обдирая пальцы об железо.

Теперь мы оба погрузились в воду.

Наконец болт в углу решетки сломался. Собрав все силы, я вырвал его и сдвинул перегородку. Энни обмякла. Я протиснулся в кабину, ухватил сестру покрепче и протащил сквозь узкое отверстие. Мы пробрались через кузов и вынырнули, задыхаясь, судорожно наполняя грудь воздухом.

Мы направились к берегу, поддерживая друг друга, но я не мог выбраться. Пальцы, руки и рот кровили, меня трясло, я плакал, дрожал и чертыхался.

Энни вылезла на берег первая, потом помогла мне.

Несколько минут мы лежали, обнявшись. Я бормотал какие-то ругательства, пытаясь прийти в себя, согреться, осознать, что мы живы. На руке Энни багровели следы моих пальцев, оставшиеся после того, как я протащил ее по фургону.

Прошло довольно много времени. Наконец мы посмотрели друг другу в глаза.

— Не торопись вызывать полицию, дай мне уйти, — попросил я.

Энни еще трясло, она никак не могла продышаться.

— Куда ты поедешь?

Я поднялся на ноги и стал собирать с земли вещи. Ссыпал в карман разрозненные ключи, взял телефон и надел ботинки. Пальцы были изрезаны скобой и решеткой, челюсть держалась на обломках костей.

— Ты не вернешься, да? — спросила Энни, вставая.

Я ничего не сказал. Она сжала кулаки. Сначала я подумал, что она меня ударит. Но она обняла меня крепко-крепко и прижалась ко мне. Даже сквозь складки промокшей куртки я чувствовал, как бьется ее сердце.

Я посмотрел поверх ее плеча и сказал ей на ухо:

— Ты не была ошибкой. Не могла ею быть. Встреча с тобой — самое лучшее, что случилось со мной в жизни.

Мы отстранились друг от друга. Энни отвернулась и пробормотала что-то, спрятав лицо в ладонях. Я коснулся ее руки, и она повторила громче, глядя на меня заплаканными глазами:

— Ты говоришь так, будто прощаешься навсегда.

Я прошел по тропке вдоль канала и вернулся на ферму. Взял обезболивающие таблетки, запил их виски и прихватил бутылку с собой. Даже зная, что ждет меня на выезде с фермы, я приблизился к повороту с осторожностью.

Водитель «мерседеса» никуда не делся. Истек кровью и умер.

А я-то боялся угодить в тюрьму за фальшивый паспорт. Подняв с дороги телефон, я разблокировал экран холодным влажным пальцем мертвеца. Дешевый одноразовый мобильник. В папках пусто: ни заметок, ни фотографий, ни контактов, лишь одно сообщение с неизвестного номера: «Подтверди прибытие».

Я посмотрел на труп, зажатый между двумя машинами, и напечатал: «Прибыл».

Потом вытер телефон и сунул в карман мертвецу. Взял его ключи, сел в «мерседес», тронулся с места, чтобы не перегораживать дорогу. Мертвец мешком осел на землю. Я настроил зеркало заднего вида, оглядел сцену из ужастика.

Залитая кровью машина, сломанные деревья и человек, почти разрубленный пополам.

Я вышел из «мерседеса», забрал пистолет с дороги, сел обратно и поехал. На полпути к городу зазвонил телефон. Изрезанные в кровь пальцы не позволяли принять звонок, не прерывая вождения. Я съехал на обочину и ответил.

— Эйдан, где ты?

— Наоми, — пробормотал я, морщась от невыносимой боли в челюсти. Взял таблетки с пассажирского сиденья, проглотил пригоршню, запил виски.

— Ты должен быть в больнице… — сказала Наоми, услышав бульканье бутылки.

— Уже полегчало, — ответил я.

— Ну, если твоя подружка огрела тебя так же сильно, как меня…

— Она никогда не была моей подружкой.

— Знаем, друзья без обязательств…

— Ни дружбы, ни обязательств. Я тебе солгал. Она меня шантажировала.

Наоми замолчала, но любопытство взяло верх.

— Чего она хотела?

— Чтобы я уничтожил улики против нее. Телефон с ее номером.

— Почему не уничтожил?

— Подумал, что из-за этого могут убить Эстер.

Какое-то время мы оба молчали. Я осторожно массировал челюсть.

— Не могу решить, больше я тебя теперь ненавижу или меньше, — наконец сказала Наоми.

— Ну, определись уж как-нибудь.

— Не скажешь, где ты?

Я промолчал.

— Мне стоит беспокоиться?

— Не обо мне.

— Сделать вид, что не слышала?

Я хмыкнул в знак согласия.

— Сделай кое-что для меня.

— Рекомендации нужны?

— Побеседуй с Фрэнком Муром.

Я поглядел в зеркало. Впору выступать в шоу уродов, собрал бы толпу.

— С этим трудновато, — сказал я.

— Хотя бы по телефону. Он хочет с тобой поговорить.

— Семинары по выживанию мне уже не помогут. Что ему надо?

— Мне не говорит.

— Мудак.

— В каком смысле?

— У него какая-то проблема с женщинами. В глаза тебе ни разу не посмотрел. На вопросы отвечал только мне, если вообще отвечал. Не заметила?

— Я на такое дерьмо не обращаю внимания.

— Так начни.

Она рассмеялась:

— Тоже мне, советчик выискался.

— Может, это мой последний совет.

— Между нами все должно было сложиться иначе, — сказала она.

Я хотел ответить что-то в том же духе, только весомее, но вместо этого зачем-то сменил тему:

— Свободного времени у меня навалом. Пусть звонит. Я готов.

— Расскажешь потом?

— Заметано.

— Что мне еще сделать?

— Береги себя, — сказал я.

— Ты тоже, красавчик.

Я нажал «отбой» и стал ждать звонка Фрэнка, нервно постукивая пальцами по рулю и попивая виски, чтобы приглушить боль в челюсти. Наоми права. Между нами все должно было сложиться иначе. И почему я не повторил этого в ответ? Почему все самое важное из меня надо вытягивать клещами?

Телефон зазвонил спустя десять минут.

— Уэйтс? — спросил Фрэнк после того, как тюремный автоответчик предупредил, что разговор может быть записан.

— Как жизнь? — спросил я.

— Если тебе охота паясничать…

— Послушай, Фрэнк, с тех пор как тебя арестовали, мне успели сломать челюсть, скрепить ее скобой, потом снова сломать. Мне натурально трудно говорить. Так что давай сразу к делу.

— Я тут думал о Брайарс-Грин, о ночи, когда Мэгги и детей убили…

— Да уж, самое время подумать.

— В ту ночь я напился.

— Вдрызг? До отключки?

— Я звоню не для того, чтобы сделать признание, — сказал Фрэнк. — Я пришел в себя в том же кресле, куда упал. Со спущенными штанами, в квартире Ребекки.

— Что ж, спасибо за информацию…

— Послушай! — рявкнул он. — Ребекке я был очень благодарен, потому что потом такое началось… А она настаивала на моем алиби, так что я сам в него поверил. Я точно знаю, что не вставал с кресла и даже ходить не мог, поэтому не возражал, когда она сказала, что мы всю ночь провели вместе. Вот только… — Он тяжело задышал в трубку.

— Что?..

— Она понимала, что я буду ей благодарен. Что мне понадобится прикрытие. Так вот, я тут подумал, уж не обставила ли она все так, чтобы я обеспечил алиби ей…

— О господи, Фрэнк!

Он молчал.

— Она ревновала тебя к Мэгги?

— Она ее ненавидела, и я…

— Ты сказал ей, что возвращаешься к семье?

— Типа того.

— Позвони Наоми Блэк и все это расскажи. Немедленно.

— Может, лучше мы с тобой…

— Я больше не работаю в полиции, Фрэнк.

— Прямо как Блейк. Ну я же говорил, что это дело губит всех, кто с ним связан.

— Если не хочешь, чтобы от него снова пострадали ваши дети, забудь свои дерьмовые предрассудки и позвони Наоми. Только она сможет тебе помочь.

— Позвоню, — пообещал он. Потом рассмеялся: — Я ведь искренне верил во все это, понимаешь? Думал, что помогаю людям.

— Похоже, ты много чему верил.

— Да… — задумчиво сказал он. — И все равно лучше быть на моем месте, чем на твоем. Ты-то сам во что веришь?

Вопрос застал меня врасплох. Я задумался, но ответить не успел, в трубке раздался прерывистый писк.

— Ну до встречи, — сказал мне Фрэнк и повесил трубку.

Зазвучал длинный гудок.

Не сводя глаз с одинокого освещенного окна на втором этаже, я дождался, когда управляющий и хостесса закроют «Безумную звезду» и уйдут. Потом завел мотор, вдавил педаль газа в пол и направил «мерседес» к главному входу. Снес сдвоенные стеклянные двери и, сметая на своем пути столы и стулья в пустом зале, врезался в барную стойку.

Оставил мотор работать и вылез из машины.

Выла сигнализация, под ногами хрустели осколки.

Я нашел дверь в задние помещения, прошел по коридору к железной винтовой лестнице. Поднялся на второй этаж и пинком распахнул дверь в кабинет.

Карвер стоял за столом, наливал «Хеннесси» в два больших бокала. Подвинул один ко мне и поднял взгляд. Меня он, похоже, ждал, но пистолету удивился. Слегка нахмурился, увидев, что случилось с моими руками, лицом и жизнью.

Я улыбнулся.

Карвер улыбнулся в ответ:

— Я б посоветовал тебе обратиться к врачам, но, боюсь, они от страха разбегутся…

Я подошел к столу, взял бокал, поднял его, будто собираясь произнести тост. Карвер чокнулся со мной, и я наотмашь ударил его рукоятью пистолета. Осколки брызнули Карверу в лицо, он упал на пол.

Когда он поднял голову, губы его были алыми от крови.

— Извини, — сказал я. — Давай еще налью.

Все так же держа его под прицелом, я взял бутылку и вылил содержимое ему на голову. Он не пошевелился, только ухмыльнулся. Я швырнул пустую бутылку ему на колени.

— Сигарета есть? — спросил он.

Мы оба рассмеялись, и я присел на угол письменного стола. Из коридора прибежали два амбала.

Карвер помотал головой:

— Сигнализацию вырубите.

Один амбал неуверенно попятился из кабинета, второй не сводил с меня взгляда. Прислонившись к стене, Карвер неотрывно глядел на меня и дождался, когда выключится сигнализация.

Наконец вой сирены умолк, и я услышал собственное дыхание.

— Чем обязан удовольствию тебя видеть?

— Твой человек только что пытался меня убить. Чуть не убил мою сестру.

Карвер утер лицо.

— Да, жаль.

— Что он не довел дело до конца?

— Что поторопился. Ты же знаешь мою политику…

— Может, он просто лучше информирован?

— В смысле?

— Я теперь вольная птица.

Амбал у двери сделал шаг ко мне. Я крепко сжал пистолет и направил его Карверу в голову, не сомневаясь, что на этот раз смогу выстрелить.

— Не слышал. Но это не оправдание, — сказал Карвер, будто гостиничный администратор, сообщающий постояльцу, что его номер отдан кому-то другому. — Позволь мне исправить это недоразумение.

— Отмени заказ на убийство, — сказал я.

— Сам знаешь, что не могу. И если пристрелишь меня, ничего не изменится. Новость разлетелась. Слишком поздно. — Он ухмыльнулся. — Может, стоит вернуться на работу?

Я подумал о сделке между Паррсом и Чейз — ради своей карьеры они сговорились замолчать смерть молодой женщины, и не ее одной — и покачал головой.

— Что касается сестры… — Карвер встал, отжимая свой роскошный костюм, залитый коньяком. — Сочувствую. Подобное не повторится. Я теперь сам семейный человек.

— Да, я об этом постоянно слышу, — сказал я. — После утренних событий у меня было два варианта, куда пойти, Зейн. Сюда или в Фэйрвью. У меня хватит пуль и на твою жену, и на ребенка…

Карвер помрачнел:

— Это угроза?

— Альтернативная реальность. Приехал-то я сюда. — Из-за выброса адреналина дрожали руки. Я отшагнул подальше от Карвера и поглядел на амбала в двери. Происходящее виделось чередой картинок, будто в кабинете работали лампы-вспышки. — Докажи, что не зря.

— Что ж, я попробую сделать пару звонков. Скажу, что до конца недели ты формально коп. Дам тебе несколько дней. — Карвер налил себе выпить, потом вновь посмотрел на меня, будто удивляясь, что я все еще здесь. — Либо так, либо никак.

Я оставил «мерседес» в проломленной барной стойке «Безумной звезды», бросил пистолет на пол и отправился домой. За сумкой, деньгами и паспортом. Казалось, сегодня в ночи еще больше мегаватт, чем обычно. Глаза, огни, сверкающие улыбки… Все вокруг сияло. И я тоже.

Прохожие на Пиккадилли расступались.

Они глядели на мое лицо, на мешки под глазами, на кровь, запекшуюся на подбородке. На одежду, пропитанную илистой водой и коньяком, на разодранные рукава, на изрезанные пальцы и ладони.

Я шел мимо мужчин, которые могли бы быть моими друзьями, мимо женщин, которых мог бы любить. Все удивленно смотрели на меня, во взглядах читалось простое человеческое участие. Я поворачивался, шел задом наперед, не сводя глаз с окружающих. Они нравились мне просто потому, что они есть. Запомнят ли они меня?

Мне казалось, что я снова улавливаю сигнал. Ясный и отчетливый. От некоего передатчика, из поля действия которого я однажды вышел. Я не ошибка. Больше не было ни паники, ни ощущения, что я сплю наяву. Какое чудо — просто жить!

Я засмеялся, сам не зная чему, и побежал к дому.

Машин около подъезда не было, свет в окнах не горел. Я помчался по лестнице навстречу новой жизни, взял прислоненную к стене стремянку, притащил ее в комнату. В темноте захлопнул ногой дверь. На ощупь взобрался на стремянку, убрал светильник, сунул руку внутрь.

Раздался щелчок выключателя, зажегся свет.

— Не это ищешь? — спросил мужской голос.

Я обернулся. Мой новый сосед, Робби, сидел у двери, наставив на меня пистолет. У его ног лежала моя сумка.

— Может, спустишься?

Стремянка грохнулась, и вот я уже сижу на полу и смотрю на Робби.

— Ты убил Тессу Кляйн, — запоздало сообразил я.

Он сунул руку в карман и достал конверт, адресованный Чарли Слоуну. Протянул мне, потом кивнул в сторону ванной. Я с трудом поднялся на ноги, прижимая к груди конверт, будто он все еще имеет значение.

Робби фыркнул:

— А это лучше в туалет.

Я надорвал конверт, высыпал на ладонь три зуба.

— Заверни в туалетную бумагу, — велел Робби.

Я машинально повиновался, бросил в унитаз скомканную бумагу, следом — письмо. Робби нажал на смыв. Все утекло в канализацию. Робби вернулся в гостиную, немного погодя я последовал за ним.

— И Янковски ты убил.

Робби постучал себя дулом пистолета по виску и улыбнулся.

— Потому что не мог допустить, чтобы она убила меня. Иначе тебе не заплатили бы.

— Берег свои капиталовложения.

— Как долго ты следил за мной?

— Некоторое время, но цена так выросла, что я решил переехать к тебе поближе. И правильно сделал, иначе ты бы погиб…

— А нам обоим этого не хотелось.

— Правда же, я хорошо поступил? — сказал Робби. — Дал тебе побыть несколько дней с сестрой.

Я кивнул:

— Это по твоему указанию за нами следили…

— Разумеется. — Он равнодушно пожал плечами, очевидно еще не зная о смерти приятеля. — А где это тебя так отделали?

— Видел, в каком состоянии я попал в больницу?

Он кивнул.

— Ушел, не дожидаясь, когда меня нормально заштопают. Вот все и развалилось.

— Знаю, приятель. Знаю. Что ж, давай-ка разберемся со всей этой путаницей. Ты сейчас кое-что напишешь…

Я показал изрезанные в кровь пальцы:

— Только что-нибудь покороче…

— Короче не бывает.

Он указал на письменный стол. Голова закружилась, и я оперся о столешницу. Рядом с одним из моих блокнотов лежала отпечатанная предсмертная записка.

— Может, без этого обойдемся? Я только что побеседовал с Карвером. Мы договорились, что он даст мне несколько дней.

— А мне он сказал совсем другое. — Робби с улыбкой пошарил в карманах и достал кусачки. — Извини. А, вот. — Он вынул из того же кармана конверт, бросил его на стол.

— Что это?

— Открой.

Я разорвал конверт. Фотографии сестры. В городе, с друзьями, дома. Даже несколько длиннофокусных снимков из дома ее матери в Морлендсе.

— Как я уже говорил, у меня там свой человек.

— А если я тебе не верю?

Он улыбнулся, достал телефон, поискал в нем что-то. Протянул мне. Городской номер. Дом в Морлендсе.

Я нажал «вызов».

— Алло, — сказала Энни.

— Кто это? — спросил я, будто разговариваю не с ней.

— Эйдан, это ты?

— Понял, — тихо сказал я, нажал «отбой» и вернул телефон.

Потом начал переписывать записку. У меня еще сохранилась та, первая, без обращения в начале. Теперь я написал сверху имя сестры. Руки дрожали. Ради чего все это было?

— Что случилось с Тессой Кляйн? Профессиональный интерес… — Я обернулся.

Робби стоял гораздо ближе, чем мне казалось. Как ему удалось подойти так тихо?

— Она от него забеременела, разбила ему сердце.

— Не сомневаюсь. Что ты с ней сделал?

— Я тебе все покажу, — сказал он. — Раз уж интересуешься. Но это поездка в один конец. Тебе и впрямь этого хочется?

Я поставил инициалы под текстом записки и встал:

— Да, пожалуй.

Робби открыл дверь и вышел на лестницу, наведя на меня пистолет в кармане пальто. Я последовал за ним. В дверях остановился, оглянулся.

От железной дверной рамы ударило статическим электричеством. Перед глазами вспышкой пронеслось все.

Жестокие неоновые призраки прошлого, те, к чьим сердцам я навсегда закрыл себе путь. Голые фундаменты и бесконечная череда строительных кранов на горизонте. Под ними — люди, крушащие друг друга, будто шары для сноса зданий. Надломленные, недостроенные, незавершенные. Больничная мебель, унылая и разномастная; бродяги, лавирующие в потоке машин, набросив на плечи спальные мешки. Маленькие мальчики, вглядывающиеся в темноту и хранящие в носках все свои сбережения. Малышка-сестренка на заднем сиденье машины; приглушенная мелодия «My Heart Will Go On»[28]. Скандально известные политики-карьеристы, до которых не достать, как ни старайся, и добропорядочные люди с черными дырами вместо глаз. Углеродный след. Тайные убежища. Харизматичные расисты и виртуозные лжецы. Торговцы. Бизнесмены. Офисные служащие. Добропорядочные люди с черными дырами вместо сердец. Отпечатки губной помады на воротничках. Апокалиптические прогнозы погоды, птицы, чирикающие, поющие, орущие в ветвях. Я слышал свое дыхание. Слышал свои мысли. Видел руку, обезображенную до неузнаваемости порезами и синяками, схватившуюся за дверную раму. Разжать пальцы оказалось легче легкого. Я обернулся, сгреб Робби в охапку и утянул его за собой, через перила.

— Врач, вздрючь себя сам, — проворчал Сатти, выезжая на Оксфорд-роуд.

В свой первый день возвращения на службу он настоял на том, чтобы самому сесть за руль. И делился каждой своей мыслью. Ночная смена прошла без происшествий. Было шесть утра. В награду призрачно-розовый рассвет преобразил город до неузнаваемости.

— На Пиккадилли высадишь? — сменила тему Наоми.

Сатти поглядел на девчонку. Она настаивала, чтобы он называл ее напарницей. Укутанная в новую черную парку необъятного размера, она сидела, опершись коленом о приборную панель, и читала статью о назначении Чейз главным констеблем. Сатти ее уже прочел, отметил про себя, что Алистер Паррс займет освободившееся кресло старшего суперинтенданта, и задумался. На секунду.

Наоми выдрала газетную страницу и скомкала ее.

Она была чем-то озабочена всю ночь, но Сатти не спрашивал чем.

Лучше понаблюдать и разобраться самому. Он остановил машину на Портленд-роуд. Наоми открыла дверцу, собираясь выйти.

— Завтра в это же время? — спросил Сатти.

— Как на свидание, Саттс. — Она вышла из машины не оглядываясь, сунула озябшие руки в карманы.

С минуту Сатти смотрел, как она идет в сторону Северного квартала. Удовлетворенно кивнул. Вот и разгадка.

Наоми не смогла бы объяснить, зачем она все время сюда приходит.

Иногда с хорошим предчувствием, иногда с плохим, но ни то ни другое не сбывалось. Она свернула на улицу Эйдана и с удивлением заметила, что в квартире горит свет. Она чуть помедлила, потом рассмеялась, перешла через дорогу и нажала кнопку домофона. Спустя мгновение дверь открылась. Наоми прошагала по тесному коридору, поднялась по лестнице. Дверь была приоткрыта. Наоми распахнула ее пошире и увидела в прихожей упаковочные материалы. Коробки и мешки для мусора.

— Надо было меня попросить, — сказала она. — Я бы помогла.

Энни с улыбкой обернулась к ней:

— Да я за последнее время наловчилась. И так я чувствую себя ближе к нему. А тебя что сюда привело?

— Иногда ноги сами сюда идут. — Наоми прошла на кухню. — Надеюсь, чайник еще не упакован?

— Нет, бери, пожалуйста.

Наоми нашла две кружки и занялась приготовлением чая, оживленно рассказывая о первом дежурстве с Сатти. Рассказ был встречен молчанием, и Наоми с тревогой обернулась. Сестра Эйдана стояла у книжного шкафа, спиной к ней. Чуть-чуть подождав, Наоми подошла, коснулась ее плеча и протянула кружку с чаем.

— Все в порядке?

Энни взяла кружку одной рукой. Другой, дрожащей, она касалась шкафа, озадаченно сдвинув брови. На полке, уставленной книгами, сразу после томиков Джеффа Дайера[30] и Чарльза Диккенса зияла брешь шириной с кирпич. Наоми попыталась по выражению лица Энни понять, о чем та думает, но сестра Эйдана вдруг улыбнулась. Наоми посмотрела на полку и спросила как можно небрежнее:

— Чего-то не хватает?