Впервые на русском языке военные мемуары Ролана де ла Пуапа (1920–2012) – летчика-истребителя, Героя Советского Союза, кавалера Военного креста и Большого креста ордена Почетного легиона. Он был одним из первых пятнадцати пилотов эскадрильи «Нормандия» – французского авиаподразделения, сформированного для совместных боевых действий с советскими войсками на Восточном фронте и со временем выросшего в легендарный истребительный авиаполк «Нормандия – Неман».
v 1.0 – создание файла
© Perrin, un département d’Edi8, 2007
© Roland de la Poype, Jean-Charles Stasi, 2007
© Павловская O.A., перевод на русский язык, 2018
© ООО «Яуза-катал от», 2018
В начале 1942 года генерал де Голль принял решение отправить французскую истребительную эскадрилью сражаться вместе с советскими войсками против немцев. Помимо стратегического, у этого решения был и политический аспект: речь шла о необходимости обеспечить присутствие «Свободной Франции» на всем театре военных действий.
Осуществить план оказалось сложнее, чем можно было ожидать: пришлось не только добиваться согласия от несговорчивых британцев, которым не слишком-то хотелось отпускать летчиков, обученных на их авиабазах, но и параллельно преодолевать бюрократические препоны со стороны советского руководства.
Лишь в конце года авиационное подразделение «Нормандия» добралось до СССР. В его составе было около шестидесяти добровольцев, и среди них пятнадцать пилотов. Последние прибыли из Алжира, с Ближнего Востока, а также из Великобритании, как Ролан де ла Пуап, заскучавший к тому времени в 602-й эскадрилье Королевских военно-воздушных сил, где он служил с начала 1942 года.
Едва попав на фронт весной 1943-го, «Нормандия» очень быстро открыла счет не только победам, но и погибшим, в числе которых значился и ее командир Жан Тюлан. Представители советского Генштаба, наблюдая, как и без того малочисленное подразделение тает на глазах, в конце концов стукнули кулаком по столу, призывая бесстрашных французов умерить пыл. Для Сталина был чрезвычайно важен крошечный, но блистательный символ франко-советской дружбы, он не мог позволить «Нормандии» сгинуть в боях с «мессершмиттами» Me-109 и «фокке-вульфами» FW-190, численно превосходившими ее в сотню раз.
В итоге за несколько месяцев авиаподразделение было усилено настолько, что получился полноценный истребительный полк из четырех эскадрилий, чьей главной особенностью стал личный состав, набранный из пилотов одной национальности и технического персонала другой.
Летом 1944 года «Нормандия» прекрасно проявила себя в титанической битве на реке Неман и удостоилась от Сталина нового названия: «Нормандия – Неман». Так родилась легенда, основанная на подлинных свидетельствах о воинской доблести, шумных пирушках и настоящем героизме. Даже сейчас, спустя шестьдесят лет, еще жива память о самопожертвовании капитана де Сена – этот летчик предпочел разбиться на своем горящем самолете, потому что вместе с ним на борту находился механик, у которого не было парашюта. Быль о французском аристократе и волжском крестьянине передавалась из уст в уста и до сих пор входит в учебную программу российских школ.
Мне было всего полгода, когда отец погиб на фронте, заплатив таким образом ценой своей жизни за выбор, сделанный незадолго до этого – встать в ряды тех, кто сражался с нацистской идеологией. Вслед за отцом пропал без вести его младший брат, летчик-истребитель. Еще один брат, Константин, уцелел. От него я и узнал о Ролане де ла Пуапе. Они с Константином оба служили в «Нормандии – Неман» и сразу сделались закадычными друзьями.
Я был слишком мал, чтобы запомнить войну, но мое детство прошло под гул моторов военных самолетов, и не каких-нибудь там, а «яков» из «Нормандии – Неман». Тогда я еще не знал, что одному из них суждено закончить свою карьеру в Музее авиации и космонавтики.
В юности меня завораживали эпические повествования Константина, Ролана и других летчиков из полка, ставшего легендарным для всех влюбленных в авиацию. А еще он стал истинным примером фронтового братства, которое не сумели разрушить никакие превратности истории.
Каждому нужен идеал, духовный отец, и своим я без всяких сомнений могу назвать Ролана де ла Пуапа со всеми его качествами. Смелый, энергичный, изобретательный, жаждавший новых открытий, он умел быть серьезным, но никогда не принимал всерьез самого себя… Ему удавалось все, за что бы он ни брался, – от берленго «Доп» до «Маринленда» и «Мегари»[1].
Однако самым значительным событием в его жизни осталась служба в «Нормандии – Неман» – приключение, о котором Ролан де ла Пуап так увлекательно поведал в этой книге и которое на деле потребовало от него самого и от его соратников героизма и самоотверженности: каждый второй француз из авиаполка не вернулся домой.
1 – учеба в летной школе города Анже с сентября 1939-го по март 1940 г.;
2 – 16 марта 1940 г. перевод в Этамп, в военное училище летчиков-истребителей;
3 – Ла-Рошель;
4 – 23 июня 1940 г. отплытие в Англию из порта Сен-Жан-де-Люз на борту «Эттрика»;
5 – прибытие в Плимут 26 июня 1940 г. (первый период пребывания в Великобритании с июня по август 1940 г.);
6 – начало дакарской экспедиции, отплытие в Африку на «Пеннланде» 31 августа;
7 – прибытие во Фритаун (Сьерра-Леоне) 13 сентября 1940 г.;
8 – прибытие в Дакар (Сенегал) 23 сентября 1940 г.;
9 – прибытие в Дуалу (Камерун) 7 октября 1940 г., участие в операциях на территории Габона до середины ноября 1940 г.;
10 – возвращение в Англию в декабре 1940 г. (второй период пребывания там с декабря 1940-го по август 1942 г.);
11 – отплытие из Гринока (Шотландия) в Африку на борту «Горной принцессы»;
12 – прибытие в Лагос (Нигерия) 19 сентября 1942 г.
13 – Каир;
14 – Райак (Ливан) в долине Бекаа; формирование истребительной группы «Нормандия»;
15 – Багдад;
16 – Тегеран;
17 – Баку;
18 – Астрахань;
19 – Иваново. База переподготовки истребительной группы «Нормандия» с декабря 1942-го по март 1943 г.
ПЕРВАЯ КАМПАНИЯ: МАРТ-НОЯБРЬ 1943 г.
20 – авиабаза в Туле. Отдых, пополнение личного состава и подготовка новых летчиков «Нормандии» с ноября 1943-го по май 1944 г.
ВТОРАЯ КАМПАНИЯ: МАЙ-НОЯБРЬ 1944 г.
ТРЕТЬЯ КАМПАНИЯ: ЯНВАРЬ-МАЙ 1945 г.
21 – триумфальное прибытие в Ле-Бурже.
Утром 23 июня 1940 года в порту Сен-Жан-де-Люз полным ходом идет посадка. День выдался ненастный, на море неспокойно. Польские солдаты, выстроившись в долгие вереницы, ждут своей очереди прыгнуть в шлюпки, которые курсируют между пристанью и кораблями на якорной стоянке. Здесь собрались тысячи поляков, отхлынувшие на юго-запад под сокрушительными ударами германской армии – ничто не может ее остановить ни на земле, ни в воздухе с 10 мая, с того дня, когда она начала наступление на Францию, Люксембург, Бельгию и Нидерланды.
За процедурой посадки присматривает жандармерия, но никто из стражей порядка не замечает горстку французских летчиков, затесавшихся среди поляков.
Мы молчим, чтобы не привлекать к себе внимания. Я в широкой солдатской шинели, надетой поверх темно-синей летной формы, и в берете с польской кокардой благополучно прохожу контроль вместе со своими товарищами из училища летчиков-истребителей в Этампе. Мне почти двадцать лет.
За несколько дней до этого человек пятнадцать с нашего курса решили отправиться в Англию – кто-то из ребят услышал по радио, как некий де Голль бросил клич. Мы были в Собриге, в тридцати километрах к северу от Байонны, когда этот временно назначенный бригадный генерал, мало кому в ту пору известный – большинство из нас понятия не имели, что он успел недолго побыть заместителем военного министра Франции, – призвал собраться по ту сторону Ла-Манша всех тех, кто хочет продолжить борьбу: пехотинцев, артиллеристов, моряков и летчиков.
Месяцем раньше бомбардировки люфтваффе вынудили нас покинуть городок Этамп, куда мы прибыли 16 марта из летной школы в Анже. Там, в Этампе, и состоялось мое боевое крещение. Крещение огнем, а вернее сказать… картошкой. Дело в том, что однажды бомба угодила в овощехранилище, где наши парни, схлопотавшие наряды вне очереди, с утра до вечера чистили картошку. Поначалу мы думали, что это брызнула в разные стороны шрапнель, а потом чуть не лопнули со смеху, когда поняли, что физиономии у всех облеплены картофельными ошметками.
Первым этапом нашего жалкого отступления стал Анжервиль в департаменте Сена-и-Уаза (ныне Эсон). Курсантов разместили на мельнице – мы провели там целую неделю, спали прямо на мешках с зерном. Французский генштаб, со времен Великой войны[2] свято хранивший уверенность в себе, мог предвидеть все что угодно, кроме столь стремительного разгрома со стороны танковых дивизий и авиации врага.
Из Анжервиля мы дошли до самой Ла-Рошели и продолжили обучение в местечке Лалё – на огромном поле, где даже не было ангаров. Та первая весна в нашей карьере летчиков-истребителей, весна, пронизанная солнцем и напоенная благоуханием цветов, могла бы заставить нас позабыть о войне, но, едва освоившись с моделью «Девуатин-500» в полетах над океаном, мы стали свидетелями печального зрелища: у нас на глазах при входе в порт затонул «Шамплен». Этот корабль нес ценный груз для французской авиации – «Кёртис Р-40», присланные американцами. К счастью, другой авианосец, «Ле Грасс», тоже с американскими истребителями на борту, все-таки сумел бросить якорь, а затем снова выйти в море до прилета немцев.
В Ла-Рошели мы провели недели две и получили приказ об эвакуации на базу в Казо и в Биарриц.
Чем дальше мы продвигались на юг, тем чаще встречали на дорогах беженцев – лошади тащили разномастные телеги, за ними брели оборванные, растрепанные люди, катились машины, навьюченные чемоданами, матрасами, баками с горючим. Беженцы шли не только с французского севера – еще из Бельгии и отовсюду, где земли были опустошены смертоносными рейдами «штук»[3]. Мы видели французские самолеты, возвращавшиеся с линии фронта – «Поте-63», «Бреге-500», – последние из авиаподразделений, разгромленных одно за другим.
Война догоняла нас, и она не имела ничего общего с героическими рассказами о рыцарских поединках в небе Франции, вдохновлявшими нас в детстве.
Правительство Поля Рейно 14 июня эвакуировалось из Тура в Бордо; 16-го немцы перешли Луару в районе Сомюра, а в полдень 17-го маршал Петен, новый глава французского совета министров, обратился по радио к гражданам страны с известием о том, что начаты мирные переговоры с Германией.
Наша судьба решилась вечером 20 июня в скромной гостинице в Собриге. За бутылкой шампанского – как нам подумалось тогда, она останется на долгие годы последней распитой на родине, – мы поклялись друг другу, что никогда не пополним ряды военнопленных, бесконечные колонны которых уже заполнили пути-дороги побежденной Франции.
Все мы были однокашниками, из выпуска, окрещенного нашим командиром в минуту гнева «выпуск Z». А разгневался он в один достопамятный февральский день 1940 года, когда мы устроили грандиозную гулянку на улицах Анже.
В тот день, получив заветные значки – два золоченых крыла на лавровом венке со звездой, – мы по традиции отправились отмечать это событие в большой ресторан под названием Welcome в самом центре города и вышли оттуда через несколько часов изрядно навеселе. Богатое разнообразие вин подняло нам настроение и боевой дух настолько, что мы лихо прокатили по улицам пустые бочки и сбросили их в реку Мен, а попутно оторвали вывеску в виде поросенка с лавки колбасника и приколотили ее на дверь какой-то повивальной бабки. Этот искрометный и блистательный во всех отношениях марш-бросок через спящий город сопровождался взрывами петард и сверканием бенгальских огней, в итоге до летной школы мы добрались уже под конвоем жандармов.
Просыпаться на следующее утро было мучительно. Едва продрав глаза и обнаружив, что голова еще гудит от вчерашних возлияний, мы получили приказ надеть парадную форму с белыми перчатками и немедленно явиться на построение, а вытянувшись по стойке «смирно» на стылом воздухе, тем зимним утром получили самую безжалостную выволочку с тех пор, как вступили в армию.
«Отныне вы для меня не товарищи, не соратники, которыми должны были стать, а распропащее хулиганьё! С этого дня в течение месяца вы на казарменном положении, никаких увольнительных и посетителей! Будете нести караул вместо резервистов, и все без исключения наряды вне очереди – ваши! Кроме того, под угрозой ареста вам запрещается разговаривать с первокурсниками. А что до вас, для меня вы теперь последние из последних. Так и стану вас называть – выпуск Z! Вольно, разойдись!»
Начальник школы и сам не догадывался, насколько он прав. Сказал как в воду глядел: через три месяца наступление немецкой армии положило конец существованию летной школы в Анже, и выпуск Z, обозначенный последней буквой алфавита, действительно стал последним.
В списке выпускников я оказался третьим – мое имя стояло сразу после Жана Маридора и Рафаэля Ломбера, что немало меня удивило. Возможно, в пилотировании я и добился таких успехов, что мог считаться третьим по мастерству, но вот в военной подготовке и в дисциплине мои достижения были куда скромнее…
Решение покинуть Францию далось нам нелегко и стало результатом бурных споров. Мы прекрасно понимали, что в глазах командования будем выглядеть дезертирами, да и сами не испытывали желания бросать свою страну в такое тяжелое время. Но мы были летчиками-истребителями, нас готовили для боевых подразделений. Теперь перед нами открывались только два пути: либо мы останемся, не представляя, какая судьба уготована всем нам в оккупированном государстве, либо воспользуемся шансом продолжить борьбу под предводительством де Голля, вместо того чтобы глупейшим образом оказаться в плену, даже не побывав в бою.
Дух приключений, конечно, тоже не дремал. Все мы родились вскоре после окончания Великой войны и с детства были наслышаны о подвигах первых летчиков-истребителей – Фонка, Ненжессера, Гинемера (я читал о них в книгах Анри Бордо), и о героических приключениях пилотов «Аэропосталь» – Гийоме и особенно Мермоза, всенародного любимца[4].
Поначалу я надеялся выбраться из Франции по воздуху. Мы с моим другом Шарлем Энгольдом и еще несколькими парнями решили вернуться в Казо и угнать самолет. Но на месте выяснилось, что план не сработает: все до единого самолеты уже покинули базу, взяв курс на Северную Африку. Волей-неволей пришлось возвращаться в наш лагерь в Собриге после 36-часового самовольного отсутствия. Для осуществления задуманного у нас теперь был только один путь – морской.
По счастью, после нашего возвращения в Собриг прилетела весть о том, что два корабля стоят на рейде у порта Сен-Жан-де-Люз и вскоре отплывут в Великобританию с остатками разбитой польской армии, той самой, чей генеральный штаб прошлой осенью разместился в Анже вместе со своим беглым правительством, которое возглавлял генерал Сикорски.
Быть может, я даже встречал на улицах Анже кого-то из тех солдат, что теперь стоят на пристани в ожидании отплытия в одном направлении со мной…
Несколько минут спустя мы уже на борту «Эттрика», но радость от того, что первый этап нашего плана успешно завершен, омрачена печалью от расставания с родиной. А когда корабль снимается с якоря и выходит в открытое море, я вдруг обнаруживаю, что забыл на пристани чемоданчик с личными вещами. Там бортовой журнал, где я записывал подробности всех своих вылетов со дня поступления в школу пилотирования в Анже. А между его страничек заложены фотографии отца – графа Ксавье Польза д’Ивуа де ла Пуапа, с началом мобилизации призванного в сухопутные войска, и матери Виктории, и младших брата с сестрой – четырнадцатилетнего Рене и Мари-Жанны, которой скоро восемнадцать.
Стоя на юте «Эттрика», я смотрю, как медленно удаляется побережье Франции, и уношу с собой последнее воспоминание о родной стране – огромный трехцветный флаг полощется над волнами на самом краю пирса Сен-Жан-де-Люз.
– Теперь нескоро мы его увидим, – задумчиво говорю я товарищам, облокотившимся на леера рядом со мной.
У Шарля Энгольда, самого пылкого из нас, глаза наполняются слезами, когда он вытягивается во фрунт, чтобы отдать знамени честь.
Тем утром я видел его слезы в первый и в последний раз.
Шестьдесят лет спустя в память об отплытии в Англию солдат, принявших решение продолжить борьбу с оккупантами, в Сен-Жан-де-Люз была установлена мемориальная доска с вычеканенным лотарингским крестом[5].
Пока «Эттрик» совершал плавание к берегам Великобритании, немецкая армия продолжала захватывать французские земли. В ночь с 24-го на 25 июня, в 1 час 35 минут, вступил в силу договор о перемирии. Кампания, последовавшая за «странной войной»[6], оказалась для французов короткой, но разгромной: 92 000 убитых, 250 000 раненых и 1 500 000 пленных всего за месяц с небольшим. Для сравнения, потери Германии за тот же период составили 27 000 убитых, 19 000 пропавших без вести и 110 000 пленных.
Впрочем, на борту войскового транспорта атмосфера вовсе не была драматической. Мы переоделись, сменив польскую форму, и быстро перезнакомились с пехотинцами, легионерами и танкистами, путешествовавшими с нами.
Найти себе местечко на переполненном корабле оказалось непросто. Люди были повсюду – во всех каютах, отсеках, трюмах. Мы с Шарлем Энгольдом не отыскали для ночлега ничего лучше тесной каморки, обитой изнутри кожей, и решили, что попали в палату для буйнопомешанных. Впрочем, нас это нимало не смутило – наоборот, позабавило.
Наравне со всеми летчики участвуют в корабельной жизни: мы по очереди несем вахту и помогаем на камбузе, ведь каждый день надо кормить три тысячи человек, а транспорт рассчитан на меньшее количество пассажиров. Припасов не хватает, поэтому еду выдают раз в день, и меню всегда одинаковое: чашка чая да говяжья тушенка. Так мы заранее привыкаем к английской кухне…
В нашей развеселой компании есть несколько офицеров, и двое среди них станут впоследствии заметными участниками движения, которое пока еще не получило названия «Свободная Франция».
Капитану Жану Бекур-Фошу двадцать девять лет. Он внук маршала Фоша[7]. Прежде чем вступить в военно-воздушные силы и стать курсантом летной школы в Руайане, Жан окончил военную академию Сен-Сир и Сомюрское кавалерийское училище. Не смирившись с поражением, он покинул Тулузу, куда эвакуировали его летную школу, и сам добрался до побережья, чтобы отплыть в Великобританию.
В свои сорок два майор Лионель де Мармье уже опытный пилот. Он стал летчиком-истребителем в восемнадцать, на его счету шесть официально засвидетельствованных побед в небе Первой мировой, между 1916-м и 1918 годами. После той войны он работал летчиком-испытателем в авиастроительных компаниях «Ньюпор» и «Поте», а потом участвовал в большом приключении под названием «Аэропосталь» вместе с Мермозом, Сент-Экзюпери, Гийоме и прочими летчиками. Такая бурная деятельность в качестве пилота не мешала Лионелю де Мармье предаваться другой своей страсти – автомобильным гонкам. В 30-е годы он принимал участие во множестве соревнований во Франции (к примеру, в гонке на выносливость «24 часа Ле-Мана»), а также в Великобритании, Бельгии и Испании. С 1936 года он сражался в испанской Гражданской войне на стороне республиканцев; 25 августа 1939 года его как майора запаса призвали в военно-воздушные силы Франции, и 3 июня 1940 года, за три недели до посадки на «Эттрик», Лионель де Мармье добавил к своему триумфальному списку еще три победы, сбив два немецких самолета над Виллакубле и один над Этампом.
В числе будущих прославленных голлистов, занявших место на борту «Эттрика», есть и Рене Кассен. Этот выходец из Байонны, на десять лет старше Лионеля де Мармье, выделяется среди пассажиров благородной осанкой и белоснежной бородкой. С 1924-го по 1938 год он был членом французской делегации в Лиге Наций и одним из первых публично заговорил о том, что Третий рейх представляет угрозу для Франции и для всего мира.
В долгие часы безделья на палубах войскового транспорта я вспоминаю калейдоскоп событий, ознаменовавших последние несколько месяцев. Внезапное нападение 10 мая и безудержное наступление немецкой армии заставило меня повзрослеть, не заметив перехода от юности к зрелости. Я думаю о сказочных временах в летной школе города Анже, о полетах над Луарой, о кутежах с однокашниками в квартале Ла-Дутр, о роскошном здании в стиле ар-деко, построенном «Французской авиационной компанией» у дороги, ведущей к Аврийе…
Я приехал в Анже из Тура, где записался добровольцем в ряды вооруженных сил осенью 1939-го, не дожидаясь повестки – мне, к тому времени дипломированному пилоту, не хотелось угодить по распределению в какой-нибудь пехотный батальон. Служить родине я был готов, но надеялся совместить это со своей страстью к авиации, и потому после общей военной подготовки стал курсантом летной школы.
В конце концов даже мама одобрила мой выбор. Отец прошел Первую мировую и знал, что такое война в окопах; мама не хотела, чтобы я тоже это пережил. Кроме того, мой дядя Ролан, один из папиных братьев, погиб в октябре 1916 года от взрыва артиллерийского снаряда во время разведвылазки на берегу Соммы. Ему было двадцать восемь лет. В его честь родители и назвали меня Роланом.
Дядя умер за несколько лет до моего рождения, но его портрет в полный рост висел в обеденном зале нашего родового замка в Мозе неподалеку от Анже, и я с детства любовался горделивой осанкой капитана пехоты в безупречно сидящем мундире. На той же стене был еще один портрет – моего отца в форме младшего лейтенанта кавалерии. Он вернулся с фронта с Военным крестом и благодарственной грамотой за храбрость, проявленную в битве за форт Дуомон.
О том, что новый вооруженный конфликт с Германией неизбежен, мне было ясно уже за несколько лет до его начала. Я с беспокойством слышал по радио истерические вопли Гитлера и яростные аплодисменты его народа, опьяненного мечтой о величии Германии, пусть даже нацистской. Да и отец не скрывал от меня, старшего сына, собственных опасений, все нараставших по мере развития событий в конце 30-х годов: ввод немецких войск в Рейнскую область, отправка Третьим рейхом солдат в Испанию воевать на стороне франкистов против республиканцев и, наконец, аннексия Судет. «Вот увидишь, через пару лет опять начнется война, и она будет еще страшнее той, что я прошел. Немцы не простили нам победы. И никогда не простят. На сей раз они из нас душу вытрясут», – сказал он мне однажды.
Пока «Эттрик» идет к английским берегам, стараясь разминуться с германскими самолетами и подлодками, я вспоминаю это отцовское предостережение. Его пророчество сбылось, поэтому сейчас я стою на палубе корабля, спешащего к Англии.
Кажется, что мой самый первый полет – на аэродроме в Юнодьере – был так давно… В ту пору я еще учился в лицее Монтескьё в Ле-Мане (престижном заведении, основанном в 1601 году как коллеж при ораторие[8]) и жил в иезуитском пансионе. Готовился сдавать бакалавриат[9] по элементарной математике, хотел стать инженером-агрономом, как отец. Не стану кривить душой – учеником я считался не самым лучшим, но в тупицах не числился, просто был разгильдяем, вечно выдумывал новые проказы или витал в облаках. В общем, учеба стояла для меня далеко не на первом плане – я куда больше внимания уделял самолетам и своей мотоциклетке, на которой с удовольствием катал друзей, едва заканчивались уроки.
Так бы все продолжалось и дальше, но в один прекрасный день матери пришлось идти к префекту моего курса и умолять его не отчислять меня из лицея.
«Знаете что, мадам? Из него никогда не выйдет ничего путного!» – заявил ей префект.
Каждый четверг после уроков в лицее я бежал в Юнодьер на занятия по пилотированию в клубе «Народной авиации» – организации, созданной в 1936 году по распоряжению министра воздухоплавания Пьера Ко. Эта «Народная авиация» была отличной идеей, она позволила сотням подростков, таких, как я, освоить азы летного мастерства без ущерба для кошельков родителей.
Аэроклубы по всей Франции тогда укомплектовывали самолетами «Кодрон-Люсиоль» – легкими сельскими аппаратами из дерева и парусины, с трудом выдававшими 100 км/ч. Моего наставника звали месье Дешан; он оказался добродушным дядькой и тотчас взял надо мной шефство.
Никогда не забуду тот день, когда Дешан сказал мне, что я готов к первому одиночному полету. Едва поднявшись в воздух, я заорал от радости, опьяненный ударившим в лицо ветром, от которого не мог защитить короткий козырек кожаного шлема. Это было потрясающе: рядом больше нет подсказчиков, моя мечта осуществилась, я лечу, как Фонк, Гинемер и Ненжессер, мои кумиры. Я лечу, как Мермоз, мой герой!
Отец, услышав от меня о желании учиться на пилота, особого энтузиазма не выказал, но в конце концов дал согласие, выдвинув при этом ряд условий: «Не валяй дурака, не проводи в аэроклубе слишком много времени, и главное – ни слова об этом матери».
Короче говоря, я обзавелся поддержкой, обрел уверенность в себе и не замедлил этим воспользоваться. Покружив над полем, я отправлялся в полет над Луарой и над Сеной. Каждый раз у меня было два с половиной, а то и три часа полной свободы и независимости, порой я даже пролетал над фамильным замком в Мозе, до которого было рукой подать по прямой от Ле-Мана. И конечно, при виде далеко внизу родителей и брата с сестрой на прогулке в парке или на длинной аллее, ведущей к дороге на Шефф-сюр-Сарт, я тайком махал им рукой.
Без согласия отца и в конечном счете без понимания со стороны матери, без «Народной авиации» и без доброго отношения Дешана меня, дипломированного пилота и летчика-истребителя военно-воздушных сил Франции, не было бы на этом корабле, идущем к английским берегам.
«Эттрик» вошел в плимутский порт 26 июня. Море под нами было безмятежно, летнее небо над головой – безоблачно, и о ненастье, сопровождавшем отплытие, уже ничто не напоминало. Из порта мы поездом добрались до Ливерпуля, а оттуда нас переправили в Биркенхед, на другой берег эстуария Мерси, – там был разбит гигантский палаточный лагерь посреди Эрроу-парка.
В Англии я оказался не впервые – два года назад, летом 1938-го, приезжал сюда на языковую стажировку. Заодно научился и кое-чему еще: благодаря юной Мэри я открыл для себя обаяние местных жительниц. Единственное, в чем ее можно было упрекнуть, так это в том, что она предавалась плотским удовольствиям со сдержанностью истинной викторианки. Приятели хохотали до упаду, когда я рассказывал им о своих амурных подвигах: «Она, конечно, милая и все делает очень нежно, но так, будто для нее это какая-то трудовая повинность. А я так не хочу – мне страсть нужна, чтобы все искрило!»
Эрроу-парк под жарким июньским солнцем 1940-го являет собой разношерстное космополитичное сборище. Среди тысяч французов, эвакуированных из Дюнкерка или добравшихся сюда из других мест, попадаются солдаты самых разных национальностей. Англичане по мере сил пытаются сформировать из этого хаоса подкрепление для своих войск. Каждый день прибывают новые солдаты – поляки, бельгийцы, чехи и венгры. Из опасения пропустить на свою территорию пресловутую «пятую колонну», британские службы безопасности регистрируют и просеивают мелким ситом всех новоприбывших. И каждому они задают один и тот же вопрос: «Are you here to stay?»[10]
Мы наконец-то воссоединяемся 29 июня с остальными однокурсниками, отплывшими из Сен-Жан-де-Люза на борту «Арандора-Стар», – это Жан Маридор, Жан Ревейак, Мишель Будье, Морис Майфер, Жак Гиньяр, Пьер Лоран, Анри Лепаж и другие. Не хватает только Вакренье и Сен-Млё – их по какой-то причине задержали на пристани жандармы, так что они не попали на корабль.
В палаточном лагере атмосфера меняется день ото дня, порой вспыхивают жаркие споры между сторонниками возвращения во Францию и теми, кто намерен остаться в Англии и вести борьбу под началом генерала де Голля, которого британское правительство только что официально признало лидером движения «Свободная Франция».
Прибытие солдат, сражавшихся в Норвегии в рядах британских войск, дало повод для новых дебатов в палатках Эрроу-парка. «Вы конченые идиоты! Немцы разгромят англичан, и вы влипнете по самую макушку. Петен официально подписал перемирие. Ваш воинский долг – быть сейчас с ним, сплотиться под знаменами Петена. А де Голль – самозванец!» – заявил нам кто-то из уцелевших под Нарвиком, посеяв сомнение во многих умах.
Я, как и мои товарищи, впал в задумчивость. К тому же на днях с помощью дяди, дипломата из посольства в Португалии, родители передали мне весточку. Они упрашивали меня вернуться и продолжить учебу. Я ответил, что сначала посмотрю, как будут развиваться события, а потом уже приму решение.
В этой обстановке неопределенности до нас доходят слухи о трагедии в Мерс-эль-Кебире. Черчилль, опасаясь, что цвет французского флота попадет в руки немцев, отправил армаду, получившую название «Force Н» («Подразделение Эйч»), уничтожить корабли, стоящие на якоре в заливе Оран.
Первый этап операции «Катапульта» развернулся в ночь со 2-го на 3 июля: британцы взяли в плен экипажи всех французских кораблей на стоянках в английских портах. Разбуженным посреди ночи 16 тысячам французских моряков, которых застали врасплох, ничего не оставалось, как сдаться.
В 6 часов утра 3 июля «Force Н» внезапно появилась на рейде базы Мерс-эль-Кебир. Командующий британской армадой вице-адмирал Джеймс Сомервилл предложил французскому флоту на выбор четыре варианта действий: 1) присоединиться к британскому флоту; 2) передислоцироваться в британский порт, уменьшив численность экипажей; 3) отойти к Антильским островам и разоружиться или 4) затопить корабли.
Переговоры между Сомервиллом и его французским коллегой, адмиралом Жансулем, продолжались почти весь день, но ни к чему не привели, и около 17 часов вечера мощнейшие британские бортовые батареи открыли огонь. Всего за 13 минут артиллерийские орудия Королевского флота уничтожили 1300 французских моряков и нанесли сильные повреждения множеству военных кораблей, в том числе линейному крейсеру «Дюнкерк» и броненосцам «Бретань» и «Прованс».
«Это был не морской бой, а бойня», – напишет позднее в своих «Воспоминаниях» мой товарищ Жан де Панж, и эти неоспоримые слова точно согласуются с чувствами, которые охватили всех французов в Эрроу-парке и за его пределами. Каждый из тех, кто так же, как и я, решил присоединиться к де Голлю и для кого все надежды на победу были связаны с Великобританией, испытал шок.
Следующие несколько дней в палаточном лагере только об этом и толковали. Каждый хотел поделиться своим мнением.
«Разумеется, случилась страшная трагедия, просто чудовищная. Но ведь нельзя было допустить, чтобы французский флот попал в руки немцев, слишком опасно – это изменило бы соотношение сил в Средиземном море. Если б немцы завладели нашей эскадрой, они получили бы неоспоримое преимущество и у Англии не осталось бы никаких шансов на защиту своих конвоев», – сказал я товарищам.
Потому-то я и решил остаться в Великобритании, несмотря на то что 1300 моих соотечественников погибли под огнем английской корабельной артиллерии. Но для многих других французов, добравшихся до Лондона, известие о Мерс-эль-Кебире стало сигналом квозвращению. А те, кто еще только собирался примкнуть к де Голлю, находясь в самой Франции или в наших колониях, изменили планы, услышав об этой драме.
События 3 июля разбудили у большинства французов застарелую англофобию, вскормленную Столетней войной, Трафальгаром, Ватерлоо и Фашодским кризисом.
В атмосфере, мгновенно накалившейся после трагедии в Мерс-эль-Кебире, лагерь посреди Эрроу-парка гудит от самых невероятных слухов. Ведутся разговоры о скором отъезде в Канаду, где нужны пилоты и инструкторы.
Британские офицеры вызывают нас по одному на беседу, дают понять, что их армии нужны «отчаянные парни», и напоминают об условиях перемирия – мол, теперь мы для немцев не солдаты противника, а партизаны, поэтому, если попадем к ним в руки, с нами не будут обращаться как с военнопленными, нас расстреляют на месте.
Когда подходит мой черед, я, как и мои товарищи, отвечаю с твердой уверенностью: мы покинули Францию 23 июня, бросив все, что нам дорого, не для того чтобы две недели спустя вернуться в оккупированную немцами страну.
Нас перевели из Эрроу-парка в Лондон 5 июля, а на следующий день отвезли в Эмпайр-билдинг в самом центре города, чтобы представить генералу де Голлю.
Лидер «Свободной Франции» сразу производит на нас впечатление высоким ростом и величественной осанкой. На нем военная форма цвета хаки, китель перехвачен на талии широким кожаным ремнем. Теперь мы знаем не только имя, но и облик человека, который перевернул нашу судьбу, заставив переодеться в польские шинели и пересечь Ла-Манш. Снова звучит его низкий голос с лирическими интонациями. Он говорит, что рассчитывает на нас, и уверяет, что скоро у летчиков будет много работы. Мы ловим каждое слово. Много работы – отлично, о большем и не мечтаем, лишь бы подняться наконец в воздух, чтобы продолжить борьбу.
В июле 1940-го де Голль был воплощением надежды и символом того, что станет движением Сопротивления, но реальной силы он тогда еще собой не представлял. Его армия казалась смехотворной по сравнению с сотнями тысяч солдат, выстроенных в шеренги другими участниками войны, а в его авиации насчитывалось не больше пятисот человек, включая летный состав, механиков и воздушно-десантную пехоту.
После приема в Эмпайр-билдинг мы задержались в Лондоне на несколько часов без особой культурной программы. Я воспользовался этим временем, чтобы со своим другом Энгольдом осмотреть город. Пешком и на такси мы добрались до Вестминстерского аббатства, Гайд-парка, Парламента. А потом во французском ресторане отметили шампанским девятнадцатый день рождения Шарля в компании со Стэнхоупом, нашим однокашником из летной школы в Анже, наполовину французом, наполовину американцем.
Восьмого июля нас перебросили на поезде в Сент-Атан на южной оконечности полуострова Уэльс. Британские власти выбрали эту авиабазу, расположенную неподалеку от Кардиффа, местом сбора и перегруппировки французских летчиков, прибывших из разных подразделений.
По сравнению со спартанским лагерем в Эрроу-парке условия здесь роскошные – в нашем распоряжении деревянные бараки, просторные и вполне уютные, а также гимнастический зал, оснащенный отличной вентиляцией, всевозможными спортивными снарядами, боксерским рингом и даже бассейном с мозаичной плиткой. Вечера можно проводить в очень современном кинозале, там через каждые два дня показывают новый фильм. Все делается ради физического и душевного здоровья личного состава. Поодаль от ангаров, укрытых зеленой камуфляжной сеткой, специально для немецкой авиации устроена обманка – фальшивый аэродром.
При виде «харрикейнов», которые взлетают и приземляются один за другим прямо у нас перед носом, мы после целого месяца безделья чувствуем, как все сильнее разгорается желание подняться в небо. Битва за Англию еще не началась, но воздух как будто уже полнится отголосками боев.
Двенадцатого июля Кардифф впервые подвергается бомбардировке. На следующий день звено «харрикейнов» возвращается на базу с четырьмя сбитыми немецкими самолетами на счету. А 15-го числа мы своими глазами видим первого поверженного врага – на валлийское поле, оставляя за собой черный дымный след через все небо, падает «Дорнье-17».
Однако французских пилотов по-прежнему не допускали к вылетам. Мы довольствовались уроками английского, физкультурой и упражнялись на link-trainer – симуляторе полетов. Разочарование нарастало еще и потому, что в небе у нас над головой с каждым днем становилось все неспокойнее. Во второй половине июля атаки люфтваффе участились, особенно в районе Кардиффского порта. Ночами, поднятые воздушной тревогой, мы становились зрителями балета, который исполняли в небе лучи прожекторов ПВО, устраивавших во мраке облаву на вражеские бомбардировщики. Авиабаза Сент-Атан тоже стала мишенью – однажды бомба угодила в барак; по счастью, обошлось без жертв.
Это была война, самая настоящая, но принять в ней участие мы не могли – у нас не было самолетов. И в праздных умах возникали новые планы, один причудливее другого. «Можно завербоваться в китайскую армию, там вроде бы не хватает пилотов», – как-то огорошил меня Энгольд, пока мы грелись на солнышке, валяясь на лужайке и провожая взглядами взлетающие «харрикейны».
Если не считать Энгольда, больше всех страдал и бесился от того, что мы прикованы к земле, конечно, Жан Маридор. Всякий раз, услышав шум мотора или увидев, как взмывает в небо самолет, он возводил очи горе, и его охватывала жаркая дрожь нетерпения. При взгляде на него, невысокого, похожего на гавроша, трудно было представить, что этот девятнадцатилетний нормандец в нашем выпуске Z первый по всем дисциплинам.
Маридор, сын коммерсанта, родился в Гавре и рос в окрестностях завода прокатных станов, а в самолеты влюбился раз и навсегда в возрасте четырех лет, когда родители взяли его с собой на какой-то авиационный праздник. С тех пор судьба его была предрешена. В 1937 году, добившись от министерства авиации разрешения сдать экзамены на полгода раньше, он стал самым молодым пилотом Франции.
В Анже Маридор сразу прославился мастерством и лихачеством, про него говорили: «Тот, который не любит выходить из штопора». Нам запрещали практиковаться в бреющем полете, но Маридор проделывал это множество раз и приземлялся с ветками, застрявшими в шасси. Однажды, слишком быстро подняв в воздух «Моран-230», у которого еще не успел разогреться мотор, он лишь каким-то чудом не врезался в железнодорожную насыпь, пролегавшую в конце взлетной полосы. Другая его забава стала для нас демонстрацией его истинного бесстрашия: едва взлетев, Маридор превратил свой «Моран-191» в «летучего голландца». Проскользнув между расчалками, наш миниатюрный пилот перебрался с заднего сиденья на переднее – в результате стоявшим на земле показалось, что над ними летит пустой самолет.
Инструкторы могли бы добавить к его личному делу и такую характеристику: «Тот, который не может не петь». Неунывающий Маридор, едва оказавшись на летном поле, имел привычку горланить во всю глотку что-нибудь развеселое.
Еще он отличался пристрастием носить фуражку набекрень. Капитан де Фурна, заместитель начальника училища, вечно ему твердил: «Маридор, наденьте головной убор по уставу! У вас такой вид, будто вы сейчас закладываете крутой вираж на гоночной автотрассе. Тут вам не гонки на выживание! И вообще так фуражка скорее слетит».
Маридор выполнял приказ, а через три минуты головной убор возвращался в прежнее лихое положение. И даже по ту сторону Ла-Манша сорвиголова себе не изменял – в рядах Royal Air Force[11], быстро сделавшись асом, сохранил привычку заламывать фуражку. Англичане в конце концов с этим смирились.
Двадцать восьмого июля 1940 года мне исполнилось двадцать лет. Подарок подоспел спустя четыре дня – 1 августа меня произвели в сержанты. При этом сержант со времени прибытия в Великобританию еще ни разу не поднимался в воздух и по-прежнему находился в лихорадочном ожидании.
К счастью, в конце августа в деле наметились подвижки. Нас с Шарлем Энгольдом и другими пилотами из выпуска Z перевели с авиабазы Сент-Атан в Одихем неподалеку от Ридинга, к югу от Лондона.
На новом месте все было по-другому. Эта военная авиабаза походила на обычную английскую деревню с домиками из красного кирпича и ухоженными лужайками. В центре больших прямоугольных газонов листы гофрированного железа прикрывали входы в подземные бомбоубежища. Летное поле было утыкано искусственными кустами, чтобы ввести в заблуждение вражеские самолеты-разведчики.
Французов в Одихеме собралось много. Именно здесь по поручению генерала де Голля майор Лионель де Мармье начал формировать Сводную боевую группу № 1, которую англичане прозвали «Джем». Это было самое первое подразделение зарождавшихся Свободных французских военно-воздушных сил, или ВВС «Свободной Франции».
В нашем распоряжении оказалась горстка французских самолетов, которым удалось добраться до Англии, и в их числе один «Девуатин-520». Благодаря двигателю мощностью 900 лошадиных сил производства компании «Испано-Сюиза», скорости 530 км/ч, 20-миллиметровой пушке и четырем 7,7-миллиметровым пулеметам этот аппарат с триколорами на фюзеляже считался в ту пору самым эффективным истребителем и единственным способным противостоять немецким самолетам. К сожалению, модель была разработана слишком поздно и выпущена в недостаточном количестве, чтобы переломить ход Французской кампании.
Возможность оторваться наконец от земли подняла нам настроение, тем более что представилась она в то время, когда мы услышали по радио, что все французские военные, присоединившиеся к иностранным армиям, объявлены Третьим рейхом мятежниками и будут приговорены к смерти, если добровольно не вернутся в свою страну до 15 августа.
Эта угроза ничуть не повлияла на наш боевой дух. А 8 августа к нам явился генерал де Голль. Отдав честь нашему новому знамени – орифламме с лотарингским крестом, – генерал заверил, что очень скоро мы сможем возобновить борьбу с оккупантами.
Возобновить борьбу – этого мы желали больше всего на свете, особенно в то время, когда небо Англии уже начинало полыхать пожаром над нашими головами. Через неделю после визита де Голля в Одихем настал Adlertag – «День орла», такое кодовое название дали немцы первому дню массированных бомбардировок, положившему начало трагическому и овеянному славой эпизоду Второй мировой войны, который войдет в историю как Битва за Англию[12].
Накануне в качестве прелюдии авиаподразделения со свастиками атаковали шесть радиолокационных станций на юге острова. Благодаря радарам англичане, которые сами же их и придумали, могли засечь появление немецкой авиации над Ла-Маншем. Однако на экранах невозможно было различить ни парашютный десант, ни одиночные самолеты, поэтому такое большое значение имели наблюдательные пункты на земле, разбросанные по побережью и оперативно передававшие сведения в штаб.
Маршал Геринг, главнокомандующий люфтваффе, дал своим летчикам четыре дня на то, чтобы сломить сопротивление британских сил противовоздушной обороны к югу от линии Лондон – Глостер, и четыре недели на полное уничтожение Королевских ВВС.
Но вместо четырех дней и четырех недель Битва за Англию продолжалась денно и нощно до конца 1940 года и стоила тяжелых потерь обеим сторонам: 2265 сбитых немецких самолетов и 945 британских. Из 1500 летчиков Королевских ВВС, принявших на себя основной удар, 500 сложили голову в воздушных боях.
Победой в этой битве Англия обязана не только превосходству своего вооружения. Без мужества и стойкости, проявленных ее народом, и без отваги летчиков-истребителей она бы не справилась с нацистской военной машиной. К счастью, Геринг решил приостановить бомбардировки радиолокационных станций и все внимание сосредоточить на аэродромах Королевских ВВС – с его стороны это был грубейший тактический просчет, позволивший британцам восстановить поврежденные радары.
Из тринадцати французов, принявших участие в Битве за Англию, лишь трое дожили до ее окончания. Черчилль, произнося в Парламенте фразу, ставшую знаменитой, думал и о них тоже: «Никогда еще в истории человеческих конфликтов столь огромное количество людей не было обязано столь малому».
Это лучшая дань уважения, когда-либо отданная летчикам-истребителям. Мы с товарищами услышали исторические слова британского премьер-министра по радио, и они, смешавшись с ликованием целого народа, отозвались в нас эхом призыва продолжить борьбу.
Поскольку доставка долгожданных «харрикейнов» и «спитфайров» все запаздывала, мы недолго колебались, узнав о том, что формируется экспедиционный корпус для отправки в Африку. Шестеро из выпуска Z записались в него добровольцами: Шарль Энгольд, Жан Ревейак, Ив Лоран, Шарль Стэнхоуп, Пьер Лоран и я.
В последнюю неделю августа нам выдали тропическую военную форму. Прошел слух, что наше место назначения – Дакар, единственный настоящий порт между Марокко и Капской провинцией, и находится он под контролем вишистских войск. Цель операции – заставить французские колонии сначала в Западной, а затем в Экваториальной Африке примкнуть к «Свободной Франции».
Англичане одобрили предложенный де Голлем план и отдали в его распоряжение эскадру для переправки и высадки на африканский берег двух с половиной тысяч Free French[13]. Я был приписан как пулеметчик к Разведывательной авиагруппе № 1 (РАГ1) под командованием лейтенанта Ива Эзанно; он на восемь лет старше меня.
Тридцатого августа поезд отправляется в Ливерпуль. В тот же вечер в порту идет посадка экспедиционного корпуса на «Пеннланд» – большой голландский пассажирский теплоход с двумя высокими трубами. Вместе с нами плывет батальон Иностранного легиона. Де Голль обустраивает свой штаб на борту «Вестернланда» – другого голландского судна, принявшего также две или три роты морских пехотинцев.
Уже стоя на палубе «Пеннланда», мы с товарищами становимся свидетелями ночной бомбежки доков огромного портового города. Пронзительный свист, сопровождающий каждое пике «штук», усиливает атмосферу страха, она нагнетается по нарастающей, свист становится непереносимым, и за ним следуют взрывы. Бомбы падают вокруг наших кораблей, но обходится без повреждений.
Мы снимаемся с якоря 31 августа. В Ирландском море корабли выстраиваются в конвой; нас сопровождает охрана – три французских малых сторожевых корабля и английская эскадра из двух линкоров, четырех крейсеров и авианосца «Арк-Ройал». За двумя теплоходами следуют четыре грузовых судна с нашими самолетами в разобранном виде, машинами и оборудованием в трюмах.
Чтобы избежать встречи с немецкими подлодками, конвой несколько дней идет по направлению к Исландии и только после этого берет курс на юг.
Заняться на «Пеннланде» нечем – большую часть времени мы играем в карты. Из других развлечений у нас только лекции судового врача о тропических болезнях да еще инструктаж морского офицера на случай торпедной атаки: оказывается, надо сразу прыгнуть за борт, уцепиться за какой-нибудь обломок и не забывать время от времени разбрасывать вокруг себя гранаты, чтобы отпугнуть акул. Такая вот радужная перспектива…
Наши попутчики легионеры – стреляные бойцы. Мужчины с обветренными, загорелыми лицами, в беретах или колониальных шлемах, производят на нас сильное впечатление, особенно когда ловкими, выверенными движениями проверяют оружие и снаряжение перед возможной атакой. Все они из 13-й полубригады, отличившейся под Нарвиком три месяца назад. У одного есть питомец – обезьянка, которая не слезает с его плеча; они вместе прогуливаются по палубе.
В начале сентября наш конвой неспешно проходит мимо Азорских островов. Море сейчас просто восхитительно. Я вспоминаю о сокурсниках из выпуска Z, о Жане Маридоре и прочих – о тех, кто остался в Англии, чтобы все-таки дождаться зачисления в летное училище.
Тринадцатого сентября нам раздают кавалерийские карабины – знак того, что скоро начнется высадка. На следующий день конвой входит в акваторию Фритауна, столицы британской колонии Сьерра-Леоне. Для большинства из нас этот берег, поросший пальмами и гигантскими баобабами, – первый зрительный образ Африки. Но покидать корабль нам не разрешается из-за близкого расположения войск вишистов, так что мы много дней томимся бездельем на борту «Пеннланда». Воздух здесь такой жаркий и влажный, что многие предпочитают спать на палубе, несмотря на бесконечные атаки комаров.
Двадцатого сентября на борт поднялся генерал де Голль в колониальном шлеме вместо привычного военного кепи. Собрав всех на палубе, он объявил, что завтра мы возьмем курс на Дакар, где нам предстоит высадка, и заверил, что враждебного приема стоит ждать только от губернатора Буассона и военных моряков, все остальное население города поддерживает «Свободную Францию».
«На самом деле мы здесь единственные представители Французской Республики. Ее единственное оружие – в наших руках, и победа нашего оружия станет ее победой», – сказал он после слов о том, что рассчитывает на нас и всецело нам доверяет.
«Пеннланд» поднял якорь 21 сентября и продолжил путь вдоль побережья. Погода стояла замечательная. На безмятежных волнах вокруг корабля резвились летучие рыбы и морские свиньи[14]. На палубе легионеры в последний раз придирчиво осматривали боевое снаряжение. Они должны были стать ударной группой – первыми высадиться в порту, захваченном верными маршалу Петену войсками.
К Дакару мы подошли ранним утром 23 сентября. Берег было не разглядеть – он тонул в густом тумане. Тем не менее английские самолеты отправились в полет над городом и сбросили листовки с извещением о прибытии генерала де Голля. В ответ на это вишистский броненосец «Ришелье» открыл огонь из всех зенитных орудий.
В 7 часов утра де Голль выступил по радио с обращением к властям французской колонии и попросил позволить ему высадиться в порту со своими людьми. Просьба не была удовлетворена. Голлистскую делегацию с посланием к губернатору Буассону, отплывшую со сторожевого корабля «Саворньян-Бразза» на двух катерах под белым флагом, встретили пулеметными очередями моряки под командованием адмирала Дарлана. Двое из пяти парламентеров получили ранения – капитан 2-го ранга д’Аржанльё и капитан Перрен.
Через час де Голль снова выступил с обращением, которое тоже осталось без ответа. Реакции от губернатора не последовало и на третий раз. Все утро ситуация неуклонно ухудшалась для «свободных французов». В одиннадцатом часу береговые батареи Дакара и стоявшие в порту военные корабли начали обстрел британской эскадры.
Мы, застряв на «Пеннланде», ошеломленно и беспомощно наблюдаем за дуэлью морских артиллерий. Она длится всю первую половину дня. Нам с болью в сердце приходится признать, что морская экспедиция в Дакар, на которую возлагалось столько надежд, грозит обернуться катастрофой.
События второй половины дня лишь подтверждают этот вывод. С целью изменить положение дел де Голль решает высадиться в Рюфиске, скромном рыбацком порту километрах в двадцати к югу от Дакара. Около пяти вечера наш авангард – сторожевые корабли «Бразза», «Майор Дюбок» и «Домине» – встречают там орудийными залпами. Под огнем вишистских орудий погибает множество матросов на борту «Дюбока».
После двойного поражения де Голль предпочел отказаться от плана высадки, чтобы остановить это братоубийство. Но Черчилль к его аргументу не прислушался и отдал приказ командующему британской эскадрой адмиралу Каннингему продолжить операцию без участия голлистов. Последовало третье поражение. Многие корабли получили повреждения.
Осознав наконец, что новые попытки высадиться в районе Дакара повлекут за собой тяжелые потери личного состава и вооружения, Британское Адмиралтейство 24 сентября все-таки приказало своей эскадре вернуться в порт Фритауна.
Так закончилась короткая гибельная экспедиция в Дакар, еще долго служившая источником скорби и гнева для голлистов. «Свободная Франция» оплакивала убитых моряков и семерых захваченных в плен летчиков, которые 23 сентября поднялись в воздух с борта авианосца «Арк-Ройал», чтобы попытаться убедить своих коллег, хранивших верность Петену, перейти на их сторону и сражаться с нацистами.
Этим людям потребовалась немалая смелость, чтобы взлететь посреди всеобщей суматохи, под гром артиллерийских орудий, на двух «кодрон-люсиолях» – прогулочных самолетах, лишенных вооружения. Я еще больше восхищался их отвагой, вспоминая, что осваивал азы пилотирования на аппарате именно этой модели несколько лет назад на летном поле в Юнодьере.
К несчастью для наших товарищей, вскоре после приземления на аэродроме в Уакаме их арестовали по приказу губернатора Буассона и со связанными за спиной руками отконвоировали в дакарскую тюрьму. Два дня они провели в камере, кишащей паразитами, затем им зачитали обвинение в «преступлении против внутренней и внешней безопасности государства, дезертирстве в военное время» и прочих прегрешениях того же толка. Впоследствии пленников перевели в Бамако, после этого в Алжир, и только к концу 1940 года они вернулись в континентальную Францию.
В числе этих доблестных летчиков был один, который особенно мне запомнился, потому что нам с ним довелось встретиться два года спустя в СССР. Жюль Жуар, выходец из Рубе, в свои двадцать шесть лет уже считался асом. С 10-го по 22 мая 1940 года, во время Французской кампании, он одержал в воздухе шесть побед; 25 мая был сбит над Бове и получил серьезные ранения, но этого оказалось недостаточно, чтобы сломить боевой дух столь удивительного человека. Добравшись до Аржантана, а оттуда до Дуарнене, он успел попасть на борт судна для ловли лангуст под названием «Требулист», которое отправлялось в Англию с сотней французов, отказавшихся капитулировать.
В истории бесстрашного Жюля Жуара не обошлось без иронии судьбы: спустившись из кабины своего «люсиоля» на летном поле Уакама, он узнал среди вишистов, стоявших перед авиационными ангарами, старых соратников из эскадрильи, вместе с которыми еще недавно сражался против немцев.
Французская кампания воистину стала делом прошлого.
На борту «Пеннланда», направляющегося к Фритауну, царит уныние. Теплоход приспустил флаг в память о моряках, погибших на сторожевом корабле «Майор Дюбок». Облокотившись на леерное ограждение, мы с печалью наблюдаем, как экипаж «Дюбока», подошедшего совсем близко к «Пеннланду», воздает последние почести своим мертвым товарищам. Останки, завернутые в белую парусину, утяжеленную чугунными брусками, погружают в море. С борта «Дюбока» гремит прощальный салют. Одному из погибших под обстрелом вишистской артиллерии, старшему матросу Луи Рудену, было всего восемнадцать. Он участвовал в Норвежской кампании на сторожевом корабле «Аннамит». И в восемнадцать лет был расстрелян французскими орудиями.
Нам слишком грустно в этот день, 24 сентября 1940 года, об игре в карты не идет и речи. Мы задаемся вопросом, чем закончится наша одиссея после поражения в Дакаре. Меланхолия, смешанная с ностальгией, порождает самые безумные прожекты. Один из нас, Жан де Тюизи, даже предлагает высадиться на каком-нибудь островке в Тихом океане и объявить его Новой Францией. Он уже в красках представляет себе идиллическую картину: прекрасные туземки ждут нас на берегу под кокосовыми пальмами, пока мы в лазурных бухтах ловим лангуст и омаров. «А что? Есть же ведь Новая Шотландия, Новая Зеландия, Новая Каледония…»
Вместо туземок и лазурных бухт у нас мутная акватория Фритауна, куда мы входим 26 сентября в удушающей жаре. Под конец дня де Голль снова поднимается на борт «Пеннланда», на сей раз чтобы сообщить о присоединении к «Свободной Франции» трех колоний – Чада, Камеруна и Убанги. Камерун для нас особенно важен, поясняет генерал, потому что мы получим доступ к маленькому порту Дуала, сможем выгрузить там самолеты, собрать их и перебазироваться в Чад, чтобы оттуда атаковать итальянские оазисы на юге Ливии.
Это первая хорошая новость после перемирия, и она приходит не одна: через двадцать восемь часов, проведенных на борту, все военные на «Пеннланде» получают увольнительную на берег на целых три дня. И хотя Фритаун с его обветшалыми домишками и грязными улочками кажется не слишком привлекательным местечком, я радуюсь свободному времени на суше. Мы с товарищами пользуемся увольнительной, чтобы посидеть за бутылкой виски в каких-нибудь нешумных заведениях.
С началом октября экспедиционный корпус покидает Фритаун и направляется к Камеруну, стараясь держаться подальше от Кот-д’Ивуара, Дагомеи и Того – колоний, остающихся под контролем правительства Виши.
Утром 7 октября с теплохода уже видна гора Камерун, чья вершина возносится на четыре с лишним тысячи метров. На следующий день мы пересаживаемся в десантные баржи и плывем по нескончаемому эстуарию реки Вури до Дуалы, камерунского порта. Высадка происходит на закате.
Впервые с тех пор, как мы покинули Сен-Жан-де-Люз три месяца назад, моя нога снова ступает на французскую землю.
Дуала, в отличие от Фритауна, сразу вызывает у нас симпатию – это чистенький, ухоженный городок, дома здесь тонут в зелени кокосовых пальм, да и местное население встречает нас куда теплее, чем жители британской колонии.
Энгольда, Стэнхоупа и меня разместили в бунгало на территории религиозной миссии. А на следующий день после нашего прибытия в тихом порту закипела бурная деятельность, какой здесь, наверное, давно уже не видывали. Неподалеку от пришвартованных борт к борту трех сторожевых кораблей началась выгрузка оборудования. Огромные контейнеры весом по две тонны с деталями наших самолетов при помощи лебедок переправили с грузовых судов на берег, поместили на прицепы грузовых машин и отвезли на небольшое, заросшее травой летное поле без ангаров.
Там, на нестерпимой экваториальной жаре, наш техперсонал взялся за сборку двадцати аппаратов, которые должны были составить костяк Свободных французских военно-воздушных сил. Монтаж производился по системе «Д»[15], милой сердцу каждого француза. У механиков не было ни технических инструкций, ни подходящих инструментов, и они являли чудеса смекалки, придавая надлежащую форму 6-тонным средним бомбардировщикам марки «Бленхейм» и легким «лизандерам» – одномоторным самолетам, которые могли нести небольшой груз авиабомб малого калибра.
Тем временем мы при содействии местных стрелков разгружаем контейнеры, помогаем механикам монтировать аппараты, подкрашиваем трехцветные кокарды и лотарингские кресты на крыльях и фюзеляжах. И так с утра до вечера под неусыпным надзором майора Лионеля де Мармье – он, как опытный дирижер, задает темп и добивается стройного звучания всей этой симфонии, которая без него превратилась бы в жуткую какофонию по причине разнородного состава оркестра и причудливой партитуры.
Коренастый майор в колониальном шлеме, белой рубашке и бермудах цвета хаки мечется между портом и летным полем, орет на одних, хвалит других, и при этом всем и каждому внушает огромное уважение своей неуемной энергией и лидерскими качествами.
Вдохновленные таким командиром, мы удваиваем усилия – и первый из собранных самолетов, «лизандер», поднимается в воздух, вызывая у нас бурю эмоций. Мы все бросаем работу, глядя, как аппарат постепенно набирает скорость и отрывается от заросшей травой взлетной полосы. Всех переполняет радость – мы присутствуем при возрождении французской воздушной армии.
К 20 октября авиаподразделение уже было готово к боевым действиям. Поскольку первой целью командование избрало Габон, нам требовалась авиабаза, расположенная южнее Дуалы, чтобы расширить область полетов.
Однажды майор де Мармье вызвал к себе молодого сержанта – меня.
– Ла Пуап, как вы относитесь к тому, чтобы отправиться в Криби по соседству с Пуэнт-Нуаром и обустроить там аэродром?
Я давно уже маялся бездельем, поэтому согласился без колебаний.
И вот я в Криби, единственный белый среди двух сотен африканцев, принадлежащих к двум разным этническим группам. Им очень мало платят, к тому же раскаленный солнцем воздух всех делает раздражительными, и они проводят время в перебранках и потасовках, вместо того чтобы работать землекопами для армии голлистов.
Но мне довольно быстро удается завоевать их доверие, и проект взлетно-посадочной полосы у нас воплощается в жизнь гораздо раньше намеченного майором де Мармье срока. В итоге я вызываю его по рации и с удовольствием оповещаю:
– Можете прилететь на «лизандере» и зайти на посадку прямо на…
Не дослушав, майор де Мармье запрыгивает в самолет и взмывает в небо над Дуалой, а приземлившись на моем аэродроме, не может скрыть изумления.
– Как вам удалось?! – бросается он ко мне с вопросом, едва выскочив из кабины.
Я, счастливый, как мальчишка, у которого получилась какая-нибудь шалость, отвечаю с улыбкой от уха до уха:
– Эти парни умеют работать. Главное – найти к ним подход. Они все сделали за неделю.
Донельзя довольный майор де Мармье, от души поздравив меня с выполненным поручением, отправился проводить генеральную проверку, потому что эта авиабаза была чрезвычайно важна для продолжения кампании. Узкая 600-метровая травяная полоса, проложенная между высоченными деревьями, являла собой самый примитивный в мире аэродром, состряпанный на скорую руку, но он давал нам возможность начать воздушные операции над Габоном. Эта колония, еще не присоединившаяся к «Свободной Франции», представляла угрозу для голлистов, продвигавшихся к Чаду в погоне за итальянцами. Де Голль не мог позволить флоту Виши оккупировать обширный рейд Либревиля, поскольку оттуда морские силы, верные маршалу Петену, легко могли блокировать порт Дуала, жизненно важный для снабжения наших войск.
Вишистская пропаганда против «свободных французов» по-прежнему не знала удержу. Однажды вечером Альбер Литольф услышал по радио Дакара о вынесенном ему заочно смертном приговоре. Но разумеется, его это не обескуражило. В свои двадцать девять этот вогезец, член группы высшего пилотажа в Этампе, уже был признанным асом. В дальнейшем он отличился во время Французской кампании, сбив шесть вражеских самолетов. 25 июня 1940 года, когда вступило в силу перемирие, он ранним утром вылетел с авиабазы Тулуза-Франказаль вместе с двумя сослуживцами – младшим лейтенантом Фейра и старшим сержантом Муленом, и в тот же день три истребителя «Девуатин-520» приземлились в окрестностях Портсмута.
В один прекрасный день, озверев от оскорблений, непрерывно звучавших по радио коллаборационистов, Жан де Панж вышел в сад, где стояла антенна, и прицельным выстрелом из револьвера вдребезги разнес радиоприемник, так что лампы разлетелись на тысячу осколков.
Два года спустя мы снова встретимся с Литольфом и де Панжем в СССР.
Помимо обязанностей пулеметчика, мне поручено вести журнал наблюдений разведывательной авиагруппы. На борту «лизандера» я участвую в многочисленных военных миссиях над Либревилем и Порт-Жантилем в Габоне, а также над Браззавилем в Конго.
Либревиль капитулирует перед голлистскими войсками под командованием полковника Леклерка в ночь с 9-го на 10 ноября после очередных братоубийственных боев, которые стоили голлистам первых потерь среди летчиков. Но габонская операция еще не закончена, остается Порт-Жантиль в 170 километрах к югу от Либревиля. Войска вишистов могут высадиться там и ударить нам в тыл.
Порт-Жантиль присоединится к нам без единого выстрела благодаря лейтенанту Эзанно, чья храбрость войдет в легенды.
Тринадцатого ноября он вдвоем с наблюдателем Марселем Сандре самовольно вылетел на разведку в окрестности города, чтобы оценить его обороноспособность. Посадку они совершили в нескольких километрах от Порт-Жантиля на территории партизан «Свободной Франции», и Эзанно попросил проводить их с Сандре в резиденцию мэра. Когда стрелковый взвод вишистов попытался преградить им дорогу, Эзанно заявил, что город уже в руках голлистов и стрелки теперь под его командованием. Оказавшись в ратуше, он запер мэра в кабинете, а Марсель Сандре тем временем поднял знамя с лотарингским крестом рядом с французским флагом. На обратном пути к самолету им навстречу попалась военная машина. Выхватив пистолеты, Эзанно и Сандре потребовали, чтобы один из пассажиров вышел из кабины.
На этот ультиматум откликнулся капитан колониальной пехоты и, выскочив на дорогу, набросился на «свободных французов» с обвинениями:
– Банда мерзавцев! Вы разбомбили Либревиль, а у меня там жена с двумя детьми! Я даже не знаю, живы ли они!
– Среди гражданских в Либревиле не было ни одной жертвы, – сказал Эзанно.
Его слова тотчас разрядили обстановку, и двое летчиков в сопровождении капитана колониального корпуса спокойно добрались до дикого поля, на котором оставили свой «лизандер». По пути Эзанно предложил вишисту написать весточку жене и обязался передать ему ответ на следующий день, ранним утром. Он дал слово офицера, что выполнит обещание, но взамен попросил капитана, хранившего верность маршалу Петену, не открывать огонь по войскам голлистов. Капитан согласился.
В Либревилле «лизандер» приземлился поздней ночью – на посадку пришлось заходить при свете фар двух грузовиков. Обоим летчикам было приказано явиться в губернаторскую резиденцию, где Леклерк устроил им выволочку. Нимало не смутившись, Эзанно доложил полковнику о своих приключениях и добавил, что теперь можно не сомневаться: никакой стрельбы завтра в Порт-Жантиле не будет.
Леклерк результаты проделанной работы оценил, однако это не помешало ему назначить обоим летчикам по пятнадцать суток строгого ареста за самоуправство, и он уже собирался немедленно привести приговор в исполнение, но Эзанно принялся возражать, объяснил, что должен сдержать данное капитану колониального корпуса обещание, и в конце концов ему удалось убедить полковника отложить наказание. Тот даже предоставил в распоряжение летчиков собственный автомобиль, чтобы они смогли побыстрее добраться к жене вишистского офицера.
На следующее утро Эзанно вернулся в Либревиль с письмом, доказавшим вишисту, что его семья жива и здорова.
У Ива Эзанно и Марселя Сандре все получилось. Благодаря им Порт-Жантиль примкнул к «Свободной Франции», и при этом не было пролито ни единой капли крови. Отныне все французские колонии в Экваториальной Африке принадлежали к стану голлистов.
И в качестве примера тому, что вовремя проявленное самоуправство не мешает блестящей военной карьере, добавим, что лейтенант Эзанно после войны дослужился до генерала.
В середине ноября летчиков-истребителей из экспедиционного корпуса отозвали в Англию. Мы прощаемся с нашими товарищами из бомбардировочного авиаполка, в том числе с Жаном де Панжем. В ближайшие недели им в Африке предстоит участвовать в победоносной кампании Леклерка, которая ознаменуется взятием итальянского оазиса и форта Куфра.
Почти через три месяца после отплытия из Ливерпуля «Пеннланд» берет курс на Великобританию с заходом в порты Лагос в Нигерии, Аккру и Такоради в Гане и Фритаун в Сьерра-Леоне. Долгое плавание становится еще более утомительным из-за разбушевавшихся штормов и угрозы со стороны немецких подлодок – чтобы разминуться с ними, теплоход вынужден идти зигзагом.
Несмотря на приступы морской болезни, мы наравне со всем экипажем несем вахту. Закутавшись в duffle-coat[16], который худо-бедно спасает от соленых брызг, я часами стою на крыле мостика, высматривая что-нибудь подозрительное в расходившихся волнах.
В Бискайском заливе мы становимся очевидцами печального зрелища: среди обломков снастей и пятен мазута на воде покачиваются раздутые трупы моряков в черных непромокаемых плащах – команда уничтоженного немецкой торпедой корабля.
В конце 1940 года, снова ступив на британскую землю, мы уже не готовы и дальше взращивать в себе главную, по мнению англичан, добродетель – терпение. Выясняется, что в военных летных училищах для нас нет места. Это приводит нас в бешенство, тем более что сейчас Королевские ВВС как никогда нуждаются в пилотах, чтобы противостоять люфтваффе. Гитлер, не сумевший их одолеть и отказавшийся от изначального плана вторжения в Великобританию, мстит, посылая сюда почти каждую ночь бомбардировщики с тысячами тонн авиабомб, которые сыплются на Лондон и другие крупные английские города. Самой жестокой бомбардировке подвергается Ковентри в ночь с 14-го на 15 ноября. Вопреки этим беспрестанным налетам моральный дух населения остается на высоте, людей вдохновляют выступления Черчилля и пример гражданской отваги, поданный королевской семьей, которая отказалась покидать Букингемский дворец в то время, когда немцы бомбили Лондон пятьдесят три ночи подряд.
Мы снова живем в британской столице. Нас поселили на Гауэр-стрит, в клубе, где раньше проводили время канадские военнослужащие. Там я и познакомился с младшим лейтенантом Ксавье де Монброном, который принес «свободным французам» первую официально засвидетельствованную победу: 1 ноября 1940 года он сбил «Мессершмитт-109» на высоте около 19 000 футов над устьем Темзы, а неделю спустя в команде с двумя летчиками из своего звена, тоже на «харрикейнах», уничтожил «Юнкерс-88».
Ксавье де Монброн окончил училище летчиков-истребителей в Аворе. Он немного старше нас, и мы зачарованно слушаем за кружкой доброго эля рассказы о его доблестных битвах в небе Англии. От этого нам еще больше нетерпится стать военными пилотами в британских эскадрильях. Из газет мы знаем, что наши соотечественники ни в чем не уступают чехам, полякам, австралийцам, новозеландцам и американцам, воюющим в Королевских ВВС. Среди этих французов – Морис Шорон, Анри Лафон, Марсель Перрен, Анри Букийар, Пьер Блэз, Шарль Герен, Рене Мушотт, Франсуа Фейоль, Франсуа де Лабушер…
В ожидании зачисления на курсы подготовки мы с ненасытностью двадцатилетних предаемся удовольствиям, которые предлагает британская столица. Несмотря на постоянные бомбежки, в Лондоне по-прежнему кипит жизнь, а уж военные летчики, будь они англичанами или иностранцами, у всех вызывают симпатию и восхищение. Здесь множество пабов и клубов, где пилоты могут забыть о воздушных тревогах, опасных боях и расслабиться в обществе прекрасных дам из WAAF (это вспомогательное женское подразделение Королевских ВВС), которые взирают на них глазами Химены[17].
Free French, «свободные французы», генерала де Голля – завсегдатаи «У Ивонны», в «Веллингтоне» и в «Пиккадилли-Хотел». Не обходят они своим вниманием и ресторан «Ла Кокий» – его владелец, француз по фамилии Паж, демонстрирует свой патриотизм и дух сопротивления, предлагая всем военным пилотам, одержавшим хотя бы одну победу, ужин на две персоны за счет заведения. Нас это, увы, пока не касается.
В таких вот местечках, где в воздухе плавают облака табачного дыма, звучит веселый гул голосов и звенят бокалы, мы узнаём о подвигах английских и чужестранных пилотов, чьи имена уже вошли в легенду. С бокалом пива или апельсинового джина в руке открываем для себя героические имена: Питер Таунсенд 18 августа 1940 года во главе эскадрильи из двенадцати «харрикейнов» дал бой двум с половиной сотням вражеских самолетов над Темзой. Слушаем рассказы о южноафриканце Малане по прозвищу Sailor (Моряк), одержавшем тридцать воздушных побед, и совсем уж невероятные истории о Дугласе Бейдере, который стал одним из величайших асов британской истребительной авиации после ампутации обеих ног в 1931 году – он получил травмы из-за несчастного случая, когда исполнял фигуры высшего пилотажа.
В генеральный штаб Свободных французских сил (СФС) мы тоже довольно часто наведываемся. Он расположен в Карлтон-Гардене.
Именно там в декабрьский день 1940 года я услышал от одного приятеля, служившего на флоте, новость, которая меня ошеломила:
– Твой отец погиб в мае, в первые дни Французской кампании.
Я лишился дара речи. Мой отец мертв уже полгода, а мне об этом стало известно только сейчас, здесь, по другую сторону Ла-Манша…
Разом навалился тяжкий груз пребывания на чужбине, одиночества и страшной потери. Остро захотелось обнять маму, прижать к себе брата и сестру, убедиться, что они еще живы. И невозможно было поверить, что я больше никогда не услышу голос отца.
Отца я очень любил и всегда им восхищался. Он много работал, не щадя ни сил, ни времени ради благополучия семьи, был инженером-агрономом и питал истинную страсть к земле. Эту страсть он передал и мне. Его волновала судьба крестьян, и в 1920-е годы он основал в Руайа один из первых во Франции сельскохозяйственных кооперативов.
Я вижу отца как живого. Усы придавали ему суровый вид, но в его характере не было на это и намека. Наши земельные владения в овернской коммуне Прадо требовали неустанных забот, и он трудился не покладая рук. Я вспоминаю о маме, доброй и ласковой. Она всегда была такой хрупкой и неизменно элегантной, однако умела водить трактор и без колебаний садилась в кабину, если нужно было помочь отцу.
Мы жили в замке Гранж-Фор – он в давние времена получил такое название, потому что был построен для защиты урожаев с полей Иссуара в десятке километров от него[18]. В этом замке я родился и провел первые десять лет своей жизни.
Когда немного подрос, я каждый день ходил на уроки к приходскому священнику в местную деревню. Это был обаятельнейший человек с сильным овернским акцентом. Он преподавал мне школьную программу, и благодаря ему у меня было настоящее детство, проведенное с родителями и на природе. Если бы меня отправили учиться в город и жить в пансионе, я стал бы обычным ребенком, таким, как все. И был бы несчастен, потому что уже привык к вольным сельским просторам и собственной свободе. После уроков я днями напролет играл с друзьями в парке и ловил лосося в реке Алье.
У замка Гранж-Фор было все для того, чтобы дать пищу воображению неугомонного мальчишки: квадратный донжон, сторожевые башни, зубчатые стены с бойницами. Едва научившись ходить, я принялся исследовать закоулки и просторные залы этой старинной крепости под присмотром няни. Мне нравилось бегать по нескончаемым коридорам, где по сторонам стояли рыцарские доспехи. Меня завораживала великолепная коллекция оружия, собранная одним из моих предков, который служил французским послом в Москве. Его фамилия была Монгольфье, он принадлежал к семейству изобретателей управляемого воздушного шара.
В начале 1930-х мы переехали в Шампинье, к северу от Анже. Отец хотел заняться обработкой сельскохозяйственных угодий в Мозе – он знал, что земли там плодороднее, чем в Прадо. Таким образом я оказался в другом регионе и в другом замке.
Замок в Мозе достался нашей семье от графа Фаллу, автора закона, носящего его имя[19], и это сооружение не имело ничего общего со средневековой крепостью. Ни донжона, ни бойниц – лишь изящество классического стиля. Огромное буржуазное жилище стояло в обширном парке, где я по-прежнему мог наслаждаться своей свободой и любовью к природе.
Если б не война, я, наверное, тоже стал бы инженером-агрономом, как отец. Но судьба рассудила иначе.
Об обстоятельствах папиной смерти я узнал гораздо позднее. Его, полковника запаса, мобилизовали в штаб 9-й французской армии, и вместе с некоторыми другими офицерами он предпочел погибнуть, но не сдаваться в плен. Ему было пятьдесят два года, когда он пал под немецкими пулями в Катле, к северу от Эна. Это случилось 18 мая 1940 года.
Еще мне не сразу стало известно о том, что 4 ноября того же года, пока я был в Камеруне с войском де Голля, по графу Ксавье де ла Пуапу справили заупокойную мессу в церкви Шампинье.
В тот печальный осенний день вся деревня пришла выразить соболезнования и поддержку моей матери, брату и сестре. «Слова прощания, звучавшие в церкви, не могли передать во всей полноте то, что каждый из выступавших чувствовал – искреннюю скорбь, постигшую нас при известии о гибели господина графа де ла Пуапа. Но нельзя не сказать, что к этой скорби примешивалось чувство истинной гордости. Ибо человек, отдавший жизнь за родину и ныне примкнувший к плеяде героев, которым Франция обязана своей честью, этот человек был нашим земляком. И отблески славы, которой он себя покрыл, падают на Шампинье», – написал кюре в приходском бюллетене 15 ноября 1940-го. Я прочитал это лишь четыре года спустя, когда вернулся из России.
Ни горе, ни разлука с родными не поколебали моей решимости. Наоборот, пример отваги и воинской чести, поданный отцом, лишь укрепил меня в намерении продолжить борьбу.
А между тем, по прибытии из Африки я мог бы вернуться к семье в Анжу[20], будь на то моя воля. Тем более что родной дядя, служивший дипломатом в Португалии, снова прислал мне письмо, в котором предлагал денег на эту поездку.
Я ему ничего не ответил, потому что не забыл клич генерала де Голля. У меня не было ни права, ни желания бросить товарищей, разделявших со мной одни идеалы.
Потому, невзирая на душевную боль и беспокойство за семью, я решил сохранить верность клятвам, произнесенным во времена выпуска Z. А к причинам, побуждавшим меня сражаться, отныне добавилась еще одна: я должен был стать достойным сыном своего отца, которого уже никогда не увижу и которого не смог проводить в последний путь.
В начале февраля 1941 года мы наконец-то переезжаем из Лондона в Одихем, где уже успели пожить полгода назад перед отправкой в Дакар. Я рад снова встретиться с ребятами из выпуска Z, не участвовавшими в дакарской экспедиции. Среди них Мишель Будье, Ив Маэ, Морис Майфер, Анри Лепаж, Ашиль Бриссе и, конечно, Жан Маридор. Наш сорвиголова, первый по всем статьям в Анже, с прошлой осени проходит стажировку в Одихеме и уже заканчивает Elementary Flying Training School[21] (EFTS) – вторую ступень обучения военных летчиков Королевских ВВС после первой в Initial Training Wings[22].
Я свожу знакомство с Жозефом Риссо – этот жизнерадостный парень с тонкими усиками и марсельским акцентом отлично вписывается в нашу компанию.
Летная школа находится под британским командованием, но заправляют здесь всем французские офицеры – капитан де Ранкур руководит своими соотечественниками, а помогает ему лейтенант Эдуар Пино, инструктор. Для тренировочных полетов есть несколько аппаратов, доставленных из Франции, но запчасти к ним отсутствуют, поэтому летать курсантам дают в час по чайной ложке, и много времени остается на занятия по навигации и на уроки английского, которые позволят им в эскадрильях Королевских ВВС лучше понимать технические термины и приказы на языке Шекспира. В этой области у меня небольшое преимущество перед товарищами благодаря языковой стажировке, пройденной летом 1938-го.
Вечером мы отправляемся в соседнюю деревню выпить пива в пабе или посмотреть фильм в кинотеатре. Перед началом сеанса к зрителям обычно выходит какой-нибудь капрал, встает перед экраном и комментирует военную обстановку в стране и в мире. Эти патриотические доклады неизменно заканчиваются выражением уверенности в том, что безоговорочная победа Великобритании над нацистской Германией близка.
Все эти развлечения, однако, не дают нам забыть об общей цели – как можно скорее попасть в боевую эскадрилью. Тем более что Жан Маридор всех нас здорово опередил – 28 февраля его перевели из Одихема в Тернхилл, к западу от Бирмингема. Теперь он курсант Service Flying Training School[23] (SFTS), третьего этапа обучения летчиков-истребителей.
Глядя, как мои товарищи один за другим покидают Одихем, я уже места себе не нахожу от нетерпения. Вслед за Маридором и Жозефом Риссо настает черед Жана Ревейака быть зачисленным в Squadron 54–54-ю эскадрилью. Для меня же монотонность будней нарушается лишь участившимися бомбардировками в окрестностях авиабазы. Дни проходят в ожидании редких разрешений на учебный вылет. К счастью, убить время помогают партии в белот[24] с Лепажем и Будье.
Мой друг Шарль Энгольд – натура более цельная и бескомпромиссная, ему тяжелее, чем мне, пережить этот новый период бездеятельности. Однажды он даже поделился со мной планами подать официальный запрос на зачисление в парашютный десант. Наш старший приятель Ксавье де Монброн, который уже летает в эскадрилье, старается своими письмами поддерживать в нас боевой дух. Он уверяет, что был бы счастлив видеть нас обоих среди соратников по эскадрилье, но не решается ходатайствовать перед командованием, потому что если кто-то из нас двоих погибнет, он этого никогда себе не простит.
В любом случае, даже если бы Ксавье де Монброн замолвил за нас словечко, ничего бы не вышло. Отношение англичан к иностранным летчикам в Королевских ВВС становилось все суровее. И надо сказать, у них имелись для этого основания. Горький опыт был получен в первые же недели: у большинства французских пилотов, добравшихся до Великобритании, не было летных книжек, и они без зазрения совести прибавляли себе налетанные часы, чтобы их поскорее допустили к участию в боевых операциях. Вполне понятная ложь в военное время, но ее неизбежным последствием стало резкое увеличение числа несчатных случаев.
Сложившаяся тревожная ситуация заставила британское командование принять радикальные меры: теперь почти всех иностранных летчиков отправляли постигать ремесло с азов. Я, дипломированный пилот с февраля 1940 года и курсант военного училища летчиков-истребителей в Этампе, не стал исключением.
Первый английский самолет, за штурвал которого мне довелось сесть, казался игрушечным по сравнению с «Девуатином-500», тем аппаратом, что я пилотировал в небе над Ла-Рошелью. Семиметровый от носа до хвоста «Тайгер Мот» компании «Де Хэвилленд» (De Havilland Tiger Moth), собранный из металла, дерева и брезента, со скромным 4-цилиндровым двигателем мощностью всего 142 лошадиные силы напомнил мне «кодрон-люсиоли», на которых я учился летать.
Но все же, невзирая на скорость, едва достигавшую 170 км/ч, и присутствие инструктора на переднем сиденье, какое же счастье было вновь подняться в небо, почувствовать, как ветер бьет в лицо и подпевает рокоту мотора!
Да и к тому же выяснилось, что управляться с этим учебным маленьким двухместным бипланом, которым укомплектованы все подготовительные звенья в Англии, не так уж просто. Прежде всего понадобилось привыкать к тому, что в нем по-другому действует механизм управления двигателем. Вместо того чтобы тянуть рычаг на себя («Рычаг в карман!» – командовали когда-то наши инструкторы во Франции), тут нужно было толкать его от себя, к бортовой панели. Кроме того, этот аппарат требовал очень деликатного обращения во время приземления. «Угол наклона должен быть идеальным! Если сильно задрать нос или хвост, самолет может подскочить или сразу впечатается в землю! И в том и в другом случае нам мало не покажется!» – кричал мне инструктор в переговорное устройство.
Обучение продолжается в Сайвелле – я прибываю туда 3 апреля, чтобы приступить к занятиям в EFTS. На этой авиабазе к северо-востоку от Нортгемптона в моем распоряжении «Майлз Маджистер» (Miles Magister) – тренировочный двухместный моноплан с низким крылом и неубирающимся шасси, способный развивать скорость 200 км/ч. Ему далеко до современных истребителей, которыми оснащены эскадрильи Королевских ВВС, но, как бы то ни было, он умеет летать, и я поднимаюсь в небо все чаще и чаще – долгие дни ожидания в Сент-Атане и Одихеме отныне лишь смутное воспоминание.
Опыт, приобретенный мною в училище летчиков-истребителей в Этампе, а затем в Ла-Рошели, инструкторы Сайвелла оценили по достоинству – я оказался в верху списка курсантов, и вскоре передо мной широко распахнулись ворота SFTS в Тернхилле. Я перешел на предпоследний этап подготовки, необходимый для допуска в боевые подразделения.
Но радость моя омрачена печальным известием. Ксавье де Монброн 3 июля преследовал два «мессершмитта» и был сбит над Сент-Омером. Мы с Шарлем Энгольдом не сразу узнали о том, что раненый Ксавье отправлен в лагерь для военнопленных в Германии, и успели оплакать гибель друга, «старшего брата», который был на четыре года старше нас и которого мы оба уже считали асом из-за двух официально засвидетельствованных воздушных побед.
Когда я прибыл в Тернхилл 15 июля 1941 года, оказалось, что Жан Маридор покинул эту авиабазу неделю назад с характеристикой «above average» («выше среднего»). Нормандца, по-прежнему на голову опережавшего всех своих однокашников из выпуска Z, перевели в Operational Training Unit[25] (OTU) в Астон-Дауне неподалеку от Бристоля – на последнюю ступень обучения, после которой он сможет наконец дать бой немецким истребителям в составе эскадрильи Королевских ВВС.
Поначалу Тернхилл производит не слишком приятное впечатление: авиабаза затеряна в глуши, вдали от населенных пунктов. Но вскоре мы и думать об этом забываем. Здесь каждый день подъем в 5 утра и отбой в 22.30, так что просто некогда предаваться унынию.
В первые недели я осваиваюсь с «Майлз Мастером» (Miles Master) – последним учебно-тренировочным самолетом, после которого курсанты пересаживаются на новейшие истребители. Этот двухместный моноплан с убирающимся шасси, фонарем кабины, двигателем мощностью 600 лошадиных сил и скоростью 365 км/ч по всем статьям превосходит и «Тайгер Мот», и «Майлз Маджистер».
Тренировочные полеты начинаются в паре с инструктором. Мы занимаемся отработкой посадки, а в воздухе инструктор, стараясь не вмешиваться, наблюдает за поведением пилота и оценивает его навыки. Затем наступает время одиночных полетов. В Тернхилле их длительность увеличивается с каждым днем. Здесь я впервые совершаю night flying («ночной полет»), В этом деле британцы заметно опередили французов, однако налаженная радиосвязь, система предупреждения столкновения и хорошее освещение взлетно-посадочной полосы не спасают от несчастных случаев. Многим пилотам в темноте не удается правильно оценить расстояние, отделяющее их от земли. В лучшем случае при посадке можно врезаться в дерево, в худшем – разбиться насмерть и заодно стать причиной гибели механиков или кого-то из обслуживающего персонала аэродрома.
Увольнительные в Тернхилле – редкость. Но в конце июля нам с Шарлем Энгольдом повезло: мы получили приглашение провести уик-энд в Камберленде, на севере Англии. Нас принимала у себя в загородном коттедже семейная пара – англичанин и его жена француженка, преподавательница колледжа в городе Ньюкасл-на-Тайне. Погода стояла солнечная, и мы чудесно провели время, купаясь в реке, а владелица фермы по соседству с домом наших хозяев специально для нас организовала охоту на кроликов.
Два безмятежных дня – и мы снова окунаемся по самую макушку в интенсивную подготовку летчиков-истребителей. Перед тем как покинуть Тернхилл, курсанты проходят последнее испытание, требующее мужества и мастерства: нужно укротить хищника, чье имя неразрывно связано с битвой за Англию – «Харрикейн». Даже стоя на взлетной полосе, этот истребитель уже производит впечатление – он гораздо больше «Морана-406», который я пилотировал в Этампе. Я также знаю о его превосходстве в боевых качествах – все восемь пулеметов «Браунинг», которыми он оснащен, могут стрелять одновременно. «Нажимаешь на одну-единственную кнопку – и сразу адский шквал огня», – написал в своем дневнике Рене Мушотт, будущий командир истребительной эскадрильи «Эльзас». Да, «Хоукер Харрикейн» (Hawker Hurricane) гораздо надежнее и быстрее – двигатель мощностью 1100 лошадиных сил разгоняет его до пятисот с лишним километров в час, – но им гораздо сложнее управлять, особенно французам, из-за устроенного иначе рычага управления двигателем и бортовых приборов, многие из которых нам в новинку.
Ко всему прочему, это одноместный истребитель: взять на борт инструктора, чтобы подстраховал, если что, или упредил опасный маневр, не получится. Потому так важна подготовительная работа на земле, в кабине стоящего самолета, – «кабинетная практика», как мы называем это между собой. Стремительное ускорение, чудовищная мощь, резкая смена высоты всего за несколько секунд – садясь за приборную панель «харрикейна», как будто попадаешь в другое измерение. Для одного только взлета нужно совершить четырнадцать действий. И во время своего первого вылета я, накрепко затянувшись пилотной «сбруей», поздравляю себя с тем, что выучил все эти действия наизусть, поскольку поначалу даже немного теряюсь при виде целой россыпи циферблатов, кнопок, тумблеров и рычагов. Теперь мне кажется, что старенький добрый «люсиоль» из «Народной авиации», приятно пахнущий кожей, деревом и брезентом, принадлежит другой эпохе, ушедшей в прошлое, – эпохе беспечных полетов над Луарой в воздухе, пропитанном пьянящим духом детства и свободы.
Набрав высоту, я тщетно пытаюсь разглядеть на земле Дешана, моего наставника и покровителя из авиакружка в Юнодьере. И устремленных к небу стрел Ле-Манского собора нет на горизонте. Сегодня моя задача – укротить 1100 лошадиных сил. И это не деревянные лошадки, а табун чистокровных рысаков, которые только и ждут, как бы вырваться на волю и помчать галопом, стоит мне хоть на миг отвлечься и ослабить контроль. Они воспользуются любым неверным наклоном рычага или педали управления.
Пока я разгонялся на ранвее (взлетной полосе), у меня перед глазами мелькали картины учебы в Этампе. Я постарался успокоить себя тем, что, раз уж справился с «Мораном-406» и «Девуатином-500», сумею покорить и «харрикейн»…
В кабине самолета, который требует от тебя навыков пилота, штурмана, радиста и даже инженера, время летит быстро. Прямо-таки стремительно. Мне казалось, я провел в воздухе пару минут, а уже пора заходить на посадку. Удвоив концентрацию вниманию, я произвожу последовательность действий, которую затвердил на память и повторял много раз: выпустить шасси, выдвинуть закрылки, установить стабилизатор, сбросить обороты винта…
Когда «харрикейн» уже катится по посадочной полосе, я могу наконец выдохнуть с облегчением в своем шлемофоне. Мне удалось приручить трехтонное чудище, пышущее клубами дыма, и теперь, как можно скорее, надо сделать его самым верным и действенным союзником.
В конце октября 1941 года моя стажировка в Тернхилле заканчивается, и хорошие оценки открывают передо мной двери Operational Training Unit (OTU) – это британский аналог французских военных училищ летчиков-истребителей.
За время пребывания в Великобритании я уже во второй раз отправляюсь в Уэльс. OTU в Лландоу находится неподалеку от Кардиффа, так же как и Сент-Атан, где нас принимали год назад. Но кроме географического положения, у этих двух авиабаз нет ничего общего. Едва мы с Шарлем Энгольдом высадились в Лландоу, я был поражен спартанским укладом местной жизни. На этой базе, построенной Королевскими ВВС в кратчайшие сроки в 15 километрах от моря, нет ни бассейна с мозаичной плиткой, ни комфортного гимнастического зала, ни теннисных кортов, ни кинотеатра с уютными креслами. А вместо просторных деревянных бараков наш ждут лачуги из листового железа, продуваемые насквозь ледяным ветром.
Да, но… Тут, оказывается, есть «но», и весьма существенное. Не сговариваясь, мы с Шарлем устремляем взгляды в одном направлении – перед нами на площадке аэродрома дремлет зверь, к которому раньше нас и близко не подпускали. Однако мы сразу узнаём его породистый силуэт, и он целиком захватывает наше внимание.
– Ты видишь, видишь?! Это же «спит»! – кричит мне Шарль Энгольд, дрожа от волнения.
Ода, несомненно. Это не что иное, как Supermarine Spitfire – «Супермарин Спитфайр», аппарат, уже вошедший в легенды; о нем мечтают все пилоты мира, включая немецких. Однажды рейхсмаршал Геринг спросил Адольфа Галланда, аса люфтваффе, какое его самое сокровенное желание, и тот, ни на секунду не задумавшись, ответил: «Спитфайры» для всей моей эскадрильи».
Цельнометаллический истребитель, спроектированный в середине 1920-х годов Реджинальдом Дж. Митчеллом, воистину грозен. Он намного превосходит своего предшественника, «Хоукер Харрикейн», летает выше и быстрее благодаря двигателю «Роллс-Ройс Мерлин» мощностью 1150 лошадиных сил.
Но я знаю, что «спитфайр» поднимет меня в воздух еще нескоро. Сначала нужно в кабинах «харрикейнов» освоить летную и боевую тактику, принятую в Королевских ВВС. Мы здесь именно для этого. Лишь после OTU будет эскадрилья, а значит, и война, без устали, с пантагрюэлевской жадностью пожирающая пилотов.
В Лландоу война уже дает о себе знать, здесь становится ясно, что она совсем близко. Большинство инструкторов OTU – военные летчики, побывавшие на фронте. Эти простые, приветливые парни вызывают безмерное восхищение у своих учеников, среди которых много их ровесников. Начальник училища, group captain (полковник) Айра Джонс, по прозвищу Таффи, – фигура священная. Валлиец с роскошными усами и буйным темпераментом – ас Великой войны, чей послужной список включает пятьдесят сбитых самолетов врага. При этом он сам был сбит девятнадцать раз и неизменно выбирался целым-невредимым из груды дымящихся обломков, в которую превращался его истребитель. В общем, разношерстным наличным составом OTU – интернациональным братством, объединившим англичан, бельгийцев, чехов, голландцев, поляков и «свободных французов», – с бурным энтузиазмом и задором командует живая легенда.
Интенсивность учебной подготовки вполне соответствует масштабу задачи: за два месяца снабдить эскадрильи летчиками-истребителями, которые будут способны работать в боевой обстановке. Каждый день тренировки следуют одна за другой. Мы начинаем с парных полетов в связках «ведущий – ведомый»: ученик следует за наставником, повторяя его действия во время симуляции атаки, защитных маневров, поиска благоприятной позиции для ближнего боя, смены курса или высоты на полной скорости.
Затем настает черед симуляций боев между двумя или несколькими аппаратами; наша цель – как можно чаще и дольше удерживать противника на прицеле. За исключением треска очередей и взрывов, тут есть всё: крутые виражи, когда тебя почти что выворачивает наизнанку, резкие наборы высоты, от которых сердце выпрыгивает из груди, головокружительные пике, а еще бочки, loopings[26] и прочие перевороты, в том числе переворот Иммельмана, названный так в честь первого исполнителя этой фигуры сложного пилотажа, немецкого аса Макса Иммельмана, с которым наш group captain Айра Джонс в 1915 году имел честь сойтись в бою над Францией.
«Главное, никогда не летайте по прямой дольше тридцати секунд в зоне боевых действий. Это верный способ дать себя сбить», – неустанно твердят нам инструкторы.
Тренировочные полеты – дело не только захватывающее, но и по-настоящему опасное. Следить нужно сразу за всем, вертя головой по сторонам и выворачивая шею. При выходе из пике тебя накрывает «черная пелена» – перегрузка вызывает сильный отток крови от мозга, он не получает кислорода, отчего пропадают зрение и рефлексы. В бою эта потеря связи с окружающим миром может быть смертельной.
Мы учимся также использовать пулеметы: одно нажатие большим пальцем на гашетку – и шквал трассирующих пуль устремляется к наземным целям или к «колдунам» (конусам-ветроуказателям из ткани, служащим для указания направления и силы ветра или расстояния до цели), разбросанным бомбардировщиком «Виккерс Веллингтон». Тренировочные полеты часто снимаются на кинопленку, и по возвращении на землю наши маневры становятся объектом дружеской, но от этого не менее беспощадной критики инструкторов.
Ученики выполняют задания с таким азартом, что порой доходит до несчастных случаев. Однажды два поляка в процессе парной отработки лобовой атаки столкнулись в воздухе – каждый из них рассчитывал на то, что противник в последнюю секунду отклонится от курса. Часто драмы разыгрываются по вине непогоды. В начале декабря французский стажер разбился о вершину холма из-за тумана – туманы в это время года в Уэльсе не редкость. Мы, соотечественники, на своих плечах отнесли на кладбище гроб с мертвым товарищем, который погиб, так и не вступив в бой.
В такие моменты бремя изгнания становится еще тяжелее. Мы, будущие бойцы чужой армии, острее чувствуем, как далека наша побежденная родина. Королевские ВВС приняли нас радушно, но здесь все так отличается о того, к чему каждый из нас привык…
Единственным утешением служит пример тех, кто уже летает в боевых подразделениях. Вечерами в уютной столовой, где плавают клубы папиросного дыма, мы узнаём о подвигах Жана Маридора. Лучший курсант из нашего выпуска Z не замедлил прославиться, едва вступив в ряды знаменитой 615-й эскадрильи «Уинстон Черчилль» – ее почетный коммодор не кто иной, как британский премьер-министр. В этой эскадрилье успели отличиться и другие французы: Рене Мушотт, Бернар Дюперье, Филипп де Ситиво, Франсуа де Лабушер, Шарль Герен и Морис Майфер, по прозвищу Майу, тоже выпускник летной школы в Анже.
С начала октября Маридор в кабине «харрикейна» преумножает свою боевую славу. Его уже не сдерживает строгая дисциплина летного училища, и он может дать волю страсти к высшему пилотажу и ненависти к немцам. Абсолютно счастлив молодой нормандец бывает только в небе, и он достиг совершенства в том, что сам называет «особым ремеслом». Это атаки на низкой высоте, цель которых – flak ships, корабли ПВО, несущие зенитные автоматы и орудия. В исполнении сорвиголовы из Анже-Аврийе это миссии на грани самоубийства – наших инструкторов пробивает холодный пот, когда они наблюдают за бесконечными «штопорами» и бреющим полетом за пределами возможного.
Но я-то не удивлен. Со времен летной школы в Анже мне известно, что Маридор – не только самый лучший из нас, но и определенно самый бесстрашный. Едва увидев какого-нибудь боша[27] в перекрестье прицела или на горизонте, он сделает все, чтобы его уничтожить.
Я тоже рвусь в бой, но не так необузданно, как Маридор, потому что не имею права на безоглядный риск – у меня есть долг перед матерью, сестрой и братом, для которых я теперь единственная опора. И допустить, чтобы гибель отца под немецкими пулями оказалась напрасной, я не могу.
Продолжать жить, теряя близких людей, не сдаваться – вот главная задача для всех в этот период, и вскоре мне придется осознать в полной мере всю ее трагичность и неподъемность.
С началом декабря становится все холоднее, и туманы все чаще посещают валлийские земли. Но даже несмотря на известие о нападении японцев на американскую базу военно-морской авиации в Перл-Харборе на Гавайских островах 7-го числа, у нас с Шарлем Энгольдом есть повод для хорошего настроения: стажировка подходит к концу, и мы оба получаем высокие оценки по пилотированию.
Отъезд из Лландоу назначен на 16-е число. Накануне мы совершаем последние тренировочные полеты на «спитфайрах» – это всего лишь формальность перед долгожданным зачислением в эскадрильи.
Шарль уже заходит на посадку, и вдруг его самолет начинает трясти – перебои в работе двигателя. Винт замедляет вращение и в конце концов останавливается. Это означает, что крушение неизбежно.
У Шарля есть возможность выпрыгнуть с парашютом, но я знаю, что он не из тех, кто так просто бросит самолет на произвол судьбы. И потом, Шарль, как и все мы, помнит два непреложных правила, установленных нашим group captain Таффи Джонсом для курсантов в Лландоу: «Вы не имеете права погибнуть. Разбивать самолеты тоже строго запрещено».
Я беспомощно смотрю, как «спитфайр» с заглохшим мотором стремительно теряет высоту. Всем, кто наблюдает за ним сейчас с земли, ясно, что Шарль намерен любой ценой спасти самолет. С тревогой и надеждой мы наблюдаем, как он выбирает просвет между деревьями – там есть полоса травы, ее можно использовать как импровизированную посадочную полосу.
Но «спитфайр» грузно ныряет в траву и скользит по ней на бешеной скорости прямо к ограде у входа на территорию аэродрома. Столкновение неизбежно.
Грохот, скрежет – а затем тишина, которая еще страшнее. Одновременно с пожарными и механиками, со всеми, кто был на поле, я бросаюсь к «спитфайру», замершему в траве.
Слишком поздно. Кажется, что Шарль, сидящий в кабине пилота, безмятежно любуется небом, запрокинув голову. Светлые глаза, в которых лукавство всегда так быстро сменяется серьезностью, открыты. На красивом лице ни капли крови. Но он мертв. Умер мгновенно при ударе о землю. У него проломлен затылок.
Пока спасательная команда извлекает безжизненное тело из-под фонаря, до меня медленно доходит, что я только что лишился единственного настоящего друга в Англии. Шарль, мой верный товарищ со времен военной базы в Туре, мой спутник и сосед по каюте для буйнопомешанных на борту «Эттрика»… Шарль, пламенный патриот и пилот по призванию, всего пару дней назад, вернувшись из тренировочного полета на больших высотах, признался мне, что никогда в жизни не испытывал такого пьянящего восторга, как сегодня над облаками, и что он не хотел спускаться на землю…
Вечером в нашей общей казарменной клетушке, где все напоминает о погибшем товарище, я невольно вспоминаю январский день 1940 года в летной школе города Анже. Шарль сдавал последний дипломный экзамен, и на контрольном пункте у городка Шоле его вдруг сбил с курса сильный порыв ветра. При этом слепящие отблески солнца на снегу и механическая неисправность помешали ему вовремя выровнять крен – самолет врезался в ограждение. Раненый Шарль сам выбрался из разбитого вдребезги аппарата и явился с докладом к лейтенанту, а тот немедленно вызвал «скорую», увидев его окровавленное лицо. Врач, осмотревший Шарля в госпитале, собирался оставить его в палате на недельку, однако в планы моего друга это не входило, и тем же вечером он попросту сбежал.
Спустя несколько часов после крушения, когда Шарль с перевязанной головой вошел в столовую летной школы, мы устроили ему прием, достойный триумфатора, – все были счастливы видеть верного товарища живым.
А на следующий день он сдал экзамен и получил диплом. В списке выпускников Шарль оказался восьмым, но и в его собственных, и в наших глазах это восьмое место было равноценно первому.
Шарль Энгольд, так мечтавший сражаться на фронте, погиб накануне отправки в боевое подразделение. В Королевских ВВС он непременно сумел бы занять достойное место благодаря своим талантам и упорству, но уже не займет.
В тот день, 15 декабря 1941 года, я потерял не просто друга – брата. И выпуск Z впервые надел траур по одному из своих.
Через два года после первого значка, обретенного по окончании летной школы в Анже, я получил второй – отныне у меня над левым нагрудным карманом темно-синей униформы красуются wings («крылышки») Королевских ВВС. В начале 1942-го настает моя очередь выступить в Big Show («Большом шоу»), которое несколько лет спустя увековечит в своей знаменитой книге мой друг Пьер Клостерман, один из выдающихся представителей ВВС «Свободной Франции».
Увы, долгожданное назначение на службу было омрачено новой драмой. В письме, переданном мне при посредничестве родного дяди дипломата, сестра сообщила о смерти нашей матери 8 февраля. Мама так и не оправилась после гибели отца, о которой она узнала лишь спустя полгода полной неопределенности и беспокойства за его судьбу. И с тех пор ее здоровье неумолимо ухудшалось. Мари-Жанна написала, что мама так скорбела по обожаемому мужу и так переживала из-за меня, старшего сына, что у нее не осталось сил сопротивляться недугу. Она очень страдала и умерла после тяжелой болезни в парижской клинике, куда ее поместили, когда состояние стало безнадежным. Еще сестра добавила, что в пятницу, 13 февраля, по маме справили заупокойную службу в церкви деревни Шампинье, через год и два месяца после того, как там же отпели отца.
К моей скорби примешивается смутное чувство вины. Будь я рядом с мамой, возможно, ей было бы чуть легче пережить папину смерть… Я мог бы вернуться во Францию, чтобы заботиться о брате и сестре, но сейчас им это уже не нужно – Мари-Жанна работает медсестрой в военном госпитале, а Рене учится в Швейцарии, живет там в пансионе. Замок в Мозе опустел.
Отныне единственное, что может придать смысл моей жизни, – продолжение борьбы, начатой два года назад. Префект иезуитского лицея, где я учился, однажды сказал матери, что из меня никогда не выйдет ничего путного. Что ж, где бы она ни была сейчас, я обязательно докажу ей, что это предсказание неверно.
Со дня прибытия в расположение 602-й эскадрильи я с удесятеренным рвением приступаю к выполнению обязанностей летчика-истребителя, отдаюсь службе душой и телом. Сформированная в 1925 году эскадрилья City of Glasgow («Город Глазго») одной из первых была оснащена «спитфайрами» в сентябре 1939-го. Изначально она базировалась в Шотландии, затем, в июле 1941-го, ее передислоцировали на юго-восток острова для участия в боях над Францией.
В рядах этого авиаподразделения, героически проявившего себя в Битве за Англию, есть легендарная личность. Коренастого ирландца с буйной, зачесанной назад шевелюрой, густыми бровями, энергичным подбородком и добродушным взглядом зовут Брендан Эймон Фергус Финукейн, для друзей Падди[28], и в Великобритании он знаменитость. Финукейну, родившемуся 16 октября 1920 года, не исполнилось еще и двадцати лет, когда 12 августа 1940 года он сбил первый вражеский самолет, «Мессершмитт-109», а на следующий день одержал еще одну победу.
На тот момент, когда я высаживаюсь на авиабазе Редхилл неподалеку от Лондона, в послужном списке Падди Финукейна тридцать побед и в свои неполные двадцать два он только что стал самым молодым wing commander (командиром авиакрыла) в Королевских ВВС. Среди достижений, принесших ему заслуженную славу, пулеметный обстрел Me-109, в кабине которого был не кто-нибудь, асам Адольф Галланд. Это произошло 15 апреля 1941 года у побережья Франции. Выпрыгнув с парашютом из горящего «мессершмитта», ас из асов люфтваффе благополучно приземлился, и его, целого и невредимого, подобрали соотечественники. С июля по сентябрь того же 1941 года Падди Финукейн полностью уничтожил или подбил не менее четырнадцати немецких самолетов.
Британская пресса, а также австралийские и американские газетчики не обошли вниманием подвиги ирландского аса, чей «спитфайр» легко узнать в ряду других по нарисованному на фюзеляже ирландскому трилистнику[29] с прописной «В» в центре – первой буквой имени Brendan. Но Падди и не думает задаваться, не строит из себя героя. Этот простой и глубоко верующий человек участвует в войне ради свободы и достойной жизни для всех, не питая ненависти к врагам. «I shoot to hit the machine, not the lad in it»[30], – часто повторяет он.
Однажды кто-то из механиков без ведома Падди нарисовал на борту его истребителя, под кабиной, «балочные кресты» люфтваффе по числу одержанных им в воздухе побед. Едва увидев это, Падди велел замазать «украшение», которое счел неуместным.
Между ирландским асом истребительной авиации и французским летчиком, на чьем счету пока что нет ни одного сбитого врага, сразу возникает симпатия. Мы ровесники, и от этого огромная разница в чинах для нас не так заметна. Падди Финукейн, начинавший в 602-й как инструктор, быстро оценил мои профессиональные качества пилота. А я тогда еще не оправился от потери своего друга Энгольда, к тому же оказался в этой эскадрилье единственным французом среди внушительного контингента шотландцев, австралийцев, новозеландцев и канадцев, из-за чего чувствовал себя в изоляции, и потому меня немедленно покорили жизнерадостность, энтузиазм и харизма одногодки, намного превосходившего меня по званию и заслугам.
Большего и не понадобилось для того, чтобы прославленный командир авиакрыла взял в свое звено меня – «фрэнчи» с такими же рыжими волосами, какие бывают у ирландцев. Нас можно было бы принять за близнецов, если не учитывать разницу в возрасте, составлявшую несколько месяцев. Так, в одной команде, мы совершили множество боевых вылетов: сопровождали пикирующие бомбардировщики, участвовали в rhubarbs – разведывательных миссиях на исключительно опасном бреющем полете над водой.
В то время мне довелось впервые с печальной памяти мая и июня 1940 года пролететь над родной землей. В сороковом я пилотировал «Девуатин-500» и «Моран-406». Теперь, два года спустя, меня в кабине «спитфайра», самого эффективного из современных истребителей, стремительно несли над Ла-Маншем все 1500 «лошадей» двигателя «Роллс-Ройс Мерлин».
Однажды я решил воспользоваться одиночной миссией и подарил себе воздушную прогулку до Анжу – во время вылетов звеньями мне никто не дал бы на это разрешения. С огромной высоты, на которой меня не могли засечь, я с радостью и волнением смотрел на квартал Ла-Дутр в городе Анже неподалеку от нашей летной школы, на мосты через реку Мен, на железную дорогу и кафедральный собор… А потом как ни в чем не бывало вернулся на другую сторону Ла-Манша, счастливый от того, что в моей жизни летчика-истребителя теперь есть эта «анжуйская операция».
Летать с Падди – чистое наслаждение. Из общения с ним я узнаю много нового и с каждым днем все больше проникаюсь к нему доверием. В самых опасных ситуациях ирландец демонстрирует удивительное спокойствие, он всегда предупредит об угрозе и даст совет менее опытным членам команды.
В 14 часов 15 минут 13 апреля 602-я эскадрилья отправляется в sweep – масштабный авианалет на оккупированную врагом обширную территорию, включающую Ле-Туке, Девр и Сангатт в департаменте Па-де-Кале. Пока эскадрилья движется на высоте 23 000 футов в двух десятках километров восточнее Кале, Падди Финукейн вдруг замечает под собой штук пятнадцать «фокке-вульфов» FW-190 и немедленно отдает нам приказ снизиться для атаки на немецкие истребители. Лишь после этого, повертев головой так, будто вместо шеи у него шарнир, молодой wing commander обнаруживает еще два-три десятка вражеских самолетов, изготовившихся к нападению на эскадрилью. Тогда он срочно командует выстроиться в оборонительное кольцо.
Пока «спитфайры» спускаются спиралью, один за другим закладывая виражи, самолеты люфтваффе атакуют нас без передышки в течение пятнадцати минут. На этом этапе сражения я засекаю истребитель со свастиками прямо над собой, на расстоянии 3000 футов и, не колеблясь ни секунды, взмываю свечой, чтобы занять огневую позицию на три румба по хвосту немца. Теперь мне видно, что это Me-109G с тремя треугольниками, разбросанными по фюзеляжу. «Не иначе полковник», – говорю я себе, готовясь к бою.
Одним движением большого пальца я снимаю пулеметы с предохранителя и привожу в движение коллиматор. Затем решительно нажимаю на спуск, и длинные очереди, вырвавшись из стволов, с такого близкого расстояния не могут не прошить цель. Я даже не теряю времени на то, чтобы в этом удостовериться, – сразу отвожу «спитфайр», в точности выполняя рекомендации по выживанию в бою, вывешенные на всех аэродромах Королевских ВВС: «Не преследуйте подбитого противника, иначе с большой вероятностью вас собьет другой вражеский самолет».
Снизившись до 10 000 футов, «спитфайры» 602-й эскадрильи один за другим летят на малой высоте над Ла-Маншем. Три немецких истребителя, самые упрямые из всех, гонятся за нами до окрестностей Дувра, но безрезультатно.
Когда побережье Франции остается позади и под крылом вот-вот покажется Гастингс, я слышу в шлемофоне знакомый голос командира:
– Hullo Roland, good show. You shook him![31]
У Падди Финукейна есть все основания быть довольным подчиненными. Для 602-й день выдался удачный: один вражеский самолет сбил pilot-officer (младший лейтенант авиации) Нивен, один Me-109 поврежден кандидатом в офицеры де ла Пуапом, один FW-190 поврежден leffight-sergeant (старшим сержантом) Уиллисом. И это без единой потери в рядах «Города Глазго».
Еще несколько минут полета над сушей – и под крылом моего «спитфайра» Мк. Ууже виден аэродром базы Редхилл.
Заняв свое место в цепи, я захожу на посадку по сигналам watch office («командно-диспетчерского пункта»), возвышающегося над летными полосами. Включаю радиатор на полную, уменьшаю подачу горючего и сбрасываю обороты винта. Затем открываю фонарь, чтобы улучшить видимость, и поднимаю сиденье.
Лишь после этого начинается собственно приземление. Этот маневр легким не назовешь, я действую почти вслепую – огромные выхлопные патрубки скрывают от меня почти всю посадочную полосу. Я выпускаю шасси и закрылки. Как обычно, ужасаюсь скорости, с которой приближается ранвей.
Толкаю рычаг управления двигателем от себя. От тяжелого удара сотрясается весь фюзеляж – и я понимаю, что самолет коснулся взлетной полосы. Теперь мой «спит», которому куда вольготнее в воздухе, чем на земле, неуклюже, по-крабьи ползет по щебеночному покрытию. Рычаг тормоза вправо, затем влево, и вот самолет наконец останавливается в конце полосы, еще подрагивая и дымясь от приложенных усилий.
Заглушив двигатель и разомкнув контакты, я несколько секунд неподвижно сижу в кабине, опьяненный первой вероятной победой и оглушенный тишиной, которая вдруг, без перехода, сменила рычание «Роллс-Ройс Мерлин».
Отстегнув ремни, я отодвигаю до упора hood («фонарь») и выпрыгиваю на землю.
Когда я на слегка затекших ногах и с парашютным ранцем за спиной шагаю к dispersal (помещению, где пилоты ждут приказов на посадку), меня догоняет Падди Финукейн. Растрепанный и потный, но с извечной широченной улыбкой, ирландский ас на ходу дружески хлопает меня по плечу в знак одобрения.
Через несколько дней я получаю официальное подтверждение своей первой воздушной победы – проявлена пленка, отснятая кинофотопулеметом. На ней у Me-109 отлетает хвостовое оперение и видна вспышка под крылом. После этого железная птица со свастиками, ставшая моей мишенью, не могла долго протянуть.
За время моей службы в 602-й эскадрилье мы несколько раз меняли место базирования. «Спитфайры» из авиакрыла под командованием Финукейна перелетали из Кенли в Кройдон, затем в Биггин-Хилл – все эти военные аэродромы, как и Редхилл, расположены в окрестностях Лондона.
В процессе одной из таких уже ставших привычными передислокаций я невольно сделался звездой шоу – по моей вине возникла грандиозная «пробка», каких в Королевских ВВС еще не видывали.
Однажды эскадрилья в полном составе – все 36 истребителей – вылетела с авиабазы в Кенли курсом на Редхилл. Через несколько минут у меня «закашлялся» мотор. Переключение передач не помогло. Мой «спит» начал терять скорость и высоту, учинив в строю жуткий беспорядок.
С грехом пополам мне удалось дотянуть до посадочной полосы Редхилла. Из-за риска перевернуться я принял решение садиться, не выпуская шасси, и мой самолет, коснувшись земли, проехал на брюхе метров пятьдесят, попутно содрав с полосы покрытие. В итоге другим летчикам эскадрильи пришлось снова набирать высоту и приземляться на соседних аэродромах.
На следующее утро после этого катастрофического маневра я предстал перед трибуналом. В военные времена с виновниками таких беспорядков не церемонятся.
«У моего самолета была техническая неисправность, проблема с двигателем, не знаю какая», – заявил я с полной уверенностью в своей правоте, не позволив себя запугать.
Допрашивавшие меня офицеры дали приказ полностью разобрать мой «спитфайр» для выяснения причин нештатной ситуации, не добавлявшей славы Королевским ВВС. К счастью для меня, проверка показала, что перебои в работе двигателя были связаны с неисправностью заслонок одного из трубопроводов.
Осознав, что мог бы сгореть заживо или задохнуться от ядовитых выхлопов, я еще больше обрадовался тому, что вышел из этой передряги без взыскания. В отличие от механика, чья халатность могла возыметь и более серьезные последствия.
После знакомства с представителями высшего командования Королевских ВВС Великобритании мне представилась возможность пообщаться и с самим королем. С самого начала войны Георг VI был со своей армией и народом, не преминул он нанести визит и в расположение 602-й эскадрильи. На смотру, проходя мимо шеренги летчиков, его величество остановился прямо напротив меня – вероятно, моя темно-синяя униформа выделялась на фоне серых мундиров британских и канадских соратников.
– Как вам служится в Англии? – спросил король на безупречном французском.
– Превосходно, ваше величество.
– Вам очень повезло, что вы здесь, – продолжил наследник Виндзоров.
– Еще бы, ваше величество. Я счастлив познакомиться с вами и лично заверить, что мы, французы, гордимся сотрудничеством с англичанами, нашими давними друзьями.
Продолжение церемонии было менее официальным. В офицерскую столовую, где все было готово к торжественному приему, я заявился первым и при виде разнообразных яств, одно соблазнительнее другого, красовавшихся на длинных столах, накрытых белыми скатертями, не смог устоять. Я так проголодался от долгого пребывания по стойке «смирно» на свежем воздухе, что, нимало не смущаясь под взглядами пришедших в ужас официантов и официанток в белых перчатках, отхватил себе добрый кусок торта.
Когда вскоре после этого в столовую вошел король со всей свитой, у командира авиабазы чуть удар не случился, едва он увидел разоренный торт. Глядя, как на его лице один за другим сменяются все цвета радуги, я торопливо проглотил последний кусок и благоразумно смылся из круга офицеров.
– Это я разрезал торт… – повинился я после того, как Георг VI покинул базу.
– Я так и думал, – с британским хладнокровием кивнул командир.
Грех чревоугодия – и покушение на оскорбление королевского величества – не повлекли за собой для меня никаких санкций. Все-таки одно дело – слопать кусок торта, пусть даже предназначавшийся самому королю, а другое – угробить «спитфайр» в военное время.
Чудесным летним днем 15 июля 1942 года мой «спитфайр» летит над Ла-Маншем в окружении других истребителей 602-й эскадрильи. Совсем рядом я замечаю самолет Падди Финукейна, который легко опознать по нарисованному на фюзеляже shamrock (ирландскому трилистнику).
– Hullo chaps, good show. Going home[32].
Наш молодой wing commander не зря такой довольный. Сегодняшний sweep оказался успешным: в открытом море неподалеку от Остенде потоплена лодка, а три аэродрома обстреляны из пулеметов. Победа не великая, но любой ущерб, причиненный гуннам, – это уже хорошо («гуннами» и «бандитами» на жаргоне Королевских ВВС называют немцев).
Теперь английские истребители летят над Ле-Туке и длинным песчаным пляжем, при одном взгляде на который ужасно хочется искупаться и понежиться на солнышке. Увы, для каникул сейчас не время – Падди по радиосвязи советует нам удвоить бдительность, потому что в этом секторе особенно опасна flak (немецкая зенитная артиллерия).
И мы тут же получаем доказательство его правоты: над ближайшим курортным санаторием зенитный пулемет прошивает очередью «спитфайр» Падди. Радиатор пробит, мотор начинает захлебываться.
Я, не веря своим глазам, смотрю, как самолет командира неумолимо теряет высоту. К счастью, Падди, судя по всему, не ранен. У меня по лицу из-под шлемофона катит холодный пот, а губы сами растягиваются в деревянную улыбку: я в очередной раз восхищаюсь этим поразительным человеком, который продолжает спокойно говорить по радиосвязи со своими подчиненными, пока его самолет стремительно сближается с морем.
«Спитфайр», украшенный трилистником, отделяют от водной глади какие-то три-четыре метра, он уже не летит, а планирует на волны, и так продолжается несколько минут, которые кажутся нам бесконечными.
Внезапно «Роллс-Ройс Мерлин» окончательно замолкает. Лопасти винта останавливаются. Пару секунд самолет следует по той же траектории, а затем камнем пикирует в воду.
Последние слова Падди, произнесенные все тем же бодрым и добродушным тоном уже после того, как заглох мотор его «спитфайра», еще долго звучат в моих ушах:
– This is it, chaps…[33]
Я отказываюсь в это верить. Только что, секунду назад, Падди был рядом, говорил со мной, как всегда на обратном пути к базе, и в его голосе была неподражаемая смесь уверенности и теплоты, заставляющая забывать об опасностях нашей профессии. А теперь подо мной колышутся волны в радужных пятнах горючего на том самом месте, где он исчез.
Со слезами на глазах, крепко вцепившись обеими руками в рычаг управления, я, словно автомат, возвращаюсь на базу, окруженный соратниками, которые, можно не сомневаться, ошеломлены не меньше.
Сегодня, в скорбный летний день 1942 года, я потерял одним махом командира, достойного восхищения, и брата по оружию, чья дружба делала для меня не таким горьким вкус изгнания.
И горечь пива становится еще ощутимее тем же вечером в нашей столовой, где не хватает запаха табака и громовых раскатов смеха Падди Финукейна. Ни у кого нет желания шутить, даже разговоры стихают, едва начавшись. Мне невольно вспоминаются шесть десятков миссий, выполненных под началом Падди. Вперемежку в памяти всплывают пулеметные обстрелы с воздуха военных поездов и грузовиков, shipping reco (поиск морских целей) на бреющем полете над водой от Амстердама до Гавра, головокружительные бои в небе Франции и Бельгии. И каждый раз нос моего «спитфайра» был на одной линии с хвостом самолета командира звена. «Следуем друг за другом во что бы то ни стало», – таков был приказ ирландского аса, отданный мне в первый же день.
Бывали и страшные моменты. Однажды я по-настоящему испугался во время атаки на минный тральщик, слишком быстро спикировав на цель – пришлось яростно сражаться с рычагом управления, чтобы спасти свой «спитфайр» от катастрофы. Я тогда пронесся всего в нескольких метрах над вражеским кораблем и видел, как на палубе суетятся матросы. В другой раз все истребители нашей эскадрильи вернулись в Редхилл, изрешеченные пулями зенитных пулеметов после налета на два немецких крейсера, пытавшихся прорвать блокаду Ла-Манша. А сколько потов с меня сошло, когда в кабине вместе со мной оказалась здоровенная муха…
Еще в этот траурный день я вспоминаю слова Падди о том, что он никогда не сдастся в плен. Наверное, именно поэтому он остался в кабине над морем. Над землей мог бы выпрыгнуть с парашютом. Возможно, он пытался каким-то чудом приводниться? Или же хотел любой ценой дотянуть до английского берега? Теперь уже никто не узнает. Непобедимый Падди унес этот секрет с собой на дно Ла-Манша.
Ни «спитфайр» с ирландским трилистником, ни тело пилота так и не нашли.
Мне давно уже не было так одиноко. Я почти злюсь на друга, ушедшего слишком рано из своего чисто ирландского упрямства.
В Великобритании гибель Падди Финукейна, «the RAF’s greatest асе fighter» («величайшего аса истребительной авиации Королевских ВВС»), – драма общенационального масштаба, ей посвящены первые полосы всех газет. «This is it, chaps» as plane hit sea: pal avenged him»[34], – этот заголовок был в «Дейли миррор» рядом с фотографией улыбающегося аса, одержавшего тридцать две победы.
Таким я и хотел запомнить своего приятеля Падди – с сияющими глазами и неизменной улыбкой, которая могла кого угодно увести за собой на край света в погоне за немецкими самолетами.
«Большое шоу» продолжается, но без былого энтузиазма. Со смертью своего харизматичного лидера 602-я эскадрилья осиротела. В наступившем августе 1942 года я узнаю, что «Городу Глазго» предстоит вернуться в Шотландию для восстановления сил после исключительно тяжелого года, проведенного в боях на юге Англии.
Перспектива перелета на север меня не вдохновляет. В памяти слишком свежа трагическая гибель Падди Финукейна. И разгром в Дьепе, случившийся всего через месяц после нее, не внушает оптимизма в плане дальнейшего хода войны. Попытка англо-канадской высадки в этом французском порту на берегу Ла-Манша продолжалась менее шести часов и закончилась потерей почти половины личного состава – около 3000 человек были убиты, ранены или взяты в плен. Кроме того, союзники бросили на красной от крови гальке побережья всю военную технику и вооружение, что дало Гитлеру повод с жестокой иронией заявить: «Впервые англичане были столь любезны, что даже переплыли море, чтобы подарить врагу полный набор образцов своего новейшего оружия».
Авиация тоже заплатила тяжелую дань: 95 английских самолетов сбиты, хотя противник потерял больше сотни. В той операции принимали участие и французы, среди них Мушотт, Лабушер и Фейоль; последний пропал без вести.
В общем, мне невесело, флаг боевого духа приспущен. И первая вынесенная в приказе 22 августа благодарность от авиационного командования за 60 боевых вылетов в составе 602-й эскадрильи не сильно меняет настроение к лучшему.
Поэтому я очень внимательно выслушал капитана 3-го ранга Жюблена, который получил приказ навестить всех «свободных французов», сражающихся в разных британских эскадрильях, и явился в Редхилл.
«Мы формируем эскадрилью из французских пилотов для отправки за рубеж. Не желаете присоединиться?» – спросил представитель генерала де Голля.
Поскольку у меня уже не осталось сил сопротивляться суровому шотландскому климату, я ответил, что о лучшем предложении и не мечтал.
В ту, первую, встречу Жюблен не упомянул о России – проект находился на стадии разработки и был окружен строжайшей секретностью. Но уже самой возможности присоединиться к французскому авиаподразделению оказалось достаточно, чтобы меня убедить. Конечно, мои соратники англичане, чехи, канадцы и австралийцы проявили себя отличными товарищами, но языковой барьер все же оставался помехой более существенной, чем можно было ожидать, и лишь усиливал чувство изоляции.
Эмиссар «Свободной Франции» уехал, оставив меня в одиночестве обдумывать предложение, которое не шло у меня из головы несколько недель и выглядело все более привлекательным. Потому что в Шотландии не только гораздо холоднее, чем на юге Англии, но и боевые задания здесь не такие захватывающие. Отчаянные sweeps и rhubarbs над оккупированной Францией отошли в прошлое, теперь мы, навьюченные babies (запасными топливными баками), сопровождаем пикирующие бомбардировщики или занимаемся разведкой морских целей у берегов Норвегии.
Двести миль туда, двести обратно, иногда глубокой ночью, с обледенелым фонарем кабины. Секунды растягиваются до бесконечности, пока ты настороженно прислушиваешься к мотору, пытаясь уловить малейшие подозрительные шумы; тебя постоянно преследует страх, что из-за какой-нибудь неисправности самолет рухнет в ледяные волны, и тогда уж тебе останется жить не больше пары минут. На моей памяти слишком многие боевые товарищи выбросились с парашютом над морем и не уцелели. Я своими глазами видел, как утонул Падди Финукейн, замурованный в собственной кабине. Я не хотел так умереть.
В итоге, когда в конце лета 1942 года выяснилось, что место назначения будущего авиаподразделения «Свободной Франции» – СССР, я хоть и удивился, но без колебаний подтвердил свое согласие. Тем более что 602-ю как раз собирались перевести на Мальту – на этот средиземноморский «авианосец» союзников, – и было ясно, что нас ждут сверхдолгие полеты на дальние расстояния и сверхкороткие взлетно-посадочные полосы. Такая перспектива не казалась мне заманчивой.
Я сказал себе, что в России, конечно, еще холоднее, чем в Шотландии, зато там бескрайние просторы и снега. Если придется прыгать с парашютом, уж лучше угодить в сугроб, чем в воду Северного моря.
Никакие идеологические соображения на мой выбор не повлияли. Я согласился присоединиться к новому авиаподразделению, потому что для меня война и немцы были повсюду – в СССР, в Средиземном море, на Ла-Манше. И сражаться с немцами, где бы они мне ни встретились, было моей единственной целью, поскольку чем раньше мы одержим победу, тем скорее я вернусь к своей семье.
К тому же я знал, что ветер в СССР переменился. Несмотря на череду успехов в начале операции «Барбаросса», развернутой 22 июня 1941 года, непобедимому до сей поры Гитлеру так и не удалось сломить яростное сопротивление Красной Армии. Москва не сдалась, и Ленинград тоже держится, более того – взятый в кольцо блокады город стал символом советского сопротивления нацистской агрессии.
В августе 1942-го взгляд немецкого диктатора обращен на Сталинград: туда направлена VI армия под командованием фон Паулюса при поддержке люфтваффе. Шестьсот бомбардировщиков со свастиками 23-го числа атаковали большой промышленный город и уничтожили сорок тысяч человек.
СССР в огне. Огонь бушует на земле и в воздухе. Если бы всего несколько месяцев назад мне сказали, что горстка французских летчиков добровольно бросится в пекло, я бы не поверил. Потому что этим летом 1942 года нужно быть либо де Голлем, либо беспечным пилотом двадцати с небольшим лет от роду, чтобы поверить в успех такой авантюры.
Генералу и правда было нелегко найти поддержку своей идее обеспечить военное присутствие «Свободной Франции» на Восточном фронте. Изначально он намеревался отправить туда танковую дивизию, но этот проект столкнулся с проблемами материального характера. Тогда де Голль прислушался к совету генерала Валена, командующего ВВС «Свободной Франции», создать авиаподразделение, которое оснастит и вооружит советский Генштаб.
Бравый Вален предложил этот план, исходя из донесений, полученных от капитана Мирлеса – шефа 2-го бюро главного командования ВВС СФ и выходца из семьи русских иммигрантов во Франции, – а также от полковника Люге, французского авиационного атташе в Москве, решившего примкнуть к сторонникам де Голля. Проанализировав промышленный и военный потенциал Советского Союза, Шарль Люге пришел к выводу, что за серией сокрушительных поражений, нанесенных Германией, последует длительная война на измор, и в ней преимущество будет у СССР. Этот вывод оказался на удивление точным.
Вскоре после того как весной 1942 года было получено предварительное согласие Сталина, первый список из тридцати летчиков-истребителей, в числе которых был и я, передали сэру Арчибальду Синклеру, британскому министру авиации. И вот тут процесс застопорился. Англичане, обнаружив, что большинство отобранных французских пилотов уже сражаются в разных эскадрильях Королевских ВВС, проявили некоторое недовольство и тянули с ответом. Главное командование британской авиации не обрадовалось при мысли о том, что летчики, прошедшие подготовку на его собственных базах, отправятся сражаться в дальние края, тем более что Великобритания по-прежнему нуждалась в военных пилотах для противостояния люфтваффе, не переставшему быть угрозой ее рубежам.
Этот первый список личного состава будущей эскадрильи не получил единодушного одобрения и в ВВС «Свободной Франции». Некоторые просто не видели необходимости посылать боевое подразделение в СССР, у других все еще стоял поперек горла германо-советский пакт о ненападении, заключенный в августе 1939-го.
В переговорах с СССР тоже возникли разногласия. Советское командование хотело распределить французских пилотов по разным боевым соединениям своих ВВС, тогда как де Голль настаивал на создании автономной французской эскадрильи, а не легиона добровольцев, которые растворятся в рядах Красной Армии.
В конце июня после затянувшихся административных дрязг, усугубленных языковым барьером, на горизонте наконец просветлело. Советские власти выдвинули несколько встречных предложений, которые де Голль принял 10 июля.
В начале сентября, когда на последней встрече в Москве Мирлесу и генералу Пети, посланникам де Голля, удалось уладить оставшиеся разногласия с русскими коллегами, вождь «Свободной Франции» подписал официальный указ о создании Истребительной группы № 3 (ИГ3) из четырнадцати летчиков и четырех десятков авиамехаников в дополнение к двум уже существовавшим – ИГ1 «Эльзас» и ИГ2 «Иль-де-Франс».
Даже при том, что изначальный список личного состава сократился наполовину, де Голль добился главного – ИГ3 станет французским боевым подразделением под французским командованием внутри советской авиационной дивизии. Теперь новой эскадрилье необходимо было обзавестись названием, самолетами и униформой.
Но прежде всего личному составу предстояло добраться до России, а это было непростой задачей в тот период, когда сухопутные, морские и воздушные пути оказывались один другого опаснее. После нападения японцев на Перл-Харбор и вступления Соединенных Штатов в войну конфликт приобрел всемирный масштаб. Боевые действия отныне велись на всех континентах и на всех морях Земного шара.
Highland Princess («Горная принцесса») так раскачивается на волнах, что вскоре после отплытия из Гринока, шотландского порта, мы решаем переименовать ее в Drunken Princess («Пьяную принцессу»).
Сейчас конец августа 1942 года, и я уже во второй раз покидаю Великобританию на корабле, идущем в Африку. Два года назад целью нашей экспедиции было присоединение Дакара к «Свободной Франции». Я надеюсь, что второй морской поход окажется успешнее…
Дорога в Россию через Африканский континент – не самая короткая. Но северный путь до Мурманска отрезан, там немецкие подводные лодки и самолеты что ни день устраивают бойню, нападая на бесконечные конвои союзников, слишком медленные и плохо защищенные.
Облокотившись на леера, я гляжу на наши корабли сопровождения и думаю о том отрезке своей жизни, который заканчивается прямо сейчас, в этот чудесный вечер на закате лета, в лучах заходящего солнца. Вспоминаю моего друга Шарля Энгольда, первого погибшего из выпуска Z, и второго – Гастона Даниэло, служившего в 340-й эскадрилье «Иль-де-Франс» и сбитого 30 апреля 1942 года в небе над Францией.
Большинство моих однокашников из летной школы города Анже остались в Англии. Неистовый Маридор несколько дней назад снова сел в кабину «спитфайра» после курса лечения от травм, полученных из-за случайного столкновения с двумя канадскими истребителями. Тогда, 19 августа, он в звене 91-й эскадрильи осуществлял воздушное прикрытие англо-канадской высадки в Дьепе.
Лучший курсант выпуска Z должен был оказаться в числе французов, плывущих сегодня в Россию. Его имя было рядом с моим в том первом списке пилотов, представленном на утверждение британскому командованию. Но Королевские ВВС использовали все влияние, чтобы сохранить в своих рядах такого опытного летчика-истребителя, грозу немецких кораблей и авиации.
Мишель Будье, Жак Гиньяр, Жан Ревейак, Ив Лоран, Морис Майфер, Пьер Лоран и другие выпускники школы в Анже-Аврийе решили продолжить сражаться за Францию в британских эскадрильях. Что до Шарля Стэнхоупа, франко-американца, он служит в Eagle Squadron (в эскадрилье «Орел») – авиаподразделении ВВС США, оснащенном истребителями Р-47.
На борту переполненного транспорта для перевозки войск среди одиннадцати добровольцев, отплывших со мной из Шотландии, все же есть знакомые лица. В Африке я уже пересекался с лейтенантом Жаном де Панжем, которому сейчас поручено заниматься организационными вопросами в нашей группе до прибытия в ливанский город Райак, где будет сформирована ИГ3. Вернувшись в Лондон из победоносного похода, возглавленного генералом Леклерком, молодой лотарингец стал одним из самых первых кандидатов на зачисление в эскадрилью, которая так нужна была де Голлю. Жан с детства мечтал стать летчиком-истребителем, но старый друг Альберт Мирлес записал его как «пилота-связного». Жан де Панж согласился без колебаний – Королевские ВВС в то время могли предложить ему лишь место инструктора в одной из своих летных школ, а после Дакарской экспедиции, похода на Либревиль, военных кампаний в Куфре, Эритрее и Абиссинии работа инструктором показалась ему слишком унылой.
Я успел соскучиться по тонким усикам и средиземноморскому задору Жозефа Риссо, с которым свел знакомство несколько месяцев назад в летной школе Королевских ВВС, и теперь очень рад его видеть. Когда кандидата на звание офицера Риссо позвали на службу в ИГ3, он участвовал в ночных вылетах 253-й истребительной эскадрильи вместе с Ивом Маэ из Нанта и Дидье Бегеном из Парижа, которые тоже отправились в путешествие к далекому СССР.
Гордость команды под началом лейтенанта де Панжа – трое летчиков из ВВС «Свободной Франции». Парижанин Марсель Альбер, нормандец Марсель Лефевр (он тоже окончил летную в школу в Анже, чуть раньше, чем я) и провансалец Альбер Дюран меньше года назад совершили коллективный подвиг, о котором говорили на всех аэродромах: 14 октября 1941 года они, летчики базировавшейся в Оране Истребительной группы 1/3 вишистской авиации, воспользовались тренировочным полетом, чтобы угнать три «Девуатина-520».
Дюрану и Альберу удалось благополучно приземлиться на Гибралтаре, а Марсель Лефевр, заблудившись в тумане, сел в Ла-Линеа, на испанской территории. Ему хватило ума и присутствия духа, чтобы вовремя сориентироваться в обстановке и снова пойти на взлет как раз в тот момент, когда его начала окружать guardia civil[35], иначе сейчас он гнил бы во франкистских тюрьмах. Прибыв в Англию, трое беглецов немедленно записались в ряды Свободных французских сил. Альбера и Дюрана зачислили в истребительную эскадрилью «Иль-де-Франс», а Лефевр вступил в британскую 81-ю эскадрилью, которой была поручена защита Лондона.
В нашей группе добровольцев на корабле есть еще один нормандец. Покинув Францию в ночь с 18-го на 19 июня 1940 года на борту «Требулиста», судна для ловли лангуст, Ив Бизьен, самый младший среди нас, не заставил себя упрашивать, когда получил предложение отправиться в СССР. Он был единственным французом в англо-канадской эскадрилье и так же, как и я, этим летом 1942 года мечтал о новых приключениях.
Личный состав дополнили врач Георгий Лебединский, связист и переводчик Михаил Шик и еще один переводчик – Александр Стахович. Кроме службы «Свободной Франции», у этих пионеров ИГ3 есть еще кое-что общее: все трое имеют русское происхождение и свободно говорят на языке Толстого.
За долгие дни плавания наша группа превращается в веселую компанию ровесников, сплоченную азартными партиями в покер и единодушной ненавистью к уколам, которыми нас мучает тубиб[36] Лебединский. Я быстро свожу дружбу с Марселем Альбером. Если бы не война, у нас не было бы никаких шансов познакомиться. Марсель на три года старше меня, и он настоящий парижский уличный мальчишка. Когда грянула война, работал токарем-фрезеровщиком на заводе Рено – безмерно далеко от замка в Мозе с его нескончаемыми коридорами, украшенными портретами моих предков. И во внешности у нас ничего общего – Марсель чернявый, я рыжий; он коренастый, я сухопарый.
Но между нами мгновенно возникает дружеская симпатия. Марселю нравится моя беспечность, забавляют рассеянность и неуклюжесть, он сразу принимается дразнить меня «маркизом», «виконтом» и переиначивает фамилию в «Поип». А я в восторге от зубоскальства, мятежного духа и безжалостной иронии Бебера[37], металлурга с острова Жатт на реке Сене, с детства, как и я сам, влюбленного в авиацию.
За время Французской кампании Марсель уже одержал две победы в воздухе и по праву считается опытным пилотом, но вся его отвага куда-то улетучивается, когда он видит поблизости от себя стальную иглу шприца. В этом деле он трусит еще больше, чем я, – настолько, что даже хлопнулся в обморок прямо на глазах у развеселившихся товарищей, после того как тубиб Лебединский всадил ему сразу три вакцины: противотифозную, противостолбнячную и противооспенную.
«Горная принцесса» 19 сентября наконец добирается до Лагоса, столицы Нигерии. Здесь мы неделю ждем самолета бельгийской авиакомпании «Сабена», который должен доставить нас в Каир. Этот перелет избавит группу от необходимости огибать всю Африку вокруг мыса Доброй Надежды.
После трех недель на корабле семидневное воздушное путешествие на борту «Юнкерс-52» становится не менее серьезным испытанием. Аппарат летит медленно, на низкой высоте, да еще в силу преклонных лет ему приходится делать промежуточные посадки в Камеруне, Убанги, Конго, Уганде и Судане. Пилота, не слишком уверенно чувствующего себя за приборной панелью этой немецкой рухляди, которой он управляет впервые, преследует страх, что его собьет какой-нибудь заправский пулеметчик из своих, не потрудившись разглядеть опознавательные знаки на крыльях и фюзеляже.
Несмотря на жару, пылищу и отсутствие комфорта, каждая посадка для нас – повод повеселиться. В Кади-Альфе я с помощью соучастника подложил чучело крокодила в кровать Марселя Альбера. На следующий день бывший металлург с завода Рено разбудил своим воплем весь отель, обнаружив, что провел ночь с рептилией, которая таращилась на него, широко разинув пасть.
Над Египтом пилот «юнкерса» еще больше снижается. Он предпочитает одолеть пустыню на высоте всего нескольких десятков метров, лишь бы не попасться на глаза английским летчикам-истребителям, участвующим в сражениях при Эль-Аламейне. В окрестностях этого города армии Монтгомери приходится туго в противостоянии Африканскому корпусу Роммеля, Лйса Пустыни, и его итальянским союзникам.
Посадка в Каире прошла благополучно. Жители французской колонии оказали нам теплый прием и принялись всячески опекать. Между зваными обедами и ужинами у меня было время прогуляться в зоопарк. Там какой-то хитрый крокодил, который притворялся чучелом, но оказался очень даже живым, сожрал мою фуражку.
Через три насыщенных событиями дня, отдохнув телом и воспрянув духом, мы покидаем Каир. Поезд везет нас по палестинскому побережью до Хайфы, затем мы пересаживаемся в грузовик и держим курс на Бейрут.
Столица Ливана, на чью территорию в 1920 году Лига Наций предоставила мандат Франции, – далеко не конечная цель нашего путешествия. Грузовик оставляет побережье позади и медленно, узкими извилистыми дорогами одолевает гористую местность. Вокруг золотятся на осеннем солнце виноградники, и мы с моими новыми товарищами, не обращая внимания на тряску, зачарованно любуемся грандиозными пейзажами. На выходе из крутого виража серпантина видим вдруг мужчину, который ведет в поводу ослика, а на ослике сидит женщина, закутанная в покровы с ног до головы, – картина настолько мирная, что мы на несколько минут забываем о войне и о том, что привело нас в эти края.
Миновав перевал на высоте 1000 метров, грузовик начинает спуск к Райаку, в долину Бекаа. Там, на авиабазе, построенной еще немцами во время Первой мировой войны, пилоты из Великобритании должны присоединиться к другим добровольцам, согласившимся принять участие в этом большом приключении.
«Англичан», как нас тотчас же окрестили, тепло встречает Жозеф Пуликан, которому де Голль доверил командование ИГ3 и ее подготовку к боевым действиям. Мы знакомимся с другой командой пилотов – «ливийцами», прозванными так, потому что все они из эскадрильи «Эльзас», отличившейся в боях за Тобрук.
Двадцатипятилетний Ноэль Кастелен из Ньора и двадцативосьмилетний Реймон Дервиль из Рубе так же, как и я, добрались до порта Сен-Жан-де-Люз и в июне 1940-го отплыли оттуда в Великобританию. Андрей Познанский, уроженец Австрии, – самый младший в нашем подразделении, ему всего двадцать один. А корсиканец Альбер Прециози двадцати семи лет совершил побег из Руайана на борту самолета «Кодрон Симун» 17 июня 1940 года после участия в битве за Францию в качестве летчика-истребителя.
Пуликану сорок пять лет, он из Сен-Мало. Ладно скроен, открытое лицо внушает доверие. В авиацию он вступил в 1917 году, после того как оправился от ранения, полученного в битве на Шемен-де-Дам, где он сражался в голубом мундире пехотинца. В ответ на клич, брошенный де Голлем 18 июня 1940 года, Пуликан без колебаний преодолел 15 000 километров по Африке. До того как принять административное командование над ИГ3, в сентябре 1941 года он участвовал в формировании истребительной группы № 1 «Эльзас» здесь же, в Райаке, вместе с майором Тюланом.
И вот через год история повторяется. Пуликан и Тюлан снова в Ливане и вдвоем пишут новую страницу в истории ВВС «Свободной Франции». Невысокий худой брюнет с энергичным лицом, Жан Тюлан, которому вскоре суждено возглавить ИГ3 и повести ее в бой, выглядит старше своих двадцати девяти лет. Этот кадровый офицер с пронзительным взглядом и выправкой выпускника Военной академии Сен-Сир, уже многое повидал и многого достиг, общение с ним не располагает к фамильярности. Получив диплом пилота в 1934-м, он работал инструктором в летной школе Салон-де-Прованса, в 39-м и 40-м командовал эскадрильями в Северной Африке, затем в рядах британской истребительной авиации отличился при Тобруке и был назначен главой генерального штаба ВВС «Свободной Франции» на Ближнем Востоке.
Тюлан – блистательный ас, мужественный человек, истинный рыцарь неба. Его вступление в ряды «Свободной Франции» стало сенсационным зрелищем и полностью характеризует эту исключительную личность – в давние времена такие же доблестные воины верхом на горячих боевых конях сходились в турнирных поединках и на поле брани.
Днем 5 декабря 1940 года капитан Тюлан, вдоволь надышавшийся ядовитой атмосферой армии Виши, воспользовался разведывательным полетом звеньями над Средиземным морем для того, чтобы совершить побег. Объявив по рации о поломке кислородного прибора на борту своего истребителя «Моран-406», он спикировал из-под облаков, прошел на бреющем полете над волнами и совершил посадку в окрестностях Хайфы, на британской территории. Его сослуживцу аджюдан-шефу Амарже ничего не оставалось, как с прискорбием доложить по возвращении на базу ВВС правительства Виши в Райаке, что капитан Тюлан пропал без вести над морем.
Помощник командира Тюлана, капитан Литольф, тоже выдающаяся личность, чей железный характер и мастерство пилота я оценил еще в Камеруне. К семи воздушным победам, одержанным во время Французской кампании, этот рослый вогезец тридцати одного года, с высоким лбом и суровым выражением лица, добавил еще четыре под знаменами «Свободной Франции». Чтобы примкнуть кде Голлю, Альбер Литольф без колебаний вылетел с авиабазы Тулуза-Франказаль ранним утром 25 июня 1940 года, в тот самый день, когда вступило в силу перемирие с Германией. Вместе с ним побег совершили младший лейтенант Фейра и старший сержант Мулен. Через несколько часов три «девуатина» сели в окрестностях Портсмута на юге Англии. На следующий день три пилота вступили в ряды ВВС «Свободной Франции».
Спустя два года, услышав о том, что формируется новая истребительная группа, Литольф, ни секунды не раздумывая, тенью последовал за Тюланом, своим командиром из эскадрильи «Эльзас», на авиабазу ИГ3.
Для того чтобы исчез возникший было холодок при встрече молодых рекрутов из Англии с дуэтом Тюлан – Литольф, много времени не понадобилось. Хватило пары показательных полетов. Глядя, как два «Девуатин-520» с лотарингскими крестами один за другим закладывают в небе у нас над головой крутые виражи, выполняют перевороты Иммельмана, свечи, пике и петли, мы быстро удостоверились, что два кадровых офицера, всем своим видом внушавшие нам робость, – прежде всего пилоты. И не просто пилоты, а чертовски опытные мастера.
«Эти парни – настоящие асы», – на правах знатока констатировал Марсель Лефевр.
Никому из нас, стоявших на краю аэродрома, не пришло в голову оспорить его слова. Даже мой приятель Марсель Альбер, главный зубоскал в компании, на этот раз обошелся без ехидных шуточек. Он, как и все мы, был впечатлен: два командира ИГ3 оказались кем угодно, только не штабными крысами.
По традиции, установившейся при генерале Валене, каждое подразделение ВВС «Свободной Франции» получало название в честь какой-нибудь французской провинции. Большинству из нас хотелось дать ИГ3 название «Бретань», но оно уже было занято, так же как «Эльзас», «Лотарингия», «Иль-де-Франс». Недолгое время повыбирав между «Французской Фландрией» и «Нормандией», мы остановились на последнем. Отныне новая Истребительная группа № 3 звалась именно так. Я, как и мои товарищи, был очень доволен выбором. Мне казалось, что название «Нормандия» всецело соответствует предстоящей нам миссии и к тому же в нем звучит дань уважения «свободным французам», погибшим во время неудачной попытки высадки в Дьепе несколько месяцев назад.
Теперь, когда у ИГ3 появилось собственное имя, ей нужна была эмблема, соответствующая гербу провинции. У Нормандии на гербе два леопарда в червленом поле[38] – геральдический символ благородства и отваги в бою. Марсель Лефевр и Жан де Панж отправились в Дамаск, чтобы заказать армянским ювелирам на главном городском базаре шесть десятков значков, и 24 октября 1942 года на торжественной церемонии в присутствии полковника Корнильон-Молинье, командующего ВВС «Свободной Франции» на Ближнем Востоке, состоялось официальное вручение новеньких эмблем эскадрильи всем пилотам и механикам из личного состава.
При виде вытянувшейся по стойке «смирно» шеренги летчиков-истребителей с одинаковыми золотисто-красными значками на темно-синей униформе Жозеф Пуликан, должно быть, счастлив и горд, потому что первый этап его миссии удачно завершен: не прошло и месяца, как две группы пилотов – из Великобритании и из Северной Африки – перемешались и стали единой командой. Среди нас больше нет «англичан» и «ливийцев», как в самом начале.
Однако освоиться здесь многим было непросто. С первых же тренировочных полетов на «Девуатин-520» и «Моран-406» моим коллегам, прибывшим из подразделений Королевских ВВС, и мне самому стала очевидна разница в подготовке между нами и нашими товарищами, которые усвоили правила и приемы французской истребительной авиации. Помимо прочих различий, британцы перешли на параллельное боевое построение, тогда как французы остались верны своей прежней тактике полета со смещением в строю на 45 градусов.
Вскоре после вручения значков произошло еще одно событие, укрепившее нашу решимость сражаться до конца. Союзники 8 ноября начали операцию Torch («Факел») в Северной Африке. Нас, голлистов, с самого начала не волновало идеологическое и политическое соперничество, не дававшее покоя Вашингтону, Лондону, Москве, Виши и Алжиру, поэтому мы бурно радовались высадке англо-американских войск на алжирских пляжах и в Марокко. На авиабазе в Райаке царило всеобщее ликование, мы были охвачены энтузиазмом и пришли к единодушному выводу: столь неожиданный прорыв, на который мы и надеяться не смели, не что иное как лишнее доказательство тому, что наше дело – правое, и нацистская Германия рано или поздно будет разбита.
В результате на борт трех DC-3, предоставленных американцами, мы, летчики-истребители, и наши механики 12 ноября поднимались с легким сердцем. Каждому дали право на провоз 10 килограммов багажа. Самолеты высадили личный состав «Нормандии» в Багдаде и взяли курс на Египет. А мы, сев на поезд, за два дня и одну ночь пересекли Месопотамию. Пунктом назначения было побережье Персидского залива.
После ночевки в палатках в окрестностях Басры были путешествие на грузовиках по пустыне в раскаленном зное и переправа на пароме через реку Шатт-эль-Араб. А затем снова железная дорога: поезд больше суток петлял по извилистым скалистым ущельям иранских гор, чтобы доставить нас из Ахваза в Тегеран. Итого нам понадобилось целых шесть дней на преодоление каких-то полутора тысяч километров, разделяющих Райак и Тегеран по прямой. После всей этой одиссеи прибытие в столицу Ирана стало невероятным облегчением: наконец-то можно было принять душ и выспаться на настоящих кроватях, застеленных свежими, благоухающими простынями.
В Тегеране, оккупированном с 25 августа 1941 года британскими и советскими войсками, летчиков «Свободной Франции» встречают как героев. В фуражках с золочеными галунами и в импозантной темно-синей униформе, украшенной значками с двумя леопардами, мы короли не только на официальных приемах, организованных в посольствах и министерствах, но и на светских раутах, коктейльных вечеринках и званых обедах, которые устраивают в нашу честь молодые прекрасные француженки из хороших семей. Все они – жены богатых иранцев, учившихся в Париже. Одна из этих прекрасных дам даже вызывается стать нашей «крестной», то есть взять шефство над «Нормандией». Она сдержит слово и до конца войны будет посылать своим неугомонным подопечным посылки, которые им очень пригодятся.
Но все хорошее когда-нибудь кончается. Санаторный курс лечения шампанским, икрой, идиллическими посиделками и теннисными матчами прерывается 27 ноября, когда капитан Литольф внезапно возвращает нас с небес на землю извещением о том, что отъезд назначен на 7 утра завтрашнего дня. «Не больше двадцати пяти килограммов багажа на человека, это максимальный вес, разрешенный русскими», – добавляет он.
Поскольку все это сказано обычным для Литольфа спокойным тоном, никто и не думает капризничать. Однако за десять дней, проведенных в обществе красоток Тегерана, мы уже и забыли, что значит побудка на рассвете.
Прощайте, легкий флирт на краю бассейна и обмен любезностями в отделанных лепниной светских салонах…
На заре 28 ноября 1942 года у нас происходит резкая смена декораций. Солнце, едва народившееся, бросает розоватый свет на верхушку Демавенда, вознесшегося над Тегераном на 5700 метров, а мы, летчики и механики «Нормандии», уже выстроились на летном поле аэродрома иранской столицы. Притопывая от холода в летних ботинках и коротких носках, изо всех сил противостоим ледяному ветру – гостю из Сибири.
Впервые увидев своими глазами знаменитые пятиконечные красные звезды, нарисованные на крыльях и фюзеляже трех Ли-2 (советской версии американской «Дакоты»[39]), я окончательно осознаю, что наше следующее место назначения – СССР, настоящий, не воображаемый. Страна, где уже больше года миллионы мужчин, женщин и детей в едином порыве сражаются с немецкими захватчиками. Сталин так настойчиво требовал открытия второго фронта, и вот наконец союзники высадились в Северной Африке, но вермахт по-прежнему не дает Красной Армии перевести дух. И несмотря на советскую контратаку 19 ноября, нацисты все еще упорствуют под Сталинградом, где они уже потеряли 700 000 солдат убитыми, ранеными и взятыми в плен, а также 1000 танков, 2000 орудий и около 1500 самолетов.
Нас приветствует советский военный атташе, и личный состав «Нормандии», толкаясь, поднимается по трапам транспортных самолетов. Если нужно было сразу продемонстрировать воинскую дисциплину, нам это не слишком-то удалось. Конечный пункт посадки – Иваново. Там, в 250 километрах к северо-востоку от Москвы, находится учебная авиабаза. Но и на этот раз маршрут выбран не самый короткий – из-за продолжающихся под Сталинградом боев нашему конвою придется сделать изрядный крюк: пролететь над Каспийским морем до Урала, а затем вернуться на запад через Куйбышев или Москву.
Ли-2, совершив взлет, набирают высоту до 6000 метров, чтобы преодолеть Кавказский хребет. В салоне, лишенном отопления, становится зверски холодно, но мы, прижавшись друг к другу на неудобных скамьях, стараемся забыть о температуре, любуясь грандиозным видом, который открывается под крыльями самолета: на 1200 с лишним километров растянулась удивительная горная цепь, снежные поля сменяются заледеневшими озерами, скалы возносятся вверх игольчатыми кристаллами, и разбегаются лабиринтами лощины с крутыми склонами.
Конвой снижается на подлете к Каспийскому морю – у нас промежуточная посадка в Баку. Приближаясь к столице Азербайджана, мы глядим в иллюминаторы и поначалу думаем, что перед нами мираж – на земле целый лес из маленьких Эйфелевых башен. Потом выясняется, что это буровые вышки до самого горизонта.
Для нас первая встреча с СССР пропитана тяжелым запахом нефти, той самой кавказской нефти, за которой Гитлер отправил танковые дивизии Гудериана в стремлении завладеть «черным золотом», необходимым советской промышленности для поддержания в действии гигантской военной машины. Эта нефть добывается именно здесь, в Баку.
Краткая приветственная речь от местных властей, поспешно опрокинутые рюмки водки – и три «Дакоты», заправленные под завязку горючим, снова поднимаются к свинцово-серому небу. Второй этап нашего путешествия с самого начала не оставляет сомнений: мы вторглись во владения знаменитой русской зимы – страшной «генеральши Зимы», победительницы наполеоновских армий. Для любого захватчика она смертоноснее всех «катюш», вместе взятых.
В густом тумане, то и дело проваливаясь в воздушные ямы, наши Ли-2 вынуждены лететь на расстоянии какой-то сотни метров над замерзшей водой у северного побережья Каспия. В Тегеране нам выдали теплую верхнюю одежду из бараньих шкур мехом внутрь, но несмотря на это мы выбиваем зубами дробь, дрожа на металлических скамьях. Не помешала бы еще одна порция водки, чтобы согрелись окоченевшие пальцы и задеревеневшие конечности.
Следующая посадка – в Астрахани, рядом с устьем Волги. Как только я вышел из самолета, ветер, свирепо набросившись, сорвал с меня фуражку и зашвырнул ее на сотню метров. Пришлось бежать за ней по колено в снегу. А после такого забега что может быть лучше обжигающего чая в помятой жестяной кружке, предложенного веселыми солдатами, которые дружелюбно хлопают нас по плечам, приговаривая: «Frantzouzy, frantzouzy!»[40] Эти бойцы Красной Армии в меховых шапках, надвинутых до самых глаз, в тулупах и сапогах из толстого войлока, кажутся нам большими плюшевыми мишками.
– Эй, парни, глядите – верблюд! Вон там, у взлетной полосы! – кричит вдруг Жозеф Риссо с извечным марсельским акцентом.
Мы дружно поднимаем его на смех – верблюд, здесь, за Кавказом, у скованного льдом Каспийского моря?! Должно быть, водки перебрал наш южанин…
Однако тотчас выясняется, что Жозефу не померещилось: гордой поступью по снегу к нам приближается самый что ни на есть настоящий верблюд, навьюченный тяжелыми тюками. Здесь реквизирован весь автотранспорт для нужд войск, участвующих в битве под Сталинградом, и теперь грузоперевозками занимаются выносливые казахстанские верблюды.
Каждый из нас потрясен такой находчивостью и решимостью местного населения, и это при том, что мы, можно сказать, еще ничего не видели…
Вскоре после отлета из Астрахани Ли-2 попадают в снежную бурю, какие бывают только в здешних широтах. Уже сгущается ночь, и оттого всем еще неспокойнее. Не я один задаюсь вопросом, чем закончится это Дантово путешествие по ледяному аду, доберется ли наш конвой до места назначения…
Но чтобы выбить из колеи советских пилотов, плохих погодных условий маловато. Не обращая внимания на шквалистый ветер, который хлещет по лобовому стеклу кабины снегом, будто пулеметными очередями, они снижаются, по мере того как наползают тучи, и продолжают полет на скорости 240 км/ч и на расстоянии меньше 50 м над землей, хотя видимость составляет всего около 500 м.
Буря между тем набирает силу и в конце концов разделяет конвой: два самолета садятся на аэродроме в Уральске, у подножия Уральских гор; третий – в Гурьеве, на северной оконечности Каспия. Но у каждого из нас, французов, эта первая ночь на русской земле оставит одни и те же воспоминания.
После холода, не отпускавшего нас со взлета в Тегеране, невыразимо приятно оказаться в тепле. Мы входим в
За деревенскими столами ужинают солдаты, мы подсаживаемся к ним, и молодые женщины тотчас приносят нам исходящие паром миски с
Мы разделяем трапезу с русскими солдатами, которые смотрят на нас, не понимая ни слова; едим тот же суп из таких же деревянных мисок и впервые полностью осознаём весь масштаб и символическое значение нашей миссии. Мы – горстка французских пилотов, капля в океане, но стремление к свободе объединяет нас с миллионами советских бойцов, и в этом наша сила.
За ужином мы слышим по радио, что французский флот только что затоплен в гавани Тулона по приказу правительства Виши в ответ на оккупацию немцами Южной зоны, произошедшую две недели назад. Печальное известие воспринято в наших рядах с болью и негодованием, мы разом понимаем, сколько еще предстоит сделать, прежде чем наша родина будет наконец свободна.
Тем вечером я признаюсь себе, что понятия не имею, чем все это закончится. Но, как и мои товарищи, я уверен в одном: никто и никогда не упрекнет нас в том, что мы ждали победы сложа руки.
Сейчас, в конце 1942 года, победа кажется бесконечно далекой. Роммель на подступах к Египту, немцы на Волге, война бушует в Тихом океане, от свободной Южной зоны осталось одно воспоминание, а сотня кораблей военно-морского флота Франции лежит на дне тулонской акватории.
Нельзя не признать, что поводов для оптимизма нет. И все же эта первая тарелка
Первое впечатление от городка Иваново не слишком-то воодушевляет. Небо невозмутимо глядит на нас голубым глазом, но все дома вокруг – серые, а до самого горизонта тянется унылый заснеженный ландшафт, и эту белую плоскость нарушают лишь елки, березы да заводы.
Преодолев многие тысячи километров в немыслимых условиях, мы надеялись приземлиться в местечке посимпатичнее, чем эта учебная база подготовки летчиков-истребителей в семи километрах от города, вернее, городка с полумилионным населением, где все до единого заняты в текстильной промышленности.
К счастью, градус атмосферы приема, оказанного нам местными властями, неизмеримо выше минусовой температуры воздуха, из-за которой мы все время притопываем на снегу, пытаясь согреться. А после приветственной речи от городского совета выясняется, что командир воинской части полковник Шумов определил нас на особое положение. Пилотов «Нормандии» размещают в одном из офицерских домов – здесь комнаты с тремя-четырьмя кроватями и есть отопление. Конечно, столбик термометра не поднимается выше отметок 8–9 °C, но когда за окном все минус 20 °C, это роскошь.
Впрочем, первый же обед в
– Смахивает на суп из птичьего корма, – с отвращением комментирует кто-то из наших.
На следующий день при виде официанток, несущих нам эту бурду из обваренного кипятком проса, мы дружно изображаем птичек: хлопаем крылышками и кричим «ко-ко-ко!».
–
Еще нам приходится привыкать к черному хлебу, кислому на вкус и такому липкому, что после обеда мы поджариваем его на листе железа над огнем. А что уж говорить о
Тем не менее долго жаловаться на скудный рацион мы себе не позволяем. Достаточно сравнить его с тем, что достается нашим механикам и остальному техническому персоналу авиабазы, чтобы понять: мы в этой стране, где всего не хватает, на привилегированном положении. В военное время в СССР по-разному относятся к фронтовикам и к тем, кто не принимает участия в боевых действиях: первым полагается двойной рацион (а по нормальным меркам его можно назвать тройным), вторым – минимальный. Эта разница еще больше увеличивается от того, что всех нас, французских пилотов, произвели в офицеры в соответствии с правилами, действующими в советских ВВС, тогда как наши механики – унтер-офицерский состав – остались при своих прежних званиях.
В расположении учебно-боевой воинской части пилоты «Нормандии» выделяются не только грубоватыми шуточками и мятежным духом. Наша «гибридная» униформа с первых дней привлекает любопытные взгляды. Летные куртки у нас французские, темно-синие, зато галифе, кирзовые сапоги с войлочными стельками и меховые
Кроме того, каждому летчику выданы кожаный планшет и советская офицерская сумка с карандашами, бритвой, компасом и сигнальным свистком. К этому добавлен уставной пистолет ТТ калибра 7,65 мм.
В обмундирование также входит специальный комплект утепленной зимней одежды с учетом суровости климата и летных требований: толстая кожаная куртка,
Впервые выйдя на улицу в таком громоздком наряде, мы сразу начинаем хохотать друг над другом. Со стороны укутанные с ног до головы летчики-истребители, наверное, похожи на семейство полярных медведей, разгуливающее по льдинам. Выглядим мы и правда не слишком элегантно, зато вскоре нам представляется возможность удостовериться, что эта одежда чертовски эффективна в борьбе с минусовыми температурами долгой русской зимы.
С самого начала летной подготовки майор Тюлан требует присутствия на аэродроме всего личного состава во время тренировочных полетов. В ожидании своей очереди сесть в кабину мы согреваемся как можем на огромном летном поле, продуваемом ветрами вдоль и поперек. Сражения в снежки и турниры по борьбе без правил шумно комментируются всеми участниками, и эта бодрая атмосфера напоминает о переменках в наших летных школах.
Программа переподготовки была разработана французским командованием в сотрудничестве с капитаном Павлом Друзенковым – этому инструктору поручено обеспечить боеготовность нашей группы. С самого начала между нами и Друзенковым, человеком молодым и приятным в общении, к тому же отлично знающим французский, сложились дружеские отношения.
Мы учимся прилежно, с самоотдачей, но обстановка непринужденная. После ознакомительных полетов на бипланах УТ-2 пересаживаемся в кабины Як-7УТИ (двухместных учебно-тренировочных истребителей). Первый же одиночный полет заставляет меня осознать еще одну вещь: мы попали в совершенно новый и незнакомый мир. Внизу не видно ни шоссе, ни деревни, ни железной дороги – ничего, что могло бы послужить ориентиром. Повсюду, насколько хватает глаз, лежат снега, надежно скрывшие любые метки на земли, необходимые для воздушной навигации.
По счастью, наметанный глаз летчика-истребителя постепенно привыкает к океану белизны. Совладав с паникой, я в конце концов различаю под собой березовую рощицу, несколько избушек, электрический столб, намек на дорогу, укатанную грузовиками. Все это я уже видел и запомнил во время полетов с инструктором, сидевшим позади, и теперь могу найти обратный путь на авиабазу.
Всего через несколько минут я уже с облегчением смотрю на мрачные трехэтажные здания, окружившие летное поле. Теперь главная задача – хорошенько разглядеть указатели, потому что здесь утрамбована только взлетно-посадочная полоса. Если приземлиться слишком рано или слишком поздно, можно перевернуться в рыхлом снегу. Во Франции и в Великобритании с этим было проще. А тут, помимо прочего, еще и достаются в награду насмешки от приятелей и выговоры от Тюлана с Литольфом – они куда менее снисходительны, чем капитан Друзенков, по отношению к олухам, которые то и дело сносят деревья или вспахивают винтом обледеневшую почву.
Советский инструктор оказался хорошим педагогом и даже нашел замену отсутствующей в некоторых секторах радиосвязи для общения во время парных полетов. Поскольку мы не говорим по-русски, Друзенков разработал сигнальный код для учеников: к примеру, если инструктор хотел передать им управление самолетом, он двигал рукоятку слева направо, а если хотел вернуть – сверху вниз. Просто, но эффективно. За два месяца тренировочных полетов у нас не случилось ни одной серьезной аварии.
Переподготовка французских механиков была не такой опасной, зато куда тяжелее. Их набрали в основном из авиаподразделений, базировавшихся на Ближнем Востоке, и, прибыв сюда под командованием инженер-лейтенанта Алекса Мишеля, они оказались в условиях, которые и вообразить себе раньше не могли. Каждый день, с 7.20 до 16.00 механики работают с самолетами на морозе, под открытым небом. Толстые перчатки затрудняют движения, но если их снять, пальцы мгновенно примерзают к ледяному металлу.
К счастью для этих ребят, «яки», порученные их заботам, – аппараты довольно простые, бесхитростные, похожие на истребители «Девуатин-205», которые им уже не раз приходилось ремонтировать. В техническом плане переход от французских самолетов к их русским собратьям происходит без особых усилий.
И потом, каждый день мы видим, как местные женщины и подростки расчищают и утрамбовывают тяжелыми лопатами снег на взлетно-посадочной полосе. Их присутствие не дает нам, французским пилотам и механикам, забывать о том, кому здесь приходится тяжелее всех.
В Иванове мы начинаем мало-помалу понимать, что такое война для русских. Убеждаемся, во время редких увольнительных выбираясь в город, что весь народ жертвует собой ради общего дела. На двух фабриках, где мы побывали с экскурсией, люди работают по 12–15 часов, чтобы обеспечить армию сукном. Трудятся здесь в основном женщины, и движения у них какие-то механические, как будто, кроме работы, они и не знают другой жизни.
Однако через несколько дней я получил возможность убедиться, что они вовсе не роботы и что теплые чувства русских к французам, их симпатия к нам, которую мы с каждым днем ощущаем все сильнее, вызвана не только тем, что мы летчики.
У окраины города начинается еловый лес. Там, на опушке, в снегу раскинул свой шатер цирк-шапито. Поскольку нам редко удается выбраться с авиабазы, мы все с удовольствием приняли приглашение одного советского офицера сходить на представление, тем более что нам объяснили, как сильно в СССР любят цирк.
С самого начала мы были удивлены радостным настроением, царившим в толпе зрителей, и особенно нарядами женщин – они очень тщательно подготовились к этому выходу в свет, хотя место было более чем скромное. Мы даже не сразу узнали среди них тихих и угрюмых тружениц ткацкой фабрики. Затейливое французско-советское обмундирование немедленно привлекло любопытные взгляды к двум рядам, зарезервированным для нас.
Неожиданно один из цирковых артистов подошел к нам с листом бумаги в руке и начал читать на превосходном французском стихотворное приветствие, в котором были такие слова: «Вы, верные бойцы де Голля за независимость и волю». Потом то же стихотворение прозвучало на русском, и публика так долго и с такой искренней радостью аплодировала, что мы с трудом сдерживали слезы. Для моих товарищей, так же, как и для меня, тот вечер стал одним из самых волнительных моментов нашего пребывания в СССР.
Майор Тюлан иногда отпускает нас на учебные стрельбы из пистолета и лыжные пробежки; других развлечений на авиабазе у нас практически нет. А поскольку сумерки начинают сгущаться уже в три часа дня, после тренировочных полетов мы обычно возвращаемся в свои плохо натопленные комнаты, где даже невозможно почитать книгу при тусклом свете слабеньких лампочек. Впрочем, в Иванове нет ни книг, ни газет…
Чтобы хоть как-то согреться, мы с ностальгией вспоминаем комфортные казармы на британских авиабазах и вкус пива в теплых пабах, где было куда веселее, чем в ивановской
По счастью, у нас есть покер. В офицерских спальнях в него играют часами напролет, с яростным азартом, вкладывая в эти сражения всю энергию, которая не находит другого выхода в силу обстоятельств. Те, у кого заканчиваются деньги, ставят на кон самые дорогие личные вещи. Фотоаппараты и часы за одну партию множество раз переходят из рук в руки.
Недели тянутся одна за другой, и покер становится главным противоядием от хандры. В течение всего пребывания в СССР это будет наше любимое времяпрепровождение. В жарко натопленных избах и в березовых рощах, на деревянных столах и на мягкой траве, нигде и никогда мы не откажемся от игры, требующей смелости, умения блефовать и везения – в точности как полная риска и доблести повседневная жизнь летчиков-истребителей, брошенных в самую гущу схватки.
Несмотря на холод, разлуку с близкими и хандру, итог нашего пребывания в Иванове можно назвать положительным. Именно здесь зимой 1942/43 годов и родилось боевое братство под названием «Нормандия». И здесь первое Рождество, отпразднованное на русской земле, подарило французам удивительное чувство солидарности – оно накрепко свяжет нас с советскими бойцами до самого конца войны.
В сочельник нас навестили французский пресс-атташе по фамилии Шампенуа и знаменитый советский писатель Илья Эренбург – лауреат Сталинской премии и большой друг Франции, где он неоднократно бывал. Мы говорили о нашей стране, вместе пели французские песни, и война, которая нас сюда привела и продолжала бушевать вокруг, не омрачила веселья. Вечер прошел прекрасно за крепкими напитками; бурные эмоции сменялись смехом, смех – легкой печалью, и дальше по кругу. Удивительное дело – капитан Литольф, далеко не главный весельчак среди нас, да и вообще не любитель застолий, так напился, что тубибу Лебединскому, главному врачу эскадрильи «Нормандия», пришлось тащить его на своем горбу до койки.
Рождественские подарки мы получили в самом начале января 1943 года в виде целой дюжины самолетов Як-1. Меня сразу заворожил гармоничный силуэт этих маленьких истребителей, спроектированных инженером Александром Яковлевым. Белый зимний камуфляж с красной звездой особенно подчеркивает изящество и соразмерность их линий. Как и мои товарищи, я рад увидеть трехцветную кокарду на фюзеляже под фонарем – этот триколор напоминает о том, что мы принадлежим к единственному на Восточном фронте французскому авиационному подразделению.
Первый же полет подтверждает благоприятное впечатление от Як-1. Он легче «спитфайров», поэтому быстрее и проще в управлении, мгновенно набирает высоту и очень маневренный. Я участвовал в воздушных сражениях в Англии и знаю, насколько важны эти качества в боевой ситуации. Стрелой взмыть вверх, чтобы оказаться для врага против солнца, и стремительно заложить вираж, чтобы занять позицию для стрельбы позади него – во время яростной дуэли с опытным пилотом именно это и дает преимущество.
Мы единодушно признаём своих новых боевых коней роскошными. Майор Тюлан был тысячу раз прав, когда предпочел «яки» их американскому («Белл Р-39 Аэрокобра») и английским («спитфайр», «харрикейн») конкурентам. Командира «Нормандии» не заботили дипломатические соображения, он руководствовался только указанием де Голля выбрать лучшие летательные аппараты, независимо от гражданства конструктора. И если его решение заставило скрипеть зубами чиновников двух отвергнутых стран, пусть себе скрипят. Потому что истребитель модели Як-1 оказался самым подходящим для миссий на том театре военных действий, который нас ждал.
Помимо бесспорных летных качеств, у этого самолета непритязательная конструкция, он надежен и вынослив, ему не страшны снег, грязь и бескрайние русские просторы. Благодаря материалам – дереву, полотну и дюралю, из которого изготовлены лонжероны, – Як-1 прост в ремонте, а шины шасси с низким давлением позволяют ему садиться на неподготовленных для этого участках.
Внутри тоже все устроено без лишних сложностей, в отличие от «харрикейнов» и «спитфайров». Приборное оборудование сведено к необходимому минимуму, здесь нет ни авиагоризонта, ни курсового гироскопа.
Кроме того, у наших механиков не возникает никаких проблем с мотором – тут уж они знают, с чем имеют дело. В Як-1 установлены двигатели 12Y компании «Испано-Сюиза», собранные по лицензии. Советские техники внесли в них некоторые усовершенствования, и теперь 1100 лошадиных сил способны нести трехтонный истребитель на максимальной скорости около 600 км/ч.
Еще одно преимущество модели – и для военного самолета оно одно из самых существенных – это обзор из кабины. У «яков» он лучший среди всех истребителей.
При всем том Як-1 не лишен недоработок. Мы быстро убедились, что простота конструкции негативно сказывается на безопасности пилота. Из всех средств защиты от вражеских пуль тут можно рассчитывать только на одну-единственную бронированную пластину за спиной, фонарь кабины и собственное мастерство пилотирования. Кроме того, в процессе эксплуатации нам становится ясно, что лобовое стекло изготовлено из триплекса низкого качества и легко трескается, а механические приводы шасси и вооружения чувствительны к холоду и время от времени дают сбои. В общем, даже учитывая эти недостатки, можно сказать, что Як-1, с его суровым, закаленным характером, – машина, созданная специально для нас.
В конце февраля 1943 года, когда переподготовка шла полным ходом, майор Тюлан сообщил, что нам предоставляется коллективная увольнительная и мы все вместе едем в Москву. Разумеется, эта новость вызвала всеобщее ликование.
Ночь в поезде – и вот мы уже в советской столице. Разместили нас в гостинице «Националь» напротив Кремля, в настоящем дворце для иностранцев, находящемся в ведении чиновников «Интуриста». Какое же счастье после трех месяцев спартанской жизни растянуться на мягкой кровати в натопленной комнате, а утром получить к завтраку белый хлеб и чай, достойный называться чаем!
К нашему великому удивлению, город почти не пострадал от бомбардировок благодаря эффективной системе ПВО. Однако вскоре становится очевидно, что война совсем рядом. На улицах очень мало автомобилей, лишь изредка проезжают государственные ЗИСы, грузовики и снегоуборочные машины. Правительственные здания окружены заграждениями из мешков с песком, и повсюду зенитные установки, готовые открыть огонь по вражеским истребителям и бомбардировщикам. Но больше всего мы поражены спокойной решимостью, что читается во взглядах прохожих на улицах и в метро. В этой толпе горожан, где почти нет мужчин, на каждом лице отражается воля всего народа к сопротивлению. Ибо этой зимой, уже второй с начала операции «Барбаросса», огромные территории СССР еще оккупированы немецкими захватчиками.
Идет война, но мы в Москве для того, чтобы немного развеяться, перед тем как отправиться на фронт. Грех упускать такой случай, и, ни в чем себе не отказывая, мы наслаждаемся в лучших ресторанах города разнообразием блюд, запивая их кавказским игристым вином и водкой «Московская». За три дня такой жизни на широкую ногу тратим трехмесячное жалованье.
Время для осмотра достопримечательностей мы тоже находим. Между застольями открываем для себя Кремль, огромную Красную площадь, которую патрулирует конная гвардия, и собор Василия Блаженного. Успеваем посмотреть балет в Большом театре, побывать в музее Красной Армии и в Парке культуры на берегах Москвы-реки, где выставлены трофеи. Несмотря на мороз, народ с патриотическим жаром толпится вокруг танков всех видов, орудий, грузовиков и знамен, захваченных у врага на полях сражений. В секторе, отведенном авиации, мы с удивлением обнаруживаем целую эскадрилью Me-109, выстроившихся в безупречном порядке, а потом у каждого из нас екает сердце, когда рядом под брезентом угадываются очертания нескольких «фокке-вульфов», страшных FW-190. Мне впервые представляется возможность так близко рассмотреть истребитель этой модели, и я, как и мои товарищи, сильно впечатлен его огромным звездообразным двигателем, четырьмя бортовыми пушками и двумя пулеметами.
– С такими противниками, парни, веселых деньков на русском фронте ждать не приходится, – говорю я, и ни у кого нет желания возразить.
Благодаря военной форме летчиков-истребителей у нас не возникает трудностей при знакомстве с молодыми москвичками. Языковой барьер нам не помеха – общение быстро налаживается, и на несколько часов мы забываем о зимней стуже.
После такого приятного времяпрепровождения перспектива вернуться в унылые казармы ивановской авиабазы к каше со вкусом супа из птичьего корма не слишком-то вдохновляла. Но мы вернулись, чтобы закончить летную и боевую подготовку на «яках».
Тренировочные полеты возобновились при шквалистом ветре и снегопадах, которые принес с собой март.
В этот период и произошел инцидент, несколько затруднивший для меня обучение на последнем этапе.
Мой механик оставил самолет с вращающимся винтом (это делается для проверки и отладки работы двигателя в разных режимах), а сам куда-то отлучился. В результате за короткое время мой Як-1 превратился в «супермаркет» для всей авиабазы: он последовательно лишился сиденья, коллиматора, радиатора и т. д.
В ожидании нового аппарата я оказался прикован к земле силой обстоятельств. Иногда мне, конечно, удавалось полетать на чужих «яках», но несмотря на то что все мы находились в социалистической стране, товарищи почему-то не горели желанием выстроиться в очередь, чтобы одолжить мне своих «боевых коней», а если у кого и случались приступы великодушия, спасу не было от их советов: «Повнимательнее там, смотри, чтобы мотор не перегрелся, не делай того, не делай этого, не забудь о том, не забудь о сем…» – и так до бесконечности.
Вопреки всему курс переподготовки я довел до конца и был далеко не последним в списке. В своем рапорте об окончании стажировки личного состава «Нормандии» на авиабазе в Иванове майор Тюлан назвал меня наряду с Бегеном, Маэ и Лефевром «хорошим пилотом» в плане технических навыков полета и боя на истребителе, а также «надежным ведомым» в полетах звеньями. Лишь двое из нас – Дервиль и мой приятель Марсель Альбер – удостоились определения «очень хороший пилот».
Пребывание в Иванове, порой мучительное, но в конечном итоге обогатившее опыт каждого из нас, завершилось незабываемым образом. В середине марта майор Тюлан известил нас о том, что советский генерал, командующий ВВС Московского военного округа, и генерал Пети, глава французской военной миссии в Москве, явятся к нам на смотр. Еще он добавил, что от результатов этого смотра будет зависеть окончательное решение о нашей отправке на фронт для участия в боевых действиях. Мы со свойственными нам самоуверенностью и апломбом дружным хором заверили майора, что проверку пройдем.
В день смотра небо окрасилось восхитительной синевой, но на авиабазе холоднее обычного. Впервые с тех пор как прибыли в СССР, мы с волнением смотрим на французский флаг, развевающийся на вершине мачты, рядом с которой стоит почетный караул.
Выстроенные в каре, наши четырнадцать Як-1 с триколором на обтекателе втулки винта готовы показать и советским офицерам, и нашему командованию все, на что они способны.
По сигнальному выстрелу эскадрилья, оглушительно взревев моторами, идет на взлет. Мы начинаем шоу с классического пролета звеньями, затем приступаем к демонстрации наступательных и защитных маневров и красиво заканчиваем крутыми виражами с разворотом на 360° – это одна из главных фигур пилотажа в условиях воздушного боя, и все мы выполняем ее быстрее, чем советские курсанты.
Впечатленные нашим выступлением, советские офицеры объявили «Нормандию» «годной к отправке на фронт».
Когда мы покидали кабины самолетов в конце посадочной полосы, в небо вдруг взмыл одинокий «як», подняв за собой снежный вихрь.
Тюлан, наш ас, который покинул вишистскую армию, симулировав аварию, решил под конец смотра порадовать наших гостей аэробатикой, какой они еще никогда не видели.
После серии фигур высшего пилотажа на низкой высоте его Як-1 сделал круг над зрителями и внезапно свечой взмыл в небо, как реактивный снаряд. У меня заломило шею, когда я провожал взглядом неуклонно поднимавшийся навстречу солнцу самолет. На высоте 3000 метров «як» клюнул носом и вошел в отвесное пике – снова взревев мотором, почти по прямой понесся к заснеженной земле. Все взгляды скрестились на маленьком белом самолете, падающем с головокружительной скоростью, и каждый из нас ждал, когда же он наконец выйдет из пике.
Но «як» продолжал стремительное падение, еще быстрее, еще безрассудней. В глазах официальных гостей мелькнул страх. Даже нас, прекрасно знавших о том, что наш командир – летчик-ас, бросило в жар на лютом морозе.
Внезапно, на расстоянии меньше тысячи метров от земли, «як» легко качнул носом, перевернулся «на спину» и, задрав винт к небу, начал подниматься, набирая скорость. Подъем закончился выходом в горизонтальный полет – Тюлан завершил обратную петлю, и зрители разразились аплодисментами. Советские офицеры были в восторге – они впервые увидели эту фигуру высшего пилотажа.
Командующий ВВС Московского военного округа, устроивший нам смотр, до сих пор сохранял невозмутимость, но тут уж и он не сдержался – громко выразил свое восхищение отвагой и мастерством французского летчика.
– Что это было? – спросил он.
– Обратный переворот Иммельмана. Фигура рискованная и требующая большой осторожности, поскольку в процессе ее исполнения вся кровь приливает к голове пилота, – объяснили ему.
В тот же вечер на авиабазе состоялся грандиозный советско-французский банкет. Водка текла рекой, а после патриотических речей и тостов за дружбу между двумя народами официантки сняли передники и запели тягучие русские романсы под аккомпанемент оркестра, расположившегося в глубине зала.
У нас у всех осталось одинаковое впечатление о том вечере: к радости и гордости от того, что мы сдали последний «экзамен», примешивалась легкая тревога, вызванная осознанием, что теперь нам предстоит отправиться на фронт.
Нас всего четырнадцать – капля в океане. Четырнадцать французских летчиков-истребителей вступят в схватку, в которой уже участвуют миллионы людей. Такова «Нормандия» сейчас, в начале 1943 года, – скорее символ, чем эффективное боевое подразделение. Но я – ее часть, и ни секунды не жалею об этом. Потому что за время скитаний и курсов подготовки мы стали настоящими товарищами, крепкой командой, сплоченной одними идеалами и одним желанием победить немцев, чтобы как можно скорее вернуться на родину.
Двадцать второго марта 1943 года у нас масштабная передислокация на авиабазу у поселка под названием Полотняный Завод – он находится в двухстах километрах к юго-западу от Москвы и менее чем в сотне километров от линии фронта. Это первый для нас сектор боевых действий. Летят все, кроме меня. Мой самолет в ремонте, и я остаюсь в Иванове вместе с Жаном де Панжем, нашим пилотом-связным.
Через три дня наступает и мой черед – я наконец могу подняться в воздух и следую за легким бомбардировщиком Пе-2, который будет служить мне проводником в долгом полете почти на пятьсот километров без радиосвязи над бескрайней заснеженной русской равниной.
Мы делаем промежуточную посадку на крупной авиабазе советских ВВС под Москвой, где находятся сотни летчиков. Моя полуфранцузская-полусоветская униформа производит здесь сенсацию: ловлю на себе оторопелые взгляды коллег из Красной Армии и думаю, что на меня смотрят так, будто я прилетел с другой планеты. Наверное, явление Гагарина марсианам произвело бы не меньший фурор…
Я с радостью встречаю Жана де Панжа и Михаила Шика, догнавших меня на «кукурузнике» – маленьком биплане У-2, оснащенном звездообразным двигателем и лыжами вместо шасси. За три часа полета в открытой кабине при температуре воздуха минус 10 °C мои товарищи совсем окоченели, едва шевелят руками-ногами. Мы все вместе с удовольствием пьем обжигающий чай в
На следующий день я наконец совершаю посадку у Полотняного Завода. Три недели назад немцы, отступая, сожгли этот поселок – выгорела половина домов, и почти все жители его покинули.
Нам отвели несколько уцелевших изб, и, оглядевшись на новом месте, мы понимаем, что на этот раз война уже не просто рядом, она здесь. Забросив вещмешок на кровать, я думаю об огромном расстоянии, отделяющем меня от Англии, и о том, что, по сравнению с нынешними условиями жизни, та война была светской прогулкой, «войной в кружевах».
Аэродром в двух километрах от поселка представляет собой занесенную снегом полосу на опушке березовой рощи; капониры для самолетов сооружены из бревен и веток. Неподалеку деревянная мельница, удивительным образом оставшаяся целой и невредимой, машет крыльями небу – символ мира на русской земле, опустошенной вражеской армией.
Не успел У-2 приземлиться в сугробах, а Жану де Панжу уже снова пора в полет – у него первое задание. Майор Тюлан отправляет его на поиски моего друга Марселя Альбера – тот совершил вынужденную посадку в поле к юго-западу от Калуги из-за поломки мотора.
Через час полета де Панж заметил Як-1, уткнувшийся носом в землю посреди лощины. Но пилота поблизости не наблюдалось. Сев на поле, маленький биплан де Панжа по самую ось увяз в грязи, и Жану пришлось брести, согнувшись в три погибели и руками вытягивая каждую ногу из раскисшей весенней почвы. Приметив вдалеке избы у подножия холма и добравшись до
А наш Бебер, увидев, кто пожаловал, чуть было не набросился на пилота-связного «Нормандии» с кулаками за то, что тот слишком быстро его нашел. На этом неприятности бедняги де Панжа не закончились. Когда У-2 с помощью трактора вызволили из грязи, в которой он увяз, и наши пилоты пустились в обратный путь, Жан на высоте пятидесяти метров над землей вдруг с ужасом услышал, как мотор резко заглох. Он уже приготовился совершить аварийную посадку в еловом лесу, но тут у него за спиной, с заднего сиденья, раздался хохот, и тотчас мотор заработал снова, как ни в чем не бывало.
– Не нервничай, маркиз, я просто разъединил контакты! – радостно пояснил шутник Бебер, довольный своей местью товарищу, на чьем счету было всего-то три с половиной летных часа.
Что до истребителя Марселя Альбера, он сильно пострадал от посадки на размокшую почву, не подлежал ремонту, и его пришлось бросить.
Для участия в боевых действиях на фронте «Нормандия» была включена в состав 1-й воздушной армии под командованием генерал-лейтенанта Худякова[42]. И он посчитал необходимым лично явиться в расположение нашей эскадрильи у поселка Полотняный Завод, чтобы показать, насколько важна для СССР горстка французских летчиков, прибывших сюда издалека. После традиционных слов приветствия Худяков сказал, что, как только «Нормандия» освоится на местности, ее основными задачами станут сопровождение над оккупированной врагом территорией самолетов Пе-2 из 261-го бомбардировочного авиационного полка 204-й бомбардировочной авиационной дивизии, а также перехват вражеских самолетов-разведчиков над нашей территорией.
Первые несколько дней мы летаем в окрестностях линии фронта, от Сухиничей до Калуги. Вначале следуем всей группой за бомбардировщиком Пе-2, который служит нам штурманом – проводником. Цель этих полетов – запомнить все существующие ориентиры на местности: дороги, леса, дома, линии электропередачи и т. д. Впервые мы слышим в наушниках шлемофонов французскую речь, и это здорово. В память о Ливане нашим позывным выбрано название городка Райак, и оно останется таковым до конца войны – мы будем называть друг друга «райаками».
Далее «Нормандия» участвует в миссиях сопровождения бомбардировщиков на высоте 3500 метров в район Смоленска, Ельни, Витебска. Немцы летают еще выше. За время двухчасовых полетов, предельное для Як-1, мы то и дело видим в небе над собой конденсационные следы, выдающие присутствие других самолетов.
Порой на нас пикируют «мессершмитты», невидимые против солнца, и все происходит очень быстро: внезапно мы получаем по хвостам несколько очередей из трассирующих пуль, а когда нам удается сориентироваться – врага уже поминай как звали. Атака занимает всего несколько секунд.
Первые две недели в Полотняном Заводе проходят довольно однообразно, и в конце концов миссии сопровождения бомбардировщиков, не представляющие никакого интереса, нам наскучивают. «Мы летчики-истребители, а не пастушьи собаки», – возмущаются самые энергичные из нас.
А оттепель, уже явившая себя во всей красе и с каждым днем набирающая силу, не очень-то способствует тому, чтобы можно было воспрять духом. Вокруг все развезло, грязь такая глубокая, что порой приходится битый час выволакивать самолеты из капониров и выводить их на взлетную полосу.
Но русский народ, одержав победу над генеральшей по имени Зима, проявляет завидное упорство и в борьбе с оттепелью, ужасающей нас своими масштабами. Вместе с товарищами я потрясенно наблюдаю, как мужчины и женщины без возраста изо дня в день не покладая рук трудятся на аэродроме, превратившемся в трясину. С утра до вечера солдатскими котелками и консервными банками они вычерпывают и выливают в канавы воду на взлетной полосе. Точно так же другие люди в Иванове расчищали и утрамбовывали для нас снег.
Желая скрасить нам фронтовые будни, Киргизская ССР прислала на авиабазу несколько сотен молодых куропаток – видимо, там думали, что личный состав «Нормандии» куда многочисленнее. В итоге мы ели куропаток дважды в день. Поначалу, конечно, нарадоваться не могли – новое кушанье внесло разнообразие в рацион, состоявший из «птичьего корма». Но последние тушки, уже подпортившиеся, обеспечили нам несколько ночей, проведенных всей эскадрильей в полевых сортирах на двадцатиградусном морозе. И на врачебное искусство доктора Лебединского, хоть он и был нашим добрым товарищем, рассчитывать не приходилось – тубиб, как и мы, пострадал от провианта, а в его переметной суме с красным крестом можно было отыскать только бутылку с алкоголем на все случаи жизни, изрядно опустевшую стараниями и русских, и французов, да десяток сомнительных пилюль от всех болезней. Выручили нас только молодость и крепкое здоровье.
За Лебединским повсюду таскается странный персонаж – помогает доктору носить суму. Он вроде бы северный китаец, добрался до нас из Гонконга, одному богу ведомо как, но откликается на очень французскую фамилию Шабишу.
Наше привыкание к особым летным условиям в России не обходится без происшествий. Бывает, кто-нибудь возвращается с минимальным остатком топлива, не дотягивает до аэродрома и садится на проселочной дороге. Однажды Маэ и Альбер в подобной ситуации приземлились прямо перед взводом советских пехотинцев, и те немедленно взяли их на мушку. В конце концов нашим товарищам удалось убедить солдат, что они не шпионы, и продолжить путь пешком к авиабазе.
В другой раз у самолета Марселя Альбера случилась поломка в системе подачи масла, когда он сопровождал бомбардировщики над районом Ельни. Винт перестал вращаться высоко над вражескими укреплениями, и Альбер сделал короткое пике, чтобы набрать скорость и перезапустить мотор. Поскольку эта уловка не сработала, ему пришлось перейти на ручную подачу масла. Таким образом он больше часа удерживал самолет в воздухе и совершил удачную посадку на аэродроме. Издалека мы увидели, как Альбер выпрыгнул из кабины и шагает к нам, держась за плечо. «Парни, ну наконец-то я добрался, а то у меня уже судороги начались», – сказал он с неподражаемыми интонациями парижской босоты.
Мой приятель Марсель Альбер еще несколько дней восстанавливался после этого возвращения, потребовавшего столько физических усилий.
Пятого апреля 1943 года низкое небо затянуто черными тучами. За последние несколько дней температура воздуха заметно повысилась, и это ускорило оттепель, которая приняла совсем уж эпические и зрелищные масштабы. Вокруг – топь, хлябь, непроходимая трясина. Ошеломленные этим зрелищем, мы недоумеваем, каким образом земля впитает в себя всю воду, льющуюся со всех сторон. Подобной резкой метаморфозы в природе ни за что не увидишь в какой-нибудь скромной и благопристойной английской глубинке.
Сегодня советское командование в знак доверия к «Нормандии» поручило нам ответственную миссию – глубокую разведку над Рославлем, на оккупированной врагом территории. Французские пилоты впервые полетят над орловским «котлом», где немцы перегруппировывают свои войска. Майор Тюлан назначает на это задание Прециози и Дюрана, ведь у них уже есть богатый опыт.
Совершив взлет, два Як-1 присоединяются в небе к легкому бомбардировщику, который им предстоит охранять; тройка берет курс на запад и исчезает из виду. Майор Тюлан с Михаилом Шиком минут десять следуют за ними в фургоне с радиопередатчиком, но связь потеряна, и они возвращаются. Система радиосвязи «земля – воздух» в СССР имеет узкий радиус действия – в пятидесяти километрах от авиабаз она уже не работает. К счастью, связь между самолетами функционирует чуть лучше, что позволяет пилотам в звеньях переговариваться и предупреждать друг друга об опасности. Но чтобы опознать в воздухе своих, мы уже привыкли больше полагаться на номера, выписанные на фюзеляжах.
Минут через сорок после взлета звена мы снова слышим гул мотора – судя по характерному звуку, к аэродрому приближаются «яки». А вскоре в небе ко всеобщему облегчению показываются два наших истребителя. Перед тем как зайти на посадку, самолет Прециози проходит на высоте двухсот метров над авиабазой и делает идеальную «бочку».
С земли в небо несутся радостные крики, вверх летят фуражки и
Наше ликование становится еще неистовее, когда спустя несколько секунд «бочку» делает и самолет Дюрана. Никто не верит своим глазам. Подумать только – два боша сбиты в один день!..
Мы бросаемся со всех ног к героям дня и, даже не дав им времени снять парашютные ранцы, начинаем выспрашивать подробности о том, как все произошло.
Дюран в кожаном шлемофоне с поднятыми на лоб летными очками рассказывает:
– Два «фокке-вульфа», парни. На обратном пути. Мы были на «голубятне»[43], над Пе-2. Боши атаковали бомбардировщики, а нас они не видели. Прециози встал в хвост первому. Пулеметная очередь точно по цели, с пятидесяти метров – и фриц спикировал в землю. Я расстрелял второго по носовой части с позиции три четверти. Он потерял высоту и загорелся.
О первых победах «Нормандии», всего две недели назад прибывшей на линию фронта, немедленно было доложено советским союзникам, и в тот же день майор Димченко, командир 261-го бомбардировочного полка, лично явился в расположение эскадрильи поблагодарить двоих наших товарищей, которые спасли от уничтожения как минимум один из его самолетов. А назавтра майор Тюлан получил телеграмму с поздравлениями от генерал-лейтенанта Худякова, командующего 1-й воздушной армией. Текст заканчивался такими словами: «Надеюсь, в дальнейшем ваши удары по немецким фашистам, нашим врагам, будут еще сокрушительнее».
В тот вечер в
Два победителя удостаиваются почестей и щедрых порций водки. Сто граммов за сбитый самолет – обычный тариф в советской авиации. Мы быстро привыкнем к этой традиции в ближайшие недели и месяцы.
В следующие дни один за другим происходят вылеты по тревоге, но без особых успехов. Две победы Дюрана и Прециози для нас постепенно отходят в прошлое.
Майор Тюлан 13 апреля назначает на вторую половину дня «свободную охоту». Около 15 часов в небо поднимаются три звена: Дюран – Познанский, Маэ – Бизьен, Тюлан – Дервиль. Цель – Спас-Деменск на юге между Полотняным Заводом и Смоленском.
Над оккупированной немцами территорией самолеты с выкрашенными в цвета французского флага обтекателями винта почти сразу атакованы дюжиной «Фокке-Вульф-190», начинается воздушный бой. Дюран и Маэ сбивают каждый по вражескому истребителю, но еще два немца берут в оборот связку Маэ – Бизьен. Маэ удается вырваться невредимым, Бизьен исчезает из поля зрения.
Через несколько минут мишенью двух других «фокке-вульфов» становится Познанский. Вопреки вмешательству Дюрана, расстрелявшего по ним весь свой боезапас, Познанский тоже сбит.
Дервиль, оторвавшийся от Тюлана, становится в связку с Маэ, потерявшим напарника, и новое звено возвращается на базу у Полотняного Завода. На подлете к линии фронта их атакуют три немецких истребителя. Дервиль не успевает совершить поворот, и Маэ беспомощно смотрит, как Як-1 товарища пикирует на вражеские позиции, оставляя за собой шлейф черного дыма.
На аэродроме царит гнетущая атмосфера, не менее неприятная, чем грязь, не отстающая от наших сапог и шасси самолетов. Этот день, 13 апреля, принес «Нормандии» очередные три победы и за какие-то десять минут забрал троих пилотов.
Иву Бизьену по прозвищу Биз («северный ветер») было двадцать два года. Мальчишка из Невиль-ле-Дьепа, добравшийся до Англии через Дуарнене на борту «Требулиста» 19 июня 1940 года, погиб в день своей первой и единственной воздушной победы в районе Спас-Деменска. Как и двое его товарищей.
Мы уже никогда не услышим гитару Реймона Дервиля, двадцати девяти лет, который так же, как и я, сел на корабль в порту Сен-Жан-де-Люз с польскими солдатами. Вероятнее всего, Дервиль попал в плен и был казнен немцами. Генерал-фельдмаршал Кейтель, начальник верховного командования вермахта, недавно подписал приказ, согласно которому каждый французский летчик, захваченный на советском фронте, считается партизаном и подлежит расстрелу без суда.
Андрею Познанскому, самому младшему в группе пилотов, 21 июня должно было исполниться двадцать два. В марте 1942-го он был прикомандирован к ИГ1 «Эльзас» и участвовал в боевых действиях в Ливии под командованием майора Тюлана. Боевые действия в России закончились для него трагически всего через месяц.
Генерал Худяков от души поздравил Тюлана с пятью победами за неделю, но не преминул напомнить ему о своих рекомендациях умерить пыл и действовать благоразумно. Три погибших пилота в личном составе эскадрильи, насчитывающем всего четырнадцать человек, – это недопустимо много. А русские не хотели терять «Нормандию», и не только из сугубо военных соображений. Как я уже говорил, мы были символом, необходимым советской пропаганде, нас снимали на кинопленку и фотографировали все три года на фронте чаще, чем какое-либо другое боевое подразделение.
Скорбным вечером 13 апреля 1943 года «Нормандия» впервые совершает ритуал, который, к сожалению, повторится еще не раз до конца войны: мы устраиваем «распродажу». И в дальнейшем, если кто-то будет сбит или пропадет без вести, через несколько дней после этого мы станем делить его личные вещи, не имеющие ценности для родственников, – сигареты, одеколон, игральные карты, бритву, рубашки, носки… Есть столько вещей, безмерно облегчающих повседневную жизнь в стране, где не хватает всего на свете. Возможно, это кажется дикостью, но война есть война. А если «распроданный» пилот вдруг возвращается спустя многие дни, а порой и недели – такое у нас не раз случится, – он отбирает свои пожитки, не слишком-то возмущаясь, поскольку страшно рад снова увидеть соратников…
На следующий день после гибели Бизьена, Дервиля и Познанского эскадрилья покидает авиабазу у Полотняного Завода и направляется в Мосальск, находящийся всего в сорока километрах от немецких позиций. Это первая из трех десятков передислокаций «Нормандии» на русском фронте.
Здесь, помимо
«Да уж, это вам не «Риц», – говорю я товарищам. – Условия не назовешь комфортабельными, зато у нас есть крыша над головой. Не забывайте – тут рядышком линия фронта. А я, к примеру, терпеть не могу, когда на меня сверху сыплется шрапнель, стоит только ночью задремать».
В Мосальск мы прибыли в качестве подкрепления для 303-й авиационной дивизии. Это элитное авиаподразделение состоит из четырех полков, в числе которых знаменитый 18-й истребительный. Его командир, полковник Анатолий Голубов, – один из величайших асов советской военной авиации, у него на счету 144 сбитых вражеских самолета и 506 воздушных боев. Благодаря его достижениям 18-й истребительный авиаполк недавно удостоился завидного звания «гвардейский».
«Это почетное звание присваивается воинским частям за героизм и боевые заслуги. Оно дает определенные привилегии, например повышенное жалованье, но при том военнослужащие гвардейских подразделений имеют меньше отпусков и увольнительных», – пояснил нам Михаил Шик, один из переводчиков «Нормандии».
Обладая этим знанием, мы еще радушнее приветствуем навестивших нас летчиков из доблестного авиаполка. Они прилетели с соседнего аэродрома на борту своих «лавочкиных». Истребители Л а-5 выглядят куда внушительнее наших «яков» из дерева и полотна. С течением времени Пинчук, Гаселин и Сибирин станут для летчиков «Нормандии» больше чем боевыми товарищами. Они превратятся для нас в братьев по оружию и настоящих друзей.
В Мосальске мы впервые становимся очевидцами удивительного зрелища: советская штурмовая конница идет в наступление вслед за танками, которые прокладывают для нее дорогу. К седлам кавалеристов приторочены винтовки с оптическими прицелами или знаменитые автоматы с магазинами в форме коробки из-под камамбера. Офицеры скачут на лошадях поразительной красоты, у простых солдат боевые кони попроще, не такие породистые.
В начале мая русская весна являет себя во всем своем великолепии и с таким внезапным неистовством, какого нам еще не доводилось наблюдать. После морозной зимы и нескончаемой оттепели так здорово снова увидеть траву, цветы и услышать птичий щебет в листве деревьев. Даже трудно поверить в такое чудо, если до этого день за днем шлепаешь по грязи и кажется, что она не иссякнет.
Именно в это время мы получаем приказ атаковать авиабазы люфтваффе в рамках подготовки большого наступления. Мы выполняем то, что англичане называют strafing (пулеметные обстрелы с воздуха наземных целей). Наши мишени – самолеты, ангары, грузовики и цистерны. В первый день все проходит отлично благодаря эффекту внезапности, но на второй немецкая зенитная артиллерия уже готова дать нам отпор и делает это с такой яростью, что многие истребители возвращаются на базу изрешеченные осколками, а на месте атаки мы видим, как падают носом в землю охваченные огнем
В тот период природная рассеянность сыграла со мной злую шутку. Я участвовал в миссии прикрытия 3 мая, как и все летчики «Нормандии» почти каждый день. Причем, взлетая, я уже чувствовал себя победителем, потому что мой механик Жорж Марселей нарисовал на носу самолета свирепую акулью морду с разинутой пастью, в подражание Flying Tigers – «Летающим тиграм», прославленной американской эскадрилье, воевавшей в Китае. Командиром звена был Марсель Лефевр. К тому времени он уже получил два прозвища: Папаша Маглуар в честь колоритного персонажа[44], нарисованного на фюзеляже его самолета, и Ла-Фьевр[45] по причине безудержного патриотического пыла и любимого занятия, которому он предавался со всей страстью, – отмечать на штабной карте, приколотой к стене в
Мы летели в безнадежно пустом небе, и вдруг наше звено оказалось под градом трассирующих пуль. Едва успев сориентироваться, мы увидели четыре FW-190 и два Ме-109, спикировавшие прямо на нас против солнца. Лефевр, спокойно, будто на учениях, немедленно совершил глубокий вираж предельно малого радиуса и, оказавшись в хвосте у одного из «мессершмиттов», сбил его первой же пулеметной очередью.
– Браво, Лефевр! Здорово вмазал! – заорал я в переговорное устройство, но закончить поздравление не успел – четыре «фокке-вульфа», имевшие куда более грозный вид, чем те, что мы наблюдали двумя неделями раньше в московском Парке культуры, проявили ко мне повышенный интерес. И были они очень близко.
Меня спас опыт, приобретенный в Англии бок о бок с Падди Финукейном. Я по спирали набрал высоту, чтобы уйти с линии обстрела, а затем снова спикировал, чтобы принять участие в бою. Выйдя из облака, встал в хвост FW-109 на расстоянии меньше двух сотен метров, почти в идеальной позиции для ведения огня. Подождал, пока он попадет точно в перекрестье прицела, и нажал на гашетку. Но ничего не произошло. Я подумал было, что опять заклинило чертов пневматический механизм управления стрельбой, но в следующую секунду до меня дошло, что я всего лишь забыл снять пулеметы с предохранителя и, ругая себя распоследними словами, яростным движением пальца отщелкнул рычажок. За это время вражеский истребитель, который я легко мог бы сбить, уже улизнул к своим.
После нашего возвращения капитан Литольф на разборе полетов не преминул устроить мне выволочку:
– Марселей должен был нарисовать на вашем «яке» не морду акулы, ла Пуап, а голубку с оливковой веткой в клювике! Если хотите, чтобы вас поскорее сбили, продолжайте в том же духе…
В общем, я получил хорошую головомойку, и мой приятель Марсель Альбер не постеснялся добавить ушат ледяной воды со всей щедростью парижского уличного мальчишки.
Это происшествие стало мне уроком. С тех пор, за все два года на русском фронте, я ни разу не забывал о предохранителе. А в связке с Альбером, который в скором времени сделался лучшим пилотом и командиром звена, я усовершенствовал технику воздушного боя и накрепко усвоил основное правило: главное – это уцелеть.
«Лучше вернуться на базу всем составом, чем устроить героическое побоище и всех потерять», – часто повторяет мне Бебер, будущий великий ас «Нормандии», на чьем счету будет двадцать одна воздушная победа.
Именно у него я научился методичности в бою. Сходясь с противником, нужно внимательно наблюдать и просчитывать действия на несколько ходов вперед, как в шахматах. Успех миссии прежде всего. Безрассудство и неоправданный риск ведут к гибели. Я видел, как горели, падая, самолеты моих товарищей, слишком смелых и отчаянных, желавших идти до конца. Они бросались в самую гущу схватки, стреляя изо всех пушек, вместо того чтобы сначала хорошенько оглядеться и понять, что происходит вокруг.
До 20 мая мы совершили около шестидесяти вылетов. В наши задачи входили пулеметные обстрелы наземных целей, прикрытие с воздуха, «свободная охота». Если бы не батареи ПВО, уничтожать наземные цели было бы проще простого – из кабины «яков» отлично просматривались движущиеся объекты. Больше всего нам не нравилось сопровождать бомбардировщики. Эти аппараты летают медленно, и если вдруг упустишь их из виду, потом приходится искать по конденсационному следу. Присутствие поблизости вражеских истребителей во время таких миссий ставило нас в невыгодное положение: мы вынуждены были защищаться, вместо того чтобы выслеживать и нападать. Порой сопровождение затягивалось на два-три часа – до Смоленска, до Курска или до Орла. Мы знали, что часть пути проходит над немецкими позициями и это грозит нам крупными неприятностями.
Вот «свободная охота» – совсем другое дело. Такие задания дают нам полную независимость: можно летать на любой высоте, с любой скоростью. В воздушных дуэлях порой приходится действовать по наитию: ты предчувствуешь опасность, хотя пока еще не видишь ее. А потом начинается ближний воздушный бой, который может длиться две секунды или много долгих минут. При всей свободе мы ограничены запасом топлива, поэтому не имеем права терять время.
Командир звена выбирает стратегию исходя из условий. С земли по радиосвязи нам могут сообщить, что в определенном месте замечены вражеские самолеты. Также по радио мы слышим переговоры других пилотов. В зависимости от информации мы меняем тактику и высоту, можем лететь над немецкими позициями и углубиться на оккупированную территорию на меньшее или большее расстояние.
Днем 20 мая мы вылетаем из Мосальска в Козельск, а 2 июня прибываем на аэродром Хатёнки, в расположение 18-го гвардейского истребительного полка под командованием полковника Голубова. Здесь, на северном фасе Орловско-Курской дуги, всего в двух минутах полета от позиций, где прочно закрепились немцы, мы знакомимся с командиром 303-й авиационной дивизии, генералом Георгием Захаровым. Заметная личность в советских ВВС. Этот голубоглазый гигант с трубным гласом не говорит, а скорее орет и руку пожимает так, что слышен хруст костей. Ему всего тридцать четыре года, но он уже много повидал и много пережил. В армию вступил в двадцать лет, очень рано и безоглядно влюбился в авиацию, участвовал в Гражданской войне в Испании, а после этого отправился в Китай командовать воздушной армией Чан Кайши в борьбе с Японией.
Между Захаровым и «Нормандией» немедленно проскакивает искра. Как и мы, он ставит фронтовое товарищество превыше всего и всегда готов броситься в схватку. У этого генерала нет ничего общего со штабными крысами. Он даже не носит фуражку – предпочитает серую
На этом этапе наших приключений в России Захаров – именно тот, кто нам нужен: харизматичный лидер, за которым можно пойти на край света, и при том командир, способный умерить наш пыл. В то же время он для нас – старший брат, умеющий поддержать в час испытаний, слишком тяжелых для столь малочисленной боевой группы, как наша.
В этот период «Нормандия» получает первое подкрепление, прибывшее во главе с майором Пуйадом: Бон, Бернавон, Леон, Вермей, Матис, Поль де Форж, Тедеско, Буб, Барбье, Бальку и Коро – переводчик и офицер связи. Среди них есть и опытные военные летчики, и необстрелянные пилоты, но каждому придется привыкать к особым условиям воздушных боев в СССР. Некоторым суждено погибнуть всего через несколько месяцев, и мы, «старики», даже не успеем как следует их узнать. Поделим их вещи, как у нас заведено – проведем «распродажу», – и вскоре забудем их имена и лица.
Но, к счастью, многие уцелеют. Например, Александр Лоран, отличный товарищ. Он сразу прославился чудесным голосом. Репертуар у него, правда, не слишком разнообразен, но Лоран охотно исполняет для нас «Мадлон» и арию Фигаро, которую мы дружно подхватываем – и французы, и русские. Однажды Лоран не вернулся из боевого вылета. Мы отчаялись увидеть его вновь и через несколько дней уже собрались было устроить «распродажу», как вдруг майор получил сообщение, что какой-то летчик, возможно французский, нашелся в трех сотнях километров к северо-востоку от наших позиций. Как же мы обрадовались Лорану! Только вот он, похоже, разделял наши чувства не в полной мере… Причина стала ясна, когда мы выслушали его рассказ. Оказалось, из-за нехватки топлива Лоран совершил вынужденную посадку в чистом поле, где был подобран местными крестьянами и препровожден в
Поля де Форжа, который сбежал из германского лагеря для военнопленных и добирался к нам через Париж, мы атакуем расспросами о жизни в родной столице, такой далекой теперь от нас. И узнаём, что поставки продовольствия для населения всё сокращаются, а немецкие офицеры сорят деньгами в дорогих ресторанах и кабаре, где ночная жизнь по-прежнему бьет ключом. Эти новости – первые новости из Франции со времени нашего приезда в СССР, – лишь укрепляют решимость сбить как можно больше вражеских самолетов.
Нас сразу покорил Пьер Пуйад. От него исходят уверенность в себе и душевное тепло. Пуйад чем-то похож на Тюлана – невысокий энергичный брюнет, но черты лица у него не такие резкие, и с людьми он держится попроще. Кроме того, к нашей симпатии примешивается восхищение, когда Пуйад доверительным тоном рассказывает об удивительных приключениях, сопровождавших его на пути в Россию, где он должен был встретиться Тюланом, своим однокашником из Военной академии Сен-Сир. В октябре 1942 года Пуйад командовал истребительной эскадрильей в Индокитае. В воздухе его атаковали японцы, и он попытался уйти в сторону Китая на своем стареньком «Поте-25». Когда закончилось горючее, Пуйаду удалось сесть на импровизированной посадочной полосе к югу от Куньмина, и там его подобрали американские добровольцы из знаменитой эскадрильи «Летающие тигры», те самые, чью эмблему – акулью морду – я воспроизвел на своем Як-1. Но, ступив на путь боевой славы, доблестный Пуйад не остановился. Набравшись сил, он в одиночку отправился в долгое путешествие. Его маршрут пролегал через Гималаи, Аравию, Судан, Чад, Нигерию и США. В феврале 1943-го Пуйад наконец добрался до Лондона и, вместо того чтобы устроить себе хороший отдых, немедленно вступил в ряды Свободных французских сил.
Вот этому кадровому офицеру, превосходному пилоту и, ко всему прочему, известному забияке, генерал Вален, командующий ВВС «Свободной Франции», и поручил набрать подкрепление для нашей «Нормандии», которая теряла личный состав такими стремительными темпами, что вскоре о ней могло остаться одно лишь воспоминание как о прекрасном символе.
Июнь в Хатёнках выдался хлопотный – полным ходом шло обучение новичков, при этом наших обычных боевых заданий никто не отменял. Двенадцатого числа над авиабазой был замечен немецкий истребитель, и мы с Марселем Лефевром, моим командиром в паре, сразу после этого получили срочный приказ на взлет.
У нас есть время только на то, чтобы надеть парашютные ранцы, сменить фуражку на шлемофон и очки, и вот мы уже каждый в своем кокпите.
Два «яка» разгоняются по траве, поднимая облако песка и пыли. Механики пригибают головы, чтобы защитить глаза. Майор Тюлан, как всегда, свежевыбритый и безупречно одетый, щурясь, провожает нас взглядом. Когда «Нормандия» перебазировалась в Хатёнки, он выбрал для своего командного пункта
«Рукоятки в карманы» (полный газ) – и мы быстро оказываемся над облаками. Там нас поджидают два или три «фокке-вульфа». Сразу начинается ближний бой. Маневры противника меня не впечатляют – я и сам поднаторел в этой технике боя, когда проходил подготовку и служил в Королевских ВВС. Мы с Лефевром вместе выводим из строя один FW-189. По сравнению с FW-190 самолеты этой модели не такие быстрые и хуже защищены, они легкая добыча. Для пшюта FW-189 единственный способ от нас ускользнуть – это спикировать и войти в штопор. Именно так он и поступил, но с нами ему все равно не удалось справиться.
Беда в том, что на выходе из затяжного пике, при котором мой самолет сбросил высоту с 4500 до 1000 метров всего за несколько секунд, оказалось, что у меня лопнули барабанные перепонки. В тот момент я даже ничего не почувствовал, кроме короткой острой боли, как от укола иглой, но на земле, выпрыгнув из кабины, обнаружил, что у меня из ушей течет кровь и я ничего не слышу. Дальше стало еще хуже, возникло ощущение, что голова раздулась и превратилась в тыкву.
У нашего тубиба Лебединского не было возможности оказать мне необходимую медицинскую помощь на базе, поэтому меня отвезли в военный госпиталь в московских Сокольниках. Я оказался среди солдат с тяжелыми ранениями – кому-то оторвало ногу, кому-то руку. Были и бойцы, подхватившие на фронте инфекционные болезни. По иронии судьбы, Марсель Лефевр присоединился ко мне через несколько дней с острой формой желтухи.
Я провалялся в госпитале целый месяц, в полной изоляции от своих товарищей из «Нормандии» – никто мне не писал и не звонил. К счастью, русские медсестрички были очень милыми и заботливыми по отношению к
Вернувшись в Хатёнки во второй половине июля, я подумал, что госпитализация, возможно, спасла мне жизнь. Потому что с того момента, как меня увезли с авиабазы в карете «Скорой помощи», на фронте много чего произошло. С начала июля «Нормандия» участвовала в Курской битве[46] – невероятном по своим масштабам сражении, в котором было задействовано около шести тысяч танков, четырех тысяч самолетов и двух миллионов людей. Этому предшествовала не менее невероятная артиллерийская подготовка: тысячи пушек и «катюш» день и ночь рвали небо снарядами. Немцы развернули наступательную операцию «Цитадель» с целью ликвидировать курский плацдарм сопротивления и продвинуть линию фронта на подступы к Москве. Стратегический план советского главнокомандования состоял из двух этапов: на первом предполагалось отразить атаку немецкой армии, на втором, когда вражеские танковые дивизии понесут достаточно тяжелые потери, – перейти в контрнаступление.
И в эту титаническую битву, крупнейшее столкновение танковых войск за всю их историю, горстка пилотов «Нормандии» бросилась со всей яростью бок о бок со своими советскими товарищами из 303-й авиадивизии. Захаров просил действовать в полную силу, и французские летчики силы не экономили: за четыре дня было совершено 112 вылетов и сбито 17 самолетов противника.
Чтобы прикрыть сухопутные советские войска от атак «юнкерсов», пилоты «Нормандии» летали с самого рассвета до сумерек. Заря занималась в 4 утра, так что вставать нам приходилось в 3, а боевые вылеты продолжались до 22–23 часов вечера – летние дни в тех широтах долгие. Летчики возвращались на аэродром, успевали выпить чашку чая и выкурить сигарету, пока механики заправляли горючим их самолеты и пополняли боезапас, а затем пилоты снова взлетали – как в полузабытьи, с бледными, осунувшимися лицами и красными от усталости глазами.
Утром 14 июля[47] вся эскадрилья собралась на поляне. Торжественная церемония началась с поднятия трехцветного флага на импровизированной мачте. Майор Тюлан произнес речь, которая глубоко затронула сердце каждого из присутствовавших. Боевой дух был на высоте, все испытывали гордость за своих соратников – накануне Литольф, Кастелен и Дюран сбили по вражескому истребителю во время сопровождения бомбардировщиков.
И эта серия успехов продолжилась сразу после того, как собравшиеся на поляне пилоты и механики спели «Марсельезу», – в полдень Пуйад и мой приятель Марсель Альбер расправились еще с двумя немецкими самолетами. Но Жан де Тедеско не вернулся на базу. Новичок из подкрепления, прибывшего 9 июня, прожил на русском фронте чуть больше месяца.
А 16 июля для «Нормандии» выдался самый черный день. Впрочем, начиналось все неплохо – с трех уничтоженных «Мессершмитт Bf. 110» и одного «фокке-вульфа». Но потом истребители FW-190 сбили Литольфа, Кастелена и Бернавона. На земле известие о троих погибших за несколько минут пилотах вызвало шок и растерянность.
Суровый капитан Литольф, опытнейший летчик, был столпом «Нормандии» и примером для подражания всем новичкам, присоединившимся к эскадрилье в последние недели. Альбер Литольф принял авиацию, как принимают религию, и даже все свое свободное время он посвящал изучению новых моделей самолетов.
Лет через пятнадцать после войны останки Литольфа были найдены в лесу. Их идентифицировали по не тронутому ржавчиной жетону военнослужащего. Я находился в аэропорту Ле-Бурже вместе с Пьером Пуйадом и другими товарищами из «Нормандии», когда там приземлился самолет, доставивший останки Литольфа во Францию.
Ноэль Кастелен тоже был в числе первых четырнадцати летчиков-истребителей, приехавших в Россию в конце 1942 года. Адриан Бернавон попал на советско-германский фронт 10 мая, сбежав из Индокитая вслед за Пуйадом.
На следующий день вылеты начались с самого рассвета. Тюлан, потерявший заместителя и брата по оружию со времен службы в истребительной эскадрилье «Эльзас» на Ближнем Востоке, рвался в бой и весь день один за другим посылал истребители на боевые задания. Вечером, узнав, что пилоты 18-го гвардейского полка совершили шесть вылетов, а французы – всего пять, он как с цепи сорвался: «Чего мы ждем? Где пять, там и шесть!» И наш командир с ясным пронзительным взором, несмотря на усталость, возглавил группу «яков» для сопровождения штурмовиков. Когда штурмовики атаковали автоколонну на дороге к Орлу, по «якам» открыл огонь целый рой FW-190. Тюлан и кандидат в офицеры Вермей не вернулись на базу.
Артиллерийский снаряд разнес мотор самолета Бегена, его самого ранило осколком в бедро. Ему все-таки удалось посадить Як-1 плашмя, на днище, но после этого происшествия он так и не оправился. В феврале 1944-го Беген покинул «Нормандию» и вернулся в Англию. Немецкие зенитки сбили его над Голландией 26 ноября того же года.
За два дня «Нормандия» потеряла пятерых пилотов, в том числе двоих командиров, создавших эту эскадрилью. Для столь малочисленного подразделения это была катастрофа.
Генерал Захаров нанес нам визит, как только узнал о гибели Тюлана. Он с присущей ему прямотой сразу посоветовал отказаться от тактики индивидуального боя – воздушных дуэлей, к которым мы привыкли. «Когда в небе сходятся крупные авиационные соединения, такая тактика теряет всякий смысл. В современных воздушных боях главное – это командный дух и взаимовыручка!» – заявил он.
Захаров питал к нам дружеские чувства, но помимо этого он получил инструкции с самого верха. Генерал понимал, что «Нормандия» должна выжить любой ценой, ведь эта маленькая эскадрилья являла собой символ, политическое значение которого нельзя было игнорировать. В глазах советского командования наше присутствие на их фронте имело, как сказали бы сегодня, огромную медийную ценность.
Захаров был потрясен смертью Тюлана, чью отвагу и летное мастерство он очень ценил. Но, будучи командующим воздушной дивизией, генерал не мог демонстрировать прилюдно свою скорбь. «Тюлан любил небо больше жизни. Это был орел, настоящий орел», – скажет он нам много лет спустя, во время приезда во Францию с другими советскими ветеранами.
Как и мои товарищи, я опечален известием о гибели майора Тюлана. Он был превосходным офицером, сумевшим отлично подготовить эскадрилью к военным действиям, и отличным летчиком, очень храбрым, возможно до безрассудства. Мы восхищались его смелостью, решительностью и выдающимися качествами пилота. О нем мы скорбели больше, чем о ком-либо еще из погибших, потому что в лице майора Тюлана потеряли командира, неоспоримого лидера.
После его смерти командование «Нормандией» принял на себя майор Пуйад, самый старший из нас по возрасту и званию. И по многим причинам это был правильный выбор. Прежде всего потому, что майор Пуйад, прибывший к нам больше месяца назад, уже успел освоиться и мог стать продолжателем дела Тюлана. Кроме того, он обладал всеми достоинствами, необходимыми на этом посту. Пьер Пуйад, по прозвищу Пепито, был более сильной и яркой личностью, чем Жан Тюлан, его однокурсник из Военной академии Сен-Сир. Он был вдумчивее, рассудительнее, а в отношениях с подчиненными – проще и человечнее, настолько, что мы, летчики «Нормандии», быстро с ним сблизились, с Тюланом же всегда держали дистанцию. К тому же Пуйад прекрасно разбирался в психологии людей, которыми ему приходилось командовать. Ему хватило ума и проницательности, чтобы разглядеть в моем друге Марселе Альбере, асе «Нормандии», лидерские задатки. Пуйад быстро понял, что в боевых столкновениях Альбер способен действовать эффективнее, чем кто-либо другой, и доверил ему водить звенья.
Орловское наступление, начавшееся бурной лавиной в скрежете металла и сполохах огня, быстро утихло. Это было почти поражение. Прорвав вражескую линию обороны, советские войска не сумели воспользоваться своим преимуществом и развить успех. Обе стороны понесли огромные потери. Облетая линию фронта на низкой высоте, мы, насколько хватало глаз, видели тысячи обгоревших остовов танков и еще больше трупов, раздувшихся на летней жаре.
Этим затишьем после бури и всеобщим трауром мы пользуемся, чтобы восстановить силы и освоиться с новыми самолетами Як-9. Нам их доставили в количестве, достаточном для создания второй эскадрильи. Я со своими друзьями Альбером и Лефевром остаюсь впервой, под командованием Леона. Вторую возглавляет лейтенант Беген.
Возможно, с нашим самым страшным врагом, истребителем «Фокке-Вульф-190», Як-9 и не сравнится, но все же он являет собой заметный прогресс по отношению к Як-1. Як-9 быстрее, и главное, он оснащен вооружением с электрическим механизмом управления стрельбой и перезарядки, тогда как установленная на Як-1 пневматика порой доставляла нам много хлопот. И в целом Як-9 надежнее Як-1 благодаря металлическим лонжеронам. В дальнейшем мы получим модификацию, снабженную 37-миллиметровой пушкой, которая очень пригодится для атаки наземных целей и прежде всего танков. Однако при всех своих достоинствах Як-9 тяжелее и, соответственно, менее маневренный, чем Як-1.
Помимо новых самолетов, этот период ознаменовался окончательным уходом от нас французских механиков, все это время трудившихся вместе со своими советскими коллегами. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю их решение, хотя тогда оно было для многих болезненным и многими принято в штыки. Но учитывая обстоятельства, поступить по-другому наши механики не могли. Фронтовая жизнь бесспорно оказалась слишком тяжелой для людей, не привыкших к экстремальным условиям.
Зимой, при температуре минус 20, а то и минус 30 °C, они каждый вечер сливали отработанное масло. Каждое утро заливали свежее и наполняли бак водой, подогретой до 80 °C. Затем каждые 20 минут прогревали мотор, пока пилот не отправлялся на боевой вылет. Когда кто-нибудь из механиков начинал околевать от холода, товарищи растирали ему руки снегом, чтобы восстановить кровообращение.
И летом им приходилось не легче. В тех широтах солнце встает к 3 часам, а садится ближе к полуночи, так что механики даже не тратили время на возвращение в деревню, чтобы переночевать в избах. Они строили шалаши и спали прямо рядом с самолетами. Кроме того, им не хватало необходимых инструментов, технических руководств на французском языке, а главное – еды.
В Советском Союзе рацион механиков сильно отличался от рациона пилотов. Нас кормили почти приемлемо – давали, помимо прочего, масло, особый чай, дополнительные пайки для фронтовиков. Механики же большую часть пропитания добывали сами, как могли. Во французских ВВС они не привыкли к такой огромной разнице в отношении к летному и техническому персоналу. В итоге одни подворовывали, другие ловили местных кошек, чтобы хоть как-то обеспечить себе дневную порцию калорий, а советским гражданам это очень не нравилось.
Кроме того, в обмундирование пилотов входили теплые сапоги из собачьих шкур, механики же довольствовались обувью из войлока, а она плохо защищала от мороза и превращалась в губку во время оттепели.
Ко всему прочему, на авиабазах порой случались трагические происшествия, из-за которых пребывание на фронте казалось механикам еще страшнее. В самолетах модели Як-1 плохо работали пневматические системы и часто выходили из строя на морозе. Одному из моих французских механиков из-за этого оторвало руку пулей калибра 12,7 мм, когда он отлаживал пулемет, стреляющий через винт.
Нам доставалась вся слава. Мы были окружены героическим ореолом, который в свое время создали для истребительной авиации асы Первой мировой войны. О нас рассказывали в газетах и по радио, часто снимали на кинопленку и фотографировали в целях советской пропаганды. Анаши механики для граждан СССР оставались безвестным обслуживающим персоналом.
По всем этим причинам в начале августа они предпочли вернуться на Ближний Восток. И «Нормандия» обрела свою отличительную черту, сделавшую ее уникальным явлением в истории авиации: отныне ее летный состав был укомплектован представителями одного государства, а технический состав – представителями другого. Она стала единственным на фронтах Второй мировой войны франко-советским боевым подразделением.
Мы покидаем Хатёнки 18 августа. Наша задача – прикрытие с воздуха нового наступления, которое готовится в районе Ельни. Немцы 3 августа отступили из Орла. Они отступают по всей линии фронта, но не прекращают ожесточенных боев.
После долгого периода, проведенного в Хатёнках – мы пробыли там два с половиной месяца, – в ближайшие две недели нам предстоит часто менять пункты базирования: Городечня, Спас-Деменск, Мишково, Барсуки, Филатки, Слободка. Каждый такой перелет приближает нас к вражеским позициям, а также способствует укреплению дружеских отношений между французскими пилотами и советскими механиками.
Во время коротких передислокаций пилоты нередко везут механика с собой в узком отсеке между бронированной панелью за сиденьем и хвостовой частью Яка. Прекрасное доказательство взаимного доверия: ты знаешь, что с тобой в самолете, зажатый в тесном пространстве, ничего не видя вокруг, находится человек без парашюта, и его жизнь зависит от тебя.
А поскольку я всё делаю не так, как все, мне порой удается прихватить на борт и Зазуту – белую собачонку с коричневыми пятнами на брюхе. Я ее недавно подобрал, и она тотчас сделалась талисманом «Нормандии». Однажды в процессе одного из таких «пассажирских рейсов» я для развлечения сделал в воздухе пару зигзагов, а по приземлении увидел, что мой верный механик Александр Капралов выбирается из самолета с Зазутой на руках. Меня это удивило – обычно собака первой выскакивала наружу, чтобы надышаться свежим воздухом.
– Ее укачало, – пояснил Капралов.
И правда – едва он поставил Зазуту на землю, у нее разъехались лапы от слабости, и бедняжка грохнулась в обморок. У меня в самолете были шоколад и бисквиты, я привел питомицу в чувство и принялся откармливать ее вкусностями.
– Эй, лейтенант! Это же НЗ! – возмутился Капралов.
– Да наплевать, – отозвался я. – Если меня собьют, он мне уже не понадобится, пусть лучше собака съест. Хотя, надеюсь, все же не собьют…
С течением дней отношения между нами, пилотами и механиками, становились все доверительнее. В некоторых случаях завязывалась настоящая дружба – как между мной и Капраловым, Лефевром и Метеевым[48], Риссо и Угроватовым, де Сеном и Белозубом. Эти советские ребята, большинство которых были нашими ровесниками, демонстрировали на фронте поразительную преданность своим летчикам.
Перед каждым боевым вылетом у нас проходит один и тот же ритуал. Механик, ответственный за самолет, поджидает пилота и докладывает ему:
Однажды вечером, вернувшись с задания, я бегу к шефу наших механиков, капитан-инженеру Сергею Агавеляну. Он невысокий брюнет, всегда подтянутый и безупречно одетый.
– У моего «яка», похоже, мотор барахлит. Я чувствовал вибрацию во время полета.
– Поглядим, что там у него внутри, месье лейтенант, – обещает Агавелян с извечной любезностью.
На следующее утро я прихожу на аэродром очень рано и вижу, что механики заканчивают монтаж двигателя. Они заменили его за ночь, пока я спал.
Своих летчиков механики боготворят, и вступятся за них перед кем угодно: это мой пилот, не смейте его трогать! Когда мы ночуем на аэродромах, расположенных совсем рядом с линией фронта, они порой охраняют наш сон с оружием в руках. Механики разделяют нашу радость после каждой воздушной победы – им в таких случаях полагается довольно существенная денежная премия. И не одного механика мы заставали в слезах, горевавшего в пустом капонире, когда его пилот не возвращался на базу.
Еще механики высоко оценили наше решение передавать собственные премии за сбитые вражеские самолеты советскому правительству на строительство новых летательных аппаратов. Моя личная позиция по этому вопросу проста: мне кажется полнейшим абсурдом брать деньги за убийство ближнего своего. Мы добровольцы, а не наемники.
Не менее теплые отношения связывают нас и с братьями по оружию из 18-го гвардейского авиаполка, а также с пилотами
Чтобы не впасть в уныние на бескрайних просторах этой огромной страны, куда не доходят весточки от наших близких, мы неосознанно возвели стену между собой и внешним миром. О прошлом говорим редко и об исходе войны предположений не строим, потому что слишком хорошо понимаем: наши шансы вернуться домой ничтожны. Мы – сплоченная компания друзей, и дружба лишь крепнет от того, что у нас общий быт, общие задания и общие заботы. Поскольку нет смысла выдумывать планы на будущее, наши разговоры вертятся в основном вокруг самолетов, моторов, столкновений с противником, прогнозов погоды и, по необходимости, вокруг вонючего супа.
Но даже если наша еда воняет, а в
Мы поем и пляшем под звуки аккордеона с пехотинцами, сделавшими привал возле нашего аэродрома перед тем как отправиться на линию фронта. Мы можем обменяться лишь парой слов, но в эти слова вкладываем всю душу. Благодаря переводчикам узнаём от них о страшных сражениях под Сталинградом.
Даже «ночные ведьмы» не обходят нас своим вниманием. Однажды вечером, пролетая над аэродромом, они сбросили шерстяную куклу в цветах нашего флага, которую специально связали для
Вопреки устрашающему прозвищу, «ночные ведьмы» – очаровательные девушки из 588-го ночного легкобомбардировочного авиаполка, сформированного исключительно из пилотов женского пола. Когда наступает ночь, они отправляются бомбить вражеские позиции на борту своих У-2, самолетов той же модели, что у нашего пилота-связного Жана де Панжа. У-2 летят на предельно низкой высоте, чтобы остаться незамеченными для немецких ночных истребителей. Поблизости от цели девушки глушат моторы и переходят на планирующий полет. А когда немцы с ужасом слышат характерный свист, издаваемый скользящими в воздухе бипланами, уже слишком поздно – «ночные ведьмы» сбросили бомбы и снова завели двигатели, чтобы пуститься в обратный путь. Но и в рядах «ночных ведьм» потери очень велики. Бипланы из фанеры и полотна, медленные и уязвимые, становятся легкими мишенями для немецких зенитчиков, которые разносят их вдребезги, едва поймав в перекрестье лучей прожекторов.
Прозвище свое «ночные ведьмы» получили от немцев, измученных непрерывными налетами У-2, не дававшими отдохнуть после ожесточенных дневных боев. И если им удавалось захватить экипажи живыми, они, увидев под шлемофонами и очками длинные светлые волосы и хорошенькие личики, поступали с девушками безжалостно.
Как и мои товарищи, я пополнил личный список воздушных побед в тот период, когда шло освобождение Ельни и началось наступление на Смоленск: семь сбитых вражеских самолетов между концом августа и серединой сентября. Некоторые победы я одержал в одиночку, другие – вместе с одним или несколькими соратниками.
Я был доволен прежде всего потому, что удалось подстрелить три «фокке-вульфа» – в паре с моим другом Альбером, в паре с Жозефом Риссо и единолично. FW-109 мы не любим – эти истребители «сложны в обработке», что на нашем летном жаргоне означает следующее: их трудно загнать в такое положение, чтобы можно было открыть прицельную стрельбу. Они стремительно набирают высоту, да и вообще летают на запредельных высотах, выше всех, поэтому особенно опасны – немецкие летчики занимают позицию против солнца, а затем могут совершить молниеносный заход на атаку и уйти в пике.
Думаю, все эти бои я сумел провести без излишнего риска, ведь в наушниках моего шлемофона не переставал звучать голос Марселя Альбера, аса из асов «Нормандии», повторявшего приказ: «Не забывай, Поип, хороший пилот – живой пилот».
Без риска и еще без ненависти. Как и Падди Финукейн, мой командир в Королевских ВВС, я стрелял в самолеты, не в летчиков. Когда удавалось сбить вражеский истребитель, я сначала испытывал гордость – это же была победа, – но потом задумывался о человеке, который сидел за его «штурвалом». Однажды я спикировал метрах в двадцати от падающего самолета, только что прошитого очередями из моих пулеметов, и успел разглядеть парня, застрявшего в кокпите. Мне стало не по себе. А чуть позже, увидев, как в небе подо мной раскрывается парашют, я вздохнул с облегчением. Нет, война – это совсем не здорово. Воевать хотят лишь те, кто не знает, что это такое.
В октябре эскадрилья «Нормандия», одержавшая в воздушных боях больше пятидесяти официально засвидетельствованных побед, удостоилась от генерала де Голля звания «соратник Освобождения»[49].
А 6-го числа я попал под обстрел вражеских самолетов и, возвращаясь на аэродром, почуял, что с моим «яком» что-то не так. Пришлось по радиосвязи попросить, чтобы его внимательно рассмотрели с земли.
– Одну стойку шасси заклинило, Ролан. Похоже, пневматический привод задет, – сообщил мне майор Пуйад. – Агавелян говорит, надо прыгать, другого выхода нет. Что думаешь делать?
Я ответил без колебаний:
– Буду садиться на одно колесо.
Пуйад, помедлив пару секунд, дал мне «добро». Заходя на посадку, я видел под крыльями «яка» направлявшиеся к посадочной полосе санитарный фургон и пожарную машину. Туда же спешил весь технический состав аэродрома.
Я предельно концентрируюсь, планирую на минимальной скорости, выравниваю «як» и преспокойно сажусь на одно колесо, как будто так и надо. В конце пробега даю крен на правое крыло и совершаю поворот на 90 градусов, прежде чем остановить аппарат.
Пуйад с облегчением переводит дыхание. Агавелян тоже, потому что мне удалось вернуть самолет без серьезных повреждений.
– Прости, Капралов, я слегка помял «такси», – говорю я, вылезая из кокпита, довольный, что удалось так легко отделаться.
Агавелян со своей извечной педантичностью забрасывает меня вопросами – хочет знать новую технику посадки в мельчайших подробностях. На основе моих ответов наш капитан-инженер составит пошаговую инструкцию посадки «яков» на одно колесо. Оказывается, я, сам того не ведая, изобрел «метод де ла Пуапа», и многие мои товарищи испробуют его в ближайшие месяцы.
Но не всем сопутствовало мое везение – «Нормандия» дорого заплатила за свои победы тем летом и той осенью 1943-го. Жану Рею 28 августа оторвало голову выпущенным с земли снарядом, когда он выполнял связную миссию в паре с Луи Астье. Поль де Форж и Жан де Сибур были сбиты 31 августа. На следующий день Альбер Дюран, один из лучших пилотов эскадрильи, прибывший в СССР, как и я, осенью 1942-го, не вернулся на авиабазу. Жеральд Леон был убит осколком 4 сентября. Андре Ларжо пропал без вести 14-го, Андре Бальку – 20-го. Очередной траурной датой стало 13 октября – были сбиты Роже Дени и Морис Бон. А еще через два дня мы лишились Лео Барбье.
К счастью, случались и чудеса. Пьер Жаннель с разорванным парашютом приземлился на участке танкового наступления в разгар боевых действий. Он сломал позвоночник и был обязан своим спасением медсестре, которая всю ночь согревала его своим телом, чтобы раненый не умер от переохлаждения. Полгода пролечившись в госпитале, лейтенант Жаннель вернулся к нам и пилотировал связной самолет Як-6.
В своей первой военной кампании, одновременно доблестной, победоносной и трагической, эскадрилья понесла потери, но и набралась опыта. Немцы отступали на запад по всей линии фронта. Советские войска освободили Смоленск ценой почти полного разрушения города. Как и французский Сен-Ло, с которым то же самое случилось несколько месяцев спустя, Смоленск, уже не раз в своей истории подвергавшийся опустошению, мог отныне называться «столицей руин».
Мы одержали больше семидесяти воздушных побед и при этом потеряли двадцать одного пилота из личного состава, насчитывавшего всего тридцать шесть. Из четырнадцати первых летчиков-истребителей, приехавших в Иваново в конце 1942 года, нас осталось пятеро: Марсель Альбер, Дидье Беген, Марсель Лефевр, Жозеф Риссо и я. Еще нужно добавить Жана де Панжа, нашего пилота-связного, много раз рисковавшего жизнью, чтобы вызволить из беды своих товарищей, потерявшихся или совершивших вынужденную посадку.
Тюлана, Литольфа, Бизьена, Кастелена, Дервиля, Дюрана, Познанского и Прециози, ветеранов с авиабаз Райака и Иванова, больше нет. Что до Ива Маэ, он был сбит 7 мая, попал к немцам в плен, три раза бежал из лагеря, но его ловили и возвращали. В итоге он станет одним из немногих пленных, выживших к концу войны. Мы увидимся с ним лишь в августе 1945-го, после возвращения во Францию.
Шестого ноября 1943 года у нас состоялась масштабная передислокация в тыл, на зимние квартиры. Мы перебазировались в Тулу, которая находится в нескольких сотнях километров к югу от Москвы. Время восстановить силы и пополнить личный состав, истаявший, как снег на солнце. Майор Пуйад как раз отправился в Алжир – будет там ходатайствовать за «Нормандию» перед генеральным штабом «Свободной Франции» и представителями союзников.
Жизнь в Туле разительно отличается от жизни на передовой. Нас разместили на современном аэровокзале, оснащенном взлетно-посадочной полосой с твердым покрытием.
Первые пятнадцать новичков прибывают в конце декабря – начале января из Англии, Алжира и с Ближнего Востока. Среди них есть опытные пилоты, побывавшие в боях на разных фронтах, – например, Жак Андре, Франсуа де Жоффр, Константин Фельдзер, Роже Соваж. Но есть и молодняк, только что окончивший летные школы. Однако все как один рвутся в схватку.
По лицам мы догадываемся, что новички слегка озадачены при виде развеселой банды приятелей, которые небрежно одеты, перешучиваются молодыми голосами и встречают их с улыбками от уха до уха, да еще подтрунивают.
– Кто-нибудь играет в дартс? – интересуюсь я.
– Здорово, кореша! Куда прошвырнемся? – подхватывает Марсель Альбер с непринужденностью парижского уличного мальчишки.
– Эй, парни, есть кто из Мар-рселя? – вопрошает, по-южному раскатывая звук «р», Жозеф Риссо.
В Алжире и в Москве им все уши прожужжали рассказами о наших бесконечных списках побед, пригоршнях медалей и количестве приказов с объявлением благодарности. Они ожидали увидеть «стариков» постарше, посуровее и в безупречных мундирах. В общем, лед между нами растоплен в первые же минуты, и новички мгновенно забрасывают нас вопросами – им не терпится узнать все о сбитых врагах, о жизни на передовой, об отношениях с местным населением и в первую очередь с девушками.
Нам, пионерам эскадрильи, поручено привести новую команду в боевую готовность. Прежде всего это задача двух Марселей – нашего чемпиона Альбера и строгого, но увлеченного своим делом наставника Лефевра.
Обучение проходит на двухместных Як-7 с двойным управлением. С самого начала не обходится без поломок, потому что эти пилоты не привыкли приземляться на снег и летать над необозримыми белыми просторами, где почти нет ориентиров. Проблемы, с которыми они сталкиваются сейчас, живо напоминают мне о собственном опыте год назад в Иванове.
Де Жоффр, угодивший в снежную бурю при заходе на посадку после первого же вылета, приземляется настолько неудачно, что чуть было не сносит с полосы на скорости почти 100 км/ч советский Ла-5. Происходит столкновение, оба самолета получают значительные повреждения, а винт Як-7 останавливается в волоске от головы советского пилота.
– Ничего себе начало! – возмущенно орет Лефевр. – Ты фрицев должен убивать, фрицев, а не русских!
Папаше Маглуару еще не раз придется драть глотку, когда его ученики приступят к одиночным тренировочным полетам на Як-9. В следующие недели он потеряет счет покореженным винтам и сломанным шасси. И это не учитывая аварийных посадок в чистом поле.
В середине января у нас радость – командир вернулся. Пуйад прилетел из Алжира с пятой нашивкой (его произвели в подполковники) и целым мешком медалей для всего личного состава «Нормандии». Пепито тоже счастлив снова нас увидеть. Он сыт по горло политическими дрязгами между французами, колебаниями англичан, которые с большой неохотой отпускают к нам французских летчиков, уже служащих в Королевских ВВС, и плохо скрываемым беспокойством американцев, наблюдающих, как растет и развивается «Нормандия». Короче, он сказал нам так: «Достал меня этот чертов Алжир до печенок».
Пепито такой же, как мы: политика его не интересует. Он хочет бить нацистов, общего врага, а на остальное ему наплевать.
Пополнение продолжает прибывать, и наконец становится возможным создание третьей эскадрильи. Это происходит 7 февраля. Из малочисленного авиаподразделения «Нормандия» превращается в полноценный истребительный полк.
Именно в таком составе мы неделю спустя с большой помпой встречаем прилетевший из Москвы «Дуглас» с советскими генералами Шимановым и Левандовичем, а также генералом Пети, главой французской военной миссии в Москве.
Стоит чудесное зимнее утро, морозное и солнечное. Мы, пилоты и механики, выстроились перед зданием аэровокзала по стойке «смирно» в безупречную шеренгу. На нас советско-французская униформа,
Генерал Шиманов вручает ордена Красного Знамени. Этой награды удостаиваюсь я, а также подполковник Пуйад, капитан Беген, лейтенанты Марсель Альбер и Марсель Лефевр. Генерал Пети посвящает меня и моих товарищей в кавалеры Почетного легиона. Это незабываемый момент: представитель де Голля возлагает саблю на мое плечо, слегка ударяет клинком, а затем крепко пожимает мне руку.
Эмоции зашкаливают, когда объявляется о посмертном присвоении наград нашим павшим соратникам: Леону, Бальку, Дэни, Бону, Ларжо. Со слезами на глазах я вспоминаю февральский день 1940 года, когда получил первый пилотский значок в летной школе Анже. Я думаю об отце, который непременно испытал бы чувство гордости за меня, и о маме. О сестре и брате, давно не дававших о себе знать. И о моих однокашниках из выпуска Z – должно быть, они продолжают завоевывать боевую славу в небе Англии во главе с Маридором.
Звучит «Марсельеза», два флага – французский и советский – одновременно поднимаются в морозном воздухе, и лишь каменное сердце не способно дрогнуть в этот миг.
«Нормандия» растет и набирается сил до весны, а в конце апреля у нас уже достаточно личного состава, чтобы сформировать четвертую эскадрилью. Пуйад пожелал, чтобы каждая эскадрилья взяла себе имя в честь какого-нибудь из городов «нашей» провинции. Первая теперь называется «Руан», вторая – «Гавр», третья – «Шербур», а четвертая – «Кан».
Я служу в «первой» под командованием моего приятеля Марселя Альбера и очень этим доволен. Пуйад, талантливый руководитель, сразу понял, что нельзя разлучать Бебера и Поипа, «пролетария» и «барина», мы ведь как братья-близнецы.
За полгода и полмесяца, проведенные в Туле, Пепито сумел показать себя превосходным лидером. Именно благодаря ему так быстро сложилась сплоченная команда, в которую на равных вошли уцелевшие пилоты из первого состава «Нормандии» и новички, прибывшие со всех концов света. Поначалу все было непросто – когда майор Дельфинб привез с собой группу летчиков, которые, так же, как и он сам, участвовали в дакарских событиях на стороне вишистов, мы встретили их ледяными взглядами и колкостями. Двадцатилетние не склонны к компромиссам, так что мы не поскупились на ядовитые стрелы в адрес бывших противников. Но очень скоро добродушие, здравый смысл и боевой задор Пуйада разрядили обстановку. Именно тогда, в Туле, стараниями Пепито сплотился, воспрял и во всех отношениях пошел на взлет авиаполк «Нормандия».
Мы живем в комнатах по пять-шесть человек, но если выдается погода, не благоприятствующая полетам, проводим время в общем зале все вместе. У нас есть любители бриджа и фанаты белота. Я предпочитаю дартс и покер; из-за успехов в этой карточной игре «первую» теперь все проклинают и дразнят «мафией».
Еще в этот долгий период почти полной бездеятельности мы развлекаем себя тем, что придумываем клички. «Старики» ими давно обзавелись (с легкой руки Марселя Альбера это стало особенностью «Нормандии»), теперь настал черед новичков. Мы быстро находим какую-нибудь отличительную черту характера, внешности, поведения, биографии, а дальше в дело вступает воображение: Роже Соваж у нас Верзила или Негр из-за роста и смуглой кожи; чемпион Европы по легкой атлетике Жак Андре – Четыреста Метров; Монье мы называем Обмани-смерть, потому что этому парню удается выходить целым и невредимым из самых невероятных и очень опасных ситуаций.
Еще у нас есть Эйхенбаум – Бум-Бум; Жюль Жуар – Жулик; Ив Фору – Аплодисмент; Роже Дени – Политех; Казанёв – Заваруха; Гастон – Чемодан; Мартело – Полмили; Ирибарн – Гриборн; Бурдьё – Челюсти; Ктоффо – Ктоф; Амарже – Надин; Бертран – Заначка; Сэн-Фаль – Фаллос; де Сен – Секвана[50]; Дельфино – Финошар; Дуар – Жирдяй; Мерцизен – Фитюлька; Мансо – Джиджи; Эмоне – Джонни; Константина Фельдзера мы зовем на русский манер Костя, и так далее.
Некоторые даже удостаиваются целого списка прозвищ. Я, к примеру, то Поип, то Плутон, то Маркиз, то Виконт, а порой становлюсь де ла Растяпом, если Марселю Альберу угодно высмеять мою пресловутую рассеянность и неуклюжесть. Жозеф Риссо тоже балованный: помимо клички Кадолив (по названию его родной деревни), за подвиги в амурных делах он удостоился деликатного прозвища Сцепная Тяга.
С авиавокзала под Тулой мы регулярно выбираемся в город. После долгих и по большей части монотонных дней в расположении полка, возможность развеяться по вечерам приходится очень кстати. В городе мы узнаём, что, наряду с цирком, есть еще одно заведение, совершенно необходимое советским фронтовикам: Дом Красной Армии. Там можно выпить пива, посмотреть театральные спектакли и концерты, послушать хор Красной Армии и, что для нас самое главное, – познакомиться с девушками. Девушки в этом большом здании, расположенном рядом с собором, – дорогие гостьи. А мы, благодаря необычной военной форме и энергии двадцатилетних, пользуемся у них успехом. Танцуем под звуки скрипок,
Затемно возвращаясь на базу, важно не опоздать на последний автобус, иначе придется два часа топать на морозе по нескончаемому бульвару, который пересекает город с севера на юг. Окна здесь по ночам освещены только у огромного оружейного завода, работающего сутками напролет, чтобы обеспечить растущие нужды советских войск.
С наступлением весны летная подготовка становится интенсивнее. Мы рады снова начавшимся вылетам, но наш энтузиазм охлажден трагическим происшествием.
Поздним утром 18 марта погода стояла пасмурная, в небе громоздились внушительные тучи. Несмотря на это Бурдьё и Жуар совершали тренировочный полет в паре. Жуар был в прекрасном настроении – тем утром он узнал, что ему присвоено звание младшего лейтенанта.
Долго радоваться повышению, к сожалению, не пришлось. Вскоре после взлета, в пятидесяти километрах к северу от базы, два Як-9 столкнулись при выходе из облаков. Самолет Бурдьё камнем спикировал в землю и взорвался. Жуар успел выбраться из кокпита и прыгнуть с парашютом. Он думал, что все обошлось, но в тот самый момент, когда спасительная земля уже была совсем близко, его нагнал потерявший управление Як-9 и крылом сорвал парашют.
Русские пехотинцы нашли тело Жуара среди обломков его самолета. Мы похоронили обоих товарищей в березовой роще. Была метель. Мы с трудом сдерживали слезы, глядя, как в обледеневшую землю опускаются простые гробы, сколоченные из светлых досок.
Морис Бурдьё из февральского пополнения погиб всего через месяц после приезда в расположение «Нормандии». Смерть Жюля Жуара, нашего Жулика, парня из Рубе, стала для меня особенно тяжелой утратой. Он был пламенным патриотом, из породы Марселя Лефевра и моего друга Шарля Энгольда, погибшего в Англии. Свою смелость и преданность Франции Жюль Жуар доказал в Дакаре, приземлившись на «Кодрон-Люсиоле» в самой гуще вишистских войск, чтобы призвать их присоединиться к «свободным французам». Его отец, уже потерявший одного сына на войне, умрет от горя через несколько месяцев после возвращения «Нормандии» на родину.
День 30 марта ознаменовался новым происшествием. Авиаполк собрался в полном составе, чтобы продемонстрировать чудеса высшего пилотажа важным гостям: к нам прибыли генерал Захаров, писатель Илья Эренбург и бывший министр воздухоплавания Пьер Ко.
Представление заканчивается, самолеты начинают заходить на посадку, как вдруг Монье сообщает по радио, что у него заглох мотор. Он отказывается прыгать с парашютом и собирается приземляться с остановившимся винтом.
Мы с ужасом наблюдаем, как, не долетев до посадочной полосы каких-то сто метров, его Як-9 врезается в деревья. Я зажмуриваюсь за секунду до того, как раздается страшный треск и грохот, от которого все вздрагивают, а когда открываю глаза, вижу валяющиеся на снегу обломки «яка». Как и все очевидцы этого события, я уже представляю себе разорванного в клочья беднягу Монье, чьи останки разбросаны вперемежку с покореженными деталями самолета в радиусе нескольких сотен метров.
Мы бежим к месту катастрофы и замираем как вкопанные при виде Монье, по прозвищу Обмани-смерть, который стоит посреди дымящихся обломков и даже делает пару шагов нам навстречу. Щека у него в крови, он хромает, но жив-живехонек.
– Не в этот раз, парни, – говорит нам, держась за поясницу, Монье с тенью улыбки на перекошенном лице.
Чертов Обмани-смерть в который раз оправдал свое прозвище! В 1941-м, на курсах переподготовки в Королевских ВВС, он врезался в дом на своем «Тайгер Мот» после того, как поднырнул под провода высоковольтной линии электропередач. На следующий год, тоже в Англии, потерял сознание в кабине «харрикейна» и очнулся всего в нескольких метрах от земли. В 1943 году, когда он служил на Ближнем Востоке, из-за поломки двигателя ему пришлось приводниться на Тивериадском озере – тогда снова произошло чудо… И Монье будет являть нам новые чудеса, пока война не закончится. К примеру, 30 июля 1944 года в районе города Алитуса его собьет «мессершмитт», и он проведет всю ночь на дереве.
Увы, в конце концов удача покинет и Обмани-смерть. Уже после войны, 3 марта 1953 года он, летчик-испытатель компании Марселя Дассо, разобьется за штурвалом «Мистэр II» (Mystère II). Это произойдет за несколько дней до того, как в аэропорту Ле-Бурже сядет самолет с останками погибших в СССР пилотов «Нормандии».
Мы теряем Фуко 21 апреля – он неудачно выполнил «бочку», возвращаясь из тренировочного полета. Хороним его в березовой роще рядом с Жуаром и Бурдьё.
Несмотря на потери, авиаполк продолжает расти и развиваться, а вокруг нас тем временем уже бушует безудержная русская весна. За считаные дни деревья одеваются новой листвой, земля – травой, а вдоль изгородей распускаются цветы.
Дни становятся длиннее, и всем уже не терпится снова ринуться в битву. Я тоже готов отправиться на передовую – мы с Жаном де Панжем, отличным товарищем в любых жизненных ситуациях, вместе провели долгий отпуск в Египте и великолепно отдохнули. Что может быть лучше для восстановления сил, чем целый месяц каникул, особенно если у тебя в карманах жалованье, накопившееся за полтора года! Разумеется, мы ни в чем себе не отказывали. В Каире и в Александрии жили в лучших отелях и ели в лучших ресторанах. Даже купили машину – здоровенный кабриолет «Хадсон», чтобы почувствовать себя настоящими туристами, и накатались вволю – нос по ветру, на носу солнечные очки, а в салоне кабриолета красивые девушки, подхваченные в каком-нибудь казино или на вечеринке.
Однако под конец отпуска жизнь богатых бездельников нам прискучила вместе с пальмами, солнцем и прочими радостями жизни. Обоим захотелось поскорее снова увидеть нашу веселую банду из верных механиков и друзей-пилотов. Короче, вернуться в семью, которой они стали для нас за прошедший год.
Май 1944-го выдался в Туле пасмурным и дождливым, но утром 25-го числа развиднелось. Лихорадочная атмосфера, воцарившаяся на базе, напомнила мне тот мартовский день сорок третьего, когда мы покидали Иваново, начиная свою первую военную кампанию. Чуть больше года назад в СССР было всего пятнадцать французских пилотов. Теперь нас почти шестьдесят, а наши новенькие Як-9 – на некоторых из них установлены грозные 37-миллиметровые пушки – находятся под опекой трех сотен советских механиков. Немцы, кто не спрятался – мы не виноваты…
«Нормандия» уже не просто политический символ. Это полноценный истребительный авиационный полк, отлично подготовленный и оснащенный. Однако можно сказать, что он чудом уцелел: если бы не Пуйад, пустивший в ход всю свою силу убеждения и настойчивость, этой зимой от французского авиаподразделения ничего не осталось бы.
Генерал Захаров, разумеется, не мог пропустить это событие, и 25 мая он с нами, причем взволнован еще больше, чем мы. Выбившись из официального графика на целый час, командир 303-й авиадивизии наконец усаживается в тесную для такого гиганта кабину Ла-5, и вслед за ним все четыре эскадрильи – «Руан», «Шербур», «Гавр» и «Кан» – взмывают в воздух малыми звеньями по два самолета. Вторая военная кампания началась! Отлично отдохнув и набравшись сил, мы надеемся, что она станет последней и с ее окончанием мы вернемся домой.
Авиаполк берет курс на запад, в Белоруссию. Пункт назначения в пятистах километрах – деревня Дубровка неподалеку от Смоленска. Нас направили туда, потому что готовится крупное наступление в районе Орши и Витебска. Мотор моего Як-9, отлаженный механиками Агавеляна, работает как часы. Я словно чувствую нетерпение самолета – он, как и я, готов ринуться в бой, и сделает это, стоит лишь мне качнуть рычаг управления двигателем. Давно я уже не испытывал такого наслаждения от пилотирования, тем более что рядом мои товарищи, и они тоже горят желанием броситься в схватку.
Под нами проплывают воронки от взрывов, обгоревшие остовы танков и разрушенные избы, напоминая, что по этой земле уже прокатилась война.
Я слышу в наушниках советы Марселя Альбера новичкам:
– Внимание, райаки! Мы входим в зону боевых действий. Не забудьте о предохранителях и коллиматоре. Включить компрессоры. Мало ли что…
Мы пролетаем над Днепром, над лежащим в руинах Смоленском, и вот уже видна Дубровка в каких-то двадцати километрах от линии фронта. На земле новички сразу получают культурный шок: здесь нет ни водопровода, ни электричества, консервная банка с дырочками, пробитыми гвоздем, служит насадкой для импровизированного душа, а гильзы от снарядов – керосиновыми лампами. Кроме того, в
В первый день у каждого из нас есть право на сто граммов водки, чтобы отпраздновать новоселье. Вечер проходит весело в компании наших русских товарищей из 18-го гвардейского авиаполка во главе с их командиром полковником Голубовым – он производит сильное впечатление на новичков широченными плечами и манерой оглушительно стучать кулаком по столу, требуя выпивки.
Поскольку линия фронта проходит совсем рядом, Пуйад принял решение ежедневно высылать патрульные звенья над позициями. Марсель Лефевр, набравшийся инструкторского опыта в Туле, дает рекомендации новичкам и на этот раз: «Скорость 480, включить компрессор, активировать коллиматор, пушку и пулемет. Переключайте баки каждые полчаса полета. И главное, никогда не теряйте из виду командира звена…»
Бедняге Лефевру так и не довелось оценить успехи своих учеников. Утром 28 мая, возвращаясь из разведывательного вылета, он обнаружил, что давление в топливном баке упало до нуля из-за утечки в трубопроводе. Весь забрызганный маслом, задыхаясь от испарений, Лефевр постарался поскорее добраться до аэродрома. Но всего в нескольких метрах над посадочной полосой его Як-9 с портретом Папаши Мальгуара на фюзеляже вспыхнул в один миг. Лефевру удалось посадить его, открыть фонарь и выпрыгнуть, а самолет, охваченный пламенем, поехал дальше по полосе.
Мы с ужасом увидели, как Лефевр, живой факел, срывает с себя горящую куртку и лихорадочно катается по земле. Пилоты, механики и солдаты бросились к нему, чтобы потушить огонь. Самолет, между тем, уже полыхал, оглушительно взрывались боеприпасы.
Лефевра уложили на носилки. На него было страшно смотреть – кожа лоскутами свисает с обгоревшего лица, на руках тяжелейшие ожоги, одежда похожа на обуглившуюся бумагу. Но он как будто еще не чувствовал боли, даже пытался улыбаться и нашел в себе силы нас успокоить – мол, все будет нормально. Наш врач Лебединский, оказавший ему первую помощь, сразу оценил степень ожогов, особенно на бедрах, однако не решился высказаться.
Печальный выдался духов день. После полудня Лефевра перевезли в госпиталь в московских Сокольниках на борту связного Як-6. Агония, сопровождавшаяся долгими периодами забытья и бреда, продлилась неделю. Он умер на рассвете 6 июня, сжимая обгоревшей ладонью руку майора Дельфино, не отходившего от него сутками напролет.
Лефевр умер в знаменательный день, на который он возлагал большие надежды. Судьба не подарила ему возможности отпраздновать высадку союзников на побережье его родной провинции, давшей название нашему авиаполку.
Очередной траур, сразу после начала нашей второй военной кампании, тяжело переживают все пилоты. Новички потрясены – они потеряли лучшего инструктора; «старики» искренне скорбят. Мы больше не услышим страстных патриотических речей Ла-Фьевра, каждый день отмечавшего изменения линии фронта на штабной карте, которую он возил с собой с базы на базу. Мы лишились не только верного товарища, всей душой преданного советскому народу, – от нас ушел один из лучших летчиков-истребителей. Лефевр, бесспорно самый зрелый и серьезный из нас, говорил торжественным тоном: «Мы покинули Францию, когда она была унижена и оскорблена врагом. Мы можем вернуться туда только с победой».
Советское командование прислало в Дубровку «Дакоту», чтобы соратники Марселя Лефевра со дня основания «Нормандии» могли присутствовать на похоронах.
В этот день, 7 июня 1944 года, на Введенском кладбище в Москве нас шестеро: Альбер, Риссо, Шик, Лебединский, де Панж и я. Шестеро уцелевших из группы, прошедшей переподготовку в Иванове, несут на своих плечах гроб, накрытый трехцветным флагом, на котором лежат летная куртка и фуражка нашего товарища.
Когда военный оркестр почетного караула начинает играть Траурный марш Шопена, я не скрываю слез. Мы хороним Лефевра у подножия обелиска, поставленного в память о солдатах наполеоновской армии, сложивших голову в России.
Смерть Лефевра вызвала большой отклик в СССР. Несмотря на бурное развитие событий в провинции Нормандия, газета «Красная звезда» 7 июня посвятила половину первой полосы французскому летчику Марселю Лефевру, одержавшему 11 воздушных побед и погибшему в 25 лет.
Через две недели советские войска наконец-то начинают масштабное летнее наступление. Как и под Орлом, атаке предшествует грандиозная артиллерийская подготовка. Выстроенные в непрерывную линию протяженностью 600 километров от Украины до Белоруссии, тысячи пушек и «катюш» одновременно открывают огонь. Гром канонады не смолкает ни днем, ни ночью, у нас под ногами дрожит земля, а в избах мы уже не слышим друг друга.
После долгого периода относительного спокойствия мы рады снова взяться за дело. Сопровождаем бомбардировщики над вражескими позициями, но, к нашему великому удивлению, немцы реагируют вяло. Через два дня линия фронта прорвана между Витебском и Оршей, и сотни советских танков устремляются сквозь эту брешь в погоню за врагом. Мы тоже открываем новый счет воздушным победам – 26 июня за день сбиты восемь вражеских самолетов. Однако и список потерь пополняется – погиб Жак Гастон, по прозвищу Чемодан. Он прослужил в «Нормандии» всего три месяца.
Во время этого наступления полковник Голубов, командир 18-го гвардейского истребительного авиаполка, стал героем красочного эпизода. После боевого вылета, по пути на аэродром, его подстрелила немецкая зенитка. Голубову удалось совершить аварийную посадку на своем уже загоревшемся Ла-5. Спасаясь от огня, он отстегнул ремни, открыл фонарь, выпрыгнул из самолета, мчавшегося по земле на скорости 200 км/ч, и, кубарем прокатившись несколько десятков метров, потерял сознание. Какой-то солдатик, решив, что полковник мертв, взялся было стаскивать с него сапоги, и тут раздался громоподобный глас, будто из преисподней: «Я еще не умер!»
Голубов не умер, но был вужасном состоянии: кости переломаны, ушибы по всему телу.
«Ничего, ребята. И вы, французы, не сильно там расстраивайтесь. Я скоро вернусь и покажу им, из какого теста слеплен!» – пообещал он, лежа с забинтованной головой на носилках, перед тем как санитарный самолет унес его в Москву.
Голубов и правда вернулся через четыре месяца, собранный по косточкам и на совесть залатанный. Несмотря на хромоту, шрамы и спицы в костях, полковник снова взял на себя командование и во главе своего 18-го гвардейского участвовал в Восточно-Прусской операции.
Чертов Голубов! С каким же удовольствием я буду видеться с ним после войны по разным случаям и во Франции, и в России!
Под сокрушительными ударами советских танковых войск, пехоты и авиации немцы каждый день пятятся все дальше к Днепру и Березине, увязая в болотах, где их поджидают тысячи партизан. Орша освобождена 27 июня, Минск – 3 июля. Березина, ставшая общей могилой для наполеоновской армии 132 года назад, сейчас для нас, французов, – символ победы. За время весеннего наступления 1944 года уничтожены не меньше трех десятков вражеских дивизий. Все происходит так быстро, что нам опять нужно менять место базирования – перебираться ближе к передовой, поскольку линия фронта уже продвинулась на 200 с лишним километров. Ла-Фьевр не успевал бы перерисовывать ее на своей карте…
Под конец нашего пребывания в Дубровке случился инцидент, чуть было не повлекший серьезные последствия для двух наших товарищей. В один чудесный, теплый и солнечный день Амарже и Кюффо, у которых, надо думать, слегка кружилась голова от весеннего воздуха, а также от занудной лекции полковника Пуйада на тему русской революции, вломились в баню, когда там мылись женщины из службы тылового обеспечения.
Двое французов, тосковавших по приятным впечатлениям, даже не успели насладиться зрелищем, представшим перед их глазами в избе, где мы каждые две недели обливались водой с головы до ног. Под оглушительный аккомпанемент визга и воплей разъяренные дамы в клубах пара немедленно вышвырнули нарушителей за дверь, предварительно раздев их догола.
На том все могло бы и закончиться, однако советские фронтовики относятся к отношениям между полами очень серьезно и вольностей не дозволяют – контакты между мужчинами и женщинами на передовой здесь ограничиваются служебными интересами. Слухи о происшествии достигли ушей Захарова, и тот на следующий же день вызвал к себе в штаб Пуйада, чтобы пожаловаться ему на
Хорошенько наорав на двух нарушителей перед всем личным составом, Пуйад под конец заявил:
– Вам повезло, легко отделались. Поначалу генерал Захаров требовал выгнать вас из полка. Чтобы такого больше не повторилось!
Несмотря на грозный тон полковника, мы с трудом сохраняли серьезность. Я тоже кусал губы, стараясь не расхохотаться, когда слушал рассказ о подвигах наших Надин и Ктофа и представлял себе, какая запись могла бы появиться в их личных делах, если бы Захаров все-таки добился увольнения…
Мы наконец покидаем Дубровку 15 июля. Передислокация несколько раз откладывалась из-за нелетной погоды. Пункт назначения – Микунтани, южнее Вильнюса, в четырехстах километрах отсюда.
«Гангстеры» из «первой», как нас зовут между собой другие пилоты, первыми вылетают на запад. Вторая эскадрилья садится на травяной полосе полевого аэродрома Микунтани через двадцать минут после нас. Но не в полном составе. На перекличке отсутствует Морис де Сен.
– У де Сена небольшая проблема – судя по всему, утечка масла. Они с Матра, его ведомым, решили вернуться в Дубровку, – объясняет Мурье, командир «второй».
Теперь вроде бы можно не переживать за де Сена, и мы безмятежно ждем прибытия еще двух эскадрилий. Но они что-то запаздывают, и беспокойство возвращается. Летчиков, которым ничего не остается, как вглядываться в небо, охватывает дурное предчувствие. А поскольку телефонная связь не работает, узнать, что происходит в Дубровке, невозможно.
Наконец, уже ближе к вечеру, мы слышим характерный шум мотора «яка» и бросаемся со всех ног к первому же приземлившемуся самолету.
– Ну?!..
По лицу пилота, спрыгнувшего с крыла, сразу становится ясно – случилось что-то серьезное. Он сразу пробивается сквозь окружившую его толпу к Пуйаду:
– Полковник… Де Сен… – И тут пилот замолкает на несколько секунд, чтобы перевести дыхание, а потом продолжает рассказ, не глядя на товарищей, собравшихся тесной толпой вокруг них с Пуйадом. Когда рассказ окончен, мы все потрясены не меньше, чем выслушанный нами очевидец трагедии.
У де Сена действительно произошла утечка масла, и он вынужден был вернуться. Находившийся в Дубровке с двумя эскадрильями майор Дельфино передал ему по радио, что полоса свободна, можно садиться. Де Сен, ничего не видевший сквозь лобовое стекло, забрызганное маслом, несколько раз пытался приземлиться на соседних болотах, но ничего не вышло. Видя, что посадка невозможна, Дельфино связался с командным пунктом 1-й воздушной армии, и ответ последовал незамедлительно: пусть пилот бросает самолет и прыгает с парашютом. Дельфино передал этот приказ де Сену. Последовало молчание, потекли секунды, казавшиеся бесконечными, а в небе не появилось и намека на белый купол. В то время майор еще не знал, что де Сен на борту не один. Белозуб, его механик и друг, путешествовал в тесном отсеке «яка» за спиной летчика.
Пилоты «Нормандии», ожидавшие приказа на взлет, собрались вокруг машины с радиопередатчиком. К нему подключили громкоговоритель, и всем было слышно тяжелое дыхание товарища, молчавшего в кабине самолета, который уже заволокло густым дымом. «Я бы тоже не прыгнул. Там с Морисом Белозуб, а у него нет парашюта», – раздался вдруг голос в толпе. «И я бы не прыгнул», – подхватил другой. «И я», – прозвучал третий.
Дельфино в отчаянии передал микрофон Агавеляну:
– Ты здесь представляешь советское правительство, сам ему прикажи.
– Морис, прыгай, это приказ! Другого выхода нет!
Но Морис де Сен не прыгнул. Через несколько секунд после очередной неудачной попытки приземления вслепую его Як-9 потерял управление и взорвался, задев склон холма.
Морис де Сен и Владимир Белозуб похоронены бок о бок между двумя
В тот вечер в Микунтани полковник Пуйад собрал нас всех на минуту молчания в память о погибшем соратнике. У меня в глазах стояли слезы, как и у остальных пилотов. Де Сен был прекрасным товарищем, всегда приветливым, всегда с улыбкой. Его любили в «Нормандии». По природе замкнутый, он понемногу оттаял и освоился в нашей компании за полгода, прошедшие со дня его приезда в Тулу.
Трагедия де Сена и Белозуба имела большой резонанс в СССР. Пресса не обошла вниманием рыцарский поступок французского летчика по отношению к советскому механику, а после войны этот эпизод вошел в учебники истории как символ нерушимой дружбы между Францией и Россией. Школьники учили наизусть стихи и песни о Морисе де Сене и Владимире Белозубе – французском аристократе и волжском крестьянине, которые вместе погибли ради торжества свободы.
Лет через двадцать после возвращения во Францию мы с моим другом де Панжем сопровождали генерала Захарова, пожелавшего нанести визит матери Мориса де Сена на авеню Эйлау в Париже. Там, на маленьком столике в гостиной, я с волнением увидел две фотографии, поставленные одна рядом с другой. Это были портреты де Сена и Белозуба.
Мать нашего товарища, элегантная пожилая дама, с нежной печалью сказала, что ее Морис сделал правильный выбор и что она им гордится. Когда мы покидали эту квартиру, даже у великана Захарова, закаленного годами войны, на глазах были слезы.
В Микунтани как будто произошла смена декораций специально для нас: исчезли бесконечные русские просторы, березовые рощи и ставшие привычными избушки. Мы на территории старой Речи Посполитой. Кажется, вечность минула с тех пор, как я в последний раз видел холмистые луга и каменные домики. До чего же приятно на них смотреть – пейзаж напоминает мне об Анжу и о моей деревне Шампинье.
Авиаполк разместили на ферме с водокачкой посреди двора, прямо как у нас дома. Словно за какой-то час полета мы приблизились к Франции, по которой ужасно скучаем.
– Парни, это курорт! Ну чес-слово! – изрекает Марсель Альбер, мастер точных формулировок.
В небе здесь пока относительно спокойно, и мы пользуемся всеми преимуществами новой резиденции. Прежде всего налаживаем меновую торговлю – вокруг, куда ни глянь, разгуливают жирненькие, откормленные пернатые. За полтора года на
У местных крестьян дефицит одежды, поэтому средство обмена сразу находится. Форменная рубашка Королевских ВВС за восемь цыплят, три пары носков за дюжину яиц, свитер за два литра
С десертами еще проще – в окрестных лесах черным-черно от черники, каждый день кто-нибудь идет по ягоды и возвращается с полными корзинками. В Микунтани у нас пышным цветом распускаются способности кашеваров. После долгого дня приготовлений к трапезе, когда каждый с удовольствием вносит свою кулинарную лепту, мы жарим на вертелах добытую домашнюю птицу под открытым небом. Вечер вокруг костра продолжается песнями, потом мы наперебой рассказываем забавные истории, которые вспоминаются одна за одной, как по волшебству, а когда луна уютно устраивается в небе, мы залезаем в спальные мешки и тоже укладываемся на боковую, сытые, веселые и довольные, как малышня на каникулах в летнем лагере. Ночевать на свежем воздухе мы решили с первого же дня на этой авиабазе, к огромному неудовольствию вшей и клопов, населяющих похожее на хлев строение, где нас разместили. И ничего, что на рассвете бывает довольно прохладно.
С приходом лета мы обретаем еще одно удовольствие – можно заниматься физкультурой на воздухе. Маленькое озеро рядом с фермой становится для нас штатным бассейном, а на лужайке мы босиком, в одних кальсонах играем в футбол и в волейбол.
У механиков другие развлечения. Они пристрастились к охоте на немецких дезертиров, которые в здешних краях бродят толпами и прячутся по чащобам. Почти каждый вечер механики отправляются ловить их в ближнем густом лесу, и порой мы просыпаемся по ночам от выстрелов. «Охотники нашли дичь», – бормочем себе под нос и снова засыпаем. Механики возвращаются под утро, улыбаясь до ушей и потрясая трофеями – касками, пистолетами, сапогами солдат вермахта. Если бы не эти ночные рейды, безусловно опасные, трудно было бы себе представить, что война еще продолжается и линия фронта совсем рядом.
Я не охочусь. Предпочитаю возиться с аистенком. Он выпал из гнезда, а мы с Жаном де Панжем его подобрали и выходили. Теперь приходится много времени тратить на выслеживание лягушек в окрестных прудах и канавах, чтобы его прокормить. За несколько дней аистенок становится ручным и подходит совсем близко, когда я протягиваю ему на ладони кусочки мяса, сидя в траве на солнышке и любуясь природой.
В последних числах месяца каникулы заканчиваются. Мы снова поднимаемся в воздух, чтобы обеспечить прикрытие сухопутным войскам, форсирующим Неман. После этого начнется наступление на Восточную Пруссию. Из авиаподразделений мы сейчас ближе всех, и русские очень на нас рассчитывают. С самолетов видно бетонный мост, полностью разрушенный, среди обломков опор застряли танки. Солдаты пересекают реку шириной три сотни метров на паромах, лодках, челноках и плотах из пешеходных мостков и настилов. Тут просыпается немецкая зенитная артиллерия, и нам становится не до наблюдений. Женэ возвращается на базу с зенитным осколком в левом элероне, а Шарра вынужден прыгнуть с парашютом.
Из Микунтани мы 29-го числа перелетаем в Алитус, на берег Немана. Полотняный Завод, Смоленск, Березина и вот теперь Неман – мы невольно следуем маршрутом Великой армии Наполеона, но в этот раз русские на нашей стороне, что очень обнадеживает.
Авиаполк разместили в заброшенных зданиях рядом с аэродромом на правом берегу реки. Город на другой стороне, и мы, обустроившись на новом месте, не можем устоять перед искушением туда наведаться. В отсутствие моста приходится перебираться через Неман на лодках, а самые небрезгливые пускаются вплавь по реке, которая без устали несет куда-то трупы немецких солдат. Некоторые из них прибивает течением к опорам развалившегося моста, мертвецы громоздятся друг на друге, раздуваются и чернеют на солнце. Это зрелище, однако, не мешает нам купаться чуть ли не каждый день – лето выдалось жаркое. На войне как на войне.
Освобожденный два дня назад Алитус почти опустел. Окна и витрины разбиты, двери выломаны прикладами, улицы засыпаны обломками взорванных домов – город являет собой картину опустошения, и у нас не возникает желания здесь задержаться. Наведаемся сюда позже, когда вернутся горожане и жизнь снова наладится.
Минувший месяц прошел практически впустую, и теперь мы наверстываем упущенное. Жак Андре, по прозвищу Четыреста Метров, красиво отпраздновал свой дебют на русском фронте, сбив в первом же воздушном бою «Фокке-Вульф 190». Но и ему самому досталось: обстрелянный немецкими зенитками Як-9 превратился в решето с практически выведенными из строя элеронами и еле дотянул до базы. На следующий день еще один FW-190 превратился в груду обломков стараниями Мурье, а Лорийон и Лемартело вместе уделали «Юнкере Ю-87».
Однако парни из люфтваффе оказывают жесткое сопротивление – они тоже «с усами», как говорится на нашем жаргоне летчиков-истребителей. Сбиты Монье, Бэссад, Фельдзер и Пинон. Первого нам вернули утром советские пехотинцы, после того как он всю ночь просидел на дереве в каких-то пятидесяти метрах от вражеских позиций. Второй попал в плен, но ему удалось сбежать и добраться до Франции. А Косте Фельдзеру повезло куда меньше. Его парашют отнесло ветром на оккупированную немцами территорию. Костю с обожженной головой и руками, едва он приземлился, окружили и избили нацисты, а затем, после жестокого допроса, отправили в концентрационный лагерь, откуда он сумел сбежать и вернуться во Францию лишь в марте 1945-го. Пинон погиб. На Нюрнбергском процессе кто-то из нацистов рассказал, что его казнили пулей в затылок прямо в кабине самолета, едва он совершил аварийную посадку на днище. Бедный Пинон был не первым французским летчиком, расстрелянным немцами без суда. Солдаты вермахта, как правило, четко исполняли приказ генерал-фельдмаршала Кейтеля и были безжалостны по отношению к французам, сражавшимся вместе с советскими войсками.
Первой эскадрилье пока не везет. Преследование двух десятков FW-190 заканчивается ничем. Мы возвращаемся на базу поджав хвосты и в отвратительном настроении. К счастью, у Пуйада есть чем нас порадовать – он получил грандиозные новости из Москвы.
– Это личный приказ Сталина, – начинает полковник, взволнованный как мальчишка. – Вот, слушайте, я прочитаю то, что касается нас… «В битве за переправу через Неман и прорыве немецкой линии обороны отличились летчики генерал-полковника Хрюкина и… – Пепито делает паузу, во время которой его лицо безудержно расплывается в улыбке. – Летчики полковника Пуйада!»
– Стойте, стойте, вы еще не слышали самого главного!.. «В ознаменование победы воинские части и подразделения, отличившиеся при форсировании Немана и прорыве немецкого оборонительного рубежа, будут представлены к награде и получат почетное наименование «Неманские».
Помимо радости и гордости от того, что нам оказана столь высокая честь, мы испытываем воодушевление: все согласны, что «Нормандия – Неман» звучит превосходно. Отныне наш авиаполк будет называться именно так. Весь вечер в наших разговорах упоминается это название, в котором, как и в нашей униформе, смешались Франция и Россия.
После нескольких дней лихорадочного безумия в небе над Неманом постепенно устанавливается период затишья. Люфтваффе попыталось отомстить за наши победы, устроив ночную бомбардировку аэродрома, потом на время оставило нас в покое. Похоже, немцы перебрасывают часть своих авиаподразделений с Восточного фронта на Западный, где союзники продолжают успешное наступление, начавшееся со дня высадки в Нормандии.
Мы пользуемся передышкой, чтобы вернуться к любимому времяпрепровождению – общению с девушками. Всей толпой набиваемся в лодку, которая с трудом выдерживает такой груз, и отправляемся на речную прогулку. По пути весело машем здоровенному танку, застрявшему среди обломков моста (однажды я даже залез в него посмотреть, что там да как). Мы называем это место «гостиным двором», потому что разрушенные опоры дали приют не только танку, но и всем мертвецам, приплывшим по течению.
Через несколько минут мы в городе Алитусе, куда уже вернулось население нам на радость. Военная форма летчиков-истребителей, деньги и нахальство обеспечивают французам легкий успех в кафе и на лужайках в городском парке. За время базирования на местном аэродроме летать нам приходилось не слишком часто, но и сказать, что мы бездельничали, нельзя. И уж точно не скучали.
Правда, порой наши похождения заканчивались совсем не блистательно. Однажды вечером, когда я уже готов был перейти к решительным действиям, оставшись наедине с юной пейзанкой, встреченной на рынке, в комнату ворвалась ее мамаша и выгнала меня с семейной фермы метлой. Даже на двор за мной выскочила. Давно я не бегал так быстро…
В этот период наши боевые задачи сводятся к «свободной охоте» над Восточной Пруссией. В паре или звеньями по четыре мы летаем над позициями на высоте пяти-шести тысяч метров и высматриваем добычу на вражеской территории. Если поблизости нет самолетов противника, атакуем из пушек и пулеметов всё, что движется по земле, – военные локомотивы, составы, грузовики, конвои, войска и т. д.
В Королевских ВВС это называется straffing[51]; дело увлекательное, потому что нужно заходить в пике на цель при скорости 700 км/ч, но рискованное. Помимо немецкой зенитной артиллерии, тут есть еще одна проблема, и немалая. Главный недостаток наших новых самолетов модели Як-3 – хрупкая конструкция, не выдерживающая разносной скорости. Из-за этого часто происходят несчастные случаи. Во время атаки на немецкий конвой Бертран потерял крыло, вошел в штопор и вертикально врезался в землю. Его гибель оставила в авиаполку невосполнимую пустоту. Тридцатисемилетний Бертран был самым старшим из нас. Мы скучали по его чувству юмора и смачному бургундскому акценту. Маршй, ведомому Бертрана, в той атаке удалось выровнять самолет, но он потерял фонарь. А через несколько недель Вердье разбился при тех же обстоятельствах, атакуя локомотив. Из-за всех этих трагедий Пуйад и Агавелян постоянно твердят нам на инструктажах, что нельзя превышать скорость 750 км/ч, а нарушителям этого правила грозят отстранением от полетов.
Несмотря на хрупкую конструкцию, Як-3 – превосходный истребитель. Первый же вылет на нем позволил мне убедиться, что модель представляет собой заметный прогресс по отношению к Як-1 и Як-9. Она легче и маневренней; кроме того, в ней значительно улучшена обзорность кабины. А показатель набора высоты! Як-3 поднимается на 5000 метров за 4 минуты, то есть на 50 секунд быстрее Як-9.
Так что теперь у нас есть самолеты, способные сражаться на равных с Me-109 и FW-190, у которых раньше было преимущество. На привычных для нас высотах ниже 4000 метров Як-3 их даже слегка превосходит. Когда командованию люфтваффе надоело наблюдать, как их истребители один за другим разбиваются из-за потери скорости при попытке догнать своих новых противников на глубоких виражах малого радиуса, оно распространило инструкцию, рекомендующую немецким пилотам избегать ближнего боя с Як-3 на высотах до 4000 метров.
День 23 августа подходил к концу так же спокойно, как и начинался. Я играл в покер с приятелями из «первой», когда сквозь широко открытое окно донесся шум – в машине радиосвязи заработал приемник. Мы решили пойти послушать, поскольку на днях стало известно, что войска союзников приближаются к Парижу и Сопротивление тоже что-то задумало.
Подобраться поближе к машине нам не удалось – там уже столпился народ, – но этого и не понадобилось, потому что громкоговоритель врубили на полную. Так мы узнали, что население Парижа восстало против немцев, а в город тем временем входит 2-я танковая дивизия генерала Леклерка.
Сумасшедшая радость вмиг охватывает всю авиабазу. Мы бросаемся обниматься, хохочем, орем от восторга, поздравляем друг друга. Советские механики пожимают нам руки, хлопают по плечам, шутливо сбивают пилотки – они счастливы не меньше, чем мы.
В радиотрансляции звучит перезвон колоколов нашей столицы. И пусть Париж еще не до конца очищен от немцев – наплевать, для нас важно сейчас только то, что начало положено. Здесь, в Алитусе, за 2000 километров оттуда, нам, два года не получавшим вестей от родных и близких, необходимо это событие, чтобы найти в себе силы сражаться дальше и довести дело до конца.
В неописуемом гуле толпы, перемешавшей французов и русских, уже не разобрать слов. Едва узнав о том, что происходит в Париже, наши товарищи из советских авиаподразделений, базирующихся в Алитусе, поспешили к нам с поздравлениями. Советскому старшему офицеру пришлось несколько минут добиваться тишины, чтобы сообщить о назначенном на 21.00
Вскоре прибывает и сам командир 303-й истребительной авиационной дивизии; его встречают овацией. Здоровенный генерал радуется как мальчишка, и на это так приятно смотреть! В великанские объятия по очереди заключены полковник Пуйад, майор Дельфино и все до единого
Но сюрпризы еще не кончились. Наобнимавшись со всеми, Захаров вдруг разворачивается к взлетно-посадочной полосе, где собрались механики, а потом зычным голосом орет:
–
И мы слышим самую невероятную, самую потрясающую «Марсельезу» в своей жизни. Наш государственный гимн, подхваченный несколькими сотнями голосов, начинается медленно и протяжно, как отдаленный рокот бури, и набирает силу в сгущающихся сумерках. В нем звучат интонации славянского хора, от которых у каждого из нас по телу проходит дрожь, а к последнему куплету на глаза наворачиваются слезы.
Наши аплодисменты и крики благодарности тонут в звуках фантастической канонады. В радиусе пятнадцати километров все зенитные батареи открыли огонь – это праздничный салют в нашу честь. В небе расцветает полная иллюминация. Мы тоже не отстаем – выхватываем пистолеты и палим в воздух; механики пускают вверх красные и зеленые сигнальные ракеты. Таких фейерверков мы не видели со времен наступления под Оршей.
– Только бы немцы не подумали, что это атака, и не закидали нас бомбами! – кричит мне Альбер, перекрывая грохот, когда мы направляемся в
Девушки из службы тылового обеспечения тоже постарались: белые скатерки на столах не видны под нагромождением блюд с икрой,
Начинаются тосты и продолжаются бесконечно, мы пьем водку
Вино и крымское игристое, поданные в изобилии, добавляют веселья. На десерт, отставив бокалы, мы принимаемся стучать по столу с криками: «Качать генерала!»
Самые крепкие бойцы дружно, как один, вскакивают и бросаются к Захарову, подхватывают его на скрещенные руки – импозантный генерал подлетает к потолку под взрывы смеха и восторженные вопли. Затем настает черед Пуйада и Дельфино поиграть в акробатов. Но тут у бойцов задача попроще: оба наших командира весят не больше семидесяти килограммов – перышки по сравнению со стодвадцатикилограммовым Георгием Захаровым.
Через сорок восемь часов мы всё повторили по новой, получив на то генеральское одобрение – Захаров очень кстати явился лечить нас от похмелья. Так что 25 августа «Нормандия», ставшая «Нормандией – Неман», устроила для русских друзей ответный банкет в честь капитуляции Хольтица[53].
В общем, освобождение Парижа было отпраздновано на славу.
Мы возвращаемся! Полковник только что принес невероятное известие: ветераны «Нормандии» и те, кто участвует в боевых действиях с 1940 года, получили долгосрочную увольнительную во Францию. Вместе с Пуйадом нас таких набирается человек пятнадцать, в том числе мои друзья Жозеф Риссо, Марсель Альбер, Жан де Панж, Михаил Шик и Георгий Лебединский, наш тубиб.
Мне даже не верится. Я так давно жду этого момента… После безбрежной радости, охватившей нас, когда мы узнали, что Париж освобожден, нахлынула ностальгия, и она лишь усиливалась от того, что дни начали с каждой неделей становиться короче, а потом ударили первые холода. Перспектива пережить третью нескончаемую русскую зиму меня совсем не радует.
Кроме того, уже начало октября, а масштабное наступление на немцев все откладывается. Мы перебазировались на аэродром в Антоново, в тридцати километрах от Восточной Пруссии, но в воздух поднимаемся только для straffing, а это имеет мало общего с нашим ремеслом летчиков-истребителей. И ничего увлекательного в этом нет.
Отъезд назначен на 12-е число. Русские пришлют за нами «Дакоту», на которой мы перелетим в Москву. Под слегка завистливыми взглядами товарищей мы уже пакуем багаж. Берем только гражданскую одежду, зимнее обмундирование раздаем тем, кто остается. Даже великодушно избавляемся от сигарет, мыла и одеколона. В Париже мы найдем все необходимое.
Альбер сочинил песенку, и мы распеваем ее дуэтом:
Исчезли последние сомнения – мы и правда возвращаемся домой. Я одновременно грущу и радуюсь, потому что осознаю: мне придется покинуть «Нормандию», ставшую за два года моей единственной семьей. И при этом война не закончилась, немцы по-прежнему несут угрозу в небе и на земле, а до Балтийского моря еще предстоит долгий путь.
В вечер отлета мы собираемся на прощальный ужин в
В самом начале ужина Пуйад вдруг поднимается с места и суровым голосом сообщает нам о том, что он только что узнал от генерала Захарова, сидящего с ним за одним столиком: через несколько дней советские войска начнут беспрецедентное наступление на Восточную Пруссию, главной целью будет взятие Кенигсберга, оплота нацизма, и командование хочет, чтобы в этом участвовал весь авиаполк «Нормандия – Неман», в том числе самые опытные летчики.
– Наступление, вне всяких сомнений, продвинется далеко и, вполне возможно, станет последним в этой войне. Генерал Захаров дает нам полную свободу выбора: уйти или остаться. Что касается меня, я остаюсь. Но, разумеется, никто не обязан следовать моему примеру, – заключил Пепито в торжественной тишине.
Я онемел. У нас багаж готов к отправке, никто не ожидал такого поворота событий… Мы с Альбером и Риссо уже представляли себя на Елисейских Полях, на террасе кафе за стаканчиком вина в компании хорошеньких девушек…
Но поскольку и речи быть не может о том, чтобы бросить товарищей в такой момент, когда готовится последний удар по немцам, мы все решаем остаться. Франция подождет. Нашим советским друзьям мы нужнее.
Альбер, главный заводила полка, первым нарушает тишину:
– Я остаюсь, полковник! А то эти сволочи без меня всю водку выжрут!
Это был сигнал, которого нам не хватало.
– Верните часы!
– Эй, где мои сапоги?!
– Отдайте подштанники!
Итог голосования: отпуск отменяется по добровольному и единодушному желанию отпускников. Это коллективное решение встречено в
Захаров, вскочив из-за почетного стола, сжимает в геркулесовых объятиях Пуйада, затем всех нас по очереди. И думаю, я не ошибусь, если скажу, что в тот вечер каждый ветеран «Нормандии» видел в глазах генерала не просто дружескую симпатию, а прямо-таки страсть.
Через два дня мы убеждаемся, что Захаров был прав: оглушительный грохот орудий, как некогда под Орлом и Оршей, возвещает о начале грандиозного наступления, а затем над нашим аэродромом проносятся сотни бомбардировщиков и
О чрезвычайной важности готовящейся операции можно судить по обращению генерал-полковника Хрюкина, командующего 1-й воздушной армией:
«Офицеры, сержанты, солдаты!
Сегодня получен приказ Верховного главнокомандования перейти в решительное наступление, цель которого обозначена самим товарищем Сталиным: уничтожить фашистского зверя в его собственном логове.
Товарищи, вы увидите логово зверя под крыльями своих самолетов.
Никакой пощады фашистским палачам!
Если враг не сдается, его уничтожают.
Смерть немецким оккупантам!»
Зачитав это обращение перед авиаполком, полковник Пуйад добавляет от себя:
– Отомстите бошам!
И мы прекрасно понимаем, что Пепито имеет в виду. Несколько недель назад в Каунасе мы своими глазами видели, на что способны немцы. Над городом витал запах смерти. В еврейском квартале подвалы сожженных домов и улицы были завалены трупами женщин и детей – они лежали на земле, по одиночке или целыми группами, спаянные пламенем воедино. С начала войны я видел много мертвых – сбитых летчиков и пехотинцев, павших на полях сражений. Но никогда еще перед моим взором не вставали картины такого варварства по отношению к гражданскому населению.
Поэтому в новое наступление мы устремляемся, охваченные праведным гневом. И надеемся от всей души, что оно станет последним в этой войне. Ровно через год после прошлой воздушной победы, 14 октября, я одерживаю еще одну – в районе Тильзита сбиваю FW-190. Моему примеру тотчас следует Соваж. А вместе с «юнкерсом» Ju-88, расстрелянным целым звеном, на счету «Нормандии – Неман» три немецких самолета за один день.
И это было только начало: 16 октября вошло в историю авиаполка как день величайшей воинской славы. Карусель завертелась с самого утра, боши падали как дохлые мухи, прошитые прицельными очередями с хвоста или под яростным шквальным огнем целых звеньев.
К вечеру был подведен итог: 29 вражеских самолетов сбиты за сотню вылетов и ни единой потери в наших рядах. В моем списке четыре новые победы. Охотно выполняя ритуал, я одну за другой делаю «бочки» над аэродромом, когда захожу на посадку. Сотую победу авиаполку в этот же день приносит Перрен. Русские хотели беспощадного отношения к врагу, они его получили.
Вечером у нас в
Следующие дни проходят также эффективно: двенадцать побед 17-го числа, столько же 18-го, одна из них на нашем с Марши счету. Это уже не «охота», а настоящая коррида. У нас у всех такое чувство, что мы участвуем в финальном спринтерском забеге и первыми придем к финишу, потому что в таком темпе немцы долго не продержатся. Летаем с утра до вечера на пределе собственных сил и возможностей наших самолетов. Каждый день один в один похож на предыдущий: взлет, бой, приземление, техосмотр аппарата механиком, чашка чая, наспех выкуренная сигарета, и снова взлет, и снова битва, и порой кажется, что она будет длиться вечно.
Наши маленькие Як-3 творят чудеса в этом адском хаосе, когда в воздушных боях сходятся порой десятки аппаратов. Видя, как «яки» взлетают свечой, словно сигнальные ракеты, немецкие пилоты, впервые встретившие превосходящих их противников, испытывают головокружение. Как жаль, что эти самолеты мы получили только сейчас…
Я сбиваю 23 октября еще один FW-190 и наношу серьезные повреждения другому. Тремя днями раньше мы с Ирибарном и Марселем Альбером втроем разделались с Me-109 – это была двадцать третья победа для Бебера и пятнадцатая для меня.
Еще две победы авиаполка, и наступление останавливается так же резко, как началось. Несмотря на успехи авиации (более сотни сбитых вражеских самолетов за две недели), для советских войск это поражение. Танковым дивизиям и пехоте не удалось прорвать немецкую линию обороны из-за яростного сопротивления врага. Защищая свою территорию, немцы бьются как демоны. Советский Генштаб собирался взять Кенигсберг за восемь дней. Ему для этого понадобилось восемь с лишним месяцев.
Роскошный, богатый на события октябрь заканчивается печально. Природа тоже грустит – начинаются холода. Мансо, собиравший 29-го числа немецкие трофеи вместе с Перреном в окрестностях нашего нового аэродрома в Дидвиге, наступил на пехотную мину, и ему оторвало правую ногу. Падая, он угодил на другую мину и лишился половины левой руки. Перрен, потрясенный тем, что случилось с его другом, рыдал как ребенок. Мы всем полком ходили к Мансо в медсанчасть. Этого простого, добродушного парня, который всегда был в хорошем настроении, все любили.
Но вопреки стараниям врачей, в ночь на 1 ноября Мансо умер от быстро распространившейся гангрены. Мы похоронили его под проливным дождем, на изрытом воронками взрывов поле, по колено увязая в грязи и утирая слезы. Наш приятель по прозвищу Джиджи никогда не увидит родной Париж освобожденным.
Ноябрь проходит в серых тонах. Гризайль царит на природном и психологическом ландшафте. Снег вперемежку с дождем, нелетная погода. Ледяные ветра с Балтики без устали гуляют по нашему аэродрому. После бурного периода воздушных боев это вынужденное бездействие всех погружает в черную тоску. Мы ведь могли вернуться во Францию, а теперь вот застряли в капкане уже третьей по счету русской зимы, и, кроме как дуться в карты с утра до вечера, заняться тут нечем.
Ноябрь 1944-го оказался для нас самым унылым месяцем с тех пор, как два года назад мы высадились в Иванове. Единственным развлечением стало нашествие кинематографистов, снимавших документальный фильм о жизни авиаполка «Нормандия – Неман». Но из-за кошмарной погоды, превратившей летное поле в трясину и приковавшей наши самолеты к земле, им пришлось раньше времени упаковать кинокамеры и вернуться в Москву.
Двадцать седьмого ноября мы наконец вылетаем из Дидвиге курсом на Гросс-Кальвайтхен у берегов Вуккерзее – это озеро находится рядом с обширными охотничьими угодьями Геринга. Вот она, Пруссия! Деревня пустует, так что нам предоставлен богатый выбор миленьких комфортабельных домиков, покинутых хозяевами. Мы целую вечность не спали в настоящих постелях с мягкими матрасами, чистыми простынями и пуховыми одеялами.
Вскоре после нашего прибытия сюда подоспела новость о том, что нам с Марселем Альбером присвоено звание Героев Советского Союза. При всем моем равнодушии к наградам, эта чего-нибудь да стоит. Звание Героя – высшая форма отличия в СССР, и его впервые удостаиваются французы. Трудно вообразить, что на моей груди будут красоваться знаменитая «Золотая Звезда» весом 32 грамма и сопутствующий ей орден Ленина. У нас, уцелевших летчиков из первого состава «Нормандии», на счету больше всего побед: 23 у Альбера и 16 у меня.
– А еще, Поип, наши фото добавят в официальный альбом воинской славы! – смеется Альбер, но он взволнован не меньше, чем я.
И поскольку добрые вести всегда ходят парами, мы получаем подтверждение давно появившимся слухам о том, что де Голль, находящийся с официальным визитом в СССР для подписания договора о дружбе со Сталиным, навестит «Нормандию – Неман» на фронте. В последний раз я видел генерала в сентябре 1940-го на рейде Фритауна, когда он поднялся на борт «Пеннланда», чтобы сообщить нам о присоединении Чада к «Свободной Франции». С тех пор прошло больше четырех лет…
Мрачное настроение, одолевавшее всех на аэродроме в последние недели, развеялось, будто на нас дохнул вольный ветер, и на лицах расцвели улыбки, несмотря на холода. Теперь мы только и говорим, что о приезде де Голля, даже за партиями в покер. Служба тылового обеспечения запасается провизией к этому важному дню. Наши берлоги отдраены и блистают чистотой. Каждый день мы совершаем тренировочные полеты, выстраиваясь в лотарингский крест, чтобы оказать генералу достойный прием.
Но 6 декабря программа неожиданно меняется, мы получаем контрприказ. Из-за плохих погодных условий де Голль не приедет к нам. Это мы поедем к нему в Москву.
В 10 часов вечера мы садимся в грузовики и отправляемся в Каунас, где нас будет ждать поезд до Москвы. Сидя бок о бок на металлических скамьях и поставив между колен чемоданы, почти всю ночь трясемся по заснеженным дорогам, а брезентовый полог, хлопающий на ветру, не спасает от холода. Чтобы хоть как-то согреться, мы всю дорогу поем песни – поспать все равно не получится из-за мороза, неудобной скамьи и волнения. Прямо перед отъездом мы узнали, что ветеранов «Нормандии» наконец-то отпускают во Францию сразу после торжественных церемоний.
К трем часам утра добираемся до Каунаса, промерзшие до костей. Глаза у всех слипаются от усталости. Но вместо того чтобы свернуть к вокзалу, грузовики высаживают нас во дворе военного госпиталя.
– Они что, хотят подержать нас в карантине, прежде чем дозволят пожать руку товарищу Сталину? – ворчит Роже Соваж.
Верзила ошибся. Несмотря на поздний час, весь персонал во главе с начальником госпиталя встречает нас по-королевски и давай хлопотать вокруг. После горячего душа, отогревшего заледенелое тело, какое же счастье растянуться на свежих простынях!.. Я засыпаю мгновенно – у меня, как и у моих товарищей, даже нет сил полюбезничать с медсестричками, проводившими нас в палаты.
Когда мы просыпаемся, персонал все с той же предупредительностью сопровождает нас в большой зал. И там нам приходится хорошенько потереть глаза, чтобы убедиться: это не сон. Вместо обычного завтрака нам подают икру, ветчину, колбасы, жаркое, яичницу-глазунью, жареную картошку, шоколад и взбитые сливки. Пиршеству сопутствуют вино и водка в неограниченном количестве. А посреди зала стоит генерал Захаров, хихикая, как мальчишка, которому удалась знатная шалость, и сразу становится ясно, кому мы обязаны этим роскошным приемом.
Проголодавшись после долгой дороги на грузовиках, мы отдаем должное угощению. Едим, пьем, потом танцуем с официантками и медсестрами под звуки аккордеона. Мы бы с удовольствием задержались здесь и провели с девушками весь день, но после полудня нас извещают, что поезд готов и пора откланяться.
На вокзале нам с Марселем Альбером уготован новый сюрприз: звание Героев Советского Союза (хотя медали еще не получены) дает нам право на путешествие в спецвагоне с Захаровым, генералом Хрюкиным и майором Дельфино.
«Ну и мерзавцы же вы! Совсем зажрались!» – с легкой завистью фыркают товарищи, заглядывая вместе с нами в спальные купе и рассматривая салон с диванами и креслами, кухню и отдельную уборную.
На их долю такой роскоши не досталось, но жаловаться им тоже не на что: на деревянных койках в общем вагоне мягкие матрасы, чистое постельное белье и теплые одеяла. К тому же к ним гораздо ближе, чем к нам, вагон-ресторан, персонал которого, как сообщил Захаров, в распоряжении дорогих гостей круглые сутки.
Разумеется, никто не пропустил эти слова мимо ушей, и с самого отбытия начинается хождение туда-сюда по составу. Поскольку вагон-ресторан здесь единственный неотапливаемый, мы там долго не задерживаемся и быстро бежим в тепло, нагруженные корзинами с икрой и бутылками водки.
Нетрудно догадаться, что атмосфера в поезде веселая и беззаботная. Едим, пьем, спорим, смеемся, потом даем себе короткий перерыв на сон, и все начинается заново. Времени любоваться однообразным заснеженным пейзажем у нас, конечно, нет.
За два дня мы преодолеваем в обратном направлении тот же путь, на который у нас ушло два года в стране, охваченной войной: Вильнюс, Неман, Березина, Минск, разрушенный Смоленск. Теперь нам больше не нужно сражаться за каждую пядь, и если бы не зенитная пулеметная установка позади локомотива, можно было бы подумать, что война закончилась.
Поезд прибывает в Москву морозной ночью 9 декабря. На перроне нас ждет прием, достойный высших лиц государства: советские офицеры берут под козырек, толпятся журналисты и кинооператоры, щелкают затворами фотографы, и вспышки заставляют нас окончательно проснуться. Проморгавшись, мы с радостью видим полковника Пуйада – он приехал сюда раньше нас, чтобы договориться о долгожданном отпуске для ветеранов «Нормандии».
Вместо гостиницы «Савой», нашей привычной резиденции в Москве, всю группу везут в ДКА – Дом Красной Армии.
– Вот увидите, там еще лучше, – шепчет нам Пепито по дороге. Он явно счастлив снова оказаться в компании своих мальчишек из полка после нескольких тяжелых дней, проведенных во Французской военной миссии.
Прежде чем нас покинуть, командир вкратце излагает программу мероприятий:
– Официальная часть начнется в одиннадцать тридцать с церемонии награждения наших героев. После этого, господа, всех ждут в посольстве.
Стоит командиру уйти, опять начинаются шуточки в наш с Альбером адрес: «Ну, голубки, готовы открыть бал? Глядите, не поскользнитесь на паркете!»
В торжественный день вручения наград, 9 декабря 1944 года, в субботу, присутствие Альбера меня не спасает – я ужасно волнуюсь и робею как школьник. Да и Альбер растерял все свое ехидство, держится скромно, будто мальчик из церковного хора, поглядывая на всех этих советских офицеров, увешанных орденами.
На протяжении поздравительных речей главного маршала авиации, командующего ВВС СССР Александра Новикова и генерал-полковника Шиманова, представляющего здесь Военный совет, я не выпускаю из поля зрения Пуйада. Наконец наступает долгожданный момент. Операторы и фотографы подходят ближе, чтобы запечатлеть историческое событие: сейчас граждане Франции впервые удостоятся звания Героев Советского Союза. Меня переполняют эмоции, когда я вижу, как выносят сафьяновый футляр, внутри которого на красном бархате лежит золотая звезда, соединенная с колодочкой, обтянутой алой муаровой лентой.
По советской традиции эту медаль передают в руки, а не прикалывают на грудь. Смущаясь под объективами кинокамер и фотоаппаратов, я не сразу нахожу карман, чтобы спрятать маленькую коробочку, и Пуйад, прекрасно осведомленный о моей неуклюжести подростка-переростка, наблюдает за этим конфузом насмешливым взглядом.
Мы бормочем на русском слова благодарности, дальше следует новый фотосеанс, и нас везут в посольство Франции на правительственных машинах. По прибытии мы, не теряя времени, присоединяемся к нашим товарищам – те уже выстроились в несколько рядов напротив внушительной группы советских и французских офицеров при полном параде. Я занимаю место между Риссо и Альбером, стоящим рядом с Пуйадом. В этот момент ко мне приближается незнакомый офицер и строго говорит:
– Наденьте «Золотую Звезду» Героя, сейчас к нам выйдет генерал.
Меня охватывает паника. Я принимаюсь шарить по карманам под веселыми взглядами присутствующих – никак не могу запустить руку внутрь.
– Только не говори, что ты потерял звезду, де ла Растяп, – шепчет мне Альбер.
Я в конце концов нахожу коробочку и лихорадочно прикручиваю медаль на летную куртку. Как раз вовремя. Раздается команда «Смирно!» – и входит де Голль в сопровождении множества генералов и Жоржа Бидо, министра иностранных дел. В зале устанавливается полная тишина. Я уже видел де Голля, но он в очередной раз производит на меня впечатление, как и на моих товарищей. Дело не только в высоком росте и воинственной поступи, а во всем том, что он в себе воплощает. Без этого человека не было бы «Нормандии – Неман» и я наверняка до сих пор летал бы в Англии.
Де Голль прикрепляет на красно-золотистое знамя авиаполка крест ордена Освобождения.
– Мы признаём вас нашими соратниками Освобождения Франции. За честь и победу! – торжественно произносит он официальную формулу посвящения.
Пуйад, Альбер, Риссо и я по праву удостаиваемся тех же слов и братских объятий. Мы тоже соратники ордена Освобождения.
В этот день де Голль вручает награды многим советским офицерам, участвовавшим в авантюре «Нормандия – Неман», начиная с генерала Захарова, который не меньше, чем французы, гордится тем, что стал членом ордена Почетного легиона.
Мы с Альбером и Риссо тоже получаем знаки отличия этого ордена и Военные кресты.
– Побрякушки сыпятся как дождь в Дуале, – шепчет мне Альбер.
– Такими темпами мы скоро обойдем по их количеству советских генералов, – отзываюсь я, отпив глоток шампанского.
Раздав награды, де Голль произносит речь перед авиаполком. С привычными лирическими интонациями он говорит о высадке союзников в Нормандии, о жестоких боях на западе и об освобождении Парижа. Рассказывает о том, как налаживается повседневная жизнь во Франции, о полуразрушенных или стертых с лица земли городах, о том, что осталось приложить последние усилия ради окончательной победы, а победа, по его мнению, уже очень близка. Затем он непринужденно, с сигаретой в зубах, прохаживается между группами летчиков, со многими заводит беседы, интересуется условиями нашей жизни на фронте. Со мной долго говорит о моем отце, с которым был лично знаком, и о моих прославленных предках – в их числе есть революционный генерал Жан-Франсуа де ла Пуап, военный губернатор Тулона в 1794 году, под чьим командованием некогда служил молодой и подававший большие надежды артиллерийский офицер по фамилии Бонапарт.
Когда к нам присоединяется генерал Жюэн – участник Итальянской кампании, отличившийся на реке Гарильяно, – разговор становится еще менее официальным:
– Ну, как вам русские девушки? Чаровницы? Или дикарки? Или и то и другое? – любопытствует он.
Общение с девушками мы, конечно же, продолжили в тот же вечер, пока де Голль и Пуйад ужинали со Сталиным в Кремле. На следующий день Пепито попотчевал нас рассказом об этом незабываемом мероприятии, которое закончилось в 5 утра воскресенья 10 декабря подписанием договора о франко-советской дружбе:
– В какой-то момент Сталин поднялся из-за стола и произнес тост в мою честь. Затем сделал знак подойти, принялся нахваливать «Нормандию – Неман» и выразил пожелание, чтобы наш авиаполк в скором времени вырос в дивизию, командование которой он доверит мне. По этому случаю предложил выпить на брудершафт, мы скрестили руки и залпом опрокинули по рюмке водки. И вот тогда он по русской традиции поцеловал меня в губы. Кажется, после такого я получил право обращаться к нему на «ты»… но, разумеется, не стал этим правом пользоваться и никогда не стану. Вернулся на свое место под аплодисменты свидетелей и подумал, что я, вероятно, единственный человек с Запада, удостоенный такой привилегии. А советские маршалы, сидевшие рядом со мной, сразу начали называть меня генералом.
Пепито долго не мог прийти в себя от поцелуя со Сталиным в ту ночь, когда не смолкали тосты. Как и нам, ему будет о чем рассказать в Париже…
В ноябре 1942 года нас, французских пилотов, приехавших в СССР, было пятнадцать – четырнадцать летчиков-истребителей и один пилот-связной. Из этой группы пионеров «Нормандии» осталось всего четверо, и 19 декабря 1944-го мы вчетвером поднялись на борт «Дакоты»: Марсель Альбер, Жозеф Риссо, Жан де Панж и я.
Через восемь часов полета в ужасающих условиях «Дакота» села в Ростове-на-Дону. Мы провели здесь два дня в выстуженном насквозь здании, где во время боев повыбивало все стекла. Поразительная была перемена по сравнению с московской роскошью. Дальше мы полетели в Махачкалу, на побережье Каспийского моря, заночевали в городе, а на рассвете следующего дня взяли курс на Иран.
В Иране целую неделю пришлось ждать самолета в Египет. По счастью, вынужденную задержку скрасили званые обеды, которые устраивали для нас иранские власти и друзья из французского сообщества. А Бэбэ, покровительница «Нормандии», пригласила всех летчиков в свое шикарное поместье, где мы уже не раз чудесно проводили время осенью 1942-го. На протяжении двух лет на фронте нам приходили посылки от Бэбэ – сигареты, шоколад, алкоголь всех сортов, – и о ее щедрости мы не забыли.
В Каире всем на радость светило солнышко, а нам с де Панжем уже неплохо был знаком этот город, наделенный особым очарованием. В карманах накопилось жалованье за несколько месяцев, мы спешили его потратить и ни в чем себе не отказывали. В итоге все накупили столько вещей, что до Алжира пришлось добираться на поезде, а не на самолете. В начале января 1945-го мы поднялись на борт «Индийского царевича» в Порт-Саиде. Плавание прошло замечательно, с заходом на Мальту. Еще несколько дней ожидания в Алжире – и мы вылетаем на «Дакоте» в Марсель. Над Средиземным морем я думаю о том, что не был во Франции уже целых пять лет. В июне 1940-го я покинул Сен-Жан-де-Люз и на корабле пересек Ла-Манш, теперь меня несет на родину самолет.
Мы все приникли к иллюминаторам – каждый хочет первым увидеть берег.
– Вот он! – кричит кто-то. – Вон там! Черточка на горизонте!..
Черточка растет, в легкой дымке проступают холмы. Мы пролетаем над Эг-Мортом и вскоре приземляемся в Марселе. Даже не верится… Прохожие в городе смотрят на нас как на инопланетян – мол, из какой галактики явились эти вояки в кавалерийских штанах и в сапогах из прошлого века? Нас тоже разбирает любопытство: мы успели забыть, как выглядит французская толпа, и с удивлением слушаем обрывки разговоров. Хочется бросится к первому встречному, завязать беседу, но мы не знаем, что сказать.
Другая «Дакота» 22 января несет нас в Париж. До чего же крохотной кажется Франция после необъятной России! Два часа полета – и мы уже над Луарой. Над той самой Луарой, которая проплывала подо мной, когда я учился пилотировать в кружке «Народной авиации» и в летной школе в Анже. Странным образом те времена кажутся одновременно далекими и совсем близкими.
Вскоре «Дакота» разворачивается над Версалем и начинает снижаться, чтобы зайти на посадку в Виллакубле.
– Я каждый день приходил сюда смотреть, как взлетают и садятся самолеты, когда был мальчишкой, – взволнованно говорит де Панж.
Здесь тоже лежит снег, совсем как в России. Если б мы знали, непременно прихватили бы с собой сапоги из собачьих шкур… Два часа томления в аэропорте – и за нами приезжает машина. Начинается последний этап путешествия.
И вот наконец-то Париж! Все вертятся на сиденьях, вытягивая шею, чтобы ничего не упустить. Но нас ждет разочарование: за окнами машины совсем не то, что мы хотели увидеть. Немецких солдат больше нет, и это здорово, но улицы выглядят уныло, марсельское веселье куда-то исчезло. Очень мало машин, зато много велосипедов; люди крутят педали, опустив голову и от холода спрятав нос в толстый шарф. По тротуарам вяло плетутся прохожие в изношенной одежде. Ни намека на победную эйфорию, которая должна была бушевать здесь в конце августа. Оккупантов изгнали, но продуктовые карточки остались, а зима делает жизнь, и без того полную лишений, еще невыносимее.
Нас привозят к министерству авиации на бульваре Виктора, и после официального приема в присутствии Шарля Тийона отпуск вступает в силу. Я обустраиваюсь на бульваре Мальзерб, в квартире одной из моих тетушек.
Очень скоро эти апартаменты превращаются в нашу общую берлогу. Как-то незаметно день за днем здесь воссоздается атмосфера залихватского братства, царившая в избах на советском фронте. Погостив у матери и у сестры, возвращается Альбер; к нам присоединяются Риссо, Александр Лоран и другие. Снова звучат фирменные шуточки «Нормандии», мы с наслаждением предаемся любимому занятию – игре в покер, не прекращавшейся со времен авиабазы в Иванове. Лоран, не обращая ни малейшего внимания на парижанок, наперебой строящих нам глазки, говорит только о Рите – о девушке, которую он встретил в Туле и на которой поклялся жениться, когда вернется в СССР.
Ибо вопреки почестям, сыплющимся на нас со всех сторон, приемам, торжественным церемониям и интервью, мы чувствуем себя чужими в этой послевоенной Франции, где процветают черный рынок, скорбь, злоба, зависть и политическое соперничество. Сами того не желая, мы сделались дикарями, привыкли за два года жить сплоченной бандой, по иным законам и кодексам, чуждым стране, где потеряны привычные ориентиры.
Одно событие усилило это чувство инакости и укрепило объединившую нас дружбу. Полковник Пуйад 3 февраля 1945 года попал в дорожную аварию. Он спешил в театр на Елисейских Полях, где должен был принять участие в большой пресс-конференции на тему «Нормандии – Неман», и машина генерального штаба врезалась на полной скорости в военный грузовик, едва отъехав от министерства авиации. Пепито отвезли в Валь-де-Грас в тяжелом состоянии: семь ребер сломаны со стороны позвоночника, одно из них пробило легкое, второе – почку.
Он провалялся в госпитале два месяца, проклиная чертов грузовик, который навредил ему больше, чем все люфтваффе вместе взятые. Мы с Альбером и Риссо каждый день его навещали, таскали в палату апельсины, купленные на черном рынке, газеты и журналы, проводили с ним по несколько часов, стараясь развлечь и приободрить. Время бежало незаметно. За окном ледяной ветер закручивал в спирали снежные хлопья, и порой казалось, что мы снова в России.
Пепито нам как старший брат, а может, даже как отец. Благодаря ему «Нормандия» уцелела и после гибели Тюлана стала тем, чем стала. Однажды, сидя у него в палате, я опрокинул графин с водой на кровать, когда хотел поправить одеяло. И полковник, знавший о моей врожденной неуклюжести, вместо того чтобы возмутиться, рассмеялся и напомнил о том случае, когда я повалил рождественскую елку в посольстве Франции в Москве.
В один прекрасный день Пепито, уже шедший на поправку, сообщил нам новость, только что полученную от офицеров из генерального штаба.
– Помните, я говорил вам о планах Сталина насчет воздушной дивизии? – спросил он. – О тех самых, которыми он поделился на ужине с де Голлем…
Мы втроем дружно кивнули.
– Так вот, она будет сформирована. И по договоренности с советской стороной командование поручается мне. Дивизия «Франция» с местом базирования в Туле будет состоять из двух истребительных авиаполков – «Нормандии» и еще одного, который только предстоит создать. А также туда войдет бомбардировочный полк.
Больше Пуйад ничего не успел сказать, потому что мы его перебили:
– Мы с вами, полковник! В апреле там будет отличная погода – снег растает, грязь высохнет!
Перспектива снова оказаться среди боевых друзей всех вдохновила. Нам известно, что с 11 января, со дня начала третьей военной кампании авиаполка, ребятам приходится туго. Однако чудовищные метеорологические условия не помешали им открыть сезон в полную силу: двенадцать вражеских самолетов сбиты 16 января, шесть – 17-го, пять – 18-го и еще девять – 19-го. Но чем ближе волна советского наступления к Кенигсбергу, тем отчаяннее сражаются германские летчики. Командование люфтваффе, защищая эту священную для себя колыбель немецкого национализма, бросает в бой лучшие подразделения, в том числе знаменитую эскадрилью «Мёльдерс». Яростные баталии в небе, этот последний рывок дорого обходится «Нормандии». К длинному списку погибших добавляются новые имена: Пикено, Микель, Женэ, Меню, Панверн, Ирибарн… Глядя, как растет гекатомба, майор Дельфино, у которого осталось всего 24 пилота, уже собирался расформировать 1-ю эскадрилью – нашу эскадрилью, банду «гангстеров», – чтобы пополнить личный состав двух других. Но к счастью, стало прибывать подкрепление и для «Нормандии – Неман», и для второго истребительного авиаполка, которым грезил Сталин.
К концу марта воздушная активность в районе Кенигсберга нарастает. Такое ощущение, будто все, что осталось от люфтваффе, сосредоточено здесь, над городом тевтонских рыцарей, и все немецкие летчики готовы к финальной схватке. Мой приятель де Жоффр, по прозвищу Барон, долго еще будет об этом вспоминать. «Фокке-Вульф» сбил его в секторе Пиллау[54], и он провел несколько часов в ледяной воде Балтийского моря под огнем обеих сторон – советской и немецкой. Вода была определенно лишней для Барона, предпочитающего при любых обстоятельствах виски и водку…
Прыгая с парашютом, он повредил ногу, но все же ему удалось соорудить подобие плота и добраться до берега, где его подобрали советские пехотинцы. Благодаря силе характера и невероятной физической выносливости де Жоффр всего через несколько дней вернулся в полк.
В общем, летчики «Нормандии» ничуть не изменились. И нам не терпится к ним присоединиться.
В расположение авиаполка на аэродроме Бладиау[55] мы прибыли 30 апреля. С собой привезли фуражку с пятью подполковничьими нашивками для майора Дельфино. А нас с Альбером произвели в капитаны еще во Франции.
«Как же вас тут не хватало, парни! При таком количестве бошей вы бы стали Героями по второму разу!» – встречают нас возгласами однополчане и тотчас принимаются забрасывать вопросами о жизни в Париже.
– Вы ничего не потеряли, – объясняет Марсель Альбер. – Не очень-то там весело. Горечь да ненависть, страна разобщена как никогда. Людей бросают в тюрьму и расстреливают за то, за что достаточно пинка под зад. Черный рынок разрастается… Обед в ресторане стоит две тысячи франков, а у рабочих зарплата три шестьсот. Ужас, одним словом…
Наши товарищи знают, что у Альбера есть склонность к преувеличениям, но всё же они слегка разочарованы. Каждый из них горит нетерпением вернуться во Францию, и каждый этого заслуживает. Со дня нашего отъезда они потрудились на славу: вместе с советскими войсками участвовали в штурме Кенигсберга, а затем брали цитадель Пиллау.
Жорж Анри 12 апреля подвел черту в перечне воздушных побед «Нормандии», вписав туда 273-й сбитый самолет противника. Увы, как следует порадоваться этой чести ему не довелось. Всего через несколько минут после триумфального возвращения на базу кандидат в офицеры Анри оказался в зоне немецкой бомбардировки. Крошечный осколок снаряда, ударивший ему в затылок, вызвал смертельное кровоизлияние в мозг. Ровно через два года, день вдень после смерти Бизьена, Познанского и Дервиля, Жорж Анри стал 42-м и последним погибшим летчиком «Нормандии».
Бои уже закончились, мы ждем официального объявления о прекращении военных действий и проводим время, собравшись вокруг радиоприемника – всем не терпится услышать хорошую новость. И она приходит несколько дней спустя, когда мы перебазировались на аэродром в Хайлигенбайле[56].
В 16 часов 8 мая 1945 года мы бросаемся обниматься, поздравляем друг друга, кричим от радости еще громче, чем в день освобождения Парижа, делим на три десятка человек последнюю бутылку шампанского.
К нашему величайшему удивлению, советские механики не принимают участия в этом ликовании. Пока французские и британские радиостанции без умолку повторяют новость о победе в сопровождении Те Deum[57] и государственных гимнов стран-победительниц, советское радио молчит, оно еще не объявило о безоговорочной капитуляции Германии, подписанной гроссадмиралом Дёницем. Мы слегка разочарованы, конечно, но этого мало, чтобы испортить нам радость. Праздник продолжится в следующие дни, и вот тогда уже русские друзья будут вместе с нами пить водку.
В начале июня мы отправляемся в Москву на «Дакоте», оставив наши «яки» и огорченных механиков. На Введенском кладбище возлагаем цветы на могилы соратников. Я думаю о Жуаре и Бурдьё, одновременно погибших под Тулой, и о Марселе Лефевре – нормандце, умершем в день высадки союзников на его родине.
Очередная торжественная церемония проходит в Доме Красной Армии – Жак Андре и Марсель Лефевр посмертно удостоены звания Героев Советского Союза. Как и в прошлом декабре, награды сыплются дождем: орден Александра Невского, орден Красного Знамени, орден Отечественной войны…
На банкете, последовавшем за церемонией награждения, де Жоффра подзывает к себе маршал Новиков:
– Это ведь вы тот летчик с Балтийского моря? Выпьем за героя Балтики!
И у Барона в руке оказывается не рюмка, а стакан с водкой, такой же огромный, как у тостующего.
– Залпом!
Де Жоффр повинуется – спорить с командующим советскими ВВС было бы неуместно. Но даже для натренированного Барона такое количество водки за столь малый промежуток времени – чересчур.
Пятого июня приходит еще одна невероятная новость: нас отпускают во Францию вместе с «яками». Сталин принял такое решение в благодарность за заслуги французов в боях на стороне СССР.
Альбер потрясен:
– Ну ничего себе! Да ведь эти аппараты стоят миллионы…
– «Такси» могут пригодиться, если однажды кому-нибудь придет в голову снять фильм о наших приключениях, – замечает Соваж.
Лорану сейчас не до того. С тех пор как снова встретился с девушкой Ритой, любовью всей своей жизни, он может думать только об одном: позволят ли ему жениться на ней перед возвращением во Францию.
В итоге все закончилось хорошо: бракосочетание состоялось утром в день нашего отлета из Москвы. Я преподнес Рите свадебные подарки – букет маргариток, которые нарвал на пустыре, и стаканчик ванильного мороженого, купленный у бродячей торговки, – со словами: «Прости, ничего лучшего не нашел…»
Благодаря вмешательству госпожи Катру, супруги французского посла, спустя несколько месяцев Рита получила разрешение уехать к мужу во Францию.
Эльбинг[58], 15 июня 1945 года.
На этот раз мы точно летим: скоро посадка, пора прощаться с братьями по оружию. Русские нас обнимают, вручают подарки. Я, как и другие пилоты, получаю крепкие дружеские объятия и уменьшенную модель «яка» в красивой деревянной шкатулке. Простой и трогательный сувенир – на память о двух долгих годах, когда плечом к плечу с этими людьми мы почти каждый день бросали вызов смерти.
После прощания мы садимся в кабины самолетов – настоящих, не игрушечных. С перехваченным горлом благодарим в последний раз наших механиков, тех, что остаются. Мой верный Капралов летит во Францию, к нашей общей с ним безграничной радости.
Уже 13.00. Бледный как смерть генерал Захаров в парадной униформе опускает с серьезным и торжественным видом красный флажок. Идет на взлет 1-я эскадрилья, ведомая Марселем Альбером, асом «Нормандии – Неман»; на борту его «яка» двадцать три белых креста. Затем настает черед 2-й эскадрильи под командованием Риссо. Я возглавляю 3-ю. Троим ветеранам «Нормандии» оказана эта честь. После нас отрываются от земли две «Дакоты» с сопровождающим «яки» советским техническим персоналом.
Спустя несколько минут, взволнованно попрощавшись, Захаров отпускает самолет Дельфино, а когда в небо взмывает последний «як», уносящий его старого друга Пуйада, командир 303-й авиационной дивизии уже с трудом сдерживает слезы.
Все четырнадцать Як-3 уже исчезли в небе, но старший радист Луничкин еще продолжает какое-то время получать «До свидания, товарищи!» с разных передатчиков. Это последние слова на частоте «Райак», принадлежавшей французам из «Нормандии – Неман».
Через 45 минут полета мы приземляемся в Познани, на территории Польши, успеваем там пообедать и снова отправляемся в путь. Еще час спустя совершаем посадку в Праге – и на душе становится тепло, когда мы видим два развевающихся на летном поле флага: советский и французский. Там же, в аэропорту Рузине, я впервые увидел реактивный самолет «Мессершмитт-262» среди множества других аппаратов, брошенных немцами. Перед вылетом из Праги очередной сюрприз: в аэропорт явился советский офицер и вручил каждому из нас по 500 долларов от своего правительства за верную и преданную службу.
В Штутгарте нам устраивают грандиозный прием. Блистательный генерал де Латтр де Тассиньи со всем своим марокканским табором при полном параде встречает нас как глав государств, не меньше. В рядах офицеров из окружения главнокомандующего 1-й французской армией я вдруг замечаю знакомое лицо. Это же наш приятель Кюффо, для своих Кюф, оставшийся на службе в министерстве авиации, когда мы все вернулись в СССР!
– Организация церемонии встречи в Ле-Бурже поручена мне, – с гордостью сообщает он нам, сияя от счастья при виде старых товарищей.
Помимо солдат де Латтра, на этой базе, расположенной километрах в пятнадцати от Штутгарта, находится 1-я истребительная авиационная бригада. Мы уже целую вечность не видели других французских летчиков, кроме своих соратников из «Нормандии», и они тоже разглядывают нас во все глаза с огромным любопытством, заинтригованные иностранными орденами и еще больше – нашими Як-3, которые, должно быть, кажутся им маленькими и топорными по сравнению с их собственными британскими аппаратами из металла.
– Не спешите нос воротить, парни, – говорю я. – Сначала посмотрите, что у них под фюзеляжем.
И Марши, лучший акробат полка, взлетает, чтобы продемонстрировать чудеса высшего пилотажа коллегам, привыкшим к «спитфайрам». Они еще долго будут вспоминать это зрелище.
B 10 часов 20 июня, после трех дней празднований и немалого количества распитых бутылок, мы снова поднимаемся в воздух; наша одиссея подходит к завершению.
Предпоследнюю посадку мы совершаем в Сен-Дизье, где нас встречают очень важные персоны. Генерал Буска, командующий французскими ВВС, специально приехал поприветствовать «доблестных летчиков Восточного фронта». Мы обедаем с ним, а к вечеру снова собираемся в путь, взволнованные оттого, что конечный пункт назначения уже совсем близко. В спешке два самолета сталкиваются на земле и остаются в Сен-Дизье. Третьему приходится вернуться на аэродром из-за технических проблем с двигателем. В итоге курс на Ле-Бурже берут только 37 пилотов. Время 17 часов 50 минут.
Мы пролетаем над Mo[59]. Через несколько минут мое сердце сжимается – я вижу шпиль собора Нотр-Дам, Сену и, конечно, Эйфелеву башню. По радиосвязи слышу голос парижского уличного мальчишки, говорит мой приятель Альбер:
– Эй, парни! Как же здорово снова увидеть эту железяку!
Чертов Бебер! Все-таки у него талант находить точные формулировки – он, по обыкновению, лучше всех выразил то, что ветераны чувствуют в этот момент.
Крыло к крылу, словно спаянные, мы проходим над Елисейскими Полями парадным строем на малой высоте. Летим так низко, что из кокпитов видны машины на улицах и прохожие на тротуарах. В моих наушниках звучат радостные возгласы.
Над Триумфальной аркой три эскадрильи расходятся веером, затем перегруппировываются. Мы прибываем в Ле-Бурже. Снова парадным строем проходим над аэровокзалом, где черным-черно от собравшихся людей, и парами начинаем снижаться. Возглавить авиаполк на взлете было доверено ветеранам, честь вести его на посадку принадлежит командирам. Первым садится Дельфино на своем Як-3 с бортовым знаком «дубль зеро» – двумя соединенными нулями. За ним следуют Матра и Пуйад. Марши – ну кто же, как не он! – развлекает огромную толпу фигурами высшего пилотажа.
Ступив на землю, я шатаюсь как пьяный. В жизни не видел столько народа! Люди теснятся за ограждениями, машут нам с балконов аэровокзала. Передо мной плещется человеческое море, дышит, волнуется, ходит ходуном и радостно шумит. Взоры устремлены к небу – все восхищаются непревзойденным мастерством Марши.
Горечь и разочарование, испытанные нами здесь прошлой зимой, позабыты. Париж, тот самый Париж, который мы так любим и который воплощает в себе всю Францию, приготовил нам самую невероятную, фантастическую и горячую встречу. Мы и мечтать ни о чем подобном не могли! Сопровождающие нас советские механики ошеломлены и взволнованы еще больше. Они тоже не ожидали такого грандиозного приема.
Я еще плохо соображаю, что происходит, а весь авиаполк уже выстраивается на смотр перед полковником Суффле, представителем де Голля.
Публика требует продолжения шоу, и неутомимый Марши дает новый сеанс высшего пилотажа. Все задирают головы и, выкручивая шеи, пытаются уследить за ним в вечереющем и сказочно прекрасном июньском небе.
Сеанс окончен, начинаются торжественные речи. Шарль Тийон, министр авиации, и посол Богомолов воздают нам почести и единодушно прославляют франко-советскую дружбу.
Эмоции достигают пика, когда Шарль Тийон зачитывает список летчиков «Нормандии – Неман», погибших в боях. Сорок два человека из девяносто шести. Сорок два имени одно за другим раздаются в полнейшей тишине, не менее поразительной, чем радостный многоголосый гул, предшествовавший ей.
Когда церемония заканчивается, к нашей веселой компании подходит пожилая дама в черном.
– Скажите, все летчики уже здесь? – спрашивает она. – Я ищу сына, его зовут Жорж Анри. Возможно, он в эскадрилье, которая еще не приземлилась?
Мы молча переглядываемся. Как ей сказать, что других эскадрилий нет? И что 12 апреля 1945 года ее мальчик, жертва наземной бомбардировки аэродрома Бладиау в Восточной Пруссии, стал последним погибшим пилотом из авиаполка «Нормандия – Неман»?..
После того как мы облетели всю Францию вдоль и поперек с показательными выступлениями, наши Як-3 устали и поистаскались, а поскольку им не хватало запасных деталей, авиаполку предоставили замену – NC-900, являвшие собой не что иное, как FW-190, собранные на французских заводах во время оккупации.
Мало того что никому из «Нормандии – Неман» не доставляло особого удовольствия летать на аппаратах, безжалостно уничтожавшихся нами на советско-германском фронте, так они еще очень быстро стали приходить в негодность – французским рабочим, строившим их для немцев, явно удался саботаж.
В итоге NC-900 были отправлены на свалку в декабре 1946 года, всего через 10 месяцев эксплуатации. И жалели мы о них куда меньше, чем о наших «яках», которые тоже пошли на слом один за другим начиная с 1947-го. К счастью, одному самолету удалось избежать общей печальной участи, и он окончил свою блистательную карьеру в Музее авиации и космонавтики в Ле-Бурже.
Примерно в этот период я начал основательно задумываться о собственном будущем. Приближалось мое тридцатилетие, и нужно было выбирать, куда двигаться дальше. Передо мной открывались прекрасные возможности – к примеру, остаться в армии, как Жозеф Риссо, Роже Соваж и другие наши товарищи из «Нормандии», или же наняться пилотом в «Эр Франс» и сделать там достойную карьеру, да еще путешествуя по всему миру. Меня привлекало и то и другое. Однако обстоятельства требовали найти иной путь. Дело в том, что я унаследовал от родителей несколько поместий и не считал себя вправе их продать. А содержать такие обширные владения на офицерское жалованье и даже на зарплату командира воздушного судна не представлялось возможным.
Поэтому в конце 1947 года, успев поработать авиационным атташе в Бельгии и Югославии, я решил взять два отпуска по полгода без сохранения содержания, чтобы подготовиться к окончательному переходу на гражданку. До сих пор моя жизнь была бурной и насыщенной событиями, поэтому хотелось подыскать себе занятие, которое меня всецело захватит и позволит зарабатывать деньги, получая при этом удовольствие.
Хорошенько оглядевшись, я пришел к выводу, что во французской экономике есть одна слабо освоенная делянка: производство пластиковой тары. В связи с этим, окончательно уволившись из действующей армии в апреле 1949-го, я основал в Парижском регионе Компанию по разработке и внедрению патентов (КРВП).
В 1952 году я придумал для фирмы «Л’Ореаль» то, что получило название «берленго «Доп». Вскоре, благодаря масштабной рекламной кампании на «Радио Люксембург» и в кинотеатрах, шампунь в этой порционной, одноразовой упаковке, дизайн которой разработал художник Вазарели, стал пользоваться бешеной популярностью. И неудивительно, ведь такая расфасовка соответствовала нуждам времени – в послевоенной Франции лишь три человека из десяти регулярно мыли голову.
Этот успех в скором времени позволил мне расширить бизнес по изготовлению гибкой тары, что, в свою очередь, помогло быстрее смириться с потерей друзей из «Нормандии». Многие из них отправились сражаться в Индокитай, и некоторые оттуда не вернулись, так же как Морис Майфер, мой однокашник из выпуска Z летной школы в Анже. Он погиб в июле 1954-го и был похоронен в фамильном склепе в Шампинье.
В 1966 году я основал еще одну компанию – «Препак», с целью расширить область деятельности и заняться не только тарой, но и производством упаковочных материалов. В ту пору во Франции, да и на всем европейском рынке в этой области доминировал шведский гигант «Тетра Пак», поэтому я решил нацелиться на остальной мир. Моим преимуществом была разработка более легкой, чем у конкурентов, тары благодаря использованию полиэтилена – мягкого материала, к тому же не наносившего большого вреда окружающей среде.
Очередного успеха я добился, когда начал специализироваться на изготовлении упаковки для свежего молока – объем экспорта непрестанно возрастал год за годом, и в 1980-е достиг 96 % торгового оборота. Лучше всего у «Препака» дела шли в так называемых развивающихся странах. Мои заводы обеспечивали тарой 90 % пастеризованного молока, потреблявшегося в Алжире, 80 % в Бразилии и в Индии.
Сам я большую часть времени проводил в воздухе, перелетая с континента на континент. Сотрудники видели меня мельком, а на семью и вовсе перестало хватать времени. Чтобы поскорее добираться до дома, я построил взлетно-посадочную полосу прямо за своим замком в Мозе и, прибывая в Париж откуда-нибудь из Азии или из Африки, тотчас пересаживался в собственный туристический самолет, поджидавший меня в Туссю-ле-Нобле, а затем мчался на нем в Анжу. Полоса получилась совсем короткая, и порой мне доводилось сажать самолет в опасной близости от деревьев.
В 1968 году с тем же намерением развивать производство без ущерба для экологии я задумал проект «Мегари». Вдохновил меня на это «Мини-Моук», появившийся в Англии в 1964-м. Секрет модели прост: легкий открытый кузов на проверенном, применяющемся в других автомобилях шасси и малолитражный двигатель. Мне казалось, я запросто сумею воплотить эту идею во Франции, тем более что на рынке уже существовали две модели, которые можно было использовать для моей концепции:
«Ситроен 2CV» и «Рено 4». Последняя имела недостаток в виде расположенного впереди радиатора, из-за которого невозможно было сделать эту часть кузова пониже. У 2CV подобной проблемы не наблюдалось, так что именно на «двушку», пребывавшую тогда в зените славы, я и обратил взор в начале 1967 года.
Служебный пикап, припаркованный во дворе КРВП, стал нашим подопытным кроликом. Мы с инженером Жаном Дарпеном и моими помощниками Даниэлем Ру и Жаном Гравуйем прикинули, как превратить этот старомодный фургончик в современную привлекательную машину для отдыха, которая при этом окажется практичной и удобной при любых обстоятельствах. Я заказал внештатному дизайнеру Жан-Луи Барро рисунок кузова, затем в нашей мастерской по его схеме изготовили образец методом горячей штамповки. Кузов из АБС-пластика (акрилонитрилбутадиенстирола) получился очень легким (35 кг), что значительно уменьшало расход бензина, и к тому же этот материал годился для полной переработки и повторного использования.
После первых испытаний, проведенных в обстановке строжайшей секретности на дороге вокруг моего замка в Мозе, прототип был представлен руководству «Ситроена». Для меня выбор компании оказался вполне логичным: я долгие годы был одним из ее постоянных поставщиков, именно на моих заводах изготавливались пластиковые детали для DS и «Ами 6».
Пьер Берко, большой босс «Ситроена», сразу принял наш проект, хотя тот еще находился на стадии разработки. Берко понимал, что в обществе растет спрос как раз на такие небольшие многоцелевые автомобили. Но ему не понравилось название, которое мы придумали всей командой, – «Данки», что по-английски означает «ослик». Берко предпочел «Мегари» – символ надежности и выносливости. То есть осел уступил место верблюду[60].
Официальную презентацию «Мегари» назначили на 16 мая 1968 года в гольф-клубе Довиля, а летом должно было начаться серийное производство. Но я не поехал в Нормандию, потому что за несколько дней до презентации Пьер Берко заявил мне: «Мегари» – продукт «Ситроена» и больше ничей». В ответ я всего лишь пожелал ему хороших продаж, которые обеспечат прибыль обеим компаниям.
Выпуская на рынок эту ни на что не похожую модель, «Ситроен» обставил дело с размахом. Журналистам, собравшимся на поле для гольфа, было явлено настоящее модное дефиле – в салонах восьми «Мегари» разных цветов перед ними проехали два десятка манекенщиков и манекенщиц, причем некоторые были одеты не по погоде легко.
Тот день, 16 мая 1968 года, многим запомнился надолго, и не только из-за боевого крещения «Мегари» и красивых девушек в купальниках. В тот же вечер вспыхнула всеобщая забастовка, парализовавшая страну на несколько недель. Так что той бурной весной мой «Мегари» отъехал на второй план – акулы пера вцепились зубами в другую революцию. Нам пришлось ждать октябрьского автосалона в Париже, чтобы впервые представить широкой публике «Диану 6 Мегари» (таково было коммерческое название модели).
Без «Ситроена» эта авантюра ни за что бы не удалась, но, к моему сожалению, автомобильная компания ничего не сделала, чтобы развить успех «Мегари». Почти все предлагавшиеся нами проекты отвергались. Помню, в 1973-м мы разработали прототип амфибии – машину, оснащенную колесами с лопастями и подвесным мотором в задней части кузова с откидным бортом. Неплохо тогда повеселились, подрезая баржи на Сене прямо под окнами главного офиса «Ситроена» на набережной Жавель, на том все и закончилось.
В те же годы я запустил в производство «Флиппер» – совсем маленький городской автомобильчик с двигателем «Мотобекан» объемом 49,9 см3. Система управления позволяла ему совершать разворот вокруг своей оси на 180°. До сих пор помню, какое лицо было у водителя парижского автобуса, когда он смотрел, как я верчусь перед ним волчком, и не верил своим глазам.
Я продал 3500 «Флипперов». А однажды, разбирая корреспонденцию, нашел письмо из монастыря Святой Терезы Младенца Иисуса в Лизьё: «Дорогой месье де ла Пуап, мы с вами незнакомы, но я считаю своим долгом выразить вам величайшую благодарность. Я купила «Флиппер», и хотя дорога заняла у меня неделю, все-таки благодаря машине я добралась до Лурда[61]». Подписано это послание было матерью настоятельницей. Я был горд и счастлив: мой маленький «Флиппер» чудом, конечно, не назовешь, и тем не менее он сослужил добрую службу монахине.
Как и у всех изобретателей, у меня случались неудачи. Я придумал модель дирижабля, но она взорвалась в воздухе. Впрочем, от дефицита идей я никогда не страдал, так что меня это ничуть не обескуражило.
В детстве я часто проводил каникулы в поместье Керюон под Брестом[62], родным городом моего отца. Дом был удачно расположен на берегу узкого морского залива, который перекрывался шлюзом, находившимся в ведении сторожа. Через шлюз проскакивало много рыбы, а пару раз к нам даже наведались дельфины, но мы, конечно же, отпустили их обратно в море. Мне ужасно нравилось кормить рыбкой этих удивительных млекопитающих, очаровавших меня своей грациозностью, дружелюбием, игривым нравом и умом.
Намного позже, уже в конце 1960-х, я побывал в знаменитом океанариуме Майами. Глядя на огромный бассейн, где резвились дельфины и морские котики в окружении внушительной толпы посетителей, я загорелся идеей создать нечто подобное на родине. Мне хотелось построить не какой-нибудь там очередной парк развлечений, а своего рода научно-исследовательский центр, где можно будет изучать дельфинов и при этом открыть доступ к ним для широкой публики.
Вернувшись во Францию, я облетел на самолете все побережье от Дюнкерка до Биаррица в поисках подходящего места и нашел таковое в Довиле, где получил боевое крещение мой «Мегари». Но проект морского зоопарка не понравился мэру города, Мишелю д’Орнано, и он не дал мне разрешения на строительство. Тогда я отправился на юг и в конце концов приобрел близ Антиба четыре гектара земли у дороги на Бьо в трех сотнях метров от моря.
Открытие «Маринленда» состоялось 28 апреля 1970 года. Шоу, в котором выступили четыре дельфина, продлилось всего семь минут. В тот первый день к нам пожаловал один-единственный зритель, вернее зрительница – какая-то женщина просто проходила мимо, заплатила 6 франков и устроилась на трибунах. Мы ужасно расстроились, но все же начали представление. Через несколько минут женщина встала и удалилась явно в дурном расположении духа. Прежде чем покинуть «Маринленд», она потребовала вернуть ей деньги за билет, заявив кассирше, что ей не понравился наш «зоопарк, потому что в нем нет ни львов, ни жирафов». Это был один из самых ужасных дней в моей жизни. Я даже подумал тогда, не заняться ли мне чем-нибудь другим.
Тем не менее мы засучили рукава и взялись за работу. Через год, ко второму официальному открытию, назначенному на 22 июня 1971-го, «Маринленд» преобразился. Вместо одного бассейна у нас теперь было семь. Я хорошенько подготовился к торжественной дате – хотел произвести фурор, как три года назад с «Мегари». Мои гости прибыли на борту пассажирского лайнера, лично зафрахтованного мной в Ле-Бурже. Кроме журналистов, политиков и ученых, я пригласил жителей Шампинье, сотрудников КРВП и своих знакомых летчиков. Среди них были дослужившийся до генерала Жозеф Риссо, мой друг и однокашник Жан Ревейак из выпуска Z, ставший хранителем музея ВВС, и великий французский ас Второй мировой войны Пьер Клостерман – мы познакомились в Великобритании, и он тогда увел у меня девушку.
Я начал читать речь, стоя на платформе над самым большим бассейном. Речь была официальная, занудная, и мало-помалу люди вокруг теряли интерес к происходящему. По счастью, коллегам пришло в голову внести немного оживления в мероприятие – они решительно подступили ко мне, и в следующее мгновение я в прекрасном костюме, в очках и с бумажками в руках уже летел в бассейн.
С течением лет посещаемость «Маринленда» неуклонно росла, и в 1990-е достигла полутора миллионов. В 1992 году я открыл РИММО – заповедник площадью 88 тысяч километров в западной части Средиземного моря для защиты дельфинов от дрифтерных сетей, в которых каждый год погибало несметное множество этих млекопитающих.
От экологически чистого производства до защиты морских животных – я прошел этот путь, потому что всегда стремился сохранять природный баланс нашей планеты.
Пятница, 22 сентября 2006-го. Я снова в Ле-Бурже. Прошел 61 год с тех пор, как одним чудесным летним днем мы приземлились здесь на Як-3. Поводом опять собраться вместе стало торжественное мероприятие: Жак Ширак и Владимир Путин открывают памятник авиаполку «Нормандия – Неман». Это скульптурная группа: пилот и механик, подняв головы, смотрят в небо.
Тогда, 20 июня 1945 года, нас было около сорока человек – победителей, вернувшихся из СССР на советских самолетах. Но из полудюжины доживших до этого дня летчиков-истребителей сейчас тут только я и Пьер Лорийон. Жозеф Риссо умер в прошлом году. Я воздал ему последние почести на церемонии, организованной в Доме инвалидов. Теперь он покоится на кладбище в родной деревне Кадолив.
А Марсель Альбер, мой второй закадычный друг и однополчанин, не решился на долгое путешествие в Париж из Соединенных Штатов, куда он перебрался после войны. Бебер у нас ресторатор. Мы время от времени перезваниваемся, но он не хочет покидать свою ставшую почти родной Калифорнию, чтобы не оставлять в одиночестве целый выводок кошек.
В этот день, 22 сентября, нас всего двое пилотов и горстка французских механиков – Андре Пейрони, Жорж Марселей, Жорж Мазюрель, Марсель Одибер и Жорж Мунье. Еще несколько русских ветеранов – они даже больше взволнованы, чем мы. Александр Капралов, мой верный механик, которого я когда-то чуть не довел до инфаркта, приземляясь на одно колесо, не смог приехать из-за проблем со здоровьем.
В 15.30 четыре Су-27 пролетают над старым аэродромом в сопровождении четырех «Мираж Ф1» из авиационной группы «Нормандия – Неман», которая теперь базируется в Кольмаре. Русские и французы крылом к крылу, как когда-то мы с летчиками из 18-го гвардейского истребительного авиаполка, нашими соратниками-побратимами.
После церемонии мы идем в здание аэропорта, где в одном из залов Музея авиации и космонавтики открылась экспозиция, посвященная «Нормандии – Неман». Фотографии заставляют нас заново пережить эпопею авиаполка. Директор музея, мой друг Жерар Фельдзер – племянник Константина Фельдзера, одного из летчиков «Нормандии», – ведет нас к Як-3, единственному уцелевшему из сорока самолетов этой модели, подаренных нам Сталиным в 1945-м. Я не могу устоять перед искушением и на потеху публике пытаюсь втиснуться в кокпит, который никогда не казался мне таким тесным.
И перед глазами снова встает небо, расцвеченное вспышками от залпов «катюш», расчерченное белыми следами самолетов в вышине; я снова вижу встревоженные лица советских механиков, ждущих возвращения пилотов после боевых вылетов. Вперемежку мелькают картины из прошлого: аэродромы среди березовых рощ, величественный Неман, приказы по радио, тосты за победы и скорбь о тех, кто не вернулся.
Я не большой любитель встреч с ветеранами и пришел сюда сегодня вовсе не для того, чтобы всласть погрустить о днях минувших. Всю свою жизнь я смотрю не в прошлое, а в будущее, постоянно ставлю перед собой новые цели и принимаю новые вызовы. Но при этом я никогда не забываю о тех, кто был моими братьями по оружию почти три года.
Именно поэтому сразу после окончания войны я стал участвовать в поисках пропавших без вести, организованных французской и советской сторонами. В 1956 году вместе с Жаком Андре, тоже Героем Советского Союза, я приехал в Москву. Тогда же я и осознал в полной мере важность того, что мы общими усилиями сделали на Восточном фронте. В двадцать лет не слишком-то вглядываешься в суть вещей. Все мы, конечно, сделали осмысленный выбор и самоотверженно сражались за свободу своей страны, но думали больше о шутках друг над другом и розыгрышах… и о том, чтобы поскорее вернуться на родину.
В 1956-м «холодная война» шла полным ходом, но дружеские связи, зародившиеся на фронте, ничуть не ослабли. Радости и горести, которые мы делили на равнинах под Орлом или на болотах Восточной Пруссии, сплотили нас настолько, что все политики с их международными обострениями тут оказались бессильны.
При всем том фронтовое братство не превратило нас ни в слепцов, ни в лицемеров. С самого начала, со дня прибытия в СССР в 1942 году, у меня не было никаких иллюзий по поводу советской власти, и на политинформациях, которые устраивал приставленный к нам комиссар, я слушал вполуха. Но всех нас объединяло стремление сражаться с нацистами – вот что было главное. А в дальнейшем, когда стал много путешествовать, ездить на конференции и деловые встречи, я окончательно убедился в плачевном положении русского народа.
В числе запомнившихся мне франко-советских мероприятий, на которых после войны собирались ветераны, могу назвать премьеру фильма Жана Древиля «Нормандия – Неман» в 1960 году. Тогда в кинотеатре на Елисейских Полях я имел удовольствие снова встретиться с генералом Анатолием Голубовым, бывшим командиром 18-го гвардейского, и с полковником Агавеляном, шефом наших механиков. В зале присутствовали также Арагон и Эльза Триоле, написавшие диалоги для фильма. От Голубова я узнал в тот вечер, что «Правда» посвятила этой картине полполосы, хотя обычно заметки в рубрике о кино там очень лаконичные. Если не считать некоторых недостатков – к примеру, сильных преувеличений в изображении характеров, – фильм Древиля очень точно передает атмосферу, в которой мы жили, и реалистичность боев.
Через десять лет после этого состоялась еще одна памятная встреча – ко мне в «Маринленд» приехал генерал Захаров. Чудесное было зрелище: бывший командир 303-й истребительной авиационной дивизии кормил дельфина, осторожно протягивая ему рыбку великанскими ручищами! А потом Захаров стал моим гостем в Шампинье, мы пили водку и вспоминали общее прошлое.
Во время каждого своего приезда в Россию я убеждался, что память о «Нормандии – Немане» в этой стране хранится бережнее, чем во Франции: сотни школ, лицеев и колледжей здесь носят имя нашего авиаполка или названы в честь Марселя Лефевра, покоящегося на Введенском кладбище в Москве, а все дети знают о самопожертвовании Мориса де Сена, который погиб, потому что не пожелал оставить в беде своего механика, Владимира Белозуба.
В мае 2005-го, сопровождая Жака Ширака в Москву на празднование 60-й годовщины победы союзников, я получил возможность снова в этом убедиться. В обычной школе, где мы стали почетными гостями, в учебном классе стены были украшены фотографиями личного состава «Нормандии – Немана», под потолком висели бумажные модели самолетов, а школьники прочитали нам поэму, написанную в память о французах генерала де Голля, сражавшихся вместе с советскими гражданами. Я слушал их, стоя рядом с Александром Капраловым, возглавившим общество ветеранов «Нормандии» в СССР, и был невероятно взволнован почестями, оказанными нам юным поколением.
И разумеется, я никогда не забывал о своих товарищах из летной школы в Анже, о прославленном выпуске Z. В мае 1989-го по инициативе Пьера Лорана мы, человек пятнадцать бывших курсантов, собрались в Анжу. Большинство из нас не виделись друг с другом уже пятьдесят лет.
Сначала мы совершили паломничество к нашей летной школе, которая после окончания войны была заброшена и отдана на милость ветрам, непогоде и буйной растительности. Потом я принимал гостей у себя в замке. За обедом мы говорили о прожитой жизни, о том, чем каждый из нас занимался прошедшие пол столетия. Одни дослужились до генеральского чина, как Пьер Лоран; другие сделали блестящую карьеру в гражданской авиации, как Жак Гиньяр, ставший летчиком-испытателем компании «Конкорд». Еще вспоминали ушедших товарищей: Гастона Даньелу, первого погибшего в бою пилота из выпуска Z; Ива Лорана, по прозвищу Мао, сбитого 11 ноября 1943 года, когда он служил в авиационной группе «Лотарингия»; Анри Лепажа, инструктора канадской школы пилотажа, разбившегося в 1952-м…
Мы говорили о Шарле Энгольде, моем дорогом друге, который покоится на кладбище в Броквуде вместе с другими французскими летчиками, погибшими на британской земле. Брат Шарля, Жерар, посвятил ему прекрасную книгу «Насыщенное утро».
И мы не забыли о Жане Маридоре – помянули добрым словом главного сорвиголову выпуска Z, того самого, что вытворял в воздухе акробатические трюки и вечно носил фуражку набекрень, доводя тем самым нашего капитана де Фурна до белого каления.
В последние месяцы войны Маридор пристрастился к охоте на «Фау-1» – смертоносные летающие бомбы, запущенные Гитлером на Великобританию. Когда один из таких самолетов-снарядов 3 августа 1944 года устремился в зону гражданского населения и вот-вот должен был уничтожить больницу, Маридор догнал его. В этот раз сорвиголова оказался ближе к цели, чем обычно, и ему удалось сбить «Фау-1» до того, как та врезалась в здание. Но взрывной волной «спитфайру» Маридора оторвало оба крыла, он вошел в штопор и разбился в больничном саду. Лучшему курсанту выпуска Z не исполнилось и двадцати четырех лет. На 11 августа у него была назначена свадьба с Джиной Лэмборн, молодой англичанкой, которую он встретил на службе в Королевских ВВС.
В Англии героическое самопожертвование Жана Маридора, «Гинемера этой войны», как сказал о нем генерал Вален, нашло не менее громкий отклик, чем гибель Мориса де Сена в СССР. Эти двое французских пилотов не были даже знакомы, и у них не нашлось бы ничего общего, начиная с социального происхождения, но оба, находясь за тысячи километров друг от друга, отдали свою жизнь, чтобы спасти людей в тех странах, на стороне которых они решили сражаться.
Тринадцатого октября 2005 года я со своей старшей дочерью Изабель участвовал в открытии Музея ландшафтной архитектуры, созданного на месте полностью отреставрированной летной школы в Анже под эгидой министерства культуры.
Министр, разрезав красную ленточку, передал мне микрофон, и многочисленные гости любезно посмеялись над моими рассказами о наших курсантских проделках во времена учебы здесь.
Я был взволнован этой экскурсией по местам своей юности, которые остались почти такими же, какими я их запомнил, покидая Анже в марте 1940-го. И еще мне приятно было видеть, что каменный корабль, построенный давным-давно «Французской авиационной компанией», идет на взлет к новым горизонтам – другим, но не менее многообещающим. Так и моя собственная жизнь обрела новый поворот, после того как я вернулся во Францию из России.
Осенью 1942 года, когда на пути в СССР мы сделали остановку в Тегеране, местная гадалка решила поупражняться на нас в своем ремесле. Она пообещала, что мне будет сопутствовать удача, а трое пилотов из нашей компании не получили от нее предсказания – она попросту не стала о них говорить. Все трое погибли на фронте.
С тех пор я не раз убеждался, что жизнь соткана из череды удач. Без удачи ничего не получится.
Выражаем искреннюю благодарность следующим людям, учреждениям и организациям за предоставленный иллюстративный материал для этой книги: Архиву департамента Мозель, Жан-Клоду Огсту, Эмилю Бенуа, Жозефу Карре, Филиппу Кайла, Жерару Энгольду, Жану де Кергоммо, Жану Леклеру, ассоциации «Мемориал „Нормандия – Неман”» в Лез-Андели (департамент Эр), Региональному музею воздухоплавания в Анже-Марсе, Ролану де Панжу, семье де ла Пуап, Жану Роберу, Франсуа Тюлану.
«Мемориал „Нормандия – Неман”» в Лез-Андели (Эр): www.normandie-niemen.com
После Второй мировой войны Ролан де ла Пуап стал успешным предпринимателем – открыл завод по производству полимеров и в 1951 году по заказу фирмы «Л’Ореаль» разработал порционную упаковку для шампуня «Допаль»; маленькие пакетики из прозрачного глянцевого пластика с разноцветным шампунем были похожи на леденцы-берленго, потому и получили такое название. На доходы от основного бизнеса он построил в Антибе, на Лазурном Берегу Франции, морской зоопарк «Маринленд» и между делом спроектировал кузов для внедорожника «Мегари» компании «Ситроен». (
До Второй мировой войны так называли Первую мировую.
«
«
Лотарингский крест с двумя перекладинами – символ возглавленной Шарлем де Голлем «Свободной Франции».
«Странной войной» французы называют затишье на Западном фронте с 3 сентября 1939 г. по 10 мая 1940 г., когда велись редкие бои на немецко-французской границе и гитлеровская армия не начинала массированного вторжения.
Бакалавриат во Франции – общегосударственный экзамен по окончании среднего образования. Набранные баллы дают право на поступление в вузы.
«Вы собираетесь здесь остаться?» (
Королевских военно-воздушных сил Великобритании (
Во французской и в советской историографии принято именно такое название. Британцы называют это Битва за Британию.
Свободных французов (
Короткий плащ с капюшоном (
Название замка Grange-Fort буквально означает «укрепленная рига».
Школа начальной летной подготовки (
Подготовительные учебные авиазвенья (
Школа подготовки военного летного состава (
Группа оперативной подготовки (
Петли (
Цветок белого клевера с тремя лепестками – национальный символ Ирландии.
«Я стреляю, чтобы уничтожить самолет, а не парня в нем» (
Эй, Ролан, отличное шоу. Ты его здорово встряхнул! (
Эй, парни, шоу удалось. Пора домой (
Ну вот и всё, парни (
«Ну вот и всё, парни». Самолет протаранил море – пилот за себя отомстил» (
Гражданская гвардия (
Полное геральдическое описание гербового щита провинции Нормандия: «в червленом поле два золотых леопарда с лазуревым вооружением, идущих настороже в столб». В СССР «леопардов» эскадрильи «Нормандия – Неман» обычно называли «львами», но в геральдике идущий лев, опирающийся на три лапы и заносящий правую переднюю вперед и вверх, обозначается как «леопард».
Имеется в виду Douglass DC-3 «Dakota» («Дуглас DC-3 Дакота») – разработанный в 1935 г. американский транспортный самолет, на базе которого был создан советский пассажирский ПС-84, а затем Ли-2.
«Французы, французы!» Дальше русские слова, встречающиеся в авторском тексте, написаны по-русски и выделены курсивом.
Парафраз строки «Ватерлоо, мрачная равнина…» из поэмы В. Гюго «Искупление».
У авторов ошибочно назван Хондяковым (Khondiakov).
Термин, обозначающий полет истребительных звеньев на предельной высоте. (
«
Созвучное фамилии Лефевра французское слово «fièvre» означает «раж, горячка».
Авторы называют Курскую битву Орловской. Здесь и далее в переводе дано принятое в российской историографии обозначение.
14 июля – день взятия Бастилии, французский государственный праздник.
Вероятно, имеется в виду фамилия Матвеев.
В 1940 г. генерал де Голль учредил орден Освобождения для воинских частей, отдельных бойцов и гражданских лиц, участвовавших в движении Сопротивления. Удостоившиеся этой награды получали звание «соратник Освобождения».
По-французски фамилия
Атака на бреющем полете (
В авторском тексте употреблена транскрипция русского слова –
25 августа 1944 года германский военный губернатор Парижа генерал Дитрих фон Хольтиц сдался «Свободной Франции».
С 1946 г. город Балтийск Калининградской области.
Ныне поселок Пятидорожное в Багратионовском районе Калининградской области РФ.
Христианский гимн на латыни.
Немецкое название современного польского города Эльблонг.
Городок на реке Марне в 42 км к северо-востоку от Парижа.
Французский Брест находится в департаменте Финистер на западе страны.