Судьбы людские, подобно ручьям и родникам, сливаются воедино; мелкие речушки впадают в крупные, чтобы, однажды соединившись, превратиться в могучую, полную жизни и красоты реку русской поэзии, имя которой — Пушкин. Пушкинский род, многоколенный и разветвленный, берет начало в седой глуби веков: в VII столетии жили предки Гостомысла, деда Рюрика. Свидетельств тому почти нет, лишь древние сказания сохранили их имена, да за достоверность их поручиться сложно. Отсчет же «годовых колец» пушкинского генеалогического древа совпадает по времени с IX веком — началом русской государственности. В те достопамятные времена, как некогда считалось, приглашенные из-за моря три брата-варяга — Рюрик, Синеус и Трувор — и положили начало славянскому государству на севере — в Новгородской Руси.

Вот они, строки древнерусского летописца, породившие за столетья столько споров, домыслов и кривотолков, вплоть до пресловутой «норманнской теории» — гипотезы о создании Русского государства иноземцами.

«В год 6370 (862). Изгнали варяг за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом. И сказали себе: „Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву“. И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а еще иные готландцы, — вот так и эти прозывались. Сказали руси чудь, славяне, кривичи и весь: „Земля наша велика и обильна, а порядка[1] в ней нет. Приходите княжить и владеть нами“. И избрались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, — на Белоозере, а третий, Трувор, — в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля…»

Трактовались летописные строки так: славяне в далеком IX столетии, дабы пресечь ссоры и вечные раздоры между собой и навести порядок в своих землях, обратились за помощью к варягам, т. е. к скандинавам, норманнам, силами коих и было создано Древнерусское государство. Примерно так, достаточно вольно, толковали российскую историю иноземные ученые мужи, члены Петербургской академии наук, прибывшие в Россию в XVIII столетии. Они не дали себе особого труда вникнуть в смысл слов, изменивших за века свое значение: к примеру, в летописи слово «наряд» означает не столько «порядок», сколько «ряд» — договор с кем-либо, в данном случае с воинами об охране города и посадов от врагов.

И у Пушкина в «Борисе Годунове» князь Воротынский обращается к Шуйскому со словами: «Наряжены мы вместе город ведать…» Так что иногда стоит, как писал поэт, «рыться в летописях и добираться до сокровенного смысла обветшалого языка…»

За искажение русской истории ее сочинители — А. Л. Шлецер, Г. Ф. Миллер, Г. З. Байер не единожды подвергались уничижающей и вполне справедливой критике. М. В. Ломоносов не без иронии замечал, что у Миллера «на всякой почти странице русских бьют, грабят благополучно, скандинавы побеждают, разоряют, огнем и мечом истребляют… Сие так чудно, что ежели бы господин Миллер умел изобразить живым штилем, то бы он Россию сделал толь бедным народом, каким еще ни один и самый подлый народ ни от какого писателя не представлен». Михайла Васильевич остроумно заключал: «Варягов не почитает господин Миллер за народ славенский, однако, что они… говорили языком славенским, несколько от соединения со старыми германцами испорченным, и что Рурик с братьями был сродственник князям славенским и для того в Россию призван на владение, сие все из самой сей диссертации заключить, а из других оснований весьма довольно доказать можно».

Удивительно живучей оказалась «норманнская теория». Причина понятна: во все времена многие монархи пытались выводить свои родословия либо от богов, как в Древнем мире, или хотя бы от знатных пришлых иноземцев, дабы отделиться тем самым от своих подданных, возвыситься над ними. Многие родовитые люди на Руси искали корни своего родословия не в родной земле, а на чужбине, называя своих предков пришельцами из других стран — варягами, пруссами. Не чужды были подобного тщеславия и русские князья — Рюриковичи, и летописцы, возможно вынужденно, шли на подлог, даже на подчистки и исправления древних текстов. Кстати, русские историки XVII–XVIII веков в угоду династическим «вкусам» Романовых возводили их род от прусского владетеля, потомок коего Гланда-Камбила в конце XIII века бежал от тевтонских рыцарей в Новгородскую Русь. Что в этой легенде не вызывает сомнения, так это постоянная, многовековая миграция западных балтийских славян-пруссов (поруссов) на восток, к своим родичам.

Если варягов, упоминаемых в летописи, считать норманнами, германцами, то есть викингами, снискавшими печальную славу морских разбойников, то в IX веке ни об их государстве, ни об их городах истории ничего не известно. Лишь редкие и малочисленные их селения ютились на берегу неласкового северного моря. Зато именно Русь сами викинги называли в своих сагах Гардарикой — страной городов, а арабские путешественники и историки, описывая их многочисленность и богатство, наносили на дошедшие до нас карты.

Пушкин в «Очерке истории Украины» писал: «Славяне — исконные обитатели этой обширной страны. Города Киев, Чернигов и Любеч так же древни, как Новгород Великий, вольный торговый город, основание которого восходит к первым векам нашей эры».

И зачатки государственности у славян сложились гораздо раньше IX века, до пресловутого прихода варягов на княжение. Ни викинги, ни норманны, судя по историческим хроникам, не помышляли создавать где-либо государственный «порядок». Цели у этих мореплавателей были иными — отыскать на побережье богатые селения, убить или пленить их жителей, захватить с собой как можно больше богатств.

Известно, что, когда норманны (викинги), гроза всей Европы, в начале XI в. достигли Средиземноморья, жители южного побережья истово молились: «Избави нас, Боже, от неистовства норманнов» («A furore normannorum libera nos, Domine»).

He много нашлось русских историков, устоявших от соблазна идти по легкому и, казалось бы, выверенному по летописным источникам пути. Но всегда ли объективно оценивались исторические события летописцами, все ли они, подобно пушкинскому Пимену, свидетельствовали о былом, «не мудрствуя лукаво»? Ведь Нестор переписывал, а точнее, редактировал «Повесть временных лет», когда его отделяли от тех, уже давних, событий почти два с лишним столетия, а ведь и до него над рукописью трудились летописцы. Да и писал он в Киеве о делах, происходивших на севере Руси и, следовательно, не столь хорошо ему ведомых.

Нелишне напомнить, что в XII столетии летописный свод Нестора дважды переписывался. Последняя, третья, его редакция относится к 1118 году — времени правления Владимира Мономаха.

«Призвание первых князей имеет великое значение в нашей истории, есть событие всероссийское, и с него справедливо начинают русскую историю», — считал известный историк С. М. Соловьев.

Итак, кто же такие варяги, откуда они? Обратимся к летописи. Нестор отличает варягов-русь от шведов, норманнов (норвежцев), англичан, немцев. Интересно и то, что ни английские, ни шведские, ни датские историки нигде не зовут разбойников северных морей варягами, а только норманнами и викингами. Еще Ломоносов считал варягов-русь жителями южного побережья Балтийского моря и не без иронии замечал, что норманнские историки такого замечательного события, как призвание их соотечественников на княжение, не пропустили бы.

В VIII веке многочисленные славянские племена — полабцы, глиняне, бодричи, лютичи, вагры, считавшиеся хорошими мореходами, воинами и земледельцами, селились по южному берегу Балтики, в долинах рек Лабы и Одры (ныне Эльба и Одер). Часть племен объединял могущественный бодричский племенной союз. Позже, под натиском германцев, полабско-балтийские славяне были либо истреблены и вытеснены с их исконных земель, либо онемечены. С тех незапамятных времен лишь лужичане (лужицкие сорбы, южные соседи полабских славян, и поныне живущие на территории Германии) смогли сохранить свою культуру и обычаи.

Русский историк Александр Федорович Гильфердинг[2] в своем труде «История балтийских славян», изданном в Санкт-Петербурге в 1874 году, писал, что вся история западных славян и пруссов почти недоступна исследователям, так как письменность этих народов потеряна, города и селения переименованы: Липица стала Лейпцигом, Лаба — Эльбой, Сгорелец — Бранденбургом, Руян — Рюгеном — и так до трехсот названий. Он утверждал, что в IX и X веках на всем берегу Балтийского моря ни слова не говорилось по-немецки, а в XIV столетии немецкий язык стал господствующим на всем побережье.

С. М. Соловьев в своей «Истории России с древнейших времен» подтверждал, что «под именем варягов разумелись дружины, составленные из людей, волею или неволею покинувших свое отечество и принужденных искать счастья на морях или в странах чуждых; это название, как видно, образовалось на западе, у племен германских; на востоке у племен славянских, финских, греков и арабов таким же общим названием для подобных дружин было русь (рос), означая, как видно, людей-мореплавателей…»

Этимология слова «варяг» теперь затемнена. На многих языках оно означало «воин», «моряк», «пират». И у Льва Николаевича Гумилева читаем: «Биография Рюрика непроста. По „профессии“ он был варяг, то есть наемный воин. По своему происхождению — рус. Кажется, у него были связи с южной Прибалтикой».

И совсем по-иному звучат пушкинские строки: «Не мало нас, наследников Варяга…» В черновиках написанной Пушкиным в 1832 году поэме «Езерский», по сути — стихотворном переложении собственной родословной, есть такие строки:

А в 1836 году поэт переработал поэму, и этот же отрывок звучит иначе:

Изменение значительное, смысловое.

«В древности каждый народ исходит, так сказать, из собственного своего источника, некий первобытный дух проникает во все и во всем отзывается, — полагал Пушкин, — …франки, готфы, бургундцы, англосаксы, датчане, норманцы сохраняли обычаи и нравы, свойственные их племенам»[3].

На славянское происхождение Рюрика указывали и дореволюционные историки. Они свидетельствовали, что для славянина невозможно было отвергнуть веру своего народа, а скандинавы, немцы непременно принесли бы с собой протестантскую или католическую веру (как сделали это на Балтике). На Руси же подобного не произошло.

Подытожив все имеющиеся факты и предположения, попробуем реконструировать события более чем тысячелетней давности — «земли родной минувшую судьбу…».

«Гостомыслову могилу грозную вижу». Поэтическая пушкинская строка. Фантастическая по своей силе и провидению. Знать бы поэту, что задуманный им стих обращен к его очень далекому предку. И еще упоминание о нем сохранилось в прозаическом пушкинском наследии: «Никто, более нашего, не уважает истинного, родового дворянства, коего существование столь важно в смысле государственном; но в мирной республике наук, какое нам дело до гербов и пыльных грамот? Потомок Трувора или Гостомысла, трудолюбивый профессор… и странствующий купец равны перед законами критики…»

Гостомысл — посадник новгородский в IX столетии. История сохранила не только его имя, но и праведные дела, недаром прозван он был Благоразумным. «Сей Гостомысл бе муж елико храбр, толико мудр, всем соседом своим страшный, а людем любим, расправы ради правосудия…» — так сказано о нем в Иоакимовской летописи. Имел он четверых сыновей (все они пали в ратных боях) и трех дочерей. Одна из них, Умила, стала женой бодричского князя Годослава-Годлава и матерью Рюрика.

В творческих планах поэта приводится и легендарная генеалогия Гостомысла, что еще раз подтверждает, как глубоко Пушкин стремился постичь истоки древнего славянского рода: «Славен оснует город Славянск. Вандал, сын его; Гардорик и Гунигар, завоеватели. Избор, Столпосвят и Владимир, женатый на Адвинде, сыновья его. Буривой, сын Владимира, отец Гостомысла».

В старинном русском сказе упоминается об удивительном сне Гостомысла: будто видел он, как «из чрева средние дочери его — Умилы» выросло чудесное древо и дало плод, от которого «насысчасуся людие всея земли». Воистину, пророческий то был сон.

Известно, что матерью Годлава тоже была славянка, дочь легендарного князя Рандвера Ратиборовича, а его отцом — вагрский князь Гальфдан (вагры — племя балтийских славян).

Существует интересная гипотеза: варягами могли называть вагров, балтийских славян, которые несли пограничную сторожевую службу. Само слово «отвага» обязано своим происхождением храбрым воинственным ваграм.

Знакомство с историей балтийских славян проливает свет на происхождение Рюрика. Бодричи[4], обосновавшиеся на южном побережье Балтийского моря (тогда Венедского залива — по общему для всех славян имени — венеды), именовали себя «рарогами», «руриками». Этим словом и теперь чехи, поляки и украинцы называют птицу семейства соколиных. На древнем санскрите «рарог» означает храбрый. Храбрый, как сокол! Есть свидетельства, что сокол был древнейшим славянским тотемом, изображали его и на древнерусских княжеских гербах. Бодричи поклонялись Световиту (Святовиту) — западнославянскому божеству неба и солнца, «богу богов».

Святилище Световита находилось на острове Руяне[5], в русских сказках именуемом Буяном.

Причудливая цепочка потомков Годослава через девять столетий протянется в XVIII век, на исходе которого родится великий поэт Александр Пушкин. А он будто бы знал об истоках своего рода (догадывался ли, предполагал ли, кто знает, а может, это нам хочется, чтобы так оно было?) — и совсем иным смыслом наполняются знакомые с детства строки:

Фантастично, не правда ли? Александр Пушкин называет сказочный Буян — возможную родину его пращуров: ведь именно от Рюрика и вели многие русские фамилии свои родословные, и Пушкины в их числе. Да и сам поэт знал о родовых связях с Рюриковичами, о древности фамильного древа: «Род мой один из самых старинных дворянских». Ведомо ему было и семейное предание: по женскому колену (а родство идет через прабабушку С. Ю. Ржевскую) был он «Рюриковой крови».

Любопытно, что в черновых набросках к одной повести Пушкин от имени своего героя упоминает о «тысячелетнем дворянстве»: «Наша благородная чернь, к которой и я принадлежу, считает своими родоначальниками Рюрика и Мономаха —…корень дворянства моего теряется в отдаленной древности, имена предков моих на всех страницах Истории нашей… Мы так положительны, что стоим на коленах пред настоящим случаем, успехом <…> но очарование древностью, благодарность к прошедшему и уважение к нравственным достоинствам для нас не существует. Карамзин недавно рассказал нам нашу Историю. Но едва ли мы вслушались — Мы гордимся не славою предков, но чином какого-нибудь дяди, или балами двоюродной сестры — <заметьте> что неуважение к предкам есть первый признак дикости и безнравственности».

В пору знаменитой Болдинской осени Пушкин приступил к «Истории села Горюхина»: «…я непременно решился на эпическую поэму, почерпнутую из Отечественной Истории. Не долго искал я себе героя. Я выбрал Рюрика…» В планах недописанной им повести осталась весьма примечательная строка: «Родословная моя, мысль писать историю». Совпадение, как кажется, не случайное.

Но обратимся вновь к событиям тысячелетней давности. Далекий предок Пушкина Годлав погибает в главном городе бодричей Рароге от рук шведского короля, и трое его сыновей отправляются в иные края, поближе к своим родичам, ведь дед их Гостомысл — новгородский старейшина. Рюрик, «убрашася от немец», как повествует Холмогорская летопись, пришел на Ладогу и основал там крепость задолго до 862 года. Следует вдуматься в эту летописную строку! В ней — ключ к тайнам старины.

И когда решили славяне поискать себе князя, их выбор (и, по-видимому, не случайно) пал на Рюрика: его знали как достойного мужа и храброго воина. Вернее всего, призван он был не из-за моря Балтийского, как считалось ранее, а из-за Ладоги. В древности многие озера назывались морями, в том числе и Ладога (море Нево).

И умирающий Гостомысл обратил свои надежды к внуку, видя в нем достойного преемника и продолжателя своего дела, ведь Рюрик со своей дружиной охранял подступы к Новгороду со стороны Ладоги. И от Ладоги до Новгорода не более 200 верст пути вверх по течению Волхова.

Вероятно, если бы новгородцы действительно отправились за чужеземное море звать себе князей, это событие нашло бы отражение и в скандинавских сагах, и в русских летописях — дело ведь нешуточное…

Итак, Рюрик прибывает со своею дружиною в Новгород. Он свободно владеет славянским языком и общается с новгородцами без толмачей. И при всем том поклоняется славянскому верховному богу-громовержцу Перуну, а не Одину — главе скандинавского божественного пантеона, как все норманны. Неужели после появления Рюрика со своим войском, будь он шведом, датчанином или норвежцем, в русском языке не осталось бы следов иноязычных слов? Язык — самый беспристрастный историограф, он, подобно лакмусовой бумажке, реагирует на все социальные и экономические явления, происходящие в обществе. Да и откуда им было взяться, чужим словам и обычаям, если варяги-русь были славянами?

Сам Александр Сергеевич полагал, что «язык славянорусской имеет неоспоримое превосходство пред всеми европейскими: судьба его была чрезвычайно счастлива».

Есть еще одно поистине бесценное свидетельство о языковой общности славян и варягов-русь. Летописец Нестор оставил такую запись: «А словеньскый языкъ и рускый одно есть, от варягъ бо прозвашася русью, а первое беша словене; аще и поляне звахуся, но словеньскаа речь бе». Опять ключ к тайнам! Но его многие историки прошлого будто не замечали…

Существует и другая довольно убедительная версия, подтверждающая, что варяги-русь, а значит, и Рюрик — славянского происхождения. Еще в 1858 году русский историк Александр Васильев в книге «О древнейшей истории северных славян до времен Рюрика, и откуда пришел Рюрик и его варяги» привел немало любопытных исторических фактов в подтверждение своей версии: Рюрик, его братья и вся дружина были русы, славяне, и жили они у озера Ильмень, по берегам рек Варанды и Варяжи, имели с новгородцами общий язык и происхождение. От реки Варяжи (Воряжи), впадающей в Ильмень, и пошло название племени — «варяги», что логично и не противоречит древним обычаям нарекать племена «реки ради». «Во всех летописях мы читаем, — пишет историк, — и пришедше Словени седоша около озера Ильменя и нарекошеся Русь, реки ради Русы еже впадаеть въ озеро».

В молодые годы Александр Пушкин зачитывался «Историей государства Российского» Карамзина, только что увидевшей тогда свет. Прочел ее, по его же словам, «с жадностию и со вниманием». «Древняя Россия казалось найдена Карамзиным, как Америка — Коломбом», — заметил поэт.

Кстати, Пушкины упоминаются в «Истории государства Российского» двадцать один раз!

В пушкинских воспоминаниях о Карамзине есть и такие слова: «Некоторые из людей светских письменно критиковали Карамзина. Никита Муравьев, молодой человек умный и пылкий, разобрал предисловие… Мих. Орлов в письме к Вяземскому пенял Карамзину, зачем в начале Истории не поместил он какой-нибудь блестящей гипотезы о происхождении славян, т. е. требовал романа в истории — ново и смело!»

В истории правда превыше всего — вот главное для Пушкина. Историческая наука начала XIX столетия не располагала еще многими достоверными фактами и свидетельствами, полученными лишь в недавнее время и способными опровергнуть «норманнскую теорию».

Под впечатлением «Истории» Карамзина, которую поэт называл «подвигом честного человека», а возможно, и трудов Татищева (его более ранней «Истории Российской с древнейших времен»), Александр Пушкин пишет поэму «Вадим», к великому сожалению, так и не оконченную.

Летописные сказания сохранили имя Вадима Храброго, славянского князя, восставшего против варяга Рюрика и убитого им. Никоновская летопись указывает даже год восстания — 864-й. Пленителен и благороден у Пушкина облик юного князя, первым дерзнувшего подняться за «славянскую свободу».

Если следовать единственно признанной в пушкинскую эпоху версии о призвании варягов на Русь, все логично: Вадим восстает против завоевателей, готов «умереть за свободу Новгорода».

И нет ни малейшего сомнения, что так бы оно и было: свободолюбивые славяне, «народ нетерпеливый, старинной вольности питомец горделивый», изгнали бы чужеземцев, чему подтверждением и пушкинская поэма.

Вероятнее всего, борьба Вадима с Рюриком — это те самые княжеские усобицы и распри, которыми столь изобилует древнерусская история, — «и въста родъ на родъ», «воевати почаша сами на ся…».

Историкам будущего еще предстоит расчистить напластования поздних эпох, чтобы восстановить истинный смысл деяний наших пращуров. А значит — создать научно достоверную картину становления российской государственности.

Первый славянский князь Рюрик. Его далекий потомок Александр Пушкин написал однажды строки, равнозначные целой поэме: «…Клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал».

Сын Рюрика Игорь лишился отца в младенчестве. Рюрик умер в 879 году — сыну его в ту пору было не более двух лет. Известий о точной дате его рождения нет, вероятнее всего, это 877–878 годы.

По свидетельству летописи, Рюрик перед смертью передал правление своему родственнику Олегу, назначив его опекуном малолетнего сына.

Летопись повествует, как князь Олег, прозванный Вещим, со своими воинами — славянами, чудью, меря, кривичами, варягами — прошел из Новгорода по пути «из варяг в греки», взяв в 882 году Смоленск, город днепровских кривичей, и Любеч. Посадив там своих «мужей», он «приидоша» к Киеву.

В том же 882 году хитростью заманил Олег в свой лагерь правивших тогда в Киеве князей Аскольда и Дира. Там, на высокой днепровской круче, они и приняли свою нежданную смерть. По летописи, Олег будто попрекнул Аскольда и Дира, что они не князья и «не княжеского роду», и вынес к пленникам малолетнего Игоря со словами: «Вот он, сын Рюрика».

Со смертью князей-соперников Олег становится могущественным киевским владыкой. «И сел Олег, княжа в Киеве, и сказал Олег: „Да будет матерью городам русским“». Олег, взимая дань со многих славянских племен, объединил под своей властью древлян, северян, радимичей (С. М. Соловьев называет его «собирателем племен»). Он же, князь-нарядник, «нача городы ставити» и «боронить» русские земли от «ворогов». Отомстил Олег и «неразумным хозарам» — борьба с ними закончилась освобождением радимичей и северян от «хозарской» дани.

В 907 году князь совершил свой знаменитый поход в Византию: «…поиде Олегь на конех и на кораблех, и бе числом кораблей 2000. И прииде къ Царюграду…»

Византийцы, напуганные вторжением столь могучего войска, без сражения запросили мира, и он был принят русскими — «и заповеда Олегь дань даяти…».

Договор, заключенный с Византией в 911 году (кстати, это первый на Руси известный письменный памятник), сулил большие выгоды русским, благоприятствовал торговле и мореплаванию.

Знаменательно и то, что «варяг» Олег, обещая блюсти договор, клялся, по славянскому обычаю, оружием и богом Перуном. А сам договор Руси с Византией начинался словами: «Мы от рода русьскаго…» Летописные страницы поведали, как победитель Олег прибил свой щит на вратах столицы Византии.

«…Разные славянские племена, принявшие имя русских, умножили войска своих победителей. Они завладели Киевом; Олег обосновал там столицу своих владений.

Варяго-русы стали ужасом Восточно-Римской империи, и их дикий флот не раз угрожал богатой и слабой Византии. Она, не в состоянии отражать их набеги силой оружия, льстила себя тем, что связала их ярмом религии». Эти пушкинские строки — еще одно подтверждение тому, как глубоко знал поэт отечественную историю.

…На ладьях, тяжело груженных серебром и заморским товаром, воротился Олег с дружиной в Киев. «…И жил Олег, княжа в Киеве, мир имея со всеми странами».

Умер Олег в 912 году, прокняжив тридцать три года. По сказанию Львовской летописи, погиб князь от укуса змеи, таившейся в черепе некогда любимого им коня.

Деяния Олеговы и сама смерть его воспеты Пушкиным. «Тебе кажется Олег не нравится; напрасно, — спорил поэт с Александром Бестужевым. — Товарищеская любовь старого князя к своему коню и заботливость о его судьбе— есть черта трогательного простодушия, да и происшествие само по себе в своей простоте имеет много поэтического».

Год смерти Олега — 912-й — становится началом фактического княжения Игоря Рюриковича, хотя Игорь и считался великим князем с 879 года — года смерти отца.

«Игорь в зрелом возрасте мужа принял власть опасную: ибо современники и потомство требуют величия от наследников государя великого или презирают недостойных», — полагал Н. М. Карамзин.

Игорь продолжил великое дело объединения земель, начатое его отцом и Олегом. За время княжения он подчинил своей власти тиверцев и уличей (их земли стали частью Киевского государства), подавил восстание древлян (восточных славян Полесья и Правобережной Украины), которые после Олеговой смерти не замедлили отделиться от Киева.

Дважды (в 941 и 944 гг.) Игорь совершал походы на Византию. Первый из них закончился жестоким поражением: русская флотилия была сожжена «греческим огнем» у стен Царьграда.

Но уже через три года после неудачного похода Игорь, вновь собрав огромное войско, двинулся на Византию. На сей раз нарушенный договор был восстановлен, и, как прежде, Византия обязывалась платить Руси дань, «иже имал Олег». Впервые в договоре с Византией 945 года Древнерусское государство именовалось Русской землей — «знак большей твердости в отношениях к стране, теснейшей связи с нею».

Игорю, первому из русских князей, пришлось столкнуться с воинственным племенем печенегов. «Русские, ставшие грозой для самых далеких народов, сами подвергались нашествиям своих соседей болгар, печенегов и половцев», — справедливо заметил Пушкин. Правда, в 915 году, когда кочевники-печенеги только появились в русских землях, князь заключил с ними мир. Но уже через пять лет Игоревы дружины мерились силой мечей и быстротой коней с воинственным племенем.

Игорь, как и Олег, прокняжил на Руси ровно 33 года. Осенью 945 года Игорь с дружиной отправился в земли древлян, где собрал с племени обильную дань. Но показалась она Игорю и его дружинникам малой, и тогда отправил он добро под надежною охраной в Киев, сам же вернулся к древлянам за новой данью. И собрались на совет во главе с князем Малом обиженные древляне, и порешили так: «Если повадится волк к овцам, то вынесет все стадо, пока не убьют его; так и этот: если не убьем его, то всех нас погубит».

Решение древлянских мужей стало для князя роковым. Византиец Лев Диакон поведал об ужасной казни Игоря: мучители привязали его к двум согнутым деревьям, и те, распрямившись, разорвали тело на две части. «…Судьба определила ему погибнуть от своего неблагоразумия», — так заключил Карамзин жизнеописание князя.

…В сентябре 1827 года приятель поэта А. Н. Вульф записал в своем дневнике: «Играя на биллиарде, сказал Пушкин: „Удивляюсь, как мог Карамзин написать так сухо первые части своей `Истории`, говоря об Игоре, Святославе. Это героический период нашей истории…“»

Сумрачны и суровы древлянские леса. Редкие солнечные лучи, чудом пробившиеся сквозь лесную чащобу, серебром вспыхивают на остриях пик и шлемов, веселыми «зайчиками» отражаются от высоких щитов… В 946 году огромное войско, ведомое киевской княгиней Ольгой, вступило в Древлянскую землю.

Грозная княгиня-мстительница восседала на белом красавце скакуне, а чуть поодаль от нее, крепко вцепившись в поводья боевого коня, гарцевал маленький всадник — единственный сын Ольги, Святослав, надежда ее и отрада.

Радовалась и печалилась Ольга, глядя на маленького княжича. Будто в ратных доспехах он и родился — так ладно сидит на нем кольчужка, так ловко подогнан к детской головке шлем. Настоящим воином растет сын. И лишь льняные пряди волос, кольцами выбившиеся из-под шлема, выдают возраст Святослава — «бе бо детескъ» еще княжич.

Мрачны думы княгини. Принял князь смерть мученическую от древлян. Нет больше Игоря, нет у нее мужа, у сына — отца, у киевлян — великого князя. Не по годам рано примет боевое крещение сын. Не суждено Святославу свидеться с отцом: никогда больше не приласкает Игорь маленького княжича, не посадит его на коня, не обучит всем ратным премудростям. Что ж, она, мать, заменит отца осиротевшему сыну, воспитает его достойным Рюриковичем.

Больно Ольге, словно это ее сердце разорвали на две половинки, и кровоточит оно беспрестанно… Живы в памяти Ольги горькие видения. Не успела оправиться от скорбной вести, не просохли еще слезы на лице ее, как пожаловали на княжий двор послы из Древлянской земли. Нет, не повиниться перед вдовой пришли они — разбередили только раны сердечные своими недостойными речами: «Мужа твоего мы убили, так как муж твой, как волк, расхищал и грабил, а наши князья хорошие, потому что ввели порядок в Деревской земле, — пойди замуж за князя нашего, за Мала».

Ничем не выдала гнева своего княгиня — повелела киевлянам воздать честь послам. Понесли важных послов к княжьему терему в ладье (а те важно восседали в ней, кичливо поглядывая на людей), да так и сбросили древлян вместе с ладьей в приготовленную яму — заживо и погребли. Приняла Киевская земля тех знатных мужей.

Не замедлило явиться следом и второе посольство — очень уж хотелось князю Малу обрести власть и могущество, став мужем киевской княгини. Лучшие из лучших древлянских мужей пришли к Ольге на поклон. Приняла их княгиня ласково, просила после тяжелой дороги в бане помыться, а после и говорить с ней о сватовстве. Знала, что никому из них не суждено более видеть ее: усердные слуги уж обкладывали баню хворостом, подносили огонь к сухим поленьям.

Свечой полыхнул деревянный сруб, взметнулись из него алые языки пламени, вознося к небу отчаянные крики и мольбы. Жаркую, огненную баньку устроила Ольга ненавистным посланникам…

Но гнев княгини, казалось, не ведал границ. Тризна, которую справит Ольга по своему убиенному мужу, будет стоить жизни еще пяти тысячам древлян. Жаждой мести полнилось, разгоралось ее сердце. Все думы, все помыслы Ольгины об одном — покарать обидчиков. И пока не исполнит задуманного, не будет сердцу ее покоя. По его зову и привела она рать в Древлянскую землю. Ведомо ей: сын должен отомстить за отца.

…Властно взмахнула Ольга рукой, и Святослав, не спускавший глаз с матери, изо всех сил метнул копье в противника. Копье, пущенное слабой детской рукой, пролетело совсем немного и упало у передних ног коня. И воскликнул воевода: «Князь уже начал, последуем, дружина, за князем!»

Сигнал к бою был подан, и сошлись рати. Под натиском княжеской дружины древляне отступили, заперлись в своих городах. Ольга же с войском осадила город Искоростень, где так бесславно погиб ее муж. Все лето безуспешно осаждали город киевские ратники, и тогда Ольга вновь пошла на хитрость. В знак примирения потребовала она от искоростеньских жителей принести ей от каждого двора по три голубя да по три воробья. Ольгины воины, как только стало темнеть, привязали к лапкам птиц зажженные труты и выпустили их на волю. Птицы полетели к своим гнездам под крыши домов и сараев, и заревом великого пожара озарилось ночное небо над Искоростенем.

Так повествует летописец Нестор в «Повести временных лет» о мести гордой псковитянки Ольги, вдовы великого князя киевского Игоря.

Княгиня Ольга не случайно народной молвой величалась мудрой, вещей. Свершив свой суд, она же установила и разумные пределы дани и сроки ее сбора. «…Ловища ее сохранились по всей земле, и есть свидетельства о ней, и места ее и погосты, а сани ее стоят в Пскове и поныне, и по Днепру есть места ее для ловли птиц и по Десне, и сохранилось село ее Ольжичи до сих пор», — писал почти полтора столетия спустя после правления княгини киевский летописец Нестор.

Не случайно упоминает он о княжьих санях, хранящихся в Пскове. Подаренные Ольгой городу сани — это и своеобразное свидетельство ее власти, и вещественная память о самой великой правительнице — «дней прошлых гордые следы».

Еще недавно неистовствовала грозная княгиня: крушила ненавистные ей рати, испепеляла древлянские города — и вдруг, словно утолив страшную жажду мщения, с таким же жаром взялась за дела государственные, созидательные. Никогда больше не прибегнет она к насилию и разрушению.

То была другая жизнь, другая Ольга, и все, что делала она в той, прежней, своей жизни, согласовывалось с языческим пониманием правды и справедливости. Предстояло долгое и многотрудное восхождение киевской княгини к великому духовному подвигу. И начиналось оно с созидания. Укреплялись древнерусские города, их центры — детинцы и кромы — обносились валами и частоколами, каменными и дубовыми стенами. В правление Ольги появились границы на западе Руси, встали богатырские заставы на южных ее рубежах. А в самом стольном Киеве по велению княгини возвели мастера великолепные каменные палаты — княгинины дворец и терем.

Знал о великих деяниях княгини Ольги, конечно же, и ее далекий потомок Александр Пушкин, чему подтверждением строки из одной его критической статьи: «Г-н Полевой не видит еще государства Российского в начальных княжениях скандинавских витязей, а в Ольге признает уже мудрую образовательницу системы скрепления частей в единое целое…»

Кто же она, откуда родом древняя правительница Руси? Первые сведения о ней чрезвычайно скупы. Доподлинно лишь известно, что родилась Ольга на Псковской земле. Ольгой-

Псковитянкой величали ее. Предание называет ее родиной село Выбутово, что в двенадцати верстах от Пскова вверх по реке Великой. «Ее привезли в Киев из Плескова, или нынешнего Пскова», — так пишет Нестор. «Но в особенном ее житии и в других новейших исторических книгах сказано, что Ольга была варяжского простого роду и жила в веси, именуемой Выбушскою, близ Пскова; что юный Игорь, приехав из Киева, увеселялся там некогда звериною ловлею; увидел Ольгу, говорил с нею, узнал ее разум, скромность и предпочел сию любезную сельскую девицу всем другим невестам», — повествует Карамзин.

По другим сведениям, взятым из Иоакимовской летописи, княгиня Ольга происходила из рода изборских князей и принадлежала к одной из забытых княжеских династий (в X–XI вв. их было около двадцати). Род же этот был либо вытеснен Рюриковичами, либо породнился и слился с ними.

Древнерусский город-крепость Изборск (позже он охранял подступы к Пскову) в 862–864 годах был вотчиной Трувора, одного из трех братьев, якобы приглашенных владеть и править Русью. Рюрик, родной брат Трувора, стал княжить в Новгороде после смерти своего деда, новгородского посадника Гостомысла.

Юной Ольге довелось как-то перевозить князя Игоря на лодке через реку Великую. Видимо, не только красота девушки, но и ее речи, не по летам разумные, увлекли молодого князя. И стала псковитянка Ольга, Ольга Прекраса, женой великого князя киевского Игоря Рюриковича.

Неизвестен точный год рождения Ольги. Предполагают, что родилась она в 883–890 годах. Свидетельства в летописных источниках крайне противоречивы. В «Степенной книге», где описывается романтическое знакомство Ольги и Игоря на реке Великой, упоминается о физической силе молодой перевозчицы. Значит, было ей в ту пору не менее 17–20 лет. А в «Устюжском летописце» говорится, что Игорь взял в жены Ольгу, когда той исполнилось всего десять лет. Ничего удивительного в том не было: столь ранние браки случались в Древней Руси. И брак этот был долгим: сорок два года прожила в любви и согласии княжеская чета. Следовательно, женой Игоря Ольга могла стать в 903 году.

И все же большинство исследователей (в их числе и академик Б. А. Рыбаков) склонны полагать, что в 945 году, когда древляне убили князя Игоря, Ольга была еще молодой. Да и сына ее Святослава летописи в 946 году именуют ребенком. Ближе и понятнее тогда женская судьба княгини Ольги, летописные сказания о ее необычайной красоте, покорившей сердце византийского цесаря.

Вещая Ольга радела о расцвете земли Русской, ее могуществе и красоте. Деяния княгини в столетиях обратились легендами…

Одно событие в жизни Ольги искупило все былые ее прегрешения — княгиня приняла крещение. Пролитая киевской правительницей кровь древлян прощена ей православной церковью — ведь язычница Ольга не ведала в те годы христианства.

Историк Карамзин предполагал, что Ольга в Киеве «могла видеть торжественность обрядов христианства; могла из любопытства беседовать с церковными пастырями и, будучи одарена умом необыкновенным, увериться в святости их учения».

Знаменательной стала поездка Ольги в Константинополь. Исторически достоверны и пушкинские строки — Константинополь (Царьград) был святым городом для первых русских христиан:

Вот как о том давнем путешествии киевской княгини повествует летопись: «В год 6463 (955) отправилась Ольга в Греческую землю и пришла к Царьграду. И царствовал тогда цесарь Константин, сын Льва, и пришла к нему Ольга, и увидел царь, что она очень красива лицом и разумна, подивился царь ее разуму, беседуя с нею, и сказал ей: „Достойна ты царствовать с нами в столице нашей“. Она же, уразумев смысл этого обращения, ответила цесарю: „Я язычница; если хочешь крестить меня, то крести меня сам — иначе не крещусь“. И крестил ее царь с патриархом. Просветившись же, она радовалась душой и телом… И было наречено ей в крещении имя Елена, как и древней царице — матери Константина Великого…»

«После крещения призвал ее царь и сказал ей: „Хочу взять тебя в жены себе“. Она же ответила: „Как ты хочешь взять меня, когда сам крестил меня и назвал дочерью? А у христиан не разрешается это — ты сам знаешь“. И сказал ей царь: „Перехитрила ты меня, Ольга“. И дал ей многочисленные дары — золото, и серебро, и паволоки[6], и сосуды различные; и отпустил ее, назвав своей дочерью…»[7]

Елена — христианское имя, данное в крещении киевской княгине Ольге. И то, что она стала им называться, не было случайным. Это имя носила достойная предшественница Ольги — первая христианская царица. Святая Елена особо почиталась в православном мире — ведь это она восьмидесятипятилетней старицей отправилась в далекое путешествие в Святую Землю и сумела найти там главные христианские святыни — Вифлеемскую пещеру и животворящий Крест. Через пять с лишним столетий киевской княгине суждено было повторить духовный путь святой царицы — стать первой русской христианкой.

Достоверно не известно, приняла ли Ольга крещение в Византии либо прибыла туда уже христианкой (сопровождал ее священник Григорий, ездила с Ольгой в Царьград и Малуша, мать будущего крестителя Руси Владимира), крестившись еще в Киеве, до поездки. Но то, что Ольге, «архонтисе русов» — повелительнице русичей, как величали ее в византийских хрониках, был оказан достойный прием в столице, — вне сомнения.

Константин VII принимал русскую княгиню в самом парадном зале своего дворца, восседая на роскошном «троне Соломона». И когда Ольга со своей свитой вошла в зал, золотые птицы, сидевшие на золотом древе, запели, а золотые львы, украшавшие подножие трона, издали приветственный рык.

«На особенном золотом столике были поставлены закуски: Ольга села за него вместе с императорским семейством. Тогда на золотой, осыпанной драгоценными камнями тарелке поднесли ей в дар 500 милиаризий…» — описывает Карамзин данный в честь Ольги великолепный обед.

Золотое блюдо княгиня пожертвовала в ризницу Софийского собора. Вот каким было оно, по свидетельству паломника Добрыни Ядрейковича: «Блюдо велико злато, служебное Олгы Русской, когда взяла дань, ходивше ко Царюгороду; во блюде же Ольжине камень драгий, на том же камени написан Христос». Дар этот мог быть крестильным вкладом киевской княгини.

И для Ольги настала новая, исполненная высшего духовного смысла жизнь. Стараниями благоверной княгини были воздвигнуты на Руси первые христианские храмы в Киеве, в Витебске, в Пскове. «Семена были посеяны», — как писал поэт.

Правила Ольга государством двенадцать лет, до 957 года, — к тому времени подрос ее любимый сын Святослав.

Сын, несмотря на увещевания матери, первой русской княгини, принявшей христианство, крещения не принял. Более всего страшился отважный князь-ратник насмешек своей любимой дружины. Да и не о христианстве радел юный Святослав. Влекли его совсем другие думы и заботы: и во сне, и наяву грезил он теплой, ласковой землей Болгарии. Виделась ему могущественная славянская держава, простиравшаяся до голубого Дуная.

Сбылись мечтания Святослава — стал он княжить в Переяславце. Но неспокойно было в Киеве. Осиротел стольный град без князя-защитника. Точно воронье, слетелись под киевские стены печенежские орды. Заперли киевляне ворота — замер город, затаился.

Вместе с киевлянами переживала Ольга великие бедствия: кончились припасы еды и питья в осажденном граде, и настал в нем страшный голод. Душой исстрадалась княгиня за своих малолетних внуков — Ярополка, Олега и Владимира.

Донеслись и до Святослава горькие упреки киевлян: «Ты, князь, ищешь чужой земли и о ней заботишься, а свою покинул… Неужели не жаль тебе своей отчины, старой матери, детей своих?»

Вихрем налетел Святослав на вражеские орды, «прогнал печенегов в поле, и наступил мир».

Не сиделось князю в стольном Киеве, не житье вольной птице в золоченой клетке. Вновь затосковал Святослав о «середине земли», куда «стекаются все блага: из Греческой земли — золото, паволоки, вина, различные плоды, из Чехии и из Венгрии — серебро и кони, из Руси же — меха и воск…». Горестно вздыхала старая княгиня-мать, слушая горячие речи своего сына. Об одном лишь просила его: «Видишь — я больна; куда хочешь уйти от меня?.. Когда похоронишь меня — отправляйся куда захочешь».

Предчувствия благоверной княгини сбылись. Ровно через три дня, 11 июля 969 года, не стало мудрой правительницы Руси, «начальницы веры». И «плакали по ней плачем великим сын ее, и внуки ее, и все люди».

Похоронили Ольгу, как она и завещала, по христианскому обычаю, не совершая по ней тризны. В «Похвале Ольге», написанной в год ее кончины, летописец величает княгиню денницей пред солнцем и зарей пред светом.

Не отрекся от язычества сын-воин Святослав, но оставили Ольгины речи след в душе ее внука Владимира, будущего князя киевского Красное Солнышко. И когда пришлось стоять князю перед великим выбором — какую веру принять Руси, вспомнились слова, что говаривали ему верные бояре: «Если бы плох был закон греческий, то не приняла бы его бабка твоя Ольга, а была она мудрейшей из всех людей».

От Ольги, нареченной православной церковью равноапостольной, раскинулось плодоносное древо. Много славных родов дало оно, немало достойных в российской истории имен «взошло» на нем — князей, просветителей, воевод. Сбылись пророческие слова патриарха Константинопольского Феофилакта, сказанные Ольге после ее крещения: «Благословенна ты в женах русских, так как возлюбила свет и оставила тьму. Благословят тебя русские потомки в грядущих поколениях твоих внуков».

И одному из них, ее далекому потомку, поэту Александру Пушкину, соединенному со святой Ольгой тридцатью коленами родства, будет дарована величайшая, поистине всемирная слава.

Первая русская христианка — и первый поэт России. Какие незримые и нерасторжимые узы связали их — поэта и древнерусскую княгиню, стоявшую у истоков его родословия. И есть в том некая сокровенная тайна, что свое последнее пристанище, свой «милый предел» обретет Пушкин в Святых Горах, на Псковской земле. На земле, осененной именем святой и прекрасной женщины — княгини Ольги…

Имя древней русской княгини не затерялось в веках, не исчезло бесследно. Теплилась память о ней в народе, как и лампады у ее икон.

Но во дни народных бедствий и смут случалось чудо: лучи Ольгиной славы, потускневшие было за столетия, разгорались с новой, невиданной силой. Сколько же матерей, невест и вдов находили утешение, обращая свои молитвы к святой Ольге. Благоверная княгиня, праведница, целомудренная жена — идеал верности и единобрачия в Древней Руси…

Сын Ольги и Игоря — князь Святослав продолжил род Рюриковичей.

Святослав — князь-воин, с детства принявший боевое крещение, — остался в памяти поколений мужественным, открытым, честным. Характер его закалился в бесчисленных ратных битвах и походах.

«Мечом раздвинувший пределы богатых киевских полей» — эти пушкинские строки как нельзя лучше соотносятся с величием воинских подвигов Святослава.

«…Легъко ходя, аки пардусъ, войны многи творяше». (Легко ходил в походах, как барс, и много воевал.) Воевал Святослав налегке, с отборной дружиной, не возил за собой ни шатров, ни котлов, мясо пек на углях, под голову, как и все его воины, клал седло. Прямым и честным Святослав был во всем — и в войне, и в дружбе. «Хочю на вы ити» — века сохранили грозное княжье слово, его открытый вызов врагам.

Святославовы дружины прошли от Киева до полноводной Волги и заоблачных хребтов Северного Кавказа — широко простерлись границы Киевского государства. Через семь лет после принятия княжеского сана Святослав направил свое войско в междуречье Волги и Оки — исконные земли славянского племени вятичей, освободил их от хазарской дани, а вятичские земли присоединил к Киеву. Святославова рать разбила волжско-камских болгар и пошла войной на Хазарский каганат. В страхе бежали хазарские воины от «пардуса» Святослава, поверженной легла к ногам победителя столица Хазарского каганата Итиль. Отсюда, с каспийских берегов, путь киевской рати лежал к северным отрогам Кавказских гор, где власти Святослава покорились племена ясов[8] и касогов[9]. Тяжелейший трехтысячекилометровый поход княжеской дружины завершился созданием на берегах Азова древнерусского Тмутараканского княжества.

«Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы — разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов?» — вопрошал Александр Пушкин.

Взоры Святослава обращены теперь к Болгарии и Византии. Дерзновенная мысль не дает покоя его душе: возмечтал князь о могущественной славянской державе, простирающейся от Днепра до Дуная. По Днепру на ладьях спустилось десятитысячное русское войско к морю и, пройдя вдоль его берега, через дунайское устье, поднялось вверх по реке. И вновь воинское счастье не изменило Святославу: в короткий срок вся Восточная Болгария покорилась ему.

Победы русского войска устрашили Византию, и, верный древнему имперскому завету «разделяй и властвуй», византийский правитель Никифор Фока[10] затеял переговоры с вождями печенегов и вскоре добился желаемого: печенежские орды осадили Киев. Святослав с войском не замедлил поспешить на помощь киевлянам.

По-прежнему неудержимо влечет князя к себе Дунай, его мечтания и надежды — «середа земли». И тотчас после смерти Ольги, устроив все княжеские дела и оставив во власти сыновей русские земли, отправляется Святослав в долгий и нелегкий обратный путь.

Не завоевателем Болгарии шел Святослав — Византия с ненавистью поглядывала на соседнюю страну. Болгары стали союзниками русов. Русско-болгарское войско, куда влились отряды венгров и печенегов, двинулось в наступление.

Вот уже остались позади Балканы и северная византийская граница. Княжеская дружина вступила в Долину Роз, красивейшую из всех земных долин. Взят был Филиппополь (Пловдив), и до Царьграда оставалось четыре дня пути. И Святослав послал уже византийцам свое грозное послание: «Хочю на вы ити».

Но под Аркадиополем, хоть и храбро дрались русские, дрогнули ряды венгров и печенегов в княжеском войске, и битва была проиграна.

По преданию, сто тысяч греков (византийцев) бились с десятью тысячами русских — вдесятером на одного. И воззвал Святослав к дружине: «Здесь нам и умереть: постоим же мужественно, братья и дружина!»

Пришлось отступить князю. Святославово воинство надежно укрылось в Доростоле. На Дунае, у стен города, стоял ладейный флот Святослава.

Византийский император Иоанн Цимисхий[11], встревоженный, что Святослав стремится закрепиться на Дунае, перешел в наступление; взяты были Великий Преслав, Плиска, пленен болгарский царь Борис.

Под городом Доростолом в 971 году Святославовой рати в союзе с болгарскими воинами предстояло великое сражение с многотысячной армией Цимисхия. «Россы, приобретшие славу победителей у соседних народов, почитая ужасным бедствием лишиться оной и быть побежденными, сражались отчаянно. Римляне, побеждавшие всех врагов своим оружием и своей доблестью, так же стыдились быть побежденными… Питая в себе такие мысли, оба войска сражались очень храбро…» — так свидетельствовал византийский историк Лев Диакон.

Русские укрылись в Доростоле. Византийцы осадили город. Два месяца император Цимисхий безнадежно атаковал Доростол. Решающий бой замыслил дать Святослав 20 июля 971 года, в день Перуна. Собрал князь свою дружину, поклонился ей, обратился с напутственным словом: «Нам некуда уже деться, хотим мы или не хотим — должны сражаться. Так не посрамим земли Русской, но ляжем здесь костьми, ибо мертвые не принимают позора („мертвыи бо срама не имамъ“). Если же побежим — позор нам будет. Так не побежим же, но станем крепко, а я пойду впереди вас: если моя голова ляжет, то о своих сами позаботьтесь». И ответили воины: «Где твоя голова ляжет, там и свои головы сложим».

Что могло быть горше для мужественного пращура поэта? Этого же более всего опасался и сам Пушкин.

…Русские полки вышли из крепости, построились в боевую фалангу и, выставив вперед копья, устремились на византийцев. Падали наземь кони, сраженные русскими стрелами, а всадников кололи длинными копьями. С победными криками стали теснить дружинники византийцев. Сам Цимисхий пришел на помощь своим войскам. Окруженный отрядом «бессмертных» — самых знатных и лучших своих воинов, он ринулся в бой. Внезапно налетела буря с дождем, клубы поднявшейся пыли запорошили глаза дружинникам — словно сама природа пришла на помощь византийцам.

Отважно рубились Святославовы воины, немало смельчаков полегло в том бою. Но не пришла желанная победа, не было и бесславного поражения. Русичи прорвали кольцо противника и вновь укрылись за стенами Доростола.

И понял тогда Цимисхий — не взять русских силой. Нужно вести с князем переговоры о мире.

К дунайскому берегу, в окружении знатных всадников, на статном скакуне, весь в сверкающих золотом доспехах, подъехал император Византии. В нетерпении гарцевали на берегу воины из императорской свиты, с нескрываемым любопытством всматривались они в скифскую ладью, приближавшуюся к берегу. Так где же этот непобедимый славянский полководец? Не видно златых царских одежд. Как отличить князя Святослава от простых гребцов?

Пристала ладья к берегу, князь бросил весла, и тогда поняли византийцы, что этот плечистый, крепкий воин с голубыми, как воды Дуная, глазами и есть сам Святослав.

Вот как описывает византиец Лев Диакон облик Святослава (свидетельство единственное и потому бесценное): «…умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми бровями и светло-синими глазами, курносый, безбородый, с густыми, чрезмерно длинными волосами над верхней губой (усами). Голова у него была совершенно голая, но с одной стороны ее свисал клок волос — признак знатности рода. Крепкий затылок, широкая грудь, и все другие части тела вполне соразмерные. Выглядел он угрюмым и диким. В одно ухо у него была вдета золотая серьга; она была украшена карбункулом, обрамленным двумя жемчужинами. Одеяние его было белым и отличалось от одежды других только чистотой».

Ни одной черты норманна в облике Святослава — еще одно «за» в пользу славянского происхождения рода Рюриковичей. Так и не встав со своего сиденья в ладье, достойно, на равных говорил с императором русский князь.

Почетный для князя мир был заключен. И, как свидетельствовал историк, император «с радостью принял условия россов».

Летопись так рассказывает о тех дарах, что сулили Святославу византийцы. Сказали именитые мужи императору: «Пошли к нему дары; испытаем его: любит ли он золото или паволоки?»

И вот с одним знатным византийцем послали собранные дары князю и наказали посланнику: «Следи за его видом, и лицом, и мыслями». Даже не взглянул Святослав на принесенное богатство, равнодушно бросил слугам: «Спрячьте».

Стали советовать приближенные своему императору: «Испытай его еще раз: пошли ему оружие».

Принесли в дар Святославу мечи искусной работы. Разгорелись глаза у полководца. Вернулись в страхе императорские посланники, поклонились цесарю: «Лют будет муж этот, ибо богатством пренебрегает, а оружие берет. Плати ему дань». Пришлось цесарю просить Святослава: «Не ходи к столице, возьми дань сколько хочешь». «И дали ему дань; он же брал и на убитых, говоря: „Возьмет-де за убитого род его“. Взял же и даров много и возвратился в Переяславец со славою великою…»

По договору Святослав оставлял Доростол, отпускал на волю всех пленных. Византийцы же обязались не чинить препятствий русским купцам, а княжескую дружину пропустить к морю, наделив каждого воина хлебом и деньгами.

Невесел был путь домой: пришлось зазимовать в Белобережье, в устье Дуная. Пережив голодную зимовку, по весне Святослав с небольшим отрядом отправился на ладьях к Киеву.

На днепровских порогах подстерегали русских дикие печенежские орды, в схватке с которыми в 972 году пал храбрый князь.

Как гласит легенда, печенежский хан Куря повелел сделать из черепа поверженного героя чашу, окованную золотом, и пил из нее: «…сьделаша чашю оковавъше лоб его и пиаху в немь…»[12] Твердо веровал хан в то, что вместе с вином вливаются в его кровь животворные силы — полководческий талант, разум и отвага славного русского воина.

«Но Святослав, образец великих полководцев, не есть пример государя великого: ибо он славу побед уважал более государственного блага и, характером своим пленяя воображение стихотворца, заслуживает укоризну историка», — сетовал Карамзин.

Александр Пушкин как-то делился своими раздумьями о русской истории с Николаем Гнедичем, поэтом и переводчиком: «Тень Святослава скитается не воспетая, писали вы мне когда-то. А Владимир? а Мстислав? а Донской? а Ермак? а Пожарской? История народа принадлежит Поэту».

Не прервался с гибелью Святослава род Рюриковичей. От его сына Владимира, нареченного в народе «Красное Солнышко», нити родословной через века вели к Александру Пушкину.

…Три брата Святославича после гибели отца стали княжить на Руси: Ярополк — в Киеве, Олег — в Овруче[13], в землях древлян, а Владимир — в Новгороде.

Но вспыхнула искрой ссора между братьями, обратившись вскоре в великое пожарище братоубийственной войны, — и пошел брат на брата.

А случилось вот что. Олег, охотясь в киевских лесах, ненароком убил Свенельдича, сына воеводы Ярополка. Старый Свенельд, скорбящий по сыну, постарался внушить князю, что надо покарать брата, лишить его княжеской власти.

«Пошел Ярополк походом на брата своего Олега в Деревскую землю». И была битва под городом Овручем в 977 году. Не выдержали натиска Ярополковой рати Олег и его воины — лавиной откатились к крепостным стенам города. А на мосту, перекинутом через ров, уже скучились в панике многие сотни всадников и пехотинцев. В невообразимой давке и толчее срывались с моста в глубокий ров и конники, и пешие, а на них сверху падали все новые и новые жертвы.

Так бесславно погиб и Олег.

И когда из-под множества мертвых тел подняли и принесли его, заплакал Ярополк, с горьким упреком сказал старому Свенельду: «Смотри, этого ты и хотел!»

У плохих вестей быстрые крылья. Узнав о гибели своего брата и устрашившись подобной участи, Владимир спешно покинул Новгород. А Ярополк тут же послал своих посадников в оставленный Владимиром город.

С 977 года Ярополк — единственный правитель Руси. Около трех лет наслаждался он всей полнотой собственного владычества. Но рано было ему торжествовать победу. В далеких скандинавских землях уже трубили сбор: собирались под знамена Владимира Святославича, строились в боевые ряды храбрые воины «из варягов, славян, чуди и кривичей» для похода на Киев. (В «Повести временных лет» опять упоминаются варяги, но здесь они всего лишь наемные воины, не более того.)

Об этом же писал и С. М. Соловьев: «…в событиях внешних — в походах, завоеваниях и в жизни внутренней славяне составляют свою историю, варяги являются в ней только участниками, служебниками».

Чтобы заручиться поддержкой полоцкого князя Рогволода[14] (кстати, по последним исследованиям белорусских историков, Рогволод — не пришлый варяг, как считалось долгое время, а славянин, имя же его означает «владетель рога» — мыса), а также прослышав о красоте и уме его дочери Рогнеды, Владимир послал в Полоцк своего дядю и наставника Добрыню сватать красавицу. Рогнеда же, мечтавшая просвататься за Ярополка, отказала: «Не хочу разуть сына рабыни, но хочу за Ярополка»[15].

…«Не хочю розути робичича…» В свадебном языческом обряде славян молодая жена разувала мужа в знак своей покорности. Кровно обиделся Добрыня — ведь это его сестру, мать Владимира, назвала она рабыней. Весь род оскорбила Рогнеда. С горечью передал он слова гордой красавицы своему племяннику. Услышав их, разгневался Владимир, исполнился яростью.

Суровая кара последовала за дерзкие и своевольные речи полочанки. Из Новгорода двинулись на Полоцк рати Владимира. Город пал. Рогволод, его жена и два сына были убиты. Рогнеда же против своей воли стала женой Владимира.

Покоренный, дымящийся, в развалинах, лежал Полоцк у ног победителя, а юный князь уже обратил свои взоры к Киеву — «матери городов русских», городу-мечте всех русских князей.

И уже не веселый свадебный поезд приближался к славному граду Киеву, а могучее войско Владимира подходило к его высоким стенам. И не колокольцы позванивали, а булатные новгородские мечи со звоном ударялись в длинные, почти в рост дружинников, щиты.

Ярополк же не отважился на открытый бой в чистом поле, затворился в Киеве. Но один из самых близких и доверенных друзей князя, воевода по имени Блуд, все нашептывал князю, что страшно-де в Киеве оставаться, надежнее беду в городке Родне[16] переждать.

Киевские врата без боя были открыты Владимиру, а в Родне, окруженной войсками Владимира, начался жестокий голод. И стал Блуд снова страшить князя Ярополка: «Видишь, сколько воинов у брата твоего? Нам их не победить. Заключай мир с братом своим». И отвечал смиренно слабовольный Ярополк: «Пусть так!» А Блуд все уговаривал: «Пойди к брату своему и скажи ему: „Что ты мне ни дашь, то я и приму“». И лишь один дружинник, Варяжко, отговаривал князя: «Не ходи, князь, убьют тебя; беги к печенегам, и приведешь воинов».

Не внял Ярополк ему, отправился в княжеский терем к брату. Но уже торопил гонец взмыленного коня, нахлестывал плетью коня по крутым бокам: не опоздать бы, первым вручить князю страшное, предательское письмо Блуда: «Сбылась мысль твоя, приведу к тебе Ярополка: приготовься убить его». Не довелось Ярополку и слова вымолвить брату: лишь вошел он в сени, как два дюжих молодца подняли его на мечи…

Сожалел ли Владимир о смерти брата, оправдывался ли, вспоминая погибшего по вине Ярополка Олега, но говорил он так: «Не я первый начал, но он».

Не было теперь у князя Владимира соперников: сложили свои буйные головы Святославичи не в бою с врагами, а в борьбе за «священный град отцов». И взошел на желанный киевский престол князь Владимир. А случилось это в году 980-м.

Богатые и обширные земли приднепровские, полоцкие и смоленские, новгородские и черниговские объединились под всесильной десницей князя Владимира Красное Солнышко. Верен молодой князь отцовским заветам: удачливые военные походы на западные окраины Руси позволили присоединить к Киеву западнорусские земли, умножить его владения от Карпат до Восточной Пруссии. Но, пожалуй, более, чем ратные дела, влечет его государственная, устроительная деятельность — сплотить все земли Киевской Руси в единую всесильную державу. Думает он и о том, как установить надлежащим образом «строй земленей» и «устав земленей».

Предстоит Владимиру Святославичу тяжкая, кровопролитная борьба с печенегами — для защиты от кочевых орд крепко станут на границах Руси богатырские заставы. Отсюда, с этих героических времен, и пойдут передаваться от отцов к сыновьям, от дедов к внукам былинные сказания о славных богатырях Илье Муромце и Добрыне Никитиче, Святогоре и Вольге Селяниновиче, о ласковом князе Владимире Красное Солнышко, о годах воинской доблести и славе русского оружия.

Но не от коварных печенегов, не от лихих недругов поджидала смертельная опасность князя. Беда таилась рядом, в родном доме.

Не забыла полоцкая княжна горечь своего невольного замужества. И хотя четверых сыновей и двух дочерей родила она Владимиру (Изяслава, Мстислава, Ярослава, Всеволода, Предславу и Марию), все чаще вспоминались ей счастливые девичьи дни в родном Полоцке, а после — разоренный город, пылающий терем, дорогие лица убитых отца и братьев… Терзала и ревность к новым женам Владимира. (Карамзин писал, что, кроме пяти законных жен, «ежели верить летописи, было у него 300 наложниц в Вышегороде, 300 в нынешней Белогородке (близ Киева) и 200 в селе Берестове. Всякая прелестная жена и девица страшилась его любострастного взора…») Вскипало жгучей местью сердце княжны — решилась она убить Владимира.

Как-то тяжелым полуденным сном забылся Владимир в опочивальне Рогнеды, жившей уединенно в селе Предславино, неподалеку от Киева… И вдруг словно яркий луч света полоснул по глазам князя — то ли блеск кинжального острия, то ли безумный, горячечный взгляд Рогнеды. Опытная рука воина перехватила слабое женское запястье — бесшумно выскользнул из разжатой ладони в княжеские пуховики нож…

(Пушкин в планах задуманной им исторической поэмы «Вадим» Рогнедой именовал дочь Гостомысла: «Рогнеда, раскаянье ее, воспоминанья…»)

Разгневанный Владимир приказал Рогнеде одеться в нарядные брачные одежды и готовиться к смерти.

Но только вступил князь в опочивальню, чтобы собственноручно покарать преступившую закон жену, как малолетний сын Изяслав храбро выступил навстречу ему и подал тяжелый меч со словами, которым научила его мать: «Ты не один, о родитель мой! Сын будет свидетелем». В сердцах швырнул Владимир меч об пол: «Кто знал, что ты здесь!»

По совету дружины Владимир отправил Рогнеду в только что выстроенный город, наименовав его в честь сына Изяславлем. Изяслав же и положил начало династии полоцких князей.

Так повествует Лаврентьевская летопись.

Ну а как же сложилась судьба полоцкой княжны Рогнеды? Сохранилось интересное свидетельство в Тверской летописи: Владимиру после принятия христианства и венчания с византийской царевной Анной надлежало оставить всех своих прежних жен. Послал он о том сказать Рогнеде и предложил ей выбрать себе мужа из княжеских вельмож. На что гордая Рогнеда ответствовала: «…не хощю раба быти земному царю, ни князю, но уневеститися хощю Христови, а въсприиму ангельский образ».

Ее сын Ярослав, услышав эти слова, воскликнул: «О мати моя! Воистину царица еси царицам и госпожа госпожам».

Рогнеда, которую народ за ее слезы и страдания нарек Гориславой, постриглась в монахини. Сохранилось предание, что в Краславе, небольшом городке близ Полоцка, на высоком берегу Западной Двины, доживала свой век некогда гордая красавица. Умерла Рогнеда в 1000 году, на пороге XI столетия.

Читателю, видимо, небезынтересно будет узнать, что три сына Рогнеды — прямые предки поэта. Александр Сергеевич состоит в родстве с Ярославом Мудрым через князей Черниговских в 25-м колене, через князей Ржевских и Смоленских — в 27-м колене, а по линии Холмских — в 24-м колене; с Мстиславом Храбрым поэт связан родством по линии Глебовых в 26-м колене (примерно); с Изяславом, родоначальником династии полоцких князей, идущей от Владимира I и Рогнеды, — в 29-м колене.

Подобно солнечным лучам, сияла и проникала во все дальние уголки Древней Руси слава о мудром князе киевском Владимире Красное Солнышко. Но не за ратные подвиги и не за свою государственную мудрость восславлен был князь.

В годы правления Владимира произошло одно из самых знаменательных событий древнерусской истории — крещение Руси.

По преданию, Владимир должен был избрать лучшую для Руси веру, выслушав проповедников, восхвалявших каждый свою религию.

Магометанские обряды (отказ от свинины, питья) были явно неприемлемы для русских. «Руси есть веселие пить, не можем без того быть», — ответил князь болгарам-магометанам.

Иудейское верование Владимир тоже не принял, сказав проповедникам такие слова: «Как же вы иных учите, а сами отвергнуты Богом и рассеяны? Если бы Бог любил вас и закон ваш, то не были бы вы рассеяны по чужим землям. Или и нам того же хотите?» Отверг князь и учение, что предлагали ему посланцы папы римского: «Идите, откуда пришли, ибо и отцы наши не приняли этого».

Христианство же было известно на Руси — еще княгиня Ольга, бабушка Владимира, приняла крещение. О красоте, пышности греческой веры давно был наслышан князь от странников и своих бояр, бывавших в Константинополе. Говорили они князю Владимиру так: «Не можем мы забыть красоты той, ибо каждый человек, если вкусит сладкого, не возьмет потом горького; так и мы не можем уже здесь пребывать в язычестве». Владимир выбрал православие.

Вот как описаны историком С. М. Соловьевым события, предшествовавшие крещению: «Таким образом, все было готово к принятию новой веры, ждали только удобного случая. „Подожду еще немного“, — говорил Владимир, по свидетельству начального летописца киевского. Удобный случай представился в войне с греками; предание тесно соединяет поход на греков с принятием христианства, хочет выставить, что первый был предпринят для второго. Владимир спросил у бояр: „Где принять нам крещение?“ Те отвечали: „Где тебе любо“. И по прошествии года Владимир выступил с войском на Корсунь»[17].

Далее события развивались так. Корсунь после длительной осады сдалась, и Владимир, покорив город, отправил византийским императорам — братьям Василию II и Константину VIII такое послание: «Вот взял уже ваш город славный; слышал же, что имеете сестру девицу; если не отдадите ее за меня, то сделаю столице вашей то же, что и этому городу». В ответ Владимиру было предложено креститься. Крестился князь в церкви Святого Василия в Корсуни и после крещения обвенчался с византийской царевной Анной[18]. И как заключил С. М. Соловьев, «это предание очень верно обстоятельствам в своих подробностях и потому не может быть отвергнуто».

Здесь важно и другое — новая вера не была насильственно навязана киевскому князю, напротив, он сам завоевал право принять ее, и Русь не стала зависимой от Византии.

На смену язычеству славян пришло православие. Горели деревянные идолы языческих богов[19], медленно уплывали, покачиваясь на речных волнах, статуи низвергнутых кумиров, сопровождаемые людскими воплями и плачем. Непокорных же поклонников Сварога, Даждьбога и Перуна силой заставляли креститься в днепровских водах: «Если не придет кто завтра на реку — будь то богатый, или бедный, или нищий, или раб, — будет мне врагом». И восклицал в великом смятении летописец, ведавший, как привязывали Перуна к лошадиному хвосту, как волочили к воде, а двенадцать мужей колотили деревянного бога жезлами: «Велик ты, Господи, и чудны дела твои! Вчера еще был чтим людьми, а сегодня поругаем». Плыл уносимый Днепром, низверженный и иссеченный Перун. И никто не осмеливался спасти некогда страшного и всесильного бога, помнили люди княжеский наказ — отпихивать его, если пристанет где к берегу.

Все было необычно в тот летний день 988 года на Днепре. Множество киевлян собралось на его берегу. С опаской входили они в воду: самых маленьких держали на руках матери, дряхлых старцев и недужных поддерживали под руки. Были там и слезы прощания со старыми богами, и радость приобщения к новой, неведомой доселе вере, страх и умиление, любовь и надежда.

Корсунские священники в блестящих на солнце ризах осеняли крестным знамением киевлян, размахивали кадилами, источавшими тонкий смолистый запах ладана. И стар и млад приняли в тот великий день таинство крещения. Как сказано в летописи, «земля и небо ликовали».

«Проповедь Евангелия распространялась на диких поклонников Перуна, и Владимир принял крещение», — записал Пушкин.

Ради блага и возвеличивания земли Русской дал князь Владимир народу новую веру — христианство. На месте разоренных древних капищ и кумирен уже стучали топоры, сновал веселый мастеровой люд. Ладно спорилась работа — рубили по княжескому указу православные церкви. А тут новый указ Владимира подоспел: забирать у лучших людей детей и отдавать их в учение книжное. Заголосили, запричитали по домам матери — горько ведь отдавать родное дитятко в чужие руки!

Трудно начиналась новая Русь — Русь могучая и просвещенная. «Величайший духовный и политический переворот нашей планеты есть христианство. В сей-то священной стихии исчез и обновился мир… История новейшая есть история христианства», — писал далекий потомок святого князя Александр Пушкин. И он же справедливо полагал, что «…греческое вероисповедание, отдельное от всех прочих, дает нам особенный национальный характер».

«Владимир, разделив на уделы Россию, остается в Киеве; молодые богатыри со скуки разъезжаются…» — так начинался план задуманной Пушкиным исторической поэмы «Мстислав».

Но скучать в Киеве Владимиру было недосуг. Битвы с печенежскими ордами сменялись щедрыми пирами в ознаменование побед, одержанных киевской дружиной. Для народа накрывали огромные столы на княжеском подворье, а сам Владимир с дружиной пировал в гриднице или «на сенях» — летней галерее в княжьем тереме. На воскресных пирах Владимир держал совет с любимой дружиной, одаривал ее золотыми и серебряными монетами. На древних монетах вкруг изображения князя шла надпись: «Владимир на столе, а се его злато», «…а се его серебро».

Ломились дубовые столы от дичи, рыбы, самых изысканных яств; бочками катили слуги меды в княжескую гридницу.

Но не забывал князь и о самых обиженных — нищих и калеках. По всем дворам ходили княжеские слуги, спрашивали: «Где есть нищие, недужные?» И тогда самым обездоленным привозили рыбу и мясо, хлеб и мед. Ну а того, кто сам мог дойти до княжеского двора, там, на накрытых столах, ждало сытное угощение.

Владимир, приняв святое крещение, преобразился. Будто было в истории два князя: первый — язычник, братоубийца, сластолюбец; второй — христианин, милостивый князь-отец, не желавший «уже проливать кровь самых злодеев и врагов отечества».

Через пятнадцать лет после кончины Рогнеды умер и сам Владимир Святославич, канонизированный православной церковью святым и равноапостольным.

«Владимир разделил между своими сыновьями завоевания своих предков. Эти князья в своих уделах являлись представителями государя, обязанными сдерживать возмущения и отражать врагов», — запишет поэт.

«Ты к мощной древности опять меня манишь…» В пушкинских рукописях сохранились планы и наброски — заготовки будущих исторических поэм. Иным смыслом полнятся ныне эти беглые заметки — поэт, сам того не ведая, упоминает имена своих могучих предков:

«Изяслав сын Рогнеды в Витебской губернии основал гор. Изяславль.

Мстислав, Ярослав (братья его), две дочери.

От богемки (чехини) Владимир имел Вышеслава,

от 3-й Святослава и Мстислава, от 4-й (болгарки) Бориса и Глеба

<…>

Станислав, Подвизд, Судислав — меньшие

<…>

Вышеславу — Новгород.

Изяславу — Полоцк.

Ярославу <и> Борису — Ростов.

Глебу — Муром.

Святославу — древлянскую землю.

Всеволоду — Владимир Волынской.

Святополку — Туров (в Минской губернии)».

Двенадцать сыновей Владимира правят главными городами на Руси. Но нет мира между ними. Вновь затеваются смуты, княжеские усобицы — не прекращается борьба за вожделенный киевский престол.

«Но вскоре началось соперничество и вспыхнули войны, продолжавшиеся без перерыва двести лет», — напишет Пушкин. Святополк, прозванный в народе Окаянным, злодейски убивает своих братьев Бориса, Глеба и Святослава[20]. В борьбу с ним вступает князь Ярослав, сын Рогнеды. Вот от него, великого государственного деятеля Древней Руси, прославленного своей мудростью, и ведут прямые линии родства к поэту.

Пушкин-историк. Наверное, эта тема требует еще своего особого осмысления. Исторические познания поэта были на редкость глубоки. «…Читаю только Карамзина да летописи», — признавался Пушкин в письме Жуковскому в августе 1825 года.

В жизни, видимо, поэту приходилось встречаться и с теми, кого судьба России оставляла равнодушными. Это огорчало и раздражало Пушкина: «Некоторые люди не заботятся ни о славе, ни о бедствиях отечества, его историю знают только со времени кн. Потемкина, имеют некоторое понятие о статистике только той губернии, в которой находятся их поместия, со всем тем почитают себя патриотами, потому что любят батвинью и что дети их бегают в красной рубашке».

…Всего за несколько часов до роковой дуэли утром 27 января 1837 года Пушкин пишет письмо писательнице А. О. Ишимовой:

«Милостивая государыня Александра Осиповна,

Крайне жалею, что мне невозможно будет сегодня явиться на Ваше приглашение <…> Сегодня я нечаянно открыл Вашу Историю в рассказах, и поневоле зачитался. Вот как надобно писать!..»

Это была книга рассказов для детей о начальных веках русской истории, о первых правителях Древней Руси — князьях Рюриковичах: Игоре, Святославе, Владимире Святом, Ярославе Мудром, Александре Невском…

«…И поневоле зачитался» — удивительные пушкинские строки…

От Изяслава Владимировича родственные линии идут через князей полоцких и суздальских.

Правнук Рогнеды Всеслав Брячиславич с 1044 года стал княжить в Полоцке. Ходил князь походом на Новгород в 1067 году и даже на какое-то время сумел захватить город. В марте того же года на берегах Немиги сошлись в кровавой сече рати Всеслава и братьев Ярославичей: Изяслава, Святослава и Всеволода — сыновей Ярослава Мудрого. В битве на Немиге противостояли друг другу два прямых предка поэта: Всеслав Брячиславич и Всеволод Ярославич, отец Владимира Мономаха. Полоцкая дружина Всеслава была разбита, а сам князь бежал в Полоцк.

Ярославичам удалось, однако, в июле вызвать своего двоюродного племянника на мирные переговоры. Братья целовали крест честной Всеславу и обещали не творить ему зла. Но когда Всеслав переехал к ним в ладье через Днепр, Ярославичи, преступив клятву, привезли его в Киев и бросили в темницу («поруб») вместе с двумя сыновьями.

В сентябре 1068 года киевляне вызволили полоцкого князя из почти годового заточения и возвели на великокняжеский престол. Только семь месяцев восседал на нем Всеслав, пока его с помощью поляков не изгнал из Киева князь Изяслав Ярославич. Всеслав с сыновьями спешно бежал в Полоцк.

Воевал Всеслав Брячиславич и со своим троюродным братом Владимиром Мономахом — последний отобрал у него Минск.

Автор «Слова о полку Игореве»[21] отзывается о полоцком князе нелестным образом: «…Он хитростями оперся на коней и скакнул к городу Киеву и коснулся древком златого стола киевского. Скакнул от них лютым зверем в полночь из Белгорода, объятый синей мглой, добыл он счастье, в три удара отворил ворота Новогорода, расшиб славу Ярославу, скакнул волком до Немиги…

На Немиге снопы стелют из голов, молотят цепами булатными, на току жизнь кладут, веют душу от тела. У Немиги кровавые берега не добром были засеяны — засеяны костьми русских сынов. Всеслав-князь людям суд правил, князьям города рядил, а сам в ночи волком рыскал: из Киева дорыскивал до петухов до Тмутороканя, великому Хорсу[22] волком путь перерыскивал. Для него в Полоцке позвонили к заутрене рано у Святой Софии в колокола, а он в Киеве звон тот слышал. Хоть и вещая душа была у него в храбром теле, но часто от бед страдал…

О, стонать Русской земле, вспоминая первые времена и первых князей!..»

Ходили о князе Всеславе таинственные слухи: будто был он наделен колдовскими чарами, отчего и получил свое прозвище — Чародей. Сказывали, что мать родила его «от волхвования», и с самого рождения была у князя некая волшебная метка — рана на голове. Будто бы всю свою жизнь Всеслав носил, не снимая, чудесную повязку на голове, которой была перевязана вечно кровоточащая рана, что из-за нее-то и был полоцкий князь «жесток на кровопролитие». А еще называли Всеслава оборотнем, чему подтверждением и поэтические строки древнего «Слова…».

Из шести сыновей князя-чародея Святослав продолжил родственные линии к поэту. Далекая прапраправнучка Святослава Всеславича, полоцкая княжна Александра Брячиславна (Рогнеда и Владимир I — ее предки в 10-м колене), обвенчалась с девятнадцатилетним Александром Ярославичем, будущим князем Невским. Союз древних родов дал мощную ветвь на генеалогическом древе поэта: род князей суздальских.

Свою кровь дал поэту и великий князь Древней Руси Ярослав Мудрый.

Первоначально Ярослав княжил в Ростове, но после смерти своего родного брата Вышеслава получил в княжение Новгород. Новгородцы, издавна известные своей вольницей, отказались давать Киеву ежегодную дань («урок») в две тысячи гривен. Разгневанный Владимир уже готовил военный поход на непокорный город: велел мостить мосты, расчищать дороги в дремучих лесах. И только смерть самого князя-отца помешала неизбежной кровопролитной войне. В 1015 году, в год смерти Владимира, киевский стол наследует его сын Святополк. (Был ли он сыном Владимира, доподлинно неизвестно. Ведь Владимир после захвата Киева в 980 году взял в жены вдову своего брата Ярополка, ставшую в скором времени матерью Святополка.)

«Княжение Ярослава может назваться продолжением Владимирова, как по отношениям киевского князя к подчиненным землям, так и по содействию к расширению в Руси новых начал жизни, внесенных христианством. Ярослав является в первый раз в истории мятежным сыном против отца…» — так начинает свое повествование о князе русский историк Н. И. Костомаров.

Прежде чем пойти на такой решительный шаг — отказаться платить ежегодный «урок», Ярослав заручился поддержкой наемного варяжского войска. Сделать это князю было несложно: со скандинавами его связывали родственные узы, ведь женой Ярослава была дочь шведского короля Олафа Ингигерда. (Мать Ингигерды, королева Швеции, по некоторым сведениям, происходила из бодричских славян.)

Варягам, нанятым на службу Ярославом, жилось в Новгороде вольно. Их многочисленные бесчинства, и особенно приставания к замужним женщинам, не могли прийтись по душе новгородцам. Не стерпели жители вольного города обид, чинимых наемниками, завлекли их на двор некоего Поромони, там их и изрубили.

Прознав о той расправе, Ярослав зазвал к себе обманом новгородцев, особо усердствовавших в избиении варягов, и повелел своим воинам всех зачинщиков перебить. Пало жертвой княжеского гнева немало достойных новгородских мужей — было их около тысячи: воевод, бояр, воинов.

А к исходу той страшной ночи примчавшийся из Киева гонец вручил Ярославу письмо от сестры Предславы. Извещала его сестра о смерти отца и о страшных, кровавых деяниях Святополка: «Отец твой умер, а Святополк сидит в Киеве, убил Бориса, а на Глеба послал, берегись его очень».

Пришлось Ярославу на вече повиниться перед новгородцами и просить их о помощи: «О моя любимая и честная дружина, которую я вчера в безумии своем изрубил! Смерть их теперь никаким золотом нельзя искупить… Братья! Отец мой Владимир умер; в Киеве княжит Святополк. Я хочу идти на него войной — поддержите меня!» Ответствовали ему новгородцы: «Хотя, князь, ты и перебил нашу братью, но мы можем за тебя бороться».

В 1016 году, собрав более чем сорокатысячное новгородское ополчение, взяв на подмогу варяжское войско, Ярослав пошел войной на братоубийцу. Святополк же со своей ратью, заключив союз с печенегами, вывел свои войска навстречу Ярославову войску и подошел к днепровскому берегу. Так и стояли три месяца под Любечем друг против друга обе рати, разделенные могучей рекой.

Начал Ярослав. Своим смелым и решительным нападением он добился победы и занял «трон отцов», оставленный бежавшим в Польшу Святополком.

Все воины были щедро одарены Ярославом: одни получили по гривне, а другие — по десять гривен серебра.

И еще. Отпустив новгородцев домой, дал им князь закон: «…по сей грамоте ходите, якоже списах вам, такоже держите… А се есть Правда Русская…» Созданный гражданский устав (свод законов) — Русская Правда — сослужил бесценную службу многим именитым историкам и первому из них — В. Н. Татищеву, воссоздавшему утраченные, казалось бы, навсегда картины обычной, повседневной жизни древних русичей.

Святополк же, изгнанный из Киева, не смирился с участью побежденного и свои надежды вновь занять отчий престол возлагал на помощь печенегов и польского короля Болеслава Храброго. И уже в 1017 году Киев был осажден печенегами.

Горожане придумали тогда множество хитроумных способов защитить город. Вокруг Киева выкопали глубокий ров, на воду положили бревна, а на крепостных стенах возвели частокол из зеленых ветвей, что послужило надежным заслоном от печенежских стрел. Тогда киевлянам удалось отбить все атаки вражеских орд. Зато в следующем году войска польского короля Болеслава Храброго разбили дружины Ярослава на пограничном Буге и вошли в Киев.

Болеслав Храбрый, захватив Киев, вовсе не собирался передавать киевский престол Святополку: слишком лакомым куском представлялся он польскому королю. Отсюда, из стольного русского града, возмечтал он править огромной империей. Скоро киевляне, да и сам Святополк, почувствовали на себе все «прелести» иноземного правления. И начали, не без благословения на то князя, избивать поляков. Пришлось Болеславу бежать к себе, в Польшу. В отместку русичам прихватил он немало княжеского добра и насильно взял с собой любимую сестру Ярослава Предславу.

После битвы с польским королем на Буге Ярослав бежал в Новгород. Мыслил он найти надежное укрытие в Швеции, но этим планам не суждено было сбыться: новгородцы в щепы изрубили княжеские корабли, уже готовые к отплытию. «Будем еще биться за тебя с Болеславом и Святополком!» — клялись они Ярославу.

Вновь собрали новгородцы рать, наняли варягов, и двинулось огромное войско под предводительством Ярослава, на Киев. В 1019 году, на берегу Альты, там, где был злодейски убит Борис (молодой князь, когда возвращался из похода на печенегов, был убит тайными убийцами — варягами, подосланными Святополком), разыгралась великая сеча. В яростной схватке во второй раз одолел Ярослав войско Святополка и половецкие орды, приведенные им.

Сам же Святополк вновь бежал на чужбину и где-то в пути — «между чехов и ляхов» — скончался. По свидетельству летописца, напал на князя безумный страх, силы покинули его — не мог он даже сидеть в седле. Пришлось слугам тащить его на носилках, а безумец все повторял: «Бежим, бежим, за нами гонятся!» За все его лихие дела и предательства осталось за Святополком в народной памяти прозвище Окаянный.

Но не настало спокойствие в русских землях. Родной племянник Ярослава полоцкий князь Брячислав Изяславич в 1021 году пошел войной на Новгород. Пришлось Ярославу вступиться за новгородцев: на реке Судомири напала княжеская дружина на полочан, отбила у них пленных и награбленное добро.

Опять предки поэта противостояли друг другу.

К тому времени, когда Ярослав прочно утвердился на киевском престоле, живы были только два его брата — Мстислав и Судислав.

Мстислав, владевший Тмутараканским княжеством, характером более всего походил на своего деда Святослава, превыше всех жизненных благ ценившего верную свою дружину и ратные подвиги. Недаром в русских преданиях звался он богатырем.

Воевал Мстислав с Ярославом за право владеть большей вотчиной. Жестокой была сеча двух ратей в 1023 году близ Листвена в Северской земле. Не выдержал Ярослав напора битвы, вновь бежал в Новгород. Но победитель Мстислав не воспользовался слабостью брата, отправил ему вдогонку письмо. В том послании он великодушно предлагал брату княжить в Киеве, а себе брал земли с городом Черниговом: «Ты, старейший брат, сиди в Киеве, а мне пусть будет левая сторона Днепра!»

Больше не было меж братьев ссор, и, как отмечали летописцы, жили они душа в душу: «И разделили по Днепру Русскую землю: Ярослав взял эту сторону, а Мстислав ту. И начали жить мирно и в братолюбии, и затихли усобица и мятеж, и была тишина великая в стране».

Благодаря дружественному союзу вместе смогли они отбить в 1031 году захваченную прежде Болеславом Галичину (Галицию).

После смерти Мстислава в 1036 году волость его вновь отошла к Ярославу, который с тех пор стал называться самовластием Русской земли. Единственным из братьев Владимировичей, оставшимся к тому времени в живых, был Судислав. Судьба его сложилась несчастливо: по чьему-то злому доносу был он посажен Ярославом в темницу в Пскове. Целых двадцать четыре года провел несчастный узник в «порубе». Только через пять лет после кончины Ярослава выпустили его на свободу с тем условием, чтобы немедленно постригся в монахи. Умер Судислав в одном из монастырей в 1063 году, намного пережив всех своих братьев.

Немало порадел князь Ярослав для Руси, много новых земель вошло в ее состав. После удачной войны с чудью был основан в 1030 году город Юрьев (назван по имени, данному Ярославу при крещении).

Многие спорные вопросы умел разрешить князь мирным путем. Так, поляки долго не хотели признавать за Русью западные земли — Галицию. Все споры были улажены благодаря дальновидности и мудрости князя: свою сестру Доброгневу (Марию) он выдал за польского короля Казимира. В знак доброй воли поляки отпустили 800 русских пленников, захваченных королем Болеславом.

Довелось Ярославу в 1043 году воевать с Грецией (Византией). Поводом к морской войне послужила ссора русских и греческих купцов. Посланный к греческим берегам флот под предводительством сына Ярослава Владимира попал в жестокий шторм. Корабли были разбиты вдребезги, и выброшенные на берег русичи оказались в греческом плену. Судьба их была незавидной: воеводе Вышате и многим русским пленникам греки выкололи глаза. Но Владимиру Ярославичу удалось избежать неволи и счастливо вернуться домой. Через три года после заключения мирного союза с Грецией всем пленникам была дарована свобода.

А залогом доброго и прочного мира стала свадьба младшего княжеского сына Всеволода Ярославича и Анны Константиновны, дочери византийского императора Константина Мономаха.

Династические связи укрепляли Русь. И великий князь Ярослав породнился чуть ли не со всеми королевскими дворами Европы: дочь Анна[23] была выдана за французского короля Генриха I; Елизавета[24] — за норвежского короля Харальда III; Анастасия — за Андрея Венгерского; сын Ярослава Изяслав женился на сестре польского короля Казимира; сыновья Вячеслав и Святослав (предположительно) — на немецких княжнах.

Интересны здесь исторические воззрения А. С. Пушкина, прямого потомка князя Ярослава: «Долго Россия оставалась чуждою Европе. Приняв свет христианства от Византии, она не участвовала ни в политических переворотах, ни в умственной деятельности римско-католического мира…»; «…Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою… история ее требует другой мысли, другой формулы…»

Известно еще одно, довольно резкое замечание поэта: «…Европа в отношении к России всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна». И тем не менее, «в эпоху бурь и переломов цари и бояре согласны были в одном: в необходимости сблизить Россию с Европою».

При жизни, подобно своему отцу, Ярослав раздал уделы сыновьям: старший, Владимир, получил Новгород, в Турове сел Изяслав, во Владимире Волынском — Игорь, в Смоленске — Вячеслав, Чернигов достался Святославу, а Переяславль — Всеволоду, любимому сыну.

Всеволод Ярославич, прямой предок поэта, родился в 1030 году. Княжил поначалу в Переяславле, затем — в Чернигове. К его владениям принадлежала и часть Ростово-Суздальской земли. Почти двадцать лет (с 1078 года вплоть до своей кончины в 1093 году) Всеволод восседал на великокняжеском киевском престоле.

Столь долгое княжение объяснялось во многом победами его сына Владимира Мономаха. Князь Всеволод владел пятью языками, в том числе и греческим, родным языком своей жены — «царицы грекини», был начитан и образован.

Карамзин приводит напутственные слова Ярослава, обращенные к сыновьям: «Знайте, что междоусобие, бедственное лично для вас, погубит славу и величие государства, основанного счастливыми трудами наших отцов. Мир и согласие ваше утвердят его могущество». И тут же сам историк сетует: «Слова достопамятные, мудрые и бесполезные! Ярослав думал, что дети могут быть рассудительнее отцов, и, к несчастью, ошибся».

Летописец так отзывался о Ярославе: «…он был хромоног, но ум у него был добрый, и на рати был он храбр». Упоминается в жизнеописании князя о его книголюбии. В княжение Ярослава грамота особо была в чести, сам же он, по свидетельству летописца, читал очень много — и ночью, и днем. Любил князь беседы с «книжными людьми». При князе-книголюбе состояло множество писцов, переводивших книги с греческого языка на славянский. Из этих книг составилась впоследствии богатейшая библиотека, хранить которую было велено в Софийском храме.

Продолжил Ярослав и еще одно дело, начатое отцом. По его повелению триста детей старост и священников обучались в Новгороде грамоте. И, как говорится в летописи: «Отец его Владимир землю вспахал и размягчил, то есть крещением просветил, Ярослав же засеял книжными словами сердца верных людей, а мы пожинаем, ученье принимая книжное».

Не зря величали Ярослава князем-«хоромцем» — охотником строить, возводить хоромы. Закладывал он на Руси новые города: названный его именем Ярославль, Юрьев, города по реке Рось. В Киеве вознесся собор Святой Софии (1037–1054), были возведены монастыри Святого Георгия и Святой Ирины, сооружены Золотые Ворота с надвратной церковью Благовещения. По числу и красоте церквей стольный град соперничал со столицей Византии Константинополем.

Самым же любимым детищем Ярослава стал богато изукрашенный мрамором, фресками и мозаикой храм Святой Софии, созданный по образу и подобию храма Софии Константинопольской. (В центральной части храма сохранилось изображение дочерей Ярослава, держащих в руках зажженные свечи. Портрет же самого Ярослава ныне утрачен.)

При Ярославе Мудром стало укрепляться христианское учение: язычество еще было сильно в отдаленных русских землях. В княжение Ярослава основан был Антонием Любечанином прославленный ныне Киево-Печерский монастырь.

С основанием храма Святой Софии было положено и начало русской митрополии. Первым митрополитом стал грек Феопемпт, а в 1051 году его сменил русский — Иларион, большой книгочей и писатель. Избрание митрополита состоялось без ведома константинопольского патриарха. Ярослав поступил подобно византийскому императору. Не случайно Ярослава Мудрого величали не только великим князем, но и царем. Будто бы о своем мудром предке сказал поэт: «Его распоряжения, переданные нам историею, сохранены…»

Н. М. Карамзин так описывал последние дни правления Ярослава: «Невзирая на старость и болезнь, он все еще занимался государственными делами: поехал в Вышгород и там скончался, имея от роду более семидесяти лет (супруга его умерла еще в 1050 году). Из всех детей был с ним один Всеволод, которого он любил нежнее всех других и никогда не отпускал от себя. Горестный сын, народ, священники в служебных ризах шли за телом из Вышегорода до Киева, где оно, заключенное в мраморную раку, было погребено в Софийской церкви». И на стене столь любимого князем Софийского собора была сделана надпись «об успении царя нашего».

Умер Ярослав Мудрый на 76-м году жизни в феврале 1054 года. И, как писал историк: «Древняя Россия погребла с Ярославом свое могущество и благоденствие. Основанная, возвеличенная единовластием, она утратила силу, блеск и гражданское счастие, будучи снова раздробленною на малые области».

Поистине «минули годы Ярославовы».

«С полуострова Таманя, древнего Тмутараканского княжества, открылись мне берега Крыма», — писал Пушкин брату в Петербург в сентябре 1820 года. И не дано было знать поэту, что на этой древней земле восемь столетий назад сошлись в смертельном поединке два его далеких предка, два князя — русский и касожский…

Интересна и поучительна судьба Мстислава Храброго[25], сына Владимира I Святославича и Рогнеды.

Мстислав с 983 года — князь Тмутараканский, позже — Черниговский. В 1016 году воевал с хазарами в Крыму, в 1022-м покорил кавказских касогов и обложил их данью.

Мстислав отличался мужеством, веселым нравом, красотой. Летописец упоминает, что был он «дебел телом, прекрасен лицом, с большими очами, храбр на ратях, милостив, любил дружину без меры, имения для нее не щадил, ни в питье, ни в пище ничего не запрещал ей». Страх смерти был ему неведом. Немало народных преданий сохранилось о храбром князе, но более всего в песнях и былинах восхвалялась победа Мстислава в поединке с владыкой касогов.

В 1022 году Мстислав пошел на соседних касогов, дабы наказать их за ночные набеги, когда они грабили и убивали жителей Тмутаракани[26] и угоняли их скот. Касожский князь Редедя, узнав, что Мстислав двинулся на него войной, обратился к нему со словами: «Чего ради погубим дружины? Но сойдемся, чтобы побороться самим. Если одолеешь ты, возьмешь богатства мои, и жену мою, и детей моих, и землю мою. Если же я одолею, то возьму твое все».

Редедя, как повествует летопись, был настоящим великаном с мощными руками и бычьей шеей. Однако Мстислав, не устрашась его, принял предложение, и поединок начался. Поначалу Редедя одолевал князя, и в долгой борьбе стал изнемогать Мстислав. Тогда взмолился русский князь Богородице и, изловчившись, повалил противника на землю. Выхватил нож и «зарезал Редедю пред полками касожскими».

Касоги в страхе бежали — так Тмутаракань была надолго избавлена от разбойничьих набегов. А в благодарность пресвятой Богородице, явившей князю свою милость, и в честь победы Мстислав воздвиг в Тмутаракани каменную церковь.

От храброго князя Мстислава и от поверженного им властителя касогов Редеди протянулась живая нить и к роду Пушкиных.

Александр Пушкин в конце 1822 года хотел написать поэму о храбром князе, одном «из героев тогдашних времен». Сохранились лишь ее план и исторические примечания о Мстиславе, сделанные Пушкиным к поэме «Кавказский пленник»: «Мстислав, сын св. Владимира, прозванный Удалым, удельный князь Тмутаракана (остров Тамань). Он воевал с косогами (по всей вероятности, нынешними черкесами) и в единоборстве одолел князя их Редедю».

После победы над Редедей Мстислав Храбрый на правах победителя забрал все богатства касожского князя, увел в плен его жену и двух сыновей. Маленьким пленникам после крещения были даны русские имена: Роман и Юрий.

В работах известного генеалога князя П. В. Долгорукова приводится родословие одного из сыновей Редеди. Свою дочь князь Мстислав выдал замуж за Романа, от которого и пошли многие дворянские роды. Один из них дал прямую ветвь к А. С. Пушкину.

Единственный сын Мстислава Храброго — Евстафий внезапно умер в 1033 году. А через три года, в 1036 году, умер и сам Мстислав. (Полагают, что князь и его сын были отравлены.) Похоронили Мстислава в Чернигове. Как повествует летопись, «Мстислав вышел на охоту, разболелся и умер. И положили его в церкви Святого Спаса, которую сам заложил…»

(Эта церковь, что и поныне стоит в Чернигове, — самый древний русский православный храм.)

Так завершилась земная судьба еще одного прямого предка А. С. Пушкина — храброго русского воина.

После смерти Мстислава Храброго преемников на княжение не осталось — все его владения вошли в состав Киевского государства, и Русская земля вновь стала единой.

Как же выглядит ветвь, идущая от дочери Мстислава и ее супруга? В старинных родословцах показано, что от Романа Редедича и Мстиславны пошли многочисленные потомки: дети, внуки, правнуки.

Один из них, Михаил Юрьевич Сорокоум, живший в XIV веке, видимо, ошибочно назван правнуком Романа Редедича. В действительности же, за минувшие три столетия он мог быть потомком сына касожского князя только в восьмом либо в девятом колене. И поскольку происхождение Михаила Юрьевича от Редеди было признано достоверным еще и в Древней Руси, роспись его потомков в девятнадцатом столетии начинали с самого Михаила Сорокоума, предваряя ее рассказом о возникновении этой исторической фамилии.

Михаил Сорокоум, боярин великого князя московского Ивана Калиты, стал родоначальником многих дворянских фамилий, в их числе — и Глебовых. Род этот пошел от его сына Глеба, а сам Михаил Юрьевич стал предком Пушкина в 15-м колене.

Представительница этой фамильной ветви Мария Богдановна Глебова (прапрабабушка поэта) выйдет замуж за Ивана Михайловича Головина, по прозвищу Бас, флотского адмирала и сподвижника Петра I. Их дочери Евдокии Ивановне выпадет трагическая судьба: муж ее, Александр Петрович Пушкин, в припадке умопомрачения занесет над роженицей нож…

Исторический круг замкнется: далекой прапра…внучке касожского князя будет уготована та же судьба, что и ее незадачливому предку. Страшное дело свершится в 1725 году — две жизни будут убиты разом.

И все же ниточке родословия, вот-вот готовой прерваться, дано будет продолжиться. За два года до разыгравшейся трагедии в семье Александра Петровича Пушкина родится сын Лев, будущий дед поэта.

Владимир II Мономах[27], сын великого князя киевского Всеволода I и внук двух великих самодержцев — Ярослава Мудрого и византийского императора Константина IX Мономаха — личность в истории Древней Руси незаурядная. Славному князю-ратнику суждено было стать предком А. С. Пушкина. Родство с поэтом идет через его сыновей: Мстислава Великого (это смоленская линия) и Юрия Долгорукого (суздальская линия) — от него пошли князья суздальские (в том числе и царь Василий Шуйский).

В отрочестве Владимир княжил в Ростове. Затем в Чернигове и в Переяславле-южном. В 1103 году вместе со своим двоюродным братом Святополком II Изяславичем, великим князем киевским, совершил удачный поход на половцев. После смерти Святополка в 1113 году киевские бояре призвали его на великое княжение.

Еще в 1108 году Владимир заложил город над Клязьмой и нарек его своим именем. Городу Владимиру суждено было стать стольным великокняжеским градом.

Один из мудрейших и авторитетных князей своего времени, Владимир Мономах ратовал за единение всех русских князей: «…Не хочу я зла, но добра хочу братии и Русской земле».

В Лаврентьевской летописи[28] сохранились три творения Владимира Мономаха: «Поучение», «Летопись жизни» и «Письмо Олегу Святославичу». Что говорил великий князь в назидание своим детям, восьмерым сыновьям и трем дочерям, как поучал их? Сквозь столетия долетели до нас мудрые княжьи слова: «Дети мои или иной кто, слушая эту грамотку, не посмейтесь над нею, но примите ее в сердце свое и не ленитесь, но усердно трудитесь <…>

Что надлежало делать отроку моему, то сам делал — на войне и на охотах, ночью и днем, в зной и в стужу, не давая себе покоя, не полагаясь ни на посадников, ни на биричей. Все делал сам, что было нужно, весь порядок в доме у себя сам устанавливал. И следил за порядком у ловчих и у конюхов. И о соколах и о ястребах заботился. Также и бедного смерда и убогую вдовицу не давал в обиду сильным».

«…Прочитав эту грамотку, постарайтесь, дети, совершать всякие добрые дела. Смерти, дети, не боясь, ни войны, ни зверя, дело исполняйте мужское, как вам Бог даст».

Более девятисот лет минуло с тех пор, как у черниговского князя Владимира Мономаха, будущего великого князя киевского, родился седьмой сын, нареченный Юрием.

Первой женой Владимира (князь был женат трижды) была дочь англосаксонского короля Гарольда II, погибшего в битве с нормандскими войсками при Гастингсе в 1066 году, светловолосая королевна Гита. История ранней романтической женитьбы переяславского княжича с иноземной королевной породила ошибочную версию, что именно Гита была матерью Юрия. Но у нее был только один сын, Мстислав, старший Мономашич. Полагают, что умерла Гита в 1089 году. В том же году князь Владимир вновь женился. А вот имя матери князя Юрия летописцы не сохранили. Второй женой Владимира Мономаха стала русская княжна из обедневшего рода. Возможно, этим и объясняется, что ее особа в то время не заинтересовала древних летописцев, посему и имя, и род ее остались нам неведомыми. Известно лишь, что прожила она в замужестве 18 лет, скончалась в мае 1107 года, когда дикие половецкие орды осаждали город, и погребена в Переяславле-южном. Вот эта-то безымянная княжна и стала матерью князя Юрия.

Считается, что родился князь Юрий в 90-х годах XI столетия. Но исторические документы, до наших дней не сохранившиеся, позволили историку Татищеву считать годом рождения Юрия 1090-й либо 1091-й.

Княжич Юрий воспитывался под наблюдением отца — в пору ранней русской истории патриархат был еще мощной социальной силой, и отцовские наставления, с младенчества усвоенные княжичем, вдохновляли его потом на великие деяния.

Рано взрослели на Руси. Юрий, едва достигнув шести лет, получил от отца в княжение Ростово-Суздальскую землю с двумя старинными городами: Ростовом[29], основанным в 862 году, и Суздалем, построенным позже, в 1024-м.

Сел малолетний княжич на ростовский престол. Но истинным правителем земли стал воспитатель Юрия тысяцкий Георгий Симонович, сын Симона Африкановича, прибывшего на Русь в 1027 году к Ярославу Мудрому. С наставником княжича связывала истинная дружба, и уже возмужавший Юрий, отлучаясь из княжества, поручал его «на бережение» своему верному тысяцкому.

Рано становились и мужьями в то неспокойное время. Шестнадцатилетним обвенчался князь Юрий с половецкой княжной, нареченной в крещении Марией. Вряд ли спрашивал отец, люба ли ему половчанка, дочь хана Аепы. После победы над половцами на реке Суле заключил Владимир Мономах мир с ханом. А чтобы прочнее был мир на Русской земле, взял у него «залог» — женил на ханской дочке своего сына Юрия. Той половчанке суждено было стать матерью старшего сына Юрия, вошедшего в историю Руси под именем святого князя Андрея Боголюбского.

Правда, женитьба князя Юрия недолго способствовала миру. Уже в 1110 году он вместе с братьями участвовал во втором походе своего отца, князя Владимира, против половцев. Поход был счастливым для русичей — возвратились они и с богатой добычей, и с немалой славой. Владимир Мономах стал великим князем лишь в мудрую пору своего шестидесятилетия. Принял он престол в смутные для Киева времена — началось восстание «черного люда». Но сумел он успокоить Русь, объединить ее земли, укрепить границы на юге и западе, за что и называли его «добрым страдальцем за Русскую землю».

Благоволила удача и сыну его Юрию: военный поход на волжские берега закончился покорением Волжской Болгарии. Подчинились молодому князю и старые города — Муром и Рязань.

И только через пять лет имя ростовского князя Юрия вновь появится на летописных страницах: в 1125 году он приезжает в Киев на похороны отца, Владимира Мономаха. Впервые, быть может, на царской тризне встречаются пятеро оставшихся в живых из восьми братьев: Мстислав, Ярополк, Вячеслав, Юрий и Андрей Добрый. Осиротела «Мономахова держава»…

В том печальном для Мономашичей году и кроются истоки долгой и кровопролитной борьбы с Ольговичами, сыновьями князя Олега Святославича (Гориславича)[30], считавшими себя законными претендентами на великое княжение.

В XII столетии одиннадцать потомков Владимира Мономаха наследовали великокняжеский киевский престол: сыновья Мстислав, Юрий, Ярополк, Вячеслав; внуки Мстиславичи — Изяслав, Ростислав, Владимир; внуки Юрьевичи — Глеб и Михаил; правнуки Ростиславичи — Рюрик и Роман. Из них трое — Мстислав, Юрий и Ростислав — предки Пушкина.

Место умершего отца займет старший из Мономашичей, сын английской королевны Гиты Мстислав Великий.

А князь Юрий будет пока править в своем далеком Суздальском княжестве, ставшем самостоятельным в 1132 году. (Семью годами раньше столица по велению Юрия была перенесена из Ростова в Суздаль.)

Впереди будут долгие годы жестокой борьбы за власть, за стольный град Киев. Будут боевые походы и княжеские интриги, пожарища и разорения. 23 августа 1148 года Юрий Долгорукий впервые вступает в Киев и с боем изгоняет племянника Изяслава II Мстиславича[31], считая Киев, «сей пращур русских городов», своей наследственной вотчиной. Надо признать, что это был тот самый редкий случай, когда междоусобная война способствовала торжеству справедливости.

Могущественный Юрий, став киевским князем (а его княжение длилось около двух месяцев), за короткий срок наводит в окрестных землях твердый порядок, укрепляет оборонительные сооружения, ставит князьями сыновей в Переяславле, Вышгороде, Каневе и Белгороде. И только сделав это и не желая дальнейших кровопролитий, Юрий в октябре 1148 года оставляет Киев в пользу своего брата — на престол вновь садится Вячеслав Владимирович, законный князь киевский.

И все же длительного мира за этим не последовало. Изяслав и не думает отказываться от своих княжеских амбиций и при поддержке брата Владимира III Дорогобужского в конце 1148 года вновь вступает в Киев. Вячеславу приходится покинуть Киев и со своей дружиной отправиться на этот раз в Вышгород. Юрий спешит поддержать установленный им порядок, но Изяслав непримирим. В августе 1149 года, прибегнув к силе, Юрий все-таки изгоняет Изяслава и вступает в Киев. Храбрейшему витязю Изяславу II предстоит изведать не только горечь, но и позор поражения. Войско, покинутое предводителями, трусливо разбежалось, а сам князь с трудом уходит от расправы.

Русь трагическая, раздираемая бурными страстями, сумрачная и загадочная, не знающая еще своих пределов на севере, юге и востоке, между морями и океаном, истощается нескончаемыми конфликтами и войнами.

Затаив злобу на дядю, Изяслав бежит в Венгрию к своей сестре Евфросинии, жене венгерского короля Гейзы II. Чувство мести не покидает его, и после короткой передышки он с 10-тысячной венгерской армией подступает к киевским стенам.

Юрий Долгорукий вынужден вернуться в свое княжество. Он не вступает в бой, видимо, не желая кровопролития. Но в том же 1151 году Юрий с дружиной вновь пришел в киевские земли, и на реке Руте произошло большое сражение, в котором Юрий впервые потерпел полное поражение. В том бою был тяжело ранен сын Юрия Андрей, ранен был и сам Изяслав II.

Междоусобная война затянулась на годы. В феврале 1152 года Изяслав II, в надежде упрочить собственную власть, приглашает на княжение Вячеслава, обращаясь к нему уже с покаянием и смирением: «Батюшка! Кланяюсь тебе… согрешил я перед тобою сначала, а теперь каюсь… отдаю тебе, батюшка, Киев, и сядь на столе деда и отца своего!» Вячеслав приглашение принимает и княжит вместе с Изяславом остаток лет.

Но недолго длилось это совместное княжение: 14 ноября 1154 года умирает Изяслав II. И тотчас же в Киев прибывает его родной брат Ростислав Мстиславич Смоленский. После смерти Вячеслава[32], последовавшей ровно через месяц — 15 декабря 1154 года, Ростислав, узнав о приближении к Киеву войск Юрия Долгорукого, уходит к себе в Смоленск, а его место незамедлительно занимает князь Изяслав Давыдович Черниговский, внук Святослава II. Это был последний князь времени длительного междувластия. Изяслав Давыдович прокняжил всего три месяца: в марте 1155 года он поспешно покинул Киев, испугавшись огромной рати Юрия.

Воздадим должное недюжинному уму и поистине железной воле князя: стародавняя мечта его исполнится — взойдет Юрий великим князем «на царственный престол своих отцов», откроют киевляне ему Золотые ворота. И произойдет это 20 марта 1155 года.

Но судьба словно потешится над Юрием: чуть более двух лет великого княжения отпустит ему. И еще оставит за князем в истории прозвище Долгорукий — руки ведь князюшка издалече к Киеву протянул, из самого Суздаля.

Умер Юрий Долгорукий 15 мая 1157 года, через пять дней после пира в доме киевского боярина Петрилы. Возможно, что на том пиру был великий князь отравлен. Навеки упокоился Юрий Долгорукий в Киевской земле: похоронили его в церкви Спаса на Берестове, что и ныне находится на заповедных землях Киево-Печерской лавры.

В бурной жизни князя было одно деяние, которое в водовороте тогдашних страстей вряд ли казалось ему столь значимым: в числе городов, основанных Юрием Владимировичем, был один небольшой, даже и не город еще, а город-крепость, затерянный в дремучих суздальских лесах. Века будто спрессовали все деяния князя в одно емкое слово — Москва.

«Самъ же князь Юрий взыде на гору и обозре съ нея очима своима, семо и овамо, по обе стороны Москвы реки и за Неглинною, возлюби села оные и повеле вскоре сделати градъ малъ, древянъ, по левую сторону реки на берегу и прозва его званием реки Москва градъ»[33].

Сельцо, что предстало княжескому взору, принадлежало боярину Степану Кучке. Видимо, неспроста дал народ ему это прозвище — собирал да складывал свои богатства боярин, прибирал добро к рукам. А было оно у него немалое: одних «красных» сел по реке Москве, что грибов под кустом: Воробьево, Высоцкое, Кудрино, Сущево.

Нравом боярин Степан был крут, не привык шапку ломать перед князьями. За то и поплатился головой. Вот как о той недоброй встрече боярина с князем Юрием повествует московское сказание: «Тотъ Кучко встретилъ Великого князя зело гордо и не дружелюбно. Возгордевся зело и не почтилъ в. князя подобающею честию, а къ тому и поносивъ ему. Не стерпя той хулы, в. князь повелелъ того боярина ухватить и смерти предать… Видевъ же сыновей его, млады суще и лепы зело и дщерь едину, такову же благообразну и лепу, в. князь отослалъ ихъ во Владимиръ къ сыну своему Андрею».

Не знал, не ведал тогда князь Юрий, чем через годы обернется эта его жалость…

Красавица Улита Кучковна стала женой Андрея Боголюбского. Она же вместе с родичами Кучковичами участвовала в заговоре против Андрея, жертвой которого позже и пал святой князь. Поздней воровской ночью прокрадутся Кучковичи в княжий дворец Андрея Боголюбского и злодейски убьют набожного князя, а тело его выбросят в огород, воронью на поругание.

…Переименовал то боярское село князь Юрий Владимирович — нарек его Москвой. Но звали сельцо люди по старинке — Кучково, хотя при князе боялись произносить это крамольное слово. Долго еще хранила народная память имя незадачливого боярина: до XVII века один из районов Москвы, между Сретенкой и Лубянкой, назывался Кучковым полем, на краю которого и стоял в былые годы дом Степана Кучки.

А когда из Византии возвращались в родные земли сыновья Юрия Долгорукого — Михаил и Всеволод, летописец упомянул о том, что благополучно прибыли они «до Кучкова, рекше до Москвы».

Не первым Степан Кучка облюбовал эти места. Задолго до него селились тут славяне. На Москве-реке, на месте села Дьяково, что в Коломенском, были так называемые дьяковские городища. Укреплялись они рвами и валами, обносились тыном. Селились древние славяне и на месте Нескучного сада, и в районе Самотеки, и по берегам Неглинки, и на том самом месте, где возвышается восстановленный ныне величественный храм Христа Спасителя[34]. Когда в девятнадцатом столетии закладывали фундамент этого храма, в устье когда-то протекавшего здесь ручья Черторый нашли две редчайшие серебряные монеты. Одна из них, 862 года (время вокняжения Рюрика!), была чеканена в Средней Азии, другая, 866 года, — в Армении.

Славянские курганы возвышались на месте нынешнего Замоскворечья, в Тушино, в Царицыно. На земле Москвы жили в основном племена вятичей. А их ближайшие соседи, кривичи, селились чуть на север и запад. Кремлевский холм — «зародыш Москвы» — обжили славяне еще в IX веке. Вот уж поистине: «Не сразу Москва строилась!»

Соседи с завистью поглядывали на суздальские владения Юрия. Манила эта земля своим богатством. Да и как не манить — в суздальских и ростовских лесах всякой живности видимо-невидимо: и белка, и горностай, и лось, и медведь; полноводные реки и озера рыбой так и кишат, да и на речных бобров есть немало охотников. Бортным промыслом жители испокон веку тут промышляли. Ох и хорош здешний медок! Не оттого ли сладка так земля Суздальская, что всех к себе манит — и друзей, и недругов?

Вот и начал Юрий строить Москву, а потом и Дмитров. Как богатырские заставы, эти города-крепости заслонят от врагов, отвратят беду от Суздаля и Владимира. Встанет и вторая линия обороны: сам Ростов-батюшка, Переславль-Залесский, Юрьев-Польской. С западной границы неприступны будут княжеские земли.

Может быть, припомнились князю Юрию тогда отцовские слова: «Что умеете хорошего, того не забывайте, а чего не умеете, тому учитесь — как отец мой[35], дома сидя, знал пять языков, оттого и честь ему была от других стран[36]. Леность ведь мать всему дурному: что кто умеет, то забудет, а чего не умеет, тому не научится. Добро же творя, не ленитесь ни на что хорошее. Пусть не застанет вас солнце в постели».

Вот и он, князь Юрий, Мономашич, радеет о своей земле, украшает ее городами и церквами резными, белокаменными… «Тогда же князь Юрий был в Суздале, и Бог открыл его разумные очи на построение церквей. И были поставлены в Суздальской стороне многие церкви: он поставил каменную церковь на Нерли Святых мучеников Бориса и Глеба, а в Суздале каменную церковь Святого Спаса, а во Владимире каменную же церковь Святого Георгия…» — глаз не отвести от ее затейливой резьбы, словно весь мир вобрала в себя: людей и птиц, зверей и травы. Построил он и в Переяславле церковь Святого Спаса, продолжает летописец, «и дивно наполнил ее книгами…». В книжников Мономашичей, в род свой пошел Юрий.

Строил Юрий храмы и посады в честь своего небесного покровителя, первым славил его в Суздальской земле. И ведь сбылось — через два столетия, в княжение далекого преемника Юрия — Дмитрия Донского, именно святой Георгий Победоносец, поражающий копьем дракона, стал покровителем Москвы.

…Стоит Юрий на высоком крутом мысу, в великой задумчивости обозревает открывшийся перед ним вольный простор. В том самом месте, где впадает в Москву-реку речка поменьше, Неглинная, мыс навис над водой обрывами. На восток, до реки Яузы, луга тянутся, так и зовут то место — Великий луг. И повсюду, сколь может видеть глаз, стоят вековые сосновые боры. Будто сам Божий перст указует быть здесь граду-крепости.

Быстро рос город. Появилась на Боровицком холме первая часовенка. В детинце, в самом сердце Кремля, возвели уже ловкие мастеровые крышу над княжьим теремом. Рядом хоромы пониже, не столь затейливые: там — княжеский тиун будет жить, там — дворня, слуги.

Чуть поодаль — конюшни, скотный и птичий дворы, охотничий дом. Встали крепкие рубленые амбары, клети-кладовые для всякой готовизны: и рыбные склады, и «медуши», где в глиняных корчагах хранились крепкие вина и меды.

На княжьем дворе уж поставлен шатер для почетной стражи. Вдоль крепостных стен в землю вкопаны медные котлы для «вара» — крутого кипятка, будет чем «попотчевать» непрошеных гостей. Хорош княжеский терем, не наглядеться на его резные галереи, точеные башенки, высокое крыльцо. Нижний теремной ярус — для челяди, второй, княжеский, — с большой палатой, украшенной турьими и оленьими рогами, с широкой галереей, — будет где князю задавать летние пиры…

Все бы хорошо, да тревожат Юрия вести, дошедшие к нему из Киева: убили киевляне брата князя Всеволода II — Игоря Ольговича, коему завещал Всеволод перед смертью великое княжение. Игорь княжил почти символически — всего тринадцать дней. Ровно столько понадобилось Изяславу, в числе других князей присягавшему Игорю на верность, чтобы самому захватить столь желанный киевский стол.

В вину Игорю киевляне вменили его отказ отстранить от дел великокняжеских тиунов ненавистного им Всеволода II: Ратшу, родоначальника Пушкиных, и Тудора. После того как Игорь потерпел поражение в битве с Изяславом, несколько дней он укрывался в болотах, а затем постригся в монахи. Однако монастырские стены не уберегли Игоря. Киевляне силой выволокли его из храма, и разъяренная толпа растерзала несчастного князя. Случилось это в 1147 году.

Изяслав Мстиславич — извечный противник своего дяди Юрия. Но «князь Юрий, сын Владимира Мономаха, внук Всеволода, правнук Ярослава, праправнук Великого Владимира, крестившего всю Землю Русскую», почитает себя законным наследником великокняжеского престола. Сколько сил ушло у него на борьбу с Изяславом, родным племянником, сколько русской крови понапрасну пролито! И вот теперь Изяслав приводит на Киев орды половецкие, грабит села Игоря Ольговича и его родного брата Святослава, князя новгород-северского.

Как никогда, нужен князю Юрию верный друг. Не раз и Юрий выручал Святослава Ольговича: прислал однажды на подмогу ему войско с Белоозера. И в сей час скорбит князь Святослав, просит Юрия отомстить за брата. Не отступится князь Юрий Владимирович, великая борьба предстоит ему: он, Мономашич, должен взойти на престол по праву.

«Приди ко мне, брате, в Москов» — это послание Юрия Долгорукого своему другу, князю Святославу Ольговичу, стоявшему с дружиной в городке Лобынске, при устье Протвы, и стало первым письменным упоминанием о Москве. А год, когда оно было написано, — 1147-й — принято считать годом рождения города.

…Суетятся слуги, готовят хоромы для встречи знатных гостей и их дружин.

Первым приезжает в Москву девятилетний сын Святослава Олег, родной брат Игоря Святославича, воспетого в «Слове о полку Игореве» (ко времени московской встречи князя Игоря еще не было на свете — он родится тремя годами позже). Юный княжич горд отцовским поручением: он возглавляет особое посольство. Среди многих даров, привезенных Олегом князю Юрию, была и шкура диковинного зверя «пардуса» — гепарда или барса. Видимо, не случаен был тот дар, ведь именно величественный «пардус», вставший на задние лапы, красовался на боевом щите Юрия.

Вот они, как писал поэт, «драгоценные краски старины»:

«Олег же еха наперед к Гюргеви, и да ему пардус. И приеха по нем отец его Святослав, и тако любезно целовастася, в день пяток, на Похвалу святой Богородици, и тако быша весели. Наутрии же день повеле Гюрги устроити обед силен, и створи честь велику им, и да Святославу дары многы, с любовию…»

Но что это за загадочный «день пяток», который упоминает летописец? Вот как расшифровал его известный исследователь Москвы И. Е. Забелин: «Князья съехались в Москве в пятницу, на пятой неделе Великого поста — день, который принимается первым в историческом существовании Москвы». И далее он поясняет, что Пасха в 1147 году была 20 апреля, а пятница на пятой неделе Великого поста приходилась на 4 апреля.

Думается, что исторически более правомерно было бы праздновать День города не в сентябре, а весной, в апреле, ведь весна 1147-го стала первой страницей в летописи Москвы.

Итак, следом за княжичем Олегом пожаловали в Москву и его отец — князь новгород-северский Святослав Ольгович, и князь Владимир Святославич Рязанский. Прибыли князья в Москву со своими дружинами и прочими служилыми людьми, писцами, советниками.

Полон людей княжий двор. Но всем дорогим гостям нашлось место за широкими дубовыми столами в светлой гриднице.

Поклонились честные гости святым образам, чинно расселись по скамьям. Во главе стола сам хозяин — князь Юрий Владимирович, по правую руку от него князь Святослав, по левую — князь Владимир Рязанский.

В середине широкого стола будто солнце горит — такое сияние идет от золотых и серебряных чаш, кубков и братин, что и смотреть-то больно. Возгласами восхищения полнится гридница, будто стая лебединая впорхнула в нее ненароком, — слуги один за другим чинно вносят на больших блюдах жареных лебедей.

Ломятся дубовые столы от лакомств, чего тут только нет: и пироги сладкие, и орехи, и пряники с имбирем, и сушеные плоды заморские.

За застольем присматривает кравчий — все ли гости уважены, нет ли какой для них обиды? А чашники свое дело знают — обносят гостей кубками с мальвазией и прочими сладкими греческими винами. Из больших кадок черпают серебряными чашами мед чарошники. Через край льются крепкие московские меды.

Не об этом ли пиршестве напишет спустя семь веков далекий потомок князя Александр Пушкин?

Поистине, «обед силен» устроил своим гостям Юрий. (На том пиру юный княжич Олег Святославич был обручен с дочерью Юрия Долгорукого Марией.) Пили гости за здоровье хлебосольного хозяина, за его щедрость, за новый град, построенный князем Юрием, — за Москов! Не отсюда ли, из глуби седых столетий, и утвердилась за Москвой слава города миролюбивого, гостеприимного и хлебосольного?

…Ходят по кругу серебряные братины, полнятся чаши крепкими медами. Пируют князья; и неведомо им, что городку этому, ставшему на границе Ростово-Суздальской земли, судьбой будет определено стать стольным градом огромной страны и что название Москва зазвучит на всех ведомых языках и наречиях.

«Кто думал-гадал, что Москве царством быти, и кто же знал, что Москве государством слыти?» — так начиналось сказание о начале Москвы, записанное в XVII веке. Как говаривали в старину, «Москву вся Русь собирала и сама в ней засела».

Множество бед — нашествий, пожарищ, разорений — предстояло испытать великому городу, но всякий раз «гнездо великого государства… тотчас же устраивалось и укреплялось в новой силе и славе». Не мог князь Юрий ведать о будущем величии заложенного им городка, но город же этот обессмертил и его имя. Не великим князем киевским почитается он, а прародителем, основателем Москвы.

Большое потомство оставил князь Юрий: одиннадцать сыновей и две дочери. Одному из них, самому младшему, Всеволоду III Юрьевичу по прозванью Большое Гнездо, суждено было продолжить род, ведущий к Александру Пушкину…

Минут столетья, и на главной московской улице — Тверской встанут бронзовые памятники: князю Юрию Долгорукому — основателю Москвы и его гениальному потомку — поэту Александру Пушкину, родившемуся в Первопрестольной и воспевшему ее.

Два сына Владимира Мономаха — Мстислав Великий и Юрий Долгорукий — дали две ветви прямого родства к Александру Сергеевичу Пушкину — один в 24-м колене, другой — в 21-м. После смерти Юрия Долгорукого киевляне, не признававшие его княжения, перебили всех верных великому князю суздальцев.

Старший сын Юрия, Андрей, не стремился в Киев — Суздальская земля была милее его сердцу. Отсюда, из Владимира, мыслил он править Русью — и Киевом в том числе. «С Андрея начинает обозначаться яркими чертами самобытность Суздальско-Ростовской земли и вместе с тем стремление к первенству в русском мире, — писал историк Н. И. Костомаров. — …Андрей был первый великорусский князь; он своею деятельностью положил начало и показал образец своим потомкам…»

Владимиро-Суздальское княжество при Андрее Боголюбском достигло небывалого могущества и стало сильнейшим на Руси. Несказанной красотой своих резных белокаменных соборов и дворцов славился Владимир, ставший затем стольным великокняжеским градом для русских князей.

Потому-то и мог сказать с гордостью князь: «Я белую Русь городами и селами застроил и многолюдною сделал».

Прославился Андрей Боголюбский, строитель «белой Руси», и еще одним деянием: ему суждено было привезти в Суздальскую землю икону Божией Матери, писанную в Царьграде самим евангелистом Лукой и названную позже Владимирской.

Чудотворный образ стал главной святыней Руси: пред ним венчались на царство цари, избирались патриархи, молились полководцы, сочетались брачными узами великие князья. В их числе — и предки Пушкина.

Желание Андрея Боголюбского утвердить свои права на старшинство, а значит, и на Киев, поистине не имело границ, — нужен был повод к открытой борьбе. И он вскоре представился. Мстислав II Изяславич[37], восседавший в ту пору на княжеском престоле, по просьбе новгородцев отправил к ним на княжение своего сына Романа. Именно это его решение и стало роковым: посылать в Новгород князя из Киева было противоправным, ведь Новгород всегда оставался в подчинении Владимирского княжества.

В разгроме Киева в марте 1169 года приняли участие одиннадцать удельных князей с их дружинами и ратью. В два дня величественный Киев был сожжен и разграблен, не пощадили и его жителей: жен разлучали с мужьями и вели в плен, людей били и вязали, исступленные вопли детей приводили в ужас очевидцев. «…На всех людях стон и тоска, печаль неутешная и слезы непрестанные», — так запишет летописец о тех страшных днях разорения. Жестокость отчасти объяснялась местью за избиение суздальцев киевлянами после смерти Юрия Долгорукого в 1157 году.

Впервые за всю историю, как писал Соловьев, мать городов русских — Киев постигла участь города, взятого на щит. Никакие иноземные завоеватели так варварски не разрушали Киев, как то сделало ополчение Андрея Боголюбского под предводительством его сына Мстислава.

Овладев Киевом, Андрей посадил на княжение младшего брата Глеба Юрьевича с намерением и впредь назначать угодного ему князя. С этого времени древний Киев надолго утратит свое былое величие. Всесильным становится Владимиро-Суздальское княжество.

Андрей Боголюбский способствовал объединению русских земель, вызвав тем самым у многих бояр тревогу и недовольство. Им неплохо жилось в своих богатых вотчинах, где они чувствовали себя полновластными хозяевами. К тому же закончился неудачей новый поход на Киев — Андрею Боголюбскому пришлось еще раз послать туда войско, чтобы удержать город в своей власти.

Назревал заговор против непокладистого князя, посягнувшего на незыблемые боярские права. Кровавое злодейство свершилось в ночь на 29 июня 1174 года: Андрей Юрьевич был зверски убит заговорщиками в селе Боголюбове, в своей опочивальне.

Великий князь позже был причислен к лику святых, продолжив тем самым славный список предков великого поэта, почитаемых на Руси.

Младший брат Андрея, Михаил, собрал войско и достойно отомстил за смерть князя: боярские дружины разбил, убийц-заговорщиков сурово наказал. Михаил Юрьевич прокняжил всего два года: страдающий давним недугом, он внезапно занемог и умер в городе Волжском. Из детей оставил после себя лишь дочь Пребрану.

После смерти Михаила на «отчий златой стол» восходит его родной брат Всеволод III, коему суждено было стать предком Александра Сергеевича Пушкина в 23-м колене.

Последний, одиннадцатый, сын Юрия Долгорукого — Всеволод III, нареченный в честь прадеда Всеволода Ярославича, родился в 1154 году. Матерью его стала царевна, дочь византийского императора Иоанна Комнина. Известно, что в годы правления ее брата Мануила Комнина, она, будучи вдовой, вместе с детьми, племянниками императора — Василием, Михаилом и малолетним Всеволодом, — жила в изгнании в Константинополе. Видимо, недолго, так как ее младший сын, пятнадцатилетний Всеволод, уже в 1169 году участвовал в походе своего единокровного брата Андрея Боголюбского на Киев.

Всеволод III взойдет на «отчий златой стол» в 1176 году и прокняжит до апреля 1212 года. Ему предстоит раздвинуть пределы Владимиро-Суздальского княжества, совершить победоносный поход на Волжскую Болгарию. И подчинить своей власти Рязанское княжество, раздираемое бесконечною междоусобною враждой.

При Всеволоде Владимиро-Суздальское княжество настолько разрослось, что весть о его силе и богатстве разнеслась далеко за пределы Руси.

Всеволод Юрьевич, личность одаренная, обладал немалым влиянием на весь ход тогдашней жизни, на его силу и защиту уповали многие русские князья. Это ему, потомку византийских императоров, посвящены поэтические строки в «Слове о полку Игореве»:

Всеволод III был любим и почитаем подданными за милость и княжью заботу. В летописях сказано: судил по праву, бояр, обижавших людей, строго наказывал. Отличался своей осторожностью, умел вовремя уступить, дабы избежать кровавого исхода княжеских споров. Как христианин радел об интересах православной русской церкви, возводил на Владимирской земле монастырские обители и соборы, до сих пор не превзойденные по своей красоте.

Всеволод Большое Гнездо. Великий князь Владимиро-Суздальской земли…

И если ратные и государственные дела, что снискали славу великому князю, известны, то его женитьба на осетинской княжне Марии не привлекала, казалось, особого внимания историков. И все же та давняя-предавняя встреча русского князя и ясской[38] княжны имела воистину судьбоносное значение для всего хода истории отечества.

Княгиня Мария Шварновна, в летописях ее именуют «Ясыней», как полагают, состояла в кровном родстве со знаменитой грузинской царицей Тамарой, бывшей замужем за Юрием, сыном Андрея Боголюбского. Мария вышла замуж за Всеволода III в 1175 году и умерла в 1206-м, прожив в супружестве более тридцати лет.

Великая княгиня подарила Всеволоду двенадцать детей: восемь сыновей и четверо дочерей! Прозвищем «Большое Гнездо», что закрепилось за ним в истории, обязан князь Всеволод своей благочестивой супруге. Великокняжеская чета являла собой и образец супружеской жизни.

Подобно византийским императорам, Всеволод III любил выезжать на белом коне, дабы лицезреть подданных и созерцать обширные владения. Чуть поодаль в золоченом возке сопровождала торжественный выезд княгиня Мария.

Великая княгиня старалась решать междоусобные споры миром — все раздоры затихали, а бывшие недруги становились союзниками. Поддерживала супруга во всех его благих намерениях, вникала в нужды простолюдинов, заботилась об интересах челяди, — за что была наречена Блаженной и причислена русской церковью к лику святых. И верно не случайно по мудрости и любви к православию сравнивали ее с древнерусской Святой княгиней Ольгой.

Но в жизни Марии Шварновны было деяние, оставившее имя ее векам — основанный во Владимире женский Успенский монастырь, нареченный в народе в память о его устроительнице — Княгининым. Последние годы жизни Марии омрачились тяжелой болезнью, великая княгиня «лежала в немощи». Незадолго до кончины, в марте 1206-го она приняла постриг в Успенском монастыре. И успела оставить завещание своим детям:

«Возлюбленные мои чада! Имейте тихость, и кротость, и смиренномудрие, и любовь, и милость. Алчущих насыщайте, жаждущих напояйте, нагих одевайте, больных посещайте и себя в чистоте содержите. Всякого человека не минете, не привечавши. Сами же меж собою имейте нелицемерную любовь, и Бог мира и любви будет в вас, и сохранит вас от всякого зла… Аще ли же в ненависти и распрях будете между собою, то сами погибнете и благословенное наследие — державу отечества вашего изгубите, юже праотцы ваши и отец ваш многим трудом и потом приобретоша. Тем же пребывайте мирно и любовью меж собою, брат брата послушающе».

Монастырский Успенский собор стал княжеской усыпальницей: в нем похоронена и сама княгиня Мария, а позже — ее потомки (в их числе и правнучка, дочь Александра Невского).

…За века каменные стены Княгинина монастыря не раз испытывались на крепость татаро-монгольскими ратями, но всякий раз, — небесным ли заступничеством святой княгини? — обитель чудесным образом восставала из руин.

На месте разрушенного татарами собора в начале XVI века владимирцы возвели новый храм, признанный великолепным образцом раннемосковского зодчества. В семнадцатом веке Княгинин монастырь не был обделен вниманием русских цариц и царевен: среди монастырских келий числились и особые «царицыны хоромы». Следующее столетие стало не лучшим в истории обители: указом Екатерины II монастырь лишили вотчин и приписали в разряд второклассного.

Но более чем от иноземных варваров и недальновидных царских указов пострадал Княгинин монастырь от воинствующих безбожников, уже при советской власти, являя собой образ печального запустения: обезглавленные храмы, умолкнувшие звонницы…

На исходе XX века святая обитель вновь возродилась, и монастырская жизнь потекла в ней по своим, установленным еще при жизни ее основательницы незыблемым законам…

Ну а память о Блаженной Марии, словно трижды титулованной в истории — Великой княгиней, Великой женой и Великой матерью, — не угасает в России вот уже восемь столетий. Именно ей, супруге Всеволода Большое Гнездо, судьба определила соединить кровными узами две страны: Русь и древнюю Аланию. И эти незримые нити родства, испытанные на прочность веками, не прерываются и по день сегодняшний.

…Не судьба была встретиться в земной жизни княгине Марии с внуком Александром: она умерла задолго до его рождения. Но благодаря ей к фамильному древу русских князей «привита» крепкая «осетинская ветвь».

И как знать, — отвага, мудрость, да и сам нимб святости русского князя Александра Невского, — не есть ли дорогое наследство, дарованное ему осетинской бабушкой княгиней Марией?

…Князь Всеволод Большое Гнездо пережил свою супругу. Женился вторично на дочери Василька, князя витебского, и имел от нее троих дочерей. Последний год его жизни (он умер в 1212 году) выдался очень неспокойным: князь мыслил передать столицу — Владимир — старшему сыну Константину Мудрому, который «великий был охотник к чтению книг». Но Константин вознамерился обосноваться в Ростове — вернуть прежние времена былого величия «старого и начального города».

По велению Всеволода был созван собор — из городов и волостей княжества собрались бояре, купцы, служилый люд, священники. Они-то и присягнули на верность второму сыну великого князя, Юрию.

Со смертью Всеволода Владимиро-Суздальская Русь оказалась раздробленной на небольшие уделы, коими правили его сыновья, «птенцы» Большого Гнезда. Одному из них — Ярославу II — суждено было стать великим владимирским князем. И отцом княжича Александра, в будущем славного князя Невского.

От великокняжеской четы — Всеволода Юрьевича и Марии Шварновны родственные линии к поэту пролегли через их внуков: Александра Невского и Ярослава III.

Ярослав Всеволодович, незлобивый и добросердечный, большой книголюб, остался верен духу единодержавия, установленному его отцом. Участвовал в походе русских князей на половцев. Княжил в Рязани, Новгороде, Торжке.

И хоть был князь смел и решителен, удача часто обходила его стороной. В одиннадцать лет Ярослав II уже княжит в Переяславле-южном. Когда же ему минуло четырнадцать, отец женил Ярослава на внучке хана Кончака, снискавшего недобрую славу на Руси.

Такие ранние браки случались в Древней Руси. Свою любимую дочь Верхуславу Всеволод III выдал замуж на десятом году жизни. И когда муж, князь Ростислав Рюрикович, привез ее к себе, люди дивились малолетству жены (безусловно, супружеская жизнь начиналась позже, когда оба супруга достигали брачного возраста). И своего старшего сына Константина по достижении им одиннадцати лет Всеволод III женил в 1196 году на Агафье, дочери Мстислава Романовича, князя смоленского. Так что женитьба Ярослава в четырнадцатилетнем возрасте не противоречила стародавним обычаям и нравам.

В пятнадцать лет Ярослав получил приглашение от союзного венгерского короля на галицкий престол. Мгновенно собравшись в путь и преодолев на лихих конях многие сотни верст, он все же опоздал: Галич был уже занят князем черниговским. Ярослава ожидало двойное разочарование — юный князь потерял не только Галич, но и Переяславль-южный. Неудача постигла его и в Рязани, где он княжил в 1208 году. Рязанцы жестоко поплатились за то, что изгнали Ярослава. Отеческий гнев был тяжел: Всеволод III сжег Рязань.

После кончины князя-отца вотчиной Ярослава стал один из красивейших и поэтичнейших городов Владимиро-Суздальской земли — Переславль-Залесский (до XV века — Переяславль).

Овдовевший Ярослав женится вновь — на Ростиславе, дочери бесстрашного князя Мстислава Удалого. (Некоторые историки ошибочно считают ее матерью Александра Невского.)

В комментариях к книге «На поле Куликовом» сказано: «Мстислав Удалой (умер в 1228 г.) был князем торопецким (с 1206 г.), новгородским (с 1210 г.) и галицким (с 1219 г.). Поэтому он именуется также Мстиславом Галицким. Принимал участие в битве на Калке. Его дочь Федосья была женой Ярослава Всеволодовича, матерью Александра Невского».

Откроем книгу В. П. Пашуто «Александр Невский», изданную в серии «Жизнь замечательных людей». В ней говорится, что Ярослав вскоре после женитьбы «поссорился с тестем из-за Новгорода». И далее: «Дело дошло до войны. В печально известной битве на реке Липице в 1216 году полки Мстислава разгромили суздальцев… Мстислав Удалой в гневе отобрал у зятя свою дочь. Тщетно Ярослав упрашивал тестя воротить любимую Ростиславу…»

Ни мольбы Ярослава вернуть молодую жену, ни слезы дочери не изменили отцовского решения. Мстислав был непреклонен, и дочери пришлось уйти в монастырь, так и оставшись бездетной…

В битве на Липице, трагической для Всеволодовичей, младшим братьям Ярославу и Юрию противостояли их старший брат Константин и его союзник князь Мстислав Удалой. Но ведомые младшими Всеволодовичами полки суздальцев потерпели жестокое поражение от новгородских дружин. Ярослав бежал так быстро, что потерял даже свой боевой шлем, найденный много веков спустя на поле битвы.

Загнав четырех коней, на пятом прискакал он в Переяславль. С великой досады князь приказал всех новгородцев, бывших в ту пору в городе, бросить в погреба.

Вскоре к Переяславлю подошли Мстислав и Константин со своими полками. И вот тут-то Мстислав Удалой потребовал от своего зятя, чтобы его дочь, жена Ярослава, немедленно приехала к нему, а все новгородцы — были выпущены на свободу. Ярослав должен был покориться…

Видимо, не дождавшись возвращения жены, Ярослав II, князь переяславский, решил жениться в третий раз. Выбор его пал на Феодосию Игоревну, двоюродную сестру (а не внучку, как пишет В. Пашуто) князя Глеба Владимировича. Это тот самый, известный своею жестокостью, князь рязанский Глеб, который возжелал укрепить собственную власть самой кровавой ценой — убийством шести родных и двоюродных братьев, претендентов на княжий стол. После того как рязанцы изгнали Глеба, отчий престол в 1218 году занял чудом избежавший гибели князь Ингварь Игоревич. Вот на его-то родной сестре и женился Ярослав. Вскоре у княжеской четы родился первенец — сын Федор, а еще через год, в 1220 году — сын Александр, будущий князь Невский.

Феодосия Игоревна, княжна рязанская, была также матерью Ярослава III, Андрея II Суздальского, Михаила и Василия.

В жестоких сечах с татарами род Ярослава Всеволодовича счастливо уцелел. После гибели в марте 1238 года своего брата Юрия в сражении с Батыем на реке Сить (тогда же погибли и сыновья Юрия — Всеволод и Владимир) Ярослав II становится великим князем владимирским.

Еще через пять лет он фактически стал главой всех русских земель: получен был от Батыя заветный ярлык на княжение в Киеве и Новгороде. Но усиление власти князя пришлось не по вкусу ордынским правителям. Великий хан потребовал прибытия Ярослава в столицу Каракорум в Монголии. И 1246 год стал последним в его жизни: там, в Каракоруме, князь-ратоборец был отравлен коварной ханшей Туракиней. Из далекой Монголии тело усопшего князя было привезено во Владимир и погребено в Успенском соборе. Княгиня Феодосия Игоревна ненамного пережила мужа…

От двух сыновей Ярослава II к Пушкину протянулись две обширные ветви: от Александра Невского — через князей московских, владимирских и суздальских; и от Ярослава III — через тверских и холмских.

Абстрактное созерцание генеалогического древа рода Пушкиных не разбудит патриотических чувств, если события истории не будут преображены духом человеческим. Это самый надежный, несмотря на кажущуюся эфемерность, путь из прошлого в настоящее.

Сквозь столетия пронес народ память о достойнейших своих сыновьях. И один из них — великий князь Александр Невский, осененный при жизни за свои ратные подвиги ореолом святости. Для исследователей Пушкина личность Александра Невского представляет особый интерес: он прямой предок поэта в 21-м колене. Исторические битвы с чужеземцами и победы над ними снискали славу русскому оружию, а имя героя, великого полководца князя Александра, навеки занесено в нетленную книгу народной памяти и любви. «Сей великий князь, — сообщает древний летописец, — побеждал всюду, а непобедим был никем же».

Александр Невский принадлежал к нередко встречавшемуся в прошлом типу русских людей, чья способность к раскованному, свободолюбивому мышлению сочеталась с неукротимой волей, прозорливостью, умением молниеносно принимать смелые решения. Кажется, ни одно художественное произведение в отечественной литературе еще не отобразило всей силы этого истинно русского характера, не расточавшего себя постепенно, а словно сгоравшего в горниле клокочущих страстей. Безмятежна молодость — чувства и силы юного князя спокойны, будто тихая заводь. Но вот гонец от шведского полководца приносит весть об объявлении войны, и двадцатилетний князь Александр подобен разбушевавшейся стихии.

Дело художника будущего — воспроизвести эту круто взлетающую к бессмертию жизнь во всем ее неповторимом своеобразии.

Мы же попытаемся лишь показать, как глубоки и обширны корни генеалогического древа поэта в русской истории.

Александр Невский родился 30 мая 1220 года в Переяславле-Залесском. Здесь же, в вотчине его отца Ярослава, прошли детские годы князя.

Время то было тревожное. Распри удельных князей не затихали. И Русь, расчлененная на отдельные, враждующие между собой княжества, не могла противостоять татарским полчищам.

«В то время как потомки Владимира оспаривали друг у друга его наследство… неожиданный бич явился и поразил русских князей и русский народ.

У границ России появились татары… Князья собрались в Киеве; война здесь была решена; народ стекался отовсюду и становился под их знамена. Георгий[39], великий князь Владимирский, один не пожелал участвовать в опасностях этого похода. Ослабления уделов — вот чего ожидал он от событий.

Войска князей, соединившись с половцами, двигались вперед против неведомого и уже грозного врага… Два Мстислава, князь Киевский[40] и князь Галицкий[41], дошли до открытого разрыва. Прибыв на берега Калки (речки Екатеринославской губ.), Мстислав Галицкий перешел ее со своими отрядами, в то время как остальное войско под начальством князя Киевского остановилось на противоположном берегу. На следующий день (31 мая 1224 г.)[42] враг появился, и началось сражение… Половцы первые обратились вспять и расстроили ряды русских. Те еще сражались, одушевленные примером храброго Даниила Волынского; но неразумная спесь князей была причиной их гибели; Мстислав Киевский не послал помощи князю Галицкому, а тот не пожелал просить ее.

…Избиение было ужасно. Мстислав и несколько других князей подверглись ужасной участи. Татары их связали, положили на землю, покрыли их доской и сели на нее, раздавив их заживо. Так погибло когда-то грозное войско. Русских преследовали до Чернигова и Новгорода-Северского. Все было предано огню и мечу. Вдруг победители остановились, и их орды ушли на восток, где соединились с великой армией Чингисхана, стоявшей тогда в Бухаре». (Перев. с фр.) Такими виделись Пушкину первые грозные знамения будущих великих бед на Руси.

Последствия поражения на Калке были трагичны: Русь, раздробленная и обессиленная, обречена была на годы страданий и мученичества.

Скорбное время в древнерусской истории — 1237 год. Полчища Батыя огненным валом прокатились почти по всей Руси. Стоном полнилась Русская земля — ее города и села сожжены и разграблены, жители перебиты или угнаны в плен. «И бысть брань велика, — запишет летописец, — разгневание божие; поплени и высече князей русских и всю землю Русскую».

Печальным и великим зрелищем назвал Пушкин татарское нашествие. Только русский Север, во многом благодаря умной и гибкой политике князя Александра, остался нетронутым дикими ордами. В шестнадцать лет Александр становится князем новгородским и, не медля, приступает к постройке городских укреплений, к защите города от недругов.

А враги у Новгорода были коварные, сильные. Над Новгородом и над всеми северными русскими землями нависла опасность не меньшая, чем татаро-монгольское нашествие. Великих магистров Тевтонского ордена, как и жадных правителей Чингизидов, северные земли давно влекли великими просторами и несметными богатствами. С благословения папы римского рыцари-крестоносцы вознамерились покорить далекие восточные земли.

Новая беда навалилась на Русь: напали шведы — союзники крестоносцев. Во главе иноземного войска стояли Биргер[43], зять короля Швеции Эрика Эриксона Косноязычного, и военачальник ярл Ульф Фаси. «И собрал войско великое и наполнил многие корабли полками своими, устремился в силе великой, кипя духом ратным». Целая флотилия из ста кораблей[44] (скандинавские саги упоминают о 5 тысячах воинов) двинулась к невским берегам.

Довольно легко покорив финнов, Биргер, снискавший славу непобедимого полководца, надеялся столь же просто завоевать Новгород и всю «землю словенску». Летом 1240 года шведские шнеки «в силе велице» вошли в устье Невы и бросили якоря неподалеку от впадения Ижоры в Неву.

Время для нападения Биргер выбрал удачное: страна обескровлена татаро-монгольским нашествием и междоусобицами. Да и не желал он видеть в русских достойных себе противников, был уверен: князь Александр предпочтет с дружиной отсидеться за высокими новгородскими стенами, ведь подкрепления ждать ему было неоткуда. Потому, не мешкая, и отправил к князю Александру гонца с грозной депешей: «Если можешь, то сопротивляйся мне, — я уже здесь и беру в плен землю твою». Не сомневался Биргер в легкой победе. По его замыслу флотилия должна была по Неве пройти в Ладожское озеро, взять крепость Ладогу, а затем по Волхову подойти к Новгороду.

Но и Александру ведомы были вражеские замыслы. Как только корабли Биргера вошли в Неву, пришла князю о том весть от старейшины Ижорской земли Пелгусия. Медлить было некогда, на отцовскую помощь или совет рассчитывать не приходилось. Время опасное: того и жди, нагрянут с запада еще и немецкие рыцари. И двадцатилетний Александр Ярославич принимает единственно верное решение — самому дать отпор незваным гостям.

С пламенным призывом постоять за землю Русскую обратился князь к своей дружине и выступил в поход.

На рассвете 15 июля 1240 года, как только протрубил рог, вскипела на берегах Невы жестокая сеча. Стремительно и так внезапно напали новгородцы на шведский лагерь, что враги не успели «опоясать мечи на чресла свои». Бились русские воины «в ярости мужества своего». Не оправдались надежды Биргера на молодость и неопытность Александра в ратных делах. Мужественно сражался князь Александр: пробившись в центр лагеря он, по образному сравнению летописца, «возложил печать на лицо острым своим копьем» самому Биргеру.

Удар русского войска был столь сокрушителен, что заставил шведов бежать к кораблям. А тем временем дружина Миши Прушанина рубила сходни кораблей, чтобы отрезать бегущим путь к отступлению, а затем потопила и «три корабля латинян».

Дружинник Гаврило Алексич преследовал отступавших к своим кораблям шведских воинов. В пылу сражения он на коне влетел по корабельным сходням на шведское судно и там разил врагов. Шведы столкнули храбреца в воду, но верный конь вынес его на невский берег, и витязь вновь ринулся в бой.

Другой воин, Савва, пробился к шатру Биргера и подрубил шатерный столб. И когда златоверхий шатер рухнул, русские воины необычайно воодушевились. Новгородец Сбыслав Якунович «бился одним топором, не имея страха в сердце своем. И многие пали от руки его и подивились силе его и храбрости».

Ратным подвигам витязей — сподвижников Александра посвящено много вдохновенных летописных и поэтических строк. Но сколько еще достойных имен и деяний остались невоспетыми!

В честь славной победы князя Александра Ярославича стали именовать Невским.

Интересны здесь и удивительные переплетения генеалогических линий. В этой битве участвовали два прямых предка А. С. Пушкина: князь Александр Невский и храбрый витязь Гаврило Алексич. Сам Пушкин ошибался, когда писал в «Моей родословной»:

В действительности же «мышцой бранной» служил Александру Невскому правнук Ратши (Рачи) Гаврило Алексич, прямой предок поэта.

Дальнее родство к Пушкину идет и через Мишу Прушанина (его сын Терентий тоже храбро бился со шведами на невских берегах): прапраправнук Терентия — Василий Михайлович Морозов, по прозвищу Слепой, был женат на прапраправнучке Гаврилы Алексича, прямого предка А. С. Пушкина в 17-м колене.

Именем Александра Невского осенен героический период нашей истории. Победы над рыцарями-крестоносцами одерживались в то самое время, когда вся Русь стонала под гнетом татаро-монгольского ига.

Тевтонцы не отказались от планов завоевания северных русских земель и после разгрома их союзников шведов в 1240 году возлагали особые надежды на превосходство собственного воинства, ставшего еще более сильным после объединения в 1237 году двух немецких орденов — Тевтонского и Ливонского. Был задуман мощный военный «натиск на Восток» — удар по Новгороду с двух сторон: с запада и с севера.

После победы в Невской битве князь Александр, как свидетельствуют летописи, рассорившись с новгородцами, уехал со своим двором в Переславль-Залесский. Молодой князь стремился упрочить власть — не всем боярам это было по нраву. Да и для защиты Новгорода нужно было иметь хорошо вооруженное, сильное войско. Бояре и купечество денег на ратные нужды дать князю не пожелали — дело кончилось ссорой.

В августе 1240 года полчища крестоносцев двинулись на Псковскую землю. Первым пал древний Изборск, русская крепость западнее Пскова. (Здесь, по летописи, в стародавние времена княжил брат Рюрика Трувор.) Город был разрушен, а его жители убиты.

На пути завоевателей встал Псков. Рыцари подступили к мощным крепостным стенам и осадили город. Окруженные врагами, псковичи мужественно сражались и могли бы выдержать осаду, если бы не предательство боярина Твердилы Иванковича, тайно, обманным путем открывшего врагу городские ворота.

Всю злобу и ненависть крестоносцы выместили тогда на беззащитных мирных жителях.

После падения Пскова путь на Новгород с юго-запада был свободен: вожделенная цель Ордена — новгородская твердыня была близка как никогда. Русский пост Копорье тевтонцы превратили в грозную, неприступную цитадель — готовились к штурму Новгорода. Как и пути Батыя в Древней Руси, путь крестоносцев был отмечен пожарищами, разором, смертью. Упоенные первыми успехами, наместники завоевателей поспешили объявить о присоединении северорусских земель к папским владениям.

Великая опасность нависла над вольным городом. Простые новгородцы на вече заставили-таки бояр просить о возвращении в город Александра Невского, их защитника. Князь не стал поминать былых обид — решалась судьба Отечества, и в июле 1241 года он вновь правит в Великом Новгороде. Не было тогда у Александра Ярославича дела важнее, чем созвать огромную сильную рать: под княжеские знамена собирались новгородцы, ладожане, карелы, ижоряне, псковичи.

Первый внезапный удар княжеские дружины нанесли по Копорью. В том бою погиб предок Пушкина — храбрый витязь Гаврило Алексич, прославившийся своей отвагой в Невской битве.

Крепость была взята, а уцелевшие рыцари сдались в плен.

Теперь, со взятием Копорья, подступы к Новгороду были врагу перекрыты. Предстояло освободить Псков. Князь Александр тщательно готовил силы, собирал ополчение. Подоспела помощь и от отца: Ярослав II послал на подмогу новгородцам владимиро-суздальские полки под началом младшего сына, Андрея.

Как всегда, нежданно для врага в марте 1242 года Александр перекрыл дороги, ведущие к Пскову, и штурмом овладел городом. Погибли семьдесят немецких рыцарей, а восемь особо знатных (шесть крестоносцев и два наместника ордена) взяты в плен. Бояре-предатели по решению народного вече были преданы казни.

Но победа была неполной. Главная битва с крестоносцами еще была впереди. Орден спешно стягивал свежие силы — готовился к новому кровавому походу на восток.

В марте 1242 года Александр Невский двинул свои полки в Ливонию, на Дерпт, чтобы помериться силами с врагом еще на подходах к русским землям.

Тевтонцы, разгадав замысел, устремились на восток, пытаясь обойти главные силы Александра с севера, отрезать их от Пскова, а затем — сильнейшим ударом разгромить тылы русских войск и кратчайшим путем — через Чудское озеро — беспрепятственно двинуться к Новгороду.

Александр же, опередив врага, занял очень выгодную позицию — узкий проток между Чудским и Псковским озерами. Летописи называют место побоища: «…на озере Чудском на Узмени, у Ворония камени».

С восходом солнца 5 апреля 1242 года на льду Чудского озера показалась закованная в железные доспехи рыцарская рать. Тяжело ступали кони, несущие всадников; струились по ветру распущенные боевые знамена, призывно трубили трубы. Острие рыцарского клина готово было смять, раздавить русские полки. Как всегда, рыцари применили испытанный боевой прием: строились трапецией — «кабаньей головой», или, как метко окрестили этот строй русские, «свиным рылом». В центре «свиньи» шли оруженосцы, пехотинцы, конные рыцари; по бокам и впереди клина выступали облаченные в доспехи всадники, в их числе 600 знатных рыцарей-крестоносцев.

Готовились к бою и княжеские полки — пятнадцатитысячное русское воинство, состоявшее из пехотинцев: в центре стоял большой полк («чело»), по бокам — два фланговых полка («крылы»). Впервые в военной стратегии Александр Невский применил резерв: его конная дружина, куда входили лишь самые испытанные бойцы, была надежно укрыта от глаз неприятеля за береговой скалой.

Первыми вступили в бой русские лучники — небо потемнело от великого множества выпущенных стрел. Фаланги «свиньи» сжались к центру, но рыцарская рать уверенно двигалась вперед. Бронированному «клину» удалось прорвать русские позиции, — и такой близкой показалась немцам желанная победа! Но смять, как это бывало прежде, обезумевшего и растерявшегося противника, добить его, рыцари не смогли. Мешали и каменистый озерный берег, и скользкий лед, а главное, яростное сопротивление русских, кои «исполнились духа ратного, ибо сердца их были, как у львов».

Ополченцы под ударами крестоносцев отступили, увлекши преследователей за собой. И тогда с флангов ударили отборные княжеские дружины. Клещи неудержимо стали сжиматься вокруг потерявшей свою былую прыть «свиньи». С тыла замкнули кольцо конники во главе с князем Невским. Накал битвы нарастал. Всадники-крестоносцы оказались сбитыми в кучу. Испуганные лошади со своими тяжелыми седоками кружили и скользили по льду. А тем временем ополченцы крючьями и кольями стаскивали рыцарей, ножами-засапожниками валили коней.

Оказавшись на льду, неуклюжие в железных доспехах крестоносцы не в силах были противостоять подвижным и ловким русичам. Не выдержал тяжести бронированных рыцарей лед — тронутый лучами весеннего солнца, стал трещать и ломаться. «И была злая сеча, — повествуют летописные страницы о битве, именованной Ледовым побоищем, — и раздавался такой треск от ломающихся копий и звон от мечей, будто замерзшее озеро двинулось, и не было видно льда, ибо покрылся он кровью».

Холодные воды северного озера сомкнулись над головами тысяч возжелавших славы и чужого богатства завоевателей. Другие же, устрашившись их участи, обратились в бегство. И еще семь верст русские преследовали и добивали врага.

На ледовом поле битвы остались недвижно лежать множество немецких рыцарей и простых воинов.

Убито же было около 500 рыцарей-крестоносцев, 50 — пленено. С непокрытыми головами, потерявшими былое достоинство, плененных рыцарей привели в Новгород.

«И возвратился князь Александр с победою славною. И шло многое множество пленных в войске его, вели босыми возле коней тех, кто называл себя „божии рыцари“». Вот уж поистине, как заметил поэт, «…рыцарство не одушевило предков наших чистыми восторгами, и благодетельное потрясение, произведенное крестовыми походами, не отозвалось в краях оцепеневшего севера…»

Битва на Чудском озере закончилась полной победой русского оружия. А двадцатидвухлетний князь-полководец стал известен повсюду. «И прославилось имя его по всем странам и до моря Египетского, и до гор Араратских, и по обе стороны моря Варяжского, и до великого Рима», — повествует «Житие Александра Невского».

Немецкие послы спешно запросили мира у князя, и летом 1242 года мир с Орденом был заключен. Захваченные русские земли и награбленное имущество были возвращены. Александр Невский, отпуская из плена немецких рыцарей, сказал знаменитые, ставшие пророческими слова: «Идите и скажите всем в чужих землях, что Русь жива. Пусть без страха жалуют к нам в гости, но без меча. Но если кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет. На том стоит и стоять будет Русская земля».

Таким, во всем величии своих ратных дел, предстает славный предок Александра Сергеевича Пушкина.

В 1239 году Александр Ярославич женился на полоцкой княжне Александре Брячиславне. Ее отец — Брячислав Василькович Витебский, последний из рода полоцких князей, — потомок в 8-м колене основателя династии Изяслава I.

Сыновья Александра Невского — Дмитрий I и Андрей III стали великими князьями владимирскими, а младший, Даниил, — московским князем.

Андрей Александрович княжил в Городце на Волге (неподалеку от Нижнего Новгорода), за что и прозывался Городецким. С 1281 года он борется со старшим братом Дмитрием за великое княжение и даже призывает на свою сторону ордынцев. Заветный ярлык на княжение Андрей III получил в Орде в 1294 году — в год смерти Дмитрия.

Спустя два года на съезде князей он рассорился со своими братьями: с родным — князем Даниилом Александровичем и двоюродным — тверским князем Михаилом Ярославичем. На бранном поле под Юрьевом сошлись рати противников, но битвы, по счастью, так и не произошло.

Умер Андрей Городецкий в 1304 году. Женой его стала ростовская княжна Василиса Дмитриевна, родная сестра которой, Анна (святая благоверная княгиня Анна Кашинская), была замужем за князем Михаилом Ярославичем Тверским.

Даниил Александрович — первый великий московский князь. Его внучка княжна московская Мария Ивановна в 1328 году обвенчалась с Константином Васильевичем, князем ростовским. Их дочь Василиса (праправнучка Александра Невского) вышла замуж за великого князя владимирского Дмитрия Константиновича Суздальского. Одна из дочерей великокняжеской четы — княжна Мария Суздальская — стала женой боярина Николая (Микулы) Вельяминова, боярина Дмитрия Донского. Вот так от героя Невской битвы и ведут линии родства к поэту.

Но обратимся вновь к историческим событиям середины XIII столетия.

В 1243 году Батый на русских землях в низовьях Волги основал феодальное государство — Золотую Орду со столицей Сарай-Бату. Великий хан Гуюк, пребывавший в столице своего ханства Каракоруме, противился попыткам Батыя самостоятельно управлять Русью и решать, кто из русских князей взойдет на великокняжеский престол.

Прошло четыре года после Ледового побоища. Князь Ярослав II, отец Александра, еще в 1238 году получивший от Батыя ярлык на княжение (что давно вызывало недовольство в Каракоруме), из Сарай-Бату вынужден был отправиться в монгольскую столицу великого хана на его «милостивейшее» утверждение. Там, в Каракоруме, князя отравили — в Волынской летописи говорится, что князя «зельем уморили». Ярослав был приглашен в ханский шатер, и ханша Туракиня (она не могла допустить, чтобы враждебный ей Батый утвердил князя главой русских земель), «как бы в знак почета, дала ему есть и пить из собственной руки». Спустя семь дней после этой «трапезы» Ярослав Всеволодович скончался.

С согласия Батыя престол перешел к брату Ярослава — Святославу Всеволодовичу, но это княжение не утвердила великоханская ставка. Александр Невский, вызванный вместе с младшим братом Андреем в 1249 году в Золотую Орду, а позже в Каракорум, не получил ярлыка на великое княжение. Орда проводила излюбленную политику сталкивания интересов князей, дабы разобщить Русь. Правившая тогда вдовствующая ханша Огуль-Гамиш великим князем владимиро-суздальским утвердила Андрея Ярославича. Во власти же Александра оставались Новгород и Киев.

Князь Андрей Ярославич женился на дочери Даниила Галицкого. Вскоре он сговорился с тестем Даниилом Галицким и братом Ярославом III выступить против ненавистной Орды. Александр в княжеском сговоре не участвовал и его не одобрял. Сил у истерзанной Руси, мыслил князь, на изгнание татарской рати еще недоставало.

Батый, прознав о княжеском антиордынском союзе, приготовил жестокое отмщение. Тонкий дипломат и мудрый политик, Александр, предвидя последствия нового татарского нашествия, спешно отправился в Орду, чтобы любой ценой остановить готовящийся поход. Однако в июне 1252 года татарские войска под командованием Неврюя вторглись в земли Владимиро-Суздальского, Галицкого и Тверского княжеств. Вновь запылали огнем русские села и города. «…Россия не окрепла и не развилась во время княжеских драк (как энергически назвал Карамзин удельные междоусобия), но, напротив, ослабла и сделалась легкою добычею татар», — писал в исторических заметках Пушкин.

В то время политика Александра не у всех его соотечественников вызывала одобрение. Строились даже домыслы, что князь поехал в Орду якобы просить войско для расправы с братом Андреем. Нет, не в характере Александра Невского, князя-ратника, было звать на помощь татарские полчища. Тогда князю Александру так и не удалось предотвратить нашествие Неврюевой рати, но его поездка в Орду уберегла от татарского разора другие русские княжества.

Дружины Андрея Ярославича потерпели поражение на Клязьме под Переславлем-Залесским, сам же он бежал в Новгород, а затем в Швецию.

Александр Невский, получив-таки от Орды ярлык на княжение, именуется великим князем владимирским. Всеми силами стремился он к созданию единодержавной Руси. Трезвый расчет, коим руководствовался князь в сражениях, был присущ ему и в государственных делах: Русь не могла пока противостоять Орде, и более всего русским нужен был мир.

Слишком тяжким и безотрадным грузом тяготело над судьбами древних русичей страшное «владычество татар». И все же, как считал Пушкин, народ сохранил свою самобытность, и татарское нашествие не «оставило ржавчину на русском языке». «Чуждый язык распространяется не саблею и пожарами, но собственным обилием и превосходством, — писал поэт. — Какие же новые понятия, требовавшие новых слов, могло принести нам кочующее племя варваров, не имевших ни словесности, ни торговли, ни законодательства?.. И предки наши, в течение двух веков стоная под татарским игом, на языке родном молились русскому богу, проклинали грозных властителей и передавали друг другу свои сетования».

Ордынская перепись русских земель всколыхнула волну народных волнений. Восстание вспыхнуло в Северо-Восточной Руси: во Владимире и Суздале, Ростове и Ярославле народ прогонял сборщиков дани, убивал ненавистных «баскаков». Все это грозило третьим, еще более страшным карательным нашествием татар. И опять князь Александр делает все, чтобы уберечь Русь от новой беды, сохранить ее силы для будущей борьбы.

На северных и западных границах государства царило относительное спокойствие, но уроки Невской битвы и Ледового побоища, преподанные князем Александром шведам и немцам, стали ими забываться. В 1262 году Александр Невский заключает договор против Ордена с литовским князем Миндовгом. Поход, где вместе с русскими участвовали и литовские войска (сам князь в том походе не был, вместо него русские дружины вели брат Ярослав III, князь тверской, и сын, княжич Дмитрий), охладил воинственный пыл рыцарей, вновь было вознамерившихся захватить чужие земли.

Еще через год Александр Ярославич, будучи вызван в Золотую Орду, сумел добиться важного решения: русские полки, как того требовали ордынские правители, не были посланы в Иран вместе с татаро-монгольским воинством. Но жить князю уже оставалось недолго.

Кончина Александра во многом напоминает смерть его отца, Ярослава II. Возможно, что и он был отравлен ордынцами, — слишком велик был княжеский авторитет и много опасностей таила его политика для алчной Орды. На пути из

Орды князь тяжело заболел и 14 ноября 1263 года скончался в Городце на Волге, где княжил его сын Андрей III. Первым из суздальских князей Александр перед смертью принял монашеский постриг.

При погребении святого князя во владимирском монастыре Пресвятой Богородицы митрополит Кирилл обратился с речью к пастве: «Дети мои, знайте, что уже зашло солнце земли Суздальской! Уже не найдется ни один подобный ему князь в земле Суздальской!» (Через столетия почти те же горькие слова прощания с Александром Пушкиным, потомком великого князя, будут произнесены друзьями поэта: «Солнце нашей Поэзии закатилось!..»)

И только в следующем, XIV веке Дмитрий Донской, праправнук великого русского полководца Александра Невского, завершил его дело — «отмстил над ратию татар обиду пращура».

Сам святой Сергий Радонежский благословил князя Дмитрия Ивановича на битву и дал ему в помощь двух монахов Троице-Сергиевой обители — Ослябю и Пересвета.

В сентябре 1380 года на Куликовом поле, «у Дона в битве славной», были сокрушены орды Мамая, последнего золотоордынского хана.

Хорошо известны слова Пушкина о спасительной миссии Руси: «России определено было высокое предназначение… Ее необозримые равнины поглотили силу монголов и остановили их нашествие на самом краю Европы; варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощенную Русь и возвратились на степи своего востока. Образующееся просвещение было спасено растерзанной и издыхающей Россией…»

И не без горькой иронии поэт замечает, что «внутренняя жизнь порабощенного народа не развивалась. Татары не походили на мавров. Они, завоевав Россию, не подарили ей ни алгебры, ни Аристотеля».

История свидетельствует, что предки Пушкина издревле отстаивали и обороняли жизненно важные северные земли, именовавшиеся некогда Ижорской землею. По ним через Неву проходил древний торговый путь «из варяг в греки». Именно в местах былых сражений и побед Александра Невского Петр Великий, который, по утверждению поэта, «один есть целая всемирная история», в 1703 году «…на острове, находящемся близь моря, на Неве, 16 мая заложил крепость С.-Петербург…».

Россия вышла к Балтийскому морю, а Петербург с 1712 года стал столицей огромной Российской империи. И, как заметил Александр Пушкин, «Россия вошла в Европу, как спущенный корабль, — при стуке топора и при громе пушек… Успех народного преобразования был следствием Полтавской битвы, и европейское просвещение причалило к берегам завоеванной Невы».

По велению Петра I мощи святого князя Александра в 1724 году были перевезены из Рождественского собора во Владимире в Санкт-Петербург, в возведенный на берегах Невы новый Троицкий Александро-Невский монастырь. Государь сам вывел в устье Ижоры императорскую галеру, на борт которой с величайшими почестями был перенесен прах славного полководца.

«Невский монастырь окончен. Петр из Владимира перенес мощи князя — (30 августа)», — записал Пушкин в «Истории Петра».

Императорский указ повелевал ежегодно праздновать память Александра Невского 30 августа, в день заключения со Швецией Ништадтского мира.

При дочери Петра I императрице Елизавете гробница Александра Невского была сооружена «из первообретенного при Ее благословенной державе серебра». Серебро это в 1750–1753 годах в количестве 90 пудов было доставлено с Колыванских рудников на петербургский Монетный двор. Величественный саркофаг полководца украсили барельефы с изображениями батальных сцен. Чеканные надписи на щитах гласят, что прах благоверного великого князя Александра Невского был перевезен Петром I «на место древних и новых побед».

В последний год своего правления Петр Великий задумал учредить особый орден в честь святого князя. Но первое награждение орденом Святого Александра Невского с начертанным на нем девизом «За труды и Отечество» состоялось уже после смерти Петра I в 1725 году, в царствование Екатерины I.

Одним из первых, кто получил награду из рук самой императрицы, был прапрадед Пушкина адмирал Иван Михайлович Головин. В числе двух тысяч кавалеров ордена Святого Александра Невского — царедворцев, дипломатов, полководцев, составлявших славу и гордость России, были прадед поэта генерал-аншеф Абрам Петрович Ганнибал, двоюродный дед — генерал-поручик Иван Абрамович Ганнибал, сын — генерал от кавалерии Александр Александрович Пушкин.

В годы Великой Отечественной войны был учрежден советский военный орден Александра Невского.

Как хочется думать, что, знай Александр Сергеевич о славном родстве со своим великим тезкой — Александром Невским, отечественная поэзия пополнилась бы блестящими страницами о героических деяниях князя.

Это интереснейшая ветвь генеалогического древа, давшая прямых предков поэта. По родословным книгам, родоначальник Вельяминовых — знатный варяг Симон Африканович прибыл на Русь при Ярославе Мудром в 1027 году; сын его Юрий Симонович был боярином у Всеволода I Ярославича, великого князя киевского. На средства Симона Африкановича возведена в Киево-Печерской лавре церковь Успения, где он и погребен. (Опять пресловутые варяги на Руси, которые строят православные храмы, а их сыновья и внуки носят русские имена!)

Родословные росписи показывают, что у Юрия Симоновича были сын Иван, внук Федор и правнук Протасий — боярин великого князя Ивана Даниловича Калиты.

Боярин Протасий Федорович, скончавшийся в 1330 году, никоим образом не мог быть потомком Симона Африкановича в 5-м колене, как то считалось ранее. (Здесь встречается та же историческая неточность, что и в родословии Глебовых.) Между приездом на Русь Симона и смертью Протасия пролегло три столетия. По времени Протасий должен быть назван потомком «знатного варяга» лишь в 9-м колене. И поскольку не существовало точной росписи ветви Вельяминовых, известный родослов князь П. В. Долгоруков начинает ее с Протасия Федоровича, приходящегося по прямой линии предком Пушкину в 19-м колене.

От сына Вениамина у боярина Протасия был внук Василий Вениаминович, по прозвищу Взолмень, — тысяцкий у великого князя Симеона Гордого (1340–1353). От Василия Взолменя к поэту Александру Пушкину, его потомку в 17-м колене, и тянется далее родственная нить. У Василия Вениаминовича было четыре сына и дочь Александра. Старший его сын, Василий Васильевич, служил тысяцким у великого князя Дмитрия Донского.

После смерти Василия (а умер он 17 сентября 1374 г.) Дмитрий Донской упразднил эту высокую должность. Вдова Василия, Мария Михайловна, удостоилась чести быть крестной матерью одного из младших сыновей Дмитрия Донского — Константина.

Тысяцкий Василий Вельяминов был близок к великому князю как по своему положению, так и по родству: его родная сестра Александра стала женой великого князя Ивана II Красного (в некоторых источниках Ивана II называют Кротким) и матерью Дмитрия Ивановича Донского. Василий Вельяминов приходился родным дядей Дмитрию Донскому. Не случайно именно Василий был назначен старшим на свадьбе своего племянника с Евдокией Дмитриевной, дочерью князя Дмитрия III Суздальского Старшего, давнего соперника Дмитрия Донского. Свадьба эта, способствовавшая примирению князей, была сыграна в январе 1366 года.

Василий Васильевич Вельяминов, последний тысяцкий, как и его отец, имел четверых сыновей: Ивана, Николая (Микула, как его именуют в летописи), Полуекта и Тимофея. После смерти отца его должность возмечтал получить старший сын — Иван, двоюродный брат Дмитрия Донского. Однако надеждам Ивана не суждено было сбыться: в должности ему было отказано. С тяжелой обидой на сердце отъехал он к соперничавшему с Дмитрием Донским великому князю тверскому Михаилу Александровичу. С тех пор не скрывал Иван Васильевич своей враждебности к Дмитрию Донскому ни в помыслах, ни в поступках; и в Твери, и в Орде старался побольше досадить своему недругу. Когда в августе 1379 года донеслась весть, что Иван Вельяминов схвачен в Серпухове, князь Дмитрий приказал казнить своего двоюродного брата как изменника. Княжеский приказ был исполнен 30 августа 1379 года: на Кучковом поле в Москве Ивану отрубили голову. То была первая публичная казнь в истории Руси.

После уж не будет страшная казнь редкостью, многие русские головы слетят с плеч в годы царствования Ивана Грозного и Петра Великого.

«Не казнь страшна: пращур мой умер на лобном месте, отстаивая то, что почитал святынею своей совести…» — слова эти поэт вложил в уста одного из героев «Капитанской дочки».

…Родной брат казненного Ивана, Николай (Микула) Васильевич, боярин Дмитрия Донского, геройски погиб в сражении на Куликовом поле 8 сентября 1380 года. Командир Коломенского полка Николай Вельяминов в бою против полчищ Мамая подал своим воинам пример беззаветной храбрости и отваги — его имя вписано в синодик московского Успенского собора на вечное поминание.

Будто бы ему, своему далекому неведомому предку, посвятил эти строки Пушкин:

Вдова Николая Вельяминова Мария Дмитриевна[45] приходилась родной сестрой Евдокии Суздальской — жене Дмитрия Донского (отцом сестер был великий князь Дмитрий Константинович Суздальский[46]. Николай Васильевич и Мария Дмитриевна Вельяминовы — прямые предки А. С. Пушкина в 15-м колене.

А теперь вновь вернемся к последнему тысяцкому Василию Вельяминову, который был старшим на свадьбе своего племянника Дмитрия Донского.

Отец невесты князь Дмитрий Суздальский подарил своему зятю невиданной красоты золотой пояс, весь усыпанный драгоценными каменьями. Пояс этот был семейной реликвией суздальских князей и переходил из рода в род со времен Всеволода Большое Гнездо. По легенде, старший на свадьбе, тысяцкий Василий Вельяминов, подменил золотой пояс, вложив в казну жениха другой пояс, менее дорогой. Этот не столь богатый пояс был ранее подарен князем Дмитрием Суздальским своему первому зятю, Николаю (Микуле) Вельяминову, ставшему мужем его дочери Марии. Василий Вельяминов самолично распорядился судьбой подарков: его сыну Николаю достается драгоценный «пояс золотой на цепях с камением», а князю Дмитрию Донскому — другой, тот, что попроще. Так, путем подмены, свадебный подарок переходит во владение Николая Вельяминова.

Хочется напомнить, что мать Дмитрия Донского, Александра Васильевна, жена Ивана II, долгое время считавшаяся в истории безвестной, происходила из рода Вельяминовых.

Итак, от брака Николая-Микулы с Марией Суздальской родилась дочь (имя ее в истории не сохранилось), мужем которой стал Иван Дмитриевич Всеволожский, потомок в 10-м колене великого князя киевского и князя смоленского Ростислава Мстиславича, первый боярин великого князя Василия II[47]. Иван Всеволожский — прямой предок А. С. Пушкина в 14-м колене. Внучка Дмитрия Константиновича Суздальского стала женой боярина Всеволожского, вместе с ее приданым он получил золотой пояс, некогда подаренный ее дедом Дмитрию Донскому на свадьбу.

Кратко о причинах, послуживших началом борьбы за престол. Василий II (он еще не прозван Темным, его ослепят в феврале 1446 года) — сын Василия I[48] и Софьи Витовтовны[49], внук Дмитрия Донского. К 1425 году, когда умер его отец, ему минуло всего 10 лет. К тому же в завещании Дмитрия Донского было указано, что в случае смерти его сына Василия I удел и великое княжение переходят по старшинству ко второму сыну — Юрию. Так кто же должен был стать великим князем — князь-мальчик или Юрий Дмитриевич, его родной дядя?

Право князя Юрия основано было на старинном обычае, утвержденном еще Ярославом Мудрым. Юрий Дмитриевич считал, что, по завещанию отца, великое княжение принадлежит ему. Но поскольку завещание было составлено, когда у Василия I еще не было детей, вся московская знать — бояре, митрополит, да и вдова князя Софья — считала законным наследником Василия-младшего.

Борьба за великое княжение, оказавшаяся в истории Руси самой долгой и драматичной, вовлекла в кровавое действо множество неповинных людей, принесла неисчислимые бедствия и разорения.

Удельный звенигородский князь Юрий был человеком самобытным. При жизни великого князя Василия I Юрий служил ему верой и правдой. Но после кончины брата Юрий Дмитриевич, наделенный недюжинными дипломатическими и военными талантами, вместе с сыновьями возглавил борьбу за великокняжеский московский стол, завещанный ему отцом.

Против Василия II выступил союз князей во главе с Юрием Дмитриевичем и его сыновьями Василием Косым и Дмитрием Шемякой, двоюродными братьями Василия II. Все трое приходились внуками Дмитрию Донскому. Князь Юрий, понимая, что права на престол без борьбы ему не получить, обращается за поддержкой в Орду.

Туда же в 1432 году вместе с юным Василием спешно отправляется боярин Иван Дмитриевич Всеволожский. Князю Юрию оказывал покровительство один из ордынских князей по имени Тегиня. Но боярин Всеволожский так повел дело, что сумел настроить его соплеменников против Тегини, а значит, и против Юрия. Видимо, Иван Дмитриевич вполне владел тайнами дипломатии и был весьма искусен в красноречии. Всего более полюбилась ордынскому хану Улуг-Мухаммеду обращенная к нему любезная речь боярина. И тут же ярлык на великое княжение был вручен Василию. Более того, Юрию было велено провести под уздцы коня, на котором восседал молодой князь. Однако Василий II не захотел столь сильно унизить дядю, которому в ту пору было под шестьдесят, и отказался от подобной почести.

Так, стараниями московского боярина Ивана Всеволожского, Орда склонилась в пользу Василия II.

У Ивана Дмитриевича в этой борьбе был свой интерес: он лелеял мечту выдать за Василия II свою дочь. Об этом была договоренность с родными Василия, да и с самим князем. Но когда приспело время женитьбы, мать Василия II, Софья Витовтовна, воспротивилась, и дочь боярина Ивана Всеволожского так и не стала женой великого князя. Василий II женился на Марии Ярославне, внучке серпуховского князя Владимира Андреевича Храброго, того самого, что в Куликовской битве геройски командовал запасным полком.

Разобиженный, обманутый в своих надеждах, Иван Всеволожский покидает Москву и отправляется на службу к князю Юрию Дмитриевичу, дабы содействовать тому в овладении великокняжеским престолом. Но тяжело поплатился он за это! Его, плененного, подвергли жестокой пытке по приказу Василия II, так отплатившего своему двоюродному дяде и любимому некогда боярину за все старания и заботы, — ведь именно ему Василий II был обязан своим великим княжением.

Иван Дмитриевич Всеволожский был ослеплен в 1434 году, а села его взяты в великокняжескую казну. В том же году боярин скончался.

Через 67 лет после свадьбы Дмитрия Донского женится его внук Василий II. С этого времени, с 1433 года, и началась междоусобица, приведшая к губительному разладу в Русском государстве.

В числе званых гостей пожаловал на свадьбу и двоюродный брат — княжич Василий Юрьевич[50], подпоясанный тем самым драгоценным поясом, которому суждено было стать в этой истории «яблоком раздора».

По легенде, отец Николая-Микулы тысяцкий Василий Вельяминов подменил этот пояс на свадьбе Дмитрия Донского и Евдокии Суздальской. Но стоит ли безоговорочно доверять легенде? Ведь Мария, старшая сестра Евдокии, была выдана замуж первой. Возможно, князь Дмитрий Суздальский отдал золотой пояс в приданое своей старшей дочери, Марии.

Вспомним, что пояс затем переходит к прямому предку Пушкина боярину Ивану Всеволожскому. Одна из его дочерей, Елена, была выдана замуж за Андрея Радонежского Меньшого, сына Владимира Андреевича Серпуховского. И Иван Дмитриевич Всеволожский передает реликвию ему, своему зятю. После ранней смерти князя Андрея пояс переходит в приданое его дочери — внучке боярина Всеволожского. Иван Дмитриевич выдает замуж свою внучку за Василия Юрьевича, князя галицкого, — сына Юрия Дмитриевича. Вот Василию Галицкому, внуку Дмитрия Донского, и дарит Иван Всеволожский тот драгоценный пояс, в котором Василий Юрьевич появится на свадьбе двоюродного брата в тот злополучный день — 8 февраля 1433 года.

Софья Витовтовна, мать Василия II, знала о семейном предании: о том, как драгоценный пояс достался Василию Галицкому. Потому-то она смело подошла к своему родичу и при всех сорвала с него пояс. Такого тяжкого оскорбления Василий Юрьевич простить не мог…

«Но провидение не алгебра. <…> Невозможно… предвидеть случая — мощного, мгновенного орудия провидения», — справедливо заметил Александр Пушкин.

Три события: завещание Дмитрия Донского, история с золотым поясом и отказ Василия II жениться на дочери Ивана Дмитриевича — послужили началом междоусобицы.

Эта феодальная война, начавшаяся в год свадьбы Василия II, не прекращалась восемнадцать лет, и русскому народу пришлось испить полную чашу страданий и несчастий.

Итак, в 1433 году Иван Дмитриевич Всеволожский отъехал из Москвы к Юрию Дмитриевичу и помог ему уже в апреле взойти на великокняжеский престол. Всего около года прокняжил Юрий: 5 июня 1434 года он внезапно умирает, и его хоронят в Москве с почестями, как великого князя. Тогда же Василий Юрьевич наследует великокняжеский стол отца.

Но родные братья Василия — Дмитрий Шемяка и Дмитрий Красный — не признают своего брата великим князем, говоря так: «Если Богу неугодно, чтобы княжил отец наш, то тебя сами не хотим!» — и призывают в Москву на великое княжение Василия II. В 1435 году Василий Юрьевич потерпел поражение: против него восстали многие князья и его братья. Снискал себе князь недобрую славу: во время междоусобицы множество пожег волостей, немало разорил городов, многих погубил людей. После битвы под Ростовом в 1436 году он был пленен и по приказу Василия II ослеплен. Тогда-то Василий Юрьевич, князь галицкий, и стал прозываться Косым.

Умер он через двенадцать лет после этой трагедии. Наследников у Василия Косого не осталось. С того времени ничего более о судьбе золотого пояса, доставшегося князю в приданое и так коварно отнятого у него, не известно. Как знать, может быть, следы драгоценной реликвии, связанной с именами предков поэта, отыщутся в XXI столетии?

Князь Василий Васильевич одержал-таки верх над своим недругом, и, казалось, великому раздору настал конец. Но Орда не желала спокойствия на Русской земле, не желала сильной власти Василия II. Ордынские правители жаждали, чтобы войны и споры между внуками Дмитрия Донского не затихали.

В 1439 году хан Улуг-Мухаммед предпринял набег на Москву и осадил город. Возможно, действовал ордынский хан в сговоре с Дмитрием Шемякой. В 1445 году ордынцы повторили набег на Русь. В июле того же года татары, вторгшись в русские земли, захватили в плен раненного в бою Василия II и князя Верейского. А вскоре в Москве случился страшный пожар, выгорел почти весь город. Родные Василия II: мать Софья Витовтовна, жена Мария Ярославна, дети Иван и Юрий — бежали из Москвы. Москвичи же сели в осаду.

Дмитрий Шемяка отправил к хану посла с просьбой не давать плененному брату великого княжения. Но хитрый ордынец не желал и Шемяку видеть великим князем: не в его интересах было крепить власть кого-либо из братьев.

За высокий выкуп (200 тысяч рублей серебром), собранный московскими боярами, Василий II из плена был с почестями препровожден в Москву.

Шемяка же не оставил надежды взойти на престол, нашел он поддержку и среди именитого московского боярства: соратником его стал князь Иван Андреевич Можайский. Выбрав время (февраль 1446 г.), когда Василий II выехал из Москвы на богомолье, в Троице-Сергиев монастырь, Дмитрий Шемяка изменою вступил в Москву, где взял в заложницы жену и мать великого князя, разграбил его казну. Князя Василия захватили во время церковной службы, на простых санях его увезли в Москву и 16 февраля ослепили, вменив ему в вину ослепление двоюродного брата и услуги, оказанные татарским прислужникам. Князь Василий II, получивший прозвище Темный, вместе с семьей был отправлен в ссылку в Углич.

Так завершилось еще одно трагическое событие неспокойного, полного раздоров и кровавых распрей XV столетия.

На великом престоле, полученном обманным путем, Шемяка долго не усидел: сторонников у него нашлось немного. Выпущенный из ссылки по требованию духовенства и получивший в удел Вологду Василий Темный собрал войско и двинул на Москву. Навстречу ему к Волоку-Ламскому вышел Дмитрий Шемяка со своим союзником Иваном Можайским. Тем временем передовой отряд Василия II беспрепятственно вошел в Москву, приветствуемый горожанами, и в феврале 1447 года великий князь вновь занял московский престол.

Дмитрий Шемяка бежал в Галич, затем в Каргополь, а позже обосновался в Новгороде. Там и настигла его в 1453 году смерть: Шемяка был отравлен. Его повар, подкупленный присланным из Москвы дьяком, исполнил волю великого князя. Сын Шемяки Иван после смерти отца бежал в Литву.

Долгая и кровопролитная война между внуками славного князя Дмитрия Донского, сколь жестокая, столь и бессмысленная, не принесшая никому ни почестей, ни богатств, — завершилась. А вместе с ней канули в Лету и «тяжкие времена искушений и безнадежности».

А жизнь, между тем, пойдет своим чередом.

Внучка ослепленного боярина Ивана Дмитриевича Всеволожского, Василиса Ивановна, выйдет замуж за Даниила Дмитриевича Холмского, прямого потомка князя Юрия Долгорукого. Дочь их Анна станет женой Ивана Владимировича Головы, родоначальника Головиных. К этой фамилии будет принадлежать прабабушка поэта Евдокия Ивановна Головина, в замужестве Пушкина. Она как бы соединит фамилии Вельяминовых, Всеволожских, Головиных с пушкинским родом, ведущим начало от легендарного Ратши.

Девятнадцать колен отделяют Ратшу, родоначальника древнейшего русского рода, от его далекого потомка — Александра Сергеевича Пушкина. Ратша, «витязь бранный», в пушкинском родословии — личность значительная, даже главенствующая.

«Мы ведем свой род от прусского выходца Радши или Рачи (мужа честна, говорит летописец, т. е. знатного, благородного), выехавшего в Россию во время княжества Св. Александра Ярославича Невского», — так начинал Пушкин записки, посвященные собственному родословию[52]. Александр Сергеевич, вероятно, воспользовался сведениями о своем предке, почерпнутыми из «Родословной книги князей и дворян российских и выезжих», так называемой Бархатной книги, изданной Н. И. Новиковым в 1787 году.

«Пушкины, прямые предки Александра Сергеевича, принимали своим предком Ратшу, но считали его потомком прибалтийских словен, выходцем из Пруссии, и связывали его с Александром Невским», — писал академик С. Б. Веселовский, известный историк и пушкинист[53].

О происхождении Ратши существовало немало легенд. По одной из них, самой распространенной, он прибыл в Новгород «из Немец». Этой версии придерживались многие из его потомков, разделившиеся в XV веке на несколько фамилий, в том числе и Бобрищевы-Пушкины. Мусины-Пушкины считали своего родоначальника Ратшу выходцем из Семиградии.

«Имя Ратша могло быть производным от очень распространенных у киевских, новгородских и поморских (прибалтийских) славян имен Ратислав, Ратибор, Ратмир. Наиболее вероятным Ратшей рода Пушкиных представляется имя Ратислав», — полагал Веселовский.

Исторически достоверна версия о приезде на Русь Ратши, серба по происхождению, уроженца города Петроварадина, через Трансильванию, историческую область на севере Румынии.

Был Ратша тиуном (сборщиком налогов, управителем) великого князя Всеволода II Ольговича, правившего в Киеве в 1139–1146 годах. Всеволода Ольговича киевляне не любили — «тягость от него была великая», а значит, не жаловали и его тиунов. Не случайно после смерти Всеволода, а умер князь 1 августа 1146 года, они стали громить дворы ненавистных Всеволодовых приспешников. Видимо, двор Ратши также подвергся разграблению, и бывший княжеский тиун счел для себя за лучшее перебраться в Новгород.

Известно, что сын Ратши — Якун Ратшич, посадник новгородский. И погребен в Новгороде в 1206 году.

Внук Ратши — Алекса Якунович, новгородский боярин, — прозывался Гориславом. Само прозвище говорит о том, что горести и невзгоды сопутствовали Алексе в жизни. Чтобы как-то умилостивить нелегкую судьбу, богобоязненный Алекса основал в 1191 году Хутынский монастырь под Новгородом. Точный год кончины Алексы Якуновича не установлен: умер он либо в 1243-м, либо в 1265 году; позже причислен к чудотворцам.

Но, пожалуй, самую большую воинскую славу в роду Ратши стяжал его правнук Гаврило Алексич — храбрый витязь, дружинник Александра Невского и верный его соратник. Погиб он совсем «не старым», как отмечает летописец, в 1241 году, в бою с немцами под Копорьем. Вот от Гаврилы Алексича и протянулись кровные связи к многочисленным российским родам, в их числе и к пушкинскому.

У Гаврилы Алексича было три сына: Акинф Великий, Иван Морхиня[54] и младший сын, оставшийся в истории безымянным.

После кончины Александра Невского сыновья Гаврилы Алексича, верные своему долгу, поступили на службу к сыновьям князя-ратника.

Старший сын храброго витязя, Акинф Великий, отличавшийся полководческим даром, смелостью и решительностью в бою, подобно отцу, верой и правдой служившему «святому Невскому», был предан великому князю Андрею III Городецкому, сыну Александра Ярославича. В 1304 году, после смерти Андрея III, Акинф переходит на службу к старшему в роду — великому князю Михаилу II Тверскому и, как говорится в летописи, «болярин Акинф… хотя сотворити угодное князю своему», вознамерился захватить Переславль-Залесский, вотчину молодого князя Ивана Даниловича Калиты, а самого князя пленить. В битве под Переславлем тверская рать была разбита, а сам Акинф Великий убит. По поверью, Родион Нестерович Рябец (сват Акинфа, боярин Ивана Калиты), разгромив со своим полком дружины тверичей, самолично отрубил голову своему родичу и преподнес ее князю. После победы над тверичами Родион Нестерович удостоился особых княжеских милостей — почитался знаменитым воином. Он же стал родоначальником Квашниных, род которых через Квашниных-Самариных и Ржевских кровно связан с Пушкиными.

Акинф Великий хоть и сложил в бесславном бою свою буйную голову, но успел дать множество крепких побегов. От его сына Ивана, одного из именитейших бояр XIV века (второй сын, Федор, был бездетным), пошли многие дворянские фамилии: Акинфовы, Курицыны, Каменские, Волковы-Курицыны, Аминовы, Челяднины, Бутурлины, Федоровы, Федоровы-Хромые, Чоботовы, Мятлевы, Булгаковы, Жулебины, Слизневы, Замыцкие, Свибловы, Застолбские.

Сохранились сведения о потомстве младшего сына Гаврилы Алексича. Известно, что его правнук Дмитрий Васильевич был боярином великого князя Василия I. Сыновей у Дмитрия Васильевича не было, зато оставил он после себя четырех дочерей, из которых старшую звали Марией. Родословные связи убедительно доказывают, что праправнук Гаврилы Алексича занимал в те времена высокое положение, слыл знатным боярином. Дочери его были выданы замуж за людей именитых: Мария — за Федора Константиновича Добрынского, боярина великого князя Василия II Темного; вторая дочь — за Василия Михайловича Морозова Слепого — старшего в роду героя Невской битвы Миши Прушанина (к этой фамилии принадлежала и известная раскольница боярыня Федосья Морозова, урожденная Соковнина); третья — за Михаила Дмитриевича Минина; четвертая — за боярина Константина Даниловича, внучатого племянника митрополита Алексия.

В пушкинском родословии наибольший интерес представляет средний сын Гаврилы Алексича — Иван. Ведь именно Иван Гаврилович Морхиня приходится по мужской линии прямым предком Александру Сергеевичу в 16–17-м коленах. Сведений о нем немного: по родословцам, Иван Морхиня служил у великого князя Ивана Даниловича Калиты. Его единственный сын — Александр Иванович Морхинин — продолжил отцовскую службу у великого князя. Вместе со своим двоюродным братом Федором Акинфовичем он возглавил поход против смоленского князя Ивана Александровича. После смерти Ивана Калиты в 1340 году перешел на службу к его сыну — великому князю Семену Ивановичу Гордому.

Вот от него-то, княжеского воеводы Александра Морхинина, и родился сын Григорий, положивший начало фамилии Пушкиных.

Почитать далеких пращуров Александр Пушкин считал для себя делом святым. Не случайно, когда у поэта родился второй сын, его нарекли родовым именем Григорий.

«Говорят, что Байрон своею родословною дорожил более, чем своими творениями. Чувство весьма понятное! — восклицал некогда Александр Сергеевич. — Блеск его предков и почести, которые наследовал он от них, возвышали поэта: напротив того, слава, им самим приобретенная, нанесла ему и мелочные оскорбления, часто унижавшие благородного барона, предавая имя его на произвол молве».

Немало пришлось и самому Пушкину претерпеть подобных «мелочных оскорблений»: литературные критики пеняли поэту за «аристократизм», гордость своим «600-летним дворянством». И с ними Пушкин яростно спорил: «Но что есть общего между привязанностию лорда к своим феодальным преимуществам и бескорыстным уважением к мертвым прадедам, коих минувшая знаменитость не может доставить нам ни чинов, ни покровительства?»

Григорий Александрович Морхинин, по прозвищу Пушка, приходится Александру Сергеевичу предком в 14-м и 15-м коленах. Сыновья поэта и его внуки оправдали фамилию, доставшуюся им в наследство от своего далекого предка, — стали людьми военными.

О самом Григории почти ничего не известно, можно лишь предположить, что был он потомственным служилым человеком, возможно, и боярином.

За что же Григорий получил свое прозвище — Пушка? На Руси, как то часто бывало, сказанное однажды меткое словцо накрепко прилеплялось к имени, а потом прозвище обращалось в фамилию. Все пятеро сыновей Александра Морхинина прозывались по-своему: Владимир Холопище, Давыд Казарин, Федор Неведомица, Александр Пято, Григорий Пушка.

Свое прозвище Григорий получил в середине XIV столетия, именно в то время москвичи узнали о первых огнестрельных орудиях. От русских слов «пыл», «пых» их стали называть пушками.

Потомки Григория Пушки владели родовыми вотчинами в Московском княжестве. «…Сохранившиеся акты XV и следующих за ним веков показывают, что Пушкины, в особенности младшей линии, из которой вышел А. С. Пушкин, продолжают поддерживать старые связи с Москвой и Подмосковьем более четырехсот лет», — пишет Веселовский.

В числе девяти подмосковных селений, связанных с прозвищем Григория Пушки и его потомков, наиболее известно Пушкино, что стоит на реке Уче в тридцати километрах севернее столицы. Веселовский приводит сведения о нем как старинном владении митрополитов «всея Руси» в конце XV века. Позднее Пушкино считалось домовой вотчиной патриархов. Предполагается, что имение было приобретено митрополитом Алексием у самого Григория Пушки в 50–70-х годах XIV столетия[55]. Григорий Александрович в пушкинском генеалогическом древе — родоначальник старшей и младшей ветвей. От его сыновей — Александра, Никиты, Василия Улиты, Федора Товарка, Константина (двое — Андрей и Иван были бездетными) пошли известные российские фамилии:

Пушкины (старшая и младшая линии); Мусины-Пушкины; Кологривовы; Поводовы; Бобрищевы-Пушкины; Шафериковы-Пушкины; Товарковы; Рожновы; Курчевы-Пушкины; Улитины; Усовы.

При изучении родословия Ратши, этого мощного ствола пушкинского древа, выявились тридцать дворянских родов, кровно связанных с великим русским поэтом.

Немало проплутав по лабиринтам многовековых генеалогических хитросплетений, выходим, наконец, на столбовую дорогу, ведущую к прямым предкам Александра Сергеевича Пушкина.

Итак, из семерых сыновей Григория Пушки лишь двое — Александр и Константин — сохранили фамилию Пушкиных. Потомки Александра Григорьевича в большинстве своем — представители служилого дворянства. Эта так называемая старшая линия Пушкиных пресеклась в 1875 году.

Константин Григорьевич, пятый сын Григория Пушки (родоначальник младшей линии Пушкиных), жил в первой половине XV века. Биографических данных о Константине Пушкине, предке поэта в 13-м и 14-м коленах, почти нет. Мы не знаем, когда он родился и умер, где служил, не знаем ни имени его матери, ни имени его жены. Сохранилось лишь упоминание о его сыне, Гаврииле Константиновиче, который был послухом[56] «у купчей грамоты митрополита Ионы (1448–1461) на землю в Дмитровском уезде».

О жизни внука Константина, Ивана Гавриловича, документальных известий почти нет: все это — «белые пятна» в пушкинском родословии.

Михаил Иванович, праправнук Григория Пушки, — заурядный дмитровский помещик (упоминается в 1537 г.). Зато его сын Семен Михайлович — личность историческая. Он служил в опричнине, именовался государевым писцом[57]. Участвовал в новгородском походе Ивана Грозного против поляков в 1567 году — «был вторым у знамени».

А еще через шесть лет Семен Пушкин, как сообщают исторические хроники, удостоился особой чести: «…во время отправления в Новгороде, в присутствии царя, чина свадьбы его племянницы, княжны Марии Владимировны Старицкой, с королем Ливонским Магнусом „вторые сорок соболей держал“».

Словно о нем эти пушкинские строки:

Пушкин заметил как-то, что «семейственные воспоминания дворянства должны быть историческими воспоминаниями народа». Не счесть академических исследований, посвященных пушкинскому роду. И все же самое емкое и увлекательное из них — записки самого Пушкина — всего несколько рукописных страниц: «Избрав себя лицом, около которого постараюсь собрать другие, более достойные замечания, скажу несколько слов о моем происхождении <…> В малом числе знатных родов, уцелевших от кровавых опал царя Ивана Васильевича Грозного, историограф именует и Пушкиных. Григорий Гаврилович Пушкин принадлежит к числу самых замечательных лиц в эпоху самозванцев». Видимо, произошла простая описка, и поэт вместо Гаврилы Григорьевича Пушкина, которого он вывел в числе персонажей «Бориса Годунова»[58], назвал его сына — Григория Гавриловича[59].

«Гаврила Пушкин — один из моих предков[60], я изобразил его таким, каким нашел в истории и в наших семейных бумагах. Он был очень талантлив — как воин, как придворный и в особенности как заговорщик. Это он и Плещеев своей неслыханной дерзостью обеспечили успех Самозванца. Затем я снова нашел его в Москве в числе семи начальников, защищавших ее в 1612 году, потом в 1616 году заседающим в Думе рядом с Козьмой Мининым, потом воеводой в Нижнем, потом среди выборных людей, венчавших на царство Романова, потом послом. Он был всем, чем угодно, даже поджигателем, как это доказывается грамотою, которую я нашел в Погорелом Городище — городе, который он сжег (в наказание за что-то), подобно проконсулам Национального Конвента». (Пер. с фр.)

В декабре 1828 года по пути из Малинников в Москву Пушкин посетил старинный городок Тверской губернии Погорелое Городище. Поэт заехал в город, который некогда оборонял Гаврила Пушкин, с целью разыскать фамильные документы, уцелевшие с тех далеких времен. В 1617 году, когда войска польского королевича Владислава в большой силе подступили к крепости Держиславль (так тогда именовался посад), воевода Гаврила Пушкин приказал ее сжечь, но не оставлять врагу. Грамота, найденная поэтом, была, вероятно, жалована Михаилом Романовым в 1621 году и освобождала жителей сгоревшего города от податей.

«Нашед в истории одного из предков моих, игравшего важную роль в сию несчастную эпоху, я вывел его на сцену, не думая о щекотливости приличия, соn аmоге (с любовью — ит.), но безо всякой дворянской спеси», — так писал поэт о своем именитом предке в черновых набросках задуманного им предисловия к трагедии.

Гаврила Григорьевич Пушкин, по прозвищу Слепой, возвысился в царствование Лжедмитрия I, сделавшись думным дворянином. В «Борисе Годунове» Гаврила Пушкин, обращаясь к народу, призывает повиноваться Лжедмитрию:

Однако же после 1606 года — года падения Самозванца — Гаврила Пушкин перешел в стан его противников.

«Другой Пушкин, во время междуцарствия, начальствуя отдельным войском, один с Измайловым, по словам Карамзина, сделал честно свое дело», — заметил поэт.

Брат Гаврилы — воевода Григорий Пушкин, по прозвищу Сулемша, был сторонником Лжедмитрия I, позже — царя Василия Шуйского. Он, по свидетельству Карамзина, в 1607 году «спас Нижний Новгород, усмирил бунт в Арзамасе, в Ардатове и еще приспел к Хилкову в Каширу, чтобы идти с ним к Серебряным Прудам, где они и истребили скопище злодеев и взяли их двух начальников».

«В царствование Бориса Годунова Пушкины были гонимы и явным образом обижаемы в спорах местничества. Г. Г. Пушкин, тот самый, который выведен в моей трагедии, принадлежит к числу самых замечательных лиц той эпохи, столь богатой историческими характерами», — пояснял поэт.

Пушкина всегда занимала тема «гонений» его рода. Примечательны и сохранившиеся наброски плана к одной из его статей: «Кто бы я ни был, не отрекусь, хотя я беден и ничтожен. Рача, Гаврила Пушкин. Пушкины при царях, при Романовых. Казненный Пушкин. При Екатерине II. Гонимы. Гоним и я». Особое, пушкинское, ощущение своей неразрывности с судьбами предков и самой русской историей.

Не случайно эти слова поэт вложил в уста Пушкину[61], одному из персонажей «Бориса Годунова».

Поэт упоминает в «Начале автобиографии» о Пушкиных, подписавших в 1613 году на Земском соборе грамоту об избрании на царство Михаила Романова. Есть о том и поэтические строки:

«Четверо Пушкиных подписались под грамотою о избрании на царство Романовых, а один из них, окольничий Матвей Степанович, под соборным деянием об уничтожении местничества (что мало делает чести его характеру)», — считал поэт.

В действительности же семеро Пушкиных в числе других бояр «руку приложили» к грамоте об избрании на Московское государство Михаила Федоровича Романова, — «венец и бармы Мономаха» перешли к шестнадцатилетнему Михаилу.

«Михаил Феодорович был сын знаменитого боярина Феодора Никитича, некогда сосланного царем Борисом и неволею постриженного в монахи… — пояснял Александр Сергеевич. — Юный Михаил по женскому колену происходил от Рюрика, ибо родная бабка его, супруга Никиты Романовича, была родная сестра царя Иоанна Васильевича».

Вспомним, что и сам поэт по женской линии приходился потомком первому русскому князю. Видимо, знание фамильных преданий и дало Пушкину право как-то заметить великому князю Михаилу Павловичу Романову, брату Николая I: «Мы такие же родовитые дворяне, как Император и Вы…»

На самом же деле пушкинский род намного древнее Романовых. Первое и единственное упоминание в летописях о родоначальнике дома Романовых — боярине Андрее Ивановиче Кобыле — относится к 1347 году, когда он был послан в Тверь за невестой для великого московского князя Симеона Гордого. Невеста же — княжна Мария — была дочерью великого князя Александра Михайловича Тверского, прямого предка Пушкина в 16-м колене.

Любопытно письмо поэта к Дельвигу из Михайловского, где он справляется о работе Карамзина: «Видел ли ты Николая Михайловича? идет ли вперед История? где он остановится? Не на избрании ли Романовых? Неблагодарные! 6 Пушкиных подписали избирательную грамоту! да двое руку приложили за неумением писать! А я, грамотный потомок их, что я? где я…»

Долгая и непростая история двух знаменитейших российских родов: Пушкиных и Романовых. И так уж было суждено, что последний русский император из Дома Романовых Николай II словно покаялся перед памятью поэта за своих августейших предков. Его царствование совпало с национальным торжеством — празднованием столетия со дня рождения русского гения. В один из юбилейных дней 1899 года президент Императорской Академии наук великий князь Константин Романов открыл заседание, прочитав телеграмму Государя:

«Не имея возможности присутствовать в торжественном собрании Академии наук, посвященном чествованию столетия со дня рождения великого Пушкина, Я сердцем и умом участвую в празднестве, в котором в этот знаменательный день сливается вся Россия. Николай».

Тогда же российским монархом был подписан Высочайший Указ об учреждении в Академии наук «особого фонда имени Пушкина».

И еще одно великое торжество выпало на царствование Николая II — трехсотлетие Дома Романовых…

«Я не понимаю, как можно не гордиться своими историческими предками! — с жаром восклицал поэт. — Я горжусь тем, что под выборной грамотой Михаила Федоровича есть пять подписей Пушкиных!»

Итак, одним из тех, кто поставил свою подпись под историческим документом, был Федор Семенович Пушкин, стряпчий на Земском соборе 1613 года, сын уже упоминавшегося Семена Михайловича. Родной брат Федора — Тимофей Семенович — прямой предок поэта в 8-м колене. Б. Л. Модзалевский приводит о нем интересные сведения: Тимофей Пушкин был «…в 1597 году головою при Черниговском воеводе Ф. И. Шереметеве, в следующем — головою же „у ставления и дозору сторожей в Серпуховском Государевом по Крымским вестям походе“, в 1601 году — в Цареве-Борисове городе, а в 1618 году находился воеводой в Цывильске».

«Возвышение Пушкиных, начавшееся в последней четверти XVI в., продолжалось при первых Романовых, хотя в бурях Смутного времени Пушкины понесли довольно значительные потери. Пушкины были на подъеме приблизительно сто лет и в третьей четверти XVII в. достигли вершины своей славы и могущества. Однако в то же время становятся заметными признаки упадка. В последней четверти века мы наблюдаем несомненный упадок всего рода, завершающийся катастрофой 1697 г.», — к такому выводу приходит С. Б. Веселовский.

Итак, что же это за «катастрофа 1697 года», имевшая столь печальные последствия для пушкинского рода? Поэт в «Начале автобиографии» посвятил ей несколько строк: «При Петре I сын его, стольник Федор Матвеевич, уличен был в заговоре противу государя и казнен вместе с Цыклером и Соковниным».

Молодой стольник Федор Пушкин, сын боярина Матвея Степановича[62], был в рядах заговорщиков И. И. Цыклера и А. П. Соковнина (Федор был женат на дочери Соковнина), покушавшихся на жизнь Петра I и казненных им.

В «Истории Петра» поэт так описал эту семейную трагедию: «Окольничий Алексей Соковнин, стольник Федор Пушкин и стрелецкий полковник Цыклер сговорились убить государя на пожаре 22 января 1697 <…>

Петр приказал гвардии капитану Лопухину в назначенный час быть с командою в такой-то дом (к Соковнину?), а сам не дождавшись приехал туда с одним денщиком… Заговорщики захвачены были в Преображенском и казнены четвертованием 5 марта.

Петр во время суда занемог горячкою; многочисленные друзья и родственники преступников хотели воспользоваться положением государя для испрошения им помилования — (9 челов.).

Но Петр был непреклонен; слабым, умирающим голосом отказал он просьбе и сказал: надеюсь более угодить богу правосудием, нежели потворством».

После казни Федора Матвеевича (он был не повешен, а обезглавлен), свершенной на Красной площади 4 марта 1697 года, фортуна словно обходит род Пушкиных стороной.

Немало претерпела от Романовых и семья Соковниных, стоявшая за «древлее благочестие»: Алексей Прокопьевич Соковнин окончил свою жизнь на плахе, а две его родные сестры — знаменитые раскольницы боярыня Федосья Прокопьевна Морозова и княгиня Евдокия Прокопьевна Урусова умерли тихой голодной смертью в Боровской яме — земляной тюрьме, заточенные туда волею царя Алексея Михайловича Тишайшего.

Но вернемся к прямой ветви предков поэта. Сын Тимофея Пушкина — дворянин Петр Тимофеевич, получивший сразу два прозвища — Черной и Толстой, пошел по стопам родителя: служил воеводой сторожевого полка в Пронске (1624), воеводой в Тюмени (1625–1628). От брака с Еленой Григорьевной Сунбуловой родился их единственный сын Петр.

Его краткий послужной список: рында, есаул в полку, стольник, «воевода у засек» в Туле. Петр Петрович Пушкин принимал участие в торжествах, посвященных бракосочетанию царя Алексея Михайловича с Марией Милославской. Сам стольник был женат (вторым браком) на Анастасии Афанасьевне Желябужской.

В этом супружеском союзе в 1644 году родился сын Петр Петрович-младший. Анастасии Афанасьевне суждено было намного пережить мужа (он умер в 1661-м и погребен в Варсонофьевском монастыре в Москве). Но благочестием вдова Анастасия Пушкина не отличалась — вступила в греховную связь и по приказу царя послана была «для смиренья» в Страстной монастырь.

Прапрадед поэта Петр Петрович-младшей с честью оправдал свою фамилию — в войне «с турками и крымцами» (1673–1681) он добился немалых воинских отличий и за доблестную службу пожалован был вотчиной в Галичском уезде. Спустя восемь лет Петр Петрович отправился во второй крымский поход под началом князя Василия Голицына. Имя П. П. Пушкина упоминалось в похвальной царской грамоте.

«Пушкины не гонялись за быстрыми и ненадежными успехами и не пользовались тяжелым положением родины для личного обогащения, — справедливо полагал Веселовский, — <…> все они старались быть достойными представителями своего рода, шли по мере возможности и по своему крайнему разумению в ногу с событиями, каждый делал на своем месте свое дело, и, в общем, содействовали спасению государства и родины».

Женившись на Федосье Юрьевне Есиповой, Петр Петрович-младший стал отцом шестерых детей: сыновей Ивана, Леонтия (Льва), Ильи, Александра, Федора и дочери Аграфены. Петру Пушкину суждено было стать одновременно прапрадедом поэта по мужской линии через одного из своих старших сыновей — Александра и щуром[63] поэта по женской линии — через младшего сына Федора. На схеме ясно читается фамильный «треугольник», соединяющий прямыми родственными линиями братьев, Александра и Федора, с их потомком Александром Пушкиным. Итак, род Пушкиных дал предков поэта по двум линиям.

Александр Петрович Пушкин служил вначале солдатом в лейб-гвардии Преображенском полку, затем — сержантом и каптенармусом (1722). Богатый помещик, он владел имениями в Дмитровском, Рязанском, Московском уездах, а в 1718 году по духовному завещанию своего родственника, Ивана Ивановича Пушкина, стал владельцем села Болдино. Пушкины владели Болдином с 1612 года, когда вотчина была дарована братьям Ивану и Федору Пушкиным (из них Федор[64] — дед Ивана Ивановича) «за московское осадное сидение» — за службу в ополчении князей Д. Трубецкого и Д. Пожарского.

В начале 20-х годов XVIII столетия женой Александра Петровича стала Евдокия Ивановна Головина, дочь адмирала Ивана Михайловича Головина, сподвижника Петра I. Из четверых ее детей выжили двое — сын Лев и дочь Мария.

Александр Петрович повинен в страшном преступлении — убийстве своей жены. Объяснить причину этого трагического случая можно лишь болезнью Александра Петровича, видимо, унаследованной им от матери, Федосьи Юрьевны, страдавшей падучей. Убийцу арестовали, но прожил он недолго: умер в заточении в том же 1725 году. Малолетние сироты были препоручены опеке своего деда — Ивана Михайловича Головина.

«Прадед мой, Александр Петрович, был женат на меньшой дочери графа Головина, первого Андреевского кавалера. Он умер весьма молод, в припадке сумасшествия, зарезав свою жену, находившуюся в родах. Единственный сын его, Лев Александрович, служил в артиллерии, и в 1762 году, во время возмущения, остался верен Петру III. Он был посажен в крепость и выпущен через два года. С тех пор он уже в службу не вступал, и жил в Москве и в своих деревнях», — писал поэт.

Лев Александрович Пушкин начал службу капралом в 1739 году, в отставку вышел в чине подполковника артиллерии. В год дворцового переворота, когда Екатерине II удалось низвергнуть своего державного супруга Петра III, Лев Александрович был в числе сторонников незадачливого императора, за что и поплатился двумя годами свободы[65].

У Пушкина, в записанных им исторических анекдотах («Таblе-tаlк»), есть один, относящийся к событиям 1762 года: Алексей Орлов объявил графу Кириллу Разумовскому, одному из заговорщиков, «что Екатерина в Измайловском полку, но что полк, взволнованный двумя офицерами (дедом моим Л. А. Пушкиным и не помню кем еще), не хочет ей присягать. Разумовский взял пистолеты в карманы, поехал в фуре, приготовленной для посуды, явился в полк и увлек его. Дед мой посажен был в крепость, где и сидел два года».

Своему деду Александр Сергеевич посвятил строки не только поэтические, но и прозаические: «Дед мой был человек пылкий и жестокий. Первая жена его, урожденная Воейкова, умерла на соломе, заключенная им в домашнюю тюрьму, за мнимую или настоящую ее связь с французом, бывшим учителем его сыновей, и которого он весьма феодально повесил на черном дворе. Вторая жена его, урожденная Чичерина, довольно от него натерпелась. Однажды велел он ей одеться и ехать с ним куда-то в гости. Бабушка была на сносях и чувствовала себя нездоровой, но не смела отказаться. Дорогой она почувствовала муки. Дед мой велел кучеру остановиться, и она в карете разрешилась — чуть ли не моим отцом. Родильницу привезли домой полумертвую и положили на постелю всю разряженную и в бриллиантах. Все это знаю я довольно темно. Отец мой никогда не говорит о странностях деда, а старые слуги давно перемерли».

Сергей Львович Пушкин, после того как записки сына были частично опубликованы в 1840 году, вступился за «священную память» своего отца и писал в опровержение следующее: «Он был любим, уважаем, почитаем даже теми, которые знали его по одному слуху. Взаимная любовь его и покойной матери моей была примерная… История о французе и первой жене его много увеличена. Отец мой никогда не вешал никого, не содержался в крепости двух лет. — Он находился под домашним арестом — это правда, но пользовался свободой… Знаю, что отец мой и в счастливом супружестве с моею матерью вспоминал о первой жене своей, на которой он женился 16-ти лет, с нежностию».

Все эти идиллические воспоминания кажутся вполне достоверными, если бы не одно документальное свидетельство — в служебном формуляре Л. А. Пушкина указано, что «за непорядочные побои находящегося у него в службе Венецианина Харлампия Меркадии был под следствием, но по именному указу повелено его, Пушкина, из монаршей милости простить».

Видимо, сам поэт верил все же старой семейной легенде, иначе вряд ли бы он писал своей невесте Натали Гончаровой осенью 1830 года из Болдино:

«Мой ангел, ваша любовь — единственная вещь на свете, которая мешает мне повеситься на воротах моего печального замка (где, замечу в скобках, мой дед повесил француза-учителя, аббата Николя, которым был недоволен)». (Пер. с фр.)

Второй женой Льва Александровича стала Ольга Васильевна Чичерина[66] (род. в 1737 г.). Из одиннадцати детей ее отца, полтавского коменданта Василия Ивановича Чичерина, и матери Лукии (Лукерьи) Васильевны Приклонской[67] лишь ей одной суждено было продолжить ниточку родословной Чичериных и связать ее с родом Пушкиных. Пятеро братьев Ольги умерли во младенчестве, а из сестер только ей довелось выйти замуж.

История Чичериных заслуживает более подробного рассказа.

Основатель рода, как повествует «Родословный Сборник русских дворянских фамилий», Афанасий Чичери[68] выехал из Италии в Москву в 1472 году в свите племянницы византийского императора Софьи Палеолог — будущей жены великого князя московского Ивана III.

В числе прямых потомков итальянца Афанасия Чичери был и его праправнук Дмитрий Иванович, «козловский сын боярский», погибший 20 октября 1552 года при взятии Казани.

«Царь Иван Васильевич во время осады Казани учредил из детей боярских регулярное войско под названием стрельцов. Оно разделялось на пешее и конное, равно вооруженное копиями и ружьями. Стрельцы получали жалование и провиант… Не смотря на выгоды дворяне гнушались службою стрелецкою, и считали оную пятном для своего рода — по сей причине большая часть их начальников была низкого происхождения», — писал в исторических заметках Пушкин.

В роду Чичериных были монахи и стряпчие, стольники и воеводы. Поэт, видимо, мало знал о них, иначе вряд ли в своих записках обошел бы вниманием родного прапрадеда — майора Ивана Андреевича Чичерина, вместе с братом Федором и племянниками Василием и Иваном павшего в грозной Полтавской битве.

«Полтавская битва есть одно из самых важных и самых счастливых происшествий царствования Петра Великого, — писал Пушкин в предисловии к первому изданию „Полтавы“. — Она избавила его от опаснейшего врага; утвердила русское владычество на юге; обеспечила новые заведения на севере, и доказала государству успех и необходимость преобразования, совершаемого царем <…> Сам Петр долго колебался, избегая главного сражения, яко зело опасного дела».

Сын храброго майора Ивана Чичерина, павшего на полтавских редутах, Василий, не минул участи других предков поэта и волею обстоятельств оказался замешанным в дворцовом перевороте — в так называемом деле графа Остермана и графа Головкина. Известно, что Василий Иванович Чичерин был в числе приверженцев младенца-императора Иоанна VI и его матери правительницы Анны Леопольдовны, — ему был поручен надзор за возможными заговорщиками, сторонниками царевны Елизаветы. К счастью для секунд-майора лейб-гвардии Семеновского полка Чичерина, вина его, по восшествии в ноябре 1741 года на престол Елизаветы, была признана столь незначительной, что он отделался лишь переводом из гвардии в армию. И ровно через пять месяцев после переворота, в апреле 1742 года, Василий Чичерин был уже представлен к чину полковника и получил должность полтавского коменданта.

Василий Иванович владел небольшими поместьями на нижегородской земле. Вполне вероятно, что одним из соседей полковника был его будущий зять Лев Александрович Пушкин, в числе других имений наследовавший от отца и нижегородское Болдино.

Подполковник артиллерии в отставке Лев Александрович Пушкин умер в Москве в октябре 1790 года и похоронен в Донском монастыре. Спустя пять лет по разделу имущества его вдове Ольге Васильевне перешло и знаменитое село Болдино, столь много значившее в судьбе ее гениального внука.

Бабушка поэта Ольга Васильевна умерла в январе 1802 года, когда ее крестнику — внуку Александру не исполнилось и трех лет, и помнить он ее, конечно же, не мог.

Зато поэт хорошо знал ее родную сестру Варвару Васильевну: «Я имел несчастие потерять бабушку Чичерину…» — писал он Дельвигу в июне 1825 года из Михайловского. В августе того же года, уже в письме к Вяземскому, Пушкин вновь вспоминает о своей двоюродной бабушке:

«1811 года дядя мой Василий Львович, по благорасположению своему ко мне и ко всей семье моей, во время путешествия из Москвы в Санкт-Петербург, взял у меня взаймы

100 рублей ассигнациями, данных мне на орехи покойной бабушкой моей Варварой Чичериной и покойной тетушкой Анной Львовною…»

Сто рублей, подаренные будущему лицеисту «на орехи», дядюшка Василий Львович так и не вернул…

(Почему именно дядя, а не отец повез в Петербург Александра, где ему предстояло держать экзамены в Лицей? Причина в том, что в семействе Пушкиных ожидалось прибавление — Надежда Осиповна в октябре 1811 года родила сына Михаила).

Варвара Чичерина владела в Калужской губернии имением Березичи (под Козельском), где не единожды у радушной тетушки гостил ее племянник Василий Львович. Именно ему тетушка Чичерина мыслила отписать родовую усадьбу.

В семействе Льва Александровича и Ольги Васильевны Пушкиных было четверо детей: Василий, Анна, Сергей и Елизавета.

Ольга Васильевна сумела дать прекрасное образование своим сыновьям — отцу и дяде поэта, что не могло не отразиться в конечном счете на будущих художественных вкусах и ее внука Александра.

В записках Пушкина, именованных как «Программа автобиографии», значатся строки: «Семья моего отца — его воспитание — французы учителя… Отец и дядя в гвардии. Их литературные знакомства». Однако намерению поэта написать подробно о своем отце и дяде не дано было исполниться.

Вот какую любопытную характеристику Василию и Сергею Пушкиным дает исследователь родословия поэта М. О. Вегнер в своей книге «Предки Пушкина»: «Несколько сходны были братья по своему характеру и темпераменту. Оба отличались неустойчивой психикой, подвижным настроением, общею подвижностью и даже непоседливостью. Оба были на редкость не приспособлены к практической жизни и, обладая очень порядочными средствами, зачастую ставили себя в тяжелые материальные условия <…> Ни службой или карьерой, ни помещичьим хозяйством, ни каким-либо другим практическим делом они нисколько не интересовались и решительно никакого вкуса ко всему этому не имели. Весь свой обильный досуг они отдавали светской жизни в тех кругах, в которых вращались. Оба отличались исключительной общительностью. У обоих были живые литературные интересы, оба писали стихи, русские и французские, а старший, Василий, даже печатался и стал известным второстепенным или третьестепенным поэтом и временами принимал деятельное участие в тогдашних литературных делах. Сергей Львович отлично знал французскую литературу, умел мастерски декламировать Мольера. Оба любили острословие, были мастерами на устройство домашних спектаклей и других светских и домашних развлечений. Наконец, оба по особенностям своего чрезмерно подвижного темперамента были несколько смешны <…> И Сергей Львович часто бывал смешон своею чрезмерною импульсивностью, вспыльчивостью по пустякам, ни для кого не опасною, внезапными и частыми сменами настроения по ничтожным поводам, некоторою вычурностью своих манер и всей повадки, своей чрезмерно оживленной жестикуляцией».

Возможно, легкомысленный характер братьев не способствовал более достойному применению их знаний и талантов.

Стоит упомянуть, однако, что именно дядя поэта Василий Львович собрал многие материалы по истории рода и первым составил фамильное древо. В 1799 году — в год рождения своего племянника Александра! — он подал прошение в Московское дворянское депутатское собрание о внесении фамильного герба в «Общий Гербовник дворянских родов Российской империи», приложив при нем генеалогическое древо Пушкиных.

Из описания герба рода Пушкиных: «Щит разделен горизонтально на две части, из коих в верхней в горностаевом поле на пурпурной подушке с золотыми кистями положена княжеская шапка. В нижней части в правом голубом поле изображена в серебряных латах правая Рука с Мечом, вверх подъятым; в левом золотом поле голубой Орел…»

После смерти дядюшки Василия Львовича (он скончался в августе 1830 года, и поэт проводил его в последний путь на кладбище Донского монастыря; почтить память Василия Львовича пришла вся литературная Москва) Александру Пушкину перешли в наследство семейные исторические бумаги и печатка с родовым гербом.

Послужной список Сергея Львовича Пушкина довольно пестрый: семи лет от роду записан сержантом лейб-гвардии Измайловского полка; в двадцать один год получил чин прапорщика; с 1797 года — капитан-поручик лейб-гвардии Егерского батальона. Сохранились любопытные воспоминания его дочери, старшей сестры поэта, Ольги Сергеевны Пушкиной (в замужестве Павлищевой):

«…Сергей Львович не был создан для службы, особенно для военной. Записанный при рождении в Измайловский полк, он служил в нем некоторое время и при государе Павле Петровиче перешел в Гвардейский егерский. Тогда, как известно, офицеры носили трости. Сергей Львович, любя сиживать в приятельском кружке у камина, сам мешал в нем, не замечая, что мешает своею офицерскою тростью. Когда он с такой тростью явился на ученье, начальник сделал замечание, сказав: „Господин поручик, вы лучше бы пришли с кочергою“. Это очень озадачило Сергея Львовича, и он, возвратясь домой, жаловался Надежде Осиповне, как трудно служить».

В 1798 году С. Л. Пушкин в чине майора выходит в отставку из лейб-гвардии Егерского полка и переезжает на жительство в Москву.

В следующем после рождения сына Александра году Сергей Львович состоял в Комиссариатском штате. Стоит заметить, что он не выделялся по службе ни большим рвением, ни особыми талантами. С 1811 года отец поэта числился военным советником, а спустя три года занимал должность начальника Комиссариатской комиссии резервной армии в Варшаве. 1817-й стал последним годом службы Сергея Львовича: он вышел в отставку в чине статского советника. «С этих пор, — писал Б. Л. Модзалевский, — С. Л. Пушкин уже никогда не служил, а вел странническую и совершенно праздную жизнь, переезжая из Москвы в Петербург, в Михайловское и обратно, не занимаясь ни семьей, ни имениями, которые своей беспечностью довел почти до разорения… Свое полное равнодушие к детям, и особенно к сыну-поэту, он старался скрывать под маской нежных слов и лицемерных уверений в любви и привязанности, а безразличие к вопросам религиозным — под личиной отталкивающего характера».

Вряд ли можно характеристику отца поэта, составленную Б. Л. Модзалевским по письмам и воспоминаниям его современников, считать исчерпывающей. Нельзя не вспомнить и о том, что Сергей Львович слыл душой светского общества, писал салонные стихи, был остроумен и славился своими каламбурами. Вел дружбу с К. Н. Батюшковым, Н. М. Карамзиным, И. И. Дмитриевым, В. А. Жуковским. Нередко устраивал в своем доме литературные вечера.

В биографии Сергея Львовича Пушкина, пожалуй, не найти особо знаменательных событий, кроме одного, которое спустя два столетия представляется нам куда более значимым, чем, возможно, казалось в то далекое время петербургским друзьям двадцатишестилетнего прапорщика, — его женитьбы на Надежде Осиповне Ганнибал. Сергей Пушкин венчался с Надеждой Ганнибал — «прекрасной креолкой», как ее называли в свете, — в ноябре 1796 года в Суйде в храме Воскресения.

По странному стечению обстоятельств, в том же году и в том же месяце скончалась императрица Екатерина Великая, и Александр Сергеевич в своих автобиографических записках эти два события, столь неравнозначные в отечественной истории, поставил рядом: «— Свадьба отца. — Смерть Екатерины».

Так в вотчине «царского арапа» переплелись две ветви могучего генеалогического древа, соединились в брачном союзе два славных старинных рода, чтобы в скором будущем явить миру подлинное чудо.

Чудо это — рождение младенца Александра, которому суждено будет стать славой и гордостью России. И свершилось оно в самый канун XIX столетия, 26 мая 1799 года, в святой день Вознесения Господня, когда златоглавая Москва огласилась колокольным звоном всех своих «сорока сороков».

Непостижим гений Пушкина.

Великое таинство заключено во всем, что связано с жизнью его и поэзией.

Небесное знамение читается еще до рождения поэта: сорок праведников в пушкинском роду молились и страдали за Святую Русь. И должен был явиться в мир летописец и провидец судеб родной земли, подобный Нестору.

Летописец Нестор, монах Киево-Печерского монастыря, живший на рубеже XI–XII веков, причислен православной церковью к лику святых, именован преподобным. О заслугах его сказано, что он «поживе лета довольна, труждаяся в делах летописания, и лета вечная поминая, и тако добре угоди Творцу».

В конце 1836-го, всего за несколько недель до кончины, Пушкин перечитывал книгу «Нестор. Русские летописи на древнеславянском языке…»

«Мы обязаны монахам нашей Историею, следственно и просвещением», — отмечал ранее поэт. И еще: «Духовенство, пощаженное удивительной сметливостию татар, одно — в течение двух мрачных столетий — питало бледные искры византийской образованности. В безмолвии монастырей иноки вели свою беспрерывную летопись».

Пушкин исповедовал те же нравственные правила, что и древние летописцы, их определил он сам:

Поэзия Пушкина исповедальна, потому так кристально чиста. Но при всей своей легкости она исполнена величайшей боли и пророчества.

«Веленью божию, о муза, будь послушна…» — вот он, высокий камертон пушкинской поэзии.

И с чисто православным смирением вздыхает поэт: «Мой слабый глас не взыдет до небес…»

Нет нимба святости вокруг пушкинского чела: как и всякий земной человек, грешен он по своим мирским делам, но не по духу.

Если верно, что один праведник искупает людские грехи вплоть до седьмого поколения, то пушкинский род чист. Да и действительно не было среди Пушкиных лихоимцев, предателей и корыстолюбцев.

Святые предки Пушкина, русские праведники и мученики — какие незримые и прочные узы связывают их с далеким потомком, потомком по крови и вере! Владыко Владимир Псковский, взглянув на родословие поэта, промолвил: «Вот она и разгадка пушкинского дарования — божий промысел, благословение святых отцов».

Божий промысел видится во всем — и в том, что младенец Александр появился на свет в день Вознесения, под колокольный благовест Первопрестольной, и в том, что венчался поэт в церкви Большого Вознесения, и в том, что похоронен он в Святых Горах, на Псковской земле, откуда родом была святая княгиня Ольга, первая христианка Руси, стоявшая у истоков его родословия.

Князь Александр Невский, прямой предок поэта, был причислен к лику святых во времена Дмитрия Донского. С тех давних пор живет предание: благочестивый архимандрит видел, как свеча, поставленная у раки с мощами святого князя Александра, вдруг воспламенилась от небесного огня.

Не те ли божьи искры, что разлетелись от той свечи, возгорелись и в душе поэта?

Принято считать, что имя свое будущий поэт получил в честь одного из родственников со стороны матери. Александр — имя наследственное для рода Пушкиных: носили его предки Александра Сергеевича, наречен был Александром старший сын поэта, имя это было дано многим внукам и пра…правнукам поэта.

«Существует тайная и необъяснимая гармония… между именем человека и событиями его жизни, — полагал Павел Флоренский. — Имя — тончайшая плоть, посредством которой объясняется духовная сущность».

Непостижимо, но в имени поэта будто бы заложена тайна его смерти. Александр — сочетание двух древнегреческих слов: «алексо» — защищать и «андрос» — муж, мужчина. Пушкин и погиб как достойный муж, защищая и свою честь, и честь жены, и честь всего рода — «могучих предков» и «младого племени», будущих поколений.

Но кто из святых с именем Александр стал небесным покровителем великого поэта? Вопрос не покажется праздным, если вспомнить, сколь важным был он для самого Пушкина:

«…Есть люди, не имеющие никакого понятия о житии того св. угодника, чье имя носят от купели до могилы и чью память празднуют ежегодно. Не дозволяя себе никакой укоризны, не можем, по крайней мере, не дивиться крайнему их нелюбопытству».

Строки эти взяты из рецензии Пушкина на изданный в 1836 году «Словарь исторический о святых, прославленных в российской церкви, и о некоторых подвижниках благочестия, местно чтимых».

Открываю старинный словарь, удостоившийся похвалы поэта, — что же мог прочитать в нем Александр Сергеевич о житии своего святого заступника? Как в пушкинские времена, так и поныне именины празднуют в честь того святого, память которого чтят в ближайший после рождения день. Смотрю предваряющий старую книгу указатель, где по месяцам и числам расписаны имена славных подвижников: в конце мая нет святых угодников с именем Александр, нет сведений о них и в первых числах июня. И лишь 9 июня поминается преподобный Александр, игумен Куштский.

Но ведь Пушкины-родители отмечали именины своего старшего сына второго июня, это известно доподлинно! Сохранилось и письмо Василия Жуковского от 1 июня 1824 года к самому имениннику. Удивительное это послание — письмо-напутствие, письмо-пророчество: «Ты создан попасть в боги — вперед. Крылья у души есть! вышины она не побоится…. дай свободу этим крыльям, и небо твое… Завтра же твой ангел. Твои звали меня к себе, но я быть у них не могу: пошлю только им полномочие выпить за меня заздравный кубок…»

А вот и князь Петр Вяземский записывает в своем дневнике о проведенном им дне — 2 июня 1830 года. Не забывает помянуть и обед у некого знакомца, где встретил он отца поэта Сергея Львовича:

«Был день именин Александра, и чадолюбивый отец разделил человек на семь свою радость и свою бутылку шампанского».

Да и сам Пушкин писал как-то жене: «Буду ежегодно праздновать родины и крестины, сверх положенных имянин».

Но почему тогда друзья поэта поздравляют его с днем ангела в совсем иной день?

Петр Александрович Плетнев пишет из Петербурга Пушкину 29 августа 1825 года: «…Не имянинник ли ты завтра? Поздравляю тебя и целую».

А 30 августа 1833 года Вильгельм Кюхельбекер, вспоминая о своих друзьях, записывает в дневнике: «Что делают мои именинники: Одоевский, Бестужев, Плещеев и Пушкин? Дай Боже им — если не счастья (оно на земле не бывает), по крайней мере — спокойствия сердечного…»

Именно 30 августа (12 сентября по новому стилю) церковь чтит память благоверного князя Александра Невского. В царствование Петра Великого в тот день мощи святого князя перенесены из Владимира в Санкт-Петербург.

30 августа отдается дань памяти преподобному Александру Свирскому, основателю Александро-Свирского монастыря в Олонецком крае, угоднику, удостоившемуся явления Пресвятой Троицы. Тем же августовским днем поминают и святого патриарха Константинопольского Александра.

Но у первого биографа поэта Петра Ивановича Бартенева есть ссылка, что 2 июня, в день именин А. С. Пушкина, отмечается «память Александра — архиепископа Константинопольского». Почему же тогда имени святого патриарха нет в православных календарях ни по старому стилю (2 июня), ни — по новому (15 июня)?

Раскрыть загадку помогла Надежда Геннадиевна Бекенева, в недавнем прошлом хранительница иконы Владимирской Богоматери, а ныне — заведующая отделом древнерусского искусства Государственной Третьяковской галереи. Она вернулась из Лондона, где с успехом прошла выставка древне-московской иконописи, — разговор зашел об Англии, о живущих там потомках поэта, породнившихся с королевской семьей, и о самом Александре Сергеевиче. Оказалось, что и Надежда Геннадиевна тоже давно и безуспешно пытается выяснить, кто же был святым покровителем поэта.

В конце концов мы пришли к обоюдному решению: прочитать жития всех православных святых с именем Александр. Где-то ведь должна быть какая-то ссылка, зацепка! И верно, в одном старинном богословском словаре искомый ответ был найден. Приведем его полностью: «Александр, св. патриарх цареградский. Св. Александр во время первого Вселенского собора был уже епископом и занимал на соборе место св. Митрофана, не присутствовавшего на соборе по старости. По смерти св. Митрофана занял его кафедру, святительствовал 13 лет и скончался в 340 г. в глубокой старости. Память его 30 августа и в сырную субботу. По Прологу память его вторично 2-го июня».

Вот почему имени патриарха Константинопольского и нет ныне в православных святцах. Ведь Пролог — это старославянский свод житий святых, а самый первый список древнерусского Пролога восходит к XII веку!

Итак, память Александра, патриарха Константинопольского (Цареградского), церковь празднует в начале июня лишь вторично. И днем именин поэта можно с полным на то правом назвать 30 августа, а ныне —12 сентября.

Знаменательно, что Александр Сергеевич находился под покровительством сразу трех святых Православной церкви: благоверного князя Александра Невского (с ним поэт связан и дальними кровными узами!), преподобного Александра Свирского и патриарха Константинопольского Александра!

В городе небесного покровителя поэта — Константинополе (Царьграде) приняла крещение княгиня Ольга, первая русская христианка, соединенная с Пушкиным тридцатью коленами родства. Из Константинополе же волею Петра был доставлен в северную страну маленький арапчонок Абрам Ганнибал, в будущем — прадед поэта.

Царь-город… Царь-поэт… Так и при жизни, шутливо порой, величали Александра Пушкина его друзья. Необъяснимые исторические параллели…

Разыскания на том не закончились: продолжением их послужила удивительная встреча с монахиней Серафимой (в миру Розовой).

Матушка Серафима, несмотря на свои почтенные годы (в ту пору ей, насельнице богадельни при Московском храме Всех Святых, сравнялось 99 лет!) сохранила ясный разум и великолепную память. В двадцатых годах прошлого столетия на Высших литературных курсах ей посчастливилось слушать лекции известных пушкинистов. Училась в медицинском институте, защитила диссертацию по истории отечественной медицины, работала в различных издательствах, и стала… тайной монахиней. Матушка Серафима убеждена, что отроком Александр Пушкин уже прекрасно знал жития святых, и свидетельством тому — его ранняя неоконченная поэма «Монах», в основе коей положено житие Иоанна Новгородского.

Около трех часов длилась наша беседа, а на прощание матушка Серафима подарила мне свою последнюю работу — только что увидевшую свет «Настольную книгу мирянина на 1998 год», где на каждый день приводятся краткие жития святых и стихиры. Уже дома, раскрыв книгу, нашла и заветный для Александра Сергеевича день — 30 августа.

Вот и стихира в память святителя Александра Константинопольского: «Всеблаженне Александре, пастырь Церкви был еси, Православия поборник, Ариеву ересь низложив мудре, молитвами твоими…»

Александр, патриарх Константинопольский, прославился своей борьбой с язычниками-философами. Известен случай, когда во время спора с неким мудрецом, проповедником ереси, святой Александр, не стерпев оскорбительных для христианина доводов, обратился к нему со словами: «Именем Господа моего Иисуса Христа повелеваю тебе замолчать», и тот враз онемел. Тогда испуганный мудрец-еретик пал к ногам Александра, знаками объявив ему о своем глубоком раскаянии, — и тотчас великий дар речи вернулся к нему. Древний философ уверовал во Христа и принял крещение.

Гениальный пушкинский «Пророк»… Как знать, не отсюда ли, не из жития патриарха Константинопольского Александра, небесного покровителя поэта, родились эти вдохновенные строки?

Родовые традиции были святы для Пушкина. Имя предков своих чтил он выше собственной поэтической славы.

«В роде бояр Пушкиных с незапамятных времен хранилась металлическая ладанка, — свидетельствовала Александра Петровна Арапова, урожденная Ланская, — с довольно грубо гравированным на ней Всевидящим Оком и наглухо заключенной в ней частицей Ризы Господней. Она — обязательное достояние старшего сына, и ему вменяется в обязанность 10 июля, в день праздника положения Ризы, служить перед этой святыней молебен. Пушкин всю свою жизнь это исполнял и завещал жене соблюдать то же самое, а когда наступит время, вручить ее старшему сыну, взяв с него обещание никогда не уклоняться от семейного обета».

Вот еще одно свидетельство Елены Александровны Пушкиной, внучки поэта:

«Маленькой девочкой меня с братом Колей каждый день в начале июня возили в Чудов монастырь. Это было, кажется, в день Влахернской Божьей матери. В Чудовом монастыре мы всегда служили молебен, если не ошибаюсь, святителю Алексею. Это было так давно, как во сне. Я помню, меня не пускали к мощам святителя, что меня очень обижало. Я смутно слышала, что один из святителей русской земли был предком Пушкиных и что ладанка святителя из поколения в поколение переходит к старшему в роду.

Я видела у отца эту древнюю серебряную ладанку, истертую и тонкую. По преданию, в ней были частицы Ризы Господней. Древнюю ладанку носил всегда и мой дед Александр Сергеевич».

Священная реликвия, история обретения которой восходит к царствованию Михаила Федоровича, счастливо сохранилась.

К сожалению, на исходе двадцатого века со смертью ее последней владелицы Наталии Сергеевны Шепелевой, урожденной Мезенцовой, правнучки поэта (замечу, тоже последней!), святыня покинула пушкинский род. Такова была воля той, что берегла ее многие годы от чужих недобрых глаз, — не продала, не отдала в музей, не потеряла… Носила святую ладанку на груди, не расставаясь с ней до самого смертного часа. Не суждено было Наталии Сергеевне дожить до двухсотлетнего юбилея своего великого прадеда всего-то два месяца.

На ее долгую жизнь выпало великое множество испытаний. И не святая ли ладанка давала ей силы превозмочь все потери и обиды, оставаясь чистой и незлобивой душой?

Эта самая бесценная ныне и самая потаенная пушкинская реликвия! Мне посчастливилось видеть ее, и более того, приложиться к святыне в день поистине знаменательный — 23 июля 2007 года — в празднование положения честной Ризы Господней. В обычной московской квартире, на юго-западе столицы, где живет ныне владелец реликвии, родственник Наталии Сергеевны по мужу, отец Дмитрий отслужил благодарственный молебен…

Духовный обет исполняется и ныне, в двадцать первом столетии!

Какие удивительные открытия таятся еще в полном родословии поэта! Не ведали генеалоги и биографы Александра Сергеевича, что является он прямым потомком двенадцати православных святых! По боковым ветвям в роду поэта можно назвать более тридцати святых имен: князь Андрей Боголюбский и грузинская царица Тамара Великая, княгиня Анна Новгородская, князья-братья Борис и Глеб, князь Дмитрий Донской и его жена благоверная княгиня Евдокия.

Поистине, полные провидческого смысла пушкинские строки:

О святых предках поэта, прославивших «свое иноческое имя в истории нашего отечества», уже рассказано на страницах книги: о мудрой киевской княгине Ольге и ее внуке Владимире I, крестившем Русь, о благоверной супруге Всеволода III Большое Гнездо княгине Марии и князе-ратнике Александре Невском, о князе-мученике Михаиле Тверском.

Вот краткие жизнеописания еще семи святых Русской православной церкви, связанных узами родства с Александром Пушкиным, тех, кто стяжал себе не мирскую славу, но небесную, кто жизнь свою превратил в подвиг служения Богу и Отечеству.

С благословения своего деда великого князя Всеволода Ярославича 12-летний Мстислав стал править в Новгороде. Позже княжил в Ростове.

В битве на реке Колокше в 1096 году разгромил войска своего дяди — черниговского князя Олега, начавшего братоубийственную войну. Впоследствии Мстислав сумел примирить Олега с его двоюродными братьями — князья съехались в Любече «на устроенье мира», где целовали крест.

После похода на Чудь в 1116 году князь Мстислав укрепил новгородскую крепость — «заложил Новгород велик».

Не единожды Мстиславовы дружины одерживали блистательные победы над половцами, извечными врагами Руси.

После кончины отца, Владимира Мономаха, в 1125 году Мстислав взошел на киевский великокняжеский престол.

При Мстиславе, нареченном Великим, в Новгороде и Киеве было воздвигнуто множество храмов и церквей. Погребен князь в им же построенном храме великомученика Феодора.

Почитался благоверный князь Мстислав при жизни. И не только в русских княжествах, но и в других славянских землях. Был женат на дочери шведского короля Христине.

Великий князь киевский, князь смоленский. Сын Мстислава Великого. Родной брат святого князя Всеволода Мстиславича. Один из выдающихся государственных и церковных деятелей Древней Руси.

При нем начался расцвет и возвышение Смоленского княжества, строительство в нем новых городов, храмов и монастырей. «Строителем Церкви» именовали святого князя.

Ростислав Мстиславич стал и родоначальником династии смоленских князей.

В 1150–1160-х годах князь Ростислав вынужден был вступить в борьбу за Киев, разгоревшуюся между князьями Ольговичами и Мономашичами. Трижды занимал он великий киевский стол: в 1154-м, в 1159–1160 и в 1161–1167 годах.

Летописцы упоминали о государственной мудрости Ростислава, его справедливости. Сам же князь не раз изъявлял желание постричься в монахи святой обители.

Но его мечтам не суждено было сбыться: возвращаясь из новгородского похода, Ростислав занемог и умер по пути в Киев. Согласно завещанию, был погребен в киевском Феодоровском монастыре.

Михаил Черниговский, сын Всеволода Святославича Чермного, княжил в Переяславле-южном с 1206 года.

Князем черниговским Михаил стал в 1223 году после гибели в битве на Калке его дяди Мстислава Черниговского. Недолго княжил он в Новгороде и вскоре возвратился в свою вотчину.

В 1235 году князь Михаил был провозглашен великим киевским князем. Когда же стотысячное ордынское войско подступило к киевским стенам, Михаил вынужден был бежать в Венгрию. Он пытался убедить венгерских, польских, немецких правителей объединить свои усилия для борьбы с Ордой. Но его надежды не сбылись, и Михаил вернулся в разоренный Киев. Позже, в 1245 году, он стал княжить в городе Чернигове.

Ордынские ханы, решив расправиться с непокорным князем, вызвали его в Волжскую Орду. Благоверный князь отказался поклониться огню и языческим кумирам, как того требовали от него. Вместе со своим верным боярином Феодором предан был мученической смерти. Сам Батый удивлялся твердости князя и называл его великим мужем.

Мощи русского мученика, погибшего в Орде, были погребены в Чернигове, а позже перевезены в Москву, в кремлевский Архангельский собор.

Святой князь Василий (Василько)

Старший внук Всеволода III Большое Гнездо. Родился в Ростове, где в то время княжил его отец, князь Константин Всеволодович, прозванный за свою ученость Мудрым.

Десяти лет от роду (его отец умер в 1219-м) получил в удел Ростов. Наставником юного князя стал его родной дядя Юрий II Всеволодович, после смерти Константина занявший великокняжеский престол.

В жестокой схватке сошлись русские дружины с Батыевой ратью 4 марта 1238 года на реке Сити. В том страшном бою князь Юрий пал под ударами татарских мечей, а израненный Василько оказался в плену.

Молодой князь не внял льстивым татарским посулам — перейти к ним на службу, не изменил вере и отечеству, за что и принял мученическую смерть: князя убили, а тело его бросили в лесу.

Вдова погибшего князя, Мария, дочь Михаила Черниговского, отыскала в лесу тело мужа и погребла его в ростовской церкви.

Летописи сохранили прекрасный облик молодого князя: был Василько «лицом красив, очами светел и грозен, храбр безмерно на охоте, сердцем отходчив, к боярам ласков».

Князь Петр наследовал муромский стол от своего отца — князя Юрия Владимировича в 1203 году.

Старинное сказание повествует о том, как заболевшему проказой князю Петру дано было видение: от страшного недуга излечит его простая дева, дочь лесничего. Что и сбылось: благочестивая Феврония «в глуши лесной, средь муромских пустыней» исцелила князя и стала затем его женой. Но высокомерные муромские бояре воспротивились женитьбе князя на простолюдинке и потребовали, чтобы князь отказался от нее. Петр боярскую волю не исполнил, и тогда супругов изгнали из города. На лодке отплыли они по Оке из Мурома. Но вскоре Муром постигли неисчислимые напасти, и народ слезно просил князя и его жену вернуться.

Святые супруги прославились своим милосердием, их княжение было особо благодетельным для Мурома. По взаимному согласию они приняли монашеский постриг с именами Давид и Евфросиния.

Скончались муромские чудотворцы 25 июня 1228 года — в один день и час, были погребены в одной гробнице в соборе Рождества Богородицы, «в славной, в Муромской земле…».

С жизнью и деяниями этой святой супружеской четы вполне соотносятся и пушкинские строки: «Предания русские ничуть не уступают в фантастической поэзии преданиям ирландским и германским <…> особенно легенды о киевских чудотворцах; прелесть простоты и вымысла!»

Княгиня Анна, правнучка святого князя Василька Ростовского и дочь ростовского князя Дмитрия Борисовича, стала женой великого князя Михаила Тверского в 1299 году. После смерти в Орде своего мужа, святого мученика, отказалась от мира и, приняв постриг под именем Евфросинии, ушла в тверской Софийский монастырь. В дальнейшем была монахиней Успенского монастыря в Кашине, где приняла схиму с именем Анна.

Ей пришлось пережить смерть своего сына — князя Дмитрия Михайловича Грозные Очи: он был убит в Орде. Та же горькая участь постигла и другого ее сына — тверского князя Александра. Имя святой Анны воссияло в Смутное время, в 1611 году, когда ее небесное заступничество, по сказанию, трижды спасло город от нашествия поляков.

В царствование Алексея Михайловича православная церковь причислила Анну к лику святых. Но в 1677 году по велению патриарха Иоакима имя святой княгини было вычеркнуто из святцев. И лишь в 1909-м, в правление последнего российского императора Николая II, княгине Анне Кашинской, прямой прародительнице поэта, вернули ее небесную славу.

Всего за полгода до своей кончины Пушкин создал одно из самых своих сокровенных творений — «Отцы пустынники и жены непорочны…». Это гениальное переложение великопостной молитвы Ефрема Сирина, любимой пушкинской молитвы.

«Приближаюсь к тому времени, когда перестало земное быть для меня занимательным», — записал некогда поэт.

«Пушкин как нравственная личность и православный христианин» — так именовал свою статью, вышедшую в 1929 году в Белграде, русский священник митрополит Антоний (Храповицкий). Одним из первых он сумел постичь творчество поэта как великую миссию, возложенную на него Творцом. (Иерархи Русской православной церкви прочили митрополита Антония в патриархи «всея Руси», но ему не суждено было им стать.)

Митрополит Антоний из многих памятных церковных дат особо чтил день святого князя Владимира. От этого великого корня, предтечи христианской культуры, по его глубокой вере, и взросло то могучее древо, что дало России Пушкина, Достоевского — гениев русского духа.

Безмерно скорбит отец Антоний о безвременной кончине Пушкина и все же находит слова, дарующие высшее прозрение: «Совершенно освободиться от остатков гордыни, закрепившейся в нелепом предрассудке дуэли, — это самое трудное в христианском подвиге человеческой души, и сего достигает она после долгих лет духовной борьбы с собою. Достиг бы этого и Пушкин, если бы Бог продлил жизнь гениального поэта до старости».

И все же судьба была милостива к поэту: его выстрел — по Божьей милости! — не достиг цели. Пушкин умер не убийцей. Более того, он просил не мстить за него Дантесу! Как это важно для всей его долгой и необычайно высокой посмертной судьбы.

Ему было даровано три дня, чтобы проститься с женой и детьми, друзьями, исповедаться перед кончиной и уйти в мир иной христианином.

«Душа бессмертная, от бренного тела, как птица из растерзанной сети, весело излетевши, воспаряет в рай богонасажденный, где вечно цветет древо жизни, где жилище самому Христу и избранным его». Эти строки из проповеди Георгия Кониского, архиепископа Белорусского, которым столь восхищался Пушкин, вошли в его статью о духовном пастыре и увидели свет в журнале «Современник» в начале 1836-го. Впереди был еще один — самый трудный — год в жизни поэта. Последний…

Всякий раз бывая в Санкт-Петербурге, в Пушкинском Доме, и поднимаясь по парадной лестнице мимо старинных часов, представляющих собой копию памятника героям 1612 года Минину и Пожарскому скульптора Мартоса, невольно вспоминаешь слова поэта о знаменитом памятнике, воздвигнутом в Москве на Красной площади: «Надпись Гражданину Минину, конечно, не удовлетворительна: он для нас или мещанин Косма Минин по прозванию Сухорукой, или думный дворянин Косма Минич Сухорукой, или, наконец, Кузьма Минин, выборный человек от всего Московского Государства, как назван он в грамоте о избрании Михаила Федоровича Романова. Все это не худо было бы знать, так же как имя и отчество князя Пожарского…»

Подобное историческое забвение тревожило и огорчало поэта. Те же невеселые мысли владеют и героем пушкинского «Романа в письмах»: «Я без прискорбия никогда не мог видеть уничижения наших исторических родов; никто у нас ими не дорожит, начиная с тех, которые им принадлежат. Да какой гордости воспоминаний ожидать от народа, у которого пишут на памятнике: Гражданину Минину и Князю Пожарскому. Какой Князь Пожарский? Что такое гражданин Минин? Был Окольничий князь Дмитрий Михайлович Пожарский и мещанин Козьма Минич Сухорукой, выборный человек от всего Государства. Но отечество забыло даже настоящие имена своих избавителей. Прошедшее для нас не существует…»

Князь Дмитрий Михайлович Пожарский родился 1 ноября 1578 года. Истоки его рода восходят к Ивану Всеволодовичу Стародубскому (Стародубу), сыну Всеволода III Большое Гнездо, — прямому предку А. С. Пушкина.

Иван Всеволодович — родной брат Ярослава II и дядя Александра Невского. Иван Стародубский приходился Дмитрию Пожарскому прямым предком в 12-м колене. В родословии князей Пожарских известен и Василий Андреевич Стародубский, князь Рюрикович. В достопамятном 1380 году Василий Стародубский был одним из тех, кто героически сражался против ненавистных полчищ Мамая. Он же стал родоначальником славной фамилии: Пожарскими его потомки стали прозываться в память о сожженном татарами городке Родогость в Суздальском княжестве, получившем позднее название Пожар.

Его далекий потомок также стяжал себе ратную славу — князь Дмитрий Пожарский участвовал еще в первом народном ополчении и прославился в боях с поляками за Москву в марте 1611 года. В сражениях он командовал отрядом ратников, был тяжело ранен. После ранения жил в своем родовом имении Мугреево под Нижним Новгородом, где восстанавливал былые силы.

В эти-то тяжкие и лихие времена и обратились нижегородцы с нижайшей просьбой к князю — встать во главе нового народного ополчения.

…Ранней весной 1612 года первые отряды ополченцев под предводительством князя Дмитрия Пожарского и Козьмы Минина подошли к древнему Ярославлю. Сюда, под княжеские знамена, стекались вооруженные отряды из Ржева, Вологды, Твери, Старицы, Дмитрова. Подоспели на подмогу князю двадцать казачьих атаманов со своими людьми, примкнул к ополчению и сибирский царевич Араслан с большой ратью.

Поляки, прознав о готовящемся наступлении на Москву, выслали в помощь своему московскому гарнизону 12-тысячное войско во главе с гетманом Ходкевичем. Следом за польскими полками двигался и тяжело груженный съестными припасами обоз.

Весть о том побудила Дмитрия Пожарского спешно трубить сбор: князь решил сразиться с поляками еще на подступах к Москве. В августе ополченцы осадили Москву, а еще через несколько дней к русской столице подошло и разноплеменное воинство гетмана, собранное чуть ли не со всей Европы, — были в нем польские и венгерские гусары, немецкие пехотинцы и французские пушкари.

[Из черновика]

Ровно через двести лет после гражданского подвига князя Дмитрия Пожарского, в 1812 году другой сын России, Михаил Кутузов, повторил его — освободил Москву от французских оккупантов.

Лицеисту Александру Пушкину в его отроческие годы суждено было стать свидетелем начала «великих дел» — войны с Наполеоном:

Впечатления юных лет не забудутся поэтом. Может, оттого столь ревностно относился Пушкин к любым выпадам против родной ему Москвы, такой великой ценой заплатившей за победу: «Больно для русского сердца слушать таковые отзывы о матушке Москве, о Москве белокаменной, о Москве, пострадавшей в 1612 году от поляков, а в 1812 году от всякого сброду».

«Свершитель Кутузов, — так именовал поэт знаменитого полководца, — …кто низложил Наполеона и вознес Россию на ту степень, на которой она явилась в 1813 году».

Далекий предок Михаила Илларионовича Кутузова, «муж честна» Гавриил, прибыл на Русь из Пруссии во времена княжения Александра Невского. Сам Гавриил, его сын Андрей и внук Прокша (Гавриил) погребены в Новгороде, в церкви Святого Спаса. От правнука «мужа честна» Александра Прокшича, по прозванию Кутуз, и пошла фамилия Кутузовых.

Внук Александра Кутуза, боярин Василий Ананьевич, получивший прозвище Голенище, стал родоначальником Голенищевых-Кутузовых. Известно, что в 1471 году был он новгородским посадником. А в 1475-м состоял в должности степенного посадника. В том же году (18 ноября) боярин Василий Голенище встречал великого князя Ивана III, а на следующий день был взят под стражу и сослан в Муром. Старший его сын, Василий Васильевич, имел шестерых сыновей, из коих первенец, Степан Васильевич, и стал прямым предком фельдмаршала.

Отец будущего полководца Илларион Матвеевич Голенищев-Кутузов служил по Инженерному ведомству: руководил работами по укреплению берегов Мойки, прокладке каналов в Петербурге и Кронштадте. Отставной генерал-поручик, он в

1779 году был избран в предводители псковского дворянства. Сенатор и тайный советник, И. М. Голенищев-Кутузов за свои глубокие познания получил прозвание «Разумная книга». Его женой стала Анна Ивановна Беклемишева. В этом брачном союзе 5 сентября 1745 года и родился сын Михаил.

Четырнадцатилетним юношей он окончил Инженерное училище в звании каптенармуса и был оставлен при школе преподавателем математики. В 1761-м вступил на военную стезю: стал прапорщиком Астраханского пехотного полка, которым в то время командовал Александр Васильевич Суворов. Был одним из любимейших учеников Суворова и участником многих его походов. Отличился в боях с турками, особо — при взятии крепости Очаков (1788) и при штурме Измаила (1790). Во время русско-австро-французской кампании (1805) возглавил командование русскими войсками и благодаря умелой стратегии сумел предотвратить, казалось, неминуемое окружение своей армии. В русско-турецкую войну (1806–1812) командовал молдавской армией и под Рущуком и Слободзеей разгромил турецкие войска. Благодаря этим победам был заключен выгодный для России Бухарестский договор. И вот — год 1812-й…

8 августа 1812 года, когда наполеоновские войска, вдохновленные своими победами, устремились к Москве, Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов был назначен главнокомандующим Русской армией. Командование он принял 17 августа 1812 года в Царево-Займище, близ Смоленска. Русские войска под предводительством Кутузова 24 августа подошли к Бородину, а уже 26 августа произошло генеральное сражение.

Накануне Бородинской битвы Кутузов вместе со всеми воинами истово молился перед иконой Смоленской Божией Матери («Одигитрии»), которую носили по военному лагерю.

В XI столетии этим чудотворным образом византийский император Константин Мономах благословил брак своей дочери Анны и черниговского князя Всеволода — далеких предков Пушкина.

«Из всех моих сражений самое ужасное то, которое я дал под Москвой, — вспоминал Наполеон в своем изгнании на острове Святой Елены. — Французы показали себя достойными одержать победу, а русские стяжали право быть непобедимыми».

Русский полководец, полагал Пушкин, «…в великий 1812 год… взял на свою долю все невзгоды отступления, всю ответственность за неизбежные уроны, предоставя своему бессмертному преемнику славу отпора, побед и полного торжества…».

Кутузов принял тогда единственно верное и спасительное решение — сдать Москву. Известны слова, сказанные им на военном совете в Филях: «С потерей Москвы еще не потеряна Россия, с потерей же армии Россия потеряна».

«Один Кутузов мог предложить Бородинское сражение; один Кутузов мог отдать Москву неприятелю, один Кутузов мог оставаться в этом мудром, деятельном бездействии, усыпляя Наполеона на пожарище Москвы и выжидая роковой минуты: ибо Кутузов один облечен был в народную доверенность, которую так чудно он оправдал!» — с восхищением писал поэт.

И как согласуются эти поэтические строки с пушкинской прозой — диалогом героев «Рославлева» — княжны Полины и пленного французского офицера Синекура: «Боже мой! Он погиб, — сказал Синекур. — Как, разве вы не видите, что пожар Москвы есть гибель всему французскому войску, что Наполеону негде, нечем будет держаться, что он принужден будет скорее отступить сквозь разоренную опустелую сторону при приближении зимы, с войском расстроенным и недовольным! И вы могли думать, что французы сами изрыли себе ад! нет, нет, русские, русские зажгли Москву. Ужасное, варварское великодушие! Теперь, все решено: ваше отечество вышло из опасности <…>

— …Неужели, — сказала она, — Синекур прав, и пожар Москвы наших рук дело? <…> Вселенная изумится великой жертве!.. Честь наша спасена; никогда Европа не осмелится уже бороться с народом, который рубит сам себе руки и жжет свою столицу».

В октябре 1812 года Наполеон покинул столь манивший прежде его воображение древний город, теперь же пустой и сожженный, и двинул свои войска на богатый, не тронутый войной юг России. Но планам его не суждено было осуществиться: Старая Калужская, Тульская и Рязанская дороги были уже перекрыты армией Кутузова.

Главный штаб Русской армии разместился в Полотняном Заводе, старинном имении Гончаровых, неподалеку от Калуги. На третьем этаже фамильного особняка находился кабинет главнокомандующего Михаила Илларионовича Кутузова. (Полотняным Заводом помечены и письма Кутузова).

Так судьба причудливо свела жизненные пути великого полководца и великого поэта. Ведь именно в Полотняном Заводе прошли детство и юность избранницы Пушкина — прекрасной Натали. Бывая в имении, поэт, конечно же, не без трепета душевного заходил в кутузовский кабинет — память о полководце благоговейно хранилась в семье Гончаровых.

Отметим также, что Наталия Гончарова родилась 27 августа 1812 года, на следующий день после Бородинской битвы. А 26 августа — Натальин день (именины обеих Наталий, жены и тещи поэта) всегда пышно отмечали и Пушкины, и Гончаровы. «Вчера были твои именины, сегодня твое рождение. Поздравляю тебя и себя, мой ангел»; «Поздравляю тебя со днем твоего ангела, мой ангел, целую тебя заочно в очи…» — такие поздравления Пушкин обычно отправлял жене к праздничному дню. Не забывал и о своей теще — «матушке» Наталье Ивановне: «…поздравляю Вас со днем 26 августа; и сердечно благодарю вас за 27-ое».

26 августа — день поистине судьбоносный в русской истории. В этот день в 1395 году Москва с помощью чудотворного образа Владимирской Богоматери была спасена от орд Тамерлана. В 1612 году в тот же августовский день отряды народного ополчения князя Дмитрия Пожарского разгромили поляков в битве за Москву. И 26 августа 1812 года под Москвой произошло великое Бородинское сражение.

…Итак, в октябре под Тарутино, а затем и под Малоярославцем пришлось французским войскам принять жестокие бои. Прорваться на благодатный российский юг Наполеону не удалось.

«Остановилось завоевание мира. Двадцать лет непрерывных побед рассыпались в прах», — с горечью констатировал генерал Сегюр, адъютант Наполеона. Вновь французские гренадеры вынуждены были идти по Старой Смоленской дороге, по местам, ими же разрушенным и разграбленным. Только теперь то была армия побежденных.

1612 и 1812 годы… История повторилась — Россия вновь стала победительницей. И вот что еще знаменательно: оказалось — и князя Дмитрия Пожарского, и генерал-фельдмаршала Михаила Кутузова связывают еще и кровные узы. Матери прославленных полководцев — Ефросиния Федоровна и Анна Ивановна — принадлежали к одной фамилии — Беклемишевых. Их сыновья — Дмитрий Пожарский и Михаил Кутузов — вошли в российскую историю ратоборцами, спасителями Отечества. Их волей, умом и талантом слагались победы.

Через род Беклемишевых соединились генеалогические линии двух выдающихся полководцев. Бесспорно, это родство очень дальнее, и можно говорить скорее о духовных корнях, нежели о кровной связи. Но все же она прослеживается: Дмитрий Пожарский — пятиюродный брат Петра Васильевича Беклемишева, щура М. И. Кутузова. А сам Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов через фамилии Беклемишевых и Толстых состоял в свойстве с Александром Сергеевичем Пушкиным.

Но помимо далеких родственных связей были еще и дружеские. Поэт числил в своих друзьях дочь столь чтимого им полководца Кутузова Елизавету Михайловну Хитрово и его внучку графиню Долли Фикельмон.

…Победный 1813 год был ознаменован артиллерийским салютом из пушек Петропавловской крепости во славу полного освобождения Отечества.

Александру Пушкину шел четырнадцатый год…

Светлейший князь смоленский, генерал-фельдмаршал, кавалер многих российских орденов, Михаил Илларионович Кутузов не дожил до того торжественного дня, когда русские войска парадным маршем прошли по Парижу. Он скончался 16 апреля 1813 года в силезском городке Бунцлау[70], тело его было перевезено в Петербург и с подобающими воинскими почестями погребено в Казанском соборе.

К памяти славного российского полководца, осененной победами двенадцатого года, обращены «искренние и излиянные из души» пушкинские стихи:

Поэта живо интересовало все, что было связано с историей рода Ганнибалов. Памяти его родоначальника Абрама Петровича, сподвижника и любимца Петра I, посвящены многие поэтические строки, роман «Арап Петра Великого», так и не завершенный Александром Сергеевичем. «…Среди русских литераторов один я имею в числе своих предков негра», — напишет в одном из писем поэт.

«Родословная матери моей еще любопытнее. Дед ее был негр, сын владетельного князька. Русский посланник в Константинополе как-то достал его из сераля, где содержался он аманатом, и отослал его Петру Первому вместе с двумя другими арапчатами», — так начинает Пушкин жизнеописание своего прадеда в автобиографических записках.

Считалось, что Абрам Ганнибал родился в Логоне в Северной Абиссинии. «Он был родом африканский арап из Абиссинии; сын одного из тамошних могущественных и богатых влиятельных князей, — повествует „Немецкая биография“[71] прадеда поэта, — горделиво возводящего свое происхождение по прямой линии к роду знаменитого Ганнибала, грозы Рима».

Известный пушкинист С. С. Гейченко привел в своей книге «Пушкиногорье» любопытные сведения об истоках рода Ганнибалов, собранные корреспондентом «Известий» в Эфиопии: «Н. М. Хохлову удалось установить, что пушкинское „Логань“ — это не имя, и вовсе не Логань, а лого — название народности, небольшого племени в провинции Тигрэ в Эритрее. Что земли этой провинции испокон веков известны как владения бахар негашей, из рода которых вышел Абрам Петрович, что бахар негаш — это не фамилия, а титул, звание, даваемое негусом Эфиопии начальнику северной части страны. Что слово „бахар“ значит в переводе море, а „негаш“ — правитель, губернатор. Бахар негаш — губернатор приморской провинции.

Образованные эфиопы знают о родстве бахар негашей с Пушкиным. Во многих домах висят на стенах портреты нашего поэта. К сожалению, в Эфиопии трудно восстановить родословную. Фамилии как таковой здесь нет. Есть два имени: собственное и имя отца. Имя деда уже не сохраняется: деды, прадеды, прапрадеды, их дела, жизнь, чины остаются лишь предметом семейных воспоминаний. Вот почему так трудно отыскать следы предков Абрама Петровича».

Журналист подметил и характерные черты соплеменников Ганнибала: «…курчавость, пружинистость волос, острый взгляд коричневатых глаз, утолщенные губы, подвижность ноздрей, быстрый переход от задумчивости и грусти к оживленной перепалке и веселью».

О предках Абрама Ганнибала сведений почти нет, неизвестно и имя его матери (по некоторым источникам числится она тридцатой женой абиссинского князя).

И вновь пушкинские строки: «До глубокой старости Аннибал[72] помнил еще Африку, роскошную жизнь отца, 19 братьев, из коих он был меньшой; помнил, как их водили к отцу, с руками, связанными за спину (дабы избежать возможных покушений на жизнь властительного отца. — Примеч. авт.), между тем, как он один был свободен и плавал под фонтанами отеческого дома; помнил также любимую сестру свою Лагань, плывшую издали за кораблем, на котором он удалялся».

Со слезами на глазах вспоминал Абрам Петрович благородство своей сестры, пытавшейся спасти любимого брата и утонувшей в море, когда его, семилетнего мальчика, увозили на корабле в Турцию. Где-то далеко, «в прохладе сладостной фонтанов…», остался родной дом… В Константинополе, в султанском серале, и прожил маленький заложник около года.

Исполняя желание Петра I привезти в Россию несколько «африканских арапчат», «которые бы поражали самым внешним видом, чтобы выставить их затем примером своему народу», граф Савва Лукич Владиславич-Рагузинский в числе трех мальчиков, «расторопных и способных», отправил из Константинополя и мальчика Ибрагима. Известно, что арапчата прибыли из Турции в Москву в феврале 1705 года и поступили под начало графа Ф. А. Головина, управителя Посольского приказа.

«…Выехал я в Россию из Царяграда при графе Саве Владиславиче», — много позже напишет Абрам Петрович.

«Государь крестил маленького Ибрагима … и дал ему фамилию Ганибал. В крещении наименован он был Петром, но как он плакал и не хотел носить нового имени, то до самой смерти назывался Абрамом», — напишет Пушкин о детских годах прадеда.

Фамилией Ганнибал Абрам Петрович стал подписываться значительно позднее, в зрелые годы, первая же фамилия — Петров, как и отчество, была дана в честь его «августейшего восприемника». «До 1716 году Ганнибал находился неотлучно при особе государя, спал в его токарне, сопровождал его во всех походах», — отмечает поэт.

Тринадцатилетним подростком Абрам Ганнибал получил свое первое боевое крещение в Полтавской битве[73]. Об этом знаменательном факте Пушкин вспоминает и в письме к брату Льву: «Присоветуй Рылееву в новой его поэме поместить в свите Петра I нашего дедушку. Его арапская рожа произведет странное действие на всю картину Полтавской битвы». Абраму Петровичу довелось стать участником и других знаменитых баталий под предводительством Петра Великого: сражения при Гангуте, Прутского похода. Молодой арап находился неотлучно при государе, исполняя обязанности его денщика и секретаря.

И как писал знаток Петровской эпохи историк И. И. Голиков[74]: «Сей российский Ганнибал, между другими дарованиями, имел чрезвычайную чуткость, так что, как бы он ни крепко спал, всегда на первый спрос просыпался и отвечал. Сия чуткость его была причиною, что монарх сделал его своим камердинером и повелевал ночью ложиться или в самой спальне, или подле оной»[75]. Петр отвечал своему питомцу искренней любовью и привязанностью.

Приехав в Париж в июне 1717 года, Петр I оставил там своего любимца, дабы тот в совершенстве изучил артиллерийские и фортификационные науки. Вот как о том повествует сам Абрам Петрович: «…послан я был для наук в чужие края и по всемилостивейшему Его Императорского Величества соизволению был в службе Его Королевского Величества Французского в лейб-гвардии капитаном…»

Обучался Ганнибал в военной артиллерийской школе при гарнизонной крепости Ла Фер и показал в учебе отличные успехи. В начавшейся в 1719 году войне с Испанией он в рядах французских волонтеров штурмовал города Фуэнтерабию и Сан-Себастьян и был ранен в голову в «одном подземном сражении» (в траншеях. — Примеч. авт.). За храбрость Ганнибал был произведен в офицеры французской армии.

И вновь записки поэта: «Петр I неоднократно призывал его к себе, но Ганибал не торопился, отговариваясь под разными предлогами. Наконец государь написал ему, что он неволить его не намерен, что предоставляет его доброй воле возвратиться в Россию или остаться во Франции, но что во всяком случае он никогда не оставит прежнего своего питомца. Тронутый Ганибал немедленно отправился в Петербург. Государь выехал к нему на встречу и благословил образом Петра и Павла, который хранился у его сыновей, но которого я не мог уж отыскать».

Не все исторически достоверно в рассказе Пушкина, да и сам он писал: «В России, где память замечательных людей скоро исчезает, по причине недостатка исторических записок, странная жизнь Аннибала известна только по семейственным преданиям». Многие документальные свидетельства о жизни и деяниях Абрама Петровича стали доступны исследователям сравнительно недавно.

В начале 1723 года, после своего почти шестилетнего пребывания за границей, царский крестник возвратился в Россию. И тотчас же был приставлен к делам: руководить инженерными работами в Кронштадте. По другой версии, он вернулся к своим прежним обязанностям, став личным секретарем Петра I и получив право заведовать царским кабинетом, в котором находились богатейшая библиотека, проекты и чертежи будущих сооружений. Кстати, и сам Абрам Ганнибал привез из Парижа прекрасную библиотеку, состоявшую из сочинений по математике, философии, географии, истории и прочим наукам.

Через год Петр определил своего любимца в бомбардирскую роту Преображенского полка, считавшуюся тогда наиболее привилегированной. Абраму Петровичу вменено было в обязанность обучать инженерному делу и математическим наукам унтер-офицеров и молодых солдат, «которых из молодых в кондукторы надлежит собрать». В конце 1724 года поручик Преображенского полка Абрам Ганнибал был послан в Ригу для строительства военных укреплений. Позже он преподавал точные науки наследнику престола Петру II, внуку Петра Великого.

К именинам императрицы Екатерины I Абрам Петрович преподнес ей рукопись собственного учебника в двух томах: по геометрии и по фортификации. В посвящении государыне автор писал о заветном желании: «…принести мой живот на жертву для интересу моего государя, который мне дал свет и учение…»[76]

«После смерти Петра Великого судьба его переменилась. Меншиков, опасаясь его влияния на императора Петра II, нашел способ удалить его от двора. Ганибал был переименован в майоры тобольского гарнизона и послан в Сибирь с препоручением измерить Китайскую стену. Ганибал пробыл там несколько времени, соскучился и самовольно возвратился в Петербург, узнав о паденьи Меншикова и надеясь на покровительство князей Долгоруких, с которыми был он связан. Судьба Долгоруких известна. Миних спас Ганибала, отправя его тайно в Ревельскую деревню, где и жил он около десяти лет в поминутном беспокойстве. До самой кончины своей он не мог без трепета слышать звон колокольчика», — описывает поэт жизненные перипетии прадеда.

Пушкина всегда влекла полная загадок и приключений, взлетов и гонений необычайная судьба его темнокожего предка. Один из недругов поэта, Фаддей Булгарин, думая унизить Пушкина, напечатал в «Северной пчеле» следующий опус: «…Рассказывают анекдот, что какой-то поэт в Испанской Америке, также подражатель Байрона, происходя от мулата или, не помню, от мулатки, стал доказывать, что один из предков его был негритянский принц. В ратуше города доискались, что в старину был процесс между шкипером и его помощником за этого негра, которого каждый из них хотел присвоить, и что шкипер доказывал, что он купил негра за бутылку рому!»

Пушкин дал своему «биографу» замечательную стихотворную отповедь:

«Подчеркивать пренебрежение к своему происхождению — черта смешная в выскочке и низкая в дворянине», — заметил как-то поэт. Честь рода, честь фамилии ценились им превыше всех жизненных благ и интересов.

Но не один лишь Булгарин-Фиглярин пытался унизить имя знаменитого арапа. И в книге Георга фон Гельбига, секретаря Саксонского посольства в Петербурге в конце XVIII столетия, приводились сведения, порочащие честь царского крестника. Все эти злобные выпады и заставили Пушкина в 1830 году взяться за перо: «В одной газете (почти официальной) сказано было, что прадед мой Абрам Петрович Ганнибал, крестник и воспитанник Петра Великого, наперсник его (как видно из собственноручного письма Екатерины II), отец Ганнибала, покорившего Наварин (см. памятник, воздвигнутый в Царском Селе гр. Ф. Г. Орлову), генерал-аншеф и проч. — был куплен шкипером за бутылку рому. Прадед мой, если был куплен, то, вероятно, дешево, но достался он шкиперу, коего имя всякой русской произносит с уважением и не всуе. Простительно выходцу не любить ни русских, ни России, ни истории ее, ни славы ее. Но не похвально ему за русскую ласку марать грязью священные страницы наших летописей, поносить лучших сограждан и, не довольствуясь современниками, издеваться над гробами праотцев».

Итак, после смерти Петра I многое изменилось для Ганнибала. В мае 1727 года по указу князя Меншикова, не питавшего нежных чувств к Петрову любимцу, Ганнибалу было предписано «ехать немедленно в Казань и… тамошнюю крепость осмотреть и каким образом ее починить или вновь запотребно рассудить, сделать цитадель, тому учинить план и проект».

Через 25 дней последовало новое назначение — в Тобольск, для возведения крепости, затем еще одно — строить Селенгинскую крепость на китайской границе. В книге Н. К. Телетовой «Забытые родственные связи А. С. Пушкина» приводится выписка за 1727 год из Иркутской летописи о том, что «в декабре прибыл из Тобольска лейб-гвардии бомбардирской роты поручик Абрам Петров, арап Ганнибал, для строения Селенгинской крепости». В этом документе времен сибирской ссылки Абрам Петрович впервые назван Ганнибалом; ранее подписывался он Петровым.

В начале января 1730 года по указу Верховного тайного совета Ганнибал подвергся аресту, в доме его произведен был обыск (Абрама Петровича считали причастным к делу княгини Волконской, подозреваемой в дворцовых интригах), а сам он под конвоем отправлен в Томск.

Неожиданно обстоятельства резко изменились. В ночь на 19 января 1730 года, накануне своей свадьбы с княжной Екатериной Долгоруковой, умер от оспы четырнадцатилетний император Петр II. На престол вступила Анна Иоанновна, племянница Петра I. По ее указу от 25 февраля, Ганнибалу надлежало «быть в Тобольском гарнизоне майором… оттуда (из Томска) его возвратить и из-за караула освободить… И буде которые письма от него отобраны, те ему возвратить».

И лишь в сентябре 1730 года последовал сенатский указ о переводе опального майора в Пернов (нынешний эстонский город Пярну). За Ганнибала хлопотали друзья, большую помощь в его вызволении из Сибири оказал граф Б. Х. Миних, имевший при дворе влиятельные связи. В те годы Миних ведал всем военно-инженерным делом в России, и такие способные, знающие свое дело люди, как Абрам Петрович Ганнибал, были ему крайне необходимы.

Казалось бы, все несчастья и превратности судьбы для Абрама Ганнибала должны на том и закончиться, но новые неприятности поджидали его — теперь уже… в супружеской жизни.

По приезде в Петербург в конце 1730 года Абрам Петрович познакомился с дочерью капитана галерного флота Андрея Диопера — красавицей-гречанкой Евдокией — и вскоре попросил ее руки. Венчание состоялось в начале следующего, 1731 года, в Петербурге, в церкви Симеона Богоприимца, что в Морской слободе. Ровно за сто лет до свадьбы правнука арапа Александра Пушкина.

Этот незаконченный набросок, по строю схожий с напевной русской песней, был написан Пушкиным в Михайловском в 1824 году, когда он собирал семейные предания о своем прадеде для будущего романа.

…Евдокия вышла замуж по принуждению, мужа не любила и супружеской верностью не отличалась. Ганнибал пытался всячески «образумить» жену: держал ее под караулом, не останавливался и перед жестокими наказаниями. Дознание по делу Евдокии Андреевны (по утверждению мужа, она якобы «с кондуктором Шишковым хотела его, Ганнибала, отравить и с ним, Шишковым, блуд чинила») велось в гарнизонной канцелярии. Несчастная давала все показания по желанию своего грозного супруга — побои и угрозы, видимо, не прекращались. В течение пяти лет, до решения суда, Евдокии, арестантке Госпитального двора, пришлось влачить нищенское существование. Семейная драма, несмотря на полный разрыв супружеских отношений, тянулась еще долгие годы.

«В семейственной жизни прадед мой Ганибал так же был несчастлив, как и прадед мой Пушкин, — писал поэт. — Первая жена его, красавица, родом гречанка, родила ему белую дочь. Он с нею развелся и принудил ее постричься в Тихвинском монастыре, а дочь ее Поликсену оставил при себе, дал ей тщательное воспитание, богатое приданое, но никогда не пускал ее себе на глаза. Вторая жена его, Христина Регина фон Шеберг, вышла за него в бытность его в Ревеле обер-комендантом и родила ему множество черных детей обоего пола».

В 1732 году состоялась покупка Ганнибалом мызы Карьякюла под Ревелем. На этой мызе прожил он восемь лет, «как нетребовательный мудрец с растущим семейством», сменив военный мундир на сюртук сельского помещика. Интересно, что купил это имение Абрам Петрович у своего давнишнего знакомца по царской службе адмирала Ивана Михайловича Головина. Мыза эта была подарена ранее Головину за верную службу самим Петром I.

На исходе XVIII столетия адмиралу Ивану Головину суждено было стать прапрадедом великого поэта по отцовской линии; а его приятелю, «царскому арапу» Абраму Ганнибалу, — прадедом по материнской линии. Знаменательно и то, что оба предка поэта были участниками морского сражения при Гангуте.

В 1736 году, когда дело о разводе с Евдокией Диопер еще только рассматривалось в высших инстанциях, Абрам Ганнибал женился вторично (что считалось преступлением) на дочери капитана Перновского полка Матвея (Матиаса) фон Шеберга, шведа по происхождению. Матерью Христины Регины фон Шеберг была лифляндка, «урожденная фон Альбедиль» (фамилия эта итальянского происхождения). Семейство фон Альбедиль, принадлежавшее к старинному роду, переселилось в Ливонию из Германии[77] еще в XV столетии.

Венчание Абрама Петровича с его избранницей состоялось в ревельском Преображенском соборе. (Православный храм, сохранивший свой облик таким, каким он был при венчании прадеда поэта, стоит и по сей день на улице Ноорузе в Таллине.)

От брака с Христиной Матвеевной (дело о разводе положительно решилось для Ганнибала лишь в 1753 году: жена Евдокия была признана виновной и сослана в Староладожский монастырь «в труды монастырские вечно») родилось десять детей, из них шестеро продолжили ганнибаловский род — три сына и три дочери. Христина Матвеевна стала одной из прабабок Александра Сергеевича.

Ко времени своей второй женитьбы Абрам Петрович числился в отставке, но в 1739 году подал челобитную и через два года вновь был определен на службу в ревельский гарнизон в чине подполковника артиллерии.

В ноябре 1741 года на российский престол взошла императрица Елизавета Петровна, дочь Петра Великого. И крестнику отца, ее «духовному брату», вскоре были оказаны высочайшие монаршие милости — в январе 1742 года по указу императрицы Ганнибал был произведен (через ранг) в генерал-майоры и назначен военным обер-комендантом Ревеля.

«Когда императрица Елисавета взошла на престол, — запишет Пушкин, — тогда Ганибал написал ей евангельские слова: помяни мя, егда приидеши во царствие свое. Елисавета тотчас призвала его ко двору, произвела его в бригадиры, и вскоре потом в генерал-майоры и в генерал-аншефы, пожаловала ему несколько деревень в губерниях Псковской и Петербургской, в первой Зуево, Бор, Петровское и другие, во второй Кобрино, Суйду и Таицы, также деревню Раголу, близ Ревеля, в котором несколько времени был он обер-комендантом».

В 1742-м, что удостоверяется императорской грамотой, ему были жалованы имения в Псковской губернии — Михайловская губа с землями и крепостными. Сохранился интереснейший документ — прошение Ганнибала к императрице Елизавете Петровне: «…по Всемилостивейшему Вашего Императорского Величества указу, за верные мои и беспорочные службы, пожалован в Генерал-Майоры от Армии и в Ревель обер-комендантом и деревнями Всемилостивейше награжден; а на дворянство Диплома и Герба не имею и прежде не имел, понеже в Африке такого обыкновения нет». И далее просит Абрам Петрович «в память потомкам моим» его дворянство подтвердить и пожаловать родовым гербом.

Видимо, просьба эта была исполнена, и у Абрама Ганнибала появился собственный герб с изображением африканского слона под короной. Не хотел ли так прадед поэта напомнить о своем высоком происхождении? Ведь именно на боевых слонах и начал свой поход на Рим древний полководец Ганнибал.

«Елизавета, вступив на престол, осыпала его своими милостями», — с благодарностью отметит великий правнук царского арапа[78].

В том же знаменательном 1742-м состоялась встреча Абрама Петровича с давнишним его приятелем Василием Ивановичем Суворовым (тоже крестником Петра I). «…Василий Иванович пожаловался товарищу, что его слабый здоровьем сын, которого решено было определить на гражданскую службу, не слушает его, чудит и упорно стремится сделаться военным. Заинтересованный гость захотел поговорить с мальчиком. Он нашел его в своей комнате лежащим на разложенных на полу картах и разыгрывающим с игрушечными солдатиками какое-то сражение. Ганнибал стал наблюдать за игрой, давать советы. Маленький Суворов иногда соглашался, иногда спорил. Ганнибал долго с ним беседовал, затем вернулся к отцу и сказал: „Оставь его, братец; пусть он делает как хочет; он будет умнее и тебя и меня“. Отец послушался совета и записал сына в лейб-гвардии Семеновский полк солдатом». (Из книги Г. А. Лееца «Абрам Петрович Ганнибал»).

Встреча со славным генерал-майором от артиллерии предопределила судьбу будущего великого полководца Александра Васильевича Суворова.

Абрам Петрович Ганнибал с 1742-го по 1752 год занимал пост обер-коменданта Ревеля, где заслужил добрую славу честного и строгого начальника. Вот краткий его послужной список за десятилетие до отставки:

1752 год. Служба в столице. Генерал-майор от фортификации Ганнибал управляет одним из отделов строительного ведомства;

1755 год. Ганнибал в новом звании генерал-поручика назначается на должность выборгского губернатора. Правда, через два дня последовал новый указ, отменявший прежний, и губернатором Абраму Петровичу стать так и не довелось;

1756 год. Ганнибал строит учебный военный полигон под Петербургом. Ему присваивается звание инженер-генерала;

1759 год. Генерал-аншеф (полный генерал) Ганнибал — главный директор Ладожского канала и кронштадских укреплений;

1760 год. А. П. Ганнибал получает высокую награду — орден Св. Александра Невского.

В 1761-м умирает государыня Елизавета Петровна, и в следующем году 66-летний Ганнибал уходит в отставку без должных почестей и наград. До падения императора Петра III оставалось менее трех недель…

«При Петре III вышел он в отставку и умер философом (говорит его немецкий биограф) в 1781 году, на 93 году своей жизни[79]. Он написал было свои записки на французском языке, но в припадке панического страха, коему был подвержен, велел их при себе сжечь вместе с другими драгоценными бумагами», — писал поэт.

Поселился Абрам Петрович со своим семейством в имении Суйда под Гатчиной и прожил там около двадцати лет.

Скончался Абрам Петрович на 86-м году — 14 мая 1781 года. Как повествует «Немецкая биография», в том же месяце, днем ранее, умерла и его жена Христина Матвеевна. По другим сведениям, и более точным (письмо Ивана Абрамовича брату Осипу от 25 марта 1781 года), она умерла в середине марта того же года. За пять лет до кончины Абрам Петрович составил завещание (а нажил он значительное состояние), расписав своим детям, «кому из них каким движимым и недвижимым имением владеть». Более всего желал старый арап, немало повидавший на своем веку, чтобы и после его смерти все дети «находились в непременной братской дружбе».

Могила свидетеля петровских и елизаветинских времен не сохранилась до наших дней, как и не осталось ни одного подлинного портрета Абрама Ганнибала.

А вот многие документы и личные вещи Ганнибала, как справедливо заметил первый биограф А. С. Пушкина П. И. Бартенев, были «сохранены для потомства гениальным его правнуком, который дорожил малейшею подробностью о своем предке „африканце“».

Фамилию царского крестника прославил и его старший сын — Иван Абрамович.

Пушкин в «Начале автобиографии» приводит о нем любопытные сведения: «Он пошел в военную службу вопреки воле родителя, отличился и, ползая на коленах, выпросил отцовское прощение. Под Чесмою он распоряжал брандерами и был один из тех, которые спаслись с корабля, взлетевшего на воздух. В 1770 году он взял Наварин; в 1779 выстроил Херсон. Его постановления доныне уважаются в полуденном краю России, где в 1821 году видел я стариков, живо еще хранивших его память. Он поссорился с Потемкиным. Государыня оправдала Ганибала и надела на него Александровскую ленту; но он оставил службу и с тех пор жил по большей части в Суйде, уважаемый всеми замечательными людьми славного века, между прочими Суворовым…»

Поэт относил своего двоюродного деда «к числу отличнейших людей екатерининского века», «…пред кем средь чесменских пучин громада кораблей вспылала, и пал впервые Наварин».

За взятие Наварина в апреле 1770 года бригадир морской артиллерии Иван Ганнибал (он командовал осадой и бомбардировкой турецкой крепости) был награжден орденом Св. Георгия III степени.

В Чесменском морском сражении, произошедшем в июне того же года, во многом благодаря военному искусству цейхмейстера Ивана Ганнибала (в его ведении находилась флотская артиллерия), был сожжен турецкий флот. Волей случая, он и адмирал русской эскадры Г. А. Спиридов уцелели после взрыва флагманского корабля «Евстафий». Иван Абрамович «плыл в пожаре средь пучин» и счастливо спасся. На памятнике, воздвигнутом в Царском Селе Екатериной II и конечно же известном юному лицеисту Александру Пушкину, была выбита гордая и лаконичная надпись: «Победам Ганнибала».

…Ивану Абрамовичу, как старшему в роду, приходилось улаживать многие семейные распри. Как писал его биограф, он «старался образумить своего беспутного брата Осипа, деда Пушкина; принял участие в судьбе покинутой братом жены Марии Алексеевны; был опекуном его дочери Надежды Осиповны, причем предоставил матери и дочери 10 000 рублей, которые следовало получить Осипу Абрамовичу из отцовского капитала».

Отметим, что именно Иван Абрамович привез Марию Алексеевну с дочерью в Петербург и способствовал женитьбе Сергея Львовича Пушкина на своей племяннице Надежде. Он же стал крестным отцом первенца молодой четы — дочери Ольги.

Генерал-поручик, кавалер многих российских орденов, в том числе и ордена Св. Александра Невского, Иван Ганнибал скончался в октябре 1801 года и погребен в Петербурге на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры. Был он холостяком и потомства после себя не оставил.

Краткие сведения о других детях Абрама Петровича и Христины Матвеевны.

Елизавета (1737 — ум. после 1781) — замужем за адъютантом отца подполковником Андреем Павловичем Пушкиным (братом в 10-м колене Льву Александровичу Пушкину, родному деду поэта).

Анна (1741 — ок. 1788) — замужем за генерал-майором Семеном Степановичем Нееловым. В 1770–1774 гг. — он инженер-полковник по строительству канала в Кронштадте.

Петр (1742–1826) — служил в артиллерии. В отставку вышел в звании генерал-майора. (Его крестной матерью была — заочно — императрица Елизавета, а крестным отцом — наследник престола, великий князь Петр Федорович — в будущем император Петр III.) Был женат на дочери коллежского советника Ольге Григорьевне фон Данненштерн. Опекун матери поэта Надежды Осиповны.

В имении Петровском в гостях у П. А. Ганнибала, особо гордившегося своими наливками, не раз бывал Пушкин: «…Подали водку. Налив рюмку себе, велел он и мне поднести, я не поморщился — и тем, казалось, чрезвычайно одолжил старого Арапа. Через четверть часа он опять попросил водки — и повторил это раз 5 или 6 до обеда…»

Александр Сергеевич получил от него многие фамильные исторические бумаги. В августе 1825 года поэт писал своей тригорской соседке П. А. Осиповой: «Я рассчитываю еще повидать моего двоюродного дедушку, — старого арапа, который, как я полагаю, не сегодня — завтра умрет, а между тем мне необходимо раздобыть от него записки, касающиеся моего прадеда». (Пер. с фр.)

Осип (1744–1806) — третий сын Абрама Петровича. Родной дед поэта. Как и все сыновья Абрама Ганнибала, был определен отцом в артиллерию, что почиталось тогда особо почетной службой. В восемнадцать лет он числился поручиком, в двадцать шесть — майором. Вышел в отставку в чине «морской артиллерии капитана 2-го ранга». Заседатель Псковского совестного суда. В 1778 г. — советник Псковского наместнического правления, а с 1780 г. — советник С.-Петербургского губернского правления.

Поэт писал о нем: «Дед мой, Осип Абрамович (настоящее имя его было Януарий, но прабабушка моя не согласилась звать его этим именем, трудным для ее немецкого произношения: Шорн Шорт, говорила она, делат мне шорни репят и дает им шертовск имя) — дед мой служил во флоте и женился на Марье Алексеевне Пушкиной, дочери тамбовского воеводы…»

Агриппина (1746—?) — родилась в Петербурге, крещена в храме Св. апостола Андрея Первозванного, что на Васильевском острове, умерла «в малых летах».

Исаак (1747–1804) — в 1756 году определен в артиллерийскую школу, дослужился до чина капитана 3-го ранга морской артиллерии. От брака с Анной Андреевной Чихачевой, дочерью псковского помещика, имел пятнадцать детей.

Екатерина (1750–1751) — родилась в Петербурге, крещена в Благовещенской церкви, что на Васильевском острове.

Яков (1752—?) — родился в Петербурге, крещен в Благовещенской церкви, что на Васильевском острове.

Софья (1759–1802). Муж — секунд-майор артиллерии Адам Карлович (Адольф Рейнгольд) фон Роткирх, позже — статский советник, составитель «Немецкой биографии» Абрама Ганнибала. Эти биографические записи хранились у Петра Абрамовича, ими же пользовался Пушкин при работе над «Арапом Петра Великого».

Старинный род Пушкиных прославлен многими воинскими подвигами, но и род Ганнибалов не обойден ими. Не только на полях сражений стяжали предки поэта ратную славу, но и в морских баталиях — и Пушкины, и Ганнибалы достойно послужили Российскому флоту.

В знатном дворянском роду Ржевских, к которому принадлежала прабабушка поэта по материнской линии, можно назвать немало имен предков Александра Сергеевича, посвятивших себя морской службе. В конце XVII столетия отправлены были в Италию братья Иван, Матвей и Юрий Ржевские для научения морскому делу. Позже прапрадед Пушкина Юрий Ржевский плавал на русской бригантине «Индра», служили на флоте и сыновья Юрия Алексеевича.

Тогда же вместе с братьями Ржевскими отправился в Венецию овладевать флотской наукой и другой прапрадед поэта, будущий адмирал Иван Михайлович Головин.

Служили на флоте три сына Абрама Ганнибала. Бороздил волны Северного моря капитан морской артиллерии Осип Абрамович Ганнибал, дед поэта.

По флотским делам в 1772 году прибыл Осип Ганнибал в Липецк, где на основанных Петром I знаменитых чугунных заводах отливались пушки для Черноморского флота. Вскоре по приезде в Липецк (в то время относящийся к Тамбовской губернии) Осип Абрамович нанес визит семейству Алексея Федоровича Пушкина, жившему в двадцати верстах от города в своем имении Покровском. Ганнибалы состояли в дальнем родстве с Пушкиными: сестра Осипа Елизавета была замужем за Андреем Пушкиным, представителем одной из ветвей пушкинского рода.

Хочется напомнить читателям: два сына Петра Петровича Пушкина, жившего во второй половине XVII столетия, — Александр и Федор стали прямыми предками поэта: один был прадедом по отцовской линии, другой — прапрадедом по материнской.

Федор Петрович Пушкин, служивший поначалу, как и его отец, стольником, затем — поручиком Ростовского пехотного полка, в 1712 году оставил воинскую службу из-за ранения, полученного им в Прутском походе. (В этом же походе участвовал и прадед поэта, Абрам Ганнибал.)

По выходе в отставку Федор Пушкин поселился в липецком имении вместе с женой Ксенией, дочерью дворянина Ивана Михайловича Коренева. В 1717 году родился их единственный сын Алексей. Когда отроку минуло тринадцать лет, его определили пажом при дворе царевны Прасковьи Иоанновны, дочери Иоанна V. (Видимо, способствовали тому давние родовые и дружеские связи Пушкиных с первыми Романовыми.) Затем — учеба в Шляхетском кадетском корпусе в Петербурге и по окончании его — служба в Тверском драгунском полку.

В русско-турецкой войне (1735–1739) прапорщик Алексей Федорович Пушкин участвует в штурме крепости Очаков, «во всех Турских кампаниях и акциях, также и при взятии Хотинских шанцов». Тогда русские войска под командованием фельдмаршала Миниха взяли Азов, Очаков, Хотин, Яссы, дважды занимали Крым — Россия вела войну за выход к Черному морю.

Какое-то время Алексей Пушкин был воеводой в Сокольске, потому, верно, поэт и называет своего прадеда «тамбовским воеводою».

После выхода «в отставку за ранами» в чине капитана Алексей Федорович обосновался в селе Покровском (другое его название — Кореневщина). А несколькими годами ранее, в 1742-м, женился на Сарре Юрьевне Ржевской, младшей дочери нижегородского вице-губернатора. Этот супружеский союз соединил две славные фамилии: Пушкиных и Ржевских (своими истоками род Ржевских восходит к первому русскому князю Рюрику).

В семействе Алексея Федоровича Пушкина было пятеро детей: Юрий, Михаил (примечательно, что сын Михаила Алексей, родившийся в 1793 году, во младенчестве был выпестован кормилицей Ариной Родионовной, любимой няней поэта; сам Алексей Михайлович стал впоследствии — в 1820 году — профессором военных дисциплин в Царскосельском лицее), Надежда, Екатерина и Мария.

Вот за Марию Алексеевну и посватался прибывший в Липецк по казенным делам Осип Абрамович.

В пушкинском романе «Арап Петра Великого» Ибрагим сватается к боярышне Ржевской. В действительности же история эта, если не касаться деталей, имела место, и действующим лицом в ней стал сын Абрама Ганнибала — Осип.

«Он роду не простого… он сын арапского салтана. Басурмане взяли его в плен и продали в Цареграде, а наш посланник выручил и подарил его царю», — возможно, так же, как и герой романа, Гаврила Ржевский, объяснял свое согласие на столь необычную свадьбу и отец невесты — Алексей Федорович Пушкин.

Известие, что двадцатисемилетняя Мария Алексеевна (по тем временам — засидевшаяся в девах) выходит замуж за… арапа, не могло не породить в обществе всевозможных сплетен и насмешек. Более всего преуспела в том и многочисленная родня невесты. В ход были пущены составленные неким местным острословом стишки:

«1772-го года Ноября 9-го дня соединился я законным браком с девицею Марьею дочерью Пушкиной…» — напишет много позже Осип Ганнибал.

(И вот удивительно, ведь и Мария, бабушка поэта, была капитанской дочкой, как и героиня одноименной пушкинской повести.)

Здесь же, в Липецке или в селе Покровском, состоялось венчание, и вскоре молодая чета отправилась в имение Суйда, что находилось в 58 верстах от Санкт-Петербурга, на поклон к родителю мужа — Абраму Петровичу.

Вот как описывает эти события биограф поэта П. И. Бартенев: «…Абрам Петрович слыл суровым, неумолимым человеком, по крайней мере, в старости: меньший сын его, Осип, женился против его воли, и когда через несколько месяцев молодые явились к нему и на коленях просили прощения, то от его сурового взгляда молодая невестка упала в обморок…»

Вскоре Осип Абрамович оставил службу и, выйдя в отставку, поселился с женой в Суйде. Их сын-первенец умер во младенчестве, а 27 июня 1775 года, на третьем году супружества, в семействе Ганнибалов случилось прибавление: родилась дочь Надежда, в будущем — мать поэта.

А по прошествии еще некоторого времени молодой отец весьма легкомысленно покинул свою семью. Сохранилась жалоба Марии Алексеевны, писанная ею в псковскую духовную консисторию: «Издержав я для заплаты долгов мужа моего все мое движимое и недвижимое имение, будучи я так нагло покинута с малолетнею дочерью и оставшись без всякого пропитания, принуждена была ехать в деревню к родителю моему, который, увидев меня в таком бедственном состоянии, получил паралич, от которой болезни и скончался…»

…В Липецком краеведческом музее хранится найденная при весьма необычных обстоятельствах чугунная надгробная плита с надписью славянской вязью: «1777 ноября 5 дня преставился Раб Божий капитан Алексей Федорович Пушкин пополудни в 4 часу. Родился в 1717 марта 3 дня…» Похоронен был прадед поэта при липецкой Воскресенской церкви…

Осип Абрамович, в свою очередь, в прошении к императрице Екатерине II уверял: «Начальный и главный источник моих несчастий первая жена моя Марья Алексеева, по отце Пушкина…»

Какое-то время Осип Ганнибал служил заседателем псковского совестного суда, после — советником псковского наместничества, где и состоялось его знакомство с новоржевской помещицей Устиньей Ермолаевной Толстой (в девичестве Шишкиной). В январе 1779 года Осип Абрамович обвенчался с новой своей избранницей, вручив священнику фальшивое свидетельство о своем вдовстве. Видимо, по настоянию «супруги» либо — в знак любви, что впоследствии подтверждал сам Осип Абрамович, дал он Устинье «рядную запись», в коей свидетельствовал о получении от нее приданого на 27 тысяч рублей.

Историк и генеалог Б. Л. Модзалевский нашел немало документальных подтверждений той супружеской тяжбы: «Сожительство их продолжалось, однако, недолго: 6 мая супруги были, распоряжением псковского архиерея, разлучены, и с этих пор на Осипа Абрамовича посыпались обвинения и жалобы со стороны обеих его жен: Мария Алексеевна, поддерживаемая своим братом М. А. Пушкиным, возбудила дело о двоеженстве мужа, а Устинья Ермолаевна, видя, что обстоятельства складываются не в ее пользу и что Осип Абрамович не поддается ее увещаниям жить с нею по-прежнему, вскоре подала просьбу в суд о взыскании с него 27 000 р., будто бы полученных от нее и им растраченных».

«И сей брак был несчастлив, — напишет потом великий внук Марии Алексеевны и Осипа Абрамовича. — Ревность жены и непостоянство мужа были причиною неудовольствий и ссор, которые кончились разводом. Африканский характер моего деда, пылкие страсти, соединенные с ужасным легкомыслием, вовлекли его в удивительные заблуждения. Он женился на другой жене, представя фальшивое свидетельство о смерти первой. Бабушка принуждена была подать просьбу на имя императрицы, которая с живостию вмешалась в это дело. Новый брак деда моего объявлен был незаконным; бабушке моей возвращена трехлетняя ее дочь, а дедушка послан на службу в черноморский флот».

Тяжба окончилась изданным в 1784 году указом Екатерины II, повелевавшим Осипу Ганнибалу отправиться «на кораблях или фрегатах наших на целую кампанию в Северное море[80], дабы он службою погрешения свои наградить мог», село же Кобрино Псковской губернии было взято в опеку в пользу малолетней дочери Надежды. Опекунами девочки стали ее родные дядья: генерал-поручик Иван Абрамович Ганнибал, генерал-майор Петр Абрамович Ганнибал и статский советник Михаил Алексеевич Пушкин.

И все же, несмотря на все жизненные злоключения, у многих своих современников родной дед поэта Осип Абрамович Ганнибал пользовался уважением.

«30 лет они жили розно. Дед мой умер в <1807> году[81], в своей псковской деревне, от следствий невоздержанной жизни. 11 лет после того бабушка скончалась в той же деревне. Смерть соединила их. Они покоятся друг подле друга в Святогорском монастыре», — так завершил свои автобиографические записки Александр Сергеевич.

Несомненно, бабушке своей Марии Алексеевне обязан поэт самыми светлыми воспоминаниями детства. В ее удивительно живописном подмосковном имении Захарове гостил он каждое лето — с 1805 года и до своего поступления в Лицей в 1811 году. От нее первой узнал юный Пушкин семейные предания об арапе Петра Великого, услышал чудесные сказки, былины:

«Мы любим воспоминать все, относящееся к нашему младенчеству, к тому счастливому времени детства, когда какая-нибудь песня или сказка служила нам невинною забавой и составляла все богатство познаний», — признавался Александр Сергеевич. «Московской бабушкой» называл Марию Алексеевну поэт в одной из поэм…

Бартенев так рассказывал о ней: «Женщина старинного воспитания, выросшая в глуши России, дочь тамбовского воеводы, Мария Алексеевна отличалась здравым, простым образом мыслей. Более или менее чуждая иноземных обычаев, она говорила только по-русски <…> Она любила вспоминать старину, и от нее Пушкин наслышался семейных преданий, коими так дорожил впоследствии. Она рассказывала ему о знаменитом арапе Петра Великого и о других родственниках и предках своих и своего мужа…»

«Когда в 1796 году Надежда Осиповна вышла замуж в Петербурге за Сергея Львовича Пушкина, то Марья Алексеевна продала свой дом в Преображенском полку и переселилась к зятю в Измайловский полк, — пишет биограф поэта Вегнер. — Когда Пушкины поехали в Москву, то и Марья Алексеевна последовала за ними. Е. П. Янькова знала дом Пушкиных в 1809 или 1810 году и сообщает, что „Пушкины жили весело и открыто, и всем домом заведовала больше старуха Ганнибал, очень умная, дельная и рассудительная женщина; она умела дом вести как следует, и она также больше занималась и детьми: принимала к ним мамзелей и учителей и сама учила“. Свою фамилию Марья Алексеевна подписывает „Ганнибалова“, в просторечье же ее зовут „Ганнибальшей“».

В своих воспоминаниях сестра поэта Ольга Сергеевна писала о ней: «Замечательна по своему влиянию на детство и первое воспитание Александра Сергеевича и сестры была их бабушка Марья Алексеевна. Происходя по матери из рода Ржевских, она дорожила этим родством и часто любила вспоминать былые времена <…> Марья Алексеевна была ума светлого и по своему времени образованного; говорила и писала прекрасным русским языком, которым так восхищался друг Александра Сергеевича, барон Дельвиг…»

Бартенев называл Марию Алексеевну «первою воспитательницею поэта»: «У нее выучился он читать и писать по-русски. Он залезал в ее рабочую корзину, смотрел, как она занимается рукодельем, слушал ее рассказы про старину… От нее, без сомнения, осталось в памяти Пушкина много семейных преданий».

Мария Алексеевна скончалась в июне 1818-го. Дядя поэта Василий Львович сообщал своему приятелю о сем печальном происшествии: «Сергей Львович живет в Опочке, на границе Белорусских губерний. Он приехал в свою деревню 27 июня, а 28-го, то есть на другой день, умерла его теща. Надежда Осиповна и Олинька в большом огорчении. Покойница была со всячинкой, и мне ее вовсе не жаль, но здоровье Олиньки очень худо, и я о том сокрушаюсь. Александр остался в Петербурге; теперь, узнав о кончине бабушки своей, он, может быть, поедет к отцу».

Видимо, не все просто складывалось в семейных отношениях.

Нужно отдать должное уму и характеру Марии Алексеевны, что при столь горестных обстоятельствах своей жизни она сумела дать достойное воспитание своей дочери: Надежда Осиповна владела несколькими языками, знала французскую литературу и музыку, умела вести светскую беседу. Ольга Сергеевна вспоминала, что ее мать «при всей живости характера, умела владеть собою… всегда веселая и беззаботная, с прекрасною наружностью креолки, как ее называли, она любила свет». Однако, по свидетельству современников, Надежда Осиповна имела вспыльчивый, неровный характер, который приписывался ее африканской наследственности.

Биограф поэта Д. Н. Анучин собрал немало любопытных сведений о характере и внешности внучки «царского арапа»: «Несмотря на красоту черт в общем, они явственно выказывали африканский отпечаток — в спиральном закручивании волос, особенностях носа, губ <…> Подобно другим Ганнибалам, она обладала, по-видимому, страстным, живым темпераментом, любила веселье, беседу, общество, перемены („терпеть не могла заживаться на одном и том же месте и любила менять квартиры“, по словам Павлищева), отличалась остроумием, умом, проявляла — по-своему — любовь к мужу (которого держала, однако, „под пантуфлей“) и к детям (особенно к дочери Ольге и сыну Льву), но была своенравна, злопамятна и упряма…»

Не отличалась Надежда Осиповна и особой хозяйственностью, не слишком баловала своей лаской и вниманием детей, особенно старшего сына Александра. Все это, уже традиционно, многочисленные биографы поэта вменяют ей в грехи. Стоит, однако же, перечесть ее письма к детям (составляющие ныне целые тома!), в особенности к дочери, чтобы понять, сколь удивительно доброй и самоотверженной матерью была Надежда Осиповна. Да и душевных потрясений на ее долю выпало с лихвой: из восьми рожденных ею детей пятеро (четверо сыновей и дочь) умерли в младенчестве и в раннем детстве.

Почему-то обычно забывают об одном, весьма важном свидетельстве. Это строки из письма Софьи Дельвиг, жены лицейского друга поэта. Вот что она пишет своей подруге в мае 1827 года: «Я познакомилась с Александром, — он приехал вчера, и мы провели с ним день у его родителей. Надобно было видеть радость матери Пушкина: она плакала как ребенок и всех нас растрогала».

Сыновнюю преданность Александра Надежда Осиповна сумела оценить лишь в последние годы жизни, омраченные тяжелой болезнью, и горько сожалела, что не смогла сделать это раньше… «Я могу сказать тебе, дражайшая моя Ольга, что моя болезнь очень была серьезна; я много беспокойства причинила твоему отцу, как и Александру», — писала она дочери в марте 1835-го. А в другом письме, датируемом маем того же года, Надежда Осиповна признавалась ей: «Я разлюбила Петербург и боюсь ехать этот год в Михайловское, быть может, это предчувствие. Впрочем, пусть будет, как захочет Бог, да свершится Его воля».

Незадолго до кончины Надежды Осиповны приехавшая ее навестить Анна Петровна Керн вспоминала: «…Она уже не вставала с постели, которая стояла посреди комнаты, головами к окнам; они (Пушкины. — Примеч. авт.) сидели рядом на маленьком диване у стены, и Надежда Осиповна смотрела на них ласково, с любовью, а Александр Сергеевич держал в руке конец боа своей жены и тихонько гладил его, как будто тем выражая ласку к жене и ласку к матери…»

Умерла Надежда Осиповна на рассвете 29 марта 1836 года, в Страстную субботу. Александр Сергеевич был чрезвычайно удручен этой потерей и, по воспоминаниям друзей, «жаловался на судьбу, что она и тут его не пощадила, дав ему такое короткое время пользоваться нежностью материнской, которой до того времени он не знал».

Александр Сергеевич один из всей семьи сопровождал траурный кортеж, отправившийся в начале апреля в свой скорбный путь из Петербурга в Михайловское. Похоронена Надежда Осиповна Пушкина в Святогорском монастыре у алтарной стены Успенского собора, подле своих родителей.

Родной дед Надежды Осиповны, африканец Абрам Ганнибал, крестник и питомец Петра Великого, его царственной волей оказавшийся в северной стране, остался навеки в истории России — как прадед великого поэта.

Как выверены и точны поэтические строки Марины Цветаевой:

«Но от кого бы я ни происходил — от разночинцев, вышедших во дворяне, или от исторического боярского рода, одного из самых старинных русских родов, от предков, коих имя встречается почти на каждой странице истории нашей, образ мнений моих от этого никак бы не зависел; и хоть нигде доныне я его не обнаруживал и никому до него нужды нет, но отказываться от него я ни чуть не намерен.

Каков бы ни был образ моих мыслей, никогда не разделял я с кем бы ни было демократической ненависти к дворянству. Оно всегда казалось мне необходимым и естественным сословием великого образованного народа. Смотря около себя и читая старые наши летописи, я сожалел, видя, как древние дворянские роды уничтожились, как остальные упадают и исчезают, как новые фамилии, новые исторические имена, заступив место прежних, уже падают, ничем не огражденные, и как имя дворянина, час от часу более униженное, стало наконец в притчу и посмеяние разночинцам, вышедшим во дворяне, и даже досужим балагурам!» — с горечью замечал поэт.

«Древние дворянские роды…» — Пушкин был их наследником, в нем текла кровь многих старинных фамилий. И не мог он без душевной боли наблюдать то небрежение, с которым относились его современники к именам, славным в далеком прошлом.

Поэту не дано было доподлинно знать, какие глубинные исторические корни имеет его собственное родословное древо. Пушкин мог лишь интуитивно догадываться. Подтверждением тому — строки из его письма к К. Ф. Рылееву: «Ты сердишься за то, что я чванюсь 600-летним дворянством (N. В. мое дворянство старее)».

Но важным для себя поэт считал иное: «Потомственность высшего дворянства есть гарантия его независимости».

В «Борисе Годунове» есть примечательный диалог, который ведут меж собой в кремлевских палатах князья:

Такими же «природными» князьями были и Ржевские. Древний дворянский род Ржевских стал связующим между новгородским князем Рюриком и его далеким потомком Александром Сергеевичем Пушкиным. Цепочка родословия «сквозь темные, кровавые, мятежные и наконец рассветающие века» соединила одной нервущейся нитью славные имена великих предков поэта, первых русских князей: Рюрика, Игоря, Святослава, Владимира Святого, Ярослава Мудрого, Всеволода, Владимира Мономаха, Мстислава Великого.

От сына Мстислава Великого — Ростислава Мстиславича, великого князя киевского, князя смоленского, пошли фамилии князей Смоленских, Ярославских, Вяземских. К роду Рюриковичей принадлежал и удельный князь Федор Федорович Ржевский, прямой потомок Ростислава Мстиславича в 7-м колене. Судьба не благоволила ему: в 1315 году князь Федор в битве под Торжком был пленен его противником — великим князем Михаилом Тверским, и последний отобрал у него на правах победителя ржевский удел.

А предыстория этого события такова. К 1304 году — году смерти великого князя Андрея Александровича Городецкого — Московское княжество настолько усилилось, что стало соперничать с Великим княжеством Владимирским. В том же году получает ярлык от Орды на великое княжение во Владимире Михаил II Ярославич Тверской, предок Пушкина в 17-м колене. Между князем Московским Юрием III Даниловичем, претендентом на великокняжеский престол, и великим князем Михаилом Ярославичем, состоявшими в близком родстве (Михаил II — племянник Александра Невского, а Юрий III — внук славного князя), разгорелась упорнейшая, кровавая борьба за великое владимирское княжение.

Юрий III, дабы закрепить Новгород за собой и не дать овладеть им своему сопернику — Михаилу Тверскому, посылает в 1315 году для защиты города Федора Ржевского, состоявшего на службе у московского князя. (В пушкинском родословии Федор Федорович, удельный князь Ржева, представлен потомком Рюрика в 15-м колене по линии князей Смоленских и прямым предком А. С. Пушкина в 16-м колене.) Вот у него-то, Федора Ржевского, великий князь Михаил Ярославич и отнял удел, ставший затем частью Тверского княжества. Более потомки Ржевского князьями не величались: высокий титул был безвозвратно утрачен.

В «Общем Гербовнике дворянских родов Всероссийской Империи…», изданном в 1799-м (год рождения поэта!) — 1840 годах, читаем: «Род дворян Ржевских происходит от Князей Смоленских. В родословной Князей Смоленских, находящейся в бархатной и других родословных книгах, показано, что правнук Великого Князя Владимира Святославича, крестившего Русскую землю, Великий Князь Владимир Всеволодович Мономах произвел сына Мстислава Князя Смоленского, а у сего был сын Ростислав Князь Смоленский же, которые потом находились и на Великом княжении Киевском <…> Федор Ржевский, коего потомки, дворяне Ржевские, Российскому Престолу служили в Окольничих и других знатных чинах, и жалованы были от Государей вотчинами. Все сие доказывается сверх Истории Российской родословными книгами, хранящимися в Герольдии».

Имена многих представителей этой славной фамилии остались в истории как пример беззаветного служения Отечеству. В сражении с литовцами пал в 1445 году отважный воевода московского войска Семен Федорович Ржевский. Прославился своими ратными подвигами Иван-Воин Константинович Ржевский. Во время войны с поляками в 1566 году он был пленен и выпущен затем под честное слово, что пришлет за себя выкуп. Нужную сумму Иван Ржевский собрать так и не смог и по доброй воле вернулся в плен, явив тем самым пример благородства и верности слову.

Видимо, не случайно Александр Сергеевич как-то заметил: «Иностранцы, утверждающие, что в древнем нашем дворянстве не существовало понятия о чести (point d’honneur), очень ошибаются…»

Особых богатств Ржевские не нажили, и поэтому фамилия их значилась в той части составленной в XVIII столетии Родословной книги, где записаны были «древние благородные, не иные суть, как те роды, коих доказательства дворянского достоинства за сто лет и выше восходят…»

Внук благородного Ивана-Воина — московский дворянин Иван Иванович Ржевский — женат был на Степаниде Андреевне Милославской, приходившейся троюродной теткой царице Марии Ильиничне Милославской, супруги царя Алексея Михайловича Романова. Это родство с царской фамилией для Ржевских имело немалую значимость: в XVII веке оно не считалось дальним.

У царской четы Романовых было тринадцать детей, трое из них царствовали на Руси: Федор (с 1676-го по 1682-й), Софья (с 1682-го по 1689-й) и Иоанн V (с 1682-го по 1696-й).

Иоанн V венчался с Прасковьей Федоровной Салтыковой, ставшей царицей. Так, через Ивана Ивановича Ржевского, предка Пушкина в 7-м колене, род поэта соединился дальними кровными связями с первыми Романовыми и знатными княжескими фамилиями Милославских и Салтыковых.

Ну а то, что эти старинные российские роды теснейшим образом были связаны меж собой в истории, Пушкин знал прекрасно. Пример тому — строки из «Бориса Годунова». Царю доносят о Шуйском, что:

Думный дворянин, окольничий Иван Ржевский, носивший то же имя, что и его отец, участвовал в войне с Турцией. Прославился героической обороной в 1678 году крепости Чигирин, где он был воеводой, от войск турецкого султана и крымского хана: «Иван Иванович (четвертый) был самым замечательным представителем рода Ржевских середины XVII столетия, — пишет Н. К. Телетова. — Он является пращуром

А. С. Пушкина. Служил Ржевский честно, посылался в разные концы России на воеводство в течение почти тридцати лет — с юности и до своей гибели». Погиб Иван Ржевский в Чигирине от взрыва турецкой гранаты.

Его старший сын Алексей Иванович, щур поэта, служил воеводой в Вятке, окольничим. В пушкинском родословии он интересен еще и тем, что приходился пятиюродным братом царям Федору и Иоанну V и их сестре — правительнице Софье.

Снискал известность и прапрадед поэта Юрий Алексеевич Ржевский, нижегородский воевода, пользовавшийся доверием и дружеским расположением самого Петра I. В юности Юрий Ржевский — подпоручик Преображенского полка. Учился морскому делу в Италии, плавал на русских бригантинах. В 1718 году Юрию Алексеевичу предписано было отправиться в Нижний Новгород, где в окрестных заволжских лесах нашли себе прибежище многие раскольники. Вот с ними-то, по царскому указу, и надлежало бороться Юрию Ржевскому.

В 1722 году Петр предпринял поездку в Астрахань, и сопровождал его в том путешествии Иван Михайлович Головин, другой прапрадед поэта. В мае, будучи со своей свитой в Нижнем Новгороде, великий государь заезжал отобедать к вице-губернатору Юрию Ржевскому. Сохранилась запись в походном журнале императора за 1722 год: «29 мая; после обеда был у вице-губернатора Нижегородского Ржевского…» Об этом же царском визите к своему прапрадеду запишет и поэт в «Истории Петра». После того, как Петр I осмотрел в Нижнем Новгороде суда и «велел некоторые исправить, обедал у барона (NB) Строгонова; на другой день у губернатора…».

Логично предположить, что на тот обед в дом к Юрию Ржевскому зван был и его давнишний приятель, Иван Головин. Ведь в молодости они вместе постигали мудреные флотские науки в Венеции, одном из красивейших городов Европы, и им было, конечно же, что вспомнить. Да и русское хлебосольство было тогда в чести. Так что весьма вероятно, что историческая встреча двух прародителей поэта (его прапрадедов — по отцовской и материнской линиям) состоялась.

На обеде у нижегородского губернатора приключился казус — в пироге, предназначавшемся для царской особы, были обнаружены… тараканы. К счастью для всего семейства Ржевских, Петр I, испытывавший к тараканам особую брезгливость, не притронулся к сему пирогу. Тараканы те были якобы подложены в пирог поваром, подкупленным недругами губернатора.

…Эту семейную притчу любила рассказывать своему кудрявому внуку Александру бабушка Мария Алексеевна (Юрий Алексеевич Ржевский приходился ей родным дедом). Заметим также, что в пору царского визита к вице-губернатору Ржевскому его маленькой дочери Сарре[83], в будущем — прабабке поэта, было около года.

Итак, Александр Сергеевич через род Ржевских, князей «Рюриковой крови», является потомком первого русского князя в 31-м колене.

В «Общем Гербовнике…» изображен герб Ржевских и дано его описание: «В щите, имеющем серебряное поле, изображена черная пушка на золотом лафете и на пушке райская птица. Щит покрыт мантиею и шапкою, принадлежащими княжескому достоинству. Как шапка, так и мантия княжеские присвоены издревле дворянскому роду Ржевских, потому что оный происходит от Князей Смоленских». Исследователи отмечают, что «герб стоит на первом месте среди дворянских гербов, а наличие горностаевой мантии указывает не только на княжеское достоинство, но и на происхождение от Рюрика».

Кажется, что и сам герб исполнен неким тайным, провидческим смыслом: «…черная пушка на золотом лафете…»

Оказывается, Пушкин знал о гербе Ржевских, что подтверждает его запись в дневнике: «Гербы наши все весьма новы. Оттого в гербе князей Вяземских, Ржевских пушка. Многие из наших старых дворян не имеют гербов».

Так что краткая дневниковая запись Пушкина свидетельствует, что, во-первых, поэт прекрасно разбирался в вопросах геральдики и, во-вторых, дорожил своим родством с древним княжеским родом. И вовсе не случайно один из главных героев исторического романа «Арап Петра Великого» именован Ржевским. Нет сомнения в том, что прототип Гаврилы Афанасьевича Ржевского, происходившего «от древнего боярского рода», — прапрадед поэта Юрий Ржевский[84]. А царский арап Ибрагим — Абрам Ганнибал, мечтая о свадьбе с молодой боярышней Ржевской, тешит себя мыслью, что этот будущий супружеский союз его «присоединит… к гордому русскому дворянству».

И еще один прямой предок поэта упомянут в романе — Иван Михайлович Головин, под началом которого в то время был галерный флот.

В пушкинском творчестве можно найти сколько угодно примеров, когда поэт словно вплетал собственное родословие, преображенное вымыслом и фантазией, в канву исторических событий. Будто бы подсмеиваясь над этой своей слабостью к генеалогическим разысканьям, Пушкин писал в одном отрывке, почти автобиографическом: «Приятель мой происходил от одного из древнейших дворянских наших родов, чем и тщеславился со всевозможным добродушием. Он столько же дорожил 3<мя> строчками летописца, в коих упомянуто было о предке его, как модный камер-юнкер 3<мя> звездами двоюродного своего дяди. Будучи беден, как и почти все наше старинное дворянство, он подымая нос уверял, что никогда не женится или возьмет за себя княжну рюриковой крови…» (Кстати, писалось это в пору знаменитой Болдинской осени, когда все помыслы Пушкина были обращены к невесте — Натали Гончаровой.)

И не это ли глубинное знание родовых корней, всегда питавшее его чувство независимости, давало Пушкину право заявить: «Мы не можем подносить наших сочинений вельможам, ибо по своему рождению почитаем себя равными им. Отселе гордость…»

Род князей Тверских берет свои истоки от родного брата Александра Невского — Ярослава Ярославича.

Первоначально Ярослав III княжил в Переславле-Залесском. После смерти великого князя Александра Невского на вожделенный престол стали претендовать два его брата: Андрей II и Ярослав III. В Орде, куда отправились оба князя, спор был решен в пользу Ярослава. Великому князю Ярославу присягнули Владимир, Новгород и Тверь. Но новгородцам не пришлось по душе правление Ярослава. Вскоре они изгнали его бояр и воевод и пригласили на княжение Дмитрия I, старшего сына Александра Невского. Разобиженный Ярослав чуть было не направил свои войска на непокорный город, но митрополит Кирилл II сумел вовремя примирить дядю и племянника.

В 1272 году великий князь Ярослав Ярославич умер по пути из Орды, почти при тех же загадочных обстоятельствах, как ранее — его отец Ярослав II и брат Александр.

Михаил Ярославич родился в год смерти отца. Его мать Ксения Юрьевна была дочерью тарусского князя Юрия Михайловича. (В старинной «Повести об отроке тверского князя» говорится о княгине Ксении как о редкостной красавице, обладавшей чудесным даром ясновидения.)

Тверской престол Михаил наследует в 1285 году после смерти старшего брата Святослава. А в 1304 году Михаил Тверской, а не его соперник — московский князь Юрий становится великим князем.

Михаил Ярославич первым из русских князей принял титул князя «всея Руси» и стал проводить политику объединения русских земель. Прежде всего великий князь решил подчинить своей власти вольный Новгород. Это не могло понравиться московскому князю Юрию Даниловичу, считавшему волховские берега своей вотчиной. Великому Новгороду суждено было стать «яблоком раздора».

Летописец под годом 1307-м записал: «Сего же лета бысть бой на Русьской земли: Михаил с Юрьем о княженье Новгородьское…»

Подобное соперничество между двумя княжескими домами вполне устраивало ордынских правителей. Когда оба князя были призваны в Орду в 1316 году, ярлык на великое княжение достался московскому князю. И уже на следующий год Юрий Данилович собрал свои дружины и двинул их на Тверь.

В битве под Тверью в декабре 1317 года московская рать была наголову разбита. В числе пленных, захваченных Михаилом Ярославичем, оказались ханский посол Кавгадый и Кончака (Агафья), жена Юрия и сестра Узбек-хана. Вскоре после того, как пленники были отпущены на свободу, Кончака внезапно умерла. Распространился слух, что ее якобы отравили по приказу князя Михаила.

Князь-победитель был вызван в Орду. «Узбек милостиво принял и Михаила и дары великокняжеские; шесть недель протекли спокойно; вдруг Хан велел судить князей Русских. В числе судей находился Кавгадый, личный враг Михаилов, и подкупленные вельможи ханские <…> Судьи не слушали оправданий князя; отдали его под стражу и велели оковать цепями. Еще верные бояре и слуги не отходили от своего государя: приставы удалили их и наложили на шею Михаила тяжелую колодку <…> Он с удивительною твердостию терпел уничижение и муку <…> Верные слуги предлагали князю уйти тайно, но Михаил отвечал: „Спасая себя, не спасу я отечество. Да будет воля Божия!..“»

И вот наступил скорбный день — 22 ноября 1318 года. «Недалеко от шатра, на площади, остановились Георгий и Кавгадый, отрядив убийц совершить беззаконие. Всех людей княжеских разогнали: Михаил стоял один и молился. Злодеи повергли его на землю, мучили, били пятами. Один из них, именем Романец, вонзил ему нож в ребра и вырезал сердце», — так описан христианский подвиг князя в «Словаре историческом о русских святых…». Мученическую смерть принял Михаил Тверской в Орде, отвратив ценой собственной жизни возможное ханское нашествие.

Александру Пушкину, далекому потомку святого князя, ведомо было о его подвиге. Известно, что поэт предполагал напечатать в своем журнале трагедию А. Н. Муравьева «Михаил Тверской», ту ее часть, где князь перед казнью прощается с сыном и верными боярами. Шестой номер «Современника», где была опубликована выбранная Пушкиным сцена прощания, вышел уже после смерти поэта…

Святые мощи Михаила Тверского по воле вдовы, княгини Анны, были перенесены в Тверь в сентябре 1320 года и положены в Преображенском соборе, ранее возведенном князем. Михаил Тверской, осужденный в Орде на смерть, канонизирован Русской православной церковью.

…Московский князь Юрий Данилович после смерти соперника Михаила Тверского получает в 1318 году вожделенный престол. Но княжить ему недолго — всего до апреля 1323 года. Грозный хан, недовольный его княжением, назначает великим князем владимирским старшего сына Михаила Ярославича — Дмитрия II Грозные Очи. Дмитрий Михайлович при первой же встрече с виновником смерти отца, своим троюродным братом Юрием III, не замедлил с ним расправиться. Смерть настигла Юрия Даниловича в Орде в ноябре 1325 года, ровно через семь лет после гибели князя Михаила. Минет год, и Дмитрию Грозные Очи, обвиненному в убийстве Юрия, также суждено будет погибнуть в Орде.

Великим князем становится его родной брат — Александр Михайлович Тверской. Еще при жизни Юрия III князь Александр мстил ему за гибель отца, причем весьма хитроумными способами. Так, проведав однажды, что московский князь утаил от хана часть предназначавшейся ему дани, Александр отправился в Орду. Видимо, он постарался, чтобы слух о том дошел и до Юрия. Юрий Данилович спешно снарядил обоз с припрятанным серебром, но по дороге в Орду его настиг князь Александр, отбил серебро и вернулся с добычей в свою вотчину. Этот случай произошел в 1322 году, а через пять лет, когда Александр уже именовался великим князем, в Тверь пожаловал родной брат хана Узбека и его посол Чолхан (в русских песнях и былинах его называли Щелканом). Вольнолюбивые тверичи не стали долго терпеть обид, чинимых злым Чолханом, и перебили всех его прислужников. Сам же Чолхан сгорел во время пожара в княжеском тереме.

Месть последовала незамедлительно: в 1327 году на Тверь двинулись татарские полчища вместе с московской ратью под предводительством князя Ивана Даниловича Калиты, младшего брата Юрия. Князь Александр вынужден был покинуть Тверь и бежать в Новгород, а затем — в Псков. Но Иван Калита настойчиво требовал его выдачи. И хотя псковичи поддерживали Александра и готовы были постоять за него, он, не желая кровавой развязки, перебрался в Литву. (Там жили родственники князя, его старший брат Дмитрий был женат на дочери Гедимина, великого князя литовского.)

Великим князем владимирским с 1328 года становится Иван Калита.

Однако ордынский хан лестью и посулами сумел зазвать князя Александра к себе, и в 1337 году Александр Михайлович отправился в ханскую ставку, где, как ему и было обещано, получил ярлык на тверское княжение.

Но и он не минул горькой участи многих русских князей, сгинувших в Орде: был убит вместе со своим старшим сыном Федором в октябре 1339 года. «О злее зла честь татарская!» — восклицал русский летописец.

От великого князя Александра Михайловича Тверского пошли княжеские фамилии: Микулинские, Телятевские, Холмские; его брат Василий стал родоначальником Кашинских, другой брат, Константин, — Старицких. Сам же князь Александр Тверской — потомок Рюрика в 12-м колене, стал прямым предком поэта в 16-м колене. Так, Александр Сергеевич Пушкин через князей Холмских числится прямым потомком Рюрика в 28-м колене.

Сын Александра Михайловича Тверского — Всеволод стал родоначальником князей Холмских.

Всеволоду Александровичу пришлось вступить в борьбу за великое тверское княжение со своим дядей Василием Михайловичем. Давняя вражда между князьями вспыхнула с особой силой, когда ярлык на тверское княжение был отдан Василию. Тяжба эта, по счастью, была решена миром. И содействовали в том митрополит Алексий и великий князь Иван Иванович Красный.

В поэме «Езерский» есть такие строфы:

Последняя строка в черновом варианте звучала так:

Княжеский род Холмских — один из известнейших в русской истории. Пушкин, упоминая князей Холмских, не мог, конечно же, знать, что этот древнейший род дал кровь и ему.

Итак, правнук князя Всеволода Холмского, знаменитый воевода Ивана III — Даниил Дмитриевич Холмский был женат на внучке боярина Ивана Дмитриевича Всеволожского — Василисе Ивановне. Родившаяся в этом брачном союзе княжна Анна Холмская вышла замуж за родоначальника Головиных — Ивана Владимировича Ховрина, по прозванию Голова.

Родной брат княжны Анны — Василий Данилович Холмский женился в феврале 1500 года на дочери государя «всея

Руси» Ивана III, великой княжне Феодосии. А сестра Ивана Головы — Евдокия Владимировна — стала женой князя Ивана Юрьевича Патрикеева, двоюродного дяди царя Ивана III. Так что предки Пушкина были весьма близки к

Сын Василия II Темного, Иван III, вошел в российскую историю поистине как могущественный государь. Он был первым из великих русских князей, кто никогда не ездил на поклон к ордынским владыкам.

И когда хан Ахмат, решив проучить непокорного князя, летом 1480 года двинул огромные полчища на Русь, его встретили дружины Ивана III. Великое «стояние на Угре» закончилось тем, что Ахмат, так и не решившийся перейти реку, ушел в свои степи. Татаро-монгольское иго, более двух столетий тяготевшее над Русью, пало.

А еще ранее Иван Васильевич сумел подчинить себе Великий Новгород. Вдова новгородского посадника Марфа Борецкая и ее сыновья искали поддержки у Великого княжества Литовского и, более того, явно склонялись к католичеству. Государь «всея Руси» Иван III обвинил новгородцев в измене и принял жесткие меры, «чтоб от Литвы Россия оградилась», — двенадцатитысячное войско под предводительством князя Даниила Холмского выступило в поход. В битве на реке Шелони в июле 1471 года Даниил Холмский, предок поэта в 12-м колене, наголову разбил новгородские полки. Великий Новгород через своих послов запросил мира, а еще через семь лет вольный город вошел в состав Московской Руси. Был снят с колокольни и увезен в Москву главный вечевой колокол — символ новгородской вольницы.

Пушкин назвал падение Новгорода важным историческим происшествием. Интересны суждения поэта о драме «Марфа Посадница»: «Мы слышим точно Иоанна — мы узнаем мощный государственный его смысл, мы слышим дух его века. Новгород отвечает ему в лице своих послов. Какая сцена! Какая верность историческая! Как угадана дипломатика русского вольного города! <…> Таково изображение Иоанна, изображение, согласное с историей…»

Род Головиных, несколько веков составлявший высшую московскую аристократию, идет от князя Степана Ховры. Степан Васильевич, грек по происхождению, прибыл в 1391 году из Крыма в Москву на службу к великому князю.

В «Истории родов русского дворянства» об истоках фамилии повествуется так: «Головинский род ведет начало от византийского знатного рода Комниных, из которых старшая линия занимала престол империи, а младшая владела независимым городком Судая (Судак) в Крыму с окрестными поселениями Манкуб и Балаклавою. Младший из наследственных владельцев этих земель, сын Василия, князь Степан по какому-то случаю переехал на жительство в Москву, как говорит родословная сказка, и здесь фамилия его потомков в искажении произносилась (вместо Комнина) — Ховрина, якобы сам князь имел прозвание Ховра».

Князь Степан Ховра был человеком богатым и влиятельным и при дворе великого князя Василия I, старшего сына Дмитрия Донского, сумел занять достойное место. Однако княжеский титул его поздними потомками был безвозвратно утрачен.

Сын Степана — Григорий — прославился тем, что в Симоновом монастыре построил церковь Успения Пресвятой Богородицы, считавшуюся в начале XV столетия одной из самых красивых в Москве.

Внук Ховры — Владимир Григорьевич поддержал семейную традицию и возвел в Москве еще два храма. Пользовался он особой любовью и доверием Василия II и ведал великокняжеской казной. Упоминается Владимир Григорьевич в 1440-м и в 1445 годах.

Удивительно, что из пяти его сыновей четверо звались Иванами и различались лишь прозвищами: Ханок, Голова, Третьяк, Четвертак. Иван Голова перенял отцовскую должность — стал великокняжеским казначеем. Видимо, прозвище Голова дано было Ивану не зря — шла о нем слава как об «искуснейшем в божественном писании» человеке. Потому-то и был он послан в 1509 году послом к самому патриарху Константинопольскому. Известно, что после смерти жены Иван Владимирович принял монашество и скончался в Иосифо-Волоцком монастыре.

От Ивана Владимировича Головы и княжны Анны Даниловны Холмской идет прямая ветвь к А. С. Пушкину. Родившийся в этом супружестве сын Петр Иванович писался уже как Головин. От отца он унаследовал фамильную должность казначея. Был женат на княжне Марье Васильевне Одоевской.

Далее по росписи следует Петр Петрович Головин. Был женат на Анне Ивановне Поджогиной. В 1552 году он штурмовал Казань, брал Дерпт и Мариенбург. Однако «гнев венчанный» не пощадил бывшего воеводу и окольничего — в феврале 1565 года по приказу Ивана Грозного П. П. Головин вместе с двумя братьями был казнен.

Петр Петрович (второй), сын казненного, нес ратную службу на Кавказе. За свои заслуги (в царствование Михаила Федоровича, первого из Романовых, «приводил в подданство России кумыков и Кабарду», а казаков и черкесов — к присяге русскому царю) был жалован в бояре.

Один из восьми его сыновей — Петр Петрович (третий) — основатель младшей линии рода Головиных. Первопроходец Сибири, стольник, окольничий, с 1642 года — наместник каширский. Упоминается в числе трех вельмож, через которых гетман Богдан Хмельницкий подал прошение о принятии Украины под русский скипетр.

Боярин Михаил Петрович Головин, начальник Земского приказа, участвовал в уничтожении местничества в 1682 году[85].

Возможно, читателям будут интересны заметки Пушкина об исторической природе местничества: «…Аристокрация, а не феодализм, никогда не существовавший, ожидает русского историка <…> Великие князья не имели нужды соединяться с народом, дабы их усмирить. Аристокрация стала могущественна. Иван Васильевич III держал ее в руках при себе. Иван IV казнил. В междуцарствие она возросла до высшей степени. Она была наследственная, отселе местничество, на которое до сих пор привыкли смотреть самым детским образом. Не Федор, но Языков, т. е. меньшое дворянство уничтожило местничество и боярство, принимая сие слово не в смысле придворного чина, но в смысле аристокрации…»

Думается, что предки Пушкина, ратовавшие за уничтожение местничества, приводили бы те же доводы, что и герои пушкинской трагедии. Вот разговор, что вели в царских палатах Борис Годунов и Басманов:

Но вернемся вновь ко времени правления царевны Софьи. В 1682 году во время стрелецкого бунта боярин Михаил Головин, «как муж в гражданстве искусный <…> подчинил и приводил стрельцов в прежнее и достодолжное их во всем послушание и в надлежащую покорность… за которое то свое правосудие и честное правление от всех был почтен».

Из троих сыновей боярина-дипломата Иван Михайлович Головин, по прозвищу Бас, по праву считается одним из самых замечательных представителей своей фамилии.

Напомним, что Пушкин в «Начале автобиографии» упомянул о своем предке: «Прадед мой, Александр Петрович был женат на меньшой дочери графа Головина, первого Андреевского кавалера».

Пожалуй, это и все знания о своем прапрадеде, которыми располагал в то время поэт. Позже было выяснено, что на самом деле старшая дочь Ивана Михайловича, Евдокия Головина, стала женой А. П. Пушкина. И еще одна неточность допущена поэтом — не Иван Михайлович (графом он не был), а его двоюродный брат генерал-адмирал и первый в России генерал-фельдмаршал Федор Алексеевич Головин стал и первым в России кавалером ордена Св. Андрея Первозванного. Эта награда была вручена ему Петром I в 1699 году, ровно за столетие до рождения поэта. От императора же Ф. А. Головин получил и графское достоинство.

Но и Ивана Михайловича Головина можно с полным на то правом назвать «птенцом гнезда Петрова». Государь привечал его особо — Иван Головин «во многих случаях доказал ему свою верность и храбрость». Поначалу Иван Михайлович был комнатным стольником царя. Вместе с Петром I участвовал в двух Азовских походах — 1695-го и 1696 годов. Позднее в свите посольства он сопровождал Петра I в Голландию.

«Петра ожидали в Италию, — запишет Пушкин под годом 1698-м в „Истории Петра“, — как вдруг получил он через присланного из Москвы гонца известие о новом стрелецком бунте, и государь поспешил возвратиться в Россию с Лефортом и с Головиным…»

В книге Вегнера «Предки Пушкина» приводится несколько рассказов об Иване Головине, взятых, по-видимому, из старых публикаций: «В Голландии он учился кораблестроению вместе с государем, а потом был отправлен в Венецию для усовершенствования в этом искусстве, к которому не имел никакого расположения. Возвратясь из Италии в 1701 году, он должен был вместе с другими товарищами выдержать испытание. На вопрос государя, чему он выучился, он чистосердечно отвечал: „Ничему“. — „Да что ж ты делал?“ — „Пил вино, курил табак и играл на басу“. Государь не разгневался, а только взял его в свои денщики и прозвал Басом. Другие говорили, что Петр называл его басом на голландском языке, т. е. мастером, в насмешку, что он ничего не смыслит в кораблестроительном деле. Но государь любил его за искренность, простосердечие и верность. На всех пирах тосты всегда начинались здравием деток Головина, т. е. флота. Головин, занимавший три должности: главного адмиральского помощника, надзирателя корабельной верфи и главного корабельного мастера, обязан был первый гвоздь сам вбивать в киль и замазывать его смолою, а за ним делали то же царь и прочие министры.

Князь Меншиков отзывался о Головине в 1720 году: „… что дети Ивана Михайловича, недавно родясь, так хорошо начали ходить, как нельзя лучше быть“. В 1711 году он неоднократно присутствовал в Сенате, не имея звания сенатора; с 1712 года получил чин генерал-майора; в 1714 году исправлял должность сорваела[86] и участвовал в Гангутском (морском) сражении; в 1721 году начальствовал над галерным флотом; в 1722 году — сопутствовал государю в Астрахань. 21 августа 1725 года Екатерина I возложила на него орден Александра Невского и произвела его в генерал-кригскомиссары адмиралтейства, сравнив с чином вице-адмирала. Императрица Анна наименовала его (18 августа 1732 года) адмиралом от галерного флота и всегда оказывала ему особенное благоволение». Воистину — «…О волн и бурь любимое дитя!».

Сохранились любопытные заметки одного поляка, написанные им в 1720 году, в Санкт-Петербурге: «Он (Головин) носит постоянно золотой циркуль, украшенный драгоценными камнями, — в знак своего достоинства… Царь назначил его начальником, и на каждом пиру сажают его рядом с царем, пьют его здоровье и делают гравюры с его именем. Подарил их он и нам, полякам, которые были вместе с послом».

Гравюра с портретом И. М. Головина, где флотский мастер представлен с тем упоминавшимся золотым циркулем, счастливо сохранилась…

Трудно поверить, что проницательный Петр мог любить и уважать человека, не сведущего во флотских делах, и шутки ради доверять ему ответственнейшие посты. Нет, не жаловал Петр невежд, это уж точно известно.

Пушкин, работая в московских архивах, разыскал немало документальных свидетельств о Петре I: «Возвращающихся из чужих краев молодых людей сам он экзаменовал. Оказавшим успехи раздавал места, определял их в разные должности. Тех же, которые по тупости понятия или от лености ничему не выучились, отдавал он в распоряжение своему шуту Педриеллу <…> который определял их в конюхи, в истопники, несмотря на их породу».

Любопытно еще одно замечание поэта. Оказывается, Петра I в Голландии мастера-корабельщики «звали… Piter Bas[87], и сие название, напоминавшее ему деятельную, веселую и странную его молодость, сохранил он во всю жизнь». Не оттого ли и Ивана Головина наградил Петр этим дорогим ему прозвищем?

Вне всякого сомнения, Иван Михайлович Головин — личность незаурядная, значительная. И имя этого человека, стоявшего у колыбели отечественного флота, незаслуженно забыто в наши дни. Вспомнить бы нам пушкинские строки: «Уважение к именам, освященным славою, не есть подлость (как осмелился кто-то напечатать), но первый признак ума просвещенного».

Адмирал Головин был женат на Марии Богдановне Глебовой[88]. В этом браке родились два сына и три дочери. Наталья Ивановна вышла замуж за генерал-поручика князя Константина Антиоховича Кантемира, Ольга Ивановна — за действительного тайного советника князя Юрия Юрьевича Трубецкого. А старшая сестра, Евдокия Ивановна, в будущем прабабушка поэта, стала женой Александра Петровича Пушкина. Сохранилась запись, сделанная в камер-фурьерском журнале за 31 января 1721 года: «Их величества кушали в доме; и были на свадьбе Пушкина, женился на дочери князя обер-серваера».

Свадьбу прадеда поэта и его тезки почтила своим присутствием сама императорская чета: Петр Великий и Екатерина. Но счастья в семейную жизнь Пушкиных это не принесло…

В пушкинском родословии известны имена всех дедов и бабушек поэта: Лев Александрович Пушкин и Ольга Васильевна Чичерина, Осип Абрамович Ганнибал и Мария Алексеевна Пушкина. Назовем также прадедов и прабабушек поэта:

Александр Петрович Пушкин и Евдокия Ивановна Головина;

Василий Иванович Чичерин и Лукия (Лукерья) Васильевна Приклонская;

Абрам Петрович Ганнибал и Христина Матвеевна фон Шеберг;

Алексей Федорович Пушкин и Сарра Юрьевна Ржевская.

Вспомним, что Александр Петрович Пушкин — прадед поэта по отцу, а его младший брат Федор Петрович — прапрадед со стороны матери. Двойное родство прослеживается и по генеалогическому древу.

К великому сожалению, до нас дошли подлинные портреты лишь немногих предков поэта: прадеда А. Ф. Пушкина, прабабушки С. Ю. Ржевской, двоюродного деда И. А. Ганнибала и прапрадеда И. М. Головина, а также изображения близких родственников бабушки М. А. Пушкиной.

Известный портрет А. П. Ганнибала, ставший почти хрестоматийным, не столь давно подвергся пристальному изучению. Научная атрибуция полотна показала, что изображен на нем вовсе не прадед поэта, знаменитый «царский арап».

Сохранилась гравюра «Петр I с арапчонком», датируемая маем 1705 года. В. В. Стасов дал ее подробное описание: «Портрет Ибрагима Ганнибала помещен на небольшой гравюре, в лист, сделанной известным гравером Петра Великого Шхонебеком. На ней представлен Петр I, во весь рост, в богатом шитом кафтане.<…> Но чего нигде более нет, чего никогда мы не встречали — это изображение молодого арапа, стоящего позади Петра и как бы выглядывающего из-за правого его плеча. Видна только черная, курчавая его голова, со сверкающими белками глаз и толстыми губами…» И еще на нескольких гравюрах Петровской эпохи можно разглядеть экзотическую фигурку арапчонка.

Интересно, каким представлял прадеда сам поэт. В романе «Арап Петра Великого» Корсаков предостерегает Ибрагима: «…С твоим ли пылким, задумчивым и подозрительным характером, с твоим сплющенным носом, вздутыми губами, с этой шершавой шерстью бросаться во все опасности женитьбы?..»

Своего темнокожего предка, знаменитого арапа, рисовал Пушкин на страницах рукописей…

А вот строки из записок А. О. Смирновой, урожденной Россет: «Воображают, что он (Пушкин) непременно должен походить на негра, потому что его предок Ганнибал — негр. (Я видела его портрет в Петергофе). Но Ганнибал не негр, а абиссинец; у него были правильные черты, лицо длинное и сухое, выражение жесткое, но интеллигентное».

Доподлинно известно, что Петр I, во время одного из своих путешествий в Европу, где сопровождал его крестник-арап, заказал восковую «персону» своего любимца. Считается, что она сгорела в Кунсткамере в 1747 году во время пожара.

Сохранилось лишь словесное описание облика сына царского крестника, деда поэта Осипа Ганнибала. Любопытное свидетельство об утраченном портрете приводит Вегнер: «По внешности Осип Абрамович был, по-видимому, красивее своих братьев. Один из потомков Исаака Абрамовича рассказывал, что в детстве, у своей матери, видел стенные портреты Исаака и Осипа Абрамовичей и помнил, что лицо Осипа Абрамовича было более округленное, чем у Исаака, не столь удлиненное и сухое, как у последнего, и в общем более красивое. Напомним, что дочь Осипа Абрамовича, мать поэта, была подлинной красавицей».

В черновых рукописях поэта сохранились и эти малоизвестные строки:

Заслуживают упоминания показанные в пушкинском родословии и другие «бабушки», родные сестры Есиповы — Ульяна Юрьевна и Феодосия Юрьевна. Ульяна Юрьевна была замужем за Василием Ивановичем Приклонским (их дочь Лукия — прабабка поэта). Феодосия Юрьевна стала женой стольника Петра Петровича Пушкина. По холмской линии обе они являются прапрабабками поэта.

По ветви щуров неизвестны в пушкинском родословии лишь восемь имен, в основном по женской линии.

«Генеалогия Пушкина складывалась в результате воздействия не одной линии Пушкиных, т. е. лиц, которые носили условно эту фамилию, — справедливо полагал Вегнер, — но столько же и под влиянием женских линий… Материнские линии не менее важны, и имеются некоторые основания думать, что среди предков поэта эти линии представляют больше значения и интереса, чем мужская по отцу».

Как правило, родословное древо поэта исследовалось биографами и генеалогами Пушкина только по каким-то отдельным ветвям. Причем за основу традиционно брались лишь мужские родовые линии. И когда в родословие поэта были внесены имена его далеких прародительниц — произошло подлинное чудо: корни и ветви древа пронизали все века русской истории, соединили семейными узами пушкинский род с царями, полководцами, святыми подвижниками.

Выявились необычные свойственные и непрямые родственные связи. В дальнем родстве с Пушкиным оказались многие известные писатели, композиторы, поэты, историки: Лев Толстой и Николай Гоголь, Дмитрий Веневитинов и Михаил Лермонтов, Модест Мусоргский и Сергей Рахманинов, Антиох Кантемир и Василий Татищев, Сергей Аксаков и братья Жемчужниковы, Иван Мятлев и Антоний Погорельский.

Пушкинское родословие — это поистине родословие самой России. Все мы родом из прошлого и связаны с ним тысячами незримых животворных нитей.

Два российских гения — Пушкин и Лермонтов. По рождению их разделяли всего лишь пятнадцать лет, а кажется — целая эпоха. Им так и не довелось встретиться. Смерть Пушкина будто востребовала к жизни его наследника — Лермонтова, ведь поэтические гены передаются по особому духовному родству…

Любопытный факт: однажды Лермонтову, в то время студенту Московского университета, во сне якобы привиделся его предок — испанец Лерма, и Михаил Юрьевич даже нарисовал его портрет. Поэта интересовало происхождение его фамилии, имевшей явно нерусское звучание, он как бы выстроил свою романтическую генеалогию. Лермонтов полагал, что испанский герцог Лерма, премьер при короле Филиппе III, являлся его прародителем, и даже посылал запрос в мадридский архив. По счастью, родство с герцогом, снискавшим печальную славу казнокрада и приведшим Испанию начала XVII века к упадку, не подтвердилось.

Позднее поэт узнал о шотландском происхождении своей фамилии. Ее родоначальник — легендарный бард-прорицатель Томас Рифмач, или Рифмотворец, по прозванию Лермонт, живший в Шотландии в XIII столетии. Родоначальником Лермонтовых в России стал его далекий потомок шотландец Георг Лермонт.

Существует особая родовая память, подвластная не столько разуму, — сколько чувству. И Лермонтов в поэтических грезах стремился к Шотландии, своей исторической прародине:

Александр Пушкин некогда написал: «Под небом Африки моей…» И у Михаила Лермонтова есть похожая строка: «В горах Шотландии моей…» Какая удивительная поэтическая перекличка! Ведь Пушкин никогда не бывал в Африке, а Лермонтов — в Шотландии! И все-таки оба они произнесли заветное слово «моя».

И вот еще одно их тех «странных сближений», что так любил подмечать Александр Сергеевич: в Шотландии, куда стремился душой Лермонтов, живет ныне праправнучка Пушкина Майра Элис Баттер…

Но вспомним вновь предков двух русских гениев. Жизнь темнокожего прадеда Пушкина, Абрама Петровича Ганнибала, крестника Петра Великого, известна почти досконально. Но что мы знаем о прародителе Лермонтова? Кем он был, как и почему оказался в России?

В самом начале XVII столетия Георг Лермонт, прямой предок поэта в седьмом поколении, служил в польском гарнизоне в городке Белом. Когда русские в 1613 году осадили крепость, несколько ирландцев и шотландцев перешли на сторону московского войска. Вряд ли тот факт мог считаться изменой, ведь иноземцы защищали не свое отечество и числились всего лишь наемными воинами. Среди тех, кто пожелал служить русскому царю, оказался и шотландец Георг Лермонт.

…Как свидетельствовал Алексей Аркадьевич Столыпин, двоюродный дядя поэта, Лермонтов перед дуэлью передал ему написанный вчерне роман о своем шотландском предке. Михаил Юрьевич знал, что Лермонт служил в Московском рейтарском полку. Поэт разыскал и хранившиеся в архиве Министерства иностранных дел исторические документы, в числе коих числились челобитные ротмистра Лермонта русскому царю, полковые списки, поместные грамоты.

Шотландец Юрья Лермонт — так отныне стали его называть — служил в войске славного князя Дмитрия Пожарского. Позднее, за ратную службу ему были пожалованы земли в Галичском уезде Костромской губернии. Погиб ротмистр рейтарского полка Лермонт в русско-польскую войну 1632–1634 годов, что велась Россией за возврат захваченных поляками Смоленской и Черниговской земель.

Но поколение Георга Лермонта не пресеклось: он был женат на русской и имел трех сыновей — Вильяма, Петра и Андрея. Старший, Вильям, также сложил свою голову в боях с поляками — продолжить лермонтовский род суждено было его брату Петру.

Петр Юрьевич начал службу в том же Московском рейтарском полку, в коем прежде служили его отец и старший брат. Имел чин капитана, потом — майора. И как сказано в одной из его послужных грамот, «был у Государевой руки и видел очи Государевы». Петр Лермонт был воеводой в Саранске и за свое усердие в службе пожалован царем в стольники. Известно, что в 1653 году он принял православие.

Его сын — стольник Юрий Петрович был наречен и вторым именем, видимо, крестильным — Евстихием. Именно он стал первым писаться Лермонтовым — измененной на русский лад иноземной фамилией. Умер Юрий-Евстихий в 1708 году, оставив троих сыновей.

Один из них, капитан лейб-гвардии Преображенского полка Петр Юрьевич Лермонтов, стал отцом четверых сыновей, двое из которых продолжили род бравого шотландца. Юрий Петрович, родившийся в 1722 году, и дал прямую ветвь родства к Михаилу Юрьевичу. Прадед поэта Юрий Лермонтов, выпускник Сухопутного шляхетского кадетского корпуса, дослужился до звания секунд-майора.

Примечательно, что в роду Лермонтовых чередуются имена Юрий и Петр. Видимо, потомки Георга Лермонта равно переняли как русскую, так и шотландскую традицию: сохранять родовые отцовские имена. Поэтому и сын Юрия Петровича Лермонтова и Анны Ивановны Боборыкиной наречен был Петром.

Костромской исследователь А. А. Григоров сделал поистине сенсационное открытие: Лермонтов и Пушкин приходились друг другу братьями в одиннадцатом колене! Документы, обнаруженные Григоровым в Костромском архиве, свидетельствуют, что Анна Ивановна Боборыкина, обвенчавшись в 1746 году с секунд-майором Юрием Лермонтовым, соединила родословия двух великих поэтов — Пушкина и Лермонтова. Матерью Анны была Евдокия Федоровна, урожденная Пушкина, ставшая женой капитана Ивана Герасимовича Боборыкина. А ее сестра Прасковья Федоровна (обе сестры — дочери казненного Петром стольника Федора Пушкина) вышла замуж за поручика Александра Дорошенко, сына малороссийского гетмана Петра Дорофеевича Дорошенко, прародителя Наталии Гончаровой.

Благодаря «капитанской дочке» Анне Ивановне Лермонтовы породнились и с Романовыми: родоначальник Боборыкиных, Федор Боборыка, происходил от боярина Андрея Ивановича Кобылы, от коего велось родословие царской династии.

Сын Анны и Юрия Лермонтовых, поручик Петр Лермонтов, стал предводителем дворянства в Галичском уезде. Удачно женился, и в 1787 году в его семействе на свет появился младенец Юрий — в будущем отец поэта. Не удивительно ли, что крестной матерью Юрия Лермонтова стала его бабушка Анна, урожденная Пушкина?

Юрий Петрович окончил Первый кадетский корпус в Петербурге, и после нескольких лет службы вышел в отставку в чине капитана. В судьбоносный для России 1812-й год вступил в Тульское дворянское ополчение, но заболел и вынужден был остаться на лечении в Витебске.

Пройдет не так уж много времени, и Юрий Лермонтов встретит юную барышню Марию Арсеньеву, будет ею очарован и попросит ее руки. Мать невесты, Елизавета Алексеевна, весьма холодно отнесется к будущему зятю, чиня всяческие препятствия его женитьбе на единственной своей дочери. Но жених проявит недюжинную настойчивость, и свадьба все-таки состоится.

Юрий Петрович, по словам близко знавших его людей, был замечательный красавец, с доброй и отзывчивой душой, но крайне легкомысленный и несдержанный. Возможно, то стало одной из причин несчастливого супружества.

Мария Лермонтова скончалась от чахотки, двадцати двух лет от роду, в 1817 году.

О матери Михаил Юрьевич сохранил лишь смутные детские воспоминания, но память о ней была священной для поэта.

В родословном древе Лермонтовых весьма интересна фамильная ветвь Арсеньевых. Дед поэта по материнской линии Михаил Васильевич Арсеньев служил капитаном в лейб-гвардии Преображенском полку. Служба в нем почиталась особо почетной: ведь то был один из старейших российских полков, созданных еще по указу Петра I.

В память о Михаиле Васильевиче — он умер в 1810 году — получил имя его внук, и характером походивший на деда. «Нрав его и свойства совершенно Михаила Васильевича», — свидетельствовала бабушка поэта Елизавета Алексеевна, обожавшая своего внука.

Из семи братьев Михаила Арсеньева пятеро избрали военную стезю.

Григорий Васильевич Арсеньев, подполковник, участвовал в боевых походах 1805–1810 годов.

Никита Васильевич Арсеньев дослужился до генерал-майора. Михаил Лермонтов неоднократно останавливался в его петербургском доме, бывая у него и в годы своего ученичества в Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров и во время службы корнетом в лейб-гвардии гусарском полку, стоявшем в Царском Селе.

Дмитрий Васильевич Арсеньев имел чин майора.

Евграф Васильевич Арсеньев, капитан, погиб в бою со шведами в 1790 году.

Служил капитаном и прадед поэта по материнской линии Василий Васильевич Арсеньев.

История рода Арсеньевых уходит своими корнями в XIV столетие. По старинным родословцам известно, что в 1389 году знатный татарин Аслан Мурза Челебей перешел на службу к великому князю Дмитрию Ивановичу Донскому, крестился и был наречен Прокопием. В родословии Арсеньевых сказано, что «сам Великий князь был его восприемником и выдал за него дочь своего ближнего человека Житова — Марию».

У них было три сына — Арсений, Яков и Лев. Старший, Арсений Прокопьевич, стал родоначальником Арсеньевых. Из этого славного дворянского рода вышли многие известные государственные и военные деятели России. Не случайно поэтому, что через род Арсеньевых протянулись свойственные связи Лермонтовых с другими знаменитыми российскими фамилиями — Раевскими, Бибиковыми, Воейковыми, Ушаковыми, графами Толстыми, князьями Гагариными, Шаховскими, Черкасскими, Хованскими.

Породнились Арсеньевы и с князьями Меншиковыми. История эта романтическая: дочь якутского воеводы Михаила Афанасьевича Арсеньева Дарья страстно влюбилась в сподвижника Петра I светлейшего князя Александра Меншикова и прижила от него детей. Долгое время любовникам приходилось довольствоваться лишь редкими встречами да тайной перепиской, и только в 1706 году царь Петр разрешил им обвенчаться. Спустя годы, следуя за своим опальным мужем в ссылку в Березов (ныне — Березово), княгиня Дарья Михайловна умерла в Казани…

Почти два столетия назад, 26 августа (по старому стилю) 1812 года, произошло сражение под небольшой подмосковной деревушкой Бородино, навеки вошедшее в историю России.

Даже если бы Лермонтов остался в истории отечественной литературы автором единственного стихотворения «Бородино», ему суждена была народная слава.

Кстати, «Бородино» впервые появилось на страницах «Современника» в 1837-м, в двадцатипятилетнюю годовщину великой битвы. Стихи казались столь достоверными, что многие всерьез полагали, что написаны они непременно ветераном славного двенадцатого года.

Михаил Лермонтов родился спустя два года после знаменитой битвы и знал о грозных событиях тех лет из рассказов отца и многочисленных дядюшек.

Четверо братьев бабушки поэта, Елизаветы Алексеевны, урожденной Столыпиной, были людьми военными.

Афанасий Алексеевич Столыпин — офицер-артиллерист, участник Бородинской битвы. Награжден золотой шпагой за храбрость в бою. Поэт, по свидетельству близких, очень любил Афанасия Алексеевича, ласково называл дядюшкой и, навещая его, расспрашивал о сражении под Бородино. И, несомненно, воспоминания старого артиллериста, участника тех героических событий, запали в душу поэта. К слову сказать, Афанасий Алексеевич высоко ценил поэтический дар своего внучатого племянника и всегда принимал самое живое участие в его судьбе.

Николай Алексеевич Столыпин также участвовал в жарких баталиях Отечественной войны 1812 года, командовал Ямбургским уланским полком. Дослужился до генерал-лейтенанта, был назначен временным военным губернатором в Севастополе. Интересно, что в молодости Николай Столыпин пробовал себя и на литературном поприще.

Александр Алексеевич Столыпин числился адъютантом самого Суворова, — его перу принадлежат воспоминания о великом полководце.

Летом 1825 года будущий поэт, находясь вместе с бабушкой и семейством Александра Алексеевича в Горячеводске (нынешнем Пятигорске), заслушивался рассказами старого вояки о суворовских походах, стойкости и храбрости русских солдат.

Интересна в родословии поэта и такая фамильная связь — Агафья Столыпина, дочь Александра Алексеевича, вышла замуж за штаб-ротмистра Петра Дмитриевича Дохтурова, сына героя войны 1812 года Дмитрия Сергеевича Дохтурова. Генерал Дохтуров в Бородинском сражении командовал левым флангом, который так и не удалось прорвать французам. Под храбрым генералом осколками ядер убило двух лошадей, а третью ранило. Это ему принадлежат слова, произнесенные на поле битвы: «За нами Москва! Умирать всем, но ни шагу назад!»

Не отсюда ли и знаменитые лермонтовские строки?

Еще один двоюродный дед поэта, Дмитрий Алексеевич Столыпин, — отважный гвардеец-артиллерист. Участвовал в военной кампании 1805–1807 годов, отличился в битве под Аустерлицем. Генерал-майор Дмитрий Столыпин — военный теоретик, автор многих трудов, в том числе и по фортификации. Кстати, он родной дед известного реформатора премьер-министра Петра Аркадьевича Столыпина.

Прослеживаются многие дальние родственные и свойственные связи Михаила Лермонтова с героями Отечественной войны 1812 года. В частности, с генералом Николаем Николаевичем Раевским и его сыновьями Александром и Николаем. Прасковья Ивановна Арсеньева, став женой Ивана Евграфовича Раевского, соединила два этих славных рода.

Подвиг генерала Раевского в сражении под Салтановкой в июле 1812 года стал легендой: генерал пошел в атаку впереди строя, взяв шпагу в правую руку, а левой ведя своего одиннадцатилетнего сына Николая. Рядом с отцом и братом шел и шестнадцатилетний Александр Раевский. «Слушайте, братцы! — обратился генерал к солдатам. — Я здесь, с вами. И дети мои со мной. Мы все идем в этот смертный бой. Жертвую всем ради вас и ради Отечества».

…Александр Пушкин был особенно близок с семейством Раевских. Весьма скорбел о смерти старого генерала и сожалел, что в некрологе не упомянули «о двух отроках, приведенных отцом на поле сражения в кровавом 1812 году!.. Отечество того не забыло».

Одна из дочерей генерала Николая Раевского, красавица Мария, соединила свою судьбу с князем Сергеем Волконским — декабристом, сосланным после восстания на Сенатской площади на каторгу в Сибирь.

Через князей Волконских свойственные связи Лермонтовых ведут и к другим героям войны 1812 года — братьям Тучковым.

Умер от ран, полученных в Бородинском сражении, генерал-лейтенант Николай Алексеевич Тучков, героически погиб и его младший брат Александр. Французы, разъяренные неудачными попытками захватить Семеновские флеши, обрушили на их защитников шквал ядер и картечи. Русские дрогнули, стали отступать. И тогда тридцатичетырехлетний генерал-майор Александр Тучков, подняв полковое знамя, повел за собой солдат в атаку. Картечь пробила ему грудь…

Вдова генерала Александра Тучкова Маргарита Михайловна основала в память о горячо любимом муже и всех павших за Отечество Спасо-Бородинский монастырь, став его первой игуменьей. Маргарита Михайловна была урожденной княжной Нарышкиной, а ее мать, Варвара Алексеевна, принадлежала к роду князей Волконских. Вот такие духовные и кровные связи…

Великое таинство связано с рождением гения… Как знать, не унаследовал ли свой дар пророчества поэт от легендарного предка — барда-прорицателя Томаса Лермонта?

Есть в поэтическом наследии Лермонтова одна строка, наделенная неким провидческим смыслом:

Михаилу Юрьевичу действительно суждено было стать последним потомком в родовой ветви фамильного древа — наследников поэт не оставил. Но род Лермонтовых не угас, он продолжается ныне, сохранилась и славная фамилия.

Историческая прародина Лермонтова — истоки его родословия. Как грезил некогда поэт о никогда не виденной им романтической Шотландии!

Бог даровал поэту яркую, но такую недолгую жизнь…

Лермонтов и занял у вечности. Но уже не жизнь — бессмертие.

Николай Васильевич Гоголь. Он появился на свет в знаменательный для России год столетнего юбилея Полтавской битвы: в селе Большие Сорочинцы Полтавской губернии, — на земле, щедро политой кровью русских гренадеров и украинских казаков.

Два его старших брата умерли в младенчестве. Поэтому перед рождением третьего и столь желанного дитя родители — Василий Афанасьевич и Мария Ивановна — страстно молили Бога послать им сына, ездили на поклонение к иконе Николая Чудотворца в храм, в соседнюю Диканьку. И когда 20 марта 1809 года родился сын, то его, исполняя данный обет, нарекли Николаем в честь небесного заступника.

Как только младенцу сравнялось полтора месяца, отец Василий Афанасьевич перевез свое семейство на родной хутор Васильевку, где и прошли детские годы будущего писателя.

Николай Гоголь-Яновский. Именно так должна звучать полная фамилия российского гения, вобравшая в себя многовековую историю старинного славянского рода.

Гоголь — настоящая казацкая фамилия. Точнее, прозвище. Гоголь — птица семейства утиных. А еще «гоголь», «гоголек» — щеголь, франт и волокита. «Ходить гоголем» — значит, выступать важно, осанисто, самодовольно.

Яновский — фамилия с корнями польского шляхетства.

Родословие Гоголей-Яновских берет свои истоки в начале семнадцатого века. Родоначальник фамилии, Евстафий Гоголь, — полковник в 1658–1674 годах. Малороссийские летописи называли и его второе имя — Остап. Правда, существуют некоторые разночтения, так как его праправнук, Афанасий Демьянович Гоголь, родной дед писателя, именовал своего воинственного предка Андреем. (Возможно, то было крестильное имя.) И тотчас на память приходят имена сыновей Тараса Бульбы — Остапа и Андрия.

К слову сказать, многих своих литературных героев Гоголь наделил не только именами, но и характерами далеких прадедов.

Так вот, полковник Остап Гоголь остался в народной памяти как бесстрашный и отважный воин. Долг чести для него был превыше всех жизненных благ. Он, единственный, сохранил до конца верность Дорошенко, гетману Правобережной Украины, ездил от него послом в Турцию, когда другие полковники уже предали своего правителя. Позже, оставшись один, Остап Гоголь разгромил под Веной турок вместе с Яном Собесским, и принял от него гетманский титул. «Его боевая фигура, можно сказать, только выглянула из мрака, сгустившегося над украинскою стариною, осветилась на мгновение кровавым пламенем войны и утонула снова в темноте», — так романтически писал о нем первый биограф писателя П. А. Кулиш.

Об украинском гетмане Петре Дорошенко, верным соратником которого многие годы был полковник Остап Гоголь, известно намного больше. Гетман Петр Дорофеевич Дорошенко, взятый в плен русскими стрельцами, присягнул царю Федору Алексеевичу, и были ему за то дарованы поместья в Волоколамском уезде, в том числе и село Ярополец. Сын гетмана, Александр Петрович, женился на Прасковье Пушкиной, — и бывший украинский властитель, всесильный «Гетман Войска Запорожского», породнился с родом «Пушкиных мятежных». Так, в глубинах отечественной истории пересеклись пути предков Александра Пушкина и Николая Гоголя.

Кстати, Пушкин, посетив Ярополец, ходил на поклонение к усыпальнице гетмана Петра Дорошенко, и после упрекнул его тогдашних владельцев Гончаровых в небрежении к могиле их пращура. Позднее над старинным надгробием воздвигли каменную часовню…

Но вернемся вновь к патриарху гоголевского рода. Остап Гоголь за свои ратные подвиги был жалован польским королем Яном Казимиром богатым поместьем. Потомки храброго полковника числились уже польскими шляхтичами, от внука его Яна (Ивана) пошла и вторая фамилия писателя: Яновский. Известно, что прадед Николая Гоголя Демьян Янович (или Иванович), священник храма в селе Кононовки, стал писаться уже Гоголем-Яновским.

Любопытна история женитьбы родного деда писателя, Афанасия Демьяновича. Неожиданно для всех он, сын бедного сельского священника, взял в жены Татьяну Лизогуб, дочь бунчукового товарища Семена Семеновича Лизогуба, приходившегося внуком самому гетману Скоропадскому. Семейство Лизогубов принадлежало к малороссийской знати и, конечно, воспротивилось сватовству неродовитого поповича, принятого в дом учителем к их дочери. По семейным преданиям, дочь Татьяна, собрав все свои драгоценности, бежала к своему возлюбленному и тайно с ним обвенчалась. По дороге напали на них разбойники, отняли все золото и жемчужные ожерелья, и несчастным молодым ничего не оставалось, как повинившись, предстать пред грозными очами Семена Лизогуба и его своенравной супруги…

Теща Афанасия Гоголя, Анна Васильевна, приходилась дочерью полковнику Василию Танскому, известному своим крутым вспыльчивым нравом. В свое время, за необычайную жестокость императрица Анна Иоанновна даже сослала его в Сибирь. Дочь Анна унаследовала, к несчастью, отцовский характер… Но ни грозная теща, ни суровый тесть не могли стать препятствием для влюбленного Афанасия Гоголя.

За женой он получил и Васильевку, ставшую затем фамильной гоголевской усадьбой. Образы деда и «дражайшей бабушки» Татьяны Семеновны (Пульхерии Ивановны Товстогуб) запечатлел их прославленный внук в «Старосветских помещиках». И столь похоже, что один из соседей матери писателя жаловался ей на сына: «Бог с ним, не хочу к нему выходить, щоб и мене впысав, як своих ридных дедушку и бабушку».

…Всю свою жизнь супруги прожили в добром согласии, в трогательной и нежной заботе друг о друге. В том счастливом семейном союзе родился единственный их ребенок — сын Васенька. Василий Афанасьевич Гоголь.

История знакомства и любви родителей Гоголя — Василия Афанасьевича и Марии Ивановны — необычайно романтична и таинственна… Однажды четырнадцатилетнему Василию Гоголю приснился вещий сон: явилась ему Царица Небесная и, указав на маленькую девочку, сидевшую у ее ног, молвила, что это дитя в будущем станет его суженой. Вскоре родители Василия отправились на богомолье, взяв с собой сына, а на обратном пути заехали в имение Яреськи, к приятелям Косяровским. И когда кормилица вынесла к гостям семимесячную хозяйскую дочку Машеньку, Василий тотчас признал в ней ту чудную девочку, что привиделась ему во сне! С тех пор он стал часто наведываться к Косяровским: играл с маленькой Машей, забавлял и воспитывал ее. Более нежной и заботливой няньки, чем этот странный подросток, трудно было себе и представить.

И вот девочка подросла — ей минуло тринадцать! И Василий Гоголь чуть ли не каждодневно пишет ей страстные послания: «О, как несносна для меня сия разлука, тем более, что я не уверен в вашей любви… Когда бы вы знали, какая горесть снедает меня!.. О, несчастнейший, что я сделал! Я вас огорчил!.. Пожалейте, простите!»

«Милая Машенька! Многие препятствия лишили меня счастья сей день быть у вас!. Прощайте, наилучший в свете друг!.. Уверяю вас, что никого в свете и не может столь сильно любить, сколько любит вас и почитает ваш вечно вернейший друг, несчастный Василий… Прошу вас, не показывайте сего несчастного выражения страсти родителям вашим. И сам не знаю, как пишу…»

Наконец, Маше исполнилось четырнадцать лет, и Василий посватался к ней. Пышно отпраздновали помолвку, но свадьбу решено было отложить на год — слишком уж юна была невеста. Не прошло и месяца, как жениху вновь привиделся тот давний сон. Только теперь Богородица указывала ему на повзрослевшую Машу в подвенечном наряде. На утро, чуть не загнав лошадей, в Яреськи примчался взволнованный Василий: свадьба должна быть немедленной — такова воля свыше! Молодых спешно обвенчали, наскоро устроили свадебный обед, и в тот же день супруг увез юную жену в Васильевку.

«Любовь ко мне мужа была неописанная, — вспоминала много позже Мария Ивановна. — Я была вполне счастлива…»

Василий Афанасьевич умер довольно рано, когда сын еще учился в Нежинской гимназии. И рано повзрослевшему Николаю Гоголю пришлось взять на себя заботу о сестрах и горячо любимой матери…

После смерти отца в 1825 году Николаю Гоголю только-только сравнялось шестнадцать. Самой старшей из сестер была Мария, она родилась в 1811 году, затем Анна — родилась в 1821-м, следом за ней Елизавета — в 1822-м и Ольга — в 1825-м (Ольга Васильевна, оставившая воспоминания о своей семье, лишь два года не дожила до столетия своего знаменитого брата, она скончалась в 1907 году). В семье был еще сын Иван, младше Николая всего на год, умерший в девятилетнем возрасте.

Сестер-погодок Анну и Елизавету Николай Гоголь в 1832 году привез из Полтавы в Петербург и поместил в Патриотический институт благородных девиц, где в то время писатель преподавал историю. Девочек зачислили в институт в порядке исключения (туда принимались лишь дочери военных), а их брату пришлось отказаться от своего учительского жалованья.

А какой любовью и заботой проникнуты письма Гоголя домой: «Поцелуйте за меня Анечку… Также шалунью Лизу…»; «Целую вас и сестриц несколько сот раз и остаюсь вечно любящим вас сыном».

А вот Николай Гоголь пишет двум своим «бесценным сестрицам» из Германии, где подробно описывает свое заграничное путешествие: и как он плыл морем, и что это был за красавец-корабль, и какие узенькие улочки в старинных немецких городах, и какие высокие там соборы. Он рисует даже портрет-шарж хозяина своей гостиницы и шутливо предостерегает сестренку: «Смотри, Лиза, не влюбись!»

А в письме из Рима (октябрь 1838 года) Гоголь описывает сестрам красоты Италии и нравы итальянцев. «Вы знаете, что я вас очень люблю. Я вас люблю столько, сколько вы себе не можете представить», — не устает повторять Николай Васильевич. И вспоминает: «Я помню как теперь, как Лиза просит меня не позабыть о том, что скоро ее именины и что нужно купить орехов 4 фунта, конфектов два фунта, варенья две банки… И при этом у тебя, Лиза, пальцы были в черниле, и на переднике было чернильное пятно величиною в месяц».

В ту пору Гоголь уже знаменитый писатель, и он побаивается, что сестры не решатся писать ему, опасаясь наделать грамматических ошибок. «Я терпеть не могу хороших писем, — убеждает он Анну и Елизавету, — Чем хуже письмо, чем больше чернильных пятен и ошибок, тем для меня лучше». Ему необходимо постоянное общение с сестрами: душа его тревожилась — ведь девочки, по сути, находились одни в незнакомом большом городе.

А в 1839 году Гоголь приезжает в Петербург, чтобы присутствовать на выпускных торжествах, а затем отвезти сестер домой. Нет ничего удивительного, что и сестры буквально боготворили брата и много позже, после его кончины, свято хранили память о нем.

Не случайно, когда у Елизаветы Васильевны родился в 1856 году сын, она нарекла его Николаем в честь любимого брата. Именно ему суждено будет соединить в истории два славных рода: пушкинский и гоголевский.

Малоизвестный исторический факт: осенью 1851 года Гоголь собирался в Малороссию на свадьбу сестры Елизаветы с ее избранником Владимиром Быковым.

«Бедный Гоголь! Промаявшись лето в одиночестве в пыльной и душной Москве, он захотел повидать и обрадовать своих родных в Яновщине, где готовились праздновать свадьбу его сестры, но, видно, ему не суждено было больше взглянуть на дорогое небо Украины. Подъезжая к Калуге, он внезапно почувствовал один из тех страшных припадков тоски, которые в последнее время так часто на него находили… и свернул с дороги в Оптину пустынь. Пребывание в Оптиной совершенно изменило его первоначальное намерение — он не поехал домой и снова вернулся в Москву, где ожидала его… могила!»

Так, на исходе девятнадцатого века, писал в своем очерке «Гоголь в Оптиной пустыни» Иван Леонтьев-Щеглов.

В земной жизни двух русских гениев связывали истинно дружеские отношения.

Известно, что сюжет «Мертвых душ» был подсказан писателю Александром Пушкиным, так же, как и его бессмертной комедии «Ревизор». Гоголь не только никогда не скрывал этого, но и всячески подчеркивал: «Он (Пушкин) уже давно склонял меня приняться за большое сочинение и… отдал мне свой собственный сюжет, из которого он хотел сделать сам что-то вроде поэмы и которого, по словам его, он не отдал бы никому. Это был сюжет „Мертвых душ“. (Мысль „Ревизора“ принадлежала также ему».)

Еще при жизни Пушкина Николай Васильевич произнес о поэте вещие слова, которые ныне стали хрестоматийными: «Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет».

Подчас можно слышать, что ошибся-де Гоголь в своих предсказаниях: двести лет минуло, а поэта равного Пушкину Россия более не явила… Но вопрос ведь не в сроке, хотя отсчет следовало бы вести от 1832 года, когда слова эти были произнесены, — а в сути. Гоголь назвал Пушкина «русским человеком в его развитии» — так только гений мог постичь гения!

Всю свою жизнь Гоголь благоговел перед любимым поэтом. Будучи еще гимназистом, пятнадцатилетний Николай отправляет из Нежина письмо родителям с просьбой как можно скорее прислать ему поэму «Евгений Онегин».

Приехав в Петербург, молодой Гоголь более всего мечтал познакомиться со своим кумиром. Но первая попытка, им предпринятая, оказалась весьма комичной. К тому времени Николай Гоголь — автор единственной поэмы «Ганц Кюхельгартен», стоит заметить, — юношеской и очень далекой от совершенства. И вот в один из февральских дней 1829 года молодой Гоголь отважился принести свое творение на суд самому Пушкину, для храбрости выпив рюмку ликера. На его робкий стук в дверь (Пушкин жил тогда в Демутовом трактире на Мойке) вышел слуга и объявил, что Александр Сергеевич ныне изволит почивать. «Верно, всю ночь работал?» — почтительно осведомился Гоголь. «Как же, работал, — возразил слуга, — в картишки играл».

И все же знакомство с Пушкиным состоялось. Случилось это в мае 1831 года у литературного критика и издателя Петра Плетнева, на его петербургской квартире. Александр Сергеевич пришел на ту встречу с молодой женой — то были первые счастливые месяцы супружеской жизни поэта, — и двадцатилетний Гоголь был буквально ослеплен красотой Наталии Николаевны.

Тогда же, в мае 1831-го, вышла в свет первая часть «Вечеров на хуторе близ Диканьки», принесшая литературную славу безвестному до той поры малороссу…

Публика с восторгом приняла эту книгу, наполненную искрометным народным юмором. Сам Гоголь писал Пушкину, что в типографии, «наборщики, завидя меня, давай каждый фыркать и прыскать себе в руку, отворотившись к стенке». И когда удивленный автор обратился за разъяснениями к старшему над ними — фактору, тот отвечал, что рассказы «оченно до чрезвычайности забавны и наборщикам принесли большую забаву».

Пушкин тотчас ответил: «Поздравляю Вас с первым Вашим торжеством, с фырканьем наборщиков и изъяснениями фактора».

Но не вся читающая публика отнеслась к гоголевским «Вечерам…» столь благожелательно. Раздавались и критические голоса: мол, автор плохо знает историю да и сами украинские обычаи. К примеру, козаки не играют на бандуре, а парубки не напиваются допьяна. И если автор пишет о временах Екатерины Великой, то тогда уже существовала почта и, значит, надобности в гонце не было.

«Сейчас прочел „Вечера на хуторе близ Диканьки“, — не замедлил откликнуться Пушкин. — Они изумили меня. Вот настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности. А местами какая поэзия! Какая чувствительность! Все это так необыкновенно в нашей нынешней литературе, что я доселе не образумился… Поздравляю публику с истинно веселою книгою, а автору сердечно желаю дальнейших успехов».

После восторженного пушкинского отзыва споры о новой книге сами собой затихли.

Известен любопытный эпизод в отношениях Гоголя и Пушкина. Летом 1831 года Гоголь писал своим близким: «Письма адресуйте ко мне на имя Пушкина, в Царское Село, так: Его Высокоблагородию Александру Сергеевичу Пушкину. А вас прошу отдать Н. В. Гоголю».

Так, почти по-хлестаковски, молодой писатель желал похвастаться приятельскими отношениями с прославленным поэтом. Гоголь воспользовался адресом Пушкина без ведома последнего, в чем после искренне повинился: «Но вы снисходительны и великодушны. Может быть, и ругнете меня лихим словом; но где гнев, там и милость…»

Гоголь буквально обожествлял Пушкина, почитая его своим Учителем. И как скорбела его душа, когда в Италии узнал он о дуэли и смерти поэта!

Из Рима летели полные отчаяния письма: «Моя жизнь, мое высшее наслаждение умерло с ним. Мои светлые минуты моей жизни были минуты, в которые я творил. Когда я творил, я видел перед собою только Пушкина».

С душевной болью писал он Петру Плетневу: «Все наслаждение моей жизни, все мое высшее наслаждение исчезло вместе с ним. Ничего не предпринимал я без его совета. Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его пред собою…»

Поистине, на страницах старых писем, как писал философ, запеклась кровь событий…

Ранее в своих посланиях к Пушкину Николай Васильевич подписывался: «Вечно ваш Гоголь».

Нечто мистическое чудится ныне в этой подписи. Будто ведомо было ему о грядущем родстве с поэтом, — что их дружба навечно будет скреплена узами родства.

…«Полтавская ветвь» родословного древа берет начало от старшего сына Пушкина, лихого полковника-гусара, подвиги которого и по сей день не забыты в Болгарии. И на семейном поприще отличился Александр Александрович — стал отцом тринадцати детей! Одна из его дочерей — девятнадцатилетняя Мария, внучка поэта, в 1881 году вышла замуж за Николая Владимировича Быкова. Молодой офицер служил в 13-м гусарском Нарвском полку под началом Александра Александровича Пушкина, был его адъютантом. И так же, как его командир, награжден за храбрость, проявленную в сражениях русско-турецкой войны, золотым именным оружием.

Николай Быков приходился родным племянником Николаю Васильевичу Гоголю. Так, волею судеб, родственные узы соединили потомков двух великих людей — Пушкина и Гоголя.

Вскоре новобрачные переехали в Полтаву, где поселились в доме Анны Васильевны Гоголь, тетушки Николая Быкова. (После смерти сестры Елизаветы в 1866 году она взяла на себя воспитание пятерых сирот.) Позднее молодые супруги обосновались в родовой гоголевской усадьбе Васильевка, или Яновщина, как ее еще называли.

Супружеская жизнь внучки Пушкина и племянника Гоголя сложилась на редкость удачно. Этот счастливый семейный союз дал одну из самых раскидистых ветвей на фамильном древе: два сына и восемь дочерей (лишь одна дочь умерла во младенчестве) — все они приходились правнуками Пушкину и внучатыми племянниками Гоголю.

В Гражданскую войну, когда в городе власть менялась с молниеносной быстротой и начались повальные обыски, Мария Александровна передала на хранение в Полтавский краеведческий музей многие семейные реликвии: портрет Гоголя работы художника Моллера, личные вещи и рукописи Николая Васильевича и Александра Сергеевича. В том числе и карманные золотые часы, принадлежавшие ее великому деду. Себе оставила лишь цепочку от них, и никогда с ней не расставалась. В роковом январе 1837-го Василий Жуковский остановил эти часы на горестной отметке… Много позже, встретившись с Гоголем в Германии, он подарил писателю пушкинские часы. По другой версии, Гоголь слезно выпросил заветную вещицу у приятеля — так хотелось ему стать владельцем бесценной пушкинской реликвии. Затем по наследству фамильная реликвия перешла к племяннику Гоголя, Николаю Владимировичу Быкову. А после его женитьбы на Марии Пушкиной часы стали семейным достоянием. Ныне они хранятся во Всероссийском пушкинском музее в Санкт-Петербурге, на набережной Мойки.

А вот многие личные вещи Николая Васильевича — его конторка, чемодан, книги, хранившиеся в музее в так называемой гоголевской комнате, погибли в годы Великой Отечественной, когда при отступлении немцы подожгли музей.

Мария Александровна и Николай Владимирович вместе прожили тридцать семь лет. По неизъяснимому стечению обстоятельств ровно столько было отпущено земной жизни поэту.

Сколько же необычных совпадений, мистических «сближений» в судьбах Гоголя и Пушкина!

В далеком 1862 году, в празднование юбилея российской государственности, в Великом Новгороде воздвигли памятник «Тысячелетие России». И как символично, что скульптор Микешин, среди многих именитых россиян, поместил рядом фигуры Пушкина и Гоголя — двух великих сыновей России. Так и остались они в истории нашего Отечества, рядом по жизни и по судьбе, два российских гения: Пушкин и Гоголь.

В конце земного бытия оба они, и Александр Сергеевич, и Николай Васильевич, обратились к христианской вере, к православию. И, быть может, не случайно далекий их потомок, Николай Васильевич Солдатенков (полный тезка Гоголя!), избрал для себя церковную стезю.

Николай Солдатенков родился в Париже — далеко от своей исторической родины. В его паспорте в графе «гражданство» значится — француз. Но душа, наперекор всем обстоятельствам, избрала свое гражданство. Россия, страна, давшая жизнь его великим предкам — Александру Пушкину и Николаю Гоголю, стала истинной родиной и для Николая Васильевича Солдатенкова.

Впервые он попал в Россию в далеком ныне 1966-м. И тогда же совершил первую в своей жизни паломническую поездку в Троице-Сергиеву лавру — колыбель русского православия. Там, в старинной, вросшей в святую землю церквушке, Николай Солдатенков приложился к мощам основателя славной обители Сергия Радонежского, и что-то дрогнуло в душе молодого преуспевающего инженера-кибернетика, будто разжалась неведомая пружина…

В Париж он вернулся другим человеком. Чаще всего тогда его можно было встретить в русском храме, где Николай Солдатенков пел в церковном хоре. В 1977 году он был рукоположен в дьяконы, а еще через год получил свой приход в храме во имя Серафима Саровского, что на парижской улице Лекурб.

Фамилия Солдатенковых, благодаря появлению на свет в августе 1938-го младенца Николая, вплелась в огромное древо пушкинского родословия, корни которого пронизали тысячелетние пласты русской истории. Имена двенадцати святых — предков поэта — вошли и в родословие Николая Солдатенкова. Но из всех ныне здравствующих потомков Пушкина (а их в мире более трехсот) лишь он один избрал путь священнослужителя…

Его бабушка, Елизавета Николаевна Быкова, родилась в декабре 1885 года. В том же году, чуть ранее, скончалась ее маленькая сестренка Лиза, и новорожденная была именована в ее память и в честь своей бабушки Елизаветы Васильевны, урожденной Гоголь.

У Елизаветы 3-й жизнь сложилась долгая и необычная. В 1912 году она стала женой Владимира Андреевича Савицкого, владельца нескольких имений в Киевской и Полтавской губерниях. Но через пять лет ей с мужем пришлось покинуть Россию. И, как оказалось, навсегда. Грянула революция, а следом за ней — Гражданская война.

На долю Елизаветы и Владимира Савицких выпало немало жизненных испытаний. Во Франции, куда забросила их эмигрантская судьба, бывшему юристу Савицкому пришлось стать электромонтером, а его супруге, правнучке поэта, — профессиональной вышивальщицей. В семье подрастали две дочери, родившиеся еще в России, — Татьяна и Анастасия.

Анастасия Владимировна, младшая дочь Савицких, в памятном 1937-м, когда и в Париже, и в Москве торжественно отмечали столетнюю годовщину со дня смерти поэта, обвенчалась с Василием Кузьмичом Солдатенковым. В этом брачном союзе родились сын Николай и дочь Елена.

Николай Васильевич давно уже сам стал главой большого семейства: у него пятеро детей и девять внуков, в их числе и две внучки-двойняшки: София и Клотильда, родившиеся в 1997-м.

Но помимо родных детей и внуков у Николая Васильевича Солдатенкова есть и чада духовные, не менее дорогие ему маленькие пациенты московской детской психиатрической больницы. Это и боль его, и радость. Всей душой отец Николай чувствует, что в Москве он нужен сейчас больше, чем в Париже. Здесь ему искренне рады, и не только потому, что он привозит для больных детей дорогие лекарства из Франции. Отец Николай лучше, чем кто-либо иной, может найти слова утешения и надежды, которые исцеляют подобно лекарствам.

Николай Васильевич считает, что он, как наследник славного купеческого рода, известного своей благотворительностью, обязан поддерживать вековые семейные традиции.

Главные свои богатства патриарх рода «Почетный Гражданин и Кавалер, Московской 1-й гильдии Купец» Козьма Терентьевич Солдатенков завещал России. На его капиталы строились в Москве больницы и богадельни (самая известная из них — Солдатенковская больница, ныне — Боткинская), возводились храмы (церковь Знамения Божьей Матери в Кунцево), приобретались для Третьяковской галереи лучшие картины. Огромная личная библиотека — восемь тысяч книжных томов и пятнадцать тысяч журналов — завещана им Румянцевскому музею.

За полвека российским меценатом издано множество книг, в их числе и памятники мировой литературы, шедевры отечественной поэзии, собрания русских сказок и былин! Не зря Козьму Терентьевича современники называли «атлантом российской культуры».

Великий книголюб Козьма Солдатенков более всех отечественных писателей почитал Николая Васильевича Гоголя и Александра Сергеевича Пушкина. Знать бы ему, что в жилах его далеких потомков будет течь кровь Пушкина и Гоголя.

И родной дед отца Николая — Козьма Васильевич Солдатенков, лейтенант российского флота, не чуждался благих дел. В Русско-японскую войну, в Цусимском сражении, крейсер «Олег», на котором служил Солдатенков, получил множество пробоин. Корабль миновала печальная участь «Варяга». Повезло и лейтенанту: изрешеченный осколками японских снарядов, он чудом остался жив. В память друзей, что нашли свой вечный покой в волнах чужого моря, и в благодарность за чудесное спасение Козьма Васильевич Солдатенков заказал у знаменитого ювелира Фаберже напрестольный крест золотого литья. Этот замечательный крест и стал памятным вкладом моряка в храм Христа Спасителя, возведенный в северной российской столице. Петербуржцы называли его храмом Спаса на водах, а иногда просто — Цусимской церковью.

В 1930-е, роковые для русского православия годы, храм морской славы и скорби был снесен, а все церковные ценности пущены с молотка. В том числе и золотой крест Козьмы Солдатенкова.

Его приобрела на аукционе некая богатая американка. Видимо, был в том тайный божий промысел, чтобы святая реликвия попала в ее добрые руки. В Париже, где американка проездом остановилась в русском доме Треповых, она показала свое необычное приобретение главе семейства. Старый генерал первым обратил внимание на надпись, выгравированную на оборотной стороне креста: «Дар лейтенанта Козьмы Васильевича Солдатенкова в память дорогих друзей, погибших в бою». И год освящения храма — 1911-й.

Еще большей неожиданностью для заокеанской гостьи стало то, что и сам даритель, бывший офицер крейсера «Олег» Козьма Солдатенков, жил поблизости, в одном из парижских пригородов. Безымянная американка (жаль, что дети и внуки старого моряка запамятовали ее имя) разыскала Козьму Солдатенкова и вернула ему храмовый золотой крест. Совершенно бескорыстно. Не взяв за свой дар предлагаемых денег.

Отец Николай не считает себя владельцем драгоценной реликвии. Он лишь ее хранитель. Так завещал дед. Золотой фамильный крест выпало нести — и в прямом, и в переносном смысле — ему, внуку морского офицера. Но как только в воссозданном заново храме в Петербурге зазвонят колокола (Николай Васильевич вошел в его Попечительский совет), напрестольный солдатенковский крест займет в нем свое прежнее, почетное, место.

А пока отец Николай каждый год в конце мая, когда две эскадры, русская и японская, сошлись в смертельном бою близ острова Цусима, совершает с золотым крестом панихиду по погибшим морякам…

Так уж совпало, что впервые я встретилась с Николаем Васильевичем Солдатенковым 3 марта 1997 года, в маленькой квартирке на юго-западе Москвы, где он обычно останавливается у друзей. Именно в этот день (18 февраля по старому стилю) в Москве в храме Большого Вознесения венчался поэт Александр Пушкин с красавицей Наталией Гончаровой. День этот, спустя многие годы, — памятен для их далеких потомков. Отмечают его и во Франции, где живут наследники поэта и куда он так стремился душой…

«Храни Вас Господь! — благословляет отец Николай. — Пора домой, заждались мои прихожане». Через полчаса отец Николай должен ехать в Шереметьево-2, откуда лайнер доставит его в Париж. «Меня называют летающим священником, — улыбается он. — После, как получил сан протоиерея, приходится много летать, ведь не во всех французских городах, где открыты православные приходы, есть священники. Доводится служить и в Люксембурге, Бельгии, Голландии — везде, где есть русские люди, не забывшие веру своих предков».

В России и на Украине так же, как и во Франции, здравствуют представители обширной «полтавской ветви». В Москве, на Тверской, живет Георгий Александрович Галин, праправнук Пушкина и правнучатый племянник Гоголя. В феврале юбилейного 2009 года Георгий Александрович отметит свое 80-летие.

Свое детство он провел в Полтаве у бабушки Марии Александровны; в его памяти она осталась такой же, как и при жизни — бесконечно доброй, ласковой, любящей, осененной особой духовной красотой. На одной из старых фотографий маленький Гарик, как его называли в детстве, запечатлен у нее на руках…

Когда-то у Марии Александровны хранился портрет Наталии Николаевны Пушкиной. Вместе с другими семейными реликвиями она отдала портрет в полтавский музей на временное хранение. Да так там он и остался. Расписку, полученную Марией Александровной, сохранил ее внук Георгий. Он же, будучи в Полтаве, увидел в одном из музейных залов портрет Наталии Николаевны и под ним странную табличку: «Неизвестный художник. Портрет неизвестной». Знал Георгий Галин и имя неведомого художника, а точнее художницы: Софья Александровна Пушкина, в девичестве Ланская. Доводившейся ему прабабушкой!

Портрет не оригинален, это всего лишь вольная копия с работы известного живописца, запечатлевшего вдову поэта в пору ее зрелой красоты, значимость его неоспорима. И можно ли судить ныне: какой из портретов — кисти ли маститого художника или его вольное повторение, сделанное несмелой рукой — тоньше передает образ той, которую боготворил поэт? Ведь Софье Ланской даровано было счастье близко знать Наталию Николаевну. И не только знать, но и породниться — стать ее невесткой.

В семье Александра и Софьи Пушкиных, в числе их одиннадцати детей, и родилась Мария, внучка поэта, «краса полтавских дочерей»…

Георгий Галин — интереснейший собеседник. Поддерживает связи с родственниками, живущими по всему белу свету, много путешествует, пишет книги о своих славных предках. А любовь к истории у Георгия Александровича (он — кандидат исторических наук), как и у его сыновей: Александра и Михаила, избравших отцовскую стезю, — видимо, наследственная, — в генах…

Некогда Николай Васильевич Гоголь преподавал историю в Патриотическом институте. И его лекции пользовались огромной популярностью — они не отличались строгой академичностью и походили скорее на некое театральное действо: так страстно и увлеченно рассказывал он о давно минувших веках…

Молодой Гоголь мечтал взяться за огромный труд — написать историю Украины, юга России и даже «Всеобщую историю». «Я весь теперь погружен в историю малороссийскую и всемирную, — сообщал он друзьям. — …Мне попрекают, что слог в ней слишком уж горит, не исторически жгуч и жив; но что за история, если она скучна!»

…Два столетия минули со дня рождения великого писателя. Но и сегодня нам, живущим в двадцать первом столетии, нужен Николай Васильевич Гоголь, очень нужен! Чтобы поддержал в минуты уныния словом своим и верой в будущее.

«Да хранит тебя Бог, наша малознаемая нами Россия!». В этих гоголевских словах и скрытый укор, и прямое обращение к потомкам.

Не дано было Гоголю знать о глубинных корнях своего славянского рода, не суждено было видеть могучее родовое древо, вобравшее в себя имена воинственных гетманов и ученых мужей Российского государства, поэтов и писателей, русских и украинцев: Ивана Скоропадского и Василия Кочубея; Петра Дорошенко и Якова Лизогуба; екатерининских вельмож: графов Кирилла Разумовского, президента Петербургской Академии наук, и Алексея Разумовского, министра народного просвещения; Василия Перовского, генерала от кавалерии, члена Государственного совета, и его брата, писателя Алексея Перовского. И русского гения Александра Пушкина.

Живое древо. Корни и ветви его настолько тесно переплелись в веках российской и украинской истории, что отсечь их либо разъединить уже невозможно. Да и нужно ли? И сколько мудрости и любви в этих исполненных великим пророческим смыслом гоголевских строках:

«Знаю, что мое имя после меня будет счастливее меня. И потомки тех же земляков моих, может быть, с глазами, влажными от слез, произнесут примирение моей тени».

Вот уже почти два столетия минули со дня рождения избранницы поэта Наталии Гончаровой. Время не властно над красотой: все так же прекрасны и грустны ее глаза с чуть приметной косинкой, так же грациозен стан, так же воздушен бальный наряд… Бесценная брюлловская акварель сохранила облик вечно юной Натали…

«Я должен был на тебе жениться, — признавался Пушкин в одном из писем жене, — потому что всю жизнь был бы без тебя несчастлив…»

И в самые последние, уже даже и не дни, а часы, мысль о ней — кумире, ангеле, бесценном сокровище — бередила сознание умирающего поэта: не застонать бы, не испугать жену. Тревожился Пушкин, что после его кончины Наташу «заедят» в свете, что она безвинно может «потерпеть во мнении людском».

Сбылось то, чего так боялся перед смертью поэт: долгие годы имя Наталии Николаевны было унижено, ей, чуть ли не единственной, вменялась в вину гибель Пушкина, ей посылались проклятия, ее обвиняли во всех мыслимых и немыслимых грехах. А того, кто всегда был готов защитить ее, жертвуя собой, не было уже в живых…

«Ах женка, душа! что с тобой будет?..»

Настороженно, чуть ли не с враждебностью относились к ней многочисленные почитатели гения поэта, в их числе — и люди замечательные, с тонкой, чувствительной душой. Михаил Лермонтов, на одном из вечеров у Карамзиных представленный Наталии Николаевне, имел с ней долгую доверительную беседу. И, тронутый до глубины души обаянием, тактом, сердечной искренностью своей собеседницы, просил прощения за предвзятое мнение о ней. К несчастью, это была единственная и последняя их встреча.

«Прощание их было самое задушевное, и много толков было потом у Карамзиных о непонятной перемене, происшедшей с Лермонтовым перед самым отъездом, — вспоминала Александра Арапова, дочь Наталии Николаевны от ее брака с Петром Петровичем Ланским. — Ему не суждено было вернуться в Петербург, и, когда весть о его трагической смерти дошла до матери, сердце ее болезненно сжалось. Прощальный вечер так наглядно воскрес в ее памяти, что ей показалось, что она потеряла кого-то близкого! <…>

Мать мне тогда передала их последнюю встречу и прибавила: „Случалось в жизни, что люди поддавались мне, но я знала, что это было из-за красоты. Этот раз это была победа сердца, и вот чем была она мне дорога. Даже и теперь мне радостно подумать, что он не дурное мнение обо мне унес с собой в могилу“».

«Победой сердца» назвала Наталия Николаевна свое знакомство с Лермонтовым. Ведомо было и Пушкину, что у его Наташи «пречуткое сердце», как писал он в одном из писем.

Долго, очень долго образ жены поэта живописался в холодных, темных тонах: кокетливая светская дама, не отличавшаяся никакими особыми достоинствами, кроме своей блистательной красоты. Граф В. А. Соллогуб вспоминал, какое неизгладимое впечатление произвела на него встреча с Наталией Пушкиной: «…Ростом высокая, с баснословно тонкой тальей, при роскошно развитых плечах и груди, ее маленькая головка, как лилия на стебле, колыхалась и грациозно поворачивалась на тонкой шее; такого красивого и правильного профиля я не видел никогда более <…>

В Петербурге, где она блистала, во-первых, своей красотой и в особенности тем видным положением, которое занимал ее муж, — она бывала постоянно и в большом свете и при дворе, но ее женщины находили несколько странной. Я с первого же раза без памяти в нее влюбился; надо сказать, что тогда не было почти ни одного юноши в Петербурге, который бы тайно не вздыхал по Пушкиной; ее лучезарная красота рядом с этим магическим именем всем кружила головы; я знал очень молодых людей, которые серьезно были уверены, что влюблены в Пушкину, не только вовсе с нею незнакомых, но чуть ли никогда собственно ее даже и не видевших».

Впрочем, и красоту эту ей, как правило, вменяли в грех, наряду с прочими «деяниями», приписываемыми молвой.

Еще при жизни Александр Сергеевич сокрушался, «что бедная моя Натали стала мишенью для ненависти света». Тогда повод для злословья был иным. «Повсюду говорят, — сетовал поэт в письме к П. А. Осиповой в октябре 1835 года, — это ужасно, что она так наряжается, в то время как ее свекру и свекрови есть нечего и ее свекровь умирает у чужих людей. Вы знаете, как обстоит дело. Нельзя конечно сказать, чтобы человек, имеющий 1200 крестьян, был нищим. Стало быть, у отца моего кое-что есть, а у меня нет ничего. Во всяком случае, Натали тут ни при чем, и отвечать за нее должен я».

Поистине гражданский подвиг совершили писатели И. М. Ободовская и М. А. Дементьев, ныне уж почившие, первыми взявшие на себя труд расчистить завалы лжи, наговоров, кляуз (и Бог знает, чего еще!), нагроможденные вокруг имени жены поэта. Подобно реставраторам, удалось им снять аляповатые наслоения, и образ Наталии Гончаровой вновь воссиял своей дивной красотой и душевным обаянием.

Жена поэта, его Наташа, являла собой редкостное сочетание красоты, кротости и великодушия — «чистейшей прелести чистейший образец». Вспомним, что именем Натали осенена была знаменитая Болдинская осень — время высочайшего взлета пушкинского гения.

«Первой романтической красавице» Наталии Гончаровой суждено было стать продолжательницей и хранительницей пушкинского рода. Свою жизнь, всю, без остатка, посвятила она детям, сумела воспитать их достойными имени великого отца, оставила по себе добрую память в семьях внуков и правнуков. Любящая, заботливая жена, преданная мать, добрая сестра — такой предстает Наталия Николаевна в своих письмах, в воспоминаниях детей и друзей семьи Пушкиных.

«Жена моя прелесть, и чем доле я с ней живу, тем более люблю это милое, чистое, доброе создание, которого я ничем не заслужил перед Богом», — признавался Пушкин Наталии Ивановне, матери Наташи, уже после нескольких лет супружества.

«Гляделась ли ты в зеркало, и уверилась ли ты, что с твоим лицом ничего сравнить нельзя на свете, — а душу твою люблю я еще более твоего лица…» Стоит лишь вчитаться в письма поэта, написанные им в разные годы своей «царице», «мадонне», чтобы понять: Пушкин счастлив был в своей семейной жизни, и не вина Наталии Николаевны, а беда, что ранняя смерть мужа так скоро разлучила их…

«Многие несли к ее ногам дань своего восхищения, — вспоминала графиня Долли Фикельмон, — но она любила мужа и казалась счастливой в своей семейной жизни».

Мало кто знает, что Наталия Гончарова слыла неплохой шахматисткой, и Пушкин приветствовал ее увлечение этой древней игрой: «Благодарю, душа моя, за то, что в шахматы учишься. Это непременно нужно во всяком благоустроенном семействе: докажу после». А вот к ее поэтическим опытам супруг относился весьма скептически: «Стихов твоих не читаю. Черт ли в них; и свои надоели. Пиши мне лучше о себе — о своем здоровье…»

Александр Сергеевич был предельно откровенен с женой: поэт посвящает Наталию Николаевну в свои творческие планы, рассказывает о новых знакомствах, делится путевыми впечатлениями. Наталия Николаевна помогает ему и в литературных делах, поддерживая связи с издателями книг и журналов. Исполняет все просьбы мужа: «Мой ангел, одно слово: съезди к Плетневу… Не забудь».

Потребность обмениваться письмами была, впрочем, обоюдной. Часто писала мужу и Наталия Пушкина. «Надо было видеть радость и счастье поэта, когда он получал письма от жены, — рассказывала В. А. Нащокина. — Он весь сиял и осыпал эти исписанные листочки бумаги поцелуями».

Вряд ли могла бездушная светская красавица так чувствовать и так писать: «…Я тебе откровенно признаюсь, что мы в таком бедственном положении, что бывают дни, когда я не знаю, как вести дом, голова у меня идет кругом. Мне очень не хочется беспокоить мужа всеми своими мелкими хозяйственными хлопотами, и без того я вижу, как он печален, подавлен, не может спать по ночам, и, следственно, в таком настроении не в состоянии работать, чтобы обеспечить нам средства к существованию: для того, чтобы он мог сочинять, голова его должна быть свободна…» (Из письма к старшему брату Дмитрию).

Беспокоится и Пушкин: «Мой ангел, кажется я глупо сделал, что оставил тебя и начал опять кочевую жизнь. <…> …Что, если у тебя опять нарывы, что, если Машка больна? А другие, непредвиденные случаи… Пугачев не стоит этого. Того и гляди, я на него плюну — и явлюсь к тебе…»

Супругам нередко приходилось разлучаться — того требовали литературные дела Пушкина.

«В Москве останусь дня три… — и приеду к тебе. Да и в самом деле: неужто близ тебя не распишусь?»

«Конечно, друг мой, кроме тебя в жизни моей утешения нет — и жить с тобою в разлуке так же глупо, как и тяжело…»

«Мне без тебя так скучно, так скучно, что не знаю, куда головы преклонить…»

Все эти строки из писем поэта к жене.

И, конечно же, Пушкин не мог не гордиться красотой своей жены: «…будь молода, потому что ты молода — и царствуй, потому что ты прекрасна».

Божественную красоту свою Наталия Гончарова получила, видимо, в наследие от своей бабушки Ульрики фон Поссе. Ни Наташа Гончарова, ни ее бабушка, лифляндская баронесса, умершая в цветущем возрасте, никогда не видели друг друга…

Родословие пушкинской избранницы не менее интересно и загадочно, чем родословие самого поэта. Знал об истории гончаровского семейства и Александр Сергеевич, в которое, по его признанию, он «имел счастье войти».

В грозное военное лето 1812 года, когда на ратных полях решалась судьба России, произошло одно неприметное тогда событие: в тамбовской глубинке, имении Знаменском-Кариане родилась девочка Таша Гончарова. Она появилась на свет 27 августа, буквально «под доходивший гул Бородинской битвы».

В церковных святцах в этот день значилось лишь одно женское имя, не совсем благозвучное. Зато предыдущий, 26 августа, день святой мученицы Наталии, в народе издавна называли

Натальиным. Это имя носила и мать новорожденной. Так, в честь небесной покровительницы и матери земной, девочку нарекли Наталией.

…В тот знаменательный год, далеко от Тамбова, в Царском Селе. 26 августа юный лицеист Александр Пушкин с друзьями репетировал пьесу «Роза без шипов», посвященную событиям Отечественной войны. И конечно же, не мог тогда знать, сколь много в дальнейшем будет значить в его жизни благословенный Натальин день!

Гончаровы, как и многие дворянские семьи, вынужденные покинуть свои родовые гнезда, искали спасения в тихой Тамбовской губернии. Тем более, что там было старинное богатое имение Знаменское-Кариан, принадлежавшее родственникам Загряжским. Николай Афанасьевич Гончаров предусмотрительно вывез свое семейство в это безопасное место из Полотняного Завода, где расположилась тогда ставка фельдмаршала Кутузова, а в его окрестностях, под Малоярославцем, произошла одна из самых кровавых и жестоких битв Отечественной войны 1812 года.

«…Сии надвинувшиеся громовые тучи на любезной край наш и предчувствия вящих нещастий, — сообщал в одном из писем Николай Афанасьевич, — решили меня, между страхом и надеждою за своих колеблющегося, спасти жену в то время на сносе беременную и невинных изнемогающих болезнию младенцев…»

Николай Гончаров привез свою жену и четверых малолетних детей в Знаменское-Кариан, имение шурина (Александр Иванович Загряжский, единокровный брат Наталии Ивановны, в то время участвовал в боевых сражениях), 19 августа, а 27-го — появилась на свет Таша. Николай Афанасьевич прожил там около трех недель и поспешил в калужское имение спасать фамильное добро. К счастью для Гончаровых, французы до Полотняного Завода не дошли…

Афанасий Николаевич, глава гончаровского семейства, записал о рождении внучки, столь достопамятном событии, в своем дневнике: «1812-го года 27-го августа в Тамбовской губернии в селе Кареяне родилась 5-я дочь Наталья в 3 часа утра. Крестили 8 сентября. Восприемники Загряжской и матушка Ка. Ан. (Катерина Андреевна Новосильцова). Имянины ее 26 августа».

С рождением Таши семья стала состоять из семи человек. Счастливое число! Крестили девочку в сельской Знаменской церкви, и будто бы тогда было дано ей некое знамение…

Гончаровы прожили в Знаменском-Кариане до лета 1813 года и затем вновь отправились по прежнему маршруту, но уже домой: Тамбов — Козлов — Тула — Калуга — Полотняный Завод.

Первый год своей жизни, из отпущенных ей судьбой пятидесяти одного, Наталия Гончарова прожила на тамбовской земле. Больше ей никогда не суждено будет вернуться на свою родину в Знаменское…

Ветви обширного родословного древа распростерлись над маленькой Ташей. Легендарный Ратша стал ее предком в 21-м колене (напомним, от Ратши берет начало и пушкинское родословие: поэт — его потомок в 20-м колене). Совпадение почти невероятное — трижды родословие поэта пересекается с родословием его избранницы, будто все было предопределено судьбой для их будущего союза.

И даже основатель фамилии Пушкиных — Григорий Пушка тоже был предком Наталии Гончаровой. У праправнука Григория Пушки — дмитровского помещика Михаила Ивановича Пушкина, жившего в XVI столетии, был родной брат Иван Иванович. От него-то и протянулась прямая веточка в XVII столетие — к боярину Матвею Пушкину.

В рядах заговорщиков, покушавшихся на жизнь Петра I и казненных им в 1697 году, были прямые предки Наталии Николаевны: молодой стольник Федор Пушкин, сын боярина Матвея, и тесть Федора — Алексей Прокопьевич Соковнин.

Дочь Федора Пушкина (она же и внучка Алексея Соковнина) Прасковья Федоровна Пушкина стала женой Александра Петровича Дорошенко, сына украинского гетмана. Ее свекор Петр Дорофеевич, «старый Дорошенко», был личностью исторической: в 1657 году ездил к шведскому королю с «листом» Богдана Хмельницкого, в 1663-м он — генеральный есаул от гетмана Павла Тетери, в 1665-м — черкасский полковник, в 1666–1676 годах — гетман на Чигиринской раде.

Пушкин упомянул о нем в первой песне «Полтавы» и в примечаниях к поэме: «Дорошенко, один из героев древней Малороссии, непримиримый враг русского владычества».

В августе 1833 года Александр Сергеевич впервые побывал в Яропольце, о чем и сообщил жене «из антресолей» гончаровского дома в Москве, на Большой Никитской: «В Ярополиц приехал я в середу поздно. Наталья Ивановна встретила меня как нельзя лучше… Она живет очень уединенно и тихо в своем разоренном дворце и разводит огороды над прахом твоего прадедушки Дорошенки, к которому ходил я на поклонение».

«Прадедушка Дорошенко» доводился, на самом деле, щуром Наталии Гончаровой.

Внучка старого гетмана Екатерина Александровна Дорошенко соединилась семейными узами с генерал-поручиком Александром Артемьевичем Загряжским. В этом семействе и родился будущий дед Наталии Гончаровой Иван Александрович Загряжский.

Загряжские — фамилия известная в отечественной истории. Ее основоположник Исахар, «во св. крещении Гавриил, свойственник царя Ордынского», «муж честен», выехал из Орды к великому князю Дмитрию Ивановичу Донскому, был у него «ближний человек» и жалован вотчинами. «И дал за него, Исахара, в. кн. Дмитрий Иванович сестру свою…»

Сын Исахара (Гавриила) Антон Гаврилович, наместник можайский, стал первым писаться Загряжским. Среди Загряжских были и послы в Литве, в Крыму, и наместники, и полковые воеводы. Эта фамилия дала интересную ветвь в родословии Наталии Гончаровой.

Детство и юность Натали прошли в Полотняном Заводе, в Яропольце, в Ильицыне[91], в Москве. В семье воспитывались три ее брата — Дмитрий, Иван и Сергей и две сестры — Екатерина и Александра.

Обстановка в семействе Гончаровых складывалась далеко не лучшим образом. Глава фамилии, дед Афанасий Николаевич, по-прежнему жил бесшабашной и расточительной жизнью. Супруга Надежда Платоновна, устав от мужниных сумасбродств, разъехалась с ним. Она покинула Полотняный Завод и поселилась в Москве, в собственном доме. Полученный от мужа капитал в двести тысяч рублей предоставил ей полную независимость. Да и ветреный супруг Надежды Платоновны, обретя желанную свободу, не преминул ею воспользоваться: тут же уехал в Австро-Венгрию, затем во Францию.

Обиженный отцом, Николай Афанасьевич искал забвения в вине. Наталия Ивановна, на долю которой выпало немало жизненных невзгод, ревностно молилась.

А тем временем нужно было заботиться о воспитании повзрослевших детей. «До сих пор принято было считать, — пишут И. Ободовская и М. Дементьев, — что Наталья Николаевна и ее сестры получили очень скромное домашнее образование. Знание французского языка, танцы, музыка и регулярное посещение церковных служб — этим обычно тогда ограничивалось воспитание девушек в дворянских семьях.

В свете новых материалов теперь можно сказать, что образование сестрам Гончаровым было дано значительно выше среднего». Известно, что уроки сестрам Гончаровым давали студенты Московского университета.

В Российском государственном архиве древних актов сохранились целые тома сшитых ученических тетрадей Наташи Гончаровой: по мифологии и синтаксису, античной истории и географии, французскому и немецкому языкам. И все досужие разговоры о пустой красавице, ничего не смыслившей в поэзии, искусстве, литературе, — не более чем миф…

Любимица деда Таша из неприметной девочки-подростка неожиданно для всех превратилась в юную красавицу Натали Гончарову, в одночасье затмившую красотой и своих сверстниц, московских дев, и искушенных светских дам.

«Наташа была действительно прекрасна, и я всегда восхищалась ею, — вспоминала Надежда Михайловна Еропкина, хорошо знавшая младшую Гончарову. — Воспитание в деревне на чистом воздухе оставило ей в наследство цветущее здоровье. Сильная, ловкая, она была необыкновенно пропорционально сложена, отчего и каждое движение ее было преисполнено грации. Глаза добрые, веселые, с подзадоривающим огоньком из-под длинных бархатных ресниц. Но покров стыдливой скромности всегда вовремя останавливал слишком резкие порывы. Но главную прелесть Натали составляли отсутствие всякого жеманства и естественность. Большинство считали ее кокеткой, но обвинение это несправедливо. Необыкновенно выразительные глаза, очаровательная улыбка и притягивающая простота в обращении, помимо ее воли, покоряли ей всех».

«Милый, простой, аристократический тон» своей Наташи ценил и Александр Пушкин.

Впервые Пушкин повстречал шестнадцатилетнюю Натали в декабре 1828 года на одном из московских балов. «В белом воздушном платье, с золотым обручем на голове, она в этот знаменательный вечер поражала всех своей классической царственной красотой», — писала Александра Арапова.

«Когда я увидел ее в первый раз, красоту ее едва начинали замечать в свете. Я полюбил ее, голова у меня закружилась…» — позже признавался поэт.

Предложение Пушкина было принято не сразу: Наталия Ивановна отказала в руке дочери, сославшись на ее молодость.

В начале апреля 1830 года Александр Сергеевич сделал второе предложение, и оно было принято: «Участь моя решена. Я женюсь… Та, которую любил я целые два года, которую везде первую отыскивали глаза мои, с которой встреча казалась мне блаженством — боже мой — она… почти моя…»

Поэт спешит сообщить радостную весть родителям: «Мои горячо любимые родители, обращаюсь к вам в минуту, которая определит мою судьбу на всю остальную жизнь. Я намерен жениться на молодой девушке, которую люблю уже год — м-ль Натали Гончаровой. Я получил ее согласие, а также и согласие ее матери. Прошу вашего благословения…» И в другом письме: «…я счастливейший из людей…»

Помолвка состоялась 6 мая 1830 года, в светлое Пасхальное Воскресение.

«…Я отсчитываю минуты, которые отделяют меня от вас…»

И вот наступил благословенный день — 18 февраля 1831 года. В Москве в храме Большого Вознесения, что у Никитских ворот, состоялось венчание Александра Пушкина и Наталии Гончаровой.

«Я женат — и счастлив; одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось — лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что кажется я переродился».

Для Пушкина праздник Вознесения Господня был особенным. Он родился в этот день, венчался в храме Вознесения и, по его собственному признанию, считал, что все важнейшие события его жизни совпадали с этим знаменательным днем. По свидетельству П. В. Анненкова, поэт «задумчиво рассказывал об этом одному из своих друзей и передал ему твердое свое намерение выстроить, со временем, в селе Михайловском церковь во имя Вознесения Господня. Упоминая о таинственной связи всей своей жизни с одним великим днем духовного торжества, он прибавил: „…ты понимаешь, что все это произошло недаром и не может быть делом одного случая“».

…3 марта 1991 года (18 февраля по старому стилю), в Москве, в храме Большого Вознесения, шла торжественная служба: поминалась супружеская чета — Александр Пушкин и Наталия Гончарова, что венчались в его стенах 160 лет назад.

Выстоял храм во всех великих испытаниях, выпавших на его долю, выстояла православная вера, не померкла и народная память. Великое таинство венчания, великое преображение судеб… Горели свечи в руках двух не знакомых прежде людей: один из них — правнук поэта Григорий Григорьевич Пушкин, другой — представитель рода Гончаровых, доктор физико-математических наук Игорь Глебович Гончаров. Впервые встретились они в тот день в храме у Никитских ворот.

Потомков гончаровского рода, как и Пушкиных, судьба разбросала по всему белу свету: живут они в Венгрии, Индии, Испании, США, Норвегии. Снискала мировую известность Наталья Сергеевна Гончарова, одна из звезд первой величины на художественном небосклоне России начала века. Она была правнучкой Сергея Николаевича, младшего из братьев Гончаровых, столь любимого и его сестрой Наталией, и Александром Сергеевичем.

И ныне в Москве живет Наталья Гончарова, праправнучка старшего брата Дмитрия Николаевича, в свое время взявшего на себя нелегкий труд помогать своим братьям и сестрам.

Могучее родовое древо взросло от семейного союза рода Пушкиных и Гончаровых. Под гулкими церковными сводами возносятся слова молитвы о вечной памяти и великой любви — земной животворящей силе. И как прежде звучит пушкинское признание: «…я все еще люблю Гончарову Наташу…»

Восьмого октября 1833 года с палубы пришвартовавшегося в Кронштадте парохода «Николай I» сошел на петербургскую землю молодой человек весьма привлекательной наружности. Звали его Жорж Дантес, и приехал он из Франции в далекую северную страну, подобно многим своим соотечественникам, «на ловлю счастья и чинов».

Молодой человек надеялся на успех, и небезосновательно: он вез рекомендательное письмо на имя императора Николая I от прусского наследного принца Вильгельма[92], и, кроме того, в России у него была… бабушка, графиня Мусина-Пушкина. Правда, бабушка была двоюродной, но на ее покровительство Жорж Дантес все же рассчитывал…

Немного об этом необычном родстве. В XVIII столетии жил весьма известный в то время Алексей Семенович Мусин-Пушкин[93], возведенный в «графское Римской империи достоинство» императором Иосифом II. Граф Мусин-Пушкин был посланником в Лондоне и Стокгольме, дважды состоял в браке и ушел в мир иной восьмидесятисемилетним старцем, не оставив наследников. Титулованный вельможа приходился братом в 11-м колене родному деду поэта — Льву Александровичу Пушкину. Второй женой Мусина-Пушкина стала немка — графиня Шарлотта Амалия Изабелла Вартенслебен, после замужества нареченная Елизаветой Федоровной.

Ее родная сестра, графиня Фредерика Элеонора, вышла замуж за генерал-майора Лотара Франсуа Жозефа Гацфельдта, представителя знатного немецкого рода. В 1784 году у них родилась единственная дочь Мария Анна Луиза Гацфельдт, которая, повзрослев, соединилась узами брака с бароном Жозефом Конрадом Дантесом. Она-то и стала матерью Жоржа Дантеса[94].

Дядя Дантеса, брат матери, граф Гацфельдт, прусский посол в Париже, в свое время способствовал тому, чтобы его племянник отправился в далекую Россию. Видимо, молодой Дантес, отправляясь в путешествие, надеялся и на покровительство своей родственницы, графини Мусиной-Пушкиной (урожденной Вартенслебен).

…В тот судьбоносный для России 1812-й год, когда Александр Пушкин, юный лицеист, с восторгом и мальчишеской завистью провожал идущие в бой с французами русские полки, в далеком провинциальном городке Франции Кольмаре известил мир о своем появлении на свет мальчик, несказанно порадовав тем своих родителей. Это был третий ребенок и первый сын в семье барона Жозефа Дантеса. Мальчику дали имя Жорж Шарль…

Пройдет чуть более двадцати лет, и Жорж Шарль Дантес, обворожительный молодой человек со светскими манерами, появится в Северной Пальмире.

Нидерландский посланник при русском дворе, сорокадвухлетний холостяк барон Луи Борхард де Беверваард Геккерн, будет всячески покровительствовать молодому красавцу: поможет обрести ему светские связи, а в мае 1836-го усыновит его и даст свою фамилию[95]. В свете тогда ходили разные слухи: поговаривали, что Жорж Дантес — либо отпрыск королевской фамилии, либо — побочный сын Геккерна.

До сих пор не удалось установить, приходился ли Дантес родственником Луи Геккерну? Возможно, в каком-либо дальнем свойстве они и состояли. Пушкин, видимо, ошибочно назвал как-то Дантеса племянником барона. Ну, а то, что красавец-Дантес и барон Геккерн состояли в порочной связи, секрета ни для кого не было…

Барон Луи Геккерн дожил до девяноста трех лет и в 1884 году был погребен на родовом кладбище в эльзасском городке Сульце, неподалеку от могилы, где покоилась жена его приемного сына Катрин Дантес (урожденная Гончарова). Она скончалась 15 октября 1843 года, в возрасте тридцати четырех лет, через несколько недель после рождения столь долгожданного сына. Дантес по завещанию барона Геккерна получил все его состояние. Он пережил своего приемного отца всего лишь на одиннадцать лет и был погребен на том же фамильном кладбище.

В браке с Екатериной Гончаровой у Жоржа Дантеса было четверо детей: дочери — Матильда Евгения, Берта Жозефина, Леони Шарлотта и сын Луи Жозеф Жорж Шарль. По иронии судьбы, все они приходились двоюродными сестрами и братьями детям поэта.

Сведений о детях Дантеса немного, да и те — довольно отрывочные. Старшая, Матильда, родилась 19 октября 1837 года. (Сколько здесь роковых совпадений: в год смерти Пушкина у его убийцы родилась дочь; и появилась она на свет в святой для поэта день Лицея.) В 1861 году она вышла замуж за бригадного генерала Жана-Луи Метмана. Ее сестра Берта Жозефина стала женой графа Эдуарда Вандаля, главного директора почт.

Судьба мстила убийце поэта. Покой его внешне респектабельной жизни был нарушен в собственной же семье. Младшая дочь Леони Шарлотта стала живым укором отцу, вечным напоминанием о свершенном им злодеянии. Она буквально боготворила Пушкина, преклоняясь перед его гением. В комнате Леони висел портрет поэта. Девочка выучила русский язык, чтобы читать в подлиннике пушкинские стихи. И столь же сильной, как любовь к поэту, была ее ненависть к отцу, придумавшему себе в утешение, что бедняжка психически не вполне здорова. Замуж Леони Шарлотта не выходила. Скончалась она в Париже в июне 1888 года.

Сын Дантеса — Луи Жозеф, избравший военную стезю, стал продолжателем рода.

Так распорядилась судьба, что в Париже ныне живут потомки и Дантеса, и Пушкина.

Екатерина Николаевна Гончарова, старшая сестра жены поэта, родилась в апреле 1809 года в Москве. Осенью 1834-го вместе с сестрой Александрой переехала из Полотняного Завода в Петербург к Пушкиным.

Добрая Наташа пригласила своих незамужних сестер к себе в Петербург, вполне представляя всю тоску и безрадостность их деревенской жизни. Да и сестры умоляли ее «вытащить» их «из пропасти». Пушкин неодобрительно отнесся к решению жены: «Но обеих ли ты сестер к себе берешь? эй, женка! смотри… Мое мнение: семья должна быть одна под одной кровлей: муж, жена, дети покаместь малы; родители, когда уже престарелы. А то хлопот не наберешься, и семейственного спокойствия не будет».

Предчувствие поэта оправдалось. Вольно или невольно, беду в дом принесла старшая из сестер Екатерина, став женой будущего убийцы поэта, блестящего кавалергарда Жоржа Дантеса.

Та самая, что так восторженно писала брату Дмитрию о счастье, которое она впервые испытала, оказавшись в семействе Пушкиных: «…Петербург начинает мне ужасно нравиться, я так счастлива, так спокойна, никогда я и не мечтала о таком счастье,… не знаю, как я смогу когда-нибудь отблагодарить Ташу и ее мужа за все, что они делают для нас, один Бог может их вознаградить за хорошее отношение к нам».

Сам поэт всегда принимал живое участие в судьбах своих своячениц. «Что Коко и Азя? — спрашивал он в письмах жену, — замужем или еще нет? Скажи, чтоб без моего благословения не шли».

По свидетельству княгини Веры Вяземской, Екатерина (Коко, как называл ее поэт) «нарочно устраивала свидания Наталии Николаевны с Геккерном, чтобы только повидать предмет своей тайной страсти». Современники вспоминали, что ранение Пушкина и сама его смерть почти не огорчили Катрин Дантес.

«Екатерина — единственная, кто торжествует до сего времени, — писал Александр Карамзин в марте 1837-го, — и так поглупела от счастья, что, погубив репутацию, а может быть, и душу своей сестры, госпожи Пушкиной, и вызвав смерть ее мужа, она в день отъезда послала сказать ей, что готова… все ей простить!!!»

Тревожилась она лишь за здоровье и судьбу своего супруга и была счастлива, узнав, что ему не грозит какая-либо серьезная опасность. В апреле того же года бывшая фрейлина Екатерина Гончарова уехала вслед за своим мужем во Францию, в Сульц. Больше уж никогда не суждено ей было вернуться на родину…

После смерти жены Жорж Дантес в течение многих лет буквально засыпал письмами Дмитрия Николаевича, старшего из братьев Гончаровых, с требованием выделить ему крупную денежную сумму, некогда положенную на содержание Екатерины. «Совершенно возмутительно под разными вздорными предлогами не выполнять взятых священных обязательств перед сиротами», — гневно писал Дантес, человек весьма состоятельный к тому времени — сенатор, мэр Сульца. Он требовал денег, зная, что гончаровское имение было на грани разорения. В этих строках — весь Дантес! И какая трогательная забота о сиротах, будто это и не он осиротил детей Пушкина.

К чести Наталии Ивановны, тещи и Пушкина, и Дантеса, стоит сказать, что она предложила зятю взять всех четверых внуков к себе на воспитание.

«…И если бы мое предложение могло быть принято вами, а именно — доверить мне ваших детей, чтобы быть им матерью, это было бы для меня драгоценной обязанностью…» — писала она в Сульц.

И еще одна немаловажная деталь: Наталия Ивановна до конца дней своих носила траур по Пушкину…

Но вернемся ко времени, когда Дантес только начинал свою карьеру в России. В январе 1834 года он был допущен к офицерскому экзамену на льготных условиях (Дантес не знал русского языка) и зачислен корнетом в Кавалергардский полк. Пушкин в том же месяце записал в своем дневнике: «Барон д’Антес и маркиз де Пина, два шуана, будут приняты в гвардию прямо офицерами». И добавил: «Гвардия ропщет». Это первое упоминание Пушкина о Дантесе, с которым поэт, по счастью, не был еще знаком.

Уже через два года, в январе 1836-го, Жорж Дантес примерял новенький мундир поручика.

Вскоре на одном из дворцовых балов Дантес встретил Натали Пушкину и, прельстившись ее неземной красотой, стал ухаживать за «самой очаровательной женщиной Петербурга». Эти ухаживания, становившиеся все более настойчивыми, послужили причиной всевозможных светских пересудов и кривотолков. Но они лишь разожгли честолюбивые мечты светского ловеласа.

И вот 2 ноября 1836 года, прибегнув к помощи своей приятельницы, Идалии Полетики[96] (она пригласила ничего не подозревавшую Наталию Николаевну к себе домой), Дантес устроил у нее свидание с женой поэта. Его домогательства были Наталией Николаевной отвергнуты, и Дантес пытался даже инсценировать попытку самоубийства.

Свидание это положило начало так называемому ноябрьскому конфликту, который усилиями друзей Пушкина удалось погасить.

Рыжеволосой красавице Идалии Полетике суждено было сыграть роковую роль в преддуэльной истории. Идалия была побочной дочерью графа Григория Александровича Строганова[97]. В бытность свою русским посланником в Испании Григорий Строганов, женатый человек и отец семейства, пленился графиней-португалкой, привез ее в Россию, где вскоре и родилась их дочь Идалия. Однако граф Строганов не удочерил девочку, и ей пришлось жить в семье отца на положении воспитанницы. (Ее мать, графиня д’Эга, приняв православие, обвенчалась с графом и стала именоваться Юлией Павловной.)

Григорий Александрович Строганов приходился двоюродным братом Наталии Ивановне Загряжской-Гончаровой (матери Наталии Николаевны), а следовательно, являлся двоюродным дядей всем ее детям.

…Повзрослев, Идалия вышла замуж за ротмистра Кавалергардского полка Александра Михайловича Полетику, служившего в одном полку со своим приятелем Дантесом.

В разыгрывавшейся драме отличавшаяся болезненным самолюбием Идалия полностью поддерживала Дантеса и всячески способствовала его ухаживаниям за Натали. По версии П. И. Бартенева, поведение Идалии Полетики было продиктовано местью: Александр Сергеевич якобы не внял некогда сердечным излияниям светской львицы. На протяжении всей своей долгой жизни (а прожила она 83 года) Идалия Григорьевна с необъяснимой ненавистью относилась ко всему, что было связано с именем Пушкина, к его посмертной славе. Зато Дантесу, убийце поэта, выказывала самые добрые чувства, состояла с ним в дружеской переписке.

А до рокового выстрела на Черной речке Идалия поддерживала приятельские отношения со своей кузиной Натали. Вот и в тот ненастный ноябрьский вечер Идалия пригласила жену поэта к себе, спешно покинув дом…

Уже через два дня после этого злополучного визита, утром 4 ноября, Александр Сергеевич получил оскорбительное анонимное письмо. Что же прочитал поэт в этом послании, написанном измененным почерком? Вот его перевод с французского: «Кавалеры первой степени, командоры и рыцари светлейшего Ордена Рогоносцев, собравшись в Великий Капитул (в общем собрании своем) под председательством высокопочтенного Великого Магистра Ордена, его превосходительства Д. Л. Нарышкина, единогласно избрали г-на Александра Пушкина заместителем великого магистра Ордена Рогоносцев и историографом Ордена. Непременный секретарь: граф И. Борх».

В тот же день поэту были переданы еще два письма, адресованных Елизавете Михайловне Хитрово и Владимиру Александровичу Соллогубу. Елизавета Михайловна, не распечатывая, отослала с нарочным полученное ею письмо к Пушкину, так же поступил и Соллогуб.

«Я занялся розысками, — писал поэт графу А. Х. Бенкендорфу. — Я узнал, что семь или восемь человек получили в один и тот же день по экземпляру того же письма, запечатанного и адресованного на мое имя под двойным конвертом».

Такие же письма получили Вяземские, Карамзины, братья Россет, Виельгорский — всего известно семеро адресатов. Четверо из них, прочитав письма, оставили их у себя. «Все дипломы были посланы друзьям Пушкина, а не врагам», — точно подметила Анна Ахматова.

Анонимка достигла цели — Пушкин вынужден был защищать свою честь и честь жены. Авторы грязного пасквиля не пожелали, конечно же, назвать своих имен. Но именно они составляли то общество, которое Пушкин раздраженно называл «свинским Петербургом». Слишком неудобен был поэт-вольнолюбец большому свету.

Но вернемся к истории с анонимным письмом: кем был все-таки Дмитрий Львович Нарышкин, чьим преемником нарек поэта некий «секретарь» «Ордена»? Доподлинно известно, что князь Дмитрий Нарышкин числился масоном и состоял мастером в петербургской ложе «Северных друзей», затем — в московской ложе «Сфинкс». Женат он был на красавице-княжне Марии Антоновне. Ее отец, варшавский бургомистр князь Четвертинский, погиб во время польского восстания. Оставшихся сирот — Бориса и Марию (в то время княжне шел шестнадцатый год) взял под свою опеку великий князь Александр Павлович, будущий император Александр I. Вскоре красавица Мария стала его любовницей, а в 1795 году была выдана замуж за князя Дмитрия Нарышкина. Однако, вступив на престол, Александр I не прервал с княгиней любовной связи. В браке Мария Нарышкина родила шестерых детей — сына и пять дочерей (трое из них были от Александра I, но все они умерли во младенчестве). Женой ее сына князя Эммануила Нарышкина (род. в 1813 г.) стала Александра Николаевна Чичерина. (Вспомним, что род Чичериных представлен в пушкинском родословии.)

…Итак, намек на князя Нарышкина в анонимном послании к поэту вовсе не случаен. Вот строки из книги П. Е. Щеголева «Дуэль и смерть „Пушкина“». «Надо поставить вопрос точнее: в кого метил составитель пасквиля, на кого он хотел указать Пушкину как на обидчика его чести? На Дантеса ли? Полно, так ли это? Не слишком ли мелко после пышного начала, после именования величавого рогоносца по высочайшей милости, кончить указанием на Дантеса! Не нужно ли взять выше: не в царственного ли брата обидчика чести Д. Л. Нарышкина, не в императора ли Николая метил составитель пасквиля? Для ответа не нужно искать данных, удостоверяющих факт интимных отношений царя и жены поэта, достаточно поставить и ответить положительно на вопрос, могли ли быть основания для подобного намека. И тут должно сказать, что оснований к такому намеку было не меньше, чем, например, к намеку на близкие отношения Дантеса к Н. Н. Пушкиной».

Сколько бы ни строилось домыслов и предположений, порой самых абсурдных, но, вероятно, Александру Сергеевичу было известно и нечто иное, о чем современным его биографам не дано знать. Во всяком случае, он точно знал, как и от кого нужно защищать честь своей фамилии, — вызов Дантесу был послан.

«…Анонимное письмо было составлено вами, — писал поэт барону Луи Геккерну, — …я получил три экземпляра из десятка, который был разослан. Письмо это <…> было сфабриковано с такой неосторожностью, что с первого взгляда я напал на следы автора <…> Дуэли мне уже недостаточно…»

Наталия Николаевна ничего от мужа не скрывала. Александр Сергеевич ценил ее искренность и вовсе не желал, чтобы кто-либо мог судить об их отношениях, считая себя «единственным судьей и хранителем» семейной чести. После решающего объяснения с женой, по свидетельству князя Петра Вяземского, «Пушкин был тронут ее доверием, раскаянием и встревожен опасностью, которая ей угрожала».

Какая же опасность могла грозить жене поэта? Геккерны, видимо, ясно дали понять Наталии Пушкиной, что известие о ее свидании с Дантесом станет достоянием петербургских гостиных, если она… не переменится к Жоржу. Их месть — анонимные письма — вполне была в духе того времени: отвергнутый воздыхатель и его приемный отец намеревались «ославить» Наталию Николаевну. Поистине, на чету Пушкиных расставлены были «адские сети».

Сам же поэт веровал, что его Натали чиста — «…жена моя заслуживает мое доверие и мое уважение…» — и всему виной ее молодость и неопытность. «Его доверие к ней было безгранично…» — свидетельствовала и графиня Долли Фикельмон, приятельница семьи Пушкиных.

Еще ранее поэт предупреждал жену: «Никто не должен знать, что может происходить между нами; никто не должен быть принят в нашу спальню. Без тайны нет семейственной жизни». И наставлял: «Ты молода, но ты уже мать семейства…»

Вечером 16 ноября на великосветском рауте у Фикельмонов в особняке австрийского посольства произошла встреча Пушкина с Дантесом, где, по воспоминаниям современников, поэт успел сказать барону «несколько более чем грубых слов». На следующий день Жорж Дантес через родную тетку сестер Гончаровых, статс-даму Екатерину Ивановну Загряжскую, сделал формальное предложение старшей сестре Наталии Николаевны — Екатерине Гончаровой.

Как остроумно заметил поэт в одном из писем: «…в этот промежуток времени г-н Дантес влюбился в мою свояченицу, мадемуазель Гончарову, и сделал ей предложение».

Александр Сергеевич, вняв просьбам Жуковского и Загряжской, от назначенной на 21 ноября дуэли отказался. Да и причины на то были веские.

В конце декабря 1836-го Пушкин писал отцу в Москву: «Вот уж наступает новый год — дай бог, чтоб он был для нас счастливее, чем тот, который истекает <…> У нас свадьба. Моя свояченица Екатерина выходит за барона Геккерна, племянника и приемного сына посланника короля Голландского.

Это очень красивый и добрый малый, он в большой моде и 4 годами моложе своей нареченной. Шитье приданого сильно занимает и забавляет мою жену и ее сестру, но приводит меня в бешенство. Ибо мой дом имеет вид модной и бельевой мастерской…»

Наступил новый, 1837-й, год. В самом его начале, 10 января, состоялась свадьба Жоржа Дантеса-Геккерна и Екатерины Гончаровой. Накануне ее С. Н. Карамзина сообщала: «Завтра, в воскресенье, состоится эта удивительная свадьба… Все это по-прежнему очень странно и необъяснимо; Дантес не мог почувствовать увлечения, и вид у него совсем не влюбленный. Катрин, во всяком случае, более счастлива, чем он».

Наталия Николаевна присутствовала на венчании сестры в церкви и «уехала сейчас же после службы, не оставшись на ужин». Александр Сергеевич не счел возможным для себя быть на этой свадебной церемонии, более походившей, по его словам, на «веселый фарс».

А в Петербурге давали праздничные новогодние балы. Бал у Воронцовых-Дашковых по традиции считался главным событием сезона. На него съезжался весь петербургский свет, и даже двор удостаивал этот бал своим особым вниманием. В числе приглашенных в тот вечер — 23 января — была и чета Пушкиных.

На балу молодой Геккерн вел себя особенно вызывающе по отношению к Наталии Николаевне, словно желая показать свету, что недавняя его женитьба не более чем ширма и он вовсе не намерен отказываться от своих притязаний. Дантес-Геккерн действовал словно по заранее составленному кем-то сценарию и добился успеха: Пушкин был взбешен, его раздражение достигло наивысшего предела.

Письмо поэта, составленное так, что по его прочтении дуэль становилась уже неминуемой, было отправлено барону Луи Геккерну городской почтой 26 января. Трагическая развязка близилась.

Утром в среду 27 января в ответ на просьбу д’Аршиака, секретаря французского посольства и секунданта Дантеса, прислать к нему своего секунданта Пушкин сообщал ему: «Я не имею ни малейшего желания посвящать петербургских зевак в мои семейные дела; поэтому я не согласен ни на какие переговоры между секундантами <…> я тронусь из дому лишь для того, чтобы ехать на место».

В тот же скорбный январский день, в пятом часу пополудни, в лесу у Комендантской дачи прозвучали выстрелы — снег на Черной речке обагрился кровью…

Исход дуэли известен. Три страшных дня провел в смертельных муках поэт…

Из письма Василия Андреевича Жуковского к Сергею Львовичу Пушкину, отцу поэта: «Вообще с начала до конца своих страданий (кроме двух или трех часов первой ночи, в которые они превзошли всякую меру человеческого терпения) он был удивительно тверд».

Из письма князя Петра Андреевича Вяземского Александру Яковлевичу Булгакову: «Арендт, который видел много смертей на веку своем и на полях сражений, и на болезненных одрах, отходил со слезами на глазах от постели его и говорил, что он никогда не видал ничего подобного: такое терпение при таких страданиях!»

В пятницу, 29 января 1837 года, в 14 часов 45 минут оборвалась земная жизнь поэта. И наступило — бессмертие…

«И мнится, очередь за мной…» — строки эти навеяны были внезапной кончиной в январе 1831 года друга поэта Антона Дельвига. Сбылось пушкинское пророчество: следующим из круга близких друзей-лицеистов смерть избрала его…

«Плачь, мое бедное отечество! — горестно восклицал Александр Карамзин. — Не скоро родишь ты такого сына! На рождении Пушкина ты истощилось!»

«Россия потеряла Пушкина в ту минуту, когда гений его, созревший в опытах жизни, размышлением и наукою, готовился действовать полною силою, — потеря невозвратная и ничем не вознаградимая. Что бы он написал, если бы судьба так внезапно не сорвала его со славной, едва начатой им дороги? В бумагах, после него оставшихся, найдено много начатого, весьма мало конченого; с благоговейною любовию к его памяти мы сохраним все, что можно будет сохранить из сих драгоценных остатков…» — предавался грустным раздумьям Василий Жуковский.

«Много готовилось России добра в этом человеке… Внезапная смерть унесла его вдруг от нас — и все в государстве услышало вдруг, что лишилось великого человека», — сетовал Николай Гоголь.

Смерть поэта пробудила лермонтовскую музу. Потрясенный гибелью Пушкина, неизвестный доселе поэт Михаил Лермонтов бросит в лицо его гонителям и убийцам гневные пророческие стихи. За них пожертвует он собственной свободой — будет сослан на Кавказ.

Вскоре после гибели поэта Россия услышит пророчество Федора Тютчева:

Отзовется на смерть поэта в том же 1837 году и безвестная ныне поэтесса Надежда Теплова:

Пришли проститься с Пушкиным его самые близкие друзья. Пристально вглядывались в лицо умершего поэта, словно пытаясь навечно запечатлеть в памяти дорогие черты.

«Я уверяю тебя, — писал Жуковский отцу поэта, — что никогда на лице его не видал я выражения такой глубокой, величественной, торжественной мысли. Она, конечно, <таилась> в нем и прежде. Но в этой чистоте обнаружилась только тогда, когда все земное отделилось от него с прикосновением смерти. Таков был конец нашего Пушкина».

«В последние дни жизни Пушкина 25 000 человек приходили и приезжали справляться об его здоровье, — свидетельствовал Алексей Хомяков. — Это все-таки утешительно… Не умели сохранить, но умели пожалеть».

…Отпевали Александра Сергеевича первого февраля в церкви Спаса Нерукотворного, что находилась неподалеку от последнего дома поэта, на Конюшенной площади. Хотя поначалу отпевать его предполагалось в церкви Адмиралтейства, где временно размещался Исаакиевский собор. (Само здание собора было еще в строительных лесах.) И в этом своем великом горе Наталия Николаевна нашла в себе силы: настояла, чтобы мужа похоронили во фраке, а не в камер-юнкерском мундире, который он так не любил…

Властями все было сделано для того, чтобы прощание с Пушкиным прошло тайно и незаметно, под покровом ночной темноты. Было ли то продиктовано боязнью народных волнений, завистью ли врагов поэта к его уже посмертной славе, — кто знает. Только полицейские чины явно переусердствовали, выполняя полученные указания. И для людей, близких к Пушкину, все это казалось унизительным. Василий Жуковский с возмущением писал графу Бенкендорфу: «…Назначенную для отпевания церковь переменили, тело перенесли в нее ночью, с какой-то тайною, всех поразившею, без факелов, почти без проводников; и в минуту выноса, на который собралось не более десяти ближайших друзей Пушкина, жандармы наполнили ту горницу, где молились об умершем, нас оцепили, и мы, так сказать, под стражей проводили тело до церкви. Какое намерение могли в нас предполагать? Чего могли от нас бояться?»

Ночью же, через двое суток, возок с телом поэта двинулся в свой скорбный путь: в Святогорский Успенский монастырь. Сохранились свидетельства друга Пушкина Александра Ивановича Тургенева, сопровождавшего траурный поезд: «…Мертвый мчался к своему последнему жилищу мимо своего опустевшего сельского домика, мимо трех любимых сосен, им недавно воспетых. Тело поставили на

Святой горе в Соборной Успенской церкви и отслужили с вечера панихиду. Всю ночь рыли могилу подле той, где покоится его мать. На другой день, на рассвете, по совершении божественной литургии, в последний раз отслужили панихиду, и гроб был опущен в могилу, в присутствии Тургенева и крестьян Пушкина, пришедших из сельца Михайловского отдать последний долг доброму своему помещику…»

Место это было выбрано самим поэтом весной 1836 года, когда у стен Святогорского монастыря он хоронил мать. Тогда же Пушкин внес денежный залог в монастырскую казну за место своего будущего упокоения. Сделан был им и вклад в обитель: «шандал бронзовый с малахитом и икона Богородицы-пядичная, в серебряном окладе с жемчугом».

Летом 1837-го Николай Языков писал своему приятелю Алексею Вульфу: «Где ты теперь находишься? Там, где мы некогда гуляли вместе с нашим бессмертным Пушкиным?.. Его губил и погубил большой свет — в котором не житье поэтам! Поклонись за меня его праху, когда будешь в Святогорском монастыре».

А что же тот, кто в славе своей уподобился Герострату и чье имя оказалось навечно занесенным в черные скрижали истории, — что думал, чувствовал он тогда? Вряд ли когда-либо смог осознать Жорж Дантес, что свершил он в России, какое горе принес народу, какой урон нанес культуре страны, так радушно принявшей его.

«Публика ожесточена против Геккерна, — писал своему брату Николаю в Париж Александр Тургенев, — и опасаются, что выбьют у него окна».

Прусский посланник барон Август Либерман сообщал в своем донесении: «Смерть Пушкина представляется здесь, как несравнимая потеря страны, как общественное бедствие. Национальное самолюбие возбуждено тем сильнее, что враг, переживший поэта, — иноземного происхождения. Громко кричат о том, что было бы невыносимо, чтобы французы могли безнаказанно убить человека, с которым исчезла одна из самых светлых национальных слав».

То же утверждал и граф В. А. Соллогуб: «Ни у одного русского рука на него (Пушкина. — Примеч. авт.) бы не поднялась; но французу русской славы жалеть было нечего».

Был назначен суд. Последние, самые гневные, строки лермонтовского стихотворения «Смерть поэта» написаны были 7 февраля 1837 года, на следующий день после первого судебного допроса Дантеса. Возможно, что сложились они под впечатлением от рассказов родственника Михаила Лермонтова В. Г. Столыпина[98], входившего в состав военно-судной комиссии Конногвардейского полка. Именно ею разбиралось дело Дантеса. На основании бывшего тогда в силе Воинского устава Петра I убийцу следовало приговорить к смертной казни через повешение — такой приговор должны были вынести Дантесу. Однако еще до окончания суда ему стало известно, что столь строгая кара не будет применена. Весть эта сильно повлияла на поведение подсудимого: оправившись от первого страха, он снова стал прежним Жоржем Дантесом — развязным и самоуверенным. Наказание было определено минимальное: как не российский подданный, Дантес высылался за пределы империи и лишался всего лишь своих «офицерских патентов».

Жоржа Дантеса выслали из России 19 марта 1837 года. (Нелишне заметить, что его приятель, маркиз Эммануил де Пина, которого вместе с Дантесом упомянул в дневнике Пушкин, был выслан из России чуть ранее… за кражу серебряных ложек.) В дипломатических архивах сохранилось донесение французского посла де Баранта: «Неожиданная высылка служащего г. Дантеса, противника Пушкина. В открытой телеге, по снегу, он отвезен, как бродяга, за границу, его семья не была об этом предупреждена. Это вызвано раздражением императора».

Императрицей, однако, владели иные чувства. В письме к своей приятельнице графине С. А. Бобринской от 28 января 1837 года Александра Федоровна делилась с ней своими переживаниями: «О Софи, какой конец этой печальной истории между Пушкиным и Дантесом… Это ужасно, это самый страшный из современных романов. Пушкин вел себя непростительно, он написал наглые письма Геккерну, не оставя ему возможности избежать дуэли. С его любовью в сердце стрелять в мужа той, которую он любит, убить его — согласитесь, что это положение превосходит все, что может подсказать воображение о человеческих страданиях, а он умел любить. Его страсть должна была быть глубокой, настоящей».

В свете было немало и тех, кто, подобно императрице, сочувствовал «бедному Жоржу». Говорили тогда, что с Дантесом обошлись крайне сурово, представляя его неким героем и мучеником. Но время — беспристрастный судья — рассудило иначе…

«Il faut que j’arrange ma maison»[99], — сказал умирающий Пушкин. Через два дня его дом стал святыней для его Родины, и более полной, более лучезарной победы свет не видел.

Вся эпоха (не без скрипа, конечно) мало-помалу стала называться пушкинской. Все красавицы, фрейлины, хозяйки салонов, кавалерственные дамы, члены высочайшего двора, министры, аншефы и не-аншефы постепенно начали именоваться пушкинскими современниками, а затем просто опочили в картотеках и именных указателях (с перевранными датами рождения и смерти) пушкинских изданий.

«Он победил и время, и пространство», — веровала Анна Ахматова.

Поэта не стало. Смерть унесла с собой и его творческие замыслы, навеки оставив в набросках и черновиках незавершенные поэмы и повести. В их числе — и посвященные истории своего рода. Едва ли возможно в полной мере оценить все последствия этой трагедии для отечественной культуры, истории. «Мысль, что его нет, еще не может войти в порядок обыкновенных, ясных, ежедневных мыслей», — признавался Василий Жуковский в феврале 1837 года. Спустя два года, возвращаясь из-за границы, Гоголь писал друзьям: «Как странно! Боже, как странно: Россия без Пушкина. Я приеду в Петербург, и Пушкина нет…»

Но и сегодня боль от безвременной кончины величайшего из поэтов все еще свежа, тревожит сердца, будто события, происшедшие в далеком зимнем Петербурге, — совсем недавние, на памяти каждого из нас.

И нет ничего удивительного в том, что спустя многие десятилетия после гибели поэта мы, его соотечественники, задаем вопрос чрезвычайно важный для каждого из нас: можно ли было спасти Пушкина, все ли сделали тогда друзья, врачи, чтобы уберечь его, сохранить ему жизнь?

Возможно, в будущем социологам удастся научно объяснить истоки этой всенародной неиссякающей любви. Возможно… Но истинная любовь не нуждается в доказательствах.

«Жил бы Пушкин долее, так и между нами было бы, может быть, менее недоразумений и споров, чем видим теперь, — полагал Федор Михайлович Достоевский. — Но Бог судил иначе. Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унес с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем».

Старинное пушкинское древо дало раскидистую крону. Александру Сергеевичу не суждено было дождаться внуков и тем более правнуков. Но о них — будущих «младых ветвях» — думал поэт, им, неведомым, посвятил поэтические строки. И все же земное бытие поэта не было бы столь ярким и наполненным, если бы миновали его тихие семейные радости.

«Благодарю тебя, мой ангел, за добрую весть о зубке Машином. Теперь надеюсь, что и остальные прорежутся безопасно».

«Говорит ли Маша? ходит ли? что зубки? Саше подсвистываю».

«Целую Машу и заочно смеюсь ее затеям. Она умная девчонка, но я от нее покамест ума не требую; а требую здоровья. Довольна ли ты немкой и кормилицей? Ты дурно сделала, что кормилицу не прогнала. Как можно держать при детях пьяницу, поверя обещанию и слезам пьяницы?»

«Радуюсь, что Сашку от груди отняли, давно бы пора. А что кормилица пьянствовала, отходя ко сну, то это еще не беда; мальчик привыкнет к вину, и будет молодец, во Льва Сергеевича».

«Хорошо, коли проживу я лет еще 25; а коли свернусь прежде десяти, так не знаю, что ты будешь делать, и что скажет Машка, а в особенности Сашка. Утешения мало им будет в том, что их папеньку схоронили как шута, и что их маменька ужас как мила была на Аничковских балах».

«Целую тебя, душа моя, и всех ребят, благословляю вас от сердца».

«Мне кажется, что Сашка начинает тебе нравиться. Радуюсь: он не в пример милее Машки, с которой ты напляшешься».

«Целую Машку, Сашку и тебя; благословляю тебя, Сашку и Машку; целую Машку и так далее, до семи раз».

«…Сегодня день рождения Гришки, поздравляю его и тебя. Буду пить за его здоровье. Нет ли у него нового братца или сестрицы? погоди до моего приезда».

Строки эти, то полные беспокойства за здоровье детей, их судьбы, то шутливые, взяты из пушкинских писем к жене. В этих посланиях, обращенных к Наталии Николаевне, предстает совершенно иной, лишенный хрестоматийного глянца, не знакомый нам Пушкин: Пушкин — отец семейства, любящий и заботливый, радующийся первому детскому зубику.

Но и тревожные раздумья о будущем детей одолевают поэта: «…я не могу и не хочу быть щедрым за их счет»; «…я их будущностию и собственностию шутить не могу». И все же дети для Пушкина — это и особое состояние души, источник новых вдохновений и возможность примирения со столь несовершенным миром: «Мое семейство умножается, растет, шумит около меня, — писал поэт своему задушевному другу Павлу Нащокину в январе 1836-го. — Теперь, кажется, и на жизнь нечего роптать, и старости нечего бояться. Холостяку в свете скучно: ему досадно видеть новые, молодые поколения; один отец семейства смотрит без зависти на молодость, его окружающую. Из этого следует, что мы хорошо сделали, что женились».

Первая дочь поэта, Маша, родилась в Петербурге 19 мая 1832 года. Бартенев, вероятнее всего со слов Нащокина, записал, что Пушкин «плакал при первых родах и говорил, что убежит от вторых». (И действительно, Александр Сергеевич при рождении других детей, сознательно или случайно, приезжал домой уже после их появления на свет.)

О рождении дочери поэт извещал свою добрую знакомую княгиню В. Ф. Вяземскую: «…представьте себе, что жена моя имела неловкость разрешиться маленькой литографией с моей особы. Я в отчаянии, несмотря на все свое самомнение». «Маленькая литография», «беззубая Пускина» стала предметом особой отцовской гордости, чувства доселе не испытанного поэтом.

«Невестка чувствует себя хорошо, а малютка у нее хоть куда; на кого будет больше похожа, нельзя сказать, — пишет мужу сестра поэта Ольга Сергеевна, — но, кажется, скорее на отца, и выйдет такая же крикунья, как и он, судя по тому, что голосит и теперь очень исправно».

«Говорил он мне, — вспоминала сестра поэта, — что девочку назвал Марией в честь бабушки, а отчасти потому, что не хотел дать дочери другого имени, которое можно было бы коверкать, согласно народной фантазии…»

Девочку крестили в Сергиевском «всей артиллерии» соборе 7 июня 1832 года. Ее восприемниками при крещении были Наталия Ивановна Гончарова, Сергей Львович Пушкин, Афанасий Николаевич Гончаров и Екатерина Ивановна Загряжская.

И вновь письмо сестры поэта в Варшаву супругу Николаю Павлищеву: «Александр, когда возвращался при мне домой, целовал свою жену в оба глаза, считая это приветствие самым подходящим выражением нежности, а потом отправлялся в детскую любоваться своей Машкой, как она находится, или на руках у кормилицы, или почивает в колыбельке, и любовался ею довольно долго, часто со слезами на глазах, забывая, что суп давно на столе».

День рождения маленькой Маши Пушкиной стал семейным праздником. В мае 1833 года, когда девочке исполнился год, на торжество в доме поэта собрались его родственники и друзья. По сохранившимся счетам из винного погреба Рауля можно узнать, что в тот день за здоровье именинницы было выпито четыре бутылки шампанского и столько же бутылок легкого сухого вина. (В тот год столь пышно отмечались еще и крестины сына Александра.)

Маленькая Маша вскоре стала предметом восторгов родителей поэта. «Как бы мне хотелось, милая Оленька, — пишет дочери Сергей Львович, — чтобы ты ее увидала и нарисовала ее портрет! Моя внучка — ангел кисти Рафаэля!..»

«Именно кисти Рафаэля, — вторит мужу Надежда Осиповна, — и чувствую: полюблю Машу до безумия, сделаюсь такой баловницей, как все прочие бабушки… Девочка меня полюбила; беру ее на руки…»

Детские болезни дочери доставляли Пушкину немало волнений. В письме (середина мая 1833 г.) к приятельнице Прасковье Александровне Осиповой поэт сообщал: «Моя дочь в течение последних пяти-шести дней заставила нас поволноваться. Думаю, что у нее режутся зубы. У нее до сих пор нет ни одного. Хоть и стараешься успокоить себя мыслью, что все это претерпели, но созданьица эти так хрупки, что невозможно без содрогания смотреть на их страданья».

«Что ты про Машу ничего не пишешь? — спрашивает Александр Сергеевич жену в октябре 1835-го. — Ведь я, хоть Сашка и любимец мой, а все люблю ее затеи».

А в письме к теще Наталии Ивановне Гончаровой, отправленном ей чуть ранее, летом того же года, Пушкин сообщает: «Мы живем теперь на даче, на Черной речке <…> Жена, дети и свояченицы — все слава Богу у меня здоровы — и целуют Ваши ручки. Маша просится на бал и говорит, что она танцевать уже выучилась у собачек. Видите, как у нас скоро спеют; того и гляди будет невеста».

Бартенев писал о Марии, что, «выросши, она заняла красоты у своей красавицы-матери, а от сходства с отцом сохранила тот искренний задушевный смех, о котором А. С. Хомяков говаривал, что смех Пушкина был так же увлекателен, как его стихи».

Мария Александровна прожила жизнь долгую и нелегкую. Получила прекрасное образование, став выпускницей одного из лучших российских женских институтов — Екатерининского. В декабре 1852 года была принята к императорскому двору фрейлиной. Довольно поздно по тем временам, в 27-летнем возрасте, вышла замуж за поручика лейб-гвардии конного полка Леонида Николаевича Гартунга. Венчание состоялось в апреле 1860 года. Молодая чета после свадьбы обосновалась в Тульской губернии, в родовом имении Гартунгов.

В Туле же и произошло знакомство Марии Александровны с Львом Николаевичем Толстым (нелишне напомнить, что Толстые состояли с Пушкиными в далеком родстве: Мария Николаевна Волконская, мать Толстого, приходилась четвероюродной сестрой поэту).

Сохранилось немало свидетельств в пользу того, что писатель придал героине своего романа Анне Карениной своеобразные черты Марии Пушкиной, ее оригинальную красоту. Еще при первой встрече с дочерью поэта Льва Толстого поразили «удивительно породистые», «арабские» завитки ее волос, «эти своевольные короткие колечки курчавых волос, всегда выбивавшиеся на затылке и висках». Да и в черновых рукописях Каренина носила иную фамилию… Пушкина.

Муж Марии Александровны, генерал-майор Леонид Николаевич Гартунг, ложно обвиненный в подлоге и краже ценных бумаг, покончил жизнь самоубийством — застрелился во время суда, оставив лишь записку: «Клянусь всемогущим Богом, что я невиновен». Произошла та трагедия 13 октября 1877 года.

Льву Николаевичу о ней было ведомо: подобно генералу Гартунгу поступает Федор Протасов, герой толстовской пьесы «Живой труп».

Посмертно Леонид Гартунг был полностью оправдан, и доброе имя его восстановлено.

«…Ужасная смерть моего мужа была страшным ударом для меня, — писала Мария Александровна своим родным. — <…> Я прожила с ним более 17 лет и знала все его недостатки; у него их было много, но он всегда был безупречной честности и с добрейшим сердцем…»

Мария Александровна более замуж не вышла. Своих детей у нее не было, и все свои душевные силы и тепло она отдала воспитанию племянников. «Не знаю, знаешь ли ты, что у меня с осени гостит сестра Маша. Для меня это такая благодать, что ты и вообразить себе не можешь. Есть с кем душу отвести, и для девочек моих это большое счастье, что она у меня», — делился своей радостью с младшим братом Александр Александрович.

По воспоминаниям родственников и близких людей, Мария Александровна была радушной, приветливой, не унывающей во всех жизненных невзгодах. Свято чтила память отца. В мае 1900 года стала попечительницей открывшейся в Москве пушкинской библиотеки-читальни (ныне библиотека имени А. С. Пушкина на Спартаковской улице, близ Богоявленского собора). На содержание библиотеки бескорыстно жертвовала немалые личные сбережения.

Старые москвичи вспоминали, как часто видели на Тверском бульваре дочь поэта, статную пожилую даму в черном платье, сидящей на скамейке неподалеку от памятника ее великому отцу…

Марии Александровне, единственной из всех детей Пушкина, довелось стать свидетельницей смутных октябрьских дней 1917-го. Умерла она в голодной Москве 7 марта 1919 года. По вине тогдашнего наркома просвещения А. В. Луначарского решение о назначении персональной пенсии дочери поэта тянулось непростительно долго, и, по горькой иронии судьбы, первая пенсия Марии Александровны пошла на ее же похороны…

Похоронена Мария Гартунг в Москве, в некрополе Донского монастыря.

В одном из писем к Нащокину Пушкин осведомлялся у друга: «Не приедешь ли ты крестить Гаврила Александровича?» Так, в честь одного из далеких предков, хотел назвать будущего сына Александр Сергеевич.

Старший сын Александр (Сашка, как по-домашнему называл своего любимца поэт) родился 6 июля 1833 года в Петербурге. Мальчик был крещен 20 июля в Предтеченской церкви на Каменном острове. Восприемниками при крещении стали друг отца Павел Воинович Нащокин и тетка со стороны матери, кавалерственная дама, фрейлина Двора его императорского величества Екатерина Ивановна Загряжская.

«Дети Александра прелестны. Мальчик хорошеет с часу на час, — сообщает Надежда Осиповна дочери. — Маша не изменяется, но слаба; у нее нет до сих пор ни одного зуба и насилу ходит. Напоминает мою маленькую Сонечку, и не думаю, чтобы она долго прожила. Маленький Сашка большой любимец папаши и всех его приятелей, но мамаша, дедушка и я предпочитаем Машку».

И в другом ее письме снова о внуках:

«…Рыжим Сашей Александр очарован; говорит, что будет о нем всего более тосковать. Всегда присутствует, как маленького одевают, кладут в кроватку, убаюкивают, прислушивается к его дыханию; уходя, три раза его перекрестит, поцелует в лобик и долго стоит в детской, им любуясь. Впрочем, Александр и девочку ласкает исправно».

Да и сам поэт признавался жене: «Читаю Вальтер-Скотта и Библию, а все об вас думаю. Здоров ли Сашка?..»

И вновь вопросы о детях: «Что-то моя беззубая Пускина? Уж эти мне зубы! — а каков Сашка рыжий? Да в кого-то он рыж? не ожидал я этого от него». («Рыжему Сашке» шел всего лишь четвертый месяц.)

А это уже из письма поэта Нащокину: «Вот тебе анекдот о моем Сашке. Ему запрещают (не знаю за чем) просить чего ему хочется. На днях говорит он своей тетке: Азя! дай мне чаю: я просить не буду».

Сколько отцовской любви и ласки в этих, казалось бы, обычных семейных письмах!

Александр вполне оправдал родовую фамилию, избрав военную стезю. Никогда «не баловался» стихотворчеством, впрочем, как и все дети Пушкина. От этого их некогда предостерегал отец. «Посмотрим, как-то наш Сашка будет ладить с порфирородным своим тезкой, — писал Пушкин жене, — с моим тезкой я не ладил. Не дай бог ему идти по моим следам, писать стихи, да ссориться с царями! В стихах он отца не перещеголяет, а плетью обуха не перешибет».

…После смерти отца Александр и его младший брат Григорий воспитывались матерью, Наталией Николаевной. Приглашались и домашние учителя. Окончив трехлетний курс учебы в гимназии, Александр зачисляется в Пажеский корпус и по выпуске из него в 1851 году начинает свою службу корнетом в лейб-гвардии конном полку, командует которым его отчим — генерал-адъютант Петр Петрович Ланской.

Еще в Пажеском корпусе Александр Пушкин отличался среди товарищей своими способностями, безупречным поведением и считался «отличнейшим воспитанником». Служба началась для него так же успешно: в 1853 году он поручик, в 1859-м — штаб-ротмистр, затем ротмистр и полковник. В 1870-м — назначается командиром одного из прославленных и старейших российских полков — 13-го гусарского Нарвского.

Вместе со своим полком Александр Александрович участвовал во многих героических сражениях Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Сразу же по объявлении Россией войны Турции гусары Нарвского полка выступили в поход. Им, как и всем русским воинам, выпала великая миссия освободить многострадальную Болгарию от пятисотлетнего турецкого ига. Пушкинские гусары храбро дрались под Рущуком и под Тырновом, освобождали города Елену и Беброво, сдерживали натиск турок под Сливно[100]. За личную храбрость и талант военачальника полковник Александр Пушкин был пожалован золотой георгиевской саблей и награжден орденом Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом. Все гусары его полка получили почетное право носить на кокарде особый знак с начертанными на нем словами: «За отличие в турецкой войне 1877 и 1878 гг.».

Через два года после победного завершения войны Александр Александрович был произведен в генерал-майоры свиты его величества и назначен командиром первой бригады 13-й кавалерийской дивизии. В преклонные годы мундир генерала от кавалерии А. А. Пушкина достойно украшали почетные иностранные награды, высшие ордена и знаки отличия Российской империи, в их числе и орден Св. Александра Невского с бриллиантами. Не зря все-таки так нежно любил поэт своего «Сашку рыжего»…

Велики заслуги Александра Александровича и в отечественном пушкиноведении: многие бесценные рукописи отца он преподнес в дар «на вечные времена» Румянцевскому музею в Москве. Дар этот совпал по времени с торжествами по случаю открытия в Москве знаменитого опекушинского памятника поэту.

В январе 1858 года 24-летний Александр Пушкин женился на Софье Александровне Ланской, племяннице отчима. Удивительно, но поэт был знаком с родителями своей будущей невестки. Свидетельством тому письмо Надежды Осиповны (апрель 1835 г.) дочери Ольге: «Наталья и Ольга Соловые замужем, и одна из них за Александром Ланским, о чем тоже сын мне сообщил».

Наталия Федоровна, урожденная Петрово-Соловово, стала женой Александра Петровича Ланского, в этом семействе и родилась Софья Ланская, которой судьба уготовила стать матерью одиннадцати детей.

От счастливого союза Александра и Софьи Пушкиных произросла самая обширная ветвь потомков на фамильном древе. Один за другим появлялись в семье дети: Наталия — в августе 1859 года, Софья — в июне 1860-го, Мария — в июле 1862-го, Александр — в октябре 1863-го, Ольга — в ноябре 1864-го, Анна — в апреле 1866-го, Григорий — в сентябре 1868-го, Петр — в июне 1870-го (умер во младенчестве), Надежда — в ноябре 1871-го, Вера — в декабре 1872-го, Сергей — в июне 1874-го.

Софья Александровна умерла рано, в апреле 1875 года. Александр Александрович Пушкин очень тяжело пережил смерть любимой жены. Спустя восемь лет овдовевший генерал женился вторично — на Марии Александровне Павловой. В новом браке родились двое детей: Николай — в апреле 1885 года и Елена — в августе 1889-го.

…Сын поэта скончался 19 июля 1914 года, в день объявления Россией войны Германии. Служить в армии в столь преклонные лета Александр Александрович уже был не в силах, но оставаться равнодушным созерцателем грядущих грозных событий тоже не мог. Смерть разом разрешила все тревоги и сомнения старого генерала.

Младший сын поэта — Григорий — появился на свет 14 мая 1835 года. Александр Сергеевич поспешил послать весть о том в Ярополец Наталье Ивановне Гончаровой. «Имею счастие поздравить Вас со внуком Григорьем, и поручить его Вашему благорасположению. Наталья Николаевна родила его благополучно, но мучилась долее обыкновенного — и теперь не совсем в хорошем положении — хотя слава Богу, опасности нет никакой. Она родила в мое отсутствие, я принужден был по своим делам съездить во Псковскую деревню, и возвратился на другой день ее родов. Приезд мой ее встревожил, и вчера она прострадала; сегодня ей легче. Она поручила мне испросить Вашего благословения ей и новорожденному».

А вот и мать поэта адресует письмо в Варшаву — сообщает дочери семейную новость: «14-го числа, т. е. в прошлый вторник, в семь или в восемь часов вечера, Наташа разрешилась от бремени мальчиком, которого они назвали Григорием, — право, не знаю с какой стати. Александр, совершив десятидневную поездку в Тригорское,… возвратился в среду, в восемь утра, на другой день разрешения Наташи». «Как желала бы видеть новорожденного Григория!» — восклицает она.

Крестили Гришу, как и старшего брата, в Предтеченской церкви на Каменном острове 22 июня 1835 года. Восприемниками его стали Василий Андреевич Жуковский и Екатерина Ивановна Загряжская.

Жизненные пути двух братьев поначалу удивительно схожи. Учился Гриша в той же 2-й Петербургской гимназии, что и старший брат. И так же, как он, поступил в Пажеский корпус.

«Гриша находится под влиянием брата, хочет ему подражать, и им все довольны», — пишет Наталия Николаевна. А в другом своем письме, упоминая о хороших отметках младшего сына, замечает: «…В корпусе все находят, что Гриша очень красивый мальчик, гораздо красивее своего брата, и по этой причине он записан в дворцовую стражу…»

Окончив Пажеский корпус, Григорий, как и Александр, стал служить в лейб-гвардии конном полку под началом своего отчима.

Шли годы. Корнет Григорий Пушкин стал подполковником. Некоторое время служил в Министерстве внутренних дел, но недолго. Блестящая карьера офицера не прельщала Григория Александровича. И в 1866 году он, выйдя в отставку, навсегда покинул чопорный Петербург и поселился в Михайловском, где так свежа еще была память об отце, так живо все напоминало о нем — старый дедовский дом, Михайловские рощи и нивы. Жизнь Григория Александровича проходила в неустанных заботах по сохранению старинной усадьбы, уходу за могилами прадедов, бабушки, отца — этих святых для сердца каждого русского мест.

Один из добрых знакомых Григория Александровича вспоминал: «В тишине деревенского уединения он интересовался многим, и, между прочим, постоянно следил за всем, что появлялось в литературе об его отце. У него имелась полная коллекция разных изданий сочинений А. С. Пушкина, а в последние годы жизни он несколько раз высказывал мне свое удовольствие по поводу появления хороших новых изданий трудов его отца. Видно было, что он с ними знаком обстоятельно»[101].

…Близкие Григория Александровича считали, что характер и свои необычайно выразительные глаза унаследовал от красавицы-матери. Но многие современники отмечали и его удивительную схожесть с отцом. Любопытные воспоминания оставил Г. М. Ладыженский, внук тригорской приятельницы поэта баронессы Евпраксии Вревской. Вот строки из его записок, хранящихся ныне в Пушкинском Доме: «…Младший сын поэта не только внешностью, но и характером был очень похож на отца. Те же живость, подвижность, здоровая нервность, быстрая восприимчивость и отзывчивость, жизнерадостность, пожалуй, такая же страстность».

Был Григорий Александрович заядлым охотником: исходил с охотничьем ружьем все окрестности Михайловского, в совершенстве знал повадки зверей и птиц. Любил собак — в имении им была заведена образцовая псарня.

Слыл он замечательным садоводом, и его фруктовый сад в Михайловском славился редкостными и ценными породами деревьев. Любил ухаживать за цветниками и оранжереями.

Но и дел общественных Григорий Пушкин не чурался — был почетным мировым судьей по Опочецкому уезду и присяжным заседателем Петербургского окружного суда.

Женился Григорий Александрович довольно поздно, в 48-летнем возрасте. Избранницей его стала Варвара Алексеевна, дочь инженера-путейца. Ее отец Алексей Петрович Мельников, имевший звание инженер-полковника, а позже — инженер-генерала, вел строительство железной дороги Петербург — Вильно. Он, как и его родной брат Павел Петрович, окончил Петербургский институт инженеров путей сообщения.

Имена обоих братьев вошли в историю строительства первых железных магистралей на огромных российских просторах. Но большую известность снискал профессор Павел Петрович Мельников, ставший в 1860-х годах министром путей сообщения. Павел Петрович, всю жизнь посвятивший своему любимому детищу — железным дорогам, так и не решил обзавестись собственной семьей. Но у него была любимая племянница — Варенька.

В 1883 году, уже после смерти своего знаменитого дяди, она вышла замуж за Григория Александровича Пушкина. Венчались они в вильнюсской церкви Святой Параскевы Пятницы, в той самой, где в начале XVIII столетия Петр I крестил маленького африканца Абрама Ганнибала, в будущем — прадеда великого поэта.

После свадьбы Варвара Алексеевна переехала к мужу в Михайловское, где супруги прожили до 1899 года. В тот знаменательный год, когда Россия праздновала столетие со дня рождения своего любимого поэта, Григорий Александрович, уступая просьбам многих ученых, писателей, политических деятелей, продал Михайловское государству — хозяином заповедной усадьбы стал псковский Пушкинский комитет. Расставание с Михайловским было очень болезненным для сына поэта. Современники вспоминали, что Григорий Александрович «много плакал и убивался, а как пришло время садиться в карету, стал на колени, перекрестился, поклонился до земли дедовской усадьбе, рощам и саду и сказал: „Прощайте, милые мои, навсегда!“»

Супруги Пушкины поселились в имении Маркучай под Вильно. В этом фамильном гнезде (усадьбу Маркучай приобрели братья Мельниковы для своей любимицы Вареньки) и прошли последние годы жизни младшего сына поэта. Григорий Александрович умер в августе 1905 года и был похоронен на маркучайском кладбище.

Варваре Алексеевне, его вдове, выпала нелегкая, но счастливая участь — стать хранительницей фамильных реликвий. При ее жизни (умерла она в 1935 году) в доме проходили литературные вечера, устраивались пушкинские праздники. В своем завещании она просила сохранить имение Маркучай как музей великого поэта. Воля ее была исполнена. «Я — счастливейшая из женщин России, — говорила Варвара Алексеевна, — мне выпала редкостная судьба быть невесткой Пушкина…»

Еще в бытность свою владельцем Михайловского младший сын поэта изготовил для друзей памятные реликвии из ствола последней из трех знаменитых пушкинских сосен, снесенной бурей в 1895 году.

И не мог не знать Григорий Александрович, что стихи эти были написаны отцом в год его рождения.

На том самом месте, «на границе владений дедовских», где прежде высились три михайловские сосны, растут и ныне стройные вечнозеленые деревца.

Шумит, плодоносит, тянется к солнцу новыми побегами вечно молодое пушкинское древо!

Дачи на Островах — Каменном, Елагином, Крестовском, — где проводила душные летние месяцы петербургская знать, слыли дорогими: вкруг них были разбиты парки в романтическом стиле, с гротами, беседками, фонтанами и водопадами, перекинутыми мостками. На старинной акварели Каменный остров предстает во всей своей поэтической красе, — когда-то среди особняков, утопавших в зелени и выстроившихся вдоль берега Большой Невки, красовалась и дача Доливо-Добровольских.

«Мода или петербургский обычай повелевают каждому, кто только находится вне нищеты, жить летом на даче, чтобы по утрам и вечерам наслаждаться сыростью и болотными испарениями», — осмеивала тогдашние нравы «Северная пчела».

Пушкин светским обычаям следовал, а потому весной 1836-го нанял дачу в надежде «на будущие барыши» — ожидаемые доходы от «Современника». В Москве, куда Пушкин отправился по издательским делам, ему неспокойно, все мысли о жене, что вот-вот должна родить: «На даче ли ты? Как ты с хозяином управилась?»

Хозяин дачи, куда перебралась из петербургской квартиры Наталия Николаевна с детьми и сестрами, Флор Иосифович Доливо-Добровольский, числился одним из сановных чиновников Почтового департамента.

Поэт снял у него для своего разросшегося семейства два двухэтажных дома, с крытой галереей и флигелем. В одном доме разместилась чета Пушкиных, в другом — сестры Гончаровы, дети с нянюшками, а во флигеле останавливалась наездами из Петербурга тетушка Загряжская.

…«Каменно-островское» лето сродни Болдинской осени по божественному озарению, снизошедшему на поэта. И мысленно ли представить русскую словесность без стихов, что появились тогда: «Отцы пустынники и жены непорочны…», «Подражание итальянскому», «Из Пиндемонти», «Мирская власть»? Здесь на бумажный лист легли строки, что много позже отольются в бронзе: «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…»

Даче Доливо-Добровольского суждено было войти и в семейную хронику поэта: Наташа Пушкина появилась на свет в мае 1836-го, всего за восемь месяцев до трагической гибели отца. Последнее дитя поэта, она, быть может, была и последней его земной радостью…

«Я приехал к себе на дачу 23-го в полночь, и на пороге узнал, что Наталья Николаевна благополучно родила дочь Наталью за несколько часов до моего приезда, — писал Пушкин П. В. Нащокину. — Она спала. На другой день я ее поздравил и отдал вместо червонца твое ожерелье, от которого она в восхищении. Дай Бог не сглазить, все идет хорошо».

Ольга Сергеевна пеняла тогда брату, возвратившемуся из Москвы: «Всегда, Александр, на несколько часов опаздываешь! В прошлом мае прозевал Гришу, а в этом мае Наташу».

Крестили маленькую Ташу — так ласково звали девочку в семье — 27 июня в Предтеченской церкви, а ее крестными родителями стали граф Михаил Юрьевич Виельгорский и фрейлина Екатерина Ивановна Загряжская.

…Незаметно маленькая Таша превратилась в красавицу Натали, чья необычная красота и стать, пылкость и прямота натуры восхищали современников. Но, пожалуй, еще более, нежели утонченную грацию юной девы, отмечали в свете изящество и остроту ее ума.

Не случайно на великосветских балах Петербурга Наталия Пушкина всегда была окружена многими поклонниками.

«Элегантная и величественная … она напоминала свою мать Наталью Гончарову, красота которой была гордостью и бедой поэта»;

«В жизнь мою я не видал женщины более красивой, как Наталья Александровна, дочь поэта Пушкина. Высокого роста, чрезвычайно стройная, с великолепными плечами и замечательною белизною лица, она сияла каким-то ослепительным блеском; несмотря на малоправильные черты лица, напоминавшего африканский тип ее знаменитого отца, она могла назваться совершенною красавицей…»;

«Про красоту ее скажу лишь одно: она была лучезарна. Если бы звезда сошла с неба на землю, она сияла бы так же ярко, как она. В большой зале становилось светлее, когда она входила, осанка у нее была царственная, плечи и руки очертаний богини…»

Такой осталась в памяти современников младшая дочь поэта.

Когда ей минуло шестнадцать лет, Наталия Пушкина вышла замуж. И как не противилась мать столь раннему браку, но дочь все же сумела настоять на своем.

«Быстро перешла бесенок Таша из детства в зрелый возраст, — делилась Наталия Николаевна своими тревогами с князем Вяземским, — но делать нечего — судьбу не обойдешь. Вот уже год борюсь с ней, наконец, покорилась Воле Божьей и нетерпению Дубельта. Один мой страх — ее молодость, иначе сказать — ребячество».

Мужем Наташи стал полковник Михаил Дубельт, сын печально известного начальника штаба корпуса жандармов Леонтия Васильевича Дубельта, опечатывавшего и разбиравшего бумаги покойного поэта в его кабинете на Мойке.

В семье Михаил Леонтьевич оказался вовсе не тем человеком — остроумным, галантным, — каким виделся он своей юной невесте. Вскоре после свадьбы, состоявшейся в декабре 1852 года, обнаружились все его дурные склонности, которые, впрочем, он и не пытался сдерживать. Сильнейшая страсть к картам, почти разорившая семью, необузданный, грубый нрав, сцены ревности, сопровождаемые угрозами и побоями, сделали совместную жизнь с ним невыносимой.

Первое замужество принесло Наташе немало огорчений, но, пожалуй, еще больше — ее матери, Наталии Николаевне, немало пролившей слез над незадавшейся судьбой младшей дочери.

«Сестра не унывала, — вспоминала Александра Арапова, — но зато мать мучилась за двоих». Не заладившаяся семейная жизнь младшей дочери «способствовала преждевременной кончине» матери: та «стала таять как свеча». И в самые последние дни Наталия Николаевна тревожилась за судьбу дочери: «Образ далекой Таши… с тремя крошками на руках грустным видением склонялся над ее смертным одром».

…После долгих хлопот в мае 1864 года Наталии Александровне было выдано, наконец, официальное свидетельство, основанное «на Высочайшем повелении, о том, чтобы не принуждать ее, г-жу Дубельт, с детьми к совместной жизни с мужем…» — что давало ей право жить отдельно от мужа без развода. Но еще за два года до его получения Наталия Дубельт с тремя малолетними детьми покинула дом своего бывшего супруга…

Объективности ради стоит заметить, что полковник М. Л. Дубельт довольно успешно продвигался по службе. В день коронации Александра II в 1856 году он был пожалован флигель-адъютантом. С 1861 года генерал-майор Михаил Дубельт состоял в свите Его Императорского Величества, числился начальником штаба отдельного сводного кавалерийского корпуса. Был довольно близок к императору Александру II. В журнале «Русская старина» за 1891 год приводятся его беседы с императором. Через год после зачисления Дубельта в царскую свиту ему прочили должность тверского губернатора, но назначение не состоялось «вследствие обрушившихся на него в том же 1862 году семейных несчастий…».

Не дожидаясь окончательного решения затянувшегося бракоразводного процесса, Наталия Александровна уезжает в Австро-Венгрию, в Бродзяны, к своей тетке Александре Фризенгоф, урожденной Гончаровой. В мае 1866 года ее супруг Густав Фризенгоф сообщал своему родственнику:

«У нас две недели гостила Таша Дубельт со своей младшей дочерью, сегодня она уезжает, чтобы вернуться в Висбаден. Она не падает духом, молода, прекрасна, оживленна, как всегда. Однако ее положение далеко не розовое».

Вскоре все изменится: дочь поэта выйдет замуж за немецкого принца Николая Вильгельма Нассауского. Со своим избранником Наталия Александровна, тогда еще носившая фамилию Дубельт, познакомилась в России на коронационных торжествах, посвященных восшествию на престол Александра II. Примечательно, что Александр II короновался 26 августа 1856 года, в Натальин день. Коронация, на которой присутствовали вся императорская фамилия, принцы иностранных государств и придворная знать, проходила в Кремле, в Успенском соборе; торжественный обед был дан в Грановитой палате. И кто бы мог помыслить тогда, что этот судьбоносный день станет залогом знаменательного события — свадьбы дочери императора и сына Наталии Александровны, внука поэта?

От первой встречи дочери Пушкина с принцем Нассауским до их венчания прошло долгих двенадцать лет. Дети Наталии Александровны от первого брака остались в России. Двое старших, Наталия и Леонтий, воспитывались в семье Петра Петровича Ланского, второго супруга Наталии Николаевны (ее уже не было в живых), младшая, Анна, — у родственницы Михаила Леонтьевича Дубельта.

…Новые испытания поджидали Наталию Александровну. Ее второй брак был признан морганатическим, поскольку супруга не принадлежала к особам королевской фамилии либо знатного, титулованного рода. Не помог официальному признанию нового семейного союза и пожалованный Наталье Александровне после свадьбы титул графини Меренберг. Все эти препоны и формальности вызывали естественное чувство протеста и досады у молодой женщины, и все же лишь в этом, втором, замужестве Наталия Александровна обрела истинное счастье. На свет появились еще трое ее детей: дочери София и Александра (Адда) и сын Георг Николай.

Около сорока лет дочь Пушкина прожила в Висбадене, уютном немецком городке, где и поныне стоит особняк, бывший свидетелем ее тихих семейных радостей.

У Наталии Александровны хранились все письма отца к ее матери. Эти письма, сбереженные вдовой поэта, первоначально предназначались для Марии, старшей дочери. Но перед своей кончиной Наталия Николаевна просила ее передать бесценные семейные реликвии бедной Таше, за будущность которой она сильно тревожилась — на руках у младшей дочери после развода с мужем, Михаилом Дубельтом, осталось трое малюток, и пушкинские письма могли бы стать ей подспорьем в трудные минуты жизни…

Первая публикация писем Пушкина к невесте и жене состоялась в 1878 году в журнале «Вестник Европы» и сразу же стала событием мирового масштаба. Иван Сергеевич Тургенев, издатель журнала, в предисловии к публикации особо отметил:

«Позволю себе прибавить от своего имени, что я считаю избрание меня дочерью Пушкина в издатели этих писем одним из почетнейших фактов моей литературной карьеры: я не могу довольно высоко оценить доверие, которое она оказала мне, возложив на меня ответственность за необходимые сокращения и исключения… Нам остается искренне поблагодарить графиню Н. А. Меренберг за этот поступок, на который она, конечно, решилась не без некоторого колебания — и выразить надежду, что ту же благодарность почувствует и докажет ей общественное мнение».

Для себя Наталия Александровна попросила всего лишь десять экземпляров журнала. Тогда же, после выхода в свет «Вестника Европы», его редактор М. М. Стасюлевич обратился к графине Меренберг с просьбой подарить автографы писем Пушкина музею в Царском Селе. Та отвечала ему как всегда искренне и прямодушно: «Признаюсь откровенно, что я не в силах принести ту жертву, которую вы от меня ожидаете. Я так дорожу письмами отца моего, что, конечно, при жизни никогда добровольно не расстанусь с ними».

По счастью, слово свое Наталия Александровна не сдержала. Позднее, по просьбе старшего брата Александра, она уступила письма отца Румянцевскому музею в Москве, за исключением десяти, адресованных поэтом невесте, и одного теще — Наталии Ивановне Гончаровой.

Одно письмо (кстати, единственное написанное Пушкиным невесте по-русски) Наталия Александровна подарила дочери Анне, урожденной Дубельт, оставшейся в России, а та в свою очередь преподнесла бесценный автограф поэта Пушкинскому музею Александровского лицея.

Судьба Анны Михайловны (в замужестве Кондыревой), равно как и судьбы ее троих детей, сложились трагично, и генеалогические линии внучки поэта пресеклись. У ее старшей сестры Натальи, переехавшей к матери в Германию и вышедшей там замуж, было двое детей: сын Арнольд, (он гордился близким родством с Пушкиным) и дочь Элизабет. Арнольд фон Бессель погиб во французском плену в июле 1945 года, а о судьбе его дочери Наталии (Натали Анна Сибилла Луиза фон Бессель), праправнучки поэта, родившейся в 1928 году, к сожалению, ничего не известно.

Сын Наталии Александровны морской офицер Леонтий Дубельт был женат на княжне Агриппине Оболенской. Внук Пушкина умер в Петербурге в 1894-м, на тридцать девятом году жизни. Потомства у Леонтия Михайловича не осталось…

В июне 1880-го в Москве он участвовал со своей матерью Наталией Александровной, приехавшей из Германии, в пушкинских торжествах, посвященных открытию опекушинского памятника. Тогда же произошла и памятная встреча дочери Пушкина с Федором Михайловичем Достоевским. В своем письме к жене в Старую Руссу писатель сообщал: «Видел… и даже говорил… с дочерью Пушкина (Нассауской)».

Но и долгая жизнь вдали от России «не сделали из дочери А. С. Пушкина иностранку», как писал ее приятель доктор Бертенсон, — она по-прежнему «осталась все такою же хорошею, милою, доброю, простою русской женщиною».

Сохранилось и послание Наталии Александровны доктору (в знак дружбы она подарила ему одно из писем своего отца, ныне оно — в собрании Пушкинского Дома):

«Свой портрет я вам посылаю… Примите поэтому благосклонно изображение остатков прежнего величия… Дети играют в лаун-теннис, а мы, старики, сидим да смотрим. На зиму собираемся опять в Cannes (Канны)».

…Последние дни своей жизни, в марте 1913 года, графиня Меренберг провела в доме дочери Софии на юге Франции, в Каннах. Перед кончиной, узнав, что Нассауские уже приняли решение не хоронить ее в фамильном склепе в Висбадене из-за ее неравнородного, по их мнению, брака, Наталия Александровна повелела развеять свой прах над могилой мужа.

И взяла обещание с великого князя Михаила Романова, своего зятя, что он непременно исполнит ее волю…

Петербург — Висбаден; дача на Каменном острове — усыпальница на старом немецком кладбище Альтенфридхоф.

Так просто прочерчен жизненный путь Наталии Пушкиной: от его начала до завершения. Но в эту точную графику вторглись таинственные знаки судьбы. В русском некрополе на вершине холма Нероберг, откуда как на ладони весь Висбаден, есть неприметное надгробие с выбитой на нем редкой петербургской фамилией: Доливо-Добровольский, и покоится под ним сын владельца дачи на Каменном острове. Он родился в Петербурге в декабре 1824-го и умер в Висбадене в 1900-м, на пороге двадцатого века.

Так неожиданно имя владельца дачи, где создавались пушкинские шедевры и где появилась на свет дочь поэта, запечатлелось в истории немецкого Висбадена.

…Каменный остров давным-давно перестал быть петербургской Ривьерой, не осталось и следа от дачи, что смотрелась некогда в воды Большой Невки и всего лишь несколько месяцев числилась за Пушкиными.

Двери в старинную гостиную распахнулись, и на пороге появились герцогиня Александра Аберкорнская, Марита Кроли и Фиона Бернет оф Лиз…

Именно так и состоялось мое знакомство с сестрами Филипс, прапраправнучками Александра Сергеевича Пушкина, в тот, уже исторический, день 25 мая 1988 года. Тогда сестры Филипс впервые встретились со своими российскими родственниками, потомками поэта. И встреча эта, по удивительному стечению обстоятельств, состоялась в первом семейном доме поэта, на Старом Арбате, порог которого в далеком феврале 1831-го переступила чета Пушкиных, Александр Сергеевич и Наталия Николаевна, обвенчанные в храме Большого Вознесения…

Спустя полтора столетия старинный арбатский особняк вновь ожил — в его стенах зазвучали голоса потомков великого Пушкина. Жизнь порой невероятнее самых замысловатых литературных сюжетов. Мог ли думать поэт, что в доме, где прошли три первых — счастливейших — месяца его семейной жизни, на исходе XX столетия соберутся его далекие потомки и что имя его с одинаковой любовью будет звучать на русском и английском языках?

Такая фантастическая встреча ранее вряд ли могла состояться. Долгое время имена наследников поэта, живущих в Англии и породнившихся с высшими кругами английской аристократии, с королевской фамилией, были сокрыты завесой таинственности. Сведения о них приходилось собирать буквально по крупицам из редких газетных сообщений. Потому и восстановить обширную английскую ветвь в пушкинском родословии представлялось делом нелегким.

Далекие прапраправнучки Александра Сергеевича, обозначенные в родословии лишь двумя-тремя строками с указанием имен и титулов, наконец-то предстали во плоти, обрели голоса. Стройные, в спортивных хлопковых платьях, они были так естественны и непринужденны, так доброжелательны ко всем, что всякая натянутость, как то часто бывает при первом знакомстве, мгновенно исчезла…

Первая встреча. Очень хорошо запомнился этот день. Особенно волновались тогда московские потомки поэта: океанолог Андрей Сванидзе, историк Георгий Галин, журналист Сергей Клименко, биолог Ольга Кологривова. Беспокойство их можно было понять: впервые довелось им встречаться с титулованными особами — герцогинями и графинями, и к тому же — родственницами.

Внешне невозмутим и сосредоточен оставался, пожалуй, один лишь Григорий Григорьевич Пушкин, правнук поэта. Ему, старейшине рода Пушкиных, волноваться как-то не пристало.

И еще два человека не испытывали ни малейшего беспокойства в преддверии необычного знакомства — двенадцатилетний Саша и десятилетний Миша Галины, представители пятого поколения наследников поэта.

А предыстория той встречи в староарбатском особняке давняя. И началась она 14 февраля 1891 года.

В тот знаменательный февральский день переплелись генеалогические ветви двух знаменитых российских родов — Пушкиных и Романовых: дочь Наталии Александровны — София стала женой великого князя Михаила Михайловича! В истории России Пушкины служили царскому дому верой и правдой. В XVII столетии они способствовали воцарению первого из державной династии Романовых — боярина Михаила Федоровича.

Да и сам пушкинский род, берущий свое начало от Рюрика, соединился в столетиях со старинными русскими княжескими фамилиями, с династиями византийских императоров, английских, греческих и польских королей.

И тем не менее, женитьба великого князя Михаила Михайловича Романова, внука Николая I и двоюродного брата императора Александра III, вызвала целую бурю в августейшем семействе. Объяснялось это тем, что Наталия Александровна считалась в России морганатической супругой принца Нассауского. Теперь уже ее дочь вступала в новый, не признанный русским государем, супружеский союз.

Разгневанный император срочно телеграфировал великому герцогу Люксембургскому Адольфу Вильгельму и его родному брату принцу Николаю Вильгельму Нассаускому, отцу невесты: «Этот брак, заключенный наперекор законам нашей страны, требующим моего предварительного согласия, будет рассматриваться в России как недействительный и не имевший места».

Великий герцог не замедлил отправить в Петербург Александру III срочную депешу: «Я осуждаю в высшей степени поведение моего брата и полностью разделяю мнение Вашего Величества».

Последствия признанного в России морганатическим брака были для молодого супруга крайне печальными — его отстранили от воинской службы, лишили содержания и всех доходов с принадлежавших ему имений и даже запретили когда-либо приезжать…в Россию.

Царственный изгнанник обосновался со своей прелестной супругой на Лазурном берегу, в Каннах. Другой страной, приютившей отверженную чету, стала Англия, где и великий князь, и его жена нашли радушный прием со стороны королевской семьи.

Королева Великобритании Виктория I, вступившая на трон в роковом для России 1837 году, благосклонно отнеслась к молодым супругам. В замке Лутон Ху, принадлежавшем до недавнего времени потомкам поэта, хранилось великолепное платье русской работы, из голубого шелка и парчи, в котором внучка Пушкина представлялась английской королеве. Софии и ее детям был пожаловал титул графов де Торби (название титула придумал великий князь Михаил Романов в память кавказского селения Тори, близ Боржоми, где было имение его отца).

Он же посвятил своей любимой роман «Never say Die» («Не унывай»), своеобразный литературный протест против неприятия высшим светом морганатических браков. И на его страницах великий князь утверждал, что лишь любовь «является наивысшим счастьем в этом мире». Правда, продажа этой книги и ее переиздание в России были запрещены.

«Помнишь ли ты, житель свободной Англии, что есть на свете Псковская губерния?» — с чувством вопрошал приятеля двадцатилетний Александр Пушкин. А чуть позднее с горечью признавался: «Мы живем в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, англ. журналы… то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство».

Нет, не довелось Александру Сергеевичу увидеть воображаемый им туманный Альбион…

Как-то во время путешествия на Кавказ поэт вместе с Захаром Чернышевым, своим дальним родственником, читал и переводил Шекспира. Граф Чернышев, владевший английским как родным, считал перевод Пушкина «совершенно правильным и понимание языка безукоризненным».

…Так распорядилась судьба, что Англия, подарившая миру Шекспира и Байрона, стала второй родиной для внучки великого Пушкина. Здесь, под небом этой древней страны, родились ее дети — так к пушкинскому древу была привита густая английская ветвь. Кстати, до сих пор сохранилась лондонская усадьба Кенвуд, окруженная великолепным парком, где поселилась некогда супружеская чета Романовых.

Вступивший на российский престол император Николай II простил великого князя, вернул ему многие привилегии, полагавшиеся члену Дома Романовых, а также звание флигель-адъютанта. Символично, что решение государя было принято в знаменательном «пушкинском году» — 1899-м. Известно, что Михаил Романов приезжал в Россию на празднование столетней годовщины Бородинской битвы, и тогда же Николай II назначил его шефом 49-го Брестского полка. Шел 1912 год, и совсем немного оставалось до начала Первой мировой…

Узнав об объявлении войны, Михаил Романов обратился к Николаю II с просьбой разрешить ему вернуться в Россию. Но его обращение так и осталось без ответа. И тогда великий князь поступил на службу к военному представителю России в Англии генерал-лейтенанту Ермолову.

Удивительный исторический факт — именно Михаил Романов предупредил своего царственного племянника о надвигающейся катастрофе, отправив в ноябре 1916-го из Лондона Николаю II поистине пророческое послание:

«Я только что возвратился из Букингемского дворца. Жоржи (король Великобритании Георг V. — Примеч. авт.) очень огорчен политическим положением в России. Агенты Интеллиджэнс Сервис, обычно очень хорошо осведомленные, предсказывают в России революцию. Я искренне надеюсь, что ты найдешь возможным удовлетворить справедливые требования народа, пока еще не поздно».

Но было поздно — российский император уже не в силах был противостоять ходу истории: до Февральской революции в России оставалось несколько месяцев, до убийства августейшего семейства — менее двух лет…

Волею судеб Михаил Михайлович остался в Англии, и его семейная жизнь сложилась счастливо. У него и Софии Николаевны, унаследовавшей красоту своей бабушки Наталии Гончаровой-Пушкиной, родились две дочери — Анастасия, Надежда и сын Михаил. Все они приходились правнуками и Пушкину, и Николаю I — так породнились великий поэт и его августейший цензор.

…В январе 1837 года император Николай I отправил умирающему поэту послание со словами утешения: «…о жене и детях не беспокойся. Они будут моими детьми…»

Монаршее слово исполнится ровно через пятьдесят пять лет.

Нет, не зря английские газеты с восторгом писали о первых светских успехах младшей дочери четы Романовых семнадцатилетней Нады: «Она такое очаровательное создание, что, без сомнения, рано или поздно сделает блестящую партию».

В ноябре 1916 года красавица-графиня вышла замуж за немецкого принца Георга Баттенбергского, офицера британского королевского флота. Во время Первой мировой войны английские аристократы немецкого происхождения стремились изменить звучание своих фамилий на английский лад. К примеру, немецкое слово «берг» — «гора» было переведено на английский язык как «маунт», а «баттен» поменяло в английском произношении звук «а» на «е» — так возникла фамилия Маунтбеттен. Изменилось и звучание имени принца.

Джорджу Маунтбеттену довелось стать участником великого морского сражения, когда в конце мая 1916-го у берегов Ютландского полуострова сошлись две мощные эскадры: английская и немецкая. И хотя в знаменитом Ютландском сражении явных победителей не было, английский флот надолго сохранил свое господство на море. Капитан королевского флота Маунтбеттен стал кавалером многих иностранных наград, в их числе и русского ордена Святого Владимира 4-й степени. Как старший в роду, он наследовал титулы: 2-й маркиз Милфорд-Хейвен, граф Медина.

Став супругой принца Джорджа Маунтбеттена, красавица Нада «привила» к родовому древу и могучую ветвь английских королей. Ее свекровь принцесса Гессенская Виктория, названная в честь своей бабушки, английской королевы, была старшей сестрой Александры Федоровны, супруги Николая II. И, следовательно, муж Нады приходился одновременно правнуком королеве Великобритании Виктории и племянником русской императрице.

Графиня Нада де Торби, именовавшаяся после замужества графиней Маунтбеттен, позже получила гордый титул маркизы Милфорд-Хейвен.

«В высоком лондонском кругу» и по сей день не забыто, что она принимала участие в воспитании принца Филиппа Греческого и являлась его тетушкой.

С принцессой Алисой, родной матерью Филиппа, Надежда Михайловна была очень дружна (Алиса Маунтбеттен, сестра мужа Нады, доводилась ей золовкой). Алиса была замужем за принцем Андреем, сыном греческого короля Георга I, и после 1924 года, когда в Греции произошел переворот, вынуждена была перебраться в Великобританию. В отрочестве принц Филипп нередко гостил в семье своего родного дяди Джорджа Маунтбеттена.

Интересно, что сам принц Филипп, незадолго до своей свадьбы с принцессой Уэльской Елизаветой получивший титул герцога Эдинбургского, кровно связан с домом Романовых. Его бабушка, великая княжна Ольга Константиновна Романова, королева Греции, приходилась внучкой российскому императору Николаю I.

Английская королева Елизавета II, как и ее супруг герцог Эдинбургский, связана с Домом Романовых родственными узами. Родной дед королевы Георг V — двоюродный брат российского императора Николая II. Внешне кузены были столь похожи, что во время визита в Англию в 1894 году Николая Александровича, тогда еще наследника престола, его зачастую принимали за Георга — происходила забавная путаница. В то время в Лондоне у своей родной бабушки, королевы Виктории, гостила невеста цесаревича принцесса Алиса Гессенская, в будущем — императрица Александра Федоровна. Кстати, королева Виктория, будучи уже в преклонных годах, принимала самое живое участие в сватовстве внучки.

Спустя полтора столетия, 20 ноября 1947 года, в Лондоне состоялась еще одна свадьба, привлекшая внимание всего мира. В этот день праправнучка королевы Виктории принцесса Елизавета стала супругой герцога Эдинбургского Филиппа. (Позже герцог получил еще один титул — принц Объединенного Королевства.)

Шафером на королевской свадьбе был двоюродный брат герцога офицер английского флота Дэвид Майкл Маунтбеттен. Сын Надежды Михайловны. Придворный фотограф запечатлел это историческое событие: на балконе Букингемского дворца вместе с августейшими новобрачными приветствует лондонцев статный красавец-маркиз. Потомок русского гения!

Раскидистые кроны трех родословных древ: пушкинского, царей Романовых, английских королей — причудливо переплелись, и внуки маркизы Нады, правнучки поэта, приходятся ныне троюродными братьями и сестрами детям королевской четы: наследному принцу Уэльскому Чарлзу, принцессе Анне, герцогу Йоркскому Эндрю и принцу Эдуарду.

«Высшее общество составляет по всей Европе одно семейство», — справедливо заметил некогда Пушкин. В английское августейшее семейство — Дом Виндзоров — вошли и потомки поэта!

А в юбилейный 1999-й год пушкинские торжества в Британском королевстве проходили под патронажем наследника короны! Увидело свет и полное собрание пушкинских сочинений на английском. И в России принц Чарльз содействовал уникальному изданию — репринтному воспроизведению всех рукописей поэта из собрания Пушкинского Дома.

Анастасия Михайловна, или леди Зия, как ее называли, в 1917 году обвенчалась с баронетом Харолдом Уэрнером, сыном Джулиуса Уэрнера, владевшего в Южной Африке компанией по добыче алмазов. После свадьбы король Великобритании Георг V преподнес новобрачной своеобразный подарок — по указу Его Королевского Величества леди Зия приравнивалась в гражданских правах к дочерям английских пэров.

Супруг леди Зии сэр Харолд Уэрнер наследовал от отца знаменитое имение Лутон Ху, известное еще с XIII столетия. В XVI веке в замке жила мать королевы Елизаветы I Анна Болейн, вторая жена короля Генриха VIII, обвиненная в супружеской неверности и казненная по воле своего царственного супруга.

Лутон Ху считался до недавнего времени вторым по значимости частным музеем в Англии (ныне, к сожалению, он уже не находится во владении потомков поэта). Начало богатейшим собраниям замка — коллекциям старинного немецкого серебра, итальянской майолики, бронзы эпохи Ренессанса, шедевров мировой живописи — было положено свекром леди Зии предпринимателем Джулиусом Уэрнером. Хранилища Лутон Ху пополнились и уникальной коллекцией бриллиантовых украшений фирмы Фаберже из России, полученной в приданое Анастасией Михайловной от отца, великого князя Михаила Романова.

При Анастасии Михайловне появилась в замке и его святая святых — пушкинская комната, вместившая в себя многие реликвии, связанные с именем поэта, и портретную галерею потомков Александра Сергеевича.

Леди Зия, первая в семье, совершила паломничество по пушкинским местам в России (тогда — Советском Союзе) в 1961 году. Побывала она и в Ленинграде, во Всесоюзном музее А. С. Пушкина. Сотрудники Музея вспоминали, что говорила правнучка поэта, стройная седовласая дама, по-русски свободно, хотя и с заметным акцентом. И еще осталось в памяти у тех, кто встречался с ней в те дни, — она необычайно гордилась своим родством с Пушкиным. Анастасия Михайловна была последней в роду, помнившей родной язык, читавшей на русском стихи своего великого прадеда.

Единственный ее сын, 24-летний Джордж Майкл Александр Уэрнер, погиб в годы Второй мировой войны. В архиве Министерства иностранных дел Великобритании хранятся документы, свидетельствующие, что причиной смерти капитана Александра Уэрнера стала нелепая и страшная случайность: Уэрнер оказался между двумя танками и был ими раздавлен. Трагедия произошла в ночь на 1 декабря 1942 года в тунисском городке Туборбе, в Северной Африке, почти на той самой земле, что дала некогда жизнь его африканскому пращуру Абраму Ганнибалу.

Правнук поэта Михаил Михайлович Романов, граф де Торби, получил образование в престижном Итонском колледже. Считался самобытным художником: писал в китайском стиле, изображая на живописных натюрмортах редкостные коллекционные вазы и статуэтки.

Потомства граф не оставил. Жил в семье своей старшей сестры — Анастасии Михайловны. И вот удивительно, — британское подданство правнук поэта принял лишь в сорокалетнем возрасте!

Известно о нем совсем немного. В апреле 1959 года в «Таймс» появился некролог, где отмечалось, что почивший граф де Торби «сохранил манеры и внешность своих предков: его тонкое белое лицо, высокий лоб и большие глаза, как и умение хорошо одеваться, напоминали традицию великих князей».

Пушкинское родословие продолжили дочери леди Зии — Джорджина Филипс и Майра Элис Баттер, праправнучки поэта. У каждой из них большая семья: по четыре дочери и сыну. Удивительно, но русские имена — Александр, Надежда, София, Анастасия, Наталия — носят многие английские потомки поэта.

Старшая из сестер Джорджина Филипс — президент Общества скорой помощи имени Святого Иоанна. Как и ее родители — леди Зия и баронет Харолд Уэрнер — Джорджина занималась разведением скаковых лошадей. Видимо, любовь к этим прекрасным животным — «благороднейшим изо всех приобретений человека», по словам поэта, — у нее в крови. Известно, как любил верховую езду Александр Сергеевич. Искусной наездницей была и прапрабабушка Джорджины красавица Натали.

Майра Элис Баттер живет в живописном шотландском городке Персшайр. В годы минувшей Второй мировой восемнадцатилетняя Майра была сестрой милосердия. В военное время в родовом замке Лутон Ху размещались один из штабов английской армии и госпиталь, а леди Зия ведала службой скорой помощи. После войны Майра Элис полностью посвятила себя общественной благотворительной деятельности.

«Когда я была девочкой, — рассказывает леди Баттер, — моя мама, Зия, часто говорила, что, по ее мнению, я очень похожа на Наталию Пушкину, мою прапрабабушку. А потом она, бывало, посмотрит на портрет Пушкина и скажет: „И, по-моему, ты очень похожа на Пушкина. У тебя такой же нос“. Я не знаю, что сейчас скажут, но она думала так…»

В семье английских потомков поэта сохранилось немало фамильных преданий, связанных с именами знаменитых российских предков. Часто вспоминают сестры Уэрнер своего деда великого князя Михаила Михайловича Романова, — его ласково называли «Миш-Миш», его истории о службе в лейб-гвардии Егерском полку. Михаил Михайлович оставил о себе добрую память в семье: он нежно любил своих детей и внуков, занимался их воспитанием, играл с ними.

И, конечно же, английские потомки Пушкина не забывают о своей прабабушке Наталии Александровне, младшей дочери поэта. «Мы часто слушали в детстве рассказы о бабушке Наталье, — вспоминает Майра Элис, — и знали, что она очень любила собирать грибы в России…» Вот такие маленькие «фамильные тайны» аристократической английской семьи.

Сын Джорджины, сэр Николас Харолд Филипс, до своей трагической гибели в феврале 1991 года был владельцем родового замка Лутон Ху и главным хранителем всех коллекций. В 1988 году, когда его сестры впервые посетили русскую столицу, увидели памятные пушкинские места, Николасу не удалось вместе с ними побывать в России… У сэра Николаса Филипса остались наследники: дочь Шарлотта Соня Мария и сын Эдвард Пол Николас. Но родовой замок имеет уже, увы, других владельцев…

Сестры сэра Николаса — Александра, Марита и Фиона — после незабываемой поездки в Москву стали проявлять интерес к языку своих русских предков.

«Теперь нам приходится раскаиваться, что раньше, когда бабушка леди Зия была жива, не удосужились выучить русский, — признавалась Александра, — Она была последней в роду, которая свободно говорила и читала на языке Пушкина».

«То, что мы интуитивно чувствовали, когда читали „Метель“ и „Капитанскую дочку“, конечно же, в переводе, — вторила ей Марита, — здесь в Москве, поняли сердцем. Мы уезжаем в Лондон какими-то другими. Еще не знаем, что с нами произошло, но что-то прекрасное, не передаваемое словами».

В России сестрам впервые довелось слышать пленительную мелодику пушкинского стиха, почувствовать изначальную силу и красоту поэтического слова.

Александра Анастасия (таково ее полное имя), в замужестве герцогиня Аберкорнская, у себя на родине занимается социологией.

Ее супруг — Джеймс оф Хамильтон, 5-й герцог Аберкорнский, принадлежит к одной из славных старинных фамилий, которая, как писал поэт, «с честию упоминается в английских летописях». В семействе двое сыновей — Джеймс Харолд, маркиз, Николас Эдвард, лорд, и дочь леди София Александра.

По инициативе Александры в школах Северной Ирландии, где она до недавнего времени жила, были учреждены Пушкинские призы, которыми поощрялись лучшие стихи и рассказы учеников. А сами юные лауреаты получили возможность побывать в России.

Фиона Мерседес Бернет оф Лиз — по образованию математик-программист. Она замужем за шотландским фермером и живет в городке Банкори. В семействе Бернет оф Лиз двое сыновей — Александр и Виктор и дочь Элиза Амелия. Фиона известна как организатор культурных фестивалей.

Марита Джорджина Кроли — театровед. Организовала в Лондоне мимический театральный центр. Не так давно завершила работу над пьесой, посвященной последним дням жизни Пушкина, пишет сказки. Многие из ее стихов положены на музыку и стали популярными молодежными песнями.

В сентябре 1988 года Марита овдовела: ее муж Рандал Стаффорд Кроли погиб в авиационной катастрофе в небе над Шотландией (самолет, в котором летел супруг Мариты, был взорван террористами). Их сын Гален Рандал Джордж родился спустя несколько месяцев после этой трагедии…

Сейчас Марита (у нее трое детей) возглавляет в Лондоне общество искусств и балетную школу имени Мари Рамбер.

Еще одна, самая младшая дочь Джорджины, герцогиня Наталия Эйша (Талли, как ее называют дома), живет на западе Англии в родовом имении мужа Итон Холле. Как и ее сестры, она не чужда любви к искусству и благотворительности. При содействии герцогини Наталии создано «Общество помощи молодым дизайнерам».

Род ее мужа Джеральда Кэвендиша Гросвенора, 6-го герцога Вестминстерского, также «один из самых старинных в английской аристокрации». В январе 1991-го в аристократическом семействе родился третий ребенок — долгожданный сын. О рождении маленького лорда Хью Ричарда Луиса, одного из богатейших мальчиков в мире, писали все английские журналы. А в следующем году на свет появилась и маленькая леди Виола Джорджина. Вот уж действительно, как заметил поэт, «…потомство их благоденствует».

У сестер Филипс подрастают дети, шестое поколение потомков Пушкина — молодые побеги старинного древа.

По странной прихоти судьбы в Лондоне живут ныне и потомки всесильного графа Бенкендорфа, через коего Пушкин не раз обращался к императору с просьбой о заграничных путешествиях. Наталья Константиновна Брук, урожденная графиня Бенкендорф, также вхожа в высшее аристократическое общество: долгие годы ее связывала дружба с королевой-матерью — так англичане называли почившую в столетнем возрасте вдовствующую королеву Елизавету, супругу Георга VI. На дворцовых раутах и приемах Наталья Константиновна встречается со своими светскими приятелями — титулованными потомками поэта.

…В одном из пушкинских романов есть удивительные строки: «Говоря в пользу аристокрации, я не корчу английского лорда, мое происхождение, хоть я им и не стыжусь, не дает мне на то никакого права».

Знать бы поэту, что в числе его потомков будут и английские лорды, и герцоги, и маркизы…

Сама герцогиня Наталия Вестминстерская приходится крестной матерью внука королевы Елизаветы II принца Уильяма. А ее дочь, Эдвину Луизу, родившуюся в ноябре 1981 года, крестила леди Диана, снискавшая славу «народной принцессы», тогда еще — молодая супруга принца Чарльза.

В семейном альбоме герцогини Александры Аберкорнской хранится фотография, запечатлевшая празднование дня Святого Георгия. Пажом королевы Елизаветы II в тот памятный день удостоился чести быть сын Александры, Джеймс Харолд Чарльз, маркиз Хамильтон. Так что дружеские и родственные связи между потомками Пушкина и наследниками британского престола не прерываются…

Подтверждением тому и памятный визит королевы Великобритании Елизаветы II в Россию в 1994 году. Перед визитом от имени Ее Величества из Букингемского дворца в Москву была направлена приветственная телеграмма правнуку поэта Григорию Григорьевичу Пушкину. Королева изъявляла желание встретиться со старейшиной пушкинского рода. В доброй старой Англии дорожат традициями.

«Бескорыстная мысль, что внуки будут уважены за имя, нами им переданное, не есть ли благороднейшая надежда человеческого сердца?» — вопрошал некогда Александр Сергеевич.

Так магически притягательно имя поэта, так безмерно велико наследие, им оставленное, что «уважены за имя» не только близкие, но и далекие его потомки. И каждому новому поколению — юной поросли могучего пушкинского древа достанет света и тепла от освященного всенародной любовью имени. Да и сам поэт сквозь плотную завесу времен словно послал слова привета своим неведомым потомкам: «Преданный Вам пращур».

Сколько их было, заветных пушкинских мечтаний? Одним суждено было воплотиться в поэтические строки и в реальные земные события, другим — так и остаться потаенными желаниями, надеждами и видениями. Самая заветная, самая любимая, самая страстная, но так и несбывшаяся мечта — увидеть иные края, побывать в других странах. Ну хоть единожды пересечь границы огромнейшей Российской империи, посмотреть другой, почти нереальный для Пушкина мир, живущий лишь в его воображении, почувствовать вкус и запахи, неведомые прежде, увидеть краски дальних стран, испытать невероятные ощущения от встречи с иными мирами и цивилизациями. Это сладостное предчувствие свободы…

Странно. Будто некий рок тяготел над Пушкиным: словно золотой цепью приковали его к мифическому русскому дубу в родном Лукоморье. И как бы ни старался он преодолеть наложенное свыше «табу», тайком уехать в чужие края, все было тщетным — незримые пограничные шлагбаумы враз опускались перед дорожной кибиткой поэта.

«Долго потом вел я жизнь кочующую, скитаясь то по югу, то по северу, и никогда еще не вырывался из пределов необъятной России».

Десятки, сотни мелких, незначительных причин выстраивались вдруг в непреодолимые препятствия, и российская граница для Пушкина обретала контуры Великой Китайской стены…

Но как хотелось Александру Пушкину увидеть это настоящее чудо света, величественную крепость-твердыню, и он уже представлял себя в своих поэтических грезах там, у ее подножия, у «стен недвижного Китая»…

«Генерал, — обращается Пушкин к Александру Бенкендорфу, — …я бы просил соизволения посетить Китай с отправляющимся туда посольством…»

«Милостивый государь, — отвечает поэту пунктуальный Бенкендорф, — …Желание ваше сопровождать наше посольство в Китай также не может быть осуществлено, потому что все входящие в него лица уже назначены и не могут быть заменены другими без уведомления о том Пекинского двора».

Уже позднее, после гибели поэта, Василий Андреевич Жуковский напишет графу Бенкендорфу письмо, где прозвучат горькие упреки:

«…А эти выговоры, для Вас столь мелкие, определяли целую жизнь его: ему нельзя было тронуться с места свободно, он лишен был наслаждения видеть Европу…»

Добавлю: и «наслаждения видеть» Азию, древний Китай.

Вторил Жуковскому и еще один современник поэта, знавший его, — французский литератор и дипломат, барон Леве-Веймар: «Для полного счастья Пушкину недоставало только одного: он никогда не бывал за границей».

Древнейшая китайская цивилизация словно магнитом манила поэта. Если Италия, Англия, Франция — страны, в которых так хотелось побывать поэту и куда давно уже проложили тропы многие русские путешественники, в их числе — приятели и родные Пушкина, были близки и знакомы, понятны их обычаи, язык, культура, то Китай представлялся ему неведомой и экзотической страной. А ведь таким в то время он и был.

Александр Сергеевич готовился, и надо сказать, серьезно к путешествию в Китай. Интерес к этой древней и самобытной стране возник во многом благодаря дружбе поэта с отцом Иакинфом, в миру Никитой Яковлевичем Бичуриным. Ученый-востоковед, большой знаток китайской культуры, он в совершенстве владел китайским языком, перевел древние хроники и сказания, составил русско-китайский словарь.

Четырнадцать лет возглавлял русскую духовную миссию в столице Поднебесной. По указу императора Николая I Бичурин был причислен к Азиатскому Департаменту.

Из богатейшей фамильной библиотеки Полотняного Завода, калужского имения Гончаровых, где Пушкин гостил вместе с женой и детьми в августе 1834-го, он отобрал для себя в числе других книг и старинные фолианты: «Описание Китайской империи» в двух частях, «с разными чертежами и разными фигурами», издания 1770-х годов, и «О градах китайских».

Возможно, эти же книги читала прежде и юная Наташа Гончарова. В историческом архиве, где хранятся ныне ее ученические тетрадки, есть одна, посвященная Китаю. Поразительно, каких только сведений о древней стране нет на страницах старой тетради — о государственном устройстве, географическом положении, истории, климате, об особенностях всех китайских провинций. Для тринадцатилетней девочки — это просто энциклопедические познания! Так что Натали Гончаровой, избраннице поэта, будет близка давняя мечта ее супруга увидеть Китай.

…Отзвуки пушкинских мечтаний можно найти и в поэтических набросках, написанных Болдинской осенью 1833 года:

Богдыханы — так на Руси, еще в старинных грамотах, величали китайских императоров, для Пушкина они — «знакомцы давние, плоды мечты моей». Знал ли Александр Сергеевич, что своей китайской мечте — Великой Китайской стене — обязан он правителю Ин Чжэну, в будущем богдыхану Цинь Шихуанди, два тысячелетия назад возведшего это чудо света? По велению императора для защиты страны от вторжения гуннов на севере и армии рода Бей-Ю на юге соединены были старые крепостные стены и возведены новые. Первым из китайских императоров он стал именоваться именем Шихуанди — «божественным правителем». Этот титул носил и богдыхан из династии Цин Сюаньцзун, правивший империей в те самые годы, когда в Китай вместе с русским посольством собирался и Пушкин.

Не став реальностью, китайская мечта поэта обратилась в иную ипостась. Как точно пушкинские признания соотносятся с воспоминаниями Александры Смирновой, в девичестве Россет, близкой приятельницы поэта, ценившего ее за оригинальный ум и красоту:

«Я спросила его: неужели для его счастья необходимо видеть Фарфоровую башню и Великую стену? Что за идея ехать смотреть китайских божков? Он уверил меня, что мечтает об этом с тех пор, как прочел „Китайского сироту“, в котором нет ничего китайского; ему хотелось бы написать китайскую драму, чтобы досадить тени Вольтера».

Но для этого Александру Сергеевичу нужно было увидеть Китай собственными глазами. А драма Вольтера «Китайский сирота», о которой упоминает фрейлина Смирнова, по словам его создателя — «мораль Конфуция, развернутая в пяти актах». И в ней Вольтер оспаривает тезис Руссо, будто бы искусство способствует падению нравов в обществе.

Удивительно, — Пушкин всего дважды, и то в заметках, как бы мимоходом, упомянул Японию. А японские пушкинисты, в числе которых немало замечательных исследователей и переводчиков, помнят и гордятся этим.

Китаю, в этом смысле, повезло куда больше — Пушкин упоминает о Поднебесной, ее жителях, столице Пекине десятки раз. И даже в одну из глав «Евгения Онегина», по первоначальному замыслу, должны были войти и эти строки:

А ведь Пушкин писал первую главу своего романа в 1823-м, до знакомства с учеными-китаистами. Надо полагать, что философские воззрения Конфуция, как и учение «конфуцианство», имена китайских мудрецов и мыслителей были известны Пушкину еще с лицейских времен. А еще раньше, в детстве, поэт впервые услышал о древней загадочной стране и о многих ее чудесах — фантастических пагодах и дворцах, драгоценных нефритовых Буддах, бумажных фонариках и воздушных змеях…

При жизни Александру Сергеевичу так и не удалось пересечь таинственную российскую границу. Но спустя столетия поэтический гений Пушкина сумел преодолеть не только государственные границы, но и хронологические, и самые, может быть, сложные — языковые…

Пушкина стали переводить в Китае. Его имя впервые было названо в изданной там «Российской энциклопедии» в 1900 году. А через три года китайские читатели уже могли держать в руках первую пушкинскую книгу на родном языке. «Капитанская дочка» вышла в свет с необычным названием: «Русская любовная история, или Жизнеописание капитанской дочери Марии». И с не менее экзотичным подзаголовком: «Записки о сне мотылька в сердце цветка». По-китайски название книги звучало так: «Эго цинши, сымиши мали Чжуань».

Затем были переведены «Станционный смотритель», «Метель», «Барышня-крестьянка», «Моцарт и Сальери». Но то, что Маша Миронова «заговорила» на китайском — можно назвать событием историческим. Ведь то был первый перевод в Китае русской прозы!

В литературном еженедельнике «Вэньсюэ чжоубао» с 1934 года начинают печатать переводы пушкинских поэтических шедевров. Под редакцией поэта Эми Сяо выходит сборник стихов Пушкина.

Но более всего китайцам полюбился «Евгений Онегин» («Ефугэни Аонецзинь» по-китайски) — известны, по крайней мере, шесть его переводов! «Легендарный роман в стихах „Евгений Онегин“ — это величайшее творение Пушкина», — восхищался литературовед Ций Цюбо.

В историю китайского пушкиноведения вошло имя Гэ Баоцюаня — самого блистательного переводчика русского поэта. Впервые в Москве побывал он еще в тридцатых годах. Последний раз, полвека спустя уже почтенным старцем, вновь приехал на родину любимого поэта поклониться святым пушкинским местам. В Михайловском, на празднике пушкинской поэзии в 1986-м, мне посчастливилось познакомиться с легендарным Гэ Баоцюанем и получить от него в подарок томик пушкинских стихов на китайском…

Китай открывал для себя Пушкина, открывал Россию, русскую душу, русскую культуру. А самого поэта (Пу-си-цзинь — так звучит на китайском «веселое имя» Пушкин!) стали почтительно именовать «отцом русской литературы»

Грустный пушкинский юбилей — столетие со дня гибели поэта. Но каким эхом прокатились по всему миру торжества во славу русского гения!

В 1937-м в Шанхае при огромном стечении народа был открыт памятник Пушкину. В тот февральский день в красивейшей части города, на пересечении улиц Гизи и Пишон, царило праздничное оживление, звучала многоголосица: русская, китайская, французская речь.

Председатель Шанхайского Пушкинского комитета К. Э. Мецлер попросил всех склонить головы в память о русском поэте. Дочь генерального консула Франции госпожа Бодэз перерезала ленточку — и покров, скрывавший памятник, медленно опустился. Раздались ликующие звуки французского военного оркестра, и затем — русский хор исполнил «Коль славен наш Господь». Архиепископ Иоанн, свершив краткий молебен, окропил памятник святой водой. И к его подножию был возложен венок из живых цветов.

Церемониальным маршем мимо памятника поэту (его бронзовый лик был обращен на север, в сторону далекой родины) прошли ученики русских школ…

Первый памятник Пушкину в Азии вне пределов России, воздвигли в Шанхае! И создан он был благодаря тройственным усилиям — русских эмигрантов, китайских властей и французских дипломатов.

Но шанхайскому памятнику поэту довелось стать свидетелем не только славных торжеств — были в его истории и горькие годы забвенья. Уже в том же 1937 году Япония, оккупировав северо-восток Китая, начала войну за захват всей страны. И памятник русскому гению, ставший символом свободы и независимости — у его подножия всегда лежали цветы, — был тайно демонтирован. Его восстановили лишь в феврале 1947-го.

Затем пришел черед «культурной революции», и «шанхайский Пушкин» вновь помешал строить счастливую жизнь для китайского народа.

1987-й — год сто пятидесятилетия со дня гибели поэта, стал, по сути, третьим «рождением» пушкинского памятника в Шанхае. И, дай Бог, последним.

Ныне создано в стране и Всекитайское общество пушкинистов — в юбилейном пушкинском году огромным тиражом были изданы собрания сочинений поэта. Двухсотлетний юбилей русского гения праздновался в Китае на самом высоком государственном уровне. Ведь недавний глава Китайской Народной Республики Цзян Цзэминь относит себя к числу поклонников Пушкина и даже его стихи декламирует на русском.

…Жизнь сама дописала «китайскую страницу» в биографию поэта, которая вопреки всем законам бытия так и не завершилась в том далеком зимнем Петербурге, в старинном доме на набережной Мойки.

Пройдут десятилетия, и в середине двадцатого столетия семнадцатилетняя Елизавета Дурново, прапраправнучка поэта, выйдет замуж за китайца Родни Лиу. И свадьба эта будет отпразднована не где-нибудь, а в Париже, родном городе юной невесты.

Молодые супруги поселятся на Гавайях, близ Гонолулу. Там они обретут свой дом, там же появятся на свет пятеро их детей — два сына и три дочери: Екатерина, Даниэль, Рэчел,

Надежда и Александр. Семейство Лиу стремительно разрастается: дочери вышли замуж, сыновья женились, и уже в новых семьях рождаются дети, далекие потомки русского гения.

…Давным-давно, еще в Царском Селе, юный поэт-лицеист набросал шутливые строки:

Знать бы Пушкину, что в жилах его потомков будет течь и китайская кровь, а далекого пра…правнука назовут в его честь Александром! Русское имя соединится с китайской фамилией: потомок поэта в седьмом колене Александр Лиу мог бы так же легко разбирать китайские иероглифы, как и читать на русском стихи своего великого предка.

В пушкинском роду среди прямых потомков поэта был и профессиональный китаист — американец Джон Хенри Оверол. Китайским языком он владел в совершенстве и даже писал на нем стихи.

Правнук поэта граф Михаил Михайлович де Торби, живший в родовом лондонском имении Лутон Ху, снискал известность как художник, постигший каноны древнекитайской живописи. Его рисунки на рисовой бумаге до сих пор восхищают знатоков, равно как и собранная им великолепная коллекция китайского фарфора.

…Посмертная судьба поэта. Она богата причудливыми событиями, удивительными родственными и духовными связями. И еще — необычными воплощениями давних пушкинских замыслов и мечтаний.

Но не чудо ли это — когда в двадцать первом столетии китайский живописец изображает Александра Сергеевича в цилиндре и сюртуке, с неизменной дорожной тростью в руке, прогуливающимся по… Великой Китайской стене?

Так и не удалось Пушкину вырваться за пределы России — «увидеть чуждые страны», не считая разве что его путешествия в Арзрум. «…Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван: я все еще находился в России» — так писал поэт об этом столь знаменательном для него событии.

В Одессе, где Пушкин жил в 1823–1824 годах, им был задуман фантастический план побега на корабле в далекие страны, и княгиня Вяземская уже собирала деньги на его осуществление…

И во время своей ссылки в Михайловское в 1825 году Пушкин вновь замыслил самовольно покинуть Россию, что неминуемо грозило бы ему серьезными неприятностями. Добрейшая Прасковья Александровна Осипова, зная о крайне удрученном душевном состоянии поэта, просила Жуковского помочь Пушкину уехать за границу, чтобы «его талант, его поэтический гений» не погибли для России. Но и ее хлопоты не увенчались успехом…

Не довелось Александру Сергеевичу уплыть в дальние края на пироскафе, на борту которого он себя уже представлял в том столь важном для него 1830-м, когда от слова божественной Натали зависело решительно все: его жизнь, судьба, счастье…

«Никогда еще не видал я чужой земли, — признавался поэт в своем „Путешествии в Арзрум“. — Граница имела для меня что-то таинственное; с детских лет путешествия были моею любимою мечтою».

Но так и не дождались поэта ни королевские дворцы Франции, ни красоты вожделенной Италии. В земной судьбе Пушкину определено было странствовать лишь по российским дорогам.

А его близкие друзья — князь Петр Андреевич Вяземский, Елизавета Михайловна Хитрово, урожденная Голенищева-Кутузова, и ее дочери — графини Долли Фикельмон и Екатерина Тизенгаузен, княгиня Зинаида Волконская — без особых хлопот коротали промозглые петербургские зимы в Риме и Неаполе, а по весне отправлялись в Венецию.

Вряд ли знал Пушкин, что за столетие до его рождения молодые стольники Юрий Ржевский и Иван Головин, два его прапрадеда, обучались в Венеции морским наукам.

В 1820-х годах совершил путешествие по итальянским городам лицейский друг поэта «Кюхля» — Вильгельм Кюхельбекер.

Италия манила Пушкина, дразнила и волновала его поэтическое воображение:

Пожалуй, лишь в Одессе Пушкину удалось почувствовать колорит полуденной Европы, услышать на ее улицах «язык Италии златой»[102]. Кстати, там же ему довелось встретить своего дальнего родственника Михаила Бутурлина, вместе с поэтом служившего в канцелярии графа М. С. Воронцова. Но дружбы с 17-летним «кузеном» не получилось: приехавший из Флоренции молодой Бутурлин, где в то время жила его семья, получил строгий наказ от отца (Дмитрий Петрович Бутурлин, его отец, — известный библиофил, друг родителей поэта и их московский сосед) держаться подальше от вольнодумца Пушкина…

Италия, страна грез, стала своеобразным некрополем для многих близких Пушкину людей, любивших его и любимых им. Первым этот горестный список открыл лицейский товарищ поэта Николай Корсаков. Он умер юношей во Флоренции в 1820 году, находясь там при русской дипломатической миссии, «увял во цвете лет».

В Италии нашла свой последний приют 22-летняя красавица Амалия Ризнич, в которую Пушкин был влюблен в Одессе и чей классический профиль любил поэт рисовать на страницах рукописей.

В романтической Венеции скончалась Долли Фикельмон, одна из умнейших и обаятельнейших женщин Пушкинской эпохи. Римский собор Св. Винченцо и Анастазио, что близ знаменитого фонтана Треви, стал усыпальницей «царицы муз и красоты» Зинаиды Волконской. В Вечном городе умерла от чахотки и похоронена 18-летняя княжна Прасковья, дочь Петра Вяземского.

По странной прихоти судьбы первый в мире памятник Пушкину появился именно в Италии. Памятная мраморная стела была воздвигнута княгиней З. А. Волконской на ее прекрасной римской вилле сразу же, как только горькая весть о гибели поэта донеслась до нее.

…Я уезжала в Италию. Из моей двухнедельной поездки, что пришлась на май 1995-го, всего лишь день выпадал на Флоренцию. И мне во что бы то ни стало нужно было встретиться там с Анной Георгиевной Тури, прапраправнучкой Пушкина.

В квартире отца, как и прежде, при его жизни, всю стену самой большой комнаты занимает огромное бумажное полотнище — составленное им полное пушкинское родословие. Почему-то из множества родовых ветвей, что дали дети поэта — старший, Александр, и младшая, Наталия, именно эта, ведущая во Флоренцию к Анне Тури, отчеркнута отцом красным карандашом. Словно мой путь туда был уже предначертан… Еще раз пытаюсь мысленно распутать генеалогический клубок, проследить хитросплетения родственных нитей. Пушкинское древо на схеме будто перевернуто: корни рода, уходящие в глубь столетий, тянутся вверх к древним историческим пластам, где сияют великие имена; а густая крона, сложившаяся из имен и титулов наследников поэта, буйно разрослась внизу.

Вот и она — Анна Георгиевна Тури, урожденная Воронцова-Вельяминова. Родилась в декабре 1944 года в Париже. Ее родители — Георгий Михайлович Воронцов-Вельяминов и Татьяна Васильевна Дерюгина. От четы Воронцовых-Вельяминовых дочерние линии ведут к Анне и к ее младшей сестре Надежде, в замужестве Бэр, живущей ныне в Париже.

Георгий Михайлович хоть и прожил всю жизнь во Франции, куда он и его младший брат Владимир были привезены еще детьми, но духовных связей с Россией не прерывал. Инженер по образованию, по призванию и по крови — истинный пушкинист-исследователь, он знал и любил Россию, страну своих великих предков. Родительский дом Анны был настоящим Русским Домом в Париже, где бережно хранились все давние семейные традиции. Именно Георгию Воронцову-Вельяминову удалось разыскать в частном музее небольшого французского городка дуэльные пистолеты[103] — «Лепажа стволы роковые», одним из которых на поединке был смертельно ранен поэт. (После Парижской выставки 1937 года их следы затерялись.) Не единожды праправнуку поэта доводилось бывать в Ленинграде, в Москве и в Михайловском, и всякий раз коллекции пушкинских музеев пополнялись подаренными им новыми документами, фотографиями, книгами.

От Георгия Воронцова-Вельяминова родовая линия ведет вверх — к его отцу Михаилу Павловичу. Это он в тревожном 1917-м принял решение покинуть Россию с ее войнами и смутами и перебраться на время в более спокойную страну. На первых порах пристанищем для молодой семьи стала Германия, потом — Франция, где Воронцовы-Вельяминовы обосновались крепко и надолго. Бывшему лицеисту (Михаил Павлович окончил тот же Царскосельский лицей, что и его великий прадед), а позже — депутату 4-й Государственной думы, довелось в Париже пройти крестный путь русской эмиграции. Приходилось браться за любую работу: водить такси и разносить молоко, инкрустировать шкатулки и торговать книгами. Зато своим сыновьям, Георгию и Владимиру, сумел он дать достойное образование, а главное, воспитать их русскими людьми. И, свершив свой земной путь, шестидесятипятилетний правнук Пушкина обрел вечный покой на знаменитом кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем.

Михаил Павлович был четвертым ребенком в семье Наталии Александровны, урожденной Пушкиной, и Павла Аркадьевича Воронцова-Вельяминова. Кроме Михаила, было еще два сына: Григорий, умерший во младенчестве, и Феодосий; и три дочери: Мария, София и Вера.

Наталия Александровна, в будущем — мать этого большого и дружного семейства, родилась в августе 1859 года в Петербурге, где в то время служил ее отец, Александр Александрович Пушкин, старший сын поэта. Наталия была первым ребенком, вслед за нею появились на свет еще десять братьев и сестер. К рождению своей внучки, нареченной в ее честь, Наталия Николаевна Пушкина-Ланская связала гарусное одеяльце, чудом сохранившееся и до наших дней.

И хотя к тому времени у Наталии Николаевны были уже внук и внучка (от младшей дочери Таши), представить божественную Натали в облике бабушки — задача сверхсложная. И тем не менее, бабушкой, равно как женой и матерью, она была замечательной. Правда, отмерено было жить ей, Наталии Николаевне, совсем немного. Видно, природа не смогла допустить разрушительного увядания одного из самых своих совершенных творений…

Ее маленькая тезка — Наташа Пушкина росла в семье, где царила взаимная любовь детей и взрослых. От всех своих многочисленных братьев и сестер она с детства отличалась серьезностью, сильным волевым характером и недюжинными дарованиями. В юности Наталия Александровна прекрасно рисовала, писала стихи. И хотя помнила, как и все дети в семье, давнишний наказ своего великого деда — никогда не заниматься стихотворчеством, стихи все же украдкой писала…

Повзрослев, Наталия Александровна вышла замуж за боевого офицера, служившего в полку ее отца и прославившегося в баталиях Русско-турецкой войны, Павла Аркадьевича Воронцова-Вельяминова. Так породнились два замечательных в русской истории рода: Пушкины и Воронцовы-Вельяминовы.

Судьбы детей и внуков Наталии Александровны складывались непросто, да и годы те, на изломе веков, изобиловали трагическими событиями.

Долгие годы жизни внучки Пушкина прошли на белорусской земле в имении мужа Вавуличи, что под Бобруйском. Там же, неподалеку от родового имения Воронцовых-Вельяминовых, на погосте села с удивительно теплым названием Телуша, и нашла свой последний приют 53-летняя Наталия Александровна. Ее близкие вспоминали, как часто Наталия Александровна задумывалась о будущем России, принимая все беды страны как свои семейные, и как хотелось ей, чтобы дети и внуки жили в счастливой обустроенной стране. Не дано ей было знать, что родиной ее праправнукам станет далекая Италия…

Флоренция лежала у ног, разморенная ярким майским солнцем. Опаленные им оранжевые крыши, казалось, сами излучали солнечный свет. И над всем этим безмятежным черепичным половодьем легко и мощно вздымался купол собора Санта-Мария дель Фьоре.

Ленивым серебристым питоном скользил в этом мире белого камня и красной черепицы Арно, и в его водах отражался силуэт средневекового моста Понте Веккио, грузными арками соединившего берега.

Отсюда, с площади Микеланджело, город казался призрачным и прекрасным видением. Мечта гениев, представшая во плоти… Слава Флоренции немыслима без имен Джотто и Боттичелли, Данте и Микеланджело.

Эти строки принадлежат перу великого флорентийца Данте Алигьери. Город, где он родился, любимый и воспетый им, так и не суждено было увидеть его русскому собрату Александру Пушкину. Как знать, быть может, Флоренция лишилась своего самого гениального поэтического гимна. Косвенным подтверждением тому, что Пушкин мечтал побывать в этом прославленном городе, служит одна лишь его строка: «…молодой человек, недавно возвратившийся из путешествия, бредя о Флоренции…»

Самым первым переводчиком Пушкина на итальянский язык, еще при жизни поэта, стал его истинный поклонник — флорентиец Миньято Риччи, поэт и музыкант. Пушкин не единожды встречался с Риччи в салоне Зинаиды Волконской, любил слушать его великолепное пение.

Другая Волконская, Софья Григорьевна, хозяйка дома на набережной Мойки, где снимал свою последнюю квартиру поэт, жила во Флоренции. Дочь писала ей о гибели Пушкина в феврале 1837 года: «Эта смерть приводит в отчаяние всю образованную молодежь… Теперь его имя у всех на устах, произведения его на всех столах, портреты его во всех домах…»

Так распорядилась судьба, что ныне во Флоренции, «в одном из городов Италии счастливой», живет наследница поэта Анна Георгиевна Тури.

Я встретилась с ней на площади Синьории у фонтана Нептуна, традиционном для Флоренции месте свиданий. Узнали друг друга сразу, с первого взгляда. Впрочем, сделать это было несложно — среди пестрой и многоязыкой толпы туристов Анна, несомненно, выделялась своей неторопливостью и сдержанностью: обаятельная стройная женщина, с мягкой, чуть загадочной полуулыбкой. Кстати, в двух шагах от площади Синьории, в мрачном каменном доме, некогда жила одна из самых прекрасных и таинственных женщин в мире, флорентийка Мона Лиза дель Джокондо.

С трудом разыскали свободный столик в летнем кафе, тут же, на старой площади. Разговорились. Родным языком в семье Анны был, конечно же, русский. Французский ей пришлось постигать значительно позже, когда ее, шестилетнюю девочку, привели в школу. Училась Анна всегда отлично, и в награду ко дню окончания школы отец вручил ей туристическую путевку в Россию. Так в 1961-м Анна впервые побывала в стране, о которой грезила с детства.

Позже, будучи студенткой-филологом Сорбонны, знаменитого Парижского университета, она еще раз побывала в России. Самое большое впечатление? Неизъяснимое чувство восторга и волнения, охватившее ее, когда в пушкинском доме на Мойке она впервые взяла в руки томик прижизненных стихов поэта.

В Сорбонне одним из учителей Анны был профессор, известный генеалог Дмитрий Шаховской, представитель русской княжеской фамилии Шаховских, соединенной с пушкинским родом дальней кровной связью.

Промелькнули студенческие годы. И вот двадцатилетняя Анна, блестяще окончив университет и выдержав нелегкие конкурсные испытания, преподает в одном из французских лицеев. Пройдет еще несколько лет, и в Париже, в русском православном соборе, состоится ее венчание с Александром Тури, молодым итальянским профессором геологии. Вскоре Анна вместе с мужем уезжает в его родную Флоренцию.

Здесь в 1968 году появился на свет ее сын Стефано (или Степан, как его обычно зовут дома), годом позже — дочь Катя.

Необычное совпадение: родословие Александра Тури, мужа Анны, восходит к знаменитому итальянскому поэту Возрождения Торквато Тассо.

Так уж случилось, что и Стефано, и Катю судьба одарила генами двух великих поэтов.

Стефано Тури — политолог, выпускник факультета международных отношений Флорентийского университета. Катя училась на театральных курсах в родном городе, а стажировку проходила в Москве, в ГИТИСе. Мечтала создать во Флоренции русский театр. Но это — в будущем. А пока Катю ждали заботы иного рода — в сентябре у нее должен был родиться первенец. Потомок поэта в седьмом поколении с итальянской фамилией…

Анна — синхронная переводчица, в совершенстве владеет несколькими языками: французским, английским, итальянским и, конечно же, русским. На нехватку работы жаловаться не приходится — во Флоренции всевозможные симпозиумы и конгрессы — не редкость.

Человек она общительный, и друзей у нее немало. Одна из подруг Анны приходится далекой прапрапра… внучкой Данте Алигьери. Вот так, через столетия, земная дружба связала потомков двух величайших поэтов мира.

Прежде отец любил гостить у нее, радовался, что его «маленькие итальянцы», внуки, говорят по-русски. И, пожалуй, Флоренцию Георгий Михайлович знал и любил не меньше, чем свой, ставший родным, Париж.

Иногда Анне кажется, что в праздной толчее на мосту Понте Веккио, излюбленном месте прогулок отца, вот-вот мелькнет его родное лицо…

Незримые нити связывают Флоренцию, подобную вневременному перекрестку человеческих судеб, с Бобруйском и Парижем, Одессой и Москвой, Санкт-Петербургом и Михайловским.

Одна из ветвей пушкинского древа протянулась в этот прекрасный город, укоренилась и дала там свои плоды. Недаром в переводе с итальянского «Флоренция» значит «цветущая».

В романе Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» есть такие строки: «…Вопросы крови — самые сложные вопросы в мире!.. Есть вещи, в которых совершенно недействительны ни сословные перегородки, ни даже границы между государствами». Что ж, размышления писателя подтверждаются жизнью самой Анны Тури и судьбами ее детей, всей многовековой историей ее рода.

Родословие поэта словно дало нам счастливый случай выверить эту истину, еще не вполне осознанную и не возведенную в ранг закона, позволив мысленно прикоснуться к пушкинскому древу.

Уже не вызывает сомнений, что деревья обладают таинственной силой передавать человеку положительный биоэнергетический заряд, излечивать от многих недугов. И всего-то для этого нужно — прижаться к древесному стволу, и он, как магнит, притянет на себя человеческую усталость и боль. Быть может, прикосновение к родовому пушкинскому древу, а значит, и к истории России, поможет многим обрести душевный покой, уверенность в ее великой будущности.

Так уж случилось, что 6 июня 1999 года, в долгожданный день пушкинского двухсотлетия, что так пышно отмечался в России, я оказалась в Париже. Как будто сам Александр Сергеевич предрек:

Вот уж поистине и «силою вещей», и силой необычных обстоятельств. Дело в том, что я рискнула послать полное пушкинское родословие президенту Франции Жаку Шираку, памятуя, что он некогда переводил «Евгения Онегина» на французский. Каково же было мое изумление, когда вскоре в своем почтовом ящике я обнаружила письмо от самого Ширака со словами благодарности и добрыми пожеланиями!

Неожиданно для себя я получила приглашение Российского культурного центра в Париже участвовать в юбилейной пушкинской выставке. Сам же русский Центр связан общими программами с Ассоциацией «Новый мост», возглавляет которую… мадам Бернадет Ширак, супруга французского президента. Круг таинственным образом сомкнулся — и я … очутилась в Париже.

И, наверное, не менее удивительным было то, что утром того памятного дня я дозвонилась до Надежды Георгиевны Бэр, далекой наследнице поэта.

Позже узнала, что звонить в воскресные дни домой кому-либо во Франции не принято и почитается чуть ли не посягательством на частную жизнь. Выходные предназначены только для семьи и посвящены сугубо житейским делам. Своим телефонным «вторжением» я нарушила все незыблемые правила, годами спрессованные в жесткий этикет.

…Незнакомый женский голос отозвался на другом конце Парижа. Я назвала свое имя, рассказала о книге и ее будущей презентации. Спросила мою собеседницу, возможно ли сегодня увидеться с ней?

— О нет, — сдержанно ответила Надежда Бэр, — воскресный день я провожу с мужем…

Договорились о встрече в понедельник. Итак, у меня полностью свободный день. Пушкинский день в Париже!..

Я бродила по самым поэтическим парижским уголкам: Латинскому кварталу и набережной Сены, Люксембургскому саду и каштановым аллеям Тюильри, Монмартру и Елисейским Полям.

После предъюбилейной Москвы, перенасыщенной пушкинскими изображениями, Париж производил какое-то странное впечатление: было непонятно, почему на бульварах нет привычных транспарантов с изображениями лиры, гусиных перьев и прочих поэтических атрибутов, а в витринах дорогих бутиков и кафе не видно портретов поэта? Словно попала в некий ирреальный мир…

Французская столица жила своей обычной празднично-туристической жизнью, и ей, конечно же, не было никакого дела до юбилея Александра Сергеевича.

И все-таки три портрета Пушкина — три явления поэта! — в тот день в Париже мне удалось увидеть: один — за задним стеклом промчавшегося мимо «Рено», второй — в витрине выставочного центра на улице Новый мост и третий — в газетном киоске на Елисейских Полях на первой полосе «Русской мысли».

Почти случайно — так хотелось посидеть в тиши после суетного дня — зашла в собор Парижской Богоматери, знаменитый Нотр-Дам. И попала на воскресную вечернюю службу.

Величественные аккорды органа заполнили собой все огромное пространство. Мощные, взмывающие вверх звуки вновь и вновь, казалось, пытались пробиться сквозь монолит каменных сводов и вырваться, наконец-то, за их пределы, — к свету. И будто в согласии с неземной музыкой вспыхивали и переливались всеми красками драгоценные витражи…

Роман Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери» Пушкин читал в счастливейшее время после свадьбы, в конце мая — начале июня 1831 года (возможно, и в свой день рождения!). «Во всем этом вымысле много изящного», — признавался он в одном из писем. И добавлял, что от некоторых сцен «дух захватывает». Значит, хотя бы мысленно, поэт все-таки побывал в Нотр-Даме.

«И тогда привычное сновидение перенесло его в дальний Париж…»

На мгновение показалось — торжественная месса в знаменитом соборе и вся божественная красота вокруг — в честь Пушкина. Быть может, так, потаенно, Париж почтил память русского гения?

В далеком 1717-м русский царь Петр Великий, будучи во Франции, оставил в Париже своего питомца и крестника Абрама Ганнибала, дабы тот в совершенстве изучил артиллерийские и фортификационные науки. Сколько трудов написано было позже исследователями о годах обучения прадеда поэта в военной школе Ла-Фер, о службе его в армии короля Франции Людовика XV и участии в войне с Испанией. Но все эти академические тома не в силах соперничать с небольшим, всего в несколько десятков страниц романом, где вся удивительная жизнь Абрама Ганнибала, полная взлетов и падений, счастливых случайностей и гонений, воссоздана и преображена гением его великого правнука.

И первые страницы «Арапа Петра Великого» посвящены жизнеописанию «царского негра» в Париже и его страстной любви к французской графине.

«Сильнейшие узы привязывали его к Парижу. Молодой африканец любил». И как ни тяжело было Ганнибалу покидать милую ему Францию, но, повинуясь воле своего высокого покровителя, он вернулся в Россию, северную страну, чтобы в будущем стать ее достойнейшим гражданином и немало порадеть для ее блага.

Как полна необычных совпадений история, как любит оставлять свои знаковые «зарубки» на бесконечной спирали событий! Спустя ровно двести лет, как Абрам Ганнибал «послан был в Париж», в 1917-м его далекие потомки покинули большевистскую Россию и навсегда обосновались во Франции, ставшей родиной для их детей и внуков.

И мне предстояла встреча с Надеждой Бэр, урожденной Воронцовой-Вельяминовой, внучкой «царского арапа» в девятом колене и прапраправнучкой Пушкина.

…Ее парижский адрес у меня есть. Доехать нужно до станции метро «Алезия», а там, на улице с тем же названием и нужный мне дом. Пытаюсь разобраться в хитросплетениях парижского метро: его схема напоминает фантастическую многоножку, «скроенную» из разноцветных линий. Страшно лишь поначалу — главное понять, что ориентироваться нужно на конечные станции каждой из линий. Утешаюсь, что здесь не так безнадежно, как в токийской подземке, где все указатели пестрят иероглифами, тайнописью для непосвященных.

Очередной переход… Беспомощно кружу по пересадочной станции, пытаясь попасть на нужную мне линию. Будто в лабиринте. И вдруг слышу русскую речь: «Куда вам нужно?»

Отрываю глаза от карты-схемы. Мужчина лет сорока в потертом светлом костюме и с большой пластиковой сумкой повторяет свой вопрос.

— До «Алезии» не доедете — ветка перекрыта. Бастуют работники, у них на прошлой неделе погиб контролер. Идите за мной. Тут пешком — не так далеко.

По дороге разговорились. Петр, как представился незнакомец, живет в Париже уже лет десять, но постоянной работы нет, и в будущем не предвидится. И пока мы шли, он на все лады проклинал коммунистов и демократов, новых русских и всех французов заодно. Видно, несладко живется Петру из подмосковной Балашихи в славном городе Париже. Испытание эмиграцией проходят далеко не все. Но и я приглашена в гости в семью, где об эмиграции знают не понаслышке.

…Дверь открыла сама Надежда Бэр — моложавая стройная женщина. Пригласила войти. Вхожу в полумрак большой гостиной и словно попадаю в давно забытый мир: старомодные кожаные кресла, секретеры и бюро старинной работы со множеством затейливых безделушек, пожелтевшие гравюры с видами пушкинского Петербурга на стенах.

— Вот только сегодня взяла гравюры из мастерской — заметив мой взгляд, поясняет Надежда, — старые стали, нуждались в реставрации. Отец ими очень дорожил…

Георгий Михайлович Воронцов-Вельяминов, отец Надежды, всю свою жизнь проработавший инженером в одной из французских компаний, был хорошо известен в России. И не только как потомок поэта, но и как автор оригинальных пушкиноведческих трудов и бескорыстный даритель фамильных раритетов. Это он передал пушкинскому музею, мемориальной квартире поэта на Мойке, 12, драгоценную реликвию — печатку Наталии Николаевны Пушкиной с вырезанными на ней инициалами «Н. Н.» и, по семейному преданию, подаренную ей мужем. Он первым привез в Михайловское из Парижа старинную бутылку из-под шампанского, воспетого Пушкиным, — знаменитой фирмы Моэта.

Надежда Георгиевна вздохнула:

— Знаете, после смерти отца, а это случилось внезапно, а потом — и матери я сняла их портреты со стены. Ну нельзя же мне все время смотреть на них и плакать. Я храню их образы в сердце.

В ее памяти живы светлые воспоминания детства, и самые дорогие из них связаны с отцом. Помнится, как вечерами отец читал главы из «Пиковой дамы», а они с сестрой Аней, забравшись в кресла, слушали его. И было немного страшно, замирало сердце, и казалось, что свершается некое великое таинство, неподвластное их детскому разуму… Или вот отец принес домой целую кипу пластинок с записью оперы «Евгений Онегин». Сама собой сложилась семейная традиция: перед сном включали проигрыватель, и дети слушали гениальную музыку, соединенную с пушкинскими стихами.

Родители сделали все, чтобы дочери не забыли русский язык. Дома, конечно же, говорили только по-русски. И Надежда, и Анна ходили в так называемую «четверговую школу», где по четвергам, а это были дни, свободные от занятий во французской школе, занимались русским языком.

Наде шел четвертый год, когда не стало дедушки Миши. Запомнился ей этот горький день, запомнился и любимый дедушка, такой странно-неподвижный… О его жизни знает из рассказов отца.

— У деда Михаила Павловича трудная судьба. Счастливым было, пожалуй, только детство. Прошло оно в Белоруссии, в Вавуличах, родовом имении.

…А как любили окрестные крестьяне Наталию Александровну за ее незлобивость, всегдашнюю готовность помочь ближнему не только словом, но и делом!

— Талантливая была прабабушка — увлекалась поэзией, рисовала — сохранились ее романтические пейзажи. А вот ее стихи не уцелели. Если хотите, я вам покажу фотографию, где она совсем молодая…

Еще бы не хотеть — ради одного этого стоило ехать в Париж! Из книжного шкафа извлекается на свет пухлый альбом. На первых страницах — портреты Александра Сергеевича и Наталии Николаевны, их детей, внуков.

…Фотография Наташи Пушкиной. Нежный девичий профиль с чуть припухшими губами. Имя свое — Наталия — получила в честь бабушки Наталии Николаевны.

Еще снимок, сделанный после свадьбы с Павлом Воронцовым-Вельяминовым, штаб-ротмистром 13-го гусарского полка, героем Русско-турецкой войны.

На другой, пожелтевшей от времени фотографии, — вся большая семья Воронцовых-Вельяминовых. Хорошо виден старинный особняк с затейливыми резными башенками, с балконом-террасой. Давным-давно нет старого дома в Вавуличах, вот только и остался этот снимок на память о разоренном родовом гнезде.

— Как-то друзья пригласили меня в Абрамцево под Москвой, — вспоминает Надежда, — и мне почудилось там, что похожий дом был у моей прабабушки. Верно, в таком же русском доме родился и мой отец. Я долго бродила по старому заросшему парку и вдруг наткнулась на сказочную избушку-беседку. Подошла и молодая женщина с детьми. И вот она обняла своих деток и с чувством начала читать знакомые строки:

Я была потрясена, даже слезы на глазах выступили: так любить Пушкина могут только в России! И передавать любовь по наследству!

Как тут было не согласиться…

— Вот все говорят: вы потомки Пушкина, и уже за это вас любят, — Надежда резко вскинула голову, словно вступая в давний спор с невидимым оппонентом. — Но почему?! Мы этого не заслужили. Любой русский может называть себя потомком Пушкина и подчас будет иметь на то больше прав, чем настоящие праправнуки, напрочь забывшие русский язык. Честно говоря, я не люблю встречаться с журналистами, которые ищут лишь фамильное сходство и отказывают тебе в самодостаточности…

Надежда Георгиевна перелистнула альбомную страницу. Со старого снимка с надорванным уголком строго и пристально сквозь круглые очки смотрел юноша с удивительно тонкими чертами лица.

— Феодосий Воронцов-Вельяминов, — пояснила Надежда, — младший брат деда. В 1914-м, когда началась Первая мировая, он хотел отправиться на фронт. Но были проблемы со здоровьем — сильная близорукость, — и в армию его не взяли. Тогда Феодосий упросил брата Михаила, чтобы тот посодействовал ему попасть в действующую армию добровольцем. Дедушка помог.

А Феодосий, ему шел двадцать шестой год, и он готовился стать историком-востоковедом, в одном из первых боев в Восточной Пруссии погиб — как в песне, — «ведь был солдат бумажный…».

Всю свою жизнь дедушка считал себя невольным виновником ранней смерти брата, корил себя и очень переживал…

На этой же альбомной странице — фотография и самого Михаила Павловича: вот он зимой в овчинном полушубке возится с огромным дворовым псом.

— Подождите, я покажу вам семейные реликвии, — Надежда ставит на журнальный столик две шкатулки, — их своими руками смастерил дед. Вот эту, из карельской березы, он украсил чеканкой — «русской тройкой». А этот ларец — для меня очень дорогой: это и послание деда, и его завещание нам, внукам.

На крышке деревянного ларца — инкрустированный герб Воронцовых-Вельяминовых. Рядом две даты: 1027 и 1927. Девятьсот лет знаменитому роду, берущему свои истоки в глубинах Древней Руси! Помнил Михаил Павлович и на чужбине о славной родословной, словно незримой пуповиной соединявшей его с Россией.

Примечательна и надпись славянской вязью на ларце: «Великая смута на Руси и разсеяние во языцах». Как же болело сердце у правнука поэта, как скорбела его душа за все неправедное, что творилось в родном отечестве! Взяла в руки заветный ларец: дерево — материал благодарный, памятливый — годами хранит тепло рук мастера.

…Резко зазвонил телефон. Надежда вышла в другую комнату и вскоре вернулась. Оказалось, звонила из Италии ее родная сестра Анна. Когда с Анной я встречалась в ставшей для нее родной Флоренции, она поделилась со мной радостной вестью: у ее дочери Кати вот-вот должен родиться ребенок…

У Екатерины уже двое симпатичных белоголовых мальчуганов — четырехлетний Миккеле и двухлетний Петро. Муж Кати — Матео Бикокки — итальянец, художник-график. А сама она — актриса театра. Задумала интересный проект: в детском госпитале актеры разыгрывают смешные сценки из больничной жизни — смех снимает у детей стресс, и лечение идет успешней…

Поистине этот день был полон для меня новыми знакомствами. Вернулся с работы Стефано, старший сын Анны. Стефано Тури — выпускник Флорентийского университета, но работу на родине оказалось найти трудно, вот он и перебрался в Париж к родной тетушке. И к кузену Гавриилу, младшему сыну Надежды Бэр, с которым у него помимо родственных — самые теплые дружеские отношения.

Разговор продолжился, и теперь мы уже вчетвером рассматривали старый семейный альбом. Надежда показала детскую фотографию отца, сделанную в белорусских Вавуличах незадолго до революции. Сказала, что это ее самая любимая…

На залитом солнцем деревенском дворике белоголовый карапуз с ломтем хлеба в руке почти затерялся средь сбежавшихся к нему «хохлаток». Трехлетний Одик — это детское имя так и осталось за ним — безмятежно улыбается и ведать не ведает, как скоро круто изменится вся жизнь и каким испытаниям в будущем подвергнет его судьба.

То, что семья дедушки спаслась в том страшном 1917-м, считает Надежда Георгиевна, иначе как чудом не назовешь. В один из ноябрьских дней в дом к Михаилу Павловичу ворвались чекисты. Был поздний вечер, горела лампа в гостиной над круглым столом, а сам хозяин спокойно читал за ним газету.

«Где тут гражданин Воронцов-Вельяминов?» — раздраженно выкрикнул человек в кожанке. Михаил Павлович и бровью не повел, продолжая невозмутимо читать, а его супруга Евгения, бабушка Надежды, чуть слышно прошептала, что мужа нет дома. Незваные гости перерыли все комнаты и кладовки, обшарили чердак и подвал большого дома и, с грохотом хлопнув дверью, ушли. Той же ночью, переодевшись, Михаил Павлович вместе с женой и двумя малолетними сыновьями сумел сесть на последний поезд, отбывавший в Ригу. Оттуда перебрался в Германию, где работал на шахте. А затем, скопив тяжким трудом немного денег, поселился с семейством во Франции. Тернист путь русской эмиграции…

— Когда я вижу по телевизору беженцев, из какой бы страны они ни были, всегда представляю семью деда: вот так и они, нищие, бежали из России, потеряв там все. Но зла на свою родину ни мой дед, ни мой отец никогда не держали и только мечтали вернуться домой.

Пока Надежда Георгиевна рассказывала о злоключениях, выпавших на долю ее близких, Гавриил приготовил изысканный ужин. В комнате витали тонкие дразнящие запахи, а на большом овальном столе, сервированном со всеми премудростями французского этикета, уже были расставлены приборы и водружена запотевшая бутылка белого вина.

— Гавриил прекрасно готовит и понимает в этом толк, — Надежда Георгиевна довольно улыбнулась. — У него целая библиотека по кулинарии. Вот сейчас вы попробуете его блюдо — тушеное мясо с… брюквой под грибным соусом. Во Франции вдруг проснулся интерес к самым простым и забытым овощам.

Приготовлено все было отменно, и брюква, которую я пробовала впервые в жизни, напоминала какой-то заморский деликатес. Музы поварского искусства явно покровительствуют Гавриилу Бэру. Ведь и Александр Сергеевич, его великий предок, хоть и любил простую пищу, все-таки слыл гурманом. А французскую кухню жаловал особо. Как знать, не проявилась ли эта наследственная черта через поколения и у его далекого потомка?

Вероятно, лучше всех оценит кулинарные способности Гавриила его будущая супруга. Но пока Гавриил о женитьбе не помышляет. А вот его старший брат Дамиан в сентябре 1998-го женился.

Его избранницей стала симпатичная девушка Александра Фортунато, русская по происхождению, хотя и носит итальянскую фамилию. Венчание по православному чину состоялось в парижском Сергиевом подворье. А свадьбу праздновали в одном из средневековых французских замков. На семейное торжество собрались все родственники жениха — они же потомки поэта: Михаил Воронцов-Вельяминов и его сестра Ольга Бодело, Анна Тури со своими детьми и внуками. И, конечно же, друзья.

— Да вот, все они здесь на снимке вместе с молодыми, — Надежда протягивает мне свадебную фотографию. — Пожалуйста, если вам интересно, возьмите.

Да лучшего подарка и представить нельзя! На прощание мы все вместе сфотографировались в гостиной на фоне старой картины — живописного эскиза к давней театральной постановке, — сцене дуэли Онегина с Ленским: Гавриил и Стефано расположились в креслах, а мы с Надеждой Бэр стали за ними.

— В доме это был любимый уголок отца. Когда отца не стало, я спросила совета у сыновей — не сменить ли нам эту квартиру, где столько воспоминаний, и горьких тоже? И они в один голос ответили: нет! Признаюсь, другого ответа в душе я и не ожидала… Здесь все — и стены, и вещи — помнят отца: и эти кресла, и книги, и гравюры, и даже этот букет засохших полевых цветов, собранный им когда-то в Михайловском.

Это его дом… Русский дом в Париже. И мой тоже.

… Надежда проводила меня до метро. Этому дню и завершиться было суждено самым неожиданным образом. На станции «Буасьер», где я должна была выходить, совсем пустынной в тот поздний час, по противоположной платформе прохаживался негр-полицейский с огромным ротвейлером на поводке. Черный человек и черная собака удивительно гармонировали между собой и казались неким единым фантастическим существом.

Недолго думая, я достала фотоаппарат, — какой должен быть кадр! — и вспышка выхватила из полумрака две фигуры: полицейского и собаки. В ту же злополучную секунду меня осенило: нельзя же фотографировать полицейских! Да еще во время службы, да к тому же в метро! Я нарушила все правила! Но было поздно: полицейский резко повернулся и сделал мне знак рукой — стоять на месте!

Пришлось повиноваться. Гроза надвигалась — темнокожий страж со своим огромным злобного вида псом шагал прямо ко мне. Он был на редкость черен и некрасив, и по всему чувствовалось, что еле-еле сдерживает гнев. Видимо, помимо всех правил, нарушенных мной, я нечаянно вторглась и в тонкую сферу расовых отношений — явно его мужское самолюбие было уязвлено.

Диалог был долгим и эмоциональным. Полицейский жестами требовал (и вполне законно!), чтобы я достала из портфеля фотоаппарат. Я, в свою очередь, всячески сопротивлялась этому, пытаясь объяснить, что хотела снять на память только пса-симпатягу. Оправдания были беспомощными, и дело принимало для меня совсем плохой оборот. Теперь-то уж точно пленка с такими редкими кадрами парижских потомков поэта будет неминуемо засвечена, а мне придется продолжить беседу в каком-нибудь полицейском участке. И кто только меня под руку толкнул?!

И вдруг, сама не зная почему, я стала объяснять чернокожему стражу порядка, что в Париже давным-давно жил прадед русского поэта Пушкина Абрам Ганнибал и что сам он был родом из Африки. Вряд ли мой невольный собеседник знал что-либо о Пушкине, а уж тем более о Ганнибале, но глаза его, до сих пор зло смотревшие на меня, вдруг потеплели, и он чуть заметно улыбнулся. Улыбнулась и я. Фантастика, да и только — самое несуразное мое объяснение неожиданно возымело силу! Что ж, случилось чудо — меня отпускали с миром. На прощание мы пожали друг другу руки, и мне даже было позволено погладить ротвейлера, дружески вильнувшего обрубком хвоста…

Спасибо тебе, безымянный африканец-полицейский с парижской станции «Буасьер»! Снимок, что я так опрометчиво пыталась сделать в метро, не получился, а вот фотографии далеких потомков твоего славного соплеменника, знаменитого «царского арапа», удались.

Знать бы Абраму Ганнибалу, что имя его спустя три столетия окажет столь магическое действие! И где?! В Париже…

Когда-то Александр Сергеевич посвятил Оресту Кипренскому, создателю его портрета, поэтическое послание:

Это предвидение поэта получило новое и неожиданное подтверждение в год его двухсотлетнего юбилея — и отнюдь не в переносном смысле.

…В самом сердце Парижа взирает со своего портрета Александр Сергеевич на спешащий по старинной улочке пестрый парижский люд. А парижане, в свою очередь, с любопытством разглядывают выставленную в витрине гравюру с оригинала Кипренского — именно этот портрет современники Пушкина считали лучшим и самым достоверным изображением поэта. А чуть выше, над стеклянной стеной-витриной дома под номером 31, что по улице Роnt Neuf (в переводе — Новый мост), можно увидеть памятный барельеф со скульптурным изображением Мольера и надписью, удостоверяющей, что именно здесь впервые оповестил мир о своем появлении на свет в 1622 году младенец Жан Батист — будущий французский классик.

Имя Мольера более тридцати раз упоминается в пушкинских творениях, начиная с самого первого четверостишия, написанного по-французски десятилетним Александром. Обращено оно к сестре Ольге, подруге по детским забавам, разделявшей увлечения брата театром и сохранившей в памяти эти стихи. В русском переводе они звучат так:

И в юношеском стихотворении «Городок» Александр Пушкин из всех именитых писателей и поэтов лишь Мольера именует исполином. Да и мог ли иначе чувствовать пятнадцатилетний поэт-лицеист?

И все же сколь много исторических парадоксов таят в себе века — посмертные пути двух гениев соприкоснулись! Волею обстоятельств именно в этом знаменитом парижском доме, в ассоциации «Новый мост», 9 июня 1999 года открылась необычная выставка, посвященная пушкинскому юбилею.

Такого множества именитых гостей, собравшихся в тот день: послов многих государств, и, конечно, России, представителей старинных дворянских фамилий, известных журналистов — давно не видывал старый дом.

И, пожалуй, главным экспонатом юбилейной выставки стало пушкинское родословие, вместившее в себя более двух тысяч предков и потомков поэта. Цепочка родословной соединила в веках имена «могучих предков» русского гения, первых русских князей: Рюрика, Игоря, Святослава, Владимира Святого, Ярослава Мудрого, чья дочь княжна Анна стала женой французского короля Генриха I и продолжательницей династии Капетингов. Родословное пушкинское древо «раскинуло» свои ветви в доме Мольера!

Как мечтал Пушкин о Париже, безвыездно живя в своем Михайловском!

«В 4-й песне Онегина я изобразил свою жизнь, — писал он князю Петру Вяземскому из Псковской губернии, — когда-нибудь прочтешь его и спросишь с милою улыбкой: где ж мой поэт? В нем дарование приметно — услышишь… в ответ: он удрал в Париж и никогда в проклятую Русь не воротится — ай да умница!»

Эти полные желчи строки, конечно же, не более чем бравада, и виной тому сильнейшее раздражение поэта, вызванное его личной несвободой, — опалой и ссылкой. «Ты, который не на привязи…» — словно сетует он другу. Незримая «привязь», ненавистный надзор, необходимость жить помимо собственной воли в Михайловском, хоть и милом его сердцу, — вот что возмущало и печалило поэта.

«Пушкин с горя просился в Париж: ему отвечали, что, как русский дворянин, имеет он право ехать за границу, но что государю будет это неприятно»;

«Пушкина не с чем поздравить: после долгих проволочек ему отказали в просьбе ехать свидетелем войны, только об этом он и просил. С горя просился он хоть в Париж, и тут почти ему отказали. Матушка Россия … не спускает глаз с детей своих и при каждом случае дает чувствовать, что матерняя лапа ее так и лежит у нас на плече».

Все это строки из писем князя Вяземского. Петр Андреевич упоминает и об одном весьма любопытном проекте: вместе с Пушкиным, Крыловым, Грибоедовым сговорились совершить «Европейский набег»: в июне 1828-го отправиться из Петербурга на пироскафе в Лондон, а оттуда на три недели заехать в Париж. «Мы можем показываться в городах как Жирафы… — не шутка видеть четырех русских литераторов, — сообщает он супруге, — Журналы верно говорили бы об нас».

Париж… Пушкин знал историю французской столицы, названия ее площадей и бульваров, университетов и замков. Собор Нотр-Дам, дворец Пале-Рояль, Лувр и Сорбонна, улица Людовика Великого — все эти названия парижских достопримечательностей можно встретить на страницах пушкинских рукописей. Поэт любил Париж и мысленно не раз совершал путешествие по великому и таинственному городу.

Знакомы были ему пристрастия и нравы парижан, чему свидетельством редкие французские книги в библиотеке поэта.

А сколь много с детских лет слышал Александр Пушкин восторженных воспоминаний от родного дядюшки Василия Львовича, совершившего свое незабываемое путешествие в Париж еще в 1803 году! Он посетил тогда великолепные музеи, дворцы и театры, в Париже был представлен самому Наполеону, в то время первому консулу, свел знакомство с прославленным трагиком Тальма и даже брал у него уроки декламации, виделся со многими тогдашними знаменитостями. Возвращение Василия Львовича из заграничного путешествия стало одним из событий тогдашней московской жизни. «Парижем от него так и веяло, — вспоминал князь Петр Вяземский. — Одет он был с парижской иголочки с головы до ног, — прическа a la Titus углаженная, умащенная huil antilue. В простодушном самохвальстве давал он дамам обнюхивать свою голову».

И пушкинский граф Нулин получил «в наследство» много милых дядюшкиных привычек и его ностальгических воспоминаний:

Вольтер и Лафонтен, Ж.-Б. Руссо и Мольер, Монтень и Андрей Шенье — эти «славнейшие представители сего остроумного и положительного народа» были известны и любимы поэтом.

Французским языком Пушкин владел в совершенстве, за что еще в Лицее получил прозвище Француз. На французском написаны и самые ранние его стихи. Как близка была поэту Франция — он знал ее историю, философию, поэзию и драматургию, не уставал следить за последними литературными новинками. Париж нужен был поэту как жизненный эликсир! Но и французская столица знала Пушкина — самый первый хвалебный отзыв о нем как о подающем надежды русском поэте появился за границей в 1821 году в парижском литературном журнале.

Как-то в одном из писем к жене поэт заметит, что оно «похоже на тургеневское — и может тебе доказать разницу между Москвою и Парижем». Новостями парижской жизни — политической, театральной, литературной — Пушкин мог довольствоваться из посланий Александра Тургенева, напечатанных в «Современнике» под названием «Париж (Хроника русского)».

Но французская столица, такая желанная и близкая, оставалась недостижимой…

…В далеком 1837-м барон Амабль де Барант, французский посол в России, горестно стоял у изголовья покойного поэта в доме на набережной Мойки. Он одним из первых иностранных посланников приехал проститься с Пушкиным в те горькие январские дни.

«Что думал этот почтенный Барант, стоя долго в унынии посреди прихожей?.. — размышлял Василий Жуковский. — Отгадать нетрудно. Гений есть общее добро, — в поклонении гению все народы родня!.. Потому-то и посол французский (сам знаменитый писатель) приходил к двери его с печалью собственною и о нашем Пушкине пожалел как будто о своем».

Скорбь барона о трагической смерти русского поэта, к которому он питал дружеские чувства, усугублялась причинами личного свойства — это его младший сын Эрнест одолжил роковые дуэльные пистолеты барону де Аршиаку, секунданту Дантеса… Как уживаются рядом ненависть и восхищение, зависть и сострадание!

Когда-то Белинский пророчески заметил, что Пушкин «принадлежит к вечно живущим и движущимся явлениям, не останавливающимся на той точке, на которой застала их смерть». Посмертная судьба русского поэта, не менее славная и великая, чем земная, продолжается и в его творениях, и в потомках.

Именно Париж, где укоренилась одна из ветвей фамильного древа, стал родиной для многих потомков Пушкина. Ныне в столице Франции живут и старейшины пушкинского рода, и самые юные наследники поэта. В 1999-м (к пушкинскому юбилею!) у Марины Бодело родилась дочь Нина — представительница седьмого поколения потомков поэта!

Многие из французских наследников поэта — Надежда Бэр с сыном Гавриилом и племянником Стефано, Николай Васильевич Солдатенков, настоятель православного храма, с супругой Ниной Георгиевной (в их семействе также пополнение — родился внук Роман) — собрались в тот июньский день в знаменитом парижском особняке почтить память своего великого предка. И как символично, что фотографировались потомки Александра Сергеевича на фоне раскидистого фамильного древа — уникальной карты-схемы пушкинского рода!

Париж, куда так стремился всей душой поэт, можно по праву назвать пушкинским городом. И потому, что здесь жили и живут правнуки и пра…правнуки Пушкина. И потому, что именно в Париже были найдены многие бесценные реликвии, связанные с именем поэта, даже «Подорожная», выданная Александру Пушкину в 1820 году, была обнаружена в антикварной лавке на берегу Сены.

Есть в Париже они и поныне. В частном собрании, принадлежащем антиквару Морису Барюшу, хранится редкостной красоты портрет Наталии Николаевны Пушкиной кисти Владимира Гау. И кто знает, сколько еще находок — рукописей, альбомов, портретов, документов пушкинской эпохи — будет сделано в этом великом и таинственном городе? Париж хранит память о русском поэте.

«Через неделю буду в Париже непременно…» — так начинается один из пушкинских черновых набросков — задуманная поэтом пьеса либо повесть. Пророчеству этому суждено было исполниться, только уже не для самого поэта, а для его наследников. И времени — почти сто лет живут потомки Пушкина во Франции — потребовалось значительно больше. Но что такое столетие для истории? Неделя, не более.

Так уж случилось, что именно в Ницце, небольшом средиземноморском городке, словно в едином нервном узле сошлись пути и судьбы российских самодержцев и потомков великого поэта.

Кто только ни прогуливался по знаменитой Английской набережной — ее камни помнят и величественную походку императрицы Александры Федоровны, и тяжелую поступь самодержца Александра II, и легкие шаги Наталии Николаевны, вдовы поэта.

Жемчужина Средиземноморья, столица Французской Ривьеры, имела в девятнадцатом веке и другое название — Русская Ницца. Русские стали обживать ее еще в царствование Николая Первого. Вернее, его супруга государыня Александра Федоровна сделала первый почин в открытии благодатного уголка Южной Франции, настоящего земного рая.

Судьба династии Романовых неотделима от этого городка на Лазурном Берегу. Можно с полным правом утверждать, что история России последних двух столетий вершилась именно здесь.

В Ницце в апреле 1865 года скончался в молодых летах наследник российского престола Николай Александрович. Ему шел всего лишь двадцать второй год… К смертельно больному сыну через всю Европу на самом скором по тем временам поезде, преодолев огромное расстояние всего за 85 часов, примчался из Петербурга встревоженный отец-император Александр II.

В Ницце, у одра умирающего наследника, решится судьба августейшего брачного союза: цесаревич Николай словно соединит руки своего брата, будущего императора Александра III, и своей невесты — датской принцессы Дагмар, ставшей российской императрицей Марией Федоровной.

Давно уже нет виллы Бермон, где провел свои последние дни и часы царевич Николай Александрович. Ее вскоре разрушили и на том печальном месте возвели часовню в память почившего наследника.

Так необычно распорядится история: в тот самый год, когда в Ницце будет освящена часовня памяти цесаревича, в мае 1868-го, под Петербургом, в Царском Селе, появится на свет другой наследник, царевич Николай. Полный тезка несчастного цесаревича, которому так и не суждено было войти в историю России самодержцем Николаем Вторым…

В начале двадцатого века парк Бермон, где прежде находилась вилла, принадлежал лично Николаю II, и по его высочайшему соизволению именно здесь был заложен новый православный храм в Ницце. Монарх великодушно подарил эти земли русской церкви.

Собор во имя Святителя Николая начали возводить в 1903 году, но вскоре разразилась Русско-японская война, и строительство остановилось. Лишь в декабре 1912-го был отслужен торжественный молебен, и Свято-Николаевский собор предстал во всей своей празднично-величественной красе. Храм возводился под высочайшим покровительством вдовствующей императрицы Марии Федоровны — это было данью памяти ее почившему жениху…

А святыней православного собора стала икона Николая Чудотворца. Этот образ принадлежал больному Николаю Александровичу и во время тяжких страданий царевича находился у его изголовья. Позже икона была водружена над входом в часовню, возведенную на месте царской виллы. Но солнце, дождь и морской ветер сделали свое дело — за долгие годы святой лик превратился в одно темное неразличимое пятно. Икону сняли с часовни и перенесли в новый храм, развернув образ к алтарю. И через двадцать лет свершилось чудо — краски посветлели, и лик святителя вновь проявился. Научных объяснений тому нет…

Буквально в нескольких сотнях метрах от храма прежде возвышалась великолепная вилла Пейон, принадлежавшая императрице Марии Александровне. Императрица имела слабое здоровье, страдала частыми воспалениями легких, и врачи предписывали ей подолгу жить в теплом средиземноморском климате.

В декабре 1864-го в Ниццу привезли больного царевича Николая (тогда врачи еще были настроены оптимистически в отношении диагноза, и особых беспокойств не было), и Мария Александровна часто навещала сына. Благо, ее вилла находилась поблизости с той, где жил ее любимец Николай. Владения разделялись лишь зеленой изгородью.

…Ныне от виллы русской императрицы осталось совсем немного — старинный особняк будто растворился в новых строениях, принадлежащих клинике Бельведер. Большой современный госпиталь словно поглотил исторический дом. Осталась лишь часть старой стены, украшенной изящной лепниной и портиками, — словно напоминание о былом величии.

И, верно, есть своя символика в том, что царская вилла через века превратилась в госпиталь — Мария Александровна славилась своей благотворительностью, — покровительствовала больницам, сиротским домам, воинским лазаретам. И ныне прежняя резиденция императрицы находится на бульваре Царевича, названного в память ее страдальца-сына…

Исторические параллели порой выравнивают, сглаживают горестные и счастливые события. Спустя ровно тридцать лет после кончины цесаревича Николая его единокровная сестра Ольга, дочь императора Александра II, обвенчалась с графом Георгом фон Меренбергом, внуком поэта.

Бытует легенда о мистическом предсказании Александром Пушкиным судьбы будущего царя. Увидев бюст наследника у Жуковского в Царском Селе, поэт, пристально вглядевшись в мраморного двойника цесаревича, вдруг произнес показавшиеся всем странные слова:

«Вижу славное царствование, великие дела и — Боже — какой ужасный конец! По колени в крови!»

Последние слова Пушкин, словно в забытьи, повторил несколько раз…

В апреле 1834 года Пушкин не явился во дворец, где пышно отмечалось совершеннолетие наследника Александра Николаевича, чтобы засвидетельствовать свои верноподданнические чувства. Хотя и подробно описал в дневнике все торжество, назвав его государственным и семейственным:

«Великий князь был чрезвычайно тронут. Присягу произнес он твердым и веселым голосом, но, начав молитву, принужден был остановиться — и залился слезами. Государь и государыня плакали также. — Наследник, прочитав молитву, кинулся обнимать отца, который расцеловал его в лоб и в очи и в щеки — и потом подвел сына к императрице. Все трое обнялися в слезах».

И в письме к жене сообщил главную петербургскую новость: «Нынче великий князь присягал; я не был на церемонии, потому что репортуюсь больным, да и в самом деле не очень здоров». Но и пожалел, «что не видел сцены исторической и под старость нельзя… будет говорить об ней как свидетелю». И все же со всей твердостью заявил: «К наследнику являться с поздравлениями и приветствиями не намерен; царствие его впереди, и мне, вероятно, его не видать». К несчастью, слова эти оказались пророческими…

И не дано было знать Пушкину, что в будущем ему уготовано необычное родство — стать прадедом для внуков Александра II…

Как причудливо вела судьба к встрече Светлейшую княжну Ольгу Юрьевскую и графа Георга Меренберга! Сколько должно было произойти событий — и великих, мирового масштаба, и обыденных, семейных, чтобы настал для них этот счастливый день!

Двенадцатого мая 1895 года под сводами православного храма во имя Св. Николая и Св. Александры, что на улице Лоншан в Ницце, свершится великое таинство — молодых нарекут супругами. В храме, иконостас коего был преподнесен в дар императрицей Александрой Федоровной, августейшей бабушкой невесты, а великолепные бронзовые канделябры — ее отцом-императором …

Так неожиданно южный французский город станет перекрестком судеб наследников великого поэта и российского самодержца. Даже реликвиям, связанным с именами Пушкина и Александра II, суждено будет «встретиться» в Ницце.

Внучка поэта Елена фон Розенмайер, урожденная Пушкина, привезет с собой в Ниццу, куда забросит ее эмигрантская судьба, в числе многих памятных вещиц и гусиное перо своего великого деда. Пушкинское перо приобретет у нее в конце 1920-х годов страстный поклонник поэта, знаменитый коллекционер Серж Лифарь. А перо, принадлежавшее Александру II, еще долго хранилось в русском соборе, пока недавно не появилось на одном из лондонских аукционов, где и было выкуплено Государственным музеем-заповедником «Петергоф».

Перо императора и перо поэта. На кончике одного — засохшие чернила, которыми так и не была подписана новая российская конституция, такие же чернила, не ставшие поэтической строкой, — на острие другого…

Супругам — Ольге и Георгу фон Меренберг суждено будет прожить в браке тридцать лет. В этом союзе появятся на свет трое детей: первенец Александр в 1896 году (скончался во младенчестве), сын Георг — в 1897-м, и ровно через год — дочь Ольга.

У внучки Ольги Александровны, графини Клотильды фон Ринтелен, сохранились старые семейные фотографии. На одной из них Светлейшая княжна Ольга Юрьевская запечатлена с любимой собачкой. Снимок был сделан в Ницце в 1895 году и предназначался «дорогому Георгию», — то ли жениху, то ли уже молодому супругу. На другой фотографии, одной из последних — Ольга Александровна прогуливается вместе с мужем по Английской набережной…

В Ницце прошли последние годы жизни внучки поэта Елены, младшей дочери Александра Александровича Пушкина. Из революционной России ее скитальческий путь лежал в Константинополь. Там она вышла замуж за офицера Белой гвардии Николая Алексеевича фон Розенмайера, там, в эмиграции, родилась ее дочь Светлана.

В музее поэта на Мойке, 12, хранится открытка с портретом Наталии Пушкиной, посланная Еленой Александровной в марте 1923 года из Константинополя в Париж коллекционеру пушкинских реликвий «глубокоуважаемому дорогому Александру Федоровичу Онегину». На открытке — дарственная подпись: «отъ внучки».

…В Ницце Елена фон Розенмайер обосновалась в конце 1920-х годов, переехав на Лазурный Берег из Парижа. Там же состоялась ее встреча с Иваном Буниным. О знакомстве с внучкой поэта останется его памятная запись: «…крепкая, невысокая женщина, на вид не больше 45, лицо, его костяк, овал — что-то напоминающее пушкинскую посмертную маску». В дневнике писатель не раз упоминал о встречах с Еленой Александровной, в которой «текла кровь человека для нас уже мифического, полубожественного!».

«…Елена Александровна фон Розен-Мейер, на которую мне было даже немножко странно смотреть, — признавался Бунин в одном из писем, — ибо она только по своему покойному мужу, русскому офицеру, стала фон Розен-Мейер, а в девичестве была Пушкина…»

Но жизнь русской беженки во Франции была сопряжена лишь с горестями и лишениями. В августе 1943 года Елена Александровна скончалась в городской больнице в полной нищете…

«Еще одна бедная человеческая жизнь исчезла из Ниццы — и чья же! Родной внучки Александра Сергеевича! — записал в дневнике Бунин. — И может быть, только потому, что по нищете своей таскала тяжести, которые продавала и перепродавала ради того, чтобы не умереть с голоду! А Ницца с ее солнцем и морем все будет жить и жить! Весь день грусть…»

Бывшая клиника Констанция и поныне находится на окраине города, в районе Святого Бартоломея, на одном из живописных холмов. Уютный двухэтажный особнячок, с синими ставнями и белоснежными стенами, утопает в зарослях бугенвиля, густо усыпанных ярко-фиолетовыми соцветиями. Ныне здесь — дом престарелых. И лишь очень немногие из обитателей дома слышали, что в нем прошли последние дни внучки русского поэта. Отсюда, из этих больничных стен, было отправлено Бунину и последнее письмо Елены Розенмайер с мольбой о помощи:

«Милый Иван Алексеевич… Вот скоро месяц, как я лежу в клинике; недели через полторы меня выпустят на месяц, а потом мне предстоит вторая операция… Я еще очень, очень слаба, пишу вам, а лоб у меня покрыт испариной от усилия. Обращаюсь к вам за дружеским советом и, если возможно, содействием: существует ли еще в Париже Общество помощи ученым и писателям, которое в такую трудную для меня минуту помогло бы мне, в память дедушки Александра Сергеевича, расплатиться с доктором, с клиникой…, а потом иметь возможность заплатить за вторую операцию? Все мои маленькие сбережения истрачены, но как только встану на ноги, я опять начну работать и обещаюсь выплатить мой долг Обществу по частям. Работы я не боюсь, были бы силы!»

В бунинском архиве были обнаружены любопытные записи о судьбе Елены Александровны: «Она была такая же бездомная, бедная эмигрантка, как все мы, бежавшие из России… добывала в Ницце пропитание тяжким трудом, которым и надорвала себя так, что перенесла две операции. Оплатить вторую операцию, которая свела ее в могилу, у нее уже не хватало средств, — их нужно было добывать как милостыню у добрых людей. И я сделал тут все, что мог, но это уже ее не спасло. Так на моих глазах погибла родная внучка Пушкина».

С именем Елены Александровны, обладательницы пушкинских реликвий (в их числе и портрета Наталии Николаевны), связана и загадочная, полная тайн и мистификаций история, касающаяся судьбы неизвестного дневника поэта. В числе фамильных раритетов она привезла с собой на Лазурный Берег и портрет своей бабушки Наталии Николаевны, прекрасную акварель кисти Владимира Гау.

…Когда-то вдова поэта Наталия Николаевна провела в Ницце последние годы и месяцы своей жизни…

Причудливо распорядилась судьба, избрав этот французский город хранителем памяти многих русских людей.

Русская Ницца — так многие десятилетия называли этот красивейший уголок Средиземноморья. История этого удивительного города на далеком Лазурном Берегу вобрала в себя судьбы знаменитых русских семейств: венценосных Романовых, Оболенских, Трубецких, Гончаровых, Пушкиных.

И как необычно, через века, соединились в нем жизненные пути наследников русских царей и потомков великого поэта.

Незнаемые поэтом внуки и правнуки. Словно на мгновение, как на старом дагеротипе, отразились их лики в лазурной глади Средиземного моря…

Так уж исторически сложилось, что Швейцария всегда была отрадна русскому сердцу.

Страну вечного мира и благоденствия подчас именуют Русской Швейцарией, но никто и никогда не называл Швейцарию Пушкинской. И все-таки такое государство, не отмеченное ни на одной политической карте мира, реально существует со всеми своими поэтическими атрибутами и символами.

Самая живописная в мире страна Швейцария так и осталась недосягаемой для Александра Сергеевича, впрочем, как и вся Западная Европа.

Но знакомство поэта с уроженцами прекрасной страны состоялось довольно рано. Первый швейцарец, встретившийся Пушкину на жизненном пути, был его лицейский воспитатель Давид Иванович де Будри. «Будри, профессор французской словесности при Царскосельском Лицее, был родной брат Марату, — отмечал поэт в своих записках. — Екатерина II переменила ему фамилию по просьбе его, придав ему аристократическую частицу de, которую Будри тщательно сохранял…»

Известен и отзыв Будри об успехах своего воспитанника Александра Пушкина: «Он понятлив и даже умен. Крайне прилежен, и его очень заметные успехи столь же плод его суждений, сколь и прекрасной памяти…»

Верно не случайно, в черновых вариантах «Евгения Онегина» «мосье Швейцарец» (именно он, а не «француз убогой», по изначальному замыслу водил гулять в Летний сад юного героя) именован как «очень умный», «очень строгой», «очень важный» и даже «благородный».

Но вот факт, достойный удивления: прежде чем профессор Будри, брат пламенного якобинца Жана-Поля Марата, начал обучать азам французской словесности в Царском Селе своего славного ученика, он был гувернером … Николеньки Гончарова, Николая Афанасьевича, в будущем отца Натали. И водил гулять своего воспитанника не по аллеям знаменитого петербургского сада, а по парку и рощам великолепного гончаровского имения Полотняный Завод. Первый «швейцарский след» в Калужской губернии.

И как знать, не благодаря ли стараниям «мосье Швейцарца» Николай Афанасьевич Гончаров получил прекрасное домашнее образование: в совершенстве владел французским, немецким и английским языками, играл на скрипке и виолончели, отдал дань стихотворчеству. Любовь к поэзии, литературе, искусству, языкам, заложенная с ранних лет, передана была впоследствии Гончаровым-отцом и собственным детям. И, конечно же, любимице Таше, которой в будущем доведется побывать и в Германии, и во Франции, и в Швейцарии.

Так уж случилось, что имена двух швейцарцев — С. Вольфа и Т. Беранже роковым образом вошли в летопись последних дней жизни Пушкина: именно в их кондитерской, что на углу Невского проспекта и набережной Мойки, встретились

Александр Пушкин вместе со своим секундантом Константином Данзасом. Выпив по стакану лимонада, они сели в сани, и лошади помчали их к Черной речке…

В пушкинских мечтах о путешествиях в чужие земли достало места и Швейцарии, — к слову сказать, не из такого уж безмерно великого числа государств, что дразнили воображение поэта. «Физически красивой» представлялась ему маленькая заоблачная республика.

Национальных колоритных «вкраплений» в пушкинской поэтике не столь уж много, но они есть: «швейцарский сыр», «величавые швейцарские коровы», звенящие «своими колокольчиками», картины с видами «из Швейцарии».

Ах, как страстно желал Александр Сергеевич увидеть швейцарские красоты собственными глазами, сколько разговоров было о стране, где запросто бывали его друзья Николай Карамзин, Петр Чаадаев и Василий Жуковский!

И в письме брату Левушке, отправленном опальным поэтом из Михайловского, отзвуки тех мечтаний: «Когда ты будешь у меня, то станем трактовать о месте пребывания Чаадаева». А много позже, уже из Болдино, просит жену: «Коли увидишь Жуковского, поцелуй его за меня и поздравь с возвращением и звездою…»

Необычно — Пушкин не называет страну, будто название им зашифровано, но в обоих посланиях речь идет о Швейцарии.

Об альпийской республике Пушкин не единожды упоминает в своей статье «Вольтер», посвященной переписке великого философа с президентом де Броссом, и увидевшей свет в 1836 году в «Современнике»:

«Вольтер, изгнанный из Парижа, принужденный бежать из Берлина, искал убежища на берегу Женевского озера…»

Там же есть и весьма примечательные строки, обращенные к Вольтеру, о необходимости его жить на родине «по двум важным причинам: во-первых, потому что надобно жить у себя дома, во-вторых, потому что не надобно жить у чужих».

Но звучит этот, вероятней всего вымышленный, совет оправданием за собственные несбывшиеся путешествия в «чужие края».

Швейцария — своего рода заповедник, «терра инкогнита» для пушкинистов. Какие находки, связанные с именем русского гения могут таиться здесь, в частных коллекциях и архивах? Вероятность мала, но все же она есть. Ведь привез же в Россию и совсем недавно швейцарец Кристофер Муравьев-Апостол, потомок русского декабриста, автограф неизвестного письма своего предка, отправленного из каземата Петропавловской крепости в январе 1826 года.

Не столь уж давно в Лозанне, в доме знаменитого балетмейстера и собирателя пушкинских реликвий Сергея Лифаря, хранились письма Пушкина своей Натали, невесте и жене.

Натали, к тому времени уже супруга генерала Ланского Наталия Николаевна, осень 1861 года провела на берегу Женевского озера. Но была ли она счастлива, оказавшись в красивейшем уголке земли? Там, в Женеве, в сентябре, застала ее горькая весть из России о кончине отца Николая Афанасьевича Гончарова. Тогда же Наталия Николаевна надела траурное платье, и черный цвет стал отныне единственным для всех ее нарядов. Как вспоминала ее дочь, она и «по окончании траура сохранила привычку ходить в черном, давно отбросив всякие претензии на молодость…».

Все же осень в Женеве оказала на Наталию Николаевну самое благотворное воздействие: она окрепла физически, и кашель, не дававший ей покоя в Петербурге, почти исчез. С берегов Женевского озера путь семейства Пушкиных-Ланских лежал на юг Франции, к лазурным берегам Средиземноморья. И более в романтическом швейцарском городе Наталии Николаевне побывать не довелось…

Спустя семь лет, когда прекрасной Натали не было уже на свете, в Женеве родилась ее внучка Софи, в будущем графиня де Торби и супруга великого князя Михаила Романова. Правда, графиня избрала для жизни иную страну и стала подданной ее Величества королевы Великобритании Виктории.

И еще одной внучке поэта — Вере Пушкиной посчастливилось увидеть швейцарские красоты: вместе со своим мужем генералом Сергеем Мезенцовым путешествуя по Швейцарии, поднималась она на вершины сияющих Альп.

С какой верой и надеждой уповал поэт на добрую память будущих своих потомков! От мощного родового пушкинского древа, берущего истоки на древнерусском севере и южном абиссинском нагорье, протянулась ветка в старую добрую Европу — в «маленькую мещанскую республику», как однажды назвал Швейцарию поэт.

Швейцарская ветвь поэта, укоренившаяся ныне в Базеле, — следствие пылкого романа русского венценосца Александра II и красавицы-княжны Катеньки Долгоруковой. Взрыв на Екатерининской набережной, гибельный для императора, станет спасительным для второй — тайной семьи русского самодержца. Истекающий кровью государь будто прикрыл своим августейшим телом возлюбленную супругу, малолетних детей, будущих внуков и правнуков… Революционная Россия не пощадила бы отпрысков державной фамилии, хоть и скрытой под другой — Юрьевских, как не пощадила почти всех Романовых. Вряд ли спасло наследников императора от верной гибели и то необычное обстоятельство, что одновременно они являлись и потомками Александра Пушкина…

Своему знакомству с графиней Лорис-Меликовой, наследницей императора и поэта, я обязана… Екатерине Юрьевской. Нет, не княгине, супруге русского самодержца, а молодой и не менее очаровательной избраннице Светлейшего князя Георга Юрьевского. Все-таки жизнь изобилует странными совпадениями… История описала круг радиусом почти в полтора столетия, чтобы вновь даровать правнуку Александра II умницу и красавицу Екатерину Юрьевскую.

Катарина, так звучит ее имя, с самого детства испытывала неизъяснимую тягу к России, довольно странную для швейцарской девочки. Повзрослев, она решила всерьез изучить русский язык и поступила в Цюрихский университет. По совету друзей с предложением о совместном российско-швейцарском проекте она обратилась к Георгу Юрьевскому, встретилась с ним, и вскоре… стала его женой.

Как-то в разговоре с Катариной я посетовала, что моей давнишней мечте встретиться с потомками Пушкина из Базеля, видно, не дано осуществиться. Добраться туда, хоть это и не столь далеко даже по швейцарским меркам, — не успеть по времени, швейцарская виза выдана мне всего лишь на пять дней, — таков срок моей командировки.

Катарина загадочно улыбнулась:

— Я попробую вам помочь…

И в самый последний мой, уже и не день, а вечер в Швейцарии в апреле 2005-го, именно она попросила свою родственницу по мужу Натали Лорис-Меликову, приехать ко мне, в маленький отель «Хиршен», что расположился на самом берегу Цюрихского озера.

Ровно в восемь вечера внушительных размеров «джип» припарковался на гостиничной стоянке — графиня приехала с европейской пунктуальностью.

Удивительно воочию увидеть человека, предков коего знаешь до сорокового колена, а о нем — ровным счетом — ничего! Натали красива. Невольно хочется разглядеть в ее чертах схожесть с прекрасной тезкой и … пра…бабушкой Натали Гончаровой-Пушкиной. Все-таки гены красоты неистребимы — гончаровская кровь столь же сильна, как и пушкинская, африканская.

Графиня Натали любезно пригласила меня в гости, — благо, от Майлена, где я остановилась, до ее дома недалеко, не более получаса езды. После замужества она переселилась из Базеля в маленький городок, что в окрестностях Цюриха.

Мчимся на полной скорости по пустынному вечернему шоссе. Зримая ассоциация: Натали-наездница. Она также уверенно и лихо ведет свой черно-вороной джип по швейцарским дорогам, как некогда юная барышня Гончарова, давшая ей кровь, гарцевала верхом в полотняно-заводских рощах.

Мы едем в Маур (Maur). Дорога завораживает. Так и хочется воскликнуть вслед за восторженным Карамзиным: «Счастливые швейцары! (siс!) Всякий ли день, всякий ли час благодарите вы небо за свое счастие, живучи в объятиях прелестной натуры, под благодетельными законами братского союза, в простоте нравов и служа одному Богу?»

Верно, такая глубинная Швейцария, в стороне от модных туристских трасс, и живет в воображении русского человека. Но и у коренных ее обитателей есть «ностальгия» по той, романтической Швейцарии, что отступает ныне под натиском великой урбанизации.

И графиня, сидящая за рулем, не устает восхищаться привычными для нее видами: далекими белоснежными отрогами Альп, деревушкой, раскинувшейся на холме, у самого озера, и дрожащими огнями на темной водной глади. Туман над озером похож на легкий приспущенный занавес, скрывающий живописные театральные декорации.

Натали извиняется за возможный домашний беспорядок, перезванивается с мужем по мобильному телефону, — нежданный визит здесь особо не приветствуется, но для меня, гостьи из Москвы, — счастливое исключение.

Машина плавно останавливается у дома, и я прошу разрешения Натали сфотографировать ее у входа, на фоне пышно цветущих диковинных кустов.

Я уже знаю от Катарины, что Натали увлекается живописью, и, конечно же, мне не терпится взглянуть на работы прапраправнучки поэта.

Обладала ли художническим даром ее прародительница Натали Гончарова? Кто может ответить? Если судить по сохранившимся альбомным рисункам нескольких поколений Гончаровых, то — да. Лишь один набросок, сделанный предположительно рукой юной красавицы, в пользу этой версии.

В двадцатом веке снискала мировую известность и прославила свой род художница по имени Натали, Наталья Гончарова. (Ее прадед Сергей Гончаров — младший брат жены поэта.) Долгие годы она жила во Франции, в Париже, и ныне ее авангардная живопись украшает самые знаменитые в мире музейные и частные коллекции. В биографии художницы Натальи Гончаровой есть и «швейцарская» страница: в 1915 году она поселилась на берегу Женевского озера, в Уши (Ouchy), где работала над эскизами костюмов и декораций к балету Игоря Стравинского «Свадьба».

И вот — Натали-третья! Словно замкнут некий географический треугольник: Полотняный Завод — Париж — Цюрих.

Стены просторной гостиной, спальни, детской сплошь увешаны живописными композициями, — яркими, смелыми, экспрессивными…

Нет, Натали Лорис-Меликова не профессиональная художница, но и любительницей ее назвать трудно. Страсть к живописи проснулась внезапно, будто снизошло озарение. Почему она начала рисовать? Наверное, правильнее было бы поставить вопрос иначе — почему она не могла не рисовать?

— Думаю, это способ самовыражения. Хочется выплеснуть свои эмоции, впечатления на белый холст, а там они сами собой трансформируются в яркие мазки…

Натали явно ждет моей оценки. Я не искусствовед, и мне трудно судить об эстетической ценности ее картин. Но в них, как и в названиях, доминирует поэтическое начало. Да и белое полотно так сродни чистому бумажному листу…

Из детской, заслышав разговор, выглянули две симпатичные девчушки. Сестры-погодки — Софи и Сесиль. Обычные швейцарские девочки, ходят в начальную школу, ухаживают за домашними хомячками, рисуют принцесс и играют в куклы. И не подозревают, какая мощная сень родового древа хранит их…

В доме — родной язык французский. Жаль, что ни сама Натали, ни ее дочери, ни сестры, ни брат не владеют русским. В отличие от отца и бабушки Натали. Бабушку Ольгу она помнит хорошо, — ведь когда та умерла, девочке шел двенадцатый год. В детской памяти бабушка осталась строгой, властной, но и справедливой.

Позже, в юности о необычном фамильном древе рассказал Натали отец: Георг, сын Георга фон Меренберга и Светлейшей княжны Ольги Юрьевской, даст начало «немецкой» ветви, а его младшая сестра Ольга — «швейцарской». Полное имя девочки звучало так Ольга Екатерина Адда фон Меренберг (Екатерина — конечно же, в честь бабушки, Светлейшей княгини Юрьевской), и приходилась она внучкой русскому царю и правнучкой великому поэту. Собственно, каждому последующему поколению прибавлялась почетная приставка «пра».

Долгое время Ольга жила с графиней Александрой фон Меренберг (в замужестве де Элиа), внучкой поэта, в Аргентине. Умирая, богатая тетушка завещала все свое состояние любимой племяннице.

В ноябре 1923-го Ольга венчалась с графом Михаилом Лорис-Меликовым. Свадьба была необычна — ведь узы брака соединили внучку Александра II и внука ближайшего сподвижника Его Величества, начальника Верховной распорядительной комиссии, подготовившего проект конституции, министра внутренних дел! Благородная армянская фамилия Лорис-Меликовых вплелась в фамильное древо Пушкиных — Романовых — Гончаровых.

Александр Михайлович, отец Натали, — единственный сын графской четы.

«Правда, — сетует Натали, — фамилия Лорис-Меликовых в Швейцарии на грани исчезновения. Ее унаследовал лишь брат Михаил». Две ее сестры, Анна и Доминика, вышли замуж и сменили фамилию. И дочери Натали, как-то и принято во всем мире, носят фамилию своего отца.

Иоганн Диербах (Dierbach), супруг Натали, встретил меня приветливо, будто добрую давнишнюю знакомую.

«Он добродушен, у него великолепный характер, с ним легко и просто, — признается Натали. — У Иоганна непростая родословная: наполовину он швед, наполовину — немец. На летние каникулы мы с детьми обычно едем в Швецию навестить наших родственников. А вот в России дочери еще не были».

Самой Натали довелось побывать на исторической родине лишь единожды — в Санкт-Петербург ее пригласила двоюродная тетушка Клотильда фон Ринтелен из Висбадена. Тетушка часто приезжает в Россию вместе с Николасом, средним из трех своих сыновей.

На память о первой встрече с Северной столицей остались фотографии в альбоме Натали, запечатлевшие счастливые и удивительные мгновения ее жизни…

Разговор зашел о пушкинских местах в России, и, разумеется, о Полотняном Заводе. И верно, мой эмоциональный рассказ о старинной гончаровской усадьбе пробудил давнее потаенное желание Натали увидеть ее, и она тотчас стала строить планы предстоящей поездки.

Натали знала, что вскоре князь Георг Юрьевский едет в Москву, где у храма Христа Спасителя будет открыт памятник императору Александру II. Ей тоже хотелось бы побывать в российской столице, но еще больше — в фамильном калужском имении. С таким трудно произносимым на французском названием — Полотняный Завод.

Название курортного городка Висбаден единственный раз мелькает в пушкинской переписке. Один из знакомых поэта, поклонник «пресненской барышни» Лизоньки Ушаковой, пишет о намерении отправиться на висбаденские воды, чего «настоятельно требует» его пошатнувшееся из-за любовных перипетий здоровье.

Целебные горячие источники и принесли Висбадену славу курорта, и многие страждущие находили удовольствие лечиться здесь, наслаждаясь великолепными видами, мягким климатом Рейнской долины и проводя в приятной праздности дни. В Висбаден съезжались на воды аристократические европейские семейства, позднее «Северную Ниццу» стали осваивать и русские.

Вот о карлсбадских водах, более известных в России, Пушкин знал и напутствовал приятеля, отбывавшего в дальние края:

Но именно Висбадену — где никогда не бывал поэт — суждено будет стать хранителем его памяти: в летопись города с двухтысячелетней историей — форпоста Римской империи — вписана «пушкинская глава».

Не дано было знать поэту, что немецкий Висбаден станет родиной его внукам и правнукам. Как и то, что имя одной из героинь (в пьесе «Сцены из рыцарских времен» — красавица Клотильда) будет носить его далекая наследница.

Клотильда фон Ринтелен — современная немка, с деятельным напористым характером. Она — моложава, остроумна и энергична. Любит, когда ее называют на русский манер — Клотильдой Георгиевной.

Судьба с самого рождения заготовила ей необычную будущность. И эта необычность — в ее исторических предках. Гены московских и новгородских бояр, немецких герцогов, эфиопских князей и российских монархов соединились в ее родословии самым невероятным образом.

Ведь в Клотильде фон Ринтелен, праправнучке Пушкина и правнучке Александра II, течет кровь далекой прапра… бабушки фрау фон Альбедиль, принадлежавшей к старинному немецкому роду, и ее дочери Христины фон Шеберг, ставшей супругой «царского арапа» Абрама Ганнибала. И августейшей особы — немецкой принцессы Анхальт-Цербстской Софии-Фредерики-Августы, на русском троне — Екатерины Великой.

И как тут не вспомнить о «Бронзовой бабушке», статуе императрицы, некогда данной Наталии Гончаровой в приданое и ставшей причиной многих забот и волнений для Пушкина. Невероятные исторические парадоксы, столь любимые поэтом!

Немецкая ветвь пушкинского фамильного древа из века восемнадцатого протянулась в двадцать первый, на свою историческую прародину, к берегам Рейна…

Клотильда родилась в Висбадене, где прежде жили ее титулованные предки: прабабушка графиня Наталия Меренберг, в девичестве Пушкина, прадед принц Николаус (Николай) Нассауский, бабушка Светлейшая княжна Ольга Юрьевская…

Родилась накануне войны Германии с Россией, в мае 1941-го, когда Вторая мировая уже полыхала в Европе. И ее отец граф Георг Михаил Александр фон Меренберг, внук русского царя и правнук поэта, был призван в ряды Вермахта, на Восточный фронт.

Все двадцатое столетие Германия словно обречена была воевать с Россией — две страны, связанные, казалось бы, столь неразрывными кровными и духовными узами, превратились в злейших на белом свете врагов.

Страдал от сознания своей вины перед Россией, отказываясь еще в Первую мировую сражаться с русскими, дед Клотильды граф Георг Николай фон Меренберг, ведь он приходился зятем российскому императору и внуком русскому гению.

Восточный фронт пролег роковой чертой в истории ее семьи.

Отцу повезло: легкое ранение в белорусских лесах спасло его от «знакомства» со Сталинградом. Иначе покоиться бы ему ныне не в родном Висбадене, на старом фамильном кладбище, а в одной из безымянных немецких могил у Мамаева кургана, с березовым крестом и каской на нем…

Да и не увидеть бы, как взрослела, превращаясь в очаровательную девушку с миндалевидными глазами, его единственная дочь Клотильда.

Отец с ней не сентиментальничал, был строг. Ей надолго запомнились его уроки верховой езды: чуть согнула спину — легкий удар хлыстом, отпустила не вовремя удила, не подтянула подпруги — опять хлыст! Но такое воспитание в дальнейшем принесло свои плоды: Клотильде не раз приходилось достойно держать удары судьбы.

Из воспоминаний детства запомнилась тряпичная кукла, подаренная дедом Георгом. Он умер в мае 1948-го, когда Клотильде исполнилось семь лет. И стал последним, кто был удостоен чести быть погребенным в фамильной ротонде-мавзолее. Вместе со своей бабушкой, герцогиней Паулиной фон Нассау, и матерью, графиней Наталией фон Меренберг.

В начале XX века дед Клотильды, граф Меренберг, чуть было не стал великим герцогом Люксембургским, оказавшись единственным мужским представителем Нассауской династии. Но морганатический брак матери — «особы не из владетельного Дома», оказался одной из преград на пути графа к желанному трону. Так и не был внук поэта увенчан короной герцогов Люксембургских.

Его супруга Ольга, дочь Александра II и Светлейшей княгини Екатерины Юрьевской, умерла ранее, в августе 1925-го. Последним пристанищем для нее, как и для брата Георга, Светлейшего князя Юрьевского, стал русский некрополь близ церкви Святой Елизаветы на холме Нероберг. Могилы «царских детей» — так их здесь называют — находятся под особым покровительством мэрии Висбадена.

Старое городское кладбище Альтенфридхоф упразднено в 1970-е годы, городские власти посчитали его прекрасным местом отдыха, и разбили на этом месте парк — почти как в достопамятные советские времена!

Среди одиноких, чудом уцелевших надгробий величавым монументом высится мавзолей-усыпальница герцогини Паулины: грациозно-скорбные ангелы на куполе ротонды, каменные колонны, поддерживающие свод, и массивная мраморная доска с именами тех, чей прах покоится в усыпальнице.

…Говорят, Паулина фон Нассау была несчастлива в своей семейной жизни. Вторая жена великого герцога Вильгельма, весьма миловидная и молодая особа, она страдала глухотой, что служило супругу предметом насмешек над ней. Так что стены великолепного Бибрихского дворца — резиденции герцогов Нассау помнят слезы бедной Паулины. Она родила великому герцогу сына Николауса (его старший брат Адольф, наследовавший титул отца, был рожден от первой жены Вильгельма и приходился Николаусу единокровным братом).

Вряд ли герцогиня Паулина одобрила бы, как и все Нассауские, выбор сына, да и девичья фамилия ее невестки — Пушкина — вряд ли что-либо для нее значила. Но так сложилось, что одни и те же мраморные ангелы на куполе ротонды склонили свои головки над их прахом…

Одна из висбаденских улиц Паулиненштрассе носит имя свекрови Наталии Пушкиной-Меренберг. Никогда ею не виденной. Как странно… Благодаря герцогине Паулине, равно как и ее державному супругу, на фамильном древе поэта произросла «герцогская ветвь». И еще раз подтвердила пушкинские строки, что «высшее общество… составляет во всей Европе одно семейство».

Паулина фон Нассау скончалась в июле 1856 года, незадолго до судьбоносной встречи своего сына.

Вот уж, верно, судьба… Ведь на коронационные торжества в августе того же года, по случаю восшествия на престол Александра II, должен был прибыть великий герцог Адольф Вильгельм Нассауский. Но так сложились обстоятельства, что вместо себя он отправил в Россию младшего брата Николауса. Сам герцог состоял в родстве с Домом Романовых: в 1844 году в Петербурге он венчался с великой княжной Елизаветой Михайловной, племянницей русского царя. Висбаденцы по возвращению в родной город великого герцога с юной супругой устроили новобрачным поистине триумфальную встречу. А в фамильной резиденции, Бибрихском дворце, иллюминированном и украшенном цветочными гирляндами, молодую чету ожидали роскошные покои.

Супружеское счастье было кратким — ровно через год после свадьбы, в январе 1845-го, девятнадцатилетняя герцогиня Елизавета умерла во время родов. С именем герцога Адольфа Нассауского связана история возведения первого на гессенской земле православного храма. В память почивших жены и младенца безутешный супруг воздвиг на холме Нероберг, откуда как на ладони виден весь Висбаден, церковь «Во имя праведныя Елисавет». Легкий, полный особого изящества золотоглавый храм словно парит над городом.

Русская церковь стала усыпальницей. …Лучи света из-под купольного свода, где «водят» свой «небесный хоровод» двенадцать апостолов, падают на саркофаг — юная герцогиня с чуть заметной детской полуулыбкой на мраморных устах возлежит на своем каменном ложе, — не пробуждая ее вечного сна.

Герцогиня Елизавета Нассауская. Это ее отцу, великому князю Михаилу Павловичу, младшему брату Николая I, Пушкин некогда сказал:

«Мы такие же родовитые дворяне, как Император и Вы…»

…Итак, принц Николаус отправился в путешествие в нечужую для него северную страну, где на одном из придворных балов повстречал дочь поэта Натали — женщину, как о ней отзывались современники, «лучезарной красоты».

Благодаря немецким архивам стало возможным установить время его пребывания в России: с конца июля до середины октября 1856-го. Как развивался любовный роман дочери поэта, встретившей своего отнюдь не сказочного принца? Кто может сказать ныне? Ведь Наталия Александровна в то время была замужем.

И все же, благодаря исследованиям немецких биографов принца Николауса и разысканьям самой Клотильды фон Ринтелен открылись и такие неизвестные прежде биографические, а возможно, и интимные подробности: принц Нассауский посетил Петербург еще и в 1864 году, проведя там несколько месяцев (с января по апрель). И весьма вероятно, что его приезд был обусловлен не только намерением навестить родственников, но и желанием встретиться с любимой.

Осенью 1867 года Наталия Александровна (она все еще носит фамилию Дубельт) оказалась в весьма непростой ситуации. Словно раскручивается некая спираль: события — невероятно дерзкие, вызывающие — производят небывалые волнения в Доме Нассауских. Мало того, что Николаус объявляет о своей женитьбе (причем делает ложное заявление из благих побуждений — ведь невенчанная супруга носит под сердцем его дитя), но и сама Наталия спешит оповестить петербургский свет о важной перемене в своей жизни — ее женская месть за несчастливое замужество, за нелюбимого Дубельта, за слезы и унижения, за все сплетни, интриги, косые взгляды (!) — гордо подписав послание: «Natalie de Nassau» (Наталия Нассауская).

Скандал разразился знатный, в него оказались втянутыми представители двух владетельных Домов: Нассауских и Романовых. Пришлось прибегнуть к влиянию великой княгини Елены Павловны, приходившейся Николаусу тетушкой!

Адольф, как глава семьи, всеми силами пытается предотвратить нежеланный для династии брак или хотя бы свести к минимуму последствия скандала.

Принц Николаус не может жениться на своей избраннице по одной простой причине — она так и не получила еще официального развода от первого супруга. Долгожданное свидетельство о разводе приходит лишь в мае 1868-го, а несколькими днями спустя Наталия Александровна разрешается от бремени дочерью Софией. (Чуть ранее, в том же месяце — в Доме Романовых празднуют рождение цесаревича, будущего императора Николая II. Именно Софии, первой из внуков поэта, предстоит породниться с царской династией!)

И только в июле 1868 года гражданские супруги предстанут перед алтарем одного из лондонских храмов. И будут обвенчаны по лютеранскому обряду неким священником, известным своим либерализмом и веротерпимостью.

Сей факт в отечественных трудах о судьбах потомков поэта (то ли намеренно, то ли по незнанию) искажался — биография дочери Пушкина «причесывалась» на «благочестивый манер». Год венчания ее с принцем указывается как 1867-й! И тогда появление на свет маленькой Софии не противоречит законам нравственности!

Достойно удивления, как смело и дерзко брошен вызов свету Наталией Пушкиной! Сколь много было в ней воли, жизненной энергии и силы любви, чтобы суметь преодолеть все немыслимые препятствия и обрести такое выстраданное семейное счастье! Но какой дорогой для нее ценой! Ведь дети от первого брака — сын и две дочери — остались в России…

Насаусской Наталия Александровна не стала по ряду причин: и ее брак был признан морганатическим, да и само герцогство, в 1866-м аннексированное и присоединенное к Пруссии, превратилось в «Нассаускую провинцию».

Титул графини фон Меренберг, по названию старинной крепости в окрестностях Висбадена, даровал ей князь Георг Валдек, зять мужа.

После всех потрясений жизнь Наталии Александровны входит в обычное русло, она тихо живет в своем доме в Висбадене. С тех пор в этом курортном немецком городке имя Пушкина стало звучать особенно часто.

Одно из тех давних свидетельств, — строки газетной хроники за 1899 год: «Висбаден. 26 мая. Сегодня здесь отслужена была заупокойная литургия по А. С. Пушкину. Русская церковь… была полна молящихся, среди которых находилась дочь Пушкина, графиня Н. А. Меренберг, и две внучки поэта».

Удивительно, но среди мастеров, принимавших участие в росписи великолепного иконостаса церкви Святой Елизаветы, есть имя и профессора Императорской Академии художеств в Петербурге фон Неффа, кисть которого запечатлела черты пушкинской Мадонны.

Наследница великого герцога Вильгельма, в честь коего названа главная улица в Висбадене, графиня Клотильда фон Меренберг, росла без бонн и гувернанток. Ей довелось испытать все тяготы жизни в поверженной и униженной Германии, — послевоенное детство было тяжелым не только в России.

Их семью «уплотнили», поселив в их дом еще несколько семей беженцев. От тех времен на память остался ее детский портрет, написанный француженкой-эмигранткой. Особняк, где жил ее дед с семьей, разбомбили во время одного из налетов американской авиации, а вот вилла на Зонненбергштрассе, где почти сорок лет прожила ее русская прабабушка, счастливо сохранилась.

Правда, она давно уже не принадлежит семье, как и соседняя, где после свадьбы в Ницце поселились ее дед Георг с бабушкой Ольгой. (Позднее они обосновались на Паулиненштрассе, в том, не уцелевшем ныне, доме). До сих пор сохранилась решетчатая калитка в ограде, разделявшей две виллы, — видимо, общение двух семей — матери и сына происходило довольно тесно и самым родственным образом.

Изящный трехэтажный особняк графини Наталии Меренберг, с балконом, колоннами и парадной каменной лестницей, отделен от улицы кованой чугунной оградой. Вилла стоит в глубине сада, заросшего магнолиями, рододендронами и необычными деревцами, сплошь усыпанными красными ягодами, — будто повисшими на ветвях хвои каплями крови…

Хотя дом давно уже не собственность потомков поэта, но — он зримое свидетельство былой жизни их прадедов. В его стенах долгие годы хранились пушкинские письма.

— Моя прабабушка заслужила особую благодарность почитателей Пушкина, — убеждена Клотильда, — она позволила напечатать письма ее отца к матери!

Особняку на тихой улице суждено было стать русским домом в Висбадене. Здесь, в гостях у дочери поэта, бывали многие известные ее соотечественники, в их числе и Иван Сергеевич Тургенев, приезжавший обговорить с ней лично условия публикации пушкинских писем. Визиты к графине не остались бесследными — именитые гости делились своими наблюдениями и восторгами.

«Познакомились мы здесь с дочерью А. С. Пушкина Натальей Александровной, она очень к нам мила, — пишет в январе 1880-го Анна Павловна Философова Федору Достоевскому. — Ее фамилия графиня Меренберг, хотя она замужем за принцем Нассауским. Так странно видеть детище нашего полубога замужем за немцем. Она до сих пор красива, хоть ей под 50 лет! Дети у нее премилые, очень обходительна, а муж немец — добряк, чрезвычайно добродушный господин…»

…В некрологе, опубликованном в газете «Nassovia», упоминались о любви графини к уединению: «Почившая графиня Меренберг мало отличалась в обществе, жила просто и слыла хорошей матерью своего семейства».

…Разбирая семейные бумаги после кончины отца (он скончался в январе 1965-го) Клотильда обнаружила старинный фотоальбом, принадлежавший ее прабабушке графине Наталии фон Меренберг. И много позже, впервые получив приглашение в Россию, на пушкинские торжества, она приехала не с пустыми руками: бесценная реликвия была подарена ею музею-квартире поэта на Мойке, 12.

Так уж случилось, что правнучка графини живет на соседней улице Рихард Вагнерштрассе, совсем неподалеку от фамильного особняка, — словно своей привязанностью к родным местам утверждает незыблемость вековых традиций.

Сколько всевозможных благороднейших «пра» в ее родословии! Но Клотильда, хранимая столь могущественной «наследственной сенью», происхождением своим не кичится и ведет жизнь современной деловой женщины.

Клотильда фон Ринтелен — врач-психотерапевт. Профессионал высочайшего класса. И врачует людские души вот уже несколько десятилетий.

Она — практична и основательна, что вовсе не исключает чувства сострадания к чужому горю и даже некоторой сентиментальности.

Оказавшись в Петербурге в начале 1990-х, она разыскала больницу, носящую имя ее прадеда Александра II. Клотильда была неприятно удивлена, увидев переполненные палаты, больничные койки в коридорах, и какое-то всеобщее запустение. Но больше всего ей запомнился старик, дрожавший от холода, под тонким бязевым одеяльцем…

Вернувшись в Висбаден, Клотильда приступила к решительным действиям: стала активно собирать лекарства, медицинское оборудование, теплые одеяла для петербургской Александровской больницы. (Верно, благотворительность — черта наследственная: ее прадед принц Николаус Нассауский снискал благодарность висбаденцев за помощь обездоленным и действенную поддержку Красного Креста.) Она нашла отклик и в сердцах простых горожан, и — удачливых бизнесменов: помощь в Петербург шла не отдельными посылками, а целыми железнодорожными составами…

Клотильда любит этот царственный северный город, хотя однажды обмолвилась: «Мне порой очень грустно в Петербурге, ведь в нем погибли оба моих предка: царь и поэт…»

Впервые с немецкой праправнучкой поэта Клотильдой фон Ринтелен я встретилась в октябре 1991 года на праздновании юбилея Царскосельского лицея, в той самой аудитории, где некогда профессор немецкой словесности Фридрих Гауеншильд отчитывал своего ученика — кудрявого лицеиста Александра Пушкина за нерадение к его предмету.

Судьба подарила меня еще одной памятной встречей с ней в октябре 2007-го. В ее родном Висбадене. И в ее доме.

Клотильда Георгиевна живет с мужем Энно (он тоже врач) и старшим сыном Александром; двое других — Николас и Грегор — обзавелись своими семьями.

У нее трое внуков. Их имена и даты рождения, по моей просьбе, она записала на отдельном листке: «Юлиан Николаевич — 7 января 2003. Николай Николаевич — 17 ноября 2006. Фредерик Григорьевич — 11 декабря 2006».

Современные фотографии юного поколения фон Ринтелен гармонично вписались в интерьер гостиной, где на стенах давно уже заняли привычные места портреты их далеких предков: Александра Пушкина и принца Николауса Нассауского. А на книжных полках с фолиантами патриархов немецкой поэзии: Гёте, Шиллера и Гейне — соседствуют пушкинские томики.

Одна из самых дорогих реликвий для Клотильды — хранящийся у нее мраморный бюст ее прабабушки, где дочь поэта предстает во всем блеске молодости и красоты!

Но семейная реликвия не всегда находится дома, в гостиной, — ныне она в музейной экспозиции. Музей истории Висбадена совсем неподалеку от Бибрихского дворца, что красуется на берегу Рейна и парадная лестница которого помнит легкую поступь графини Меренберг, не раз бывавшей здесь со своим супругом на великосветских приемах…

Клотильда любит вспоминать о первом госте из России Ираклии Андроникове. Та знаменательная встреча произошла в 1967-м, более сорока лет назад.

Считалось, что в семье хранились пушкинские рукописи, но прочесть их никто не мог. Андроников объяснил тогда, что рукописи не что иное, как писарские копии писем Пушкина, сделанные, вероятно, еще при жизни Наталии Николаевны.

Ко времени встречи с Андрониковым первенцу Клотильды сыну Александру исполнился лишь год. Гость тогда поинтересовался:

— Имя дали в честь Пушкина?

Ответ Клотильды его удивил:

— Нет, в честь другого Александра.

Тем, другим, был русский император Александр II.

В памяти Ираклия Луарсабовича осталась «высокая, с узкой талией, роскошными плечами и маленькой головой» молодая женщина. В ее облике он разглядел некое «сходство с женой Пушкина», а «в вырезе и изгибе ноздрей» — пушкинские черты.

Именно ему, замечательному исследователю, покорившему ее своим обаянием и влюбленностью в Пушкина, она подарила интереснейший документ — свидетельство, выданное Наталии Дубельт на право жить с детьми отдельно от мужа.

С детства Клотильда слышала о первой любви своей прабабушки: та страстно, со всем жаром юности влюбилась в князя Николая Орлова. Молодой человек также отвечал ей взаимностью, и дело шло к свадьбе. Но… Неожиданно для всех Натали Пушкина вышла замуж за Михаила Дубельта. И никто не знал — почему?

— Знаете, где был ответ? — Клотильда раскрывает настенный шкаф. — Да вот в этой коробке из-под посылки! Здесь хранился роман моей прабабушки Наталии!

То были листы старой бумаги с готическим немецким текстом. Их моя тетя Александра де Элия, урожденная графиня фон Меренберг, прислала отцу из Аргентины. Наша радость — ведь мы думали, что получили ценную посылку от богатой тетушки и сможем теперь наладить нашу жизнь (время — послевоенное, и жили мы бедно) — сменилась разочарованием: в пакете оказалась лишь кипа бумажных листов. Читать их никто не стал, и мой отец в расстройстве забросил ненужный подарок в шкаф, на антресоли!

Прошло много-много лет… Меня впервые пригласили в Россию, в город Пушкин, на юбилей Лицея, где учился мой великий предок. Странно: ему не давался немецкий, а я тогда не знала ни слова на его родном языке. Мне очень захотелось прочесть стихи Пушкина в подлиннике, и я начала брать уроки русского.

На рукопись она наткнулась случайно. И увидела, что некоторые слова написаны по-русски латинскими буквами! Значит, безымянный автор знал русский язык! Стала вчитываться в роман, разбирать фразы на старонемецком. И… сделала открытие: автором романа была Наталия Пушкина! Дочь поэта описала в нем свою молодость, историю любви и коварства. В те интриги, что плелись вокруг влюбленных, были замешаны тайная полиция, высшие чины царской России! И, уж конечно, сделано все, чтобы расстроить брак Пушкиной с князем Орловым. И тогда юная Наталия из отчаяния и упрямства вышла замуж за Михаила Дубельта.

Вся эта история рассказана искренне, почти исповедально, от имени главной героини, носящей русское имя Вера. Роман — не вымысел, дочь поэта Наталья Пушкина написала о себе — своей необычной жизни, полной страстей, интриг, разочарований и любви…

Вот уж, поистине книги имеют свою судьбу! Рукопись, обретенная в Висбадене, ныне переведена на русский, и публикация романа дочери Пушкина в России стала настоящей литературной сенсацией недавних лет! Да и сама жизнь Наталии Александровны, унаследовавшей красоту матери и вольнолюбивый страстный характер отца, так похожа на приключенческий роман…

А представление необычной книги состоялось в пушкинском музее в Москве, где Клотильда фон Ринтелен — всегда самая желанная гостья!

Издана книга и в Германии на языке оригинала. И все это благодаря энтузиазму далекой наследницы поэта.

…«Однако ж я ей обязан жизнию!» — эти последние строки пьесы Пушкин вложил в уста одному из ее героев Францу, помилованному благодаря заступничеству «благородной девицы» Клотильды.

Верно, в слегка измененном виде те же слова могла бы произнести и сама Клотильда фон Ринтелен. Но и Александр Пушкин, подаривший жизнь своей праправнучке, обязан ей памятью!

— Когда Натали встретила на балу своего принца, они танцевали всю ночь напролет! — Клотильда не скрывает своего волнения, — Сколько потом было пересудов! Она выбрала свой путь и была счастлива с моим прадедом. И я не могу не быть бесконечно ей благодарной.

Любовный роман Наталии Пушкиной имел долгое-долгое продолжение: от «немецкой ветви» древа поэта пошли в рост — «английская» и «швейцарская»… Русский поэт оказался в родстве с лордами, баронами, маркизами, графами, королевскими особами Виндзорского Дома. Ныне уже им гордиться славным родством с Пушкиным!

…Мы прощаемся. Благодарю за радушный прием супругов фон Ринтелен. Александр (он блестяще владеет русским!) дарит мне календарь с видами Висбадена и свою книгу, посвященную истории семьи Пушкиных-Нассауских-Романовых. На обложке — портреты красавицы-графини и ее принца. Они неразлучны, как и прежде: в любви, в судьбе, в памяти далеких потомков.

…Для полного счастья и душевного спокойствия поэту не хватало, пожалуй, одного — он никогда не бывал за границей. Как обогатилась бы русская культура, да и немецкая тоже, если бы Пушкину дарована была милость увидеть чужие, неведомые ему края! Но каким непостижимым образом осуществилась его мечта!

Создатель знаменитого портрета поэта Орест Кипренский хотел представить свое творение в галереях самых известных европейских городов. Но передвижная выставка, им задуманная, так и не состоялась. А пушкинское посвящение художнику стало хрестоматийно известным.

Не перечесть ныне всех городов не только в Европе, но и в мире, где ныне «известен вид» поэта. Но изо всех немецких городов Пушкиным упомянут лишь Дрезден. Список можно продолжить: это Веймар и Дюссельдорф, где воздвигнуты памятники поэту, это Бонн, где живет блестящий переводчик и создатель немецкого пушкинского общества доктор Рольф-Дитрих Кайль, и, конечно же, Дрезден и Берлин.

И все же, самый пушкинский город в Германии — Висбаден. Вот уже третье столетие соединен он с русским гением кровными узами родства. Немецкий город земли Гессен с «пушкинской кровью».