Я родился в 1902 году в городе Пскове, в семье музыканта. В 1912 году поступил в Псковскую гимназию. Друг моего старшего брата Юрий Тынянов, впоследствии известный писатель, был первым литературным учителем, внушившим мне горячую любовь к русской литературе.

Шестнадцатилетним юношей я приехал в Москву, где в 1919 году окончил среднюю школу. В те годы я писал стихи, но, встретив суровую оценку со стороны известных литераторов, решил оставить литературные занятия. Не прошло и полугода, как я понял, что это было слишком поспешное решение, но я искренне верил, что отныне посвящаю себя научной деятельности. В 1920 году я перевелся из Московского университета в Петроградский и одновременно поступил в Институт восточных языков, убежденный, что сперва нужно изучить литературу с теоретической стороны, а уж потом испытать свои силы. В действительности получилось иначе. Дом литераторов объявил конкурс для начинающих писателей, и я немедленно принялся за свой первый рассказ «Одиннадцатая аксиома». Моя первая книга (1923) называлась «Мастера и подмастерья». В сборнике фантастических рассказов действовали монахи, черти, алхимики, студенты, а также — автор, который время от времени собирал своих героев, чтобы узнать у них, как ему поступать дальше. Это была, конечно, детская игра, — Горький тем не менее отнесся к ней с поразившей меня серьезностью и ответственностью. Мне очень повезло, что в юности я встретился с этим необыкновенным человеком. Вслед за появлением каждой моей новой книги я получал от него письмо, содержавшее требовательную, но добрую критику и советы, причем не только литературные, но и житейские.

Он учил меня — и делал это со всей щедростью великого человека. В годы ленинградской блокады почти весь мой архив погиб, но письма Горького, завернутые в кальку, я в течение всей войны носил в полевой сумке. Так мне удалось сохранить их. О нашей первой поразившей меня встрече я рассказал впоследствии в повести «Неизвестный друг».

В 1923 году я послал Горькому книгу «Мастера и подмастерья». «Мне кажется, — ответил он, — что Вам пора перенести Ваше внимание из областей и стран неведомых в русский, современный, достаточно фантастический быт. Он подсказывает превосходные темы — помните: «Тут сам черт ногу сломит» — о человеке, который открыл лавочку и продает в ней мелочи прошлого, — человек этот может быть антикваром, которого нанял Сатана для соблазна людей, для возбуждения в них бесплодной тоски о вчерашнем дне».

Юноша, получивший это письмо, не мог, разумеется, пройти мимо столь характерного для Горького «подсказа», который в полной мере совпадал с мнением моего учителя и друга Юрия Тынянова, высказавшего даже это мнение в печати. Оба были правы, но переход от «стран неведомых» к русской современности был далеко не прост. Нарочитая, подчас мнимая новизна должна была смениться подлинной, а кто же, едва взяв в руки перо, осмелится «врезаться» в блистательную традицию русской фантастики, которую озарил своим бессмертным именем Гоголь?

Именно эти старательные попытки читатель найдет в первом томе этого Собрания сочинений. В нем «неведомые», условно-литературные страны («Хроника города Лейпцига») перемежаются с русской действительностью («Ревизор») и уже тем самым отражают далеко не установившийся творческий почерк. Так случилось, что я на много лет ушел от фантастической прозы и вернулся к ней лишь в конце тридцатых годов. Однако этот жанр никогда не переставал привлекать меня. Мне по-прежнему нравятся герои, которые носят железный пояс, чтобы не «лопнуть от зависти» и так метко попадают соседу «не в бровь, а в глаз», что приходится немедленно вызывать «скорую помощь». Время от времени я возвращаюсь к сказкам, а недавно, собрав их в единый цикл, написал повесть «Ночной Сторож, или Семь занимательных историй, рассказанных в городе Немухине в тысяча девятьсот неизвестном году» — повесть, которую читатель найдет во втором томе этого Собрания.

Моя литературная юность сложилась счастливо. В университете я учился у строгих учителей: у академика В. Н. Перетца — древней литературе, Б. М. Эйхенбаума — истории литературы XIX века, Ю. Н. Тынянова — теории литературы. Я слушал лекции академика Л. В. Щербы по лингвистике. Чему учили нас, студентов-филологов двадцатых годов, эти выдающиеся ученые? Прежде всего внушали, что мы должны внести в науку новое. В. Н. Перетц неоднократно говорил, что филолог может утвердить себя, изучая лишь области нетронутые, не исследованные другими. Он требовал от нас безусловной преданности науке, и это была требовательность грозная, неумолимая, сказывавшаяся в большом и малом. Работая над очередным рефератом, я остановился перед греческим текстом.

— А, вы не знаете греческого? — укоризненно спросил меня Перетц. — Ну что ж, придется заняться.

— Но ведь мой реферат назначен на март.

— Отложим. Прочтете в мае.

Вполне разделяя требовательность старшего поколения, Б. М. Эйхенбаум, Ю. Н. Тынянов, Виктор Шкловский щедро делились с нами своими сомнениями и колебаниями, своей гордостью за великую литературу, в которой они работают. Они учили нас этой гордости, этой соотнесенности собственной работы — как бы она ни была мала — с работой Шахматова, Веселовского, Потебни. Они требовали, чтобы мы знали не только историю, но и атмосферу развития нашей литературной науки, и мы вместе с ними подсмеивались над педантизмом Пыпина, сетовали на поверхностность талантливого Венгерова, поражались гениальным догадкам Буслаева и Всеволода Миллера.

В особенности многому научил меня Юрий Тынянов, глубокий ученый, не терпевший ни малейшего пустословия в науке. Его лучшие статьи написаны скупым языком, через который нам подчас приходилось «пробиваться». Не стесняя ни в чем своих учеников, он учился вместе с нами. Каждая его лекция была основана на тонком чувстве истории. На семинарах ему подчас достаточно было лишь своеобразно переставить материал, которым располагал докладчик, чтобы получить неожиданную, но всегда точную картину.

Посещение лекций было необязательным в начале двадцатых годов. Конечно, мы не пропускали семинары, которыми руководили любимые профессора. Но если семинарами руководили нелюбимые, то есть бездарные, профессора — мы не ходили на семинары. Много времени мы проводили в архивах и библиотеках, работая над рефератами, с которыми выступали часто, независимо от того, входили ли они в курсовую программу. Предмет можно было сдавать не только во время сессии, но и тогда, когда студент был готов к испытаниям. Конечно, этот свободный выбор был ограничен: экзамены второго курса нельзя было сдавать на третьем. Но зато мы могли серьезно заниматься не всеми предметами — понадобятся они нам потом или нет, — а только теми, которые действительно отвечали нашим интересам. В двадцать лет мы были взрослыми людьми, которые должны были выбрать свой путь — в науке и в жизни.

Мешало ли нам отсутствие внешней, ограниченной рамками программы занятий? Нет, помогало. Свободно распоряжаясь своим временем, я учился в двух вузах одновременно и окончил и тот и другой. Многие мои товарищи, ныне видные ученые, выступили с работами задолго до окончания университета.

Мы были тесно связаны с литературой своего времени, и многочисленные диспуты, дискуссии, доклады в литературных и философских обществах были для нас тем же университетом, такой же школой ответственной любви к искусству, принесшей нашему поколению неоценимую пользу.

К «Серапионам» меня привел Шкловский, представив не по имени, а названием рассказа — «Одиннадцатая аксиома», который был послан Горькому и о котором, по-видимому, знали будущие «Серапионовы братья». Они собирались каждую субботу в комнате Михаила Слонимского в «Доме искусств». Впоследствии Ольга Форш назвала этот дом «Сумасшедшим кораблем» и рассказала о странной жизни его обитателей, полной неожиданностей и вдохновения. Но ничего странного не находил в этой жизни студент-первокурсник, ходивший с высоко поднятой головой по еще пустынному, осенью двадцатого года, Петрограду. Еще бы не гордиться! Он только что приехал из Москвы, где чуть ли не ежедневно бывал в знаменитом «Стойле Пегаса». Он неоднократно видел Маяковского, Есенина; он присутствовал на вечере буриме, где председательствовал Валерий Брюсов и московские поэты выступали со стихами на заданные темы. Он сам писал стихи, почти не сомневаясь в том, что именно ему удастся совершить переворот в русской поэзии. Однажды он даже побывал у Андрея Белого, который показал только что вышедшие «Записки мечтателя» и говорил с ним так, как будто он, мальчик, едва окончивший школу, был одним из этих мечтателей, избранников человечества и поэзии…

Потом Шкловский ушел, а я стал несколько пренебрежительно, как и полагалось столичному поэту, прислушиваться к разгоравшемуся спору. В нем принимали участие все. Но главными противниками были Федин и Лунц, я это почувствовал сразу.

Спор шел об основном — о столбовой дороге нашей литературы.

Со всей страстью, в которой трудно было отличить убеждение от литературного вкуса и которая тем не менее двигала в бой целые полки доводов (неопровержимых, как мне тогда казалось), Лунц нападал на Федина, слушавшего его терпеливо, не перебивая.

Знаменитый тезис — сначала «что», то есть сначала содержание, а потом «как», то есть форма, лежал в основе концепции Федина, и он умело превращал его из оружия обороны в оружие нападения: так много необозримо нового вошло, в те годы в жизнь России, утверждал он, такой никому еще не ведомый, трепещущий материал рвется в литературу, что трудно представить себе необходимость первоочередного изучения ее законов, на котором настаивал Лунц.

Это было лишь началом длинного спора, под знаком которого прошли вечера двадцать первого года.

Другой запомнившийся спор касался вопроса о стиле. Выбор между двумя направлениями — разговорным и так называемым «орнаментальным» — предстоял в ту пору любому из нас. Орнаментализм был представлен сильными писателями, энергично действовавшими и вовсе не желавшими упускать из-под своего влияния молодежь. Достаточно сказать, что Замятин руководил одной из студий «Дома искусств». Ремизов поражал воображение оригинальностью самого своего отношения к литературе. Андрей Белый был в расцвете своего дарования, и казалось, что его перо еще способно высоко поднять изысканную прозу символистов. Можно смело сказать, что орнаментализм оказал заметное влияние на раннюю прозу Всеволода Иванова,

Никитина. Другие «братья» обошли это направление, опираясь на широкую — от Лескова до Чехова — классическую традицию русского реализма. Что касается меня, то среди первых шестнадцати, оставшихся в рукописи, рассказов можно найти подражания Бунину и Белому, Гофману и Эдгару По.

Важно отметить, что среди «Серапионовых братьев» были Иванов, Зощенко, Федин, Тихонов — люди, уже успевшие многое увидеть и понять, писатели, относившиеся к литературе как к делу жизни. Революция переломила быт, в литературу пришли люди не из кабинетов, а с фронтов гражданской войны, люди действия, а не созерцания»

Я уже упоминал, что мы много спорили о литературе. Мне было трудно согласиться с теми, кто считал, что нужно непосредственно, просто отражать то, что происходит вокруг нас, я считал таких писателей натуралистами, «бытовиками». Смутно чувствуя все значение процессов, происходивших в стране в начале двадцатых годов, я еще не знал жизни и не понимал, как надо писать о ней.

Первым выходом из этого круга узколитературных представлений была повесть «Конец хазы», в которой я пытался изобразить бандитов и налетчиков нэповских лет, «блатной» мир Ленинграда. Собирая материал для «Конца хазы», я читал уголовную хронику, ходил на заседания суда и, случалось, проводил вечера в притонах, которых в ту пору было еще немало. Я готовился к работе именно так, как это делали мои старшие товарищи К. Федин, Н. Тихонов, неоднократно и справедливо упрекавшие меня в незнании жизни, в стремлении укрыться от нее за стенами студенческой комнаты, заваленной книгами по истории литературы. Опыта еще не было, я собирал «материал», стремясь уложить его в сложнейшую схему. Мне хотелось передать своеобразие преступного мира — и не только в воровском языке.

Вот несколько строк из автобиографии, относящейся к 1924 году: «…словесный орнамент отжил свой век… только в сложной конкретности сюжета, построенного на мощных обобщениях современности, можно искать выход из того тупика, в котором очутилась теперь русская проза» («Писатели. Автобиографии и портреты современных русских прозаиков», М., «Современные проблемы», 1926).

Это было наивно. Конечно, никакого «тупика» не было. Но без изучения современности мне уже стало трудно и неинтересно писать.

Зимой 1928 года я встретился у Юрия. Тынянова с одним литератором, живым и остроумным, находившимся в расцвете дарования и глубоко убежденным в том, что ему ведомы все тайны литературного дела. Говорили о жанре романа, и литератор заметил, что этот жанр был не под Силу даже Чехову, так что нет ничего удивительного в том, что он не удается современной литературе. У меня нашлись возражения, и мой собеседник с иронией, в которой всегда был необыкновенно силен, выразил сомнение в моих способностях к этому сложному делу. Взбесившись, я сказал, что завтра же засяду за роман — и это будет книга о нем. Он высмеял меня, но напрасно. На другой же день я принялся писать роман «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове».

По-видимому, только молодость способна на такие решения и только в молодости можно с такой откровенностью ходить с записной книжкой по пятам своего будущего персонажа. Он смеялся надо мной, сыпал шутками, блистал остротами, подчас необычайно меткими и запоминавшимися на всю жизнь, — я краснел, но записывал. Вероятно, он был вполне убежден, что из романа ничего не выйдет, иначе, пожалуй, был бы осторожнее в этой необычной дуэли.

Мне вспомнилась эта история потому, что роман был первой попыткой обратиться к собственному жизненному опыту и работа над ним впервые заставила меня увидеть смутные очертания реалистической прозы. Живой, «видимый невооруженным глазом» герой не мог существовать в безвоздушном, условно-литературном мире.

В конце двадцатых годов я стоял перед выбором, от которого зависела вся дальнейшая жизнь: наука или литература?

Мои друзья, впоследствии известные ученые — Л. Я. Гинзбург, Н. Л. Степанов, Б. Я. Бухштаб — одновременно со мной кончили университет и продолжали с увлечением заниматься историей русской литературы. Они жили в атмосфере открытий, и для того, чтобы удержаться на этой высоте, не отстать от них, надо было отдать науке все душевные силы.

В середине двадцатых годов я написал и защитил (при Институте истории искусств) диссертацию «Барон Брамбеус. История Осипа Сенковского, журналиста, редактора «Библиотеки для чтения». Защита продолжалась четыре часа; у меня были серьезные оппоненты: В. Шкловский, Ю. Оксман, Б. Эйхенбаум, В. Сиповский.

Книга была издана, и выбор, казалось, сделан. Но недаром и стиль, и композиция ее напоминали биографический роман и недаром в собственно филологическом смысле она была поверхностна по сравнению с глубокими работами моих друзей, посвятивших жизнь науке. Вопреки собственным ожиданиям я вернулся к прозе.

Вот тогда-то я и начал писать повесть «Черновик человека», которая теперь кажется мне чем-то вроде метафоры, предсказавшей мои книги, в той или иной степени автобиографичные, и прежде всего трилогию «Освещенные окна».

Это была пора, когда мне посчастливилось познакомиться и подружиться с Леонидом Александровичем Андреевым, одним из учеников И. П. Павлова, физиологом и хирургом, человеком прямым, мужественным, обаятельным и подобно своему учителю — обладавшим железным терпением. Знакомство совпало с той полосой работы, когда я почувствовал необходимость уйти от фантастической прозы и взглянуть на действительность трезвыми, размышляющими глазами.

У Леонида Александровича был парадоксальный ум. Однажды в разговоре со мной он развил теорию «конституционной вражды», утверждая — разумеется, в шутку — что в человечестве с доисторических времен сохранилась борьба конституций, то есть особенностей биологического вида. И для примера он указал на явление беспричинной ненависти между незнакомыми людьми, далекими друг от друга.

Эта теория, которая в конце повести излагается от имени одной из подопытных собак, показалась мне подходящей «рабочей гипотезой» для «Черновика человека». Не встречался ли и я с явлением бессмысленной и необъяснимой вражды со стороны человека, с которым у меня не было никаких отношений — ни плохих, ни хороших?

Для того чтобы решить подобный вопрос, надо было взглянуть на историю собственной жизни — задача неожиданная для человека двадцати семи лет. Ответ был положительный: да, встречался. И рассказ об этой встрече читатель найдет в трилогии «Освещенные окна». Однако работа над «Черновиком человека» оказалась необходимой и важной совсем в другом отношении. Можно сказать, что повесть — если сравнить ее со всеми предшествующими произведениями — была движением вперед. Само название «Черновик человека» дано очень точно. Это именно черновик, выполненный со всей тщательностью, на которую я был тогда способен. Пожалуй, можно даже назвать его конспектом. Но благодаря этому конспекту я впервые задумался о проблеме противостояния двух основных жизненных явлений, о пользе мужества, чести, добра и опустошающей бесцельности зла. Именно этот поединок впоследствии оказался — разумеется, в углубленном виде — основным тематическим стержнем моих романов «Исполнение желаний», «Два капитана», «Открытая книга».

Конспективность повести «Черновик человека» не случайна. Я писал ее как бы со связанными руками. Оставив позади «театр прозы» с его острыми поворотами и фейерверком неожиданностей, я робко вглядывался в обыкновенную жизнь, стараясь писать о ней так, чтобы светлые и темные черты чередовались в последовательности действительной, а не мнимой. Вот откуда взялись главы, состоящие из одной фразы, беглые намеки и лаконичность, подчас затрудняющая чтение. Впоследствии я понял, что и эта повесть была для меня школой реалистической прозы.

Летом тридцатого года я поехал в Сальские степи, чтобы посмотреть знаменитый зерносовхоз «Гигант». Ничего особенного не было в этой поездке. В «Гигант» ездили тогда очень многие, — работники совхоза даже жаловались, что делегации мешают работать. Но для меня, комнатного, погруженного в книги человека, эта поездка оказалась двойным открытием — открытием новых людей в новых, еще небывалых обстоятельствах и открытием собственной возможности писать об этих людях. Впрочем, в последней возможности пришлось убедиться не сразу. После десяти лет работы я, как начинающий литератор, бросился записывать решительно все, не имея никакого понятия о том, что буду писать — очерк, роман, пьесу. Вернувшись, я с глубокой тщательностью (на которую даже не считал себя способным) написал книгу путевых рассказов «Пролог».

Наступление на косный мир сложившейся в течение веков деревенской жизни, борьба за сознание крестьянина, остановившегося в изумлении перед тем, что совершили люди «Гиганта», — вот тема этой маленькой, но очень дорогой мне книги.

Каждый из нас может предъявить свой счет критике — кто длинней, а кто короче. Меня резко критиковали и до «Пролога». Но счет хотелось бы начать именно с этой книги. Мне труден был переход, о котором рассказано, выше. Я сомневался в своих силах, боялся, что у меня нет — или почти нет — того писательского зрения, без которого нечего было надеяться на удачу в новом, непривычном для меня жанре реалистического очерка-рассказа. По инерции, которая еще и до сей поры властвует над некоторыми критическими умами, меня встретили в штыки. Книга была разругана без малейшего снисхождения. Один из рецензентов обвинил меня, к моему изумлению, в контианстве. Почему не в кантианстве, которое в> равной мере < не имело ни малейшего отношения к моим путевым рассказам, — это осталось для меня неразрешенной загадкой.

Трудно передать то ощущение, с которым писались первые, главы романа «Исполнение желаний». Как будто впервые в жизни я взял в руки перо — так неловко, неумело приставлялась строка к строке, фраза к фразе. Мне казалось, что я совершенно разучился писать, — грустная догадка после тринадцати лет почти ежедневной работы! Все нужно начинать снова. Но как начинать? Стоит ли?

Я продолжал работать, преодолевая робость, даже ужас, охватывавший меня, когда после долгих часов труда удавалось написать лишь несколько фраз. И постепенно мне стало, ясно, что решительный поворот в. сторону реального изображения жизни должен был повлечь за собой совершенно, иную, чем прежде, стилевую манеру. До сих пор я писал стилистически сложно, не только не стремясь к простоте и отчетливости языка, но, нужно сознаться, стесняясь этой простоты, если она невольно, проступала. Теперь я стал писать самым обычным разговорным языком, в той единственно возможной манере, которая была продиктована переходом к совершенно новому для меня изображению действительности.

Но дело было не только в этом. Прежняя стилевая манера как бы позволяла. мне обходить те впечатления и размышления, то знание жизни, которым я действительно обладал, но которое казалось мне попросту скучным для художественной литературы. Теперь я догадался, что напрасно считал себя человеком, лишенным опыта и жизненных наблюдений.

Я знал Ленинградский университет двадцатых годов, в котором старое и новое столкнулись с необычайной остротой и силой. Для меня был ясен тимирязевский бунт одних профессоров и средневековая косность других. Мне была понятна жизнь архивов, застывшая, но хранящая тысячи тайн, и чтение рукописей было для меня увлекательным и азартным делом.

Опыт был, но, чтобы воспользоваться им, нужно было сделать (разумеется, для себя) открытие в литературе. Все пригодилось для «Исполнения желаний», даже семинар по древнерусской письменности, даже огромный рваный плащ, в котором (дань увлечению немецкими романтиками) я некогда ходил на этот семинар. С ключом в руках, очень веселый, я бродил по всему своему хозяйству и открывал разные потайные ящики и ларцы, хранившие полузабытый материал, от которого я до сих пор не видел никакого толку.

Впоследствии, перечитывая толстовские дневники, я понял, что беспощадный самоанализ был для Толстого ничем иным, как школой самопознания — психологической школой, определившей многое в его гениальных произведениях. Каждый из нас стремится выразить себя в своих книгах, и, работая над «Исполнением желаний», мне удалось впервые сознательно воспользоваться собственной, пока еще очень маленькой, школой самопознания.

Роман писался долго, более трех лет. Ключ, открывший для меня собственную юность, не мог, к сожалению, помочь в другой очень важной стороне дела. Пришлось оценить недавнее прошлое взглядом исторического романиста. Именно исторического, хотя действие романа происходит в конце двадцатых годов, а писался он в середине тридцатых. Огромное расстояние, которое пробежала страна за этот короткий срок, превратило современный материал в исторический, требующий другого, куда более сложного метода изучения.

Не полагаясь на память, я перелистывал газеты и журналы, расспрашивал товарищей по университету, словом, выстраивал (пока еще очень несмелой -рукой) исторический фон, декорацию эпохи. Дело немного облегчалось тем, что я был все-таки историком литературы, учившимся у очень строгих и требовательных учителей, так что чувствовал себя свободно в библиотеках. Но изучение людей, как известно, не является задачей истории литературы.

Не говорю уже о том, как много хлопот доставила работа над сюжетом «Исполнения желаний». Я всегда был и остался писателем сюжетным и никогда не понимал, почему это могучее оружие находится в пренебрежении у многих писателей и критиков, считающих, что сюжетность и второсортность — близкие, если не тождественные понятия. За пристрастие к острому сюжету критики преследовали меня всю жизнь, и, если бы не Горький, внушивший, еще когда я был юношей, что мне следует дорожить этой своей склонностью, я, вероятно, стал бы в конце концов писать бессюжетные, скучные произведения. Огромное значение композиции, над которой с таким упорством трудились Толстой, Тургенев, Достоевский, недооценено в нашей прозе.

В 1936 году в санатории под Ленинградом, где я отдыхал, зашла речь о романе Островского «Как закалялась сталь». Почтенный профессор холодно отозвался о книге. Его собеседник, молодой ученый, горячо возразил ему, и меня изумило волнение, с которым он защищал любимую книгу: он побледнел, он не мог удержаться от резких выражений.

Спор этот глубоко заинтересовал меня — в ту пору я задумал роман, посвященный истории современного молодого человека.

Мы оказались за одним столиком. Новый знакомый был сумрачен, утомлен, и мы разговорились не сразу. Но день ото дня наши отношения становились все ближе. Это был человек, в котором горячность соединялась с прямодушием, а упорство — с удивительной определенностью цели. Он умел добиваться успеха в любом деле, будь то даже партия в карамболь, которым мы тогда увлекались. Ясный ум и способность к глубокому чувству были видны в каждом его суждении.

В течение шести вечеров он рассказал мне историю своей жизни — необыкновенную, потому что она была полна необыкновенных событий, и в то же время похожую на жизнь сотен других советских людей. Я слушал, потом стал записывать, и эти сорок или пятьдесят страниц легли в основу романа «Два капитана».

Вернувшись домой, я с жаром принялся за работу и закончил ее в три месяца с непривычной легкостью и быстротой. Рукопись была отправлена в один из московских журналов и возвращена с вежливым, но вполне определенным отказом.

Неудача была болезненная, острая. Я отложил рукопись и принялся, за давно задуманную книгу о великом русском геометре Лобачевском.

…Я не написал роман о Лобачевском, хотя провел более полугода за чтением печатных и рукописных материалов. Мне казалось, что без ясного понимания того, чему была отдана жизнь ученого, написать о нем невозможно, а в математике я никогда не был силен. И после долгого раздумья я вернулся к первому, неудавшемуся наброску «Двух капитанов».

Прошло ли время, необходимое для того, чтобы оценить написанное другими глазами, или помогло изучение Лобачевского — не знаю. Но, перечитав рукопись, я сразу понял, что в ней не хватает основного — взгляда главного героя на собственную жизнь, идеала, которому он следовал, картины советского общества, которому он был обязан своим развитием. Между мной и моим героем была огромная разница в возрасте, образовании, происхождении. Я искал сложных решений там, где для него все было просто. «Вы знаете, кем бы я стал, если бы не революция? Разбойником», — мне вспомнились эти слова, которыми за; кончил рассказ мой собеседник. Увидеть мир глазами юноши, потрясенного идеей справедливости, — эта задача представилась мне во всем ее значении. И я решил — впервые в жизни — писать роман от первого лица.

С первых же страниц я намеревался не давать воли воображению. И действительно, даже столь необычные подробности, как немота маленького Сани, не придуманы мной. Его мать и отец, сестра и товарищи написаны именно такими, какими они впервые предстали в рассказе случайного знакомого, впоследствии ставшего. моим другом. Но воображение все-таки пригодилось. О некоторых героях будущей книги я знал очень мало. Например, Кораблев был нарисован лишь двумя-тремя чертами: острый, внимательный взгляд, неизменно заставлявший школьников говорить правду, усы, трость и способность засиживаться над книгой до глубокой ночи. Остальное должен был дорисовать автор.

В сущности, услышанная мной история была очень проста. Это была история мальчика, у которого было трудное детство и которого воспитали люди, ставшие для него родными и поддержавшие мечту, с ранних лет загоревшуюся в его прямом и справедливом сердце.

Почти все обстоятельства жизни этого мальчика, потом юноши и взрослого человека, сохранены в «Двух капитанах». Но детство его проходило на Средней Волге, школьные годы в Ташкенте — места, которые я знаю сравнительно плохо. Поэтому я перенес место действия в свой родной городок/ назвав его Энском. Недаром же мои земляки легко разгадывают подлинное название города, в котором родился и вырос Саня Григорьев! Мои школьные годы (последние классы) протекли в Москве, и московскую школу начала двадцатых годов было легче изобразить, чем ташкентскую, которую я никогда не видел.

Когда были написаны первые главы о детстве Сани Григорьева в Энске, мне стало ясно, что в этом маленьком городке должно произойти нечто необычайное — случай, событие, встреча. Роман писался в годы, принесшие огромные, захватывающие воображение победы в Арктике, и я понял, что «необычайное», которое я искал, — это свет арктических звезд, случайно упавший в маленький, заброшенный город.

И, вернувшись к первой странице, я рассказал историю утонувшего почтальона и привел письмо штурмана Климова, открывшее вторую линию романа. Казалось бы, что общего между трагической историей девятилетнего мальчика, оставшегося сиротой, и историей капитана, пытавшегося пройти в одну навигацию Великий Северный морской путь? Но общее было. Так впервые мелькнула мысль о двух капитанах.

Должен заметить, что неоценимую помощь в изучении летного дела оказал мне старший лейтенант С. Я. Клебанов, героически погибший в 1943 году. Это был талантливый летчик и прекрасный, чистый человек. Я гордился его дружбой. Работая над вторым томом, я наткнулся (среди материалов Комиссии по изучению Отечественной войны) на отзывы однополчан С. Я. Клебанова и убедился в том, что они думали о нем так же, как я.

Трудно или даже невозможно с исчерпывающей полнотой ответить на вопрос, как создается та или другая фигура героя литературного произведения, в особенности если рассказ ведется от первого лица. Помимо наблюдений, воспоминаний, впечатлений, в книгу вошли исторические материалы, которые понадобились для рассказа о капитане Татаринове.

Не следует, разумеется, искать это имя в энциклопедических словарях. Не следует доказывать, как это сделал один мальчик на уроке географии, что Северную Землю открыл Татаринов. Для моего «старшего капитана» я воспользовался историей двух отважных завоевателей Крайнего Севера. У одного взял мужественный и открытый характер, чистоту мысли, ясность цели — все, что отличает человека большой души. Это был Седов. У другого — фактическую историю его путешествия. Это был Брусилов. Дрейф моей «Святой Марии» совершенно точно повторяет дрейф брусиловской «Святой Анны». Дневник штурмана Климова, приведенный в романе, полностью основан на дневнике штурмана «Святой Анны» Альбанова — одного из двух оставшихся в живых участников этой трагической экспедиции. Однако только исторические материалы показались мне недостаточными. Я знал, что в Ленинграде живет художник и писатель Николай Васильевич Пинегин, друг Седова, один из тех, кто после его гибели привел шхуну «Святой Фока» на Большую землю. Мы встретились, и Пинегин не только рассказал много нового о Седове, не только с необычайной отчетливостью нарисовал его облик, но объяснил трагедию его жизни — жизни великого исследователя и путешественника, который был не признан и оклеветан реакционными слоями общества царской России. Кстати сказать, во время одной из наших встреч Пинегин угостил меня консервами, которые в 1914 году подобрал на мысе Флора, и, к моему изумлению, они оказались превосходными. Упоминаю об этой мелочи по той причине, что она характерна для Пинегина и для его «полярного» дома.

Впоследствии, когда первый том был уже закончен, много любопытного сообщила мне вдова Седова.

Летом 1941 года я усиленно работал над вторым томом, в котором хотелось широко использовать историю поисков знаменитого летчика Леваневского. План был уже окончательно обдуман, материалы изучены, первые главы написаны. Известный ученый-полярник В. Ю. Визе одобрил содержание будущих «арктических» глав и рассказал много нового о работе поисковых партий. Но началась война, и мне пришлось надолго оставить мысль об окончании романа. Я писал фронтовые корреспонденции, военные очерки, рассказы. Однако, должно быть, надежда на возвращение к «Двум капитанам» не совсем покинула меня, иначе я не обратился бы к редактору «Известий» с просьбой отправить меня на Северный флот. Именно там, среди летчиков и подводников Северного флота, я понял, в каком направлении нужно работать над вторым томом, романа. Мне стало ясно, что облик героев книги будет расплывчат, неясен, если не рассказать о том, как они перенесли тяжелые испытания войны и победили.

По книгам, по рассказам, по личным впечатлениям я знал, что представляла собой в мирное время жизнь тех, кто, не жалея сил, самоотверженно трудился над превращением Крайнего Севера в гостеприимный край — открывал его неисчислимые богатства, строил города, пристани, шахты, заводы. Теперь, во время войны, я увидел, как вся эта энергия была брошена на защиту родных мест. Мне могут возразить, что в каждом уголке нашей страны произошло то же самое. Конечно да, но суровая обстановка Крайнего Севера придала этому повороту особенный характер.

На одном литературном вечере в общежитии МГУ — это было вскоре после войны — зашла речь о том, что у нас совершенно нет книг, посвященных росту творческого сознания в науке. «А между тем, — сказала одна пылкая девушка, очень сердившаяся за это на советскую литературу, — наука проникла в самую глубину нашей жизни».

Девушка была совершенно права. Но едва ли она ясно представляла себе тот объем труда, который нужно вложить в произведение, посвященное людям науки.

В сущности, на протяжении всех пятидесяти лет работы я с разных сторон подходил к подобному произведению. Мой первый рассказ, «Одиннадцатая аксиома», был послан на конкурс начинающих писателей под девизом: «Искусство должно строиться на формулах точных наук». Я пытался рассказать жизнь Лобачевского. В «Исполнении желаний» изображены поиски и надежды молодого историка литературы. В конце шестидесятых годов я опубликовал роман «Двойной портрет», а в конце семидесятых — роман «Двухчасовая прогулка», оба рассказывают о жизни наших биологов. Мне всегда казалось, что самые принципы научного творчества поучительны и важны для писателя, недаром изучение их всегда с такой плодотворностью отражалось в литературе.

Но как подойти к делу? На каком научном материале остановиться? Должен ли он иметь познавательный характер или войдет в общий исторический фон?

Эти и многие другие вопросы решились сами собой, когда я остановился на микробиологии. Русскую микробиологию всегда вели вперед люди сильного характера, смелые оптимисты, готовые к самопожертвованию и ясно представляющие то место, которое предстоит занять этой молодой науке среди других наук о природе. Таковы Мечников, Заболотный, Гамалея. Эти высокие традиции сохранились и в наше время.

Работая над «Двумя капитанами», я окружил себя книгами по авиации и истории Арктики. Теперь их место заняли микробиологические труды, и они оказались гораздо сложнее. Прежде всего нужно было научиться читать эти труды не так, как читают их сами ученые. Восстановить ход мысли автора, прочесть за сухими, краткими строками научной статьи то, чем жил этот человек, понять историю и смысл борьбы против врагов (а иногда и друзей), которая почти всегда присутствует в научной работе, — вот задача, без решения которой нечего было и браться за подобную тему. Нужно понять то, что ученый выносит за скобки, — психологию своего творчества.

Другая — и еще большая — трудность заключалась в том, что в основе задуманного романа (я принялся за него вскоре после «Двух капитанов») лежала история женщины, рассказанная ею самой.

Герой «Двух капитанов» был все-таки близок мне, несмотря на всю разницу возраста и образования. В «Открытой книге» рассказ ведется от лица девочки, потом девушки, потом от лица вполне сложившегося человека — голос рассказчицы, ее отношение к близким, к самой себе, к своему делу меняются от части к части. Меняются стилевые особенности, подчеркивающие ступени развивающегося сознания. Присоедините к этому необходимость профессионального колорита — ведь героиня трудным путем приходит в сложную, быстро развивающуюся область науки…

И в прежних книгах немало труда стоило мне то, что лишь приблизительно можно назвать историческим фоном. Действие трилогии «Открытая книга» происходит в течение тридцати пяти лет. Нечего говорить, как важно было показать характерные черты этого времени - и не только характерные, но тесно связанные с развитием науки. Память легко обманывает, и каждый, даже незначительный, факт прошлого требует тщательной проверки. Ошибиться нельзя даже в мелочах. Попробуйте допустить неточность, и двадцать читателей с обидной снисходительностью немедленно на нее укажут. Во второй части романа я отправил своих героев на сельскохозяйственную выставку в двухэтажном автобусе. «Ошибка!—уличили читатели. — На выставку в 1940 году ходил двухэтажный троллейбус». В «Двух капитанах» я воспользовался весьма неразборчивым факсимиле письма лейтенанта Брусилова к матери, и один дотошный школьник не только добрался до источника, но и доказал мне, что два слова брусиловского письма были прочитаны неверно.

Но не только потому «Открытая книга» писалась так медленно и с таким трудом, что надо было читать книги но микробиологии или тщательно изучать «исторический фон». На протяжении почти десяти лет мне приходилось бороться за эту книгу главным образом с критиками, которые то упрекали меня за то, что я слишком много занимался темой любви, как будто в нашей стране перестали влюбляться, тосковать, читать стихи, мечтать или даже умирать от любви; то убеждали расстаться с моими «неполноценными героями» и заняться другими, положительными во всех отношениях. Однако мне удалось перешагнуть через настойчивое стремление направить роман по другому пути, нисколько меня не интересовавшему и, в сущности, далекому от поставленной задачи. Это не относится к серьезным критическим разборам романа, которые помогли мне нарисовать — разумеется, по мере сил и умения — духовный рост человека в связи с ростом его научного сознания.

Сюжет романа — история открытия, оказавшего глубокое влияние на развитие медицинской науки, начавшего в этой науке новую эру. Но, работая над третьей частью, я понял, что история Тани Власенковой давно вышла за пределы этого сюжета.

Роман — итог долголетних наблюдений; в характере героини я стремился соединить черты, присущие многим женщинам, работающим в нашей науке. Однако в третьей части, рассказывающей о тяжких бедствиях войны, об испытаниях, постигших нас в послевоенный период, я шел но следам лишь одной, вполне определенной биографии. Типична ли она — пускай об этом судит читатель. Сталинград, научная дуэль с оксфордским ученым, арест Андрея не выдуманы мной. Имена, конечно, изменены. Начиная с третьей части книга как бы сама стала писать себя, мне оставалось только следить, чтобы главная тема не утонула в подробностях — болезненно памятных, слишком многочисленных и, следовательно, требующих отбора.

Лев Толстой говорил, что его герои действуют не так, как он им приказывает, а так, как они не могут не действовать. Думаю, что этот закон является одним из самых важных законов реалистической прозы.

Именно этот закон руководил мной при работе над романом «Двойной портрет», который,, мне кажется, стоит выше других моих книг о людях науки.

Я не буду касаться подробностей — их читатель найдет в книге «Вечерний день», входящей в это Собрание. Мне хочется отметить только одну черту, которая в «Двойном портрете» имела решающее значение. Восемь лет работы над «Открытой книгой» не прошли даром. Я понял, что в романе о людях науки познавательная сторона (стоившая так много труда), в сущности, не является предметом искусства и нужна только в том случае,, когда она органически входит в сюжет.

Основная цель деятельности Татьяны Власенковой не изменилась бы, если бы она была физиком или астрономом. В любом случае ее научные поиски были бы неразрывно связаны с нравственной позицией в жизни, и это, кстати, перекликается с упомянутой выше мыслью Толстого: люди науки, подобно литературным героям, действуют так, как они не могут не действовать. Интересы науки и интересы общества в данном случае должны совпадать. В «Двойном портрете» не нашлось места для деклараций. Роман построен на остром столкновении между истинной и ложной наукой, и чтобы объяснить всю сложность этого столкновения, я был вынужден ввести автора — старая находка, которой еще в конце двадцатых годов я воспользовался в романе «Художник неизвестен». Но в недавней книге «Двухчасовая прогулка» декларация понадобилась, и ее произносит главный герой — биолог Коншин. Вот как он рисует портрет человека науки: «Дело в том, что порядочность неразрывно связана с независимостью от мелочей,, от предвзятости, от ложных отношений. Там, наверху, в сфере идей, где, казалось бы, кончается логика, он должен мыслить с полной, окончательной искренностью. Он просто вынужден быть порядочным человеком, потому что знает, что его открытие будет проверено в сотнях лаборатории. На него смотрят тысячи глаз. Он — перед лицом совести, а с ней шутки плохи. Потому что когда ученый лишается совести, наступает самое страшное: научная смерть».

Следует отметить еще одну особенность, от которой я отказался после «Открытой книги», — уникальность, мировое значение научного подвига, неразрывно связанные с сюжетом. В «Двухчасовой прогулке» нет уникальности. Читатель не имеет никакого представления, чем занимается Коншин. Герои этой книги полны стойкости, мужества, глубокого интереса, сильного воображения и такими — это подразумевается — они должны оставаться, занимаясь не только открытиями, обнадеживающими человечество, но и самой будничной, повторяющейся, ежедневной работой.

Сюжет, бегло рассказанный на страничке фронтового блокнота, с первого взгляда показался невероятным. Именно поэтому захотелось превратить его в повесть.

Я начал с того, что отправился к адмиралу А. Г. Головко, одному из самых лучших наших флотоводцев, и спросил, не приснился ли мне этот сюжет, записанный со слов одного моряка в 1943 году.

— Может быть, рассказчик сочинил эту историю?

— Нет, — ответил адмирал. — Он рассказал вам правду.

Я взялся за работу немедленно и очень скоро почувствовал, что у меня не хватает — мало сказать, материала — чувства материала, воздуха литературы. Действие происходит на Крайнем Севере, а я не был там без малого двадцать лет. Среди героев — торговые и военные моряки. С торговыми я почти не встречался, а военных знавал давно, работая военкором на Северном флоте.

Я отложил едва начатую работу и по совету А. Г. Головко отправился на Крайний Север.

Нужно было найти очень старый пароход торгового флота, принадлежавший некогда Соловецкому монастырю, — он входил в «божественную» флотилию, состоявшую из трех пароходов: «Вера», «Надежда» и «Любовь». Увы, приехав в Мурманск, я узнал, что его давно отправили на разделочную базу! Мне было предложено осмотреть другой пароход, не менее старый. По всем его каютам и трюмам вместе со мной проворно лазал почтенный, уходящий на пенсию капитан дальнего плавания. Сперва он рассказал историю своей жизни, потом историю парохода — трудно сказать, какая из них была интереснее.

Действие повести происходит на движущемся судне, и необходимо было ясно представить себе его путь — сначала на карте, а потом на деле. В середине дня мы пошли из Мурманска на одну из военно-морских баз на берегу Кольского залива. Я понял в этот день, что не заметил в годы войны всей красоты северной природы — тогда было не до красоты. В то время природа Крайнего Севера взвешивалась на весах — сперва обороны, а потом — наступления.

Писать на быстро идущем катере трудно, но я не отрывал карандаша от блокнота. Команда помогала мне. Рулевой пригласил на мостик, где записывать под свежим ветром стало еще труднее. Моторист, не забывая своих обязанностей, показывал светлые фигуры облаков на темно-синем раскачивающемся небе.

На катере был коренной северянин, старый моряк. В конце концов и он втянулся в наше занятие, обнаружив, к своему удивлению, что сорок, лет прожил перед лицом беспрерывно совершающегося чуда.

Вот как выглядело это чудо, когда мы шли на базу: под освещенными снизу неподвижными облаками стоял застывший, тихий пожар, а в глубине этого размазанного, как на полотнах Ван-Гога, пожара другие, легкие облака стремительно летели прямо в каменную линию сопок. Маленькая луна, стоявшая спиной к солнцу, затерялась в огромном, опрокинувшемся овале неба. Все казалось неподвижным в этом овале, и все было в беспрерывном, плывущем движении.

Вернувшись в Мурманск, я встретился с новым консультантом, новым доброжелателем будущей повести — опытным моряком. Но на этот раз разговор шел в другом направлении. Надо было узнать о своих героях больше, чем я хотел сообщить читателю. Для того чтобы отчетливо представить себе человека, о котором ты пишешь, нужны подробности, которые подчас остаются в черновиках, в набросках. Черновик характера — вот понятие, занимающее в рукописи гораздо большее место, чем в книге. Именно в этих черновиках нужно искать ключ к жизни героя, ту сущностьбез которой нельзя нарисовать его образ.

Последние дни на Крайнем Севере были отданы Мурманску. В годы войны моряки называли его «свободной охотой». Я бродил по городу без цели, записывая все, что могло (или не могло) пригодиться. Немцы сбросили на Мурманск едва ли не больше бомб, чем на Мальту. Рубленый деревянный город был сожжен дотла. На месте пепелища поднялась большая красивая столица Заполярья/ Но мне был нужен старый город, а я не мог его найти, как ни искал. Исчез бесследно знаменитый квартал «Шанхай», в котором когда-то шумно проводили время моряки, приходившие сюда со всех широт на иностранных пароходах. Современный стадион построен в центре города, на месте громадного оврага. Удалось найти лишь несколько старых, почерневших деревянных домов. Я зарисовал их. И, вернувшись в Москву, принялся за повесть «Семь пар нечистых».

Лет восемь тому назад мне позвонил почтенный ученый, с которым я встречался очень редко — на новогодних вечерах в доме общих знакомых. Он производил впечатление человека сдержанного, скромного, прожившего такую же сознательно ограниченную, сдержанную жизнь. Мне не случалось слышать его мнений ни в политических, ни в научных разговорах. Вместе с тем он был всегда прелестно старомоден, естественно вежлив, за столом неизменно читал сатирические стихи, написанные к случаю и попадавшие, видимо, прямо в цель, для меня иногда неясную, потому что я был все-таки далек от этого давно сложившегося круга.

И вдруг этот человек — будем называть его Р. — неожиданно позвонил по телефону и спросил, не хочу ли я познакомиться с многолетней перепиской между ним и… Он назвал незнакомую фамилию, которую я сразу же забыл.

В юности, занимаясь древней русской литературой, я проводил целые дни в архивах, и с тех пор чувство острого интереса к тайне неопубликованной рукописи не покидало меня. Когда Р. позвонил, оно зажглось, как в старину зажигался трут от искры кремня — неярко, но надежно и деловито. Я поблагодарил, и вскоре он привез три аккуратно переплетенных коричневых тома.

Неловкость прикосновения к чужой, неизвестной жизни невольно окрасила наш разговор. Это были именно прикосновения, застенчивые с его стороны и более чем осторожные с моей.

— Она жила в Турции, на Корсике, в Париже. Мы переписывались до конца 1935 года… Здесь много о живописи, — заметил он, когда я стал перелистывать письма. — Она была художницей.

— Трудная жизнь?

— О да. — Р. помолчал. — Вам, может быть, покажется странным, что письма переплетены, Я сделал это осенью сорок первого года, когда бомбили Москву. Подобрал по датам и переплел.

Я спросил о судьбе его корреспондентки — жива ли она?

— Не знаю.

— И вы не пытались разыскать ее?

— Она сама нашла бы меня, если бы это оказалось возможным, — сказал он поспешно.

Я сидел на диване, он в кресле поодаль. В комнате постепенно устанавливались сумерки короткого дня, и мой гость как будто ушел от меня, может быть, потому, что он как раз и был цвета этого раннего зимнего вечера со своим правильным бледным лицом и желтовато-седой шевелюрой. Я зажег лампу, все преобразилось. Но странное ощущение, что он все-таки ушел, осталось. Таким был и разговор: мы говорили о письмах и в то же время как будто старались забыть о них.

— Но ведь если она жива…

— Ну и что ж! — слабо улыбнувшись, сказал он. — Она привыкла к неожиданностям с моей стороны.

Потом я проводил его и, вернувшись к себе, взглянул на три коричневых тома как на воплощение чужой, неведомой жизни, вдруг ворвавшейся ко мне и потребовавшей заботы и вдохновенья. Но, может быть, в этих письмах нет ничего, кроме плоской обстоятельности, столь же скучной в наши дни, как и в начале века?

Я был занят тогда романом «Двойной портрет» — глубоко волновавшей меня работой, и письма пролежали в архиве — не помню, может быть, год. Потом я купил сильную лупу и попросил мою добрую знакомую, машинистку, знающую языки (в письмах было много иностранных выражений) открыть для меня этот неведомый мир, состоявший из писем с вложенными в конверты засушенными цветами, секреток, заклеенных цветными облатками, старомодных телеграмм и торопливых — иногда в два-три слова — открыток…

…Упорная, последовательная, тщательная работа продолжалась долго. В сущности, она почти не отличалась от труда текстолога, изучающего варианты вновь открытого текста. Ведь будущей героине — я назвал ее Лизой Тураевой — не могло и в голову прийти, что когда-нибудь не только Р. прочтет ее торопливые, неразборчивые, подчас беспечные письма.

Когда работа была окончена — на столе лежал свод писем с 1910 по 1935 год, писем из Перми, Казани, Санкт-Петербурга, Москвы, Парижа, Бонифачо (Корсика) и Стамбула. Передо мной постепенно, год за годом, стала раскрываться жизнь девочки, потом женщины, смелой, взыскательной, воспитавшейся в суровой школе искусства, внутренне свободной, всегда стремившейся к задаче, которая была выше ее. сил.

Как же должен был я в этом случае поступить? Имел ли я право воспользоваться этими письмами, — ведь самые близкие из моих друзей никогда не открывались передо мной с такой искренностью и полнотой?

Я мог бы придумать занимательную историю о том, как попали ко мне эти письма. Более того, я начал писать ее. Склонность к странностям и неожиданностям, так долго украшавшая мою жизнь, снова пригодилась бы, и читатель, может быть, поверил бы этой истории, если бы она была написана достоверно. Но впервые в жизни захотелось отстранить или даже забыть свою любимую склонность. Что-то ложное почудилось в самой попытке подтвердить подлинность этих писем событиями, созданными воображением.

Прежде всего я должен был, без сомнения, узнать, жива ли будущая «Лиза Тураева». Удалось найти в Москве людей, которые некогда знали ее, а через них — ее парижских знакомых. Седьмого февраля 1967 года я получил письмо от ее соседки — грустное письмо, в котором бегло (и неточно) была рассказана жизнь моей героини. Упоминалось о том, что она умерла весной 1938 или 1939 года. В этом письме были и другие, драгоценные строчки: «У нас в комнате висят три ее вещи: мой портрет маслом, натюрморт — пионы и акварель — скалы на Корсике».

Я не мог написать роман о художнице, не зная ее картин.

Идя по следам «Лизы Тураевой» изо дня в день, из месяца в месяц, я сам как бы невольно становился ею. На столе появились книги, и в частности, о византийском искусстве, которым занималась моя героиня. Я вспомнил, что образ Византии впервые возник передо мной очень давно, в начале двадцатых годов, когда я был студентом Ленинградского университета. Фотографии ранних работ «Лизы» сохранились у Р. — она присылала ему и оригинальные рисунки, среди которых есть несколько превосходных. Я попросил его показать все, что у него сохранилось. Он приехал — и это была совсем другая встреча, убедившая меня в том, что я уже работаю над романом, хотя не написал еще ни одной строчки. Теперь ни я, ни, кажется, он не чувствовали неловкости вмешательства в чужую жизнь. Теперь я не только узнал свою будущую героиню, я полюбил ее. Читая ее письма, я уже не мог размышлять над ними, как прежде, с холодностью профессионала. Впервые с такой вещественностью я понял знаменитую фразу Флобера: «Эмма — это я».

Разговор начался осторожно, издалека. Снова была зима, но не вечер, а утро с заледеневшим после оттепели снегом на ветках распрямившихся елей. И Р. был другой. Он не позволил встретить себя на станции, пришел сам и, снимая шубу, сказал, что давно не дышалось ему так легко: «Надо жить за городом, вы правы». Я усадил его на веранде, среди солнечных зайчиков, вдруг начинавших бродить по стенам, когда ветер встряхивал лес.

— Не знаю, чем я заслужил ваше доверие, но подарок, который вы мне сделали, переоценить невозможно. Вы помните, я спросил вас: «А если она жива…»? Теперь я почти убежден, что она сама разрешила бы мне опубликовать эти письма. Она сказалась в них отчетливо, живо, и, может быть, самое дорогое заключалось в том, что она не только любила вас. Она вас понимала.

У него был серьезный, вспоминающий взгляд, когда я приписал Р. теорию сознательного одиночества и подтвердил ее цитатами из писем.

— Нет, не одиночество, почему же? — мягко возразил он. — Скорее страх перед машинальностью. Мещанство зависимости — вот что меня тогда пугало. Молодость-то ведь была задавленная, нищая! Много унижений в том возрасте, когда складывается характер, много чтения и мало сна. Спать хотелось постоянно — опасное, кстати сказать, состояние! Вы помните чеховскую Варьку, которой так хочется спать, что она душит ребенка? Были, конечно, и теории. Кратко одну из них можно было выразить так: «Ну, подождите же, я вам еще покажу!»

— Это относилось к женщинам?

Он улыбнулся, лицо смягчилось, глаза потеплели..

— Мы познакомились на гимназическом балу в Симбирске, и я, разумеется, не придал этой встрече значения. Но она была уже и грациозная, и смелая, словом, та самая, которую вы сегодня решили защищать от меня.

Он снова улыбнулся, на этот раз грустно.

— А я в те годы как раз добрался до своей гамсуновской свободы. Это было в тысяча девятьсот двенадцатом году — Гамсун был тогда моим богом. Зарабатывал я уроками очень недурна, до тридцати пяти рублей в месяц. И мечтал о свободе личности, не прописной, а подлинной — предприятие для нашего великого столетия почти фантастическое.

Мы стали рассматривать рисунки будущей «Лизы Тураевой», которые он принес. Снова понадобилась сильная лупа. Даже по фотографиям ее единственной выставки в Париже был виден бесспорный, оригинальный талант.

Р. снова заговорил:

— Жизнь шла между нашими редкими встречами. Сестер своих я вырастил, мать обеспечил, устроил. В двадцать восемь лет я был уже профессором Казанского политехнического института. Работы мои печатались не только у нас, но и за границей. Это, кстати сказать, и помогло: мне поехать в Париж. Знаменитый ученый хлопотал о моей визе. Ему, конечно, не могли отказать. И вот Париж…

Все осталось по-прежнему — свежее зимнее утро, много света на застекленной веранде и сам Р., сидевший в кресле, как на сцене, среди солнечных зайчиков, вспыхивавших, когда ветер раскачивал сосны. Но что-то новое появилось в его ровном голосе, в бледном лице. Словно где-то в самом себе он снова остановился перед невидимой, непреодолимой преградой…

Весной 1968 года я провел две недели в Праге. Меня пригласил Союз чехословацких писателей.

Для меня Прага — город монументального, разноцветного и легкомысленного средневековья, место действия, моих юношеских рассказов, в которых бесшумно, как в театре теней, действуют ландскнехты, фокусники, и монахи. Я люблю Прагу. Без дела я бродил по садам и паркам, обедал в уютных маленьких ресторанах под Пражским градом и подолгу сидел, на берегу Влтавы.

Рукопись «романа в письмах», разумеется, осталась в Москве, но я продолжал думать о нем. Более того, казалось, что он исподволь, неслышно идет за мной по пятам, прислушиваясь к тому, о чем думалось и говорилось в Праге.

Я вспомнил, что здесь до середины двадцатых годов жила Марина Цветаева, с которой была хорошо знакома моя «Лиза Тураева», — и в тот же день стоял на Шведской улице, пытаясь полусловесно-полуграфически нарисовать в блокноте виллу, в которой, по словам моей спутницы — чехословацкого литературоведа, жила Цветаева. Впоследствии выяснилось, что это ошибка.

Моя спутница занималась Цветаевой, знала круг ее знакомых, и в назначенный день мы пришли в дом «пани профессорки» — так она почтительно называла хозяйку этого единственного в своем роде дома. Две комнаты были полны произведениями искусства — живописью, керамикой, бронзой, стеклом, деревянной скульптурой. Пани профессорка в течение многих лет читала лекции в Карловом университете. Я рассказал ей историю будущей книги, и она заинтересовалась именно той стороной, о которой мне не хотелось говорить.

— Как, любили друг друга двадцать пять лет? — с женским любопытством спросила она. — А, понимаю! Они почти не встречались. Я не верю в эту исключительность. Может быть, вы пишете новую Манон Леско?

Я засмеялся. Пани профессорка — живая, быстрая старая дама, с еще красивым лицом — была умна.

Ее коллекции не мешали нам говорить о Цветаевой, может быть, потому, что во всем, что она рассказывала, был оттенок беглости. Многое отбрасывалось, но как-то так, что самое главное все-таки оставалось. Так рассказала она о «разреженном пространстве», которое самопроизвольно возникало вокруг Цветаевой, и одних — самовлюбленных, праздных — отталкивало, а других — привлекало.

Перешли к живописи — и первой была показана иконка Гончаровой, на доске, состоящей из двух половинок. Потом из каморки, которая была битком набита холстами, стоявшими вдоль стен, пани профессорка вытащила работу, автора которой я узнал с первого взгляда. Это был портрет женщины в черном, в высокой кружевной наколке, молящейся, «стоя на коленях. Она была написана на фоне, в котором грозно-предостерегающе сливались цвета, и в том, как она выплывала из этого фона, было заметно усилие, отразившееся в ее задумчивом, прекрасном лице. Портрет был мастерский, передававший, кстати сказать, и то незамечанье собственной красоты, которое свойственно гордым женщинам, не ставящим ее ни в грош и даже презирающим впечатление, которое они производят. На пустом уголке полотна была небрежная подпись: подлинная фамилия моей героини.

— Ну как? — спросила пани профессорка.

Я ответил, что работа первоклассная и что меня глубоко занимает судьба художницы, о которой я собираюсь написать роман.

— В самом деле? Как-то в Париже меня повез к ней маршан, и я купила у нее две картины. Вторая называется «Малярия в Порто-Веккьо». Я подарила ее.

Жизнь, о которой я рассказываю в романе «Перед зеркалом», в сущности, проста. Но над ней стоит знак истории. Я не стремился перекинуть мост между людьми двадцатых и шестидесятых годов. Искусство не останавливается, даже когда оно умолкает. В знаменитом армянском музее древних рукописей Матенадаран хранятся неразгаданные, еще никем не сыгранные ноты. Мало надежды, что молодые люди нашего времени услышат в моей книге великую музыку русской живописи начала двадцатых годов с ее мерным чередованием отчаянья и надежды. Но даже отзвуки, если они донесутся до них, заставят задуматься о многом.

Трилогия «Освещенные окна» не просто «связана» с книгой «Неизвестный друг» — она представляет собой нечто вроде расширенного и углубленного варианта этой книги. Корней Иванович Чуковский, мнение которого всегда было для меня бесценным, предсказал, что читатель холодно встретит повесть «Неизвестный друг»: «Он не простит вам иронии над самим собой». Именно с этого разговора начинается трилогия «Освещенные окна», и оценка К. Чуковского не была забыта, когда я принялся за работу. И еще одно: впервые я решил не давать воли воображению, без которого до сих пор не обошлась ни одна моя книга. Только правда, только то, что я пережил, только то, что я услышал от моих родных и друзей, которым я доверял безгранично! И надо признаться, это было трудное решение, тем более что, рассказывая правду, я не отказывался от опыта художника-романиста — опыта, который дался мне с большим трудом.

Я уже писал о том, как в начале тридцатых годов добрался в «Исполнении желаний» до реалистической прозы. Но это было совсем другое. Работая над «Освещенными окнами», я искал «поэзию достоверности» — ведь в достоверности, если она основана на нравственной задаче, всегда есть оттенок поэзии, как бы жизнь ни была трудна. Разумеется, слово «я» очень часто встречается в трилогии, но мне кажется, что читатель не должен укорять меня за это. «Я» бывает всякое — самоограниченное, самовлюбленное, не умеющее или не способное видеть себя со стороны. В «Освещенных окнах» «я» — всматривающееся, останавливающееся перед загадками детства и юности и пытающееся их разгадать. Я писал эту книгу не как бесстрастный очевидец нашей литературной жизни, а как участник, для которого была бесконечно дорога каждая истинная удача, каждый заслуженный успех. Не надо забывать, что это была пора, когда впервые появились Бабель, Зощенко, Тихонов, Тынянов.

К «Освещенным окнам» тесно примыкают другие автобиографические книги — «Собеседник» и «Вечерний день». Нельзя назвать их продолжением трилогии «Освещенные окна», но не составляет никакого труда перекинуть мост, который соединит их прочно и надежно. Мне кажется, что этому может в особенности помочь «Вечерний день» —книга, разделенная на главы-десятилетия (от двадцатых до шестидесятых) и представляющая собой как бы фон на котором, то замедляя, то ускоряя свое развитие, существовала наша литература. В основе ее лежит мой архив — неопубликованные заметки, дневники, письма. Эту книгу, пожалуй, можно назвать отражением моего архива — отражением далеко не полным, может быть, даже неясным, но искренним в той мере, в которой должна быть искренней и правдивой документальная проза. Впрочем, неполнота объясняется просто: я воспользовался лишь частые архива, насчитывающего более тысячи «единиц хранения».

Меня часто спрашивают, как я работаю. Боюсь, что, если бы я попытался ответить на этот вопрос, со мной случилось бы то же, что с сороконожкой, которая, стараясь объяснить, как она ходит, запуталась и разучилась ходить. В ранние годы я тщательно разрабатывал план — главу за главой. Так было с романом о Лобачевском: план был обстоятельный, а роман остался ненаписанным. Потом я стал свободнее обращаться с планом. Я уже знал, что он сильно меняется, когда начинаешь писать.

Как правило, мне не удается написать больше одного печатного листа в месяц. Завидую людям, которые пишут быстро, и постоянно стараюсь узнать их секрет. Один из моих друзей работает так: быстро пишет все, что приходит в голову, а потом оставляет из написанного одну треть. Я попробовал писать, как он, и выбросил из написанного половину. Получилось еще медленнее. Иной опытный писатель много раз отделывает, оттачивает написанную фразу и больше к ней не возвращается. Я пишу иначе: передо мной лежат два листа бумаги. На одном набрасываю фразу, потом, обдумав, переношу на другой. Это и есть черновик. На его полях я, в свою очередь, делаю поправки. За черновиком следует два или три варианта.

Другая, и, может быть, не менее трудная, работа начинается, когда возвращаешься к старым книгам, надеясь сделать их отчетливее, стройнее. Дважды — в 1935 и в 1955 годах — я возвращался к роману «Исполнение желаний». С каждым новым изданием старался улучшить роман «Открытая книга». Все это в полной мере относится к настоящему Собранию. Готовя его к печати, я не мог оставить без перемен многие, прежде казавшиеся мне вполне законченными страницы. Но ранние рассказы и повести, написанные молодым человеком, я оставил без изменений. Первый том печатается по текстам двадцатых годов.

…Время от времени я кладу перед собой на письменный стол еще одну рукопись; многие страницы ее перечеркнуты, отдельные главы еще не нашли своего места. Она принадлежит к числу тех книг, которые пишутся годами. Давно задуманный роман для детей будет до некоторой степени связан с моими первыми книгами. Но в нем должны сказаться итоги моей постоянной работы. Это то, что некогда называлось «волшебным романом», недаром я всю жизнь преклонялся перед гением Германа Мелвила, написавшего «Моби Дик». Волшебство, чудеса, превращения не только занимательны в будущей книге, но и полны нравственного смысла.

1998—1980

Человек кричал звонко:

— Господин скульптор, господин скульптор, — и бил молотком в двери.

Никто не откликался.

Он постучал сильнее и крикнул с отчаянием:

— Скульптор!!!

Послышались тяжелые шаги за дверью, задребезжала цепь — и заспанный голос спросил:

— Кто там?

— Отворите, ради бога отворите, господин скульптор!

— Это вы, Генрих? — спросил голос.

— Да, да, это я, Генрих. Отворите же…

— Сейчас, сейчас, — ворчал скульптор, отворяя двери. — Не мешало бы вам избрать другое время для разговоров, а не будить меня ночью, чтобы переполошить всю улицу.

И в самом деле: засветились огонечки в окрестных домах, и тени задвигались в освещенных окнах.

Они вошли, и дверь затворилась за ними, а это была толстая, дубовая дверь, обитая медью, с изображеньями орудий ремесла ваятелей, с засовом и цепью. За такую дверь было очень трудно проникнуть, но я забрался на крышу и, опускаясь по широкой трубе вниз, очутился в небольшом углублении между кирпичами, у самого основанья каминной трубы. Там я уперся ногами в уступы, рядом с решеткой, и начал внимательно слушать.

— Дорогой скульптор, — говорил Генрих дрожащим голосом, — если вы это не сделаете, то я все равно найду иной и окончательный выход, который поможет мне разом покончить со всеми моими несчастьями.

— Подождите, — отвечал скульптор спокойно и раздумчиво. — Я никак не пойму, для чего вам все это понадобилось. Мне недорого стоит применить к вам мое искусство, но я боюсь, что вам это обойдется дорого. Хорошо ли вы обдумали ваше решенье, дорогой мой Генрих?

Но Генрих уже плакал, как ребенок.

— Стыдитесь, — снова заговорил скульптор явственно и шумно. — О чем вы плачете? Поймите, что то, что вы требуете, навсегда лишит вас возможности двигаться и говорить, если только нашему шальному сочинителю не вздумается когда-нибудь оживить статую.

— Что бы ни случилось, — отвечал Генрих, хрипя и откашливаясь, — мне безразлично, и я не хочу знать об этом. Я думаю лишь о том, что лучше навеки умолкнуть, превратившись в бронзу, чем далее терпеть эти невыносимые мученья.

И я слышал, как он задрожал и заскрипел зубами.

Я сидел в камине и думал, что они у меня немного слишком сентиментально разговаривают. Но было уже поздно поправлять их, потому что скульптор затопил камин.

Едкий дым ослепил меня, и я едва удержался, чтобы не вскрикнуть. Поднимаясь по уступам кирпичей прежней дорогой, я услышал еще раз хриплый голос студента, который гулко отдался в каминной трубе, а потом ночной воздух освежил мою голову и я, спустившись с крыши, пошел по улице, тщетно пытаясь собрать убегавшие мысли.

Старый профессор X. шел по городу Лейпцигу, высоко поднимая сморщенное лицо и опираясь на палку. Профессор был очень ученый человек: всю свою жизнь он изучал философию Канта, и даже в самом раннем детстве его кормили исключительно немецкой мудростью. Кухарка варила ему чрезвычайно питательную кашу из немецких философов конца XVII века, а просвещенная нянька вместо колыбельной постоянно напевала ему наиболее плавные места из «Критики чистого разума»..

Многие думали, что он и есть сам Кант, но старый профессор опровергнул это ложное мнение рядом статей в философском ежегоднике. Словом, он был человек преученейший и мудрый.

Профессор шел медленно, поправляя изредка сползавшие очки и отвечая на низкие поклоны с важностью и полным сознанием собственного достоинства.

В уме его проплывали глубокие мысли, и он с нежностью думал о новом доказательстве правоты германского философа, которое он сегодняшний день намеревался изложить в пространном на сей предмет собеседовании.

Впрочем, поток его умозаключений был неожиданно прерван несколько странным происшествием.

Мимо него пробежал студент. В этом, однако, не было еще ничего, что заметным образом отвлекло бы профессорское внимание от глубокомысленных занятий его. Но студент, несмотря на сильный мороз, был без шапки и пальто его было распахнуто. Поведение же его было явно предосудительно. Он бежал, толкая прохожих и нимало не обращая внимания на суматоху, поднимавшуюся вокруг него, и, пробежав несколько, вдруг останавливался и начинал шарить по плитам руками.

Лицо его обличало крайнюю растерянность и недоумение. Я тотчас заметил все это и не замедлил приписать эти признаки некоторому известному мне приключению.

Добежав до профессора, он остановился и глянул на него полубезумными глазами.

— Простите, вы… не заметили ли вы… — проговорил он быстро не заметили ли вы нечто, так сказать, продолговатое?

Профессор молчал. Я подумал: «Не раньше ли времени замолчал профессор?»

— Видите ли, это чрезвычайно ценная вещь, — заговорил студент с нервностью, — более того, это нечто совершенно незаменимое.

Профессор вежливо отозвался:

— Вы о чем изволите говорить?

— Милостивый государь, милостивый государь, — продолжал студент, схватив его за пуговицу и, видимо, решаясь изложить все свои горести. — Если бы вы знали, если бы вы знали…

Два бюргера остановились на минутку и, переглянувшись, проследовали далее, помахивая тросточками и избегая левой стороны тротуара.

Профессор позабыл на минуту Канта.

— Мне кажется, — начал он, оборотясь к студенту, — что наилучшей касательно вас возможностью представляется мне непререкаемая необходимость привести себя в более спокойное состояние духа.

— Да, да, да, — заторопился студент, — маленький конверт. Спрашиваю, не видали ли вы где-нибудь маленького конверта? Случайно, так сказать, обронил, а ныне никак не могу найти и употребить в дело.

И, не дождавшись ответа, он повернулся и побежал дальше.

Профессор постоял с минуту, поглядел вслед убегавшему и, покачав головой, с непреложностью направился к месту своего назначения. Но беспутной судьбе было угодно во второй, а впоследствии и в третий раз нарушить его спокойствие.

В тот самый момент, когда богоподобный швейцар распахнул перед ним священные двери университета, в тот самый, именно в тот самый момент, когда правая профессорская нога уже перешагнула порог, а левая приподняла каблук с явным намерением последовать примеру правой, в тот самый (а не в какой-либо другой) момент, когда швейцар, похожий на Юпитера, раскрыл свой бородатый рот с целью пожелать профессору доброго утра, а последний придержал рукой дверь, дабы войти в священное здание университета с подобающей ему торжественностью, так вот в это самое мгновение, столь обильно уже определенное, профессор оглянулся.

Причем направил взгляд свой не по прямой линии, но значительно ниже, под углом в 40 градусов. На том месте, куда, сперва непроизвольно, а потом с большим вниманием поглядел профессор, лежал небольшой, продолговатый, синего цвета конверт.

Это и послужило причиной к тому, что левая профессорская нога не только заняла прежнее положение, но соответственно повороту правой, хотя и с явным недовольством, повернулась на каблуке. Профессор наклонился и поднял конверт. Затем опустил его в боковой карман, и далее все пошло как следует.

Юпитер наконец поздравил профессора с добрым утром, этот последний взамен одолжил ему шляпу и палку. Сам же направился вверх по лестнице, напевая сквозь зубы и с удовольствием думая, что вот сейчас он будет излагать новое и убедительное доказательство правоты великого германского философа.

Было бы слишком поспешным из этих двух маленьких глав делать какие-либо заключения. Можно, конечно, предположить, что в конверте находилось последнее достояние разоренных родителей неосторожного студента. Или что неизвестный, но несомненно дурного поведенья молодой человек, ворвавшийся ночью в квартиру почтенного ваятеля, конечной целью своего посещения имел ограбление вышеупомянутой квартиры.

Но предположения эти нимало не заслуживают внимания.

Со своей стороны, я ни в коем случае не позволю себе заставить профессора сломать ногу на предпоследней ступени лестницы. Я не буду мешать ему подняться наверх по ней, ибо явственно сознаю, что это подчас является необходимым и, во всяком случае, естественным явлением.

Наоборот, все совершилось благополучно. Профессор поднялся на третий этаж и, свернув налево, по длинному коридору направился к аудитории.

Маленькая аудитория была почти полна. Ах, это было не в наши печальные времена, когда требуется полтора часа, чтобы отыскать в университете студента, нелюдимого, с зверским взглядом, с заросшим лицом, пугливого и одичалого.

Аудитория была почти полна, повторяю я, и профессор, поклонившись с достоинством, подошел к кафедре, поправил очки и начал медленно и веско:

— В прошлый раз мы остановились на рассмотрении того взгляда метафизики, который пытается утвердить критицизм в трансцендентально-логическом истолковании…

Примерные студенты вынули карандаши, развернули кожаные тетради и стали записывать. Записали и как по команде выкатили глаза на профессора. И только один — вихрастый и небритый — заворочался на краю правой скамейки с недовольством и, склонившись к товарищу, сказал:

— Опять завел свою песню. — Он не был поклонником Иммануила Канта.

— Мы видели, — продолжал профессор, — что эта попытка влечет за собой все неизбежные следствия генетических предпосылок в теории знания и открывает широкие горизонты для веры и вероятности. Но логически мыслящий ум отличает область веры от области науки и проводит между ними точную границу имманентной постигаемости.

Профессор откашлялся на этой фразе, как он это делал с неизменной методичностью уже много лет. Именно ею старый профессор неоднократно уничтожал целые полчища метафизиков.

Но на этот раз нечто непонятное и вместе с тем явственное мешало ему говорить. Он откашлялся, поднес руку ко лбу и попытался вспомнить что-либо или понять необъяснимое ощущение. Наконец вспомнил и, не переставая плавно укачивать слушателей неопровержимыми построениями, осторожно опустил руку в боковой карман сюртука.

И рука, ощутив недавнюю находку, потянулась вверх, и небольшой продолговатый конверт блеснул синим пятном и упал на пол возле кафедры.

Вихрастый студент вскочил и подбежал к кафедре в тот самый момент, когда профессор с несвойственной ему легкостью наклонился, поднял конверт и положил его в боковой карман сюртука.

Студенческий лоб набил большую шишку на лоб профессорский, и, после обоюдный извинений, лекция продолжалась.

— Допустим, — начал снова профессор, и студенты с неуклонностью выпучили глаза и схватили карандаши, — допустим, что гносеология поставлена в необходимость воспользоваться предпосылкой. Результаты от такого неорганического соединения…

— Пойдем в кабак, — говорил вихрастый студент товарищу, — все равно путного ничего не скажет.

— …могут выразиться в ряде теорий, которым современная история философии уделяет свое место как в историческом аспекте, так и в попытках подойти к ним возможно ближе в смысле конгениального их понимания. Непременное стремление усмотреть трансцендентальную согласованность в миропонимании, выразителем которого они являются…

Дверь растворилась с треском. И давешний студент вбежал, пошатываясь и оставляя снежные следы на блестящем паркете. И вдруг как вкопанный остановился шагах в пяти от профессорской кафедры.

— Генрих, — тихо сказал вихрастый.

Студент оборотился, дико взглянул и вдруг с необыкновенным вниманием принялся разглядывать паркет.

«Необходимо, — подумал я, — необходимо заставить профессора разорвать конверт, покамест еще Генрих не вышел из аудитории. Пожалуй, если Генрих не увидит, как будет порван конверт, то у него не будет веской причины обратиться в статую».

Тогда я поднялся с задней скамьи и, приблизившись к профессору, сказал:

— Профессор, не будете ли вы так добры извлечь из вашего бокового кармана его содержимое?

И послушная рука, опустившись на мгновение и зажав большим и указательным пальцами указанный предмет, поднялась и продолжала раскачиваться в такт медленно произносимой речи.

— Эта необходимость, привнесенная извне, — говорил профессор, нимало не заботясь об упомянутом происшествии и даже не подозревая, вероятно, о моем присутствии, — в корне разрушает построение любой философской системы.

— Профессор, — продолжал я с кажущейся беззаботностью, — вы окажете мне большую услугу, соблаговолив разорвать конверт.

И тут на глазах изумленной аудитории профессорские руки, якобы совершенно машинально, поднесли конверт к профессорским глазам, которые не замедлили соответственно с тем наметить наиболее удобное для разрыванья место, а именно небольшую дырку, явившуюся, видимо, следствием неосмотрительного заклеивания.

Вслед за тем руки произвели легкое движение, и в тишине явственно послышался треск и шелест разрываемой бумаги.

Все смолкло.

Я было удалился, но, вернувшись с полдороги, подошел к профессору и спросил:

— Вы плохо себя чувствуете, Herr Geheimrat?

Он как будто прислушивался: стоял, опираясь рукой, несколько подогнув колени, и молчал.

Молчал.

Студенты опустили карандаши, захлопнули тетради и равномерно покачали головами в знак сожаления.

— О идиот, — закричал вдруг в бешенстве Генрих, — о мерзавец, кто тебе позволил разорвать конверт?!

— Генрих, — сказал ему вихрастый студент, — ты пьян. Ты, должно быть, пропил свою…

Я прервал его:

— Не находите ли вы, господин Бир, что профессора нужно отвести домой?

Бир вдруг увидел меня и отвечал, растерявшись, что не находит болезнь профессора до такой степени серьезной.

Но я убедил его, и, взяв профессора под руки, мы повели его вниз.

Он молчал, неловко приоткрывая рот, и шагал равнодушно. Был значительно бледнее обыкновенного.

«Хм, — подумал я не без лукавства, — что бы это могло с ним приключиться?» — а вихрастый студент молча и с негодованием плюнул.

Студент Роберт Бир думал вслух.

— Не кажется ли вам странным, — сказал он, вежливо поклонившись, — не кажется ли вам странным, господин Роберт, что ваш беспутный товарищ третью ночь не является ночевать?

Он помолчал, а потом прибавил, выпуская клуб дыма и грозно наморщив брови:

— Но если он живет у девчонки или ушел к красотке на Берлинерштрассе, то почему не скажет об этом мне, своему лучшему другу?

Он положил ноги на стол и стал нагибать стул к полу.

— Странно, что Генрих пропал с той самой поры, как замолчал старый профессор со своим Кантом.

Стол, которому суждено было служить собеседником покинутого товарища, был существом общительным и гостеприимным. Но столь непринужденное к нему отношение так оскорбило его, что, пошатнувшись в лучших своих чувствах, он заскрипел что-то непонятное и медленно, по с похвальной достоверностью стал падать.

Это и послужило причиной того, что студенческие ноги приподнялись и опустились на пол.

И Роберт Бир, поглядев на стол с укоризной, придал ему основное положение.

— Я поищу его у Диркенштейна, — сказал он. — Если его и там нет, то… — И тут он произнес несколько таких слов, которые я по присущей мне скромности передать не решаюсь.

Время проходило своим обычным образом: 24 часа каждые сутки, 60 минут каждый час и 60 секунд каждая минута. Будущее превращалось в настоящее, а настоящее аккуратно превращалось в прошедшее.

Но для большей полноты и ясности моего рассказа, к сожалению, я принужден на время переместить эти привычные состояния и прошедшее сделать настоящим, а впоследствии даже будущим. Для того, однако, чтобы вся вина от последствий этого необдуманного поступка пала не только на одного меня, я тайным образом перевел часы на трое суток обратно.

Я очень коварно приобщил часы к своему преступлению, по теперь уже поздно раскаиваться. Они идут, они презатейливо тикают в моем боковом кармане.

Часы идут, повторяю я, и никакая дерзкая рука не остановит течения времени.

— Профессор, — сказал я, придерживая его одной рукой (мы ехали на извозчике, и трясло неимоверно), — скажите хотя бы адрес вашей квартиры.

Я превосходно знал этот адрес и спросил только с целью испытать, хорошо ли я придумал историю с конвертом и каково ее действие на господина профессора.

Но профессор не отвечал ни слова.

Зато отозвался Бир, который сидел с правой стороны на том же извозчике, и сказал адрес, перепутав названье улицы и номера дома и квартиры.

«Что случилось со стариком, — думал он, — и куда девался этот безумец Генрих? Почему он так странно держал себя и при чем тут продолговатый конверт?»

Последние слова он даже сказал вслух, так он был смущен необыкновенным происшествием.

Профессор молчал.

«Однако это неприятная история, — думал я, подпрыгивая на ухабах и не без некоторого недовольства собой, — ведь если он не сумеет говорить, то противники германского философа одержат верх по вопросам гносеологических разногласий».

Но тут извозчик подъехал к дому профессора.

Роберт Бир соскочил и побежал известить его семью о необычайной случайности.

Он постучал в дверь и подумал: «А ведь у профессора есть дочка», — но в это время дочка профессора, голубоглазая Гретхен, отворила дверь.

— Herr Geheimrat несколько плохо себя чувствует, дорогая фрейлейн, — сказал он, — осторожно протягивая руку, — вы не волнуйтесь, это, так сказать, припадок молчаливости.

Голубоглазая дочка бросилась к профессору.

Подводя его к двери, я вынул часы, чтобы посмотреть, сколько времени прошло с той минуты, как я их переставил. Но часы выпали из рук и разбились.

Настоящее стало настоящим, прошедшее — прошедшим, и студент Роберт Бир отыскивает своего пропавшего друга.

Снег был пушистый и белый, как и полагается снегу. Несмотря на то, что всем известно, что он только и может быть белым, а не какого-либо другого цвета, и только пушистым, а не твердым, как камень, несмотря на это, говорю я, многие уважаемые писатели ежегодно и с удивительным постоянством упоминают об этом в плодах своего старательного гения. Упомяну и я (надо подражать старшим): снег был пушистый и белый. Теперь, по крайней мере, я понимаю, что значит быть уважаемым.

Студент Бир был также отчасти пушист. Да, он был пушист, волосами пушист, и крупен носом, хотя все это нимало не определяло его характера.

Вот я уже продвинулся вперед: 1) снег был пушист; 2) студент был пушист.

Отсюда досужий ум может вывести глубоко важные заключения. Но я не выводил никаких заключений, я только следовал за ним в отдалении и кутался от зимней стужи в свою крылатку.

Студент говорил, лениво шагая и покачиваясь из стороны в сторону.

— Его нет у Диркенштейна, его нет у Глаубенштока, его нет у Мейера и Кунца. Его нет ни в одном из лейпцигских кабаков, он пропал. А если он пропал, то и я пропал. Ибо мне не перенести потери лучшего друга.

Голубой снег медлил, кружась и падая. Людная улица осталась позади студента. Он вступил в проулочек кривой и грязный.

Я вышел к нему из-за угла крайнего дома и сказал:

— Тут, направо, за шляпным магазином, торгует старуха Бах. Старуха — антикварий. У нее есть очень любопытные вещицы, и вы не потеряете времени, истратив его на посещение старухи Бах.

Студент не заметил моего присутствия, однако обернулся и минуту стоял, прислушиваясь.

А потом спокойно и медлительно направился к лавчонке, которую я указал ему.

— Добрый день, фрау Бах, — промолвил он, входя в лавку.

— Здравствуйте, — прошамкала старуха, сидевшая за прилавком, вздергивая ястребиный нос и откладывая вязанье.

— Мне сказали, — продолжал студент, — что у вас имеются любопытные вещицы по антикварной части.

Старуха соскочила со стула и подпрыгивающей походкой направилась к нему.

Подойдя, взглянула в упор, пристально разглядывая и как бы сравнивая, и старческое лицо ее дернулось в отвратительной гримасе.

Студент вздрогнул и сказал, сам не зная зачем:

— Не встречали ли вы случайно Генриха Борнгольма, студента Лейпцигского университета, Генриха Борнгольма?

Старуха вновь уселась на стул и ответствовала:

— Нет, я не встречала студента Борнгольма, а если вам угодно купить что-либо в моем магазине, то посмотрите товар.

Она указала рукой на полки и открыла витрины.

Студент провел рукой по волосам, как бы отгоняя наваждения, и принялся осматривать.

Он осмотрел старинные чашечки с монограммами и позеленевшими надписями. Притронулся рукой к табакерке с портретом очаровательной красавицы, выложенным перламутром. Окинул внимательным взглядом золотые подвески и часы с изображением Христа и апостолов. Потом поднял глаза и сказал:

— Мне бы хотелось что-либо для свадебного подарка, уважаемая фрау Бах. Нет ли у вас какой-либо…

— Вы поглядите на полки, — прошамкала старуха.

И студент, как во сне, подошел к полкам.

Миновав золоченый прибор, нимало не отвечавший его заданиям, отстранив рукой рамки для карточек, по неизвестной причине попавшие в антикварный магазин, и пробежав глазами по нижним полкам, он уже рассеянным взором глянул на маленькую бронзовую статуэтку, что нашла себе приют в самом углу, полуприкрытая всяким хламом.

Взяв ее в руки, он отступил на шаг и крикнул:

— Генрих!

Ибо узнал в ней пропавшего друга.

Старуха засмеялась шепотом.

— Я нашел тебя, дорогой друг, — сказал студент, тоже засмеявшись. — Теперь тебе не удастся так легко покинуть нашу комнату.

И он задрожал мелкой дрожью и сказал, оборотясь к старухе:

— Вот эту вещицу я бы хотел купить у вас, фрау Бах.

Я принужден сознаться, что эта глава по совершенно неизвестной причине попала в наше повествование.

Теперь, когда оно зашло так далеко, что непременно потребует продолжения, я, разумеется, после длительного, после твердого размышления, решил несколько подурачить нашего благородного… Я хочу сказать: я решил несколько вспенить благородное лейпцигское пиво.

Тук… тук…

Тук…

Тук…

Это простучал молоток у двери. Я принял облик Генриха Борнгольма и взял молоток в левую руку: тук, тук…

Глуховатый мужской голос спросил:

— Что угодно? — и обладатель его, не ожидая ответа, отворил дверь.

— Это ты, — сказал он, отступая назад в явном изумлении. — Ты наконец вернулся?

— Простите, — холодно ответил Генрих в совершенном недоумении, — вы меня принимаете за кого-то другого.

— Что с тобою, Генрих? — вскричал Бир. — Ты, верно, пропил память за последние дни!

— Но я, право, не знаю вас, — по-прежнему холодно, но с вежливостью продолжал Генрих, — и крайне удивлен, что вам известно мое имя. Если вы студент Роберт Бир, то вы. нужны мне по крайне важному делу. Однако я совершенно уверен, что доселе я никогда не встречался с вами.

— Полно шутить, Генрих, — закричал студент, — зайди ко мне, и поговорим. Мне самому нужно поговорить с тобой.

— Вы заставляете меня удивляться, — сказал Генрих, — я решительно не понимаю, чем была вызвана эта недостойная с вашей стороны шутка.

Наступило молчание.

— Ну, если ты — не ты, — сказал Бир, качая головой, — если ты — не ты, так это удивительное сходство.

— Прошу вас зайти, — сказал он немного спустя. — По-видимому, я просто обманут необыкновенным стечением обстоятельств. К тому же события последних дней несколько затуманили мою голову.

Они вошли в комнату, и Бир еще раз внимательно оглядел своего посетителя. Генрих не выражал больше никакого удивления и прямо приступил к делу.

— Если я не ошибаюсь, — начал он, — то вы были свидетелем того несчастного и крайне странного случая, который имел место на прошлой лекции профессора N.

— Да, — сказал Бир, — я действительно присутствовал на этой лекции и хорошо осведомлен относительно происшествия, о котором вы упомянули.

— Когда профессор потерял дар речи или когда столь необыкновенно была прервана его лекция, то на небольшом от него расстоянии находился студент Борнгольм.

Бир вытаращил глаза и опустился на стул в крайней растерянности.

— Этот студент Борнгольм, — продолжал Генрих, — вел себя чрезвычайно некорректно или, по крайней мере, странно. Когда профессор замолчал, пораженный своей необычайной болезнью, то он крикнул ему бранные слова, которые я не могу и считаю ниже своего достоинства повторять.

— Клянусь честью, — сказал Бир негромко, но твердо и уверенно, — клянусь честью, что ты — студент Генрих Борнгольм, которому вздумалось дурачить меня по неизвестной причине.

— Если вам угодно выслушать меня, — отвечал Генрих, — то будьте добры не прерывать меня неуместными замечаниями. Я действительно Генрих Борнгольм, но вас я не знаю и не встречал никогда.

Он помолчал с минуту и потом продолжал:

— Так вот этот студент нужен мне по крайне важному делу. Я полагаю, что вы дадите указанья относительно того, где он в настоящее время находится.

— Ну, если правда, что вы не тот самый, кого вы ищете, и не тот, кого я искал в продолжение трех дней, то разрешите мне показать вам вещицу, которая наиболее приближается с некоторых точек зрения к Борнгольму.

Так сказал Бир и, сняв со стола статуэтку, передал ее посетителю. Он сделал это с таким мрачным и необыкновенно серьезным видом, что я не выдержал и расхохотался, уронив статуэтку на пол и с ужасом думая, что сейчас раскроются все мои плутни.

На широком кожаном кресле, что стояло между окнами, рядом с письменным столом, лежал халат мышиного цвета и с голубыми цветочками, вышитыми нежными пальчиками фрейлейн.

Перед халатом, на маленьком столике, покрытом белоснежной салфеткой, стояла чашка кофе, за креслом, на котором он лежал, стояла голубоглазая Гретхен и мелодично плакала. Зимнее солнце очень ярко светило в окна и, вероятно, плохо действовало на мышиного цвета халат, потому что он беспокойно зашевелился и начал поднимать рукава.

«Метафизики одержат победу, — думал я, не без любопытства вглядываясь в исхудалый халат и чуточку приоткрывая дверцы книжного шкапа. — Пожалуй, старик замолчал надолго со своим…»

Но тут германский философ поглядел на меня со стенки с такой укоризною, что я в смущении тотчас снова скрылся в свое убежище.

Халат поднял рукав и нежно вложил карандаш в исхудалую руку. Но, должно быть, солнце очень мешало ему работать, потому что рука рисовала непонятные очертанья и, бессильная, падала.

— Что делать, Herr Geheimrat?

Я сидел в книжном шкапу и горько сетовал на себя за то, что причинил старику такое огорчение.

«Однако, — думал я, — часть вины падает на этого безумца Генриха, который потерял конверт и вызвал тем самым такие нежданные, такие плачевные последствия.

Вот, — продолжал я думать, — вот плоды неосмотрительного поведения и необдуманных деяний молодого возраста. Вот к чему ведут безумные мечтанья и в связи с этим таковые же поступки человека, который вместо благородной работы в священном храме науки занимается бесплодной деятельностью в области невероятных событий».

Тут я разгорячился и чуть было не выскочил из шкапа. Но от порывистого движения дверцы его распахнулись. Я окончательно рассмотрел халат мышиного цвета и сказал:

— Здравствуйте, Herr Geheimrat!

Я поставлен в печальную необходимость снова начать главу, и на этот раз о временах давно прошедших. Начинать всегда было труднее, чем кончать, тем более что если не кончить начатое, то результатом будет неоконченное, а если не начать, то результата не будет вовсе.

Я предпочел первой, ибо уже начал.

Студент сидел у письменного стола и думал. О чем он думал, неизвестно, но вернее всего — о белокурой Гретхен, дочери профессора. Заслуживает также внимания то предположение, что он и не думал вовсе, а по обычной рассеянности забыл раздеться и лечь в постель и спал теперь за столом, закинув бледное лицо на спинку кресла.

Так было ночью. Рассвет же застал его бодрствующим. Он склонился над столом, рука быстро выводила на бумаге нервные строки: он писал письмо.

Приступая к этой главе, я чувствую стесненье в груди и боль под ложечкой.

Целый ряд непредвиденных несчастий обрушился на XI главу, начиная с того, что я позабыл написать ее своевременно и, написав несвоевременно, неожиданно утерял.

Дело обстояло следующим образом: кончая X главу моего незатейливого рассказа, я почувствовал себя крайне дурно. Причиной этого, вероятнее всего, было тяжкое предчувствие, которое жестоко сжало мое сострадательное сердце. Впрочем, этим не исключается другая причина, более материального характера, относящаяся главным образом к области болезненного состояния моего неокрепшего тела.

Почувствовав себя дурно, я лег на диван и уснул.

Мне тотчас же приснилось, что XI глава в виде вороньего клюва тычет мне в правый глаз и вообще ведет себя совершенно непристойным образом. Тут было, несомненно, влияние X главы, но это не важно.

Проснувшись поздней ночью, я, как будто под влияньем внезапного вдохновения, закончил мою повесть последней главою и торжественно закричал во славу моего гения, разбудив тем самым двух братьев и старого дядьку, который погрозил мне костлявым пальцем и сказал, что всегда был уверен, что из меня, шаромыжника, ничего путного не выйдет и что, по его мнению, я окончу жизнь в ночлежном доме или на виселице.

Прошло много лет, когда я, умудренный опытом и горчайшими познаньями жизни, вновь принялся за свое юношеское произведение. Найдя его недовершенным, я вставил позабытую одиннадцатую главу.

Я прекрасно помню, что она говорила о старой дружбе студентов Бира и Борнгольма, и о том, как последний поселился в комнате первого, и о том, как тот же, последний, неожиданно исчез, и прочее и прочее.

Там также в самых трогательных выражениях, вполне свидетельствующих о нежной душе и сострадательном сердце автора, говорилось о том, как, приведенный в отчаянье потерей конверта, Генрих Борнгольм решил обратиться в статую. Словом, это была добросовестная, хорошая XI глава.

И она сбежала той же ночью.

Я знаю, я знаю, что меня будут упрекать в простодушии, быть может, в недостатке мужества, лишающем меня возможности честно сознаться в том, что я ее не написал.

Но она сбежала, говорю я вам, и там, где она была, совсем чистое место и совершенно девственное бумажное поле.

Я не виноват ни в чем и во всем подозреваю студента Бира. Это он, это он утащил главу, коварнейшим образом лишив меня возможности оправдаться в неясности моего рассказа.

Лунный свет несмело проникал через полуприкрытые ставни, падал бледной полосой на пол и тонкими блестками играл на иглах шитья, освещая старое лицо и узловатые руки старухи. Ах, эта старуха Бах из антикварного магазина! Сколько раз, когда, усталый от тяжкого дня или отягченный предчувствием, я закрывал глаза, выплывал передо мной этот крючковатый нос, эти выпуклые желтые веки без ресниц, это хищное лицо с отвислыми щеками и приподнятой верхней губой.

Все это выплывало предо мной с удивительной отчетливостью: старые губы шевелились, силясь выговорить мне свои язвительные речи, и я вздрагивал и думал: «Вот еще немного, и я напишу о вас, милая фрау Бах, и ваше очаровательное личико наконец оставит меня в совершенном покое».

Старуха любила до поздней ночи сидеть в антикварной своей лавочке. Она не ждала уже ни покупателей, ни продавцов, а все сидела за прилавком, покусывая серые губы . и быстро двигая спицами вязанья.

Впрочем, иной раз, невзирая на позднее время, ее посещали старые друзья по темным делам и необыкновенным происшествиям.

Нынешний вечер она не ждала никого.

Малый светильничек распространял желтый свет вокруг и рядом с лунным опадал и прятался в тени.

Медные люди на огромных гравюрах смотрели вниз с непонятной мрачностью, а на полу, рядом с полосой света, быстро шевелились спутанные тени рук, спиц и вязанья.

В дверь постучали.

— Отворите, бабушка Бах, мне нужно увидеть вас на минуточку.

Старуха поднялась, отложила вязанье и отодвинула тяжкий засов.

— Простите, бабушка, — с нежностью начал вошедший, — простите, что зашел к вам так поздно.

Фрау Бах уселась за прилавок и, не отвечая, принялась за работу.

— Тут один студент должен был занести к вам письмо, — продолжал незнакомец чрезвычайно ласково, — продолговатый синий конвертик, а в нем моя покупочка.

— Знаю, знаю о ваших делах, — проворчала старуха, — я все знаю, мне не нужно рассказывать.

«Она ничего не знала, — подумал я, — ничего решительно, если бы я не рассказал ей о потере конверта и о том, кого она продала вчера студенту Роберту Биру».

— Мне никакого конверта не приносили, — продолжала она, поднимая на незнакомца хищные глаза и вновь откладывая вязанье, — а тот, кто должен был принести, того я вчерашний день…

— Как, — вскричал незнакомец, — вам не приносили конверта?

— Говорю вам, что тот, кто должен был принести, того я вчерашний день…

Стук в дверь прервал ее.

Незнакомец предупредительно отодвинул засов и скрылся в углу, между стеной и дверью.

Слабый светильник закачался от порыва ветра, медные люди нахмурились с совершенной ненавистью, фрау Бах поднялась навстречу новому посетителю.

— Ради бога простите, уважаемая фрау Бах, — быстро проговорил тот, — но чрезвычайно важное дело привело меня к вам в столь позднее время.

— Господин скульптор, — с достоинством начала уважаемая фрау, — господин скульптор, я вас слушаю.

— Три дня назад я приносил вам для продажи бронзовую статуэтку студента…

Скульптор притопнул ногой и в нетерпении подбежал к самому прилавку.

— Да, приносили.

— Так вот, не можете ли вы вернуть мне мою работу? Любезная фрау, любезная фрау, — продолжал он, схватывая ее за пуговицу и, видимо, решив изложить ей все свои горести, — если бы вы знали, если бы…

— Тсс, — сказал я шепотом, — я, кажется, уже начинаю повторяться.

— Верните мне ее, и за нее я отдам вам все мои работы.

— Статуэтку эту я вчера продала, — сказала фрау Бах, искривляя лицо столь необычайным образом, что на одной нижней губе можно было станцевать менуэт.

— Продали! — закричал скульптор, обеими руками хватаясь за голову, — да знаете ли вы., что вы продали?!

— Знаю, — сказала старуха, — знаю. Я продала, и за хорошую цену, студента Генриха Борнгольма.

— Студента Борнгольма? — сказал незнакомец, выступая из своего убежища и обращаясь не то к скульптору, не то к старухе, но с явным негодованием. — Вы, должно быть, с ума сошли, бабушка, да и вы, милостивый государь, вероятно, не в своем уме.

Светильничек отклонился в сторону, и длинные тени заколебались из стороны в сторону, протягивая огромные щупальца и уходя друг от друга.

— Чертова бабушка! — кричал скульптор, бегая по лавке и со всей силой теребя бороду. — Кому вы его продали?

— Молчите, — промолвил незнакомец, — кажется, постучали в дверь.

В дверь осторожно постучали.

«Дело идет к концу», — подумал я, а старуха плюнула с озлоблением и пошла отворить новому посетителю.

— Фрау, — быстро заговорил вошедший, нимало не обращая внимания на странные позы, в которых находились присутствующие: это был студент Роберт Бир, и в руке он держал что-то старательно завернутое.

— Дорогая фрау, тут на днях я купил у вас одну вещицу, вот она у меня в руках… Так не можете ли вы назвать мне имя того скульптора, который ее сделал.

Он быстро развернул пакет, и бронзовая статуэтка матово отразилась в лунном свете и отбросила тонкую тень.

— Генрих, — закричал скульптор, бросаясь к статуэтке и схватывая ее обеими руками, — это он, это Генрих Борн…

Бронзовый человечек хранил полную неподвижность и вечное молчанье.

— …гольм, — окончил Бир, — так это вы сделали эту статуэтку?

Скульптор принялся лихорадочно быстро завертывать ее в обрывки бумаги.

— Так разрешите мне узнать, — спросил Бир с твердостью и непременным желанием выяснить наконец непонятный случай, — чем объяснить…

— Виноват, — вступился незнакомец, теряя терпение, — виноват, господин студент, разрешите мне у вас справиться, не известно ли вам что-либо точное касательно Генриха Борнгольма? Дело в том, что это лицо…

— Молчите, — закричал Бир, пугаясь, что и на этот раз ничего выяснить не удастся, — Генрих Борнгольм, или, вернее, тот шарлатан, который выдает себя за Генриха Борнгольма, находится сейчас у меня в квартире, а что касается до подлинного Генриха Борнгольма, то о нем-то я и хотел спросить у господина скульптора.

— Довольно, — сказал я, входя наконец в лавку, — что вы тут путаете, никак не могу разобрать? Да и стоит ли волноваться из-за такой мелочи?

Незнакомец вновь скрылся в тени. Он был умен и тотчас почувствовал мои намерения.

Я взял большущую лампу с синим абажуром и зажег ее ярким пламенем, чтобы перед разлукой еще раз внимательно поглядеть на присутствующих.

— Будет тебе, будет тебе, сочинитель, — проворчала фрау Бах, — что ты тут, как дома у себя, распоряжаешься?

— Молчите, фрау Бах, — промолвил я с полным спокойствием, — мне нужно сказать всем вам пару слов, прежде чем с вами проститься.

Я встал на стул, взмахнул руками и сказал:

— Вниманье! — и тотчас лица всех присутствующих обратились ко мне.

— Вниманье! Это последняя глава, дорогие мои, и нам придется скоро расстаться. Каждого из вас я сердечно полюбил, мне будет очень тяжела разлука с вами. Но время идет, сюжет исчерпан, и не было бы ничего скучнее, как оживить статуэтку, снова превратив ее в студента Борнгольма, а потом женить его на добродетельной Гретхен. По правде говоря, я не вижу в этой девушке больших достоинств и, уж наверное, не ее прочил бы в жены моему студенту. Подобно этому я вовсе не намерен вернуть достопочтенному Geheimrat’у дар речи. Он снова начал бы вбивать в студенческие головы мудрость германского философа, а я, подобно Роберту Биру, не поклонник Иммануила Канта.

— Много ты понимаешь в Иммануиле Канте, — прошептал Бир.

— Что касается до вас, дорогой незнакомец, то ведь мы старые друзья, и я сердечно надеюсь еще не раз встретиться с вами и в полной мере воспользоваться вашими услугами.

— Роберту Биру, — сказал я, помолчав с минуту, — желаю полного преуспеяния в науках — пусть только он пореже посещает Глаубенштока, Мейера и Кунца, а старушку Бах попрошу не являться ко мне поздней ночью, когда ветер бьет в окна и я наедине с одиночеством…

— Осмелюсь заметить, — перебил меня незнакомец, — желательно было бы получить от вас, дорогой сочинитель, некоторые разъяснения.

— Да? — сказал я и удивленно поднял брови. — Вам что-либо показалось неясным?

— Осмелюсь спросить, — продолжал незнакомец с вежливостью, но хитро улыбаясь, — относительно шарлатана, который…

— Тсс, — перебил я его осторожным шепотом, — о шарлатане ни слова. На вашем месте, дорогой друг, — продолжал я, обращаясь к незнакомцу, — я бы спросил, почему замолчал профессор.

— Вы подсыпали в конверт какое-нибудь ядовитое снадобье, — сказал Бир.

— Пустое, — отвечал я, — вы недогадливый юноша, Роберт Бир. Профессор замолчал, потому что…

Но тут старуха Бах потушила лампу. Я в темноте осторожно слез со стола, с нежностью пожал руки присутствующим и вышел.

Я говорю не в укор и не в осуждение: я — человек из глины. Точнее: я хочу слепить человека из глины.

4 декабря 1921 года я сделал это необыкновенное открытие, которое, несомненно, будет иметь огромное влияние на всю мою последующую жизнь. Убедившись в совершенной непреложности странного случая, я пытался исследовать причины, которыми он был вызван, и пришел к следующим результатам.

Я не был рожден человеком из глины и стал таковым очень недавно, по-видимому, в октябре прошлого года или около того. Здесь было бы уместно напомнить странную еврейскую легенду, которая дает нам несколько весьма рациональных советов, касающихся того, каким образом оживить человека, сделанного из глины. Мне известно также, что многие раввины, нуждаясь в добросовестном служке синагоги, делали себе человека из глины и оживляли его, пользуясь упомянутыми советами.

Кроме того, я бы мог рассказать о том, что в одном из самых прекрасных городов Советского Союза живут и часто встречаются десять человек, которые и не подозревают даже, что они сделаны из самой лучшей глины. Но я этого не скажу, потому что я скромен и молчалив по природе. Прошли века, прежде чем я родился, и пройдут века, после того как я умру.

Если бы остальные четыре странника могли сказать то же самое, то пятый не написал бы столь странного предисловия.

Вечер наступает, куклы готовы к представлению, все на своих местах.

Внимание!

Занавес поднимается.

Милостивые государи и милостивые государыни: шарлатаны, ученые, мастера и подмастерья, города, страна, реки, горы и все небесные светила, все умершие, все живые и все еще не рожденные: занавес опускается!

Рассказ о четырех странниках окончен. Приходит время показать вам пятого странника.

Куклы в ящике, ящик за спину, палочка в руку — пятый странник отправляется в дальнейшее путешествие.

По дороге в Шмалькальден катилась карета. Пустынная дорога шла лесом. Ночь наступила давно, и кучер с опаскою поглядывал по сторонам. Но путник — старик в зеленом сюртуке и в шляпе, нахлобученной на лоб, не выказывал никакого беспокойства.

— Франц, — говорил он изредка, просовываясь в окошко кареты, — позднее время, Франц, а?

— Позднее время, господин Вурст, — отвечал Франц и постегивал лошадей.

В карете было полутемно. Дрожащий свет фонаря иногда освещал окно и исчезал снова.

— К утру поспеем в Шмалькальден? — говорил Вурст.

— Поспеем, — отвечал Франц, — темная ночь, господин ученый.

Так они ехали довольно долго. Старик начинал уже дремать под мерный скрип колес, как вдруг нежданный толчок заставил его привскочить на своем сиденье. В ту же минуту он услышал, как чей-то голос ругает Франца, поминая его родных и знакомых.

Карета остановилась и накренилась на бок.

Вурст поднял упавшую шляпу, отворил дверцу и соскочил.

Ночной ветер ударил ему в лицо. Он оглянулся и увидел, что карета его зацепилась дышлом за верх какой-то повозки, проезжавшей мимо.

Вурст подошел к повозке. В ней сидел пожилой человек, по одежде ремесленник.

— Сударь, — сказал Вурст, подходя ближе и кланяясь, — неожиданное приключение дает нам случай познакомиться. Ваш путь лежит из Шмалькальдена? Все ли благополучно в городе?

— Сударь, — отвечал человек приветливо, — меня зовут Кранцер. В Шмалькальдене все благополучно. Мое ремесло — переплетчик.

Ветер с силой ударил в глаза и загнул края шляп кверху. В свете лупы мелькнула какая-то тень.

Чей-то плащ, как крылья, закружился в воздухе.

— Переплетчик Вурст, — сказал кто-то в свисте ветра, и высокие деревья на краю дороги вдруг склонили свои вершины с покорностью.

— Что это? — сказал Вурст. У него потемнело в глазах.

— Как? — спросил переплетчик. — Я говорю: в Шмалькальдене все благополучно.

— Да, да, — отвечал Вурст, — это вы носите такой широкий плащ, сударь? Впрочем, все в порядке. У меня, кажется, кружится голова.

— От головокруженья должно пить шалфей и растирать сукном пятки, — сказал переплетчик с важностью, — об этом пишет Фридрих Марцианус в шестом томе своего труда о болезнях.

Так они говорили минут десять, пока кучера, переругиваясь; исправляли поврежденное дышло кареты и верх повозки.

Но когда все было в исправности, то по непонятной случайности ученый Генрих Вурст уселся в повозку переплетчика, а переплетчик в карету Вурста. Темнота и рассеянность содействовали этой странной ошибке. Никто ее не заметил.

На утро каждый очутился там, откуда выехал накануне.

Держась за шаткие перила и протянув левую руку вперед, Вурст добрался до двери и отыскал замок. Он вынул из кармана ключ и отворил двери. В подвале было темно. Вурст зажег свечу.

При свете ее можно было увидеть множество книг, разбросанных в беспорядке по полу, обрезки бумаги, тряпки, готовые и недоклеенные переплеты.

— Поздно, — сказал Вурст и вытащил из кармана часы. Стук их послышался явственно. — Пора приниматься за работу.

Он засучил рукава, собрал обрезки и приготовил клей. Железный станок заскрипел под его руками.

— Чудесное ремесло, — говорил он, просматривая готовые переплеты, — я оставлю книги и сожгу пергаменты. В Штральвальде только один переплетчик. Я буду вторым переплетчиком в Штральвальде.

Он взглянул на заглавие книги, которую собирался положить под станок. Это был Morgan Koronis, «Ludwig Urnatella».

— Целые, дни я разбираю свитки и читаю пергаменты, — сказал Вурст и улыбнулся, — а по ночам переплетаю книги. В работе и дни и ночи.

Нож в его руке опустился со свистом.

— Дни и ночи… Дни безмерны в свете, а ночь глубока. Адонай, призови молчание на все, что есть, что было, что будет. Я лечу за ветром, ветер летит за мной, снег овевает меня…

— Я пишу о старике философе? Я пишу о старике переплетчике?

Ночь крылами над жилищем моим, а день встает на востоке.

Каждый вечер переплетчик Кранцер подметал мастерскую, собирал работу и, выйдя на крыльцо дома, долго глядел сквозь рогатые очки на небо. Потом раскуривал трубку, возвращался обратно и по винтовой лестнице поднимался в каморку.

Тут он зажигал лампу, ставил ее плотно посредине стола и с важностью усаживался в поломанное кресло.

Так было и в тот вечер, когда Шмалькальден остался без своего переплетчика, с той разницей, что, поднимаясь по лестнице, Кранцер ушиб ногу. Он долго тер ушибленное место и почесывал бороду в недоумении. Наконец, сочтя это дурным предзнаменованием, он вошел в каморку, сел и развернул фолиант.

Каморка имела три угла и маленькое окошко. Груды книг лежали в беспорядке на столе и на полках. Пауки сплели частую сеть в углу полок.

— Переплетчик Кранцер, — сказал переплетчик с достоинством.

И ответил сам себе:

— Слушаю.

— Переплетчик Кранцер, — с удовольствием повторил старик, — ты окончил дневную работу, ты заработал достаточно денег, чтобы провести ночь в постели. Ты стар и дряхл, к чему же не покоишь ты по ночам свои старые кости?

— Да, — отвечал он самому себе, сдвигая брови, — страсть к науке овладела мной.

Время проходило мимо него, остроконечная борода поводила по строкам. Паук быстро перебирал сеть, бросался вниз, поднимался вверх, и тонкие нити изображались мгновенно и исчезали снова.

Когда на башенных часах прозвенело трижды, Кранцер встал и, закрыв фолиант, подошел к окну.

Узкие улицы расплылись в очках, плотный туман поднялся от шмалькальденских улиц, заостренные шпили церквей прорезали его с легкостью, и в тумане шагал подмастерье Шпигель с плащом на руке и сапожным мешком за плечами.

— Сапожники ходят без работы, — крикнул он, поравнявшись с домом. — Я пришел в чужой город, укажите мне дом переплетчика!

Он сел на камень и прибавил:

— Все спят, а от Гамбурга до Шмалькальдена — дальний путь.

И ветер свистнул ему в уши:

— Дальний путь.

Горбатый нос и хромая нога — недурное украшение для сапожного подмастерья. Я прохожу круг за кругом, путь за путем, на четыре стороны залетает неверная память. И возвращаюсь на круги своя, как все мы возвратимся в землю.

Я подмастерье Шпигель? Плащ через плечо — укрывает от ветра.

Я магистрант Гаусс? Гамбургский ветер говорит по-латыни.

Ветер не ветер, тень не тень, дух не дух — кто скажет, что не должно гулять по векам с плащом на руке и сапожным мешком за плечами?

Бей молотком в двери! На стук выйдет переплетчик Кранцер и скажет: «Я хозяин этого дома, сударь. Позвольте также узнать: вы пьяны или вы ищете переплетчика Кранцера, сударь?»

Свеча догорала. Наступило утро. Генрих Вурст отогнул рукава, взял в руки готовые книги и направился к выходу.

Он поднялся по лестнице, прошел коридор и отворил двери в свою комнату.

Шторы на окнах были полуспущены, мебель сдвинута, книги в беспорядке разбросаны на полу, в серой полосе света, проходившей через нижние части окна, сидел человек в темных очках и что-то читал, низко склонившись над столом.

На стук двери он обернулся.

— Добрый день, — начал он, поднимаясь, — вы утомлены бессонной ночью, господин Вурст. Впрочем, я задержу вас на одну минуту.

Господин Вурст поклонился молча.

— Сударь! — продолжал человек в очках. — Выслушайте меня! Я имею к вам небольшое дело.

— Как? — спросил ученый. — Прошу вас, присядьте.

Человек опустился в кресло.

— Странная случайность послужила причиной моего посещения. Я магистрант Гаусс и живу недалеко от вас в замке Гарденберг. На днях, разбирая старые бумаги моего деда, я наткнулся на древний свиток, по-видимому, иудейского происхождения. Не будучи знатоком того языка, на котором он написан, я просил в здешнем университете указать мне человека, который владел бы им свободно, и мне указали на вас.

— Я очень польщен вниманием, которое оказал мне здешний университет, — сказал Вурст, прикрывая глаза. (Такова была его привычка.)

— Я не сомневаюсь, сударь, — отвечал магистрант Гаусс, также прикрывая глаза, — что вы оправдаете его доверие.

Свет, проходивший в щели штор, стал яснее. Вурст поглядел на часы.

— Сударь, — сказал человек в очках, сбрасывая плащ и вытаскивая мешок из заднего кармана, — я полагаюсь на скромность и добросердечие, которое всегда отличало людей науки: вот пергамент, я его оставляю вам, сударь.

И правой рукой он вытащил из кожаного мешка пурпурный пергамент, бросил его на стол, накинул на плечи плащ и, повернувшись, побежал к двери.

— Сударь, — вскричал ученый, бросаясь за ним, — сударь, вы…

Но конец плаща только хлестнул его по руке.

Человек в очках спустился по лестнице и, прихрамывая, исчез в туманном свете утра.

Генрих Вурст вернулся к столу, поднял шторы на окнах и развернул свиток.

— Разборчивый текст, — сказал он, вглядываясь пристально, — доксостос — пергамент, он отделан с обеих сторон.

— В Шмалькальдене чудесные улицы, — сказал магистрант Гаусс, подходя к переплетчику, — сударь, ночь — дурное время для серьезного разговора.

— Прошу вас войти в мой дом, — сказал переплетчик и, помолчав, прибавил с достоинством: — Как известно, переплетные мастера в Шмалькальдене гостеприимны и склонны к ученым занятиям. Наутро же мы будем обсуждать то дело, которое привело вас ко мне.

И они вошли в дом.

— Простите, — продолжал переплетчик, открывая двери, — что неожиданность вашего посещения заставляет меня предложить вам ночлег в столь неприглядной комнате.

— Я привык к путешествиям, — отвечал Гаусс, — прошу вас, не беспокойтесь.

И магистрант остался один в мастерской. он сбросил плащ, расстелил его на скамье и сказал:

— Карета отправилась в Шмалькальден, а повозка в Штральвальд. Я хочу спать. Наутро Кранцер пойдет со мной к переплетчику Вурсту.

И он лег на скамью и уснул. Ему тотчас приснилось, что его зажали в огромном переплете с уголками из толстой кожи. Кранцер положил его под станок и завернул винт. Он освободился от станка и стал бросать переплетами в Кранцера. Кранцер ушел, но тотчас вернулся, положил руку ему на плечо и сказал:

— Он неспокойно провел ночь. Боже мой, все переплеты разбросаны.

— Herr Кранцер, — начал подмастерье, садясь и протирая глаза, — ночь прошла незаметно.

— Незаметно, — отвечал переплетчик.

— В городе Штральвальде живет ученый Вурст. Не больше. Впрочем, нет: в городе Штральвальде живет переплетчик Вурст. Он болен.

— Простите, сударь, — сказал Кранцер, — но я такого не знаю.

— Он болен, — повторил магистрант. — Herr Кранцер, где ваше верхнее платье? Вам необходимо навестить больного собрата. — Вы знаете, — продолжал он, вскакивая на ноги и подходя к переплетчику, — хромая нога — недурное украшенье для сапожного подмастерья. Ученый Вурст опасно болен.

— Сударь, — возразил переплетчик, — я не умею лечить больных. Мои скромные познания не позволяют мне взять на себя столь высокую обязанность. К тому же дом мой нельзя оставить пустым.

— В доме останется ваша тень, — отвечал подмастерье, — и ничего не пропадет в ваше отсутствие. Чтобы она не скучала в одиночестве, я подарю ей мое отраженье в зеркале. И они спляшут превеселый танец в честь Амадея Гофмана.

Тут он подбежал к зеркалу, что стояло в углу мастерской, остановился на минуту и, взмахнув руками, быстро повернулся спиной к нему.

Его отраженье мелькнуло в потемневшем стекле, оттенилось в нем, так же взмахнуло костлявыми руками, и подмастерье Гаусс с неподвижной улыбкой кивнул испуганному переплетчику.

— Что касается вашей тени, Herr Кранцер, то с нею мы поступим еще проще. Выходя на улицу, я прищемлю ее наружной дверью.

Накинув плащ на плечо, Гаусс схватил переплетчика за руку, и они подошли к двери.

Протолкнув его за порог, так что тень при ясном утреннем солнце упала поперек выхода, он с силой захлопнул дверь.

Так они отправились в путь.

А тень и отраженье в зеркале, соединившись законным браком, станцевали чудесный танец в честь Амадея Гофмана.

От Шмалькальдена до Штральвальда три дня пути. В первый день переплетчик и сапожный подмастерье проделали треть пути, во второй день еще одну треть, а на третий день вечером ученый после долгой работы разобрал второй, древний полустертый текст пергамента.

— Господин Вурст, — сказал, входя, магистрант Гаусс, — взгляните на меня, я, кажется, очень бледен.

— Одну минуту, — отвечал ученый, не отрывая глаз от палимпсеста, — он тайно занимался переплетным ремеслом. Все это достаточно разборчиво. Одну минуту…

Зеленоватый свет лампы стал как бы точнее и прозрачнее. Все трое закрыли на минуту глаза, и лица их очертились с тонкостью.

— Как, — спросил магистрант Гаусс, — вы что-то сказали, сударь?

— Странный текст, — сказал ученый, — мне кажется, что он написан мною.

— Вы правы, сударь, — сказал Гаусс, — странный текст. Но я привел к вам переплетчика. Он зовется Кранцер и очень любит ученые занятия. Прошу вас, примите его, как гостя.

— Прошу извинения, — сказал Вурст и обернулся. Он вскочил, опираясь рукой на спинку кресла, и минуту глядел неподвижно.

— Прошу извинения за то, что, занятый ученой работой, я не оказываю вам должного гостеприимства. Присядьте, прошу вас. Я скоро окончу работу.

Переплетчик сел и задумался. Брови его сдвинулись, руки зажали одна другую.

— Я утомлен, — сказал Гаусс, — боже мой, я устаю от моих приключений. Пора, пора отдохнуть.

Он вновь закрыл глаза, и углы губ опустились в утомлении.

— Переплетное ремесло, — сказал Вурст после минуты молчания, — я очень люблю его, сударь. Быть может, я променял бы на него мои книги.

— В чем дело? — спросил переплетчик. — Магистрант Гаусс, не глядите на меня так своими очками. Почему вы надели очки? Я не знаю, зачем вы привели меня сюда, но мне кажется, что я прожил здесь всю мою жизнь.

— Это так, — отвечал Гаусс, — я недаром принес палимпсест ученому Вурсту. К тому же вам не следует беспокоиться за переплетную мастерскую.

— Мы обменялись ремеслами, и это предсказал палимпсест, — сказал ученый и поглядел на него со вниманьем. — Может быть, вы волшебник, магистрант Гаусс?

— Может быть, — отвечал Гаусс, и вновь лицо его сжалось в утомлении. — Вам пора исчезнуть. Вы переплетчик Кранцер. Вот переплетчик Кранцер. Я привел его к вам.

— Пора? — отвечал ученый в задумчивости, — пора, но как это сделать? Я знаю — пора, но почему должен исчезнуть я, а не переплетчик Кранцер?

— Почему, — отвечал магистрант. — Взгляните на него. У него очень костлявые руки и свинцовый лоб. Вы можете исчезнуть в тени. А его тень сторожит переплетные инструменты.

— Непонятно, — сказал Кранцер. — Прошу вас, позвольте мне уйти. Быть может, на свежем воздухе моя голова прояснится.

— Одну минуту, — сказал Гаусс. — Сударь, подойдите к Вурсту. Займите место его тени.

И он притушил зеленоватый свет. Полусумрак осторожно опустился сверху, срезая углы.

— Вы слышите меня, сударь? — повторил Гаусс, — где он? Переплетчик Кранцер, вы видите его? Или новая тень нравится вам не меньше прежней?

— Я тоже утомлен, — сказал Кранцер и подошел к креслу. — Мне очень хочется уснуть, — вы посторожите мой сон, магистрант Гаусс?

И он уселся в кресло и закрыл глаза. А тень его забилась в обивку кресла.

— Поздняя ночь, — сказал Гаусс устало, — пора в путь. Кажется, я никогда не окончу моего путешествия.

И, спустившись по лестнице, он плотно прикрыл за собой выходную дверь. И в лицо ему заиграл снежный ветер, а плащ полетел за ним чугунными крыльями.

К синей реке явилась святая княгиня Ольга и, просвещенная чудесным видением, приказала на том месте построить собор. Это было в X веке, а в XIII из серого камня сложили стену, чтобы защитить собор от ливонских рыцарей. Внизу на песчаных берегах ездили в чешуйчатых панцирях немцы, и псковичи смотрели, щурясь, сквозь дырки бойниц. Потом, освободясь от врагов, обнесли город новой стеною, понастроили дома, проложили вокруг дороги и лет двести, вплоть до своевольства Ивана, князя московского, жили спокойно и счастливо.

Возле собора устроили торговую площадь, на площади вечно толкались и кричали, колокола же в соборе перезванивали с благосклонностью. После Иванова своевольства в огорчении построили каменный собор — на месте прежнего, деревянного, и стали богомольнее.

Так прожили еще триста лет, а от смерти княгини Ольги более восьмисот, когда на берегу реки, недалеко от дегтярных лавок, срубил себе дом Ефим сын Сергея, мастер по столярному делу.

Древнейший крестьянский род столяра Ефима восходил к глуби времен. Последние потомки его и доныне живут в городе Ярославле под именем купцов Поздеевых, отличаясь самым приметным образом густейшими золотисто-рыжими волосами на теле, по коему признаку их и узнают бывалые люди. Столяр Ефим, происходя из этого славного рода, носил, однако ж, фамилию Перегноя и, имея в себе означенный признак, был, кроме того, хром и сухощав. Характер угрюмый и нелюдимый заставил его много лет прожить в полном одиночестве. И лишь в поздних годах, уже явственно ощущая близкую старость, он стал задумываться над своею судьбою. И на третий год размышлений пожелал иметь сына.

В тот день никому не известный человек, рано утром спустившись к реке, заметил по дороге дом столяра Ефима и, заметив, решил украсть у него что придется. Но, подойдя к дому, он увидел столяра у окна с трубкой в зубах. Столяр сидел, закинув голову на спинку кресла, и, дымя обгорелой трубкой, говорил задумчиво сам с собою.

— Могу ли я себя назвать человеком благоустроенным? — спрашивал он и тотчас отвечал: — Да, я могу назвать себя человеком благоустроенным. Искусство моей работы вполне соответствует моему одиночеству.

— Сударь, — сказал никому не известный человек, — разрешите мне на короткий срок попросить у вас пять копеек.

— Благодаря старческим годам я не могу уже надеяться на продолжателя рода, — продолжал столяр, и он нахмурил рыжие брови в волненье, — но в соответствии своему ремеслу я намерен создать себе сына.

— Сударь, — сказал никому не известный человек, — поверьте, что только крайне отягченный материальными обстоятельствами, осмеливаюсь утруждать вас своей просьбою.

— Из дубового материала, — продолжал столяр, и он с силой задымил трубкой, — и в совершенстве по своему подобию. Из самого лучшего дуба, зубы из кости, глаза из стекла, по спине фанерой красное дерево.

Никому не известный человек поглядел на него с удивлением и, стащив молоток, что лежал с наружной стороны двери, отошел к реке.

Столяр, прихрамывая, походил по комнате, сел от окна к столу и снова задумался.

Рука его, согнувшись в локте, подпирала голову, дым летел от него клубами и свертывался над головой серой сетью. Так просидел он до ночи, а ночью засветил огарок свечи, вновь разжег потухшую трубку и принялся выбирать дерево. Свет в полутемном сарае долго ломал его тень на досках и бревнах и наконец остановился недвижно на коротком дубовом обрубке. Ефим долго хлопал по нему рукой, прислушиваясь к звуку, и, повернув из стороны в сторону много раз, подтащил к дому и ударил топором. Кусок дерева отлетел с легким звоном, и внутри как будто прозвенело что-то.

— Эге, — сказал Ефим и постоял минуту в спокойствии. Потом подхватил бревно топором и втащил в комнату.

Он плотно закрыл двери на ключ, торопливо походил вокруг обрубка и наконец принялся за работу.

— Ты у меня славный сын будешь, — говорил он, уставая и откидываясь назад, — искусным столяром тебя сделаю, сыне.

Так он проработал всю ночь и дерево рубил с такой осторожностью, что только к утру наметилась шея и мускулистые руки выступили пз-под коры.

Ефим, почесывая спутанные волосы усталой рукою, присел на кровать и через минуту уже спал как мертвый.

Колокола над ним ударили ясным звоном, колокольный язык вплыл в комнату, тяжело качаясь, и сказал ему:

— Вставай, батька.

— Да я не сплю, — отвечал столяр и удивился. Он поднял голову, пососал потухшую трубку и присел на постели. Глаза его тотчас остановились на дубовом обрубке.

Весь он был испещрен плавными выемками по желтовато-серому телу. Ноги явственно выделялись, и широкие молодые ступни обнажались отчетливо. Шея едва выступила из-под плотной древесной массы, а на лице лежала еще не тронутая топором кора. Ефим посмотрел на него с любовью и вновь схватился за топор. Он работал до вечера, и к вечеру под каждым ударом, как бы от боли, завывало горячее древесное тело. Когда он встал, чтобы сменить заплывшую в бутылке свечу, был поздний час. Ефим отер пот со лба, отбросил в сторону топор и нож и остановился неподвижно.

— Сыне! Сыне! Молчишь? Сыне!

Плотный, смоляной, смугло-серый, с закрытыми глазами, с глухим лицом, недвижим как камень лежал на черной земле деревянный человек, сын столяра Ефима.

Ефим, маленький и худой, ходил вокруг него, прихрамывая, и взывал погодя минутку:

— Сыне! Сыне! Молчишь? Сыне!

Вечером этого дня Карл Фридрихович Шлиппенбах сдвинул на лоб очки. Это значило, что он находится в сосредоточенном состоянии духа. Он стоял возле стола, усеянного ретортами и трубками, и говорил сам себе в раздумье:

— Карл Фридрихович Шлиппенбах есть человек ученый или, может быть, человек гениальный. Да. Мой замечательный опыт удался как нельзя лучше. И я полагаю, что Herr Лукс ошибся в составе щелочи.

Оп говорил столь громким голосом, что экономка Христиана Люциановна просунула в двери свою желтую голову с розовой наколкой и спросила:

— Was wollen sie, Herr?[11] — на что Карл Фридрихович ответил угрожающим взглядом. И она поспешила закрыть дверь.

Немец согнул сухопарую спину над кипящей ретортой и, схватив одной рукой бакенбарду, другой рукой близко поднес к глазам стеклянную трубочку.

— Если добавить серы, — заговорил он задумчиво, — то серные пары, поднимаясь к крыше цилиндра…

Но тут экономка вновь продвинулась в дверь и сказала:

— Карл Фридрихович, вас спрашивают.

Ефим, обеими руками обхватив своего деревянного сына, вошел в комнату.

— Nun?[12] — сказал Карл Фридрихович.

— Я к вам по серьезному делу, сударь, — сказал Ефим, — относительно продолжения рода…

— Nun? — повторил Карл Фридрихович.

— Одиночество моего характера, — начал Ефим, — утомляет мозги и сушит тело. По этой причине я решил столярным инструментом вырубить себе сына из древесного материала.

Ефим замолчал и, утирая пот, посмотрел на Карла Фридриховича исподлобья.

— Nun? — сказал Карл Фридрихович.

— Встревоженный этой мыслью, — продолжал Ефим, — я сделал себе сына. По причине старческого возраста без участия женского пола и без всяких хлопот.

Карл Фридрихович вытянул губы, наморщил лоб и сказал с негодованием:

— Nun?

— В настоящее же время, — продолжал Ефим, ничего не заметив, — утруждаю вас по причине полного его бесчувствия. Не взирая на все искусное столярное ремесло, лежит, подобный неживому обрубку дерева.

— Ты имеешь безусловное расстройство нервов, — отвечал строго Карл Фридрихович, — и пораженье психической концентрации восприятий.

— И прошу вас, — продолжал Ефим, — сделайте ему мозги и иную внутренность. Вы этому учены, а у меня на мозги и кишки ни топор, ни нож не берет.

Карл Фридрихович обернулся к столу, заставленному стеклом, и, подперев рукой гладко выбритый подбородок, задумался. Очки его на высоком и бледном лбу блеснули против вечернего лунного света.

На следующий день Карл Фридрихович не допил своего утреннего кофе. Настолько деревянный сын столяра Ефима отвлек его внимание от дел первостепенной важности.

Надев белый халат и высоко засучив рукава, он склонился над дубовым обрубком, и между взлетевших бровей с точностью пролегли глубокие прорезы. Запылало пламя, ударяя в стеклянное дно реторты, и Карл Фридрихович мешал студенистую жидкость стеклянной палочкой. Он варил эту жидкость до полудня, а после полудня она превратилась в серо-зеленый студень, вздрагивающий от прикосновения.

— Если он будет жить, — говорил Карл Фридрихович, протирая очки и глядя на свою работу со строгостью, — он будет иметь не глупую русскую, а настоящую немецкую голову: я не хочу,-чтобы из-под моих рук вышел человек обыкновенный.

И он посыпал студень порошком неопределенного цвета. К вечеру, проделав дырочку в темени, он долго впускал в деревянную голову студенистую массу и с двенадцатым часом оставил работу и лег спать.

Когда к окнам вплотную приблизился серый утренний свет, сын столяра Ефима привстал на лабораторном столе и с усилием разогнул руки. Зажмурив в зевоте глаза, он потянулся с хрустом, как бы просыпаясь, и, похлопав себя по желобчатому телу, с легкостью спрыгнул на пол. Потом пошел гулять по дому.

Карл Фридрихович проснулся от удара в лоб. Он привскочил на кровати, потирая ушибленное место, и в испуге раскрыл глаза. Перед ним, оттеняясь на светлой стене смугло-серым неподвижным телом, стоял сын столяра Ефима. Карл Фридрихович натянул одеяло до подбородка, почесал ниже спины и сказал в спокойствии:

— Nun?

Сын столяра Ефима, названный в крещенье Сергеем, рос, как молодой дуб. Тело его наливалось силой, и сквозь кожу проступал плотный, цвета осеннего листа, сок. Он ел за троих, ругался с грузчиками на баржах и рубил топором так, что щепки летали через крышу дома. И весь день он проводил на реке и в лесу, за рекою, а по вечерам Ефим учил его столярному мастерству.

Он стоял у верстака, раздвинув ноги, и равномерно двигал рубанком по тесно зажатой доске.

— Это работа по ясеню, — говорил он, уча Сергея, — и это я работаю рубанком. Бывает еще работа шерхебелем или фуганком. Когда нужно ровнять дерево комчатое или лубяное, то работают шерхебелем. А фуганком после шерхебеля и рубанка, чтобы стружка шла топкая и змеистая.

Сергей же, не слушая его, вспоминал об Ирише, служанке в доме патера Владислава.

— Пилы тоже бывают разные, — говорил Ефим, — это вот пила лучковая со средним зубом, а это ножовка с мелкими зубьями, с обушком.

— Это коловорот, — продолжал он, — и прочие инструменты: шерхебель, рейсмус и малка. Все это ты, сынок, узнаешь в работе.

— Уж я узнаю, отец, — отвечал Сергей, не слыша.

— Что же до материала, то материал бывает разнообразный: сосна, ель, осина, липа, береза. Еще работают на ольховых, ясеневых, вязовых досках. Ну и на дубовых тоже, — прибавил он и поглядел на сына с осторожностью.

Так он учил его изо дня в день и достиг того, что Сергей овладел столярным ремеслом в совершенстве.

Однажды Сергей зашел далеко в лес за рекою. Он бежал, скользя босыми ногами по колкой земле, отдыхая, бросался на землю, и солнце ласково смотрело на него сквозь листву деревьев. Так он дошел до пригородных мест, потому что здесь, за городом, стоял дом патера Владислава. Но, проходя мимо лесной сторожки, он заглянул в окно и остановился в раздумье.

Старик сторож сидел у стола, мастеря какую-то работу, и плавным голосом рассказывал что-то неизвестному человеку.

— …Прислали в Москву множество иностранных мастеров, — говорил старик, — и среди них был из Германии великий мастер по столярному делу по имени Фома Шуц.

Сергей остановился у окна.

— В ту пору полюбилась царю боярышня Шелога. Он призвал к себе деревянных дел мастера Фому Шуца и говорит: «Скажи мне, мастер, какие столярные дела ты можешь делать?» Фома Шуц отвечает, что он искусен во всех столярных делах.

«Можешь ли ты, — говорит царь, — сделать мне такую шкатулку, чтобы дерево на ней было подобно шелку из персидской страны, а изразцы на крышке и по бокам были ни с чем не сравнимой тонкости?»

Немецкий мастер отвечает, что берется сделать, да только пройдет много времени, потому что для этой работы нужны совсем особенные инструменты. Царь его с этим отпустил, и он, придя домой, задумался. И вот говорит самому себе: «При этой работе нужно мне написать самому главному волшебнику во всей Германии». Едва он это сказал, как вбегает к нему в дом паршивая собачка и начинает прыгать между ног. Он ее гонит, а собачка сбросила с себя шкуру, выросла тут же до человеческого роста и говорит, что она и есть самый главный волшебник во всей Германии. Немец всему этому обрадовался и рассказал ему про свои затруднения. Тот отвечает, что дело это пустое, но что для такой работы нужен чудесный рубанок, который дереву придает чрезвычайную гладкость, а по такому дереву и простым ножом можно тончайшие изразцы сделать. Немец ему за такой рубанок дает все, что имеет, а тот отвечает, что ни в чем не нуждается, а нуждается в царской доброте и мягкости. Что сам он человек характера очень сурового и хочет себя преобразовать получением добрых свойств царского характера. Немец ему на это ничего не сказал, получил рубанок, сделал шкатулку и передал ее царю. И только через много лет, когда по всей Руси пошли жестокие казни, догадался он, что в шкатулку ту положил царь Иван свою доброту и сердечность.

— Куда же шкатулка делась? — спросил неизвестный человек.

— Шкатулку раскрыл Иванов сын Феодор, — отвечал старик с охотою.

— Дед, — вскричал Сергей, выступая из тени и с силой сдерживая дрожь, — дед, а рубанок?

— Рубанок, — отвечал старик, нисколько не удивившись внезапному появлению Сергея, — рубанок достался самому лучшему столярных дел мастеру.

— Самому лучшему столяру? — переспросил торопливо Сергей.

— Так немец приказал в своем завещании, — отвечал старик и, повернувшись к неизвестному человеку, продолжал: — Принес он эту шкатулку царю, и царь тотчас зовет боярышню Шелогу…

Сергей повернулся, шатаясь, и быстро пошел в сторону. Когда же он обернулся издалека, огонь в лесной сторожке погас.

С той поры Сергей стал задумчив. Щеки его стали еще серее, и сквозь кожу редко пробивался плотный, цвета осеннего листа, сок. Но сила не давала ему покою, и однажды ночью он забрался к Ирише, служанке в доме патера Владислава.

Он приметил окно кухни, которое выходило на двор, и притаился между забором и домом. Из окон до полуночи долетал свет, и тень его выделялась на свету отчетливо. Так он ждал, покамест окна не потемнели. Тогда он обошел вокруг дома, чутко прислушиваясь, и несколько раз постучал в окно кухни. Окно отворилось, и Ириша просунула наружу испуганное лицо. Сергей привстал, держась за подоконник, и поцеловал ее прямо в губы.

— Уходи, уходи, мальчишка, — сказала она, но он не ушел, а впрыгнул в окно кухни и остановился возле нее, обняв ее рукою.

— Ты сюда зачем пришел? — говорила она, сердито отворачиваясь.

— Я по столярному делу, — отвечал он, — забивать гвозди.

И она уже не гнала его обратно.

Поздней же ночью, когда девушка уснула, утомившись, он осторожно поднялся и вышел из кухни. Он прошел коридор, касаясь стен руками и, добравшись до какой-то двери, нажал ручку и отворил ее. Комната, в которую он вошел, была большой белой залой. Ковры заглушали шаги, лунный свет пролег пологом на полу и стенах, а на квадратной мраморной подставке стояла статуя человека.

Он низко склонил тяжелую и упорную голову, схватил кистями локти рук, и упругие и округлые мускулы неподвижно лежали в мощном теле. Сергей подошел ближе и вдруг задрожал. Человек при виде его приподнял веки.

— Ты кто? — сказал Сергей. — Экий чудак, право.

И он почувствовал, что глаза его заволоклись туманом, а грудь сжалась вверху, точно стиснутая обручами. Человек на мраморной подставке поднес руку к глазам и вздохнул утомленно. Но в ту же минуту, тяжело вздрогнув, остался неподвижным.

Сергей отступил в ужасе и ногой опрокинул столик. Раздался сильный шум, и патер Владислав проснулся. Легкие шаги раздались неподалеку. Патер, будучи человеком благочестивым и богобоязненным, принялся искать в памяти подходящие тексты, но, ничего священного не найдя, начал мужественным голосом:

— Asinos non curo[13].

Сергей стоял у двери в молчанье. Что-то равномерно ударяло у него в висках. Он просунул руку за ворот рубахи и вдруг ощутил под холодной рукой твердое и недвижимое деревянное тело.

— Inania verba venti ferunt[14], — говорил патер, уже дрожащим голосом.

Сергей повернулся и, шатаясь, возвратился назад на кухню. Не говоря ни слова испуганной Ирише, он прыгнул в окно и пошел молча по двору. Ветер заметал за ним следы на песке, а луна падала плотным светом на склоненную голову и сжатые руки.

— Отец, — сказал Сергей. Они работали в мастерской над резным шкафом. — Отец, ты слышал что-нибудь о волшебном рубанке?

— Пустое, — отвечал столяр, — для настоящего древесного материала нужна только твердая рука и склонность к работе.

— Я о волшебном рубанке, — возразил Сергей.

— Самые лучшие бывают двойные из английской стали, — отвечал снова Ефим.

Сын его смотрел на него исподлобья.

— Ты ничего не понимаешь, старик, — сказал он сердито.

— Это ты меня не понимаешь, мальчишка, — возразил Ефим и принялся ходить по мастерской, прихрамывая. — Немец вложил в твою голову мало мозгу.

— Какой немец? — спросил Сергей, поднимая на него глаза.

Но Ефим не отвечал ни слова.

И Сергей всю зиму проходил задумчивый, а к весне собрал инструменты, простился с отцом и отправился в путь за волшебным рубанком. Солнце падало на деревянную голову, да беспокойный ветер заметал следы.

Держи твердый путь за рубанком. Ветер, заметай след, лунный путь на дороге — опрокинулось серебро в пыли. Вокруг шумел лес, и сгибалась под босой ногой выросшая на дороге трава. Он шел версты за верстами, ложилась от полей тень, и сверху падала тень — шел версты за верстами, не глядя на белые дорожные камни. Верста — от камня до камня, а от Сергея до рубанка — много тысяч верст. Попадались навстречу люди — ни о чем не спрашивал их, кружил рукой перед острыми глазами и повторял:

— Держи твердый путь за рубанком.

И через четыре дня пути, пройдя мимо многих деревень, он остановился в деревне Вязовой.

Было раннее утро, когда он вошел в деревню. Петухи перекликались задорно, и баба в повойнике гнала скот на пастбище.

— Баба, — сказал Сергей, — где тут твоя изба?

— А зачем тебе моя изба, парень? — отвечала баба.

— Я человек искусный, — сказал Сергей, — пусти меня ночевать к себе, баба.

— А вон изба, — она оборотилась и подняла руку, — там старуха одна, она тебя пустит.

Сергей подошел к избе и застучал в окно. Чье-то заспанное лицо прижалось к стеклу.

— Отвори, бабушка, — сказал Сергей.

И старуха отворила дверь.

Он вошел в избу, улегся на лавку и заснул мигом. А мешок с инструментами положил под голову, и они всю ночь звенели ему дорожные песни.

Наутро его разбудил рыжий мужик. Мужик стоял над ним, ущемив для чего-то левой рукой бороду, правой он толкал в бок Сергея и приговаривал:

— Проснись, парень, полно тебе спать. Принимайся-ка за работу, парень.

— Что же мне делать, рыжая борода? — спросил Сергей, поднимаясь.

— Сделай мне такую скворечню, чтобы в ней соловьи жили.

— Есть ли в деревне столяр, рыжий? — спросил Сергей.

— Столяр-то есть, — отвечал мужик, почесываясь, — я и сам столяр, да только времени нету.

— А покажи-ка мне инструменты, — сказал Сергей.

И мужик провел его в сарай за домом. Точно: на самодельном маленьком верстаке лежали столярные инструменты.

— Я тебе сделаю скворечню, — сказал Сергей и прикоснулся к двойному рубанку. — Доски есть?

— Есть доски, — отвечал мужик, — сосна да ель.

— Давай осину, — сказал Сергей, — самые лучшие скворечни из осины бывают.

И мужик достал ему осиновых досок.

Сергей работал два дня и на третий принес мужику скворечню. Но дерево на ней не было гладко, как шелк, и на нем нельзя было сделать изразцы ни с чем не сравнимой топкости. Ведь он работал чужим рубанком. И Сергей пошел дальше.

Так он блуждал по деревням долгое время и не нашел в деревнях волшебного рубанка. Тогда он пошел к городу Новгороду, где с древних времен были искусные столяры.

Была поздняя ночь, когда он вступил в город. Занавеси на окнах были низко опущены, и новгородцы спали. Сергей свернул от реки, по берегу которой он вошел в город, и, остановившись перед первым же трактиром, постучал в дверь. Ему тотчас же отворили. Большая полутемная комната была почти пустою. Редкими рядами стояли столы, вдоль стены узкой полосою протянулся прилавок, и за прилавком спала, положив голову на руки, молодая служанка.

— Девица, — сказал Сергей, — от кого ты прячешь свои губы? Проснись и помоги мне провести ночь в бессоннице. Я слишком много спал в дороге.

Она проснулась и, подняв голову, смотрела на него с удивлением.

— Я очень голоден, девушка, — сказал снова Сергей. — И если ты меня не накормишь…

— Ты откуда взялся? — говорила она, отталкивая его. — Я тебя здесь раньше не видела.

— Я оттуда, где меня нет, — отвечал Сергей и поглядел на нее лукаво, — а хочу туда, где меня еще не было.

Но она снова оттолкнула его. Однако же напоила чаем, и до утра они не скучали вместе. А утром она показала ему дом, где живет самый лучший столяр в городе, и отпустила с ласкою.

Он шел по улице, задумавшись и ничего не видя вокруг. Инструменты в мешке за его спиною побрякивали весело.

— Идем, идем, — говорила пила, и она двигалась равномерно под скрип шагов, — в путь за волшебным рубанком.

— Рубанок — преглупое железо, — отвечала струбцинка, и винт покряхтывал в щелях прорезов, — но дерево, как шелк, и изразцы не увидишь глазом. Поищи его, деревянный человек, поищи.

— Эк завывает ветер! — сказал Сергей и ускорил шаги. Вскоре же он стучался у дверей самого лучшего столяра в городе.

Высокий худощавый человек с острой бородкой отворил двери и спросил:

— Кого нужно, парень?

— Столяра, — отвечал Сергей, — нет лучшего, чем ты, столяра в городе.

— Есть лучше, — отвечал худощавый, и бородка его вздрогнула от злости. — Да он, нехристь, сукин сын, и исповеданья лютеранского.

— Где же он живет?

— За рекой, на торговой стороне, от моста второй дом, в третьей направо улице, — отвечал худощавый и захлопнул дверь так, что стены задрожали.

Сергей отправился дальше. Он перешел реку и нашел от моста второй дом в третьей направо улице. Это был маленький домик с белой крышей; над дверью было мелко написано: «Столярных дел мастер Карлус Фок»; под фамилией был изображен верстак, а на верстаке рыжий парень вертел в руках стулья.

Сергей подошел к окну. В просторной мастерской, сплошь усеянной стружками, низко склонившись над верстаком, стоял, далеко отставив ногу, маленький, очень толстый человек.

— Ты самый лучший столяр в городе? — спросил Сергей.

Человек молчал и только вертел коловоротом.

«Как же он ловко коловорот держит», — удивился Сергей и, приподнявшись на руках, сел на подоконник.

Человек обернулся и пробормотал что-то про себя.

— Карлус Фок, — продолжал Сергей, — я к тебе пришел обучиться столярной науке в полном совершенстве.

— Учиться хочешь, — спросил немец, оборачиваясь, — а давно ли ты работаешь?

— Давно, мастер, — отвечал Сергей.

— Слезь с окна, — строго сказал немец, — и заходи в дверь.

Сергей спрыгнул с окошка и вошел в мастерскую.

— Что умеешь делать? — спросил немец, подходя к нему ближе. — Резную работу делал?

— Делал, — отвечал Сергей и посмотрел на его инструменты. — Могу филенки в резных шкафах, в дверях, двойные и ординарные.

— Возьми материал, — сказал немец.

И Сергей работал у него неделю. А на вторую неделю, вечером, когда немец запирал уже двери мастерской, он притронулся к его плечу и сказал тихо:

— Мастер…

— Говори, — отвечал немец.

— Мастер Карлус Фок, — начал Сергей, — собери мне твоим словом столяров со всего города. Я хочу говорить им о волшебном рубанке.

— Что есть волшебный рубанок? — спросил немец, высоко поднимая брови.

Но Сергей ничего не ответил, и они расстались.

Мастерская столяра Карлуса Фока была чисто прибрана. Стружки сметены, верстак отодвинут и стол поставлен посередине комнаты. Сергей стоял у окна в задумчивости, а мастер сидел на верстаке и молча курил трубку. Так было до тех пор, пока не пришел столяр Рогов.

Он вбежал, покачиваясь на кривых ногах, и сказал:

— Зачем звал, мастер?

— Садись, — отвечал немец сердито, — скоро узнаешь.

И теперь они ждали трое.

Минут через десять пришел еще один столяр, по прозвищу Хромой, и он протянул руку Карлусу Фоку молча и молча поздоровался с другими. И вскоре пришли еще Дмитрий Звягин, старинный столяр, что работал рамы для икон, Михайло Петрекин, могучей силы человек, кулаком забивавший гвозди в дубовый материал, и еще Федор Перунский, Тимофей Мякин и другие славные мастера Новгорода.

Карлус Фок уселся за стол, хмуря брови, вынул трубку изо рта и с важностью провозгласил:

— Setzen sie sich, господа столяры, — иными словами, прошу садиться. Говорить будет мой подмастерье.

И Сергей выступил на середину комнаты.

Вечерний свет падал из полуприкрытых окон и легкой стопой убегал по острым плечам Хромого, через золотистую бороду рыжего на трубку, острый нос в дыму и сдвинутые губы мастера Карлуса Фока.

— Разрешите ли говорить, мастера? — сказал Сергей, складывая крепко руки.

— Говори, — прогудели столяры, и Хромой одобрительно повел плечами.

— Столяры, — начал Сергей, и ему показалось, что это не он, а кто-то другой раздвигает губы. — Я Сергей, сын столяра Ефима, столяр не из последних и столярной работе обученный с детства. Отец мой и ныне известный в своем ремесле человек, и живет он в городе Пскове.

— Ты нам человек незнакомый, — сказал Тимофей Мякин, — мы тебя слушаем.

— Слушаем, — сказали мастера.

— Из города моего, — продолжал Сергей, — я ушел тому назад года два и ищу по городам государства нашего волшебный рубанок.

Столяры нахмурились. Хромой прошептал что-то и посмотрел на Сергея с мрачностью. Столяр Карлус Фок курил трубку молча.

— Господа столяры, — продолжал Сергей, — ведомо ли вам, что такое волшебный рубанок?

— Неведомо, — отвечали столяры, и Карлус Фок пробормотал про себя:

— Славный парень, немецкая голова.

— Волшебный рубанок, — говорил Сергей, — есть такой инструмент, что при работе им дерево становится как шелк из персидской страны и по этому дереву можно делать изразцы ни с чем не сравнимой тонкости…

И он рассказал им о немце-столяре и о шкатулке царя Ивана. Столяры слушали молча. Карлус Фок курил трубку, улыбаясь, и дым над рыжей головой взлетал клубами.

Вечерний свет летел из полуприкрытых окон и легкой стопой пробегал по острым плечам Хромого, через золотистую бороду Петрекина, на трубку, нос в дыму и сжатые губы мастера Карлуса Фока.

И когда Сергей кончил, то отвечал ему за всех старик Звягин.

— Парень, — сказал он, — рубанок твой непременно дьявольский, и ты его в святом Новгороде не найдешь.

— Нет ли среди инструментов ваших, — спрашивал Сергей, — рубанка темного дерева с лезвием лучшей английской стали?

И столяры сказали в один голос:

— Нет.

Тогда Сергей взвалил мешок с инструментами на плечи, простился со славным мастером Карлусом Фоком и, обойдя семь озер, пришел к городу Москве. Но был он задумчив и молчалив и до самого города вспоминал белого человека, что некогда видел в доме патера Владислава.

От Новгорода вместе с Сергеем прилетел длинноногий ветер. Такого не запомнят москвичи. Он шагал по московским улицам, гремя жестью, рассаживая грудь об углы

проулков и влачась по камням серым плащом. Сергей остановился в подворье и, сбросив мешок с плеч, заснул крепко, а ветер пролетел Москву с разбега, ударившись в реку, разбросал свинец по стремительной водной ряби, прогулял в Марьиной роще целую ночь, вернулся обратно и, хлопнув ставнями, разбудил Сергея. Сергей привстал с лавки и прислушался. Ветер гремел за окном и вдруг упал вниз и ушел глубоко в каменистую землю.

— Нужно идти, — сказал Сергей, и усталость внезапно коснулась его сердца.

Он оделся, закинул на плечи мешок и вышел на улицу. Был еще ранний час, но Москва не спала. Сергей завернул за угол, и тотчас в острые глаза пролетела вширь Театральная площадь. Тонкий человек сдерживал высокими руками взброшенных над колоннами коней. Слева прислонилась к каменным кубам белая церковь, справа стеклянный дом начинал улицу и шум раздвигал уши, как когда-то возле реки, на торговой площади.

Сергей стоял неподвижно. Потом долго бродил по улицам и наконец усталый вышел к храму Христа Спасителя.

На рыжем мраморе в высоком кресле сидел человек со скипетром в руках, держа сильное тело недвижимым. Корона сжимала медную голову, и на широкую грудь, опоясанную лентами, падала медная борода.

Что-то тонко прозвенело у Сергея в груди, и на минуту серый туман прошел перед глазами.

— Ваше величество, — быстро заговорил он, вглядываясь пристально. Сердце у него стучало ужасно и руки дрожали. — Ваше величество, вы человек известный. Обращаюсь к вам с просьбой указать…

Александр молчал. Но в сжатых губах пробежало и тотчас скрылось движенье.

— Скажите, — продолжал Сергей, крепко прижимая лицо к холодной меди, — я столярный подмастерье из городов, ныне вашему величеству неподвластных, и ищу по сим городам…

Но в эту минуту кто-то прикоснулся к его плечу. Он обернулся: возле него, рукой заслоняя глаза от ясного дневного света и далеко вперед выбросив острый подбородок, стоял маленький старичок в черном оборванном пальто и в картузе с козырьком, надвинутым на лоб.

— Извините сударь, — начал он, — будучи чрезвычайно заинтересован неожиданной встречей, осмелился обратиться к вам.

Сергей провел рукой по лицу, и в глазах его посветлело.

— Вы про что изволите говорить? — спросил он, отступая несколько от старика.

— Слышал, — продолжал старик, — слышал, как вы в задумчивости говорили с императором Александром, и подивился. Но, будучи человеком, склонным к мистическому истолкованию вещей, придал и сему надлежащее значение.

— Что вам угодно? — спросил Сергей. — В чем дело?

— Уже много лет не веду никаких дел, — отвечал старик, — Будучи занят созерцанием скульптурных изображений, уже давно отрешился от всякой иной деятельности. Живу в Москве со времени появления на свет и пытаюсь не терять окончательной связи с сей жизнью. Вы же, сколько могу судить, занимаетесь столярным ремеслом, сударь?

— Да, — отвечал Сергей. Но перед ним уж не блестела сталь волшебного рубанка.

— Позвольте узнать, издалека ли вы явились сюда, сударь?

— Издалека. Уже давно брожу по городам русским.

— Так… — сказал старик и поглядел на Сергея с вниманием. — Сударь, — начал он опять, — не кажется ли вам странным нынешнее ваше состояние, чувствующее и явственно осязающее этот мир? Иными словами: давно ли вы приняли сей человеческий образ?

— Непонятно, — отвечал Сергей, и он глядел на старика исподлобья.

—. Например, — продолжал старик, впиваясь в его лицо острыми серыми глазами, — например, стоит человек вполне обыкновенного вида, и вот это вовсе не человек, а деревянная статуя, подобная меди, из которой искусною рукой сделан восседающий перед нами. Необходимо проявить суть.

Он поклонился вежливо и протянул Сергею костлявую руку. И он ушел.

Сергей долго глядел ему вслед, недоумевая, и когда тот скрылся за углом, как бы оставив за собою серую полосу на темных стенах, взглянул на руку. Смуглый цвет ее перешел в светло-серый, ладонь вогнулась, пальцы заскорузились, подобно древесным ветвям. Он попытался согнуть ее. Рука не сгибалась.

Люди, дома, магазины и каменные пространства — все пролетело мимо него, как дым, и он нагнал старика на поперечной улице.

— Старик, — закричал он, набегая на него вплотную, — старик, рука!

Старик обернулся с довольным видом.

— Ну что ж рука? — проговорил он, высоко закидывая голову и как бы протыкая воздух острой бородкой, — вы, сударь, о руке не заботьтесь. Это только признак, долженствующий уяснить вам вашу подлинную сущность.

— Я столяр, — сказал Сергей, вдруг бледнея и крепко стискивая зубы. — Что же мне теперь с рукой делать?

— Может быть, мы пройдем ко мне, сударь? — предложил старик.

Свет от камина падал справа. Слева метались по стене тени. От локтей старика, острыми углами вонзившихся в полосу света, до неподвижной руки столяра ясным пространством пролетала поверхность стола, и жаром камина было охвачено деревянное тело.

— Разнообразные миры существ, — говорил старик, — разноплеменные миры существ населяют землю. Мы видим мир людей, и за сим миром воспламеняется нам неизъяснимая сущность изображений. Потому-то, сударь, будучи любителем и мастером скульптурного дела, я тотчас узнал в вас произведение скульптурного мастера. Вы произошли на свет благодаря невероятной случайности и, видимо, скоро уже должны возвратиться в свое естественное состояние.

Сергей слушал, полузакрыв глаза и опустив руки.

— Ибо вы, сударь, — тут старик с торжественностью поднял руку, — вы, сударь, есть соединение двух существ в одном теле. С одной стороны — древесное изображение человека и с другой — человек живущий и чувствующий. И посему дела высокой важности предстоят вам.

— Какие дела? — сказал столяр и совсем закрыл глаза. Сильный жар ударял в усталое лицо, и тени плясали на стене напротив. — Какие дела, старик?

— Я думаю, — заговорил старик шепотом, дотрагиваясь дрожащей рукой до его плеча, — я думаю, что вам будет понятен язык изображений. Лучшие люди добиваются этого в течение многих веков.

«О чем он говорит?» — подумал Сергей и хотел поднять голову. Но она была крепко сжата руками, и он не поднял ее.

— Но, сударь, — шептал старик, — не будет ли гибельным для человеческого вашего существа услышать?..

Он наклонился к столяру совсем близко и вдруг отдернул руку. Сергей спал, положив голову на руки. Тяжкое дыханье выходило из полусжатого рта, и жаркий свет падал на кудрявую голову.

Старик пригляделся: от руки до самого лба столяра проходила широкая черная трещина и легкий древесный сок выходил из треснувшего дерева. Старик, качая головой и причмокивая губами, в сожалении добрался до постели и лег.

Был поздний час, когда Сергей проснулся. Он поднял отяжелевшую голову и взглянул вокруг. Камин погас, и с постели старика слышно было слабое дыханье. Он встал, шатаясь, и тотчас, поднеся руку к лицу, ощутил под холодной рукой широкую трещину. Все замутилось у него в голове, и, собрав последние силы, не двигая лицом и помертвевшей рукой, он отворил двери. Широкая мраморная лестница вела наверх, и каменный холод освежил на миг неподвижное тело. Он сделал шаг вперед и стал подниматься по лестнице, держась за перила и ничего не видя вокруг. Последним усилием пройдя мимо картин на стенах, он остановился, с криком ударил в тяжелые чугунные двери, и свет ослепил его.

Посредине залы, облокотившись на острый посох и белыми глазами глядя в пустоту, сидел слитый с резным по мрамору креслом, под высокою острою шапкой царь Иван. И вокруг него собрались у мраморных стен советники и бояре века его и веков минувших. Вниз, в темноту, опускались тяжелые стены, и над ними стремительно взлетали к плотному стеклянному свету линии лепных углов на потолке и узорных карнизов.

Сергей ступил шаг и тотчас остановился.

— Се убо, — говорил Иван, и желтая кожа на его щеках стягивалась жесткими складками, — се убо явственно есть в ваше изменное умышление от конца и доныне. К сему же и военная брань учинилась вашею изменою, и недоброхотством, и нераденьем бессовестным. Ныне же не ведаю я, к чему сие. Сей камень вкруг меня и еженощная сия недвижимость.

Но бояре молчали, и только дрожь играла в мраморных лицах.

— Я слышу, — сказал Сергей, и в теле его вдруг разбежалась горячая усталость, — я слышу его. Пора вернуться.

— Господи, — говорил Иван, и гнев бил в каменный голос. — Господи, почто наказуешь сим меня еси? Аще верности слуг моих несть царь? — И голос его взлетал к свету, и старческие слезы падали на холодные плиты.

— Пора, — сказал Сергей, и он не узнал своего голоса, — пора, пора вернуться.

И он отворил чугунные двери и, падая по мраморным ступеням, расшиб о камни деревянное тело.

Сестра милосердия прошла, осторожно ступая по длинному коридору, и, дойдя до кабинета, постучала. Никто не отозвался. Она постучала еще раз, отворила двери и остановилась на пороге.

— Простите, сэр, что отрываю вас от работы. Я пришла сказать, что сэр Рэджинальд, кажется, умирает.

Маленький старик в огромных очках и высоком воротнике, сидевший за письменным столом, поднял голову и поглядел на сестру с вниманием.

— Одну минуту, — ответил он, — я кончаю.

— Простите, — сказала снова сестра, — но мне кажется, что сэр Рэджинальд может вас не дождаться.

Старик в очках посмотрел на бумагу, покрытую цифрами, бросил карандаш и, накинув на плечи пиджак, вышел из комнаты.

Сестра прошла вслед за ним.

Дверь в конце длинного коридора отворилась: на узкой кровати лежал, вытянувшись, худощавый бледный человек. Черные волосы падали ему на лоб. Рядом с постелью сидел, задумчиво на него поглядывая, толстый человек в пальто.

— Умер, — сказал толстый человек в пальто, увидев Стейфорса. — Сердце не выдержало. Я с самого начала говорил, что сердце ни к дьяволу не годится.

Математик Мэтью Стейфорс остановился возле постели сына, посмотрел на его бледное лицо и отвел со лба черную прядь волос.

— Я пойду, сэр, — сказал толстый человек в пальто. — Кажется, больше мне нечего у вас делать. Прощайте, Стейфорс.

И толстый человек вышел вместе с сестрой милосердия.

Мэтью Стейфорс поправил очки, сел в кресло, подставил под подбородок руку и задумался.

Он глядел на неподвижное лицо сына, машинально отодвигая и вновь приближая к глазам огромные очки.

После долгого молчания он позвал дрожащим голосом: «Рэджи!» — но тотчас же, махнув рукой, выпрямился и твердыми шагами вышел из комнаты.

Среди ночи он вернулся, переставил лампу с ночного столика на письменный и принялся пересматривать бумаги сына.

Раскладывая их по порядку в аккуратные стопы, он прочел:

Собственно говоря, то, о чем я пишу, будучи человеком с одной бакенбардой, вполне заслуживает того, чтобы я писал об этом, будучи человеком с двумя бакенбардами. Я пишу об относительности мирового движения и о последовательности беспричинных событий во времени. Все это в конце концов стоит одной оторванной бакенбарды конусообразного вида, острым концом вниз.

Я бы не стал и пытаться разрешить мои сомнения, если бы сегодня не пополнилось ровно шесть лет с того дня, как я лишился бакенбарды. Я утверждаю: каждый предмет любого формата, вида и состояния есть измерение объема его мирового места, который неизбежно связан со всеми другими предметами, занимающими определенное место в мире.

Поэтому отсутствие на моем лице одной рыжей бакенбарды есть факт огромной важности и почти космического значения. Рыжая бакенбарда английского джентльмена в оторванном состоянии нарушает мировой порядок. Констебль, оторвавший мою бакенбарду, стоял на Риджент-стрит — улице, которая в числе остальных до сих пор служит мне местом прогулок. Пиво, стакан, бочки и хозяин кабака в Питт-роуд в тот день, как обычно, были в полном моем распоряжении. Сидя за квадратным столом у окна., я размышлял об отсутствии пустоты в мировом пространстве. Напротив меня слева сидели двое джентльменов в одинаковых цилиндрах и с одинаковыми лицами.

Напротив меня справа сидел с газетой в руках толстый, как йоркширец, фабрикант, который, вероятно, и был йоркширцем.

Я наливал уже из третьей бутылки, как вдруг внезапно почувствовал как бы подземный удар; на одно мгновенье под моими ногами, под кабаком, под улицей, под городом переместилось что-то. Лондон споткнулся, закачался из стороны в сторону и как будто даже подпрыгнул вверх.

Не прошло и минуты после этого, как фабрикант сказал, ни к кому, в сущности, не обращаясь:

— Дьяволы!

Помолчав с минуту, он снова повторил:

— Дьяволы! Хамы! — заорал он бешеным голосом, вскакивая и ударяя об стол обеими руками. — Эти мерзавцы лезут в парламент!

— Что вы изволили сказать, сэр? — спросил хозяин.

Я не успел еще допить свой стакан, как йоркширец разбил всю посуду на столе.

— Эти мерзавцы лезут в парламент, — повторил он с бешенством.

— Вы, конечно, говорите о рабочих, сэр? — осведомился хозяин.

— О рабочих! — подтвердил йоркширец с бешенством. — Дьяволы! Внесли билль. О новом представительстве. Долой! Билль! Билль! Бей!

— Да что вы, взбесились, что ли? — вскричал хозяин, но, увидев, что йоркширец ловко нацелился в него бутылкой, сел под прилавок и тоже закричал:

— Билль! Долой билль!

Двое джентльменов, сидевших в глубине кабака, поставили цилиндры на стол и в один голос повторили:

— Долой билль!

Спустя минуту йоркширец и двое джентльменов разбили всю посуду на столах и буфете, повалили стулья и, вылетев из кабака, с криком понеслись по лондонским улицам.

— Билль! Долой билль! Билль! Бей!

Я допил стакан и, ничего не уплатив за пиво, побежал за ними.

— Джентльмены! — кричал йоркширец, придерживая обеими руками живот и тряся жирными щеками. — Джентльмены! Рабочие душат нас! Известно ли вам, — черт возьми! — что в парламент внесли новый билль о представительстве рабочих? Долой билль!

Двадцать шесть лавочников и четырнадцать дам, согласно моему точному подсчету, через семнадцать минут присоединились к демонстрации. Констебли были подкуплены за тот же промежуток времени.

Мы пролетели одну, другую и третью улицы, джентльмены в цилиндрах с одинаковыми лицами увеличили толпу в четыре раза.

Йоркширец, взлетевший на чьи-то плечи, продолжал речь:

— Джентльмены! Идет зараза! Зараза, джентльмены! Рабочие побеждают! Лезут в парламент! Пьют кровь! Бездельники! Мерзавцы! Долой билль! Билль! Бей! Бей, джентльмены!

— Долой билль! — кричали цилиндры.

На углу Риджент-стрит стоял, как я об этом уже упоминал, констебль. Констебли, как я упоминал, были подкуплены. Поэтому, когда я проходил мимо него, он наступил мне на ногу. Пересекая под углом воображаемую воздушную плоскость, я выбросил руку вперед и ударил констебля в зубы.

Вечером того же дня, когда бледный, худощавый и очень спокойный человек был плотно закупорен в гроб, а гроб опущен в землю, трое сидели за круглым столом в трактире «Встреча друзей», Патерностер-роуд, 13. Каменные ступени вели вниз, к пыльным лаврам, которые росли в бочонках. Трактир был почти пуст. Между колбасами, ветчиной и омарами, розовевшими под стеклянным колпаком, толстый и веселый, катался трактирщик.

На огромном прилавке лежали охотничьи сосиски и сыр с немигающими глазами.

— Норсуэй, Литл-лэйк, — сказал один из сидевших за столом, высокий человек с острым носом. — Черт возьми, пожалуй, не меньше, чем два дня пути? Как ты думаешь, Джорджи?

Человек, к которому он обращался, — вор Джордж Стейфорс, — сидел на стуле верхом, опершись локтями на спинку и положив ноги на пивной бочонок. Он склонился над бумагой, которую держал в руках, и ничего не ответил.

— Лезла сорока под собачий хвост, — проворчал третий бродяга по прозвищу Шарманщик.

Все трое помолчали немного. Веселый трактирщик поглядел на них и с внезапным треском раскупорил бутылку.

— Нет, — вскричал Джордж Стейфорс, — не пойму! К черту! Хозяин, пива!

Хозяин, как детский мяч, подкатился к нему с бутылкой.

— Зачем тебе нужен этот чертеж? — сказал остроносый человек, шулер Джим Эндрьюс. — Место указано, деньги под скалою, чего ж больше?

Шарманщик встал и, хмурый, прошелся по комнате.

— «Я, Рэджи Стейфорс, в здравом уме и твердой памяти»… — пробормотал вор задумчиво. Он выпил пива и сказал, оборотясь к Эндрьюсу: — Послушай, Джимми, ты не знал моего брата? Он не стал бы писать эту формулу напрасно. Он в отца, а отец не роняет ни одного слова впустую.

— Адрес у нас в руках, — сказал шулер, — неужели из-за каких-нибудь несчастных чертежей мы остановимся на полдороге? Довольно болтать, пора идти, время не терпит.

— Шел осел по дороге, хмм-прр-прр, да и лопнул, — проворчал Шарманщик.

Шулер допил свое пиво и с треском поставил бокал на стол. Он вышел в соседнюю комнату и принес связку толстых веревок, кирки и железные лопаты. Каждый нацепил на плечи мешок и засунул кирку за пояс.

Газетчик Джой Уайт, сын известного боксера Чарльза Уайта, сидел у окна в трактире «Олд Фрэнд» на Уотерлоу-роуд и молча пил пиво. Напротив него с правой стороны пил виски кучер, который садился на стул верхом, как на коня, и перед каждой бутылкой подгонял себя пощелкиванием пальцев.

Напротив него с левой стороны сидел джентльмен в проломленном цилиндре. Джентльмен в проломленном цилиндре в крайней задумчивости опустил, сам того не замечая, рыжую бакенбарду в бокал с пивом.

— Известно ли вам, трактирщик, — говорил Джой Уайт, с тоской глядя на пустые бутылки, — известно ли вам, что отец моей невесты имеет ветряную мельницу?

— Известно, — сказал трактирщик.

— А известно ли вам, трактирщик, — продолжал Джой Уайт, — что чиновникам королевского суда на полтора шиллинга в день увеличили жалованье?

— Неужели? — удивился трактирщик.

— А известно ли вам, трактирщик… — начал было Джой. Но в это время джентльмен с рыжей бакенбардой вздрогнул как бы от подземного удара. Он вскочил и стал смотреть вниз, — пол шатался под его ногами. И в то же самое мгновение произошло нечто необъяснимое: газетчик Джой Уайт вскочил, ударил стулом об пол, разбил две бутылки и хриплым от перепоя голосом заорал во всю глотку:

— Долой парламент!

Двое рабочих, сидевших в глубине трактира, оглянулись на Джоя Уайта с одобрением.

— Долой парламент! — повторил газетчик, опрокинув над глоткой бутылку. — Довольно над нами властвовали эти пустословы! Долой!

— Будь осторожен, дружок, — отвечал трактирщик, — тут на углу констебли.

— Долой констеблей! — кричал газетчик. — Долой! К дьяволу! Вон!

— Долой! — закричали рабочие дружно и, точно сговорившись, в одну минуту рассадили шесть бутылок с пивом о прилавок.

— Да что вы, взбесились, что ли? — вскричал трактирщик, но, увидев, что газетчик ловко нацелился в него бутылкой, сел под прилавок и закричал вслед за ним: — Долой парламент!

Спустя минуту рабочие, разбив всю посуду на столах, выкатили бочку и, поставив на бочку газетчика Джоя Уайта, понесли его по лондонским улицам.

— Рабочие! — кричал газетчик. — Пустословы из парламента завладели нами! Черт возьми! Они живут на доходы от фабрик и заводов, а мы работаем для того, чтобы они в парламенте занимались краснобайством! Долой парламент!.. Налоги! Мы выбиваемся из сил, чтобы не умереть от голоду, а они издают законы о налогах. Долой парламент! Долой! Бей!

Толпа вокруг него увеличивалась. Триста клерков бросили работу и присоединились к демонстрации.

У здания суда Джой Уайт продолжал свою речь:

— Английские рабочие! Разве мы выбирали парламент? Разве мы выбирали этих гордых лордов и жирных купцов, которые пьют кровь из груди английских рабочих?.. Они объедаются в парламенте, а мы продаем наших детей, чтобы не сдохнуть от голода! Долой парламент! Долой! Бей!

Джентльмен с одной бакенбардой, с карандашом и записной книжкой в руках, бежал за бочкой, на которой волчком вертелся газетчик.

— Долой парламент! — кричала толпа. И, неся на руках бочку с Джоем Уайтом, рабочие двинулись к парламенту.

Глава правительства, лорд Джоккер, был неприятно поражен, увидев с балкона многотысячную толпу, двигавшуюся к парламенту. Впрочем, необходимость обрезать кончик сигары тотчас отвлекла его от неожиданного происшествия. Обрезав сигару и вдыхая ароматный дым, лорд Джоккер спустился в зал заседаний.

Заседание уже началось, когда вбежавший констебль доложил, что демонстративно настроенная толпа требует, чтобы ее впустили в парламент. Констебль не успел еще кончить свою речь, как пущенная с лестницы меткой рукой бутылка заставила его замолчать на довольно продолжительный срок. Вслед за бутылкой в зал заседаний влетела бочка, на которой торжественна сидел газетчик Джой Уайт.

Джой Уайт медленно слез с бочки, поклонился и твердыми шагами направился к председательскому месту.-

— Английские рабочие, — начал он, — и ты, низкий парламент! Не сетуйте на меня за то, что в эти тяжелые времена я первый поднял бурю общественного негодования. Я спрашиваю вас, кто виноват во всех бедствиях английского народа? Каждый честный рабочий ответит: парламент. Английские рабочие! Вы не хотите умирать с голоду? Вы хотите создать промышленность? Вы хотите восстановить равенство? Уничтожьте парламент! Долой парламент!

На другой день правительство лорда Джоккера подало в отставку.

Вечером того дня, когда кража завещания м-ра Р. Стейфорса была обнаружена, сэр Мэтью был молчалив.

Он спрятался в огромное кожаное кресло и до полуночи просидел, не двигаясь, подобрав ноги, упираясь небритым подбородком в высокий воротник. При звоне часов он вскочил и подпрыгнул на месте, с бешенством грозя кому-то сжатыми кулаками.

— Величина дуги, крайние ординаты?! — проворчал он себе под нос, серый, как крот, с силой упираясь ногами в пол. — Рэджи, мальчишка! Что тебе стоило сказать мне об этом раньше?!

К утру он успокоился, оправил на себе сюртук, надел роговые очки и занялся своими бумагами, разбросанными в беспорядке на письменном столе.

С рассветом сэр Мэтью отдернул шторы и нажал кнопку звонка. Вошел слуга.

— Я уезжаю, — сказал сэр Мэтью. — Когда я вернусь — неизвестно. Можно предполагать, что я никогда не вернусь.

— Слушаю, сэр.

— Поберегите квартиру. Следите тщательно за кабинетом мистера Рэджинальда.

— Слушаю, сэр.

— Моими делами будет руководить мистер Фоссет, адвокат, Риджент-стрит, сорок восемь. Он вам знаком.

— Слушаю, сэр.

Сэр Мэтью задумался, вскинув на лоб очки. Слуга стоял перед ним с бесстрастным видом, слегка наклонившись всем корпусом вперед и как бы подтверждая готовность всякий раз повторять одну и ту же фразу.

— Уложите чемодан; ничего лишнего — две смены белья, сигары и браунинг. Не забудьте сигары.

— Слушаю, сэр.

Слуга вышел и через минуту вернулся.

— Извините, сэр, к вам просит разрешения войти…

— Нет, не нужно, — отвечал сэр Мэтью, — я в отъезде, меня нет дома.

Двери распахнулись — огромный газетный лист пролетел через комнату и упал прямо к ногам сэра Мэтью. Вслед за газетой в комнату просунулись багровый нос и полосатые штаны джентльмена с одной бакенбардой.

— Вы читали? — кричал джентльмен с одной бакенбардой, потрясая целым ворохом газет, газеты торчали у него из всех карманов. — Сэр, я был в этом уверен! Но где они?.. Где они, черт возьми, сэр?!

— У меня нет времени, — сказал сэр Мэтью, поджимая посеревшие губы и с бешенством оправляя воротник, — чем… вы… скорее… уйдете… тем лучше для вас…

Джентльмен с одной бакенбардой молча развернул «Таймс» перед самым носом сэра Мэтью.

— Читайте!

Трое из трактира «Встреча друзей», Патерностер-роуд, 13, остановились на мосту. Мост был переброшен через небольшое озеро; внизу в глубокой впадине тускло блестела вода.

— Хочу жрать, — сказал Эндрьюс, сбрасывая с плеч лопату.

— А я думаю о завещании, — сказал вор. — Что, если мы будем искать напрасно?

Шарманщик мрачно посмотрел на него и, отвернувшись, подошел к перилам.

— Четыреста пятьдесят тысяч фунтов, — сказал шулер, на секунду переставая есть. — Если бы мы вовремя не стащили завещание, завтра объявление появилось бы во всех лондонских газетах, и тогда в городе остались бы только мертвецы и грудные дети.

Мост перешел в дорогу. По обеим ее сторонам, тупые и мощные, похожие на огромных серых слонов, возвышались скалы.

Спустя некоторое время узкая тропинка пересекла дорогу. Все трое остановились и молча посмотрели налево.

— Левая остроконечная скала, сорок семь шагов от Каменной дороги, — сказал шулер, лихорадочно подергивая щекой, — где-то здесь!

Все трое, один за другим, отсчитали сорок семь шагов, дошли до скалы и остановились.

— Здесь, — сказал вор, бросая на землю лопату.

Шулер обошел вокруг, внимательно осматривая уступ за уступом.

— Если только мы правильно нашли место, — сказал он, — то где-то здесь должен быть вход под скалу.

Вор на коленях ползал между камней. Вдруг он вскочил на ноги. Широкая доска была зажата двумя острыми камнями: черная стрела, начерченная тушью, указывала острым концом вниз. Под стрелой был прибит четырехугольный листок покоробившейся пергаментной бумаги. Вор наклонился к доске и прочел звонким от волнения голосом:

Шарманщик подсунул лом под камень, на котором трое из трактира «Встреча друзей» прочли две буквы, и первый с киркой наготове подошел к собеседникам.

Джентльмен с одной бакенбардой прервал свою речь и сел на камень.

— Продолжайте, сэр, — сказал сэр Мэтью Стейфорс, мельком взглянув на Шарманщика.

— Кто вы такие? — спросил вор, приблизясь к сэру Мэтью и к джентльмену с оторванной бакенбардой. Он побледнел и сжал челюсти так, что заскрипели зубы. — Что вам здесь нужно?

— Мэтью Стейфорс, действительный член Королевской Академии наук по разряду теоретической математики.

— Джордж Стейфорс, вор.

Наступило молчание.

— Простите, сэр, — сказал математик, — но не вижу ли я перед собой человека, укравшего завещание?

— Он самый, — сказал вор.

— Я очень рад, — ответил сэр Мэтью.

— Я тоже, — сказал вор.

— Джим, Джордж, — сказал Шарманщик, отошедший в сторону, — сюда, на одну минуту.

Трое из трактира «Встреча друзей», Патерностер-роуд, 13, столпились вокруг острого камня.

— Убить, — сказал Шарманщик.

— Уйти, — пробормотал вор.

— Взять в компанию, — заявил шулер.

— Сэр, — шептал джентльмен с одной бакенбардой, наклонившись к самому уху Мэтью Стейфорса. — Не думаете ли вы, что сейчас они убьют нас как бешеных собак, сэр?

Трое из трактира «Встреча друзей» вернулись.

— Мы решили взять вас в компанию, — сказал, улыбаясь, шулер. — Убивать вас мы но хотим, а если отпустить, так вы поднимете травлю. Зачем? У вашего сына, сэр, хватит и на пятерых.

— Хорошо, — сказал сэр Мэтью. — Идем.

— Идем, джентльмены, — вскричал джентльмен с рыжей бакенбардой. — Идем! Мы там найдем хорошую чертову пропасть!

От глубокой каменной ниши, в которой велись эти переговоры, был только один проход, извилистый и узкий. Один за другим все пятеро проползли между трещинами и стали спускаться по каменистым ступеням.

— Ничего, — сказал вор, бледный от бешенства и усталости, — ничего нет.

— Ничего, — подтвердил Эндрьюс, сжимая кулаки.

Шарманщик во сне угрюмо проворчал что-то.

Вор направил фонарь на сэра Мэтью. Сэр Мэтью продолжал вычисления.

— Может быть, он что-нибудь знает? — сказал шулер шепотом. — Поговори-ка ты с ним, Джорджи.

Вор задумался на секунду, приложив руку ко лбу. Потом поставил фонарь на землю и подошел к сэру Мэтью.

— Сэр, — начал он, — вы когда-то любили меня. Вы еще помните, сэр, те времена, когда я был вашим любимым сыном.

— Оставим это, — сказал сэр Мэтью, пряча подбородок в воротничок. — Вам еще что-нибудь угодно сообщить мне?

— Мне нужно знать, найдем ли мы суммы, указанные в завещании?

— Я отвечу вам лишь при том условии, если вы разрешите мне воспользоваться формулой, записанной на оборотной стороне завещания. Она нужна мне для научной работы.

Вор, отойдя к Эндрьюсу, поговорил с ним и спустя минуту развернул перед сэром Мэтью завещание.

— Благодарю вас, — сказал сэр Мэтью, тщательно списывая формулу в записную книжку. — Что же вам угодно было узнать от меня?

— Брат не лжет в этом завещании?

— Нет.

— Где же находятся эти суммы?

— Там.

— Где там?

— На дне пропасти.

— Но как опуститься на дно?

Сэр Мэтью оглянулся вокруг себя: Шарманщик спал, подбросив себе под голову связку толстых веревок.

— На веревках.

— Ах да! Благодарю вас, сэр, — закончил вор и, отойдя в сторону, передал шулеру все, что ему сказал сэр Мэтью.

Первым по решению троих из трактира «Встреча друзей», Патерностер-роуд, 13, должен был спуститься джентльмен с одной бакенбардой.

Веревку укрепили, закрутив ее вокруг тупого уступа, завязали джентльмена тройным узлом и, медленно разматывая веревку, опустили его в пропасть.

Спустя четверть часа Шарманщик опустился вторым.

— Добрый день, сэр, — сказал ему приветливо джентльмен с одной бакенбардой.

— Добрая ночь, — ответил Шарманщик угрюмо.

Третьим должен был спуститься сэр Мэтью.

Вор три раза обкрутил вокруг него веревку, внимательно осмотрел ее на всем протяжении и остановился у края обрыва, направив свет фонаря вниз.

Веревка стала разматываться: один оборот, два, три…

Шулер медленным движением вынул из кармана бритву, раскрыл ее, наступил на веревку и с силой взмахнул рукой.

Через семь минут после того, как сэр Мэтью начал спускаться в пропасть, веревка дернулась вверх и остановилась.

Сэра Мэтью качнуло влево, вправо и больно ударило о скалу. На одну секунду он потерял сознание.

— Запах! — говорил на дне джентльмен с одной бакенбардой, вытянув шею и усиленно нюхая воздух. — Черт возьми, могу поклясться, что мы попали в какой-то винный погреб.

Шарманщик уже спал, закинув голову и вытянув ноги.

Сэр Мэтью пришел в себя и оглянулся. Он висел неподвижно, обвязанный тройным узлом. Задумавшись на мгновенье, он вспомнил о формуле завещания. Рука медленно расстегнула пиджак и раскрыла записную книжку.

Опершись одной ногой об уступ скалы, а другой придерживая веревку, сэр Мэтью оправил висевший на поясе фонарь и с карандашом в руках продолжал вычисления.

Спустя несколько минут веревка стала опускаться.

— Винный запах! — закричал джентльмен с одной бакенбардой, бросаясь к сэру Мэтью. — Вы чувствуете, сэр? Мы попали в винный погреб.

Сэр Мэтью размотал веревку, присел на камень и улыбнулся.

— Я имею сказать вам несколько слов, джентльмены, — сказал он, — но подождем наших спутников.

Спустя пятнадцать минут Джордж Стейфорс, быстро перебирая руками, спустился по веревке. Он был бледен.

— Остался Эндрьюс, — сказал Шарманщик, вытаскивая мешочек с табаком и трубку.

— Никого не осталось.

— Где же Эндрьюс?

— Не знаю. Где-нибудь здесь, недалеко от нас. Он убит.

Шарманщик вскочил, выронив из рук трубку.

— Убит? Кто же его убил?

— Я.

— Ты убил Джимми? — тихо спросил Шарманщик, поднимаясь и обеими руками хватая кирку.

— Подожди, — сказал вор; он подошел ближе и положил руку на плечо Шарманщика. — Я убил его за то, что он хотел перерезать над тобой веревку.

Сэр Мэтью поднял голову и, с силой уперев подбородок в воротник, посмотрел на сына.

— Простите, джентльмены, — начал он, поднимаясь, — но я полагаю своевременным сообщить вам некоторые любопытные сведения.

Он встал на камень.

— Джентльмены! Вы явились сюда, чтобы отыскать и присвоить себе значительные суммы, оставленные, согласно завещанию моего сына Рэджинальда Стейфорса, каждому, кто до них доберется. Джентльмены, мы добрались до них! Они под нами!

Сэр Мэтью с юношеской легкостью соскочил с камня и ударил ногой. Послышался гулкий звук.

— К сожалению, не могу посвятить вас в свои вычисления, — продолжал сэр Мэтью, вернувшись, — вряд ли вы оказались бы достаточно компетентными в них. Сообщаю вам только мой вывод: наш город и все прилегающие к нему местности заключены или некогда возникли в бочке, винной бочке грандиозных размеров.

— Бочка! — вскричал джентльмен с одной бакенбардой. — Вот решение задачи! Все зависит от правильности движения!

— Бочка катится по какой-то твердой поверхности, — продолжал сэр Мэтью. — Эта твердая поверхность освещена сверху невероятной силы светом. Половина эллиптического сечения бочки — то, что мы называем небом, — имеет между ребрами щели, и через них проходит свет. Вторая половина — та, на которой внутри бочки построен наш город, — сплошная и потому для света непроницаемая. Каждые двенадцать часов бочка повертывается на половину эллипса; когда она повертывается расселинами — тем, что мы называем небом, — вниз, для нас наступает ночь. Тогда под бочкой тень, и, кроме тьмы, сквозь расселины к нам, внутрь, ничто не попадает.

Вторые двенадцать часов бочка снова поворачивается на половину эллипса: расселины теперь обращены вверх, к свету, — наступает день.

Пересекая земляные наслоения, почти по нормали к поверхности бочки, мы спустились к сплошной стороне бочки. Пробейте ее, и вы увидите там ночь, хотя сейчас в городе, — сэр Мэтью вытащил часы и направил на них свет фонаря, — половина третьего пополудни.

— Джентльмены, — продолжал он, — в том, что я сообщил вам, только одно вызывает сомнения: почему в те часы, когда у нас ночь, когда мы при вращении бочки перемещаемся вверх, — почему мы тогда не падаем вниз? Я отвечу вам гипотезой, джентльмены: поверхность, по которой катится бочка, обладает, по-видимому, огромной электромагнитной силой. Эта сила путем индукции намагничивает то, что мы называем землей, и создает способность притяжения, которая по ночам удерживает нас и весь город от падения головой вниз.

В заключение я отмечу, джентльмены, что честь этого открытия принадлежит не мне, но моему сыну, Рэджинальду Стейфорсу. Найдя решение задачи, он кратко выразил его формулой на оборотной стороне своего завещания.

— Дьявол! — выругался Шарманщик. — Так ничего нет!

— Браво, Рэджи, — задумчиво сказал вор. Он сидел на камне, закинув ногу за ногу и покачиваясь взад и вперед.

Джентльмен с одной бакенбардой, бормоча что-то под нос, с лихорадочной поспешностью перелистывал свою записную книжку.

— Я забыл добавить. — Сэр Мэтью соскочил со своей кафедры и опустил руку в задний карман пиджака. Он вытащил оттуда капсюль динамита с длинным шнуром. — Я намерен взорвать под нами непроницаемую поверхность бочки. Джентльмены! Я хочу добраться до наружной поверхности бочки и исследовать мир извне!

— Ты идешь со мной, Джорджи? — спросил Шарманщик.

Вор посмотрел на сэра Мэтью и ответил:

— Нет, я остаюсь. Прощай, Шарманщик.

Шарманщик закинул мешок с провизией за спину и подошел к веревке. Через несколько минут только свет фонаря скользил по неровной поверхности обрыва.

— Для капсюля нужна щель, сэр? — почтительно спросил вор, подходя к сэру Мэтью ближе.

— Можно киркой проделать небольшое отверстие, — отвечал сэр Мэтью.

Вор, разворотив дерево, заложил в неглубокую щель динамит и, открыв фонарь, осторожно поджег шнур.

— Шнур горит восемь минут, — сказал сэр Мэтью.

Все трое отбежали в сторону и в глубине узкого прохода спрятались за камни. Джентльмен с одной бакенбардой не переставал с чрезвычайной быстротой записывать что-то в свою записную книжку.

Раздался сильный удар. Сэр Мэтью, оборотившись к месту взрыва, слышал, как джентльмен с одной бакенбардой пробормотал себе под нос довольным голосом:

— Если этот удар отразится наверху, так уж наверное победят левые.

Сумеречный свет ударил в очки сэра Мэтью, когда он приблизился к месту взрыва. На пространстве двух-трех саженей деревянная поверхность была взорвана. Куски дерева и толстая ржавая проволока торчали по краям дыры.

— Джентльмены, — сказал сэр Мэтью, указывая на отверстие. — Это дыра в мир! Вы теперь видите, что я был прав, джентльмены.

Вор привязал к огромному крюку, торчавшему в дереве, веревку, и сэр Мэтью первым спустился на наружную сторону винной бочки. Вор и джентльмен с одной бакенбардой последовали за ним.

Они увидели себя на поверхности, правильно пересеченной рядами огромных ребер. Дул легкий ветер. Темно-серый сумеречный свет почти переходил в ночь. Они подняли головы вверх, — над ними расстилалось черное, как сапожный вар, небо. Сэр Мэтью, спрятав подбородок в воротничок, снова улыбнулся.

— Это мир, — сказал он, поднимая руку, — я надеюсь, что он понравится вам больше, чем наш мир, джентльмены! Дело обстоит очень просто! Лондон, по моим вычислениям, находится как раз на поперечной оси бочки; чтобы не попасть под бочку, нам нужно отойти в сторону вдоль ребер. Когда бочка, вращаясь, приблизит нас к поверхности, по которой она катится, нам придется сделать небольшое сальто-мортале, джентльмены. Мы выскочим в мировое пространство, а бочка прокатится над нашими головами.

Они ползком пустились в путь вдоль ребер.

Сэр Мэтью внимательно разглядывал ямы и рытвины, попадавшиеся дорогой, а джентльмен с одной бакенбардой, держа в руке записную книжку, изредка останавливался и губами перелистывал страницу.

На третий час пути черное небо над ними выросло вдвое.

— Мы слишком медленно идем, — сказал сэр Мэтью, оглядываясь на своих спутников, — пора поторопиться, джентльмены.

Вор напевал песню. Немного погодя он спросил:

— Сэр, не скажете ли вы мне: мы летим на небо или небо летит на нас?

Сэр Мэтью поднял голову. Черное небо выросло втрое.

— Бегите, — сказал он, бледнея. — Нам не успеть добраться! Бегите как можно скорее или…

Джентльмен с одной бакенбардой остановился и посмотрел вверх непонимающими глазами.

— Джорджи, — сказал сэр Мэтью, — беги!

Вор, схватив поперек сэра Мэтью, положил его на плечи и побежал, сгибаясь от усталости.

— Брось меня, беги! — сказал сэр Мэтью, сжав губы. Черное небо выросло в пятьдесят, сто, двести раз.

Вор положил сэра Мэтью на деревянную землю.

— Поздно, — сказал он, тяжело дыша. — Оно раздавит нас раньше, чем мы сделаем наше сальто-мортале. Если может служить утешением, что нас раздавит небо… Впрочем, к черту! Я бы выпил пива.

Джентльмен с одной бакенбардой бежал к ним, потрясая записной книжкой.

— Соберите всех профессоров со всего мира! — кричал он. — Я нашел наконец причину происходящих в нашем мире событий!

Сэр Мэтью, оглянувшись, с сожаленьем покачал головой. Потом поправил воротничок и, взглянув на рыжего джентльмена, в третий раз улыбнулся.

Вор Стейфорс отбежал вправо. Он видел, как сэр Мэтью вместе с рыжим джентльменом исчезли под надвинувшейся громадиной.

— Вот я здоров, — сказал эльфин ашкер, смотря прямо в лицо Панаеву, — мои дела благополучны.

— Я очень рад услышать это от тебя, — отвечал Панаев, — Я тоже здоров, и мои дела тоже благополучны.

— Я пользуюсь милостью императора, — сказал эльфин ашкер.

— Я завидую тебе, — отвечал Панаев, — и хотел бы повторить это от своего имени.

— Император поручил мне сказать, — продолжал эльфин ашкер, — что он хочет видеть тебя здесь, в Аддис-Абебе.

— Император хочет видеть меня в Аддис-Абебе? Отлично. Я еду, — отвечал Панаев.

Мул, оседланный по-европейски, стоял неподалеку. Эльфин ашкер кивнул головой, и двое рослых служителей тотчас подвели его к Панаеву.

Панаев вернулся назад, взял шлем, трость и вышел.

Служители, взяв мула под уздцы, шагом повели его по городу. Панаев, низко надвинув шлем на лоб, глядел по сторонам. Он не видел ничего, кроме белых домов, крытых соломой, людей в тогах, коричневых от грязи, и цепи гор на отдаленном горизонте. Только на одно мгновенье он знаком приказал задержать мула.

Мимо него пробежал старик с грязной тряпкой вокруг костлявых бедер. Он бил руками и ногами в кожу, натянутую на обруч, и кричал что-то высоким гортанным голосом на незнакомом Панаеву наречии. За ним, с достоинством покачиваясь на муле, ехал пожилой человек в белой тоге, закинутой далеко за плечо.

— О чем кричит старик? — спросил Панаев у эльфин ашкера.

— Он кричит: мой господин беден и стар. Мой господин слаб и болен. Дайте хотя бы один талари для моего господина.

— Это нищий?

— Нищий едет на муле, — отвечал эльфин ашкер, — его раб собирает для него подаяние.

Панаев отпустил поводья.

Спустя несколько минут они достигли Геби — дворца негуса[15]. Дом негуса почти ничем не отличался от домов других обитателей Аддис-Абебы, кроме того, что он был двухэтажный и окружен семью оградами — одна в другой, концентрическими кругами. По дворцовым обычаям только принцы крови могли ехать верхом до седьмой ограды.

Панаеву предложили слезть с мула за первой.

Эльфин ашкер жестом пригласил его следовать за собой. Входы и выходы оград были устроены так, что каждый вход был расположен под углом к тому, что за ним следовал.

Шахматным ходом коня Панаев прошел за своим провожатым до самого дворца. Эльфин ашкер исчез, едва лишь гость негуса поднялся по ступенькам террасы.

Подумав мгновенье, Панаев толкнул ногой дверь. Узкая комната под плетеной соломенной крышей была пуста. Немного прихрамывая, Панаев прошел комнату и вновь наткнулся на двери, Он отворил их: старик с волосатым лицом, в черной шелковой мантии и короткой накидке сидел на низком диване. Двое слуг с равнодушными лицами стояли неподалеку.

— Простите, — сказал Панаев, вежливо кланяясь, — не имею ли я честь…

— Вот я здоров, — сказал дребезжащим голосом старик в мантии, — и дела мои благополучны. А как здоровье императора твоей страны?

— Благодарю, — отвечал Панаев, — здоровье и дела императора благополучны.

Он замолчал на мгновенье и, вспомнив о последних, слышанных им перед отъездом из России известиях с театра войны, добавил:

— Его войска одерживают победы.

— Как ты ехал в Хабеш? — спросил Уалама.

— Через Сомалиленд.

— Не тревожили ли тебя сомали?

— Нет, я ехал спокойно.

— Не было ли слишком жарко в пути?

— Нет, я легко переношу жару.

— Тейч, — сказал Уалама, оборотясь к слугам, стоявшим за его спиной.

Тотчас двое слуг и кравчий внесли небольшой поднос с двумя маленькими графинами, обернутыми пурпуром. Для Панаева возле одного из графинов стоял стакан. Кравчий налил немного вина в ладонь и быстрым движением поднес руку ко рту. По обычаю, он показывал этим, что вино не отравлено.

— Я негус Хабеша, — сказал Уалама, — я правлю этой страной. А каковы твои занятия, иностранец?

— Я изучаю восточные языки, — отвечал Панаев. — В Хабеш я приехал, чтобы увеличить свои знания.

Негус засмеялся, широко раскрыв рот.

— Ты говоришь по-эфиопски так, как будто ты здесь родился. Откуда ты так хорошо знаешь наш язык?

— В молодости я прожил в Хабеше два года, — объяснил Панаев, — я профессор и учу восточным языкам в Петербургском университете.

— Тейч, — сказал Уалама, кивнув головой на пустые графинчики.

Слуги и кравчий заменили их полными.

— Ты пишешь книги?

— Я написал несколько книг.

— Я хорошо знал трех людей из вашей страны, — сказал Уалама, — и все они были достойные люди. Первым был ваш ученый Башкирцев, он прожил в Аддис-Абебе семь лет и уехал, увезя с собою все драгоценности из церкви святого Габриеля. Второю была женщина из вашей страны — не помню, как ее звали. она была красива, и потому сын моего друга Асфала был застрелен в лесу английскими шакалами. Третьим был граф Леонтьев. Он руководил нашей армией в борьбе с итальянцами. Я его очень любил. Случилось так, что он ограбил английское посольство, и эти собаки, кажется, повесили его в Сомалиленде.

Панаев допил свой стакан и внимательно поглядел на негуса.

Негус пил.

— Это были достойные люди, — сказал Панаев.

— Тейч, — сказал Уалама.

Они пили некоторое время молча.

Панаев перевел глаза от лица Уаламы на низкое окно. Он увидел ровные колонны кактусов, эвкалипты и игрушечные дома, обнесенные земляными валами.

— Леонтьева я знал, — сказал он. — Возможно, что он действительно умер в Сомалиленде. У императора есть и европейские вина?

Уалама кивнул головой.

— Токайское, кюммель, портвейн, — отвечал он, хитро улыбнувшись.

Принесли вина.

— Я должен сказать, — начал Панаев, пристально глядя на негуса, — что я явился к тебе с некоторыми важными сообщениями.

— Говори, — отвечал Уалама. Он опрокинулся на спинку дивана и всунул горлышко бутылки с портвейном в рот.

— Известно ли тебе, — продолжал Панаев, — что делают при твоем дворе англичане?

Уалама отнял бутылку ото рта и прислушался.

— Англия, конечно, великая страна, — сказал медленно Панаев, — но ею правит народ. Разве она имеет такого императора, как ты? Король Англии во власти народа. А разве твой народ правит тобою?

— Я правлю моим народом, — отвечал Уалама.

— Хабеш, Конго, Россия — вот три страны, в которых нет ни палат, ни парламентов. Они сжаты в руках императора, как резиновый мячик.

— Да, да, да, — отвечал Уалама, — я знаю, что все иностранцы мошенники. Ты хотел сказать, что делают при моем дворе англичане?

— Я бы выпил рому, — сказал Панаев.

Принесли рому. Негус погладил бороду и выпил графинчик рому.

Панаев едва дотронулся до своего стакана.

— Перейдем к англичанам, — продолжал он. — Правда ли, что у тебя есть двоюродный брат?

Уалама рыгнул и хитро выпятил губы.

— У меня есть двоюродный брат.

— Его зовут Тафарэ?

— Его зовут Тафарэ.

— У него очень часто обедают англичане.

— У Тафарэ хорошие обеды, — объяснил негус, — у него много мяса. Англичане очень любят мясо.

— Но у тебя есть внук Личьясу, сын твоей дочери.

Уалама кивнул головой.

— А кому из них ты завещаешь свой престол?

— Тейч, — сказал Уалама.

Снова принесли вино.

— Англичане — мошенники, — говорил Уалама, — они хотят, чтобы после моей смерти негусом Хабеша стал Тафарэ. Зуб шакала им в зад. На престол сядет Личьясу.

Панаев несколько мгновений внимательно глядел на негуса, потом придвинулся к нему вплотную и сказал, отчеканивая каждое слово:

— Мне известны замыслы англичан. Если ты не отречешься от престола в пользу Личьясу, то престол через десять дней займет Тафарэ.

Негус, широко раскрыв глаза, глядел на него с изумлением.

— Пей, чертов сын, — сказал Панаев по-русски, придвигая непочатую бутылку к Уаламе, и прибавил по-эфиопски: — Может быть, позвать секретаря?

— Я позову секретаря, — отвечал Уалама задумчиво. — Зуб шакала им между ног, они мне мешают пить, эти английские собаки.

Он, шатаясь, подошел к двери и позвал секретаря.

Высокий мужчина в белоснежной тоге и штанах чуть ниже колен вошел в комнату.

— Пиши, — сказал Уалама.

Секретарь присел на корточки и разложил на коленях пергаментную бумагу.

— «Народы Хабеша и народы Тигрэ!» — начал Уалама.

Он рыгнул и встал, качаясь.

Инспектор Хью Фоссет Ватсон едва успел доложить о письме высшему управлению, а высшее управление едва успело запросить о местопребывании агента английское посольство в России, как Стивен Вуд уже бродил по Петрограду с браунингом в кармане и розыскной карточкой № 7781 перед глазами.

Он появлялся повсюду: то изысканным европейцем в цилиндре и в английском полупальто, то русским офицером в чине штабс-капитана, то оборванцем в серой кепке и разорванной солдатской шинели. Только очень опытный глаз мог различить в оборванце чуть-чуть преувеличенную склонность к сплевыванию сквозь зубы, в блестящем штабс-капитане чересчур четкое движение руки, подносимой к козырьку фуражки. Он появлялся в ресторанах, которые были полны погонами, волочащимися шашками, молодыми людьми в чересчур свежем и изящном белье и дамами на любую сумму.

Погоны сверкали, шашки бряцали по паркету, дамы под электрическим светом люстр глазами, губами и станами обещали неутомимость в любви и быстроту в исполнении желаний.

Он появлялся в тайных клубах-«мельницах», которые были полны людьми во фраках и женщинами в траурной одежде с черной вуалью, наброшенной на лицо. Играя, женщины в трауре оплакивали своих мужей, отцов и братьев, а люди во фраках играли, никого не оплакивая.

Он появлялся в рабочих кварталах, на тайных собраниях, где в засаленных штанах блузники с горящими глазами делили землю и ниспровергали Небо.

Город клубами, ресторанами, притонами и тайными собраниями бил в литавры и задыхался, как загнанный пес.

Инспектор полиции Хью Фоссет Ватсон, как и главное управление полиции города Лондона, могли быть довольны агентом Вудом,

Согласно тому правилу секретной агентуры, которое гласит, что каждый агент по прибытии на место назначения обязан тотчас же ознакомиться с расположением местности, на территории которой находится разыскиваемое лицо, он изучал гибнувший город.

Он искал и находил десятки людей сорока пяти — пятидесяти лет, среднего роста, которых война лишила левой руки и заставила ходить прихрамывая, и ни один из них, несмотря на все это, не имел никакого отношения к манифесту негуса Уаламы.

Однажды, бродя по Петрограду, Вуд зашел в пивную под названием «Разоренная Бельгия», на Лиговской улице. На этот раз он был одет в обычный полудорожный костюм — резиновое пальто, серое кепи и гетры. Спустившись по ступенькам вниз, он уселся у окна и потребовал пива.

Только три-четыре столика были заняты. За одним из них в глубине комнаты сидели блестящий студент в застегнутой доверху шипели, на которой императорскими орлами горели пуговицы, женщина, одетая с наивозможной скромностью, и оборванец.

Вуд прислушался к тому, что они говорили.

— В этом году дела самые что ни на есть пустые, — говорил оборванец, — вот в прошлом году была тактичная работа.

— Вот видите ли, — говорил студент, раскрыв портсигар и с нервностью постукивая папиросой о край стола, — сегодня, когда мы познакомились, я говорил вам, что мне бы очень хотелось принять участие в… в ваших занятиях.

Он замолчал на мгновение и быстро перевел глаза с зеркала напротив на лицо оборванца и обратно.

— Видите ли, трудно жить на те средства, которые мне предоставлены. Я не могу из-за недостатка в средствах отказывать себе… в моих друзьях из высшего общества или…

— Или в нескольких подругах, — добавила женщина.

— Словом, ваши занятия или, вернее, мое участие в ваших занятиях было бы для меня желательно. Так что, может быть, я…

— Если вы будете только наводчиком, — сказал оборванец, — так из этого, пожалуй, клею не выжмешь. Да и вас это не покроет.

— Наводчик… это, так сказать, показывать вам различные места для покражи?

— Именно так-с. Если можно так выразиться, для совершения противозаконных действий.

Вуд за столом напротив допил свой стакан и налил из другой бутылки.

— Если бы вы допустили меня к участию в ваших делах, — говорил студент, бегая глазами и потирая слегка дрожащие руки, — это было бы одинаково удобно для нас обоих. Я часто бываю среди общества, которое могло бы, вероятно, занять вас.

Оборванец почесал небритый подбородок.

— Вы, кажется, изволите пребывать-с на восточном факультете?

— Да.

Вуд прислушался. Внезапная мысль о человеке, обладающем «документом, необходимым правительству Британии», мелькнула в голове и чуть не заставила расплескать пиво.

— У вас, должно быть, имеются знакомства среди…

Оборванец перегнулся через стол к студенту и что-то прошептал на ухо. Студент отвечал также шепотом.

Вуд встал и подошел к ним.

— Простите, — сказал он, обращаясь к студенту, — вы разрешите мне оторвать вас от ваших друзей на одну минуту?

— Я к вашим услугам, — сказал студент, вскакивая.

Они отошли в сторону и сели за столик у окна.

— Будем знакомы, — сказал агент, — Шарыгин из Киева. Где-то имел удовольствие вас видеть.

— Свехновицкий, — пробормотал студент.

— Я слышал ваш разговор, — начал холодно Вуд, — и очень жалел, что в вашем университете, по-видимому, не имеют понятия о регенсдорфской тюремной системе. Эта система, уверяю вас, совершенно излечивает от всякой склонности к преступлениям.

— Милостивый государь… — начал с гневом Свехновицкий.

— Впрочем, я позволил себе потревожить вас по другому делу, — Вуд ласково улыбнулся или попытался улыбнуться, подняв углы губ и сморщив кожу на переносице. — Я слышал, что вы студент восточного факультета. А позвольте узнать, по каким языкам?

— Я изучаю арабский, персидский, турецкий, если вам угодно.

— А известен вам эфиопский язык?

— Эфиопского я почти не знаю. Но что вам, собственно говоря, от меня нужно?

— Еще один вопрос. Не знаете ли вы здесь, в Петрограде, человека, который бы владел этим языком вполне свободно?

— Кроме бывшего русского посланника в Хабеше, который уже года два-три как вернулся в Петроград, никого не знаю. Да и посланника знаю только по имени.

— А позвольте узнать, кто преподает этот язык в вашем университете?

— Со времени моего поступления в университет этот язык у нас не преподавался. А почему, собственно говоря, вас это интересует?

Вуд как будто не расслышал вопроса.

— Не знаете ли вы случайно, кто преподавал этот язык до вашего поступления в университет?

— Эфиопский язык преподавал профессор Панаев. Вы, вероятно, восточник?

— Панаев? Ах да! — вспомнил Вуд. — Этот безрукий?

— Нет, совсем не безрукий, то есть у него две руки.

— Да нет!

— Могу вас уверить. Правда, близко я его никогда не знал, но бывал на его лекциях и видел его неоднократно.

Вуд снова сморщил лицо в приветливую улыбку.

— Позвольте теперь объяснить вам мою назойливость. У меня сохранился очень древний документ, написанный, по преданию, на эфиопском языке. Мой предок Матвей Шарыгин еще при Елизавете попал в Хабеш и вывез оттуда документ, который якобы заключает точные указания на местонахождение зарытого там клада. Я тщетно пытался в Киеве отыскать человека, знакомого с этим языком. Если бы вы помогли мне, я был бы вам сердечно обязан.

— Вот в чем дело! Это действительно любопытно. Может быть, я попытался бы. У вас при себе этот документ?

— К сожалению, не захватил.

— А вы занесли бы его ко мне как-нибудь!

— С удовольствием. Вы позволите ваш адрес?

— Литейный, тридцать два, квартира четырнадцать, к вашим услугам. Заходите в воскресенье, часов в шесть.

— Благодарю вас, зайду непременно.

Вуд с благодарностью пожал руку Свехновицкому, расплатился и вышел.

Студент вернулся к своему столу.

— Отчасти это даже нетактично — сообщать незнакомым людям про свою квартиру, — сказал оборванец, с иронией сощурив глаз, — так очень даже просто и на борзого клюнуть-с! Так с вами и работы никакой-с. На том и простите-с.

Он встал, покачиваясь, и застегнул порванное пальто на все пуговицы.

— Оставь его, Сигизмунд, — сказала женщина студенту, и оборванец, размахивая тросточкой, весело поклонился и выбежал из пивной.

У Николаевского вокзала он догнал Вуда.

— Позвольте-с вас на одно мгновенье, — сказал он, касаясь плеча агента, — я слышал, что вы бубнили пижону, А не нужен ли вам опытный фай?

Вуд обернулся к нему с веселым видом.

— Ах, это вы, — сказал он, — отлично. Может быть, ваши услуги мне понадобятся. Где же тогда позволите вас искать?

— На Обводном-с, в заведенье Юдки Гамбера, номер девяносто восемь. Спросить Ваську Скривела.

Вуд записал адрес, ласково похлопал оборванца по плечу и повернул на Невский.

В назначенный день Вуд звонил у квартиры Свехновицкого.

Горничная отворила ему двери.

— Простите, — сказал Вуд, — могу я увидеть студента Свехновицкого?

Горничная исчезла, где-то далеко постучала в двери и крикнула:

— Сигизмунд Фелицианович, к вам!

Студент вышел бледный, с заспанным лицом, в тужурке, небрежно накинутой на плечи.

— Если разрешите, — сказал Вуд, вежливо улыбаясь.

Они прошли в комнату Свехновицкого.

— Вы, кажется, из Киева? — спросил студент, подвигая к Вуду ящик с сигарами. — Вы раньше в Петрограде не бывали?

— Нет, не бывал, — поспешно отвечал Вуд. Щелкнув зубами, он откусил кончик сигары. — Никогда раньше не бывал. Очень интересно. Замечательный город. Я думаю, впрочем, что он требует еще некоторой организационной работы.

— Да? Какой же именно?

— Работы над тюрьмами. Россия совершенно отстала в этом отношении от Запада. Я на днях с удивлением узнал, что в петроградских тюрьмах господствуют устаревшие, никуда не годные системы.

Студент посмотрел на него с удивлением.

— А почему, собственно, вы заинтересовались тюрьмами?

Вуд поднял к нему лицо, изрезанное морщинами. Углы губ раздвинулись, глаза сузились, подбородок выдвинулся вперед. Он смеялся.

— Нет, я просто одно время имел отношение к юриспруденции и интересовался именно тюремным вопросом. Не больше. Но я, вероятно, задерживаю вас? Может быть…

— Нет, нисколько. Вы, кажется, хотели принести мне ваш документ на эфиопском языке?

— Да, я принес его. Но только… Я сам не знаю, о чем идет речь в этом документе. Поэтому, если старинное предание о местонахождении клада окажется достоверным, то…

— Вы можете быть уверены в моей скромности, — поспешно перебил Свехновицкий.

Я совершенно уверен в вас, — сказал агент, — а еще больше — в вашем знании языка.

— Боюсь, что касательно второго я обману ваши ожидания.

Вуд вытащил из бокового кармана сверток пергаментной бумаги и развернул его на столе.

Свехновицкий долго и с большим усердием рассматривал документ.

Он взял с полки огромный эфиопско-французский словарь и с его помощью пытался перевести манифест негуса Уаламы.

Вуд молча следил за ним внимательными глазами.

— Прежде всего я должен разочаровать вас насчет старинности документа, — начал Свехновицкий, отрываясь от текста, — Даже мой весьма неопытный глаз ясно различает, что этот документ составлен самое большее лет тридцать тому назад.

«Или дней тридцать», — добавил мысленно Вуд.

— Первая фраза представляет собою обращение, — продолжал студент, — и переводится очень легко: «Народы Хабеша и народы Тигрэ!» Дальше идет речь о государственной власти, о борьбе с какими-то врагами, а для перевода, нужно сознаться, у меня не хватает знания языка.

— Ах так! — улыбаясь, сказал агент.

— Но можно быть почти уверенным, что ваше старинное предание недостоверно. Бумага имеет печать и, по всем признакам, носит официальный характер. Это какой-то приказ или, быть может, судебное решение, не больше. Можно быть вполне уверенным, что указания на местонахождение клада не начинались бы обращением ко всему населению.

— Ах да! — с сожалением подтвердил Вуд. — Пожалуй, вы правы. Но все-таки неужели в Петрограде не найдется ни одного человека, который бы прочел этот приказ или судебное решение?

Студент задумался.

— Собственно говоря, нет ничего проще, — сказал он небрежно. — Зайдите в Азиатский музей при Академии наук, и я убежден, что там среди библиотекарей найдутся люди, которые помогут вам.

— Вот на этот раз я исполнил ваш совет заранее. Как раз вчера я был в Азиатском музее, и мне решительно отказали в переводе этого документа по причине незнания диалекта, на котором он написан.

— А к кому именно вы обращались?

— Не помню фамилии, — отвечал Вуд серьезно. — У меня очень дурная память на фамилии.

Свехновицкий снова задумался.

— Если бы вы сумели найти профессора Панаева, — сказал он наконец, — ваш документ был бы переведен в четверть часа.

— Ах да, Панаев! Но, может быть, вам известен его адрес?

— Нет. Я думаю, его адрес никому неизвестен. Если вы хотите найти его, отправляйтесь в игорный притон самого низкого пошиба.

— Притон? Игорный притон? Вот странно! — вскричал Вуд, — Он, кажется, профессор университета, и вдруг вы предлагаете мне искать его в игорном притоне.

— Он давно оставил университет, — сказал Свехновицкий. — Впрочем, я ничего достоверного о нем не знаю. О Панаеве ходят странные слухи: говорят, что он наркоман, говорят, что он гениальный шулер, говорят, что он авантюрист и неоднократно показывал себя с этой стороны во время своего пребывания на Востоке.

Вуд снова беззвучно рассмеялся.

— И вы говорите, что у него целы обе руки?

Студент посмотрел на него с опаской.

— Да, у него целы обе руки, — сказал он, вставая и давая этим понять, что визит окончен.

Вуд вскочил, бросив на стол сигару.

— Благодарю за ваши сведения, — сказал он, — я боюсь, что навряд ли моему документу суждено быть переведенным в Петрограде.

Студент проводил его до двери. Он откланялся и ушел.

В течение недели Вуд шнырял по притонам Петрограда. Он бывал в тайных притонах на Васильевском, в глухих местах, куда не осмеливалась за годы войны проникать полиция, на Ротах, в публичных домах, где рядом с солдатами, убегавшими на ночь из Измайловских казарм, биржевики и маклеры, которыми кишел город, проводили пьяные ночи и где под веселую музыку танго и «Черных гусаров» процветали очко и железка.

Он бывал в картежных притонах на Витебской улице, где редкая ночь проходила без поножовщины, и в «Холмушах» на Воронежской, где бывшие экономки публичных домов торговали коньяком и ханжою. Внимательный и осторожный, занятый своим делом, помня только приказ № 348/24 и настойчиво стремясь найти человека, указанного розыскной карточкой, он мог бы удовлетворить самые строгие требования секретной агентуры. Инспектор Хью Фоссет Ватсон не узнал бы в нем автора письма о внеслужебных ощущениях, а английское посольство успокоительно ответило бы на запрос «Интеллидженс сервис».

Однажды Вуд попал в игорный притон на Лиговке. Он был одет оборванцем, которому кое-что удалось стащить, в дырявом котелке, порыжелом пальто и опорках.

Притон ничем не отличался от десятка других, которые посещал Вуд во время своих блужданий. На втором дворе во флигеле грязного дома в трех-четырех комнатах играли в карты, пили. Аферисты и шулера, одетые иногда с изысканностью, обсуждали дела наряду с настоящими архаровцами, пробродяженными до мозга костей. Гастролеры и маравихеры намечали пассажиров и делили награбленное. Здесь, готовясь сгореть, прогуливали последние дни мойщики, здесь наводчики с аристократами делали рыхту и блатовали неопытных еще воров.

Вуд прошелся по комнатам с небрежным и рассеянным видом, останавливаясь здесь и там на минутку у каждого стола, чтобы взять карту, проиграть или выиграть два-три рубля, прислушаться к разговору и, мельком взглянув на лица и руки играющих, пройти дальше.

Наконец, снова теряя надежду найти Панаева, он принялся наблюдать за игрой на небольшом столе в задней комнате.

Трое бродяг, молчаливых, как статуи, играли в очко, любимую игру притонов. Один из них, молодой, румяный, с небольшими усиками, франтовски одетый в новенький пиджак и высокие лакированные сапоги, держал банк. Двое других — усатый старик с сухим лицом, сидевший прямо, заложив левую руку за борт пальто, и костлявый парень в солдатской гимнастерке — были его партнерами.

Вуд шатался неподалеку от них, заглядывая в карты, куря крупную, едкую, как огонь, махорку и не пропуская ни одного взгляда, мельком брошенного на него.

Спустя полчаса к столу, за которым он следил, подошел какой-то оборванец.

— Ха, бурч, дай-ка карточку!

— Не игра, — коротко сказал старик, отталкивая протянутую руку.

Это значило, что играют на какое-нибудь дело и что нового партнера в круг не берут.

Привстав, старик вытащил левую руку из-за борта пальто и осторожно положил ее на стол. Рука, разгибаясь, щелкнула.

«Лет сорок пять — пятьдесят? Пожалуй, больше. Носит усы, светлые волосы, ходит прихрамывая», — розыскная карточка промелькнула перед глазами Вуда. — Посмотрим, однако, ходит ли он прихрамывая?

— Играем, брат, на гранд, — вежливо сказал франтоватый банкомет оборванцу, — подходи через полчасика.

Они продолжали игру.

— Карту!

— Пожалуйте шеперочку!

— Еще! Довольно!

— Восемь, двенадцать, шестнадцать. А ну, натянем-ка чижика!

Положив две карты рубашками вверх, франт принялся, медленно выдвигая нижнюю карту, натягивать себе очко. Старик глядел на него равнодушными глазами.

— Просадил, — сказал банкомет, бросая карты на стол.

Банк перешел к старику. Собрав карты на столе и вложив их в левую руку, он быстро стасовал колоду. Рука приподнялась вверх, снова щелкнула и упала на стол с металлическим стуком.

Вуд, блестя глазами, закурил и вновь прошелся по притону.

Спустя несколько минут франтоватый парень, проигравшись дотла, о чем-то горячо заговорил со стариком, бросил карты, плюнул, пошел к прилавку. Костлявый партнер исчез куда-то.

Старик остался один за столом.

Франтоватый парень выпил водки из пивного стакана, притопнул ногой и затянул сладким тенором:

Старик с искусственной рукой пересек Знаменскую площадь, прошел по Лиговке до Мальцевского рынка и свернул вдоль решетки сада по Бассейной.

Агент шел за ним, избегая освещенных мест. Походка его приобрела эластичность, мягкость. Опустив голову и подняв воротник пальто, он скользил в снегу, прячась за каждым выступом дома.

Старик пересек Большую Болотную, прошел дальше и на углу 10-й Рождественской и Суворовского купил газету. В ясном свете фонарей он пошел дальше по 10-й Рождественской, покачивая в такт шагам левой рукой.

Едва только четкая фигура скрылась в тени огромного углового дома, агент быстро перебежал дорогу и осторожно выглянул из-за угла.

Старик исчез. Вуд прошел несколько шагов, заглянул в переулок — никого не было видно в снегу — и остановился неподвижно.

Спустя несколько минут мимо него в ворота дома прошел китаец.

Вуд отошел немного назад, закурил и, выдвинув нижнюю челюсть, опустив углы губ, беззвучно рассмеялся.

Немного погодя за первым китайцем последовал второй, потом третий.

Вуд бросил папиросу и, пройдя небольшой дворик, наугад постучал в двери.

— Ктоа таам?

— Свой, отворите, пожалуйста.

Подслеповатый китаец без шума отворил дверь.

— Простите, — сказал Вуд, — не могу ли я увидеть…

Он остановился, не зная, кого назвать, — китаец, не слушая, распахнул перед ним двери.

Вуд прошел коридор, освещенный коптящей лампой. Китаец исчез.

Вуд отворил дверь и остановился на пороге неподвижно, вскинув брови.

— Раостуй, господин, — сказал пожилой китаец, сидевший на табурете возле двери.

— Здравствуйте, — отвечал Вуд.

Они помолчали немного.

— Пеарвый рааз? — спросил китаец.

— Первый раз, — отвечал Вуд, улыбнувшись.

Китаец встал и отворил двери во вторую комнату. Вуд сделал несколько шагов и остановился, зорко оглядываясь.

Комната вдоль по стенам была прорезана низкими нарами.

Кое-где на грудах тряпок лежали с полузакрытыми глазами китайцы. Старик с искусственной рукой растянулся на низкой кушетке, недалеко от двери.

Подслеповатый китаец, неслышно ступая, указал Вуду свободное место на нарах. Немного погодя он принес трубку и несколько кубиков опия. Агент лег, и китаец, сунув ему в зубы мундштук, принялся вмазывать опий в трубку.

Стараясь не дышать грудью, Вуд начал втягивать дым пожелтевшими губами.

«Главное — система. Ни одного шага нельзя делать без системы».

Еще внимательными и острыми глазами он видел, как пожилой китаец подошел к старику и о чем-то заговорил с ним.

— Как дела, Ляо Тянь? — спросил старик, не выпуская изо рта мундштук трубки.

— Плуохо деала, сяньшэн Панафу, — отвечал Ляо Тянь певуче.

«Панафу — это Панаев», — догадался Вуд.

Легкий и приторный дым поплыл вокруг него. Он неожиданно почувствовал страшную усталость, подумал: «Нельзя дышать, усну», — в то же мгновение машинально вдохнул дым и на секунду задохся.

Китаец равнодушно вмазывал кубик за кубиком в трубку. Пол и потолок сплющились, и зеленый свет закружился досадными точками.

Потом зеленый сменился голубым, и потолок ударился в небо.

Слово «система», вычерченное красными буквами на блестящей стальной пластинке, ударило ему в лоб. Лоб раскололся от удара и тотчас замкнулся снова.

Комната вытянулась в длинный и узкий коридор, вымощенный квадратными плитами.

Высокий патер в рясе с опущенным капюшоном читал посредине коридора «Deus Magnus»[16], и бледные лица прижимались к решетчатым отверстиям в двери. Вуд узнал Борстальскую тюрьму оборонской системы молчания, в которой он сидел несколько лет в молодости.

Патер прервал молитву и сказал, отбрасывая капюшон:

— Тысяча двести восемьдесят две камеры ночного разъединения, четырнадцать карцеров и шесть камер приговоренных к лишению жизни. Молчанье содействует нравственному воспитанию.

Потом он закрылся капюшоном и превратился в небольшой зеленый фонарь на носке ботинка Вуда.

Китаец подошел и сбросил фонарь вниз.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Вуд, приподнимаясь.

Каждая стена курильни проломилась под тупым углом, и восьмисторонняя зала возникла под серым светом, падавшим сверху.

Семь коридоров отходили от стен в глубину. Усталый надсмотрщик на низкой скамейке возле камеры заснул над Библией.

— Ба, Черри Гиль! — вскричал Вуд. — Пенсильванская тюрьма!

Привычной рукой он ощупал на груди бляху с номером. Бляха приблизилась к глазам.

— Четыре тысячи триста двадцать два, — сказал Вуд.

— Здесь, — ответил он самому себе.

— На прогулку, — сказал надсмотрщик через отверстие в двери. Шулер соскочил с нар, расплатился с китайцем, снял с гвоздя вязаную маску с прорезями для глаз и отправился обычным путем по длинному коридору, залитому серым бетоном, на арестантский дворик.

— Знаю, — сказал Вуд, — маска и серый бетон: Сен-Жильская тюрьма.

Надсмотрщик положил руку на его плечо и спросил певуче:

— Пеарвый рааз?

Вуд обернулся. Длинный коридор раскинулся крестом, окруженным пятью стенами. Дверь с правой стороны отворилась. Вуд ступил шаг и зажег спичку: под ногами были трехгранные брусья острыми концами вверх. Он бросился назад. Дверь захлопнулась, и свет погас.

— Черт возьми, — сказал Вуд, приподнимаясь, — это регенсдорфская система.

Ляо Тянь вошел в комнату и присел на низенький табурет возле двери.

— Что-нибудь одно, нет, что-нибудь одно, — сказал Вуд, — или я…

Потолок упал на него и рассыпался кусками извести. Он сидел на нарах и озабоченно чистил платье. На нем была полосатая куртка каторжника с жестяными пуговицами. Верхняя пуговица превратилась в глаз. Глаз смотрел на Вуда. Рядом с ним возник второй, морщинистый лоб прорезался над ними. Небритый подбородок выдвинулся вперед. Лицо смотрело на Вуда.

— Довольно, черт возьми, — сказало лицо, и чья-то рука схватила агента за шиворот. — Я думаю, что вам порядочная чертовщина снится.

Серый свет прыгнул вверх и расплющился. Вуд открыл глаза.

Он приподнялся и сел на нарах, бледный, с осунувшимся лицом, с горящими глазами.

— Ага! — вскричал он, взмахивая рукой. — Вот в чем дело! Очень рад видеть вас, сэр! Как нравится вам регенсдорфская система? Вы не находите ли, черт возьми, что мир вышел из повиновения богу?

Панаев отступил на два шага и посмотрел на него с удивлением.

Вуд соскочил с нар, положил ему руку на плечо и продолжал, сверкая глазами:

— Все гибнет, сэр! Мир вышел из повиновения богу! Но я нашел наконец способ, которым можно в несколько лет вернуть мне власть, а миру покорность. Нет ничего проще, сэр! Стоит только организовать мир по тюремной системе города Регенсдорфа.

Панаев взглянул на Ляо Тяня. Китаец подошел к Вуду и стал легонько похлопывать его по плечу.

— Нитчеаго, нитчеаго, это пеарвый рааз тоалька. Сейчас проайдет. Нитчеаго, бывает.

— Одну минуту внимания, сэр! — продолжал агент. — Как могут они сомневаться в том, что я бог?! Вы представляете себе, сэр, организацию мира по тюремной системе? Надсмотрщики у дверей, свет сверху, прогулки по мощеным плитам, Библия — и человечество снова в моей власти. Точность, покорность, молчанье — время времени и пространство пространства.

Взгляд его упал на левую руку Панаева. Он вздрогнул и остановился: «Панаев»…

— Нитчеаго, — повторил Ляо Тянь, — вот и проашло! Здаоров буудешь! Коари дальше! Нитчеаго!

Вуд поднес руку к лицу и задумался. Еще минута, и строителя мира по регенсдорфской системе сменил агент, спокойный, с бесстрастным лицом.

— Однако, — сказал он, пытаясь улыбнуться Панаеву, — как сильно на меня подействовал опиум. Я, кажется, обеспокоил вас, простите.

— Нет, ничего, — отвечал Панаев, — вы меня даже заинтересовали. Организовать мир по тюремной системе? Странная мысль!

Вуд рассмеялся.

— Вот уж не знаю, что забрело мне в голову. Как вы говорите — мир по тюремной системе? Да, в самом деле престранная мысль.

Взгляд его упал на газету, лежавшую в изголовье кушетки.

Он прочел почти машинально:

В то время как англиканская церковь во главе с архиепископом Честером молила бога о ниспослании победы над проклятыми немцами, католическая церковь — римский конклав — папа Бенедикт и кардиналы молили бога о поражении нечестивых поборников лютеранской ереси, а лютеранская церковь молила бога о том, чтобы ненавистные союзники были повержены в прах, — агент разведки Стивен Вуд — если не бог, то по крайней мере называвший себя богом — шаг за шагом выслеживал владельца документа, необходимого правительству Британии.

Восьмого марта он шел по Обводному каналу, следя за номерами домов.

«Девяносто два, девяносто четыре, девяносто шесть, девяносто восемь».

«Чайное заведение для извозчиков. Доступно ломовым. Юдель Гамбер и К°», — прочел Вуд.

В чайной стоял сизый туман. Хозяин — рыжий парень с плутовской рожей — сидел за прилавком и пил чай с блюдечка. Рядом с ним хрипел граммофон.

— Что прикажете?

— Мне нужно Скривела, — сказал агент, — он здесь сейчас?

— А вам, позвольте узнать, по какому делу?

— Это вас не касается.

— Как это не касается? — сказал с обидой рыжий парень, выставляя вперед огромную вставную челюсть, — если я и есть самый Скривел?

— Пустое, — сказал Вуд. — Я знаю Скривела. Вы не Скривел.

— Я Ваську могу позвать, конечно, — сказал рыжий, пряча челюсть. И, обернувшись к двери, которая вела в соседнюю-комнату, он крикнул: — Васька, поди сюда, тебе господин просит.

Скривел вошел в фуражке, лихо надвинутой на ухо. Увидев агента, он сбросил фуражку и протянул ему грязную руку, с гордостью поглядывая вокруг.

— У меня к вам дело, любезный Скривел, — сказал Вуд, не давая ему руки.

Оборванец провел его в соседнюю комнату, почти пустую.

— С вашего ко мне обращенья, не угодно ли-с суфле афирон — пивца или, может, беленькой потребуется?

— Дело у меня к вам вот какое, — продолжал Вуд, — хотите вы заработать сотню-другую?

— Коман ву портреву, со всем нашим удовольствием!

— Вы умеете править авто?

— Править машиной? — переспросил Скривел. — Вам шофер нужен?

— Мне нужен хороший шофер, — сказал Вуд, — такой, чтобы он мог на ходу подбить извозчика и проехать дальше.

— Мм, — промычал с одобрением оборванец, — понимаем. Я могу и такого шофера достать.

— Кроме того, мне нужен извозчик. Вам извозчиком не приходилось быть?

— Мы, конечно, взломщики, — отвечал Скривел, почесав за ухом, — но, конечно, в случае чего можно и извозчиком. Пожалуйста вам и извозчик.

Вуд вытащил портсигар, закурил, предложил папиросу оборванцу.

— Так поговорим.

Они говорили около часу. Агент разложил на столе лист бумаги, начертил несколько линий карандашом и передал бумагу вместе с деньгами Скривелу.

Скривел сложил бумагу, сунул деньги в карман, снова содрал фуражку с взлохмаченной головы и раскланялся.

У моста, недалеко от заведения Юделя Гамбера, Вуд сел в трамвай и поехал к Литейному проспекту…

Афишки на стеклах трамвая советовали покупать шоколад Крафта, кровати Ефима Преловского и венскую мебель братьев Тонет. Мальчишка в красной шапочке разевал рот на банку с какао, черномазый негритенок подносил ко рту полные горсти разноцветных леденцов, полнощекая розовая девочка рядом с ним заявляла со смехом, что она умывается только мылом Брокара № 11714…

У Литейного проспекта агент спрыгнул с трамвая и спустя несколько минут звонил у дверей квартиры Свехновицкого.

Он позвонил дважды. Никто не отзывался. Подождав немного, он позвонил в третий раз и пошевелил ручкой.

Наконец кто-то отворил внутренние двери и спросил с тревогой:

— Кто там?

— Могу я увидеть Свехновицкого, Сигизмунда Фелициановича? — спросил Вуд.

— По какому делу? — отвечали за дверью.

— Нет, ничего особенно важного, — сказал агент, — просто я уезжаю и хотел бы увидеть его перед отъездом.

Входная дверь дернулась на цепочке, и сквозь щель Вуд рассмотрел встревоженное лицо студента.

— Ах, это вы! — сказал он наконец, узнавая Вуда.

— Простите, что осмеливаюсь вторично беспокоить вас, — сказал агент, кланяясь и защелкивая за собой замок.

Свехновицкий провел его к себе и предложил садиться.

— Чем могу служить?

— Видите ли, я уезжаю из Петрограда, — начал Вуд, поднимая углы губ и улыбаясь, — очень скоро, дня через два-три, а дело с моим документом так и не разрешилось. Так его никто и не перевел.

— Вы, кажется, собирались обратиться к Панаеву? — спросил Свехновицкий.

— Да, именно к Панаеву: но при всем желании я никак не мог его найти. Разумеется, я и не пытался искать его в игорных притонах, как вы мне изволили указать в прошлый раз. Мне указывали, где он чаще всего бывает, я заходил туда несколько раз, но никогда не находил его там.

Вуд взглянул на Свехновицкого. Студент сидел с бледным лицом и усталыми глазами и, не слушая, смотрел в окно, мимо агента.

— Простите, — сказал Вуд. — Простите, — повторил он немного громче.

Свехновицкий извинился усталостью и просил продолжать.

— Именно по поводу этого документа я и зашел к вам вторично, — продолжал Вуд. — Не могли ли бы вы, Сигизмунд Фелицианович, одно одолжение…

— Я к вашим услугам, — отвечал студент, не отводя глаз от окна.

— Один из моих знакомых переписывался с известным востоковедом Френом в Голландии. Он обещал мне послать со своими письмом точную копию моего документа и ручается, что через три-четыре недели я получу точный перевод. Я и сам пытался было сделать эту копию, но, увы, совершенно неудачно.

Он вытащил из бокового кармана точную копию завещания Уаламы, присланную ему вместе с приказом № 348/24, и положил рядом с ней квадратный лист бумаги, испещренный какими-то нелепыми очертаниями.

Свехновицкий развернул обе бумаги.

— Да, — сказал он, — это даже и на копию, пожалуй, не похоже. Скорее это грубая подделка вашего документа.

— Именно подделка, — улыбаясь, сказал Вуд, — и если бы эта подделка сколько-нибудь походила на действительный документ, я бы не осмелился тревожить вас, Сигизмунд Фелицианович.

— Собственно говоря, скопировать ваш документ — пустое дело, — сказал студент, — если бы я…

Он остановился, закусывая губы, и снова посмотрел в окно.

— Если бы я не был так занят последнее время, я бы с удовольствием услужил вам. Впрочем, вот что: зайдите к одному из моих друзей — студенту Ралли; если он свободен, то он не откажется услужить вам.

— Благодарю вас, — вскричал Вуд. — Вы разрешите попросить его адрес?

Свехновицкий написал несколько слов на клочке бумаги.

— Простите, ваша фамилия…

— Шарыгин Григорий Александрович, — подсказал Вуд.

Он с благодарностью принял записку, простился с Свехновицким и спустился вниз по лестнице.

У самого входа стоял человек, в скромном черном пальто и барашковой шапке. Вуд поглядел на него и встретил взгляд внимательный и точный.

Он вспомнил разговор, слышанный им при первой встрече с Свехновицким, приостановился, оглянувшись на окна студента, и, вздернув брови вверх, подняв углы губ, беззвучно рассмеялся.

Скользя по оледенелому тротуару, падая и тотчас вскакивая снова, Вуд крался вдоль улицы. Лунный свет падал сзади, и длинная тень, размахивая руками, шагала перед ним, подражая его движениям.

Он прятался в тени заборов, которые закрывали его до плеч. Тогда длинная тень головы качалась перед ним на снегу, высматривая невидимого человека.

Ступая мягко и эластично, агент осторожно выходил из засады; снова впереди него извилистая тень начинала шагать, покачиваясь из стороны в сторону.

Он останавливался, точными глазами изучая ее движения.

Черный человек на снегу также останавливался перед ним, молчаливый и осторожный.

Вуд прятался за углом — черный человек переламывался пополам, перерезанный тенью телеграфного провода, вырастая и уменьшаясь, возникая то впереди, то сзади Вуда.

Скользя вдоль стен, ощупывая руками все, что попадалось на пути, за его спиной, Вуд наткнулся на нишу, на ворота какого-то дома. Не отводя глаз от черного человека, он сделал два шага назад и, не оглядываясь, спиной отворил дверь в воротах. Черный человек исчез.

Пятясь, Вуд дошел до того места, которым кончался каменный коридор ворот, и, приподнимаясь на носках, медленно повернулся.

На дворе было полутемно. Узкий четырехугольник площадки был заключен в стены; стены отвесными плоскостями летели вверх. Под углом справа падал, резко оттеняя вершины стен, зеленый свет луны.

Вуд вздрогнул и зашатался. Он бросился вперед и вдруг завыл тягучим голосом, бешено встряхиваясь всем телом.

На цементной площадке двора один за другим, вкруговую, шли, равнодушно покачиваясь из стороны в сторону, арестанты. На каждом была куртка, прорезанная вдоль черными полосами, и на груди у каждого бляха с номером.

Невдалеке стояли два надзирателя и надсмотрщик с кожаным кнутом в руке.

Вуд умолк и принялся вглядываться в лица арестантов. Они проходили — первый, второй, третий, — ступая ногой в след ноги того, кто шел впереди, — четвертый, пятый, шестой, — не поднимая глаз с плоскими и белесыми пятнами вместо лиц.

Седьмой арестант вышел из круга. Это был человек невысокого роста, с лицом, изрезанным морщинами, с широко открытыми точными глазами.

Он поднял брови, опустил углы губ и пристально поглядел на Вуда.

— Стивен Вуд, здравствуй, Стивен Вуд, — крикнул Вуд, смеясь.

— Стивен Вуд, здравствуй, Стивен Вуд, — ответил строго седьмой арестант, протягивая руку.

Вуд повернулся и медленно пошел обратно к воротам. Дрожащей рукой он распахнул дверь и, не оборачиваясь, вышел на улицу.

Он огляделся вокруг, проводя рукой по лбу, и внезапно заметил, что он идет по Владимирскому проспекту. Перейдя через дорогу, он отыскал дом под № 12 и, отворив тяжелую дверь, поднялся по лестнице вверх, в игорные залы.

Стивен Вуд поднялся по лестницам, крытым коврами, и, тревожно озираясь вокруг, пробежал в игорные залы.

Свет люстр, ударяясь в зеркала, летел за ним стремительными полосами.

Он закурил и, сдерживая дрожь, остановился у окна неподвижно.

Шла мелкая игра. Ночь еще не начиналась.

Скользя по паркету, Вуд быстро прошелся по комнатам и вновь остановился, повернувшись лицом к стене.

Он потирал гладкие и сухие, как вощеная бумага, руки; вытащив из бокового кармана кольцо с небольшим, острым, как конец иглы, камнем, он надел его на безымянный палец левой руки.

Спустя несколько минут он подошел к овальному столу, за которым сидели пять игроков в черных фраках.

Банк держал человек с короткой финской трубкой в еу» бах. Полуседые волосы падали на лоб. У него было худощавое лицо с выдвинутой нижней челюстью; он был несдержан в движениях, увлечен игрой.

За ним сидел человек, на котором фрак ломался углами, как обожженная бумага. У него был огромный лоб, переходивший в лысый череп, красные веки без ресниц, вдавленный нос Сократа. Он говорил быстро, отрывисто ж беспрестанно улыбался.

Третье место занимал курчавый молодой человек с большой головой и проницательными глазами. Он грубо хохотал, махая рукой над головами партнеров, и курил папиросу за папиросой, рассыпая пепел по зеленому сукну стола.

За ним, далеко откинувшись от стола, сидел спокойный человек с ясным лицом и стеклянными глазами. Он играл, опуская по временам веко на круглый, как яйцо, глаз.

Пятым играл юноша с горбатым носом, почти мальчик Вуд бросил папиросу и занял шестое место.

Играли без крупье, в chemin de fer, играли быстро, движениями почти машинальными.

Человек с носом Сократа, посмеиваясь, принял банк

Он вытащил из кармана руки с короткими пальцами и предложил снять колоду.

— Ну-ка, на счастье, — сказал он весело.

Белокурый человек со стеклянными глазами сбросил несколько карт.

Среди игры Вуд вдруг поднял голову и с грохотом отодвинулся от стола: огромное лицо с неподвижными мертвыми глазами смотрело на него в упор.

Он взмахнул рукой, это был бред — лицо исчезло.

— Вам держать банк!

Вуд положил руки на стол и с ужасом увидел, что тонкая, острая, как бритва, веревка переплелась вокруг пальцев и крепко-накрепко стянула кисти рук, прорезая мясо.

Он сбросил руки со стола и разорвал веревку… И это бред, он честно исполнил приказ.

— Примите же карты! — вскричал человек с трубкой в зубах.

Вуд протянул руки, схватил колоду и принялся тасовать ее, одним скользящим прикосновением кончиков пальцев узнавая фигуры.

Белокурый игрок, с сожалением глядя на него, снял колоду.

«Не замечали ли вы когда-нибудь, сэр, что именно тогда, когда я играю, совершаются величайшие события истории… стоит мне бросить вот эту карту…»

И с первой же картой, брошенной на стол его рукой, он увидел, как на зеленом сукне, протянутом в бесконечность, французские войска построились в штурмовые колонны.

Он увидел, как на высоких холмах была установлена артиллерия. Он слышал, как ветер звенел, расшибаясь о телефонные сети.

— Восемь! Тасуйте карты! Семь! Девять!

«Не замечали ли вы, сэр, что стоит мне проиграть, как тысячи, десятки тысяч людей, клянущихся именем бога, задушенные газами, разорванные металлом, сожженные огнем, лягут на полях сражений?»

Он бил карту за картой…

…Три батареи колониальных войск были расположены вдоль дороги. По дороге тянулись, сшибаясь, грузовики, лазаретные повозки, артиллерийские ящики, телеги. Мотоциклеты пролетали по узкой тропинке вдоль сломанных тополей. Огромные наблюдательные аэростаты, похожие на пауков с серыми крыльями, висели над зеленым полем.

— …И вот, говорю я вам, назначают ревизию, приказывают…

— Строжайше пересмотреть?..

— Строжайше, говорю я вам, приказывают пересмотреть отчетность. Я по своей обязанности являюсь к председателю треста, называю себя, и он, говорю я вам, тут же на месте…

— Признае́тся в растрате?..

— Признается в совершенной им грандиозной растрате… «Позвольте, — говорю я ему, — не торопитесь…»

— Имейте в виду, что еще не проверена…

— «Имейте в виду, — говорю я ему, — что еще не проверена ваша отчетность. Позвольте сюда приходо-расходные книги, попросите сюда ваших бухгалтеров…»

— И тогда произведенная вами растрата…

— «И тогда, — говорю я ему, — произведенная вами растрата будет исходить из надлежащих подсчетов». А он…

Чучугин поднял ногу, сдернул носок, не устоял и свалился на скамейку. Хохолок свесился на лоб, бородка растрепалась. Он слушал внимательно.

Солидный краснорожий гражданин с такой же в точности чучугинской бородкой рассказывал историю растраты; сухопарый приятель поддерживал его, приговаривал, охотно чесал тощий волосатый живот.

— «Насчет приходо-расходных книг, — говорит он мне, — можете быть спокойны…»

— У меня бухгалтера один к одному…

— «У меня, — говорит он мне, — бухгалтера один к одному и из кассовых книг, если я им прикажу, хоть «Капитал» Маркса сделают». Ну, тут я развел руками…

— В таком случае…

— «В таком случае», — говорю я ему…

Голый гигант прошел мимо Чучугина, тяжело двигая чугунными ногами монумента; пухлый мальчик шел за ним, заботливо покачивая головой. Чучугин испуганно посторонился и, с сожалением отрываясь от интересного разговора, пошел в уборную.

Накинув крючок и расположившись, он взял в руки порядочный кусок газеты, примерился читать, но внезапно замигал, встревожился, принялся беспомощно шарить по стене руками: в предбаннике не все было благополучно.

Сквозь замочную скважину мельтешила студенческая фуражка с красным крестом на околыше, путалась белокурая бородка, кто-то с горячностью протестовал, отбивался; казалось, фуражка настаивала, бородка протестовала.

Возня прекратилась через две-три минуты, но Чучугин на всякий случай просидел в уборной не менее четверти часа.

За вспотевшей дверью гремели шайками, целое мыльное море билось о деревянные берега.

До этой двери, впрочем, Чучугин добрался не сразу, — новый инцидент перебил ему дорогу.

Инцидент этот в виде исхудалого иностранца сидел за столиком и задумчиво катал пустой стакан вокруг пустого графина.

Голый банщик стоял перед ним и сердито двигал огромными мохнатыми бровями.

— Ты зачем всю воду выпил? — сурово спрашивал банщик.

— А чем мне не выпил воду? — лениво отвечал иностранец. Банщик насупился и с недоумением посмотрел на него, потом потрогал рукой графин. Графин был пуст.

— Это, может быть, для тебя тут воду поставили?

— Вода, природа, повсюду употребляют, — нехотя отвечал иностранец.

Чучугин протискался вперед.

— Что тут, воду выпили? — сказал он неопределенно.

— Да не понимаете вы, гражданин, — строго заявил банщик, — ведь он безбилетный. Прямо с улицы пришел, вот теперь всю воду выпил и айда обратно!

— Что же, баня, нельзя вода, пить? Повсюду пьют, повсеместно употребляют, — ища свою шляпу, сказал иностранец. — Проходил мимо, увидеть баня, зашел вода выпить.

Чучугин с недоумением протер глаза, взглянул на иностранца. Иностранец без всякой причины облизнулся и пошел к выходу.

— Кого тут поволокли, объясните, пожалуйста? — робко спросил у банщика Чучугин.

В бане было почти пусто. В глубине, между запачканными ваннами, барахтался чугунный гигант, и заботливый пухлый мальчик смотрел на него, грустно почесывая спину. Горячие клубы пара бились о стену, старческий вогнутый живот мелькал тут и там, пропадал и появлялся снова.

Недоверчиво ступая по раздвинутым половицам, Чучугин подошел к шайкам, царапнул ближайшую пальцем и немедленно направился к окну, разглядывая изумрудный налет.

«Чистота! — неодобрительно подумал он. — Гигиена! Не понимаю, чего губздрав смотрит. Железной метлой гнать негодяев! Без малейшего промедления! Гнать!

Подбегая к крану, он нечаянно толкнул какого-то гражданина; гражданин ёкнул.

Горячая вода упала на Чучугина сверху, он позеленел от неожиданности, вода катилась по его телу вниз, в расщелины половиц. Он налил еще одну шайку, но опрокинуть ее на себя не успел: чья-то рука легонько коснулась его руки, и строгий голос, похожий несколько на метроном, произнес, останавливаясь после каждого слова:

— Гражданин, хотя по сему поводу не имеется надлежащих инструкций, но тем не менее счел бы с вашей стороны необходимым принести мне, согласно общепринятым правилам, соответствующие извинения.

Чучугин выронил шайку, и она со звоном покатилась под чьи-то ноги, мелькавшие в мыльной волне.

Он оборотился и ахнул — перед ним стоял… Однако ж он и сам, пожалуй, не мог бы объяснить, кто перед ним стоял.

Это был самодовольный мохнатый гражданин, крепко скроенный и с головы до ног обросший курчавыми волосами. Во всей его фигуре проглядывала некоторая аккуратная закругленность; он был несколько похож на толстый указательный, тоже мохнатый, палец и точно так же, как палец, стоял, немного наклонившись вперед и брезгливо трогая мокрую чучугинскую руку.

— Извините… — не расслышал, — отрывисто сказал Чучугин.

— Необходимым с вашей стороны счел бы, — охотно повторил гражданин и в значительной степени повысил голос, — согласно общепринятым правилам, извиниться за нахальное поведение.

— Особенное нахальство с гигиеной, — заметил Чучугин, — никто не следит, необходимо обратить внимание.

— Гражданин, проходя мимо, вы толкнули меня вашей шайкой. Вам известно, надо полагать, обязательное постановление, предусматривающее некоторые случаи…

— Как же, известно, — пробормотал Чучугин и осторожно потрогал ногой мохнатого гражданина.

— …общественного спокойствия и караемые соответствующей статьей уголовного кодекса, — аккуратно докончил мохнатый и, поставив шайку, принялся неторопливо натирать мочалку мылом. Сознание собственного достоинства видно было в каждом движении.

Чучугин исподтишка огляделся; почти вся баня чесала спину и не обращала на мохнатого гражданина ни малейшего внимания. Это было так непонятно и даже угрожающе, что Чучугин не выдержал.

Он осторожно поставил шайку и, обходя мыльную лужу, приветственно помахал рукой мохнатому гражданину.

— Безобразие! — крикнул он. — Горячая вода кончилась!

Мохнатый, мыливший под мышками, опустил руку.

— Что безобразие?

— Я говорю, безобразие, что вас пускают в баню без всякого прикрытия.

Мохнатый обиделся и, не окатившись, намыленный и нахохлившийся, подошел к Чучугину.

— Действительно, в бане находятся граждане, пользующиеся в огромном большинстве избирательным правом. Даже если и так, что же из этого следует?

— Вы, должно быть, от хозяина отбились? — дерзко хохоча, крикнул Чучугин.

Мохнатый побагровел, но сдержался.

— Вы, без сомнения, шутите, — не спеша и с достоинством сказал он, — за последнее время на меня возложены обязанности государственного характера. Советую ознакомиться хотя бы с последним декретом о брачном праве.

Чучугин вдруг испугался: именно это полнейшее спокойствие его поразило. Он отступил немного, тряхнул головой, хохолок упал на лоб, бородка скосилась.

— Да-с, я не спорю, — пробормотал он, — мне только показалось, так сказать, странным… Ведь, если я не ошибаюсь, вам, как таковому, не предоставлены в полной мере права гражданства… Вы все-таки находитесь, так сказать, в зависимости…

— Мы все находимся в зависимости от обстоятельств, — с глубоким уважением к самому себе сказал мохнатый, — но это тем не менее не лишает меня прав, которыми пользуется каждый гражданин СССР, достигший шестнадцатилетнего возраста.

— Не спорю. Я о правах не спорю. Мне только показалось, не произошло ли тут какого-то инцидента. Вы, как явление, так сказать, из ряда вон выходящее, не будете в обиде… Живу затворником, вероятны ошибки. Кроме того, зная, что вы, так скать, по месту действия происходите из…

— Я происхожу из Голландии, — не спеша ответил мохнатый, — впрочем, космополит с самого рождения.

Чучугин внезапно почувствовал восторг.

— Этого… здорово, — сказал он и сделал попытку похлопать своего собеседника по плечу, — вот и я тоже… тоже, так скать, из Голландии. Имя — Дмитрий, отчество — Иванович, фамилия — Чучугин…

Он вытер мокрую руку и взмахнул ею по направлению к новому знакомому. но мохнатый встретил этот жест холодно до крайности.

— Нет-с, извините, — сказал он, недружелюбно глядя на протянутую руку, — рукопожатия…

— Что-с?

— Отменены, — прогремел как в рупор мохнатый, — последними распоряжениями отменены окончательно и бесповоротно.

Чучугин обиделся, отдернул руку, принялся старательно счищать с груди мыло. Руку немного погодя он заложил под мышку.

— Упустил из виду, — нехотя сознался он, — я, впрочем, не специально для рукопожатия, я главным образом для того, чтобы узнать ваше, извините за выражение, употребительное наименование.

— На этот счет также нет инструкций. Кроме того, — мохнатый солидно поперхнулся, — употребительное наименование вам, без сомнения, известно.

— Как? — упавшим голосом спросил Чучугин. —Так, значит, вы и вообще… и на деловых бумагах этим употребительным…

— Заметьте, гражданин, — мохнатый отошел в сторону и с фырканьем опрокинул на себя таз с водой, — я работаю под соответственным псевдонимом.

Чучугин захрипел и упал на лавку.

— А в трудовой книжке, — закричал он, — позвольте, гражданин, нельзя же морочить трудовую интеллигенцию, а в трудовой книжке что же у вас стоит?..

— Не все ли вам равно, что у меня стоит в трудовой книжке? — равнодушно заметил мохнатый.

— Крайне важно, — с отчаянием сказал Чучугин. — Позвольте, гражданин, именно этого я не могу допустить! Документ с таким наименованием…

Он взглянул на самодовольного гражданина и открыл рот: мохнатый закинул голову, прищурил глаз, слегка улыбался.

— Документ? — произнес мохнатый наконец чуть-чуть приглушенным, но тем не менее страстным голосом. — Да знаете ли вы, гражданин, что такое документ? Документ есть удостоверение личности, а личность к этому документу прилагается, гражданин!

— Документ есть… — растерянно повторил Чучугин.

— Документ существует, — с удовлетворением подхватил мохнатый, — он существует вообще, и он же существует в частности. И личность при нем не обязательна. Вы при вашем документе не обязательны, гражданин!

— Скабрезник, безответственное выражение, — пробормотал Чучугин.

— Ага, безответственное! А вы думаете, что вы существуете просто так себе, родились без разрешения и существуете? Отнюдь! Вы существуете документально, гражданин! Что касается меня, то я…

Он вытянулся, побагровел, отставил ногу и взглянул на Чучугина с величественной осанкой.

— Я член многих комиссий и лицо, на которое возложены заботы до некоторой степени государственного характера.

Чучугин присел, втянул голову в плечи, собеседник его внушительно шевельнул губами и, надуваясь, отошел в сторону.

«Ну, погоди же ты, голландец, — распрямляясь, подумал Чучугин и легонько плюнул, — я тебя счас подкачаю, голландец! Я знаю, что с тобой делать, голландец!»

Скользя по мыльным шелковым доскам, он приблизился к крану и за спиной мохнатого налил полную шайку холодной воды.

Мохнатый, величественно выгибаясь всем корпусом, мылил голову; он слегка покряхтывал, поплевывал.

Чучугин спрятал шайку, — холодная вода плескалась за спиной, — прошелся туда и назад, беззаботно подергивая задом.

— Гражданин, хотя по сему поводу и не имеется… — пробормотал он и, замирая от страха, разом опрокинул на мохнатого шайку.

И тут же он остолбенел от удивления, всплеснул руками, подогнул ноги; и все это было совершенными пустяками в сравнении с несчастным положением пострадавшего гражданина.

Холодная вода вдруг произвела на него ни с чем не сравнимое действие: он сразу весь съежился, потерял величественность и упругость, посинел, даже как будто уменьшился в росте.

Он растерянно махал руками и, жалостно смотря на Чучугина, бормотал что-то.

— Преследуется по закону… — разобрал Чучугин.

— Ага! — прохрипел он с яростью. — Государственного характера? Ка-камиссий? Теперь сидите тихо, гражданин! Внимание! Успокойтесь!

Внизу, на скамейках, кряхтели мастеровые и лица, пользующиеся наемным трудом, облака плыли над ними, и здесь, на полке, под облаками, Чучугину стало немного легче.

— Скабрезник, гражданин! — крякнул он еще раз.

Но мохнатый исчез в парах, не отозвался. Худощавый, с поповскими волосами, махнув Чучугину гривой, негодующе согласился.

— Налезли, действительно, — сказал он сурово, — места им мало, еще с той стороны полок есть.

— Скабрезник, я сказал, скабрезник!

— На Пресне? — удивился длинноволосый. — Как на Пресне? На Пресне сейчас черт-те что делают! Богохульство на Пресне!

— Скабрезник! — яростно заорал Чучугин и с размаха хлопнул себя ладонью в грудь.

Длинноволосый помрачнел и уселся, свесив длинные кукольные ноги.

— То есть как это скабрезник? — не спеша спросил он, и, два синеватых желвака вскочили у него на скулах. — Вы как смеете обзывать таким словом лицо священной профессии? Хамовато, гражданин!

— Священная профессия? — жалостливо переспросил Чучугин. — Ну что, каково живется, батя?

Длинноволосый крякнул с презрением и отвернулся.

— Напрасно, батя, — весело заметил Чучугин, — сожалею, честное слово, сожалею; что делать, вопрос государственного значения, никак нельзя было поступить иначе.

Густейшие облака ринулись на него, он разрезал их руками, оборотился на спину и, скользя по мокрым доскам, подобрал под себя ноги.

Холодные капли падали на него с потолка. Чугунный гигант полез на полок, доски сгибались под его ногами; и пухлый мальчик по-прежнему шел за ним, грустно почесывая спину.

— Поддай-ка, Александр Федорович! — крикнул гигант.

Сухощавый банщик с ежиком провалился в дыру за полок и принялся возиться там, с шипеньем отбрасывая от себя воду.

«Керенский, — опасливо подумал Чучугин, — до чего довели все-таки! На советскую службу пошел».

— Сегодня он банщик, — крикнул он гиганту (гигант в изнеможении лежал на лестнице), — а завтра он, может быть, черт его знает, член ка-камиссий, а там, смотришь, опять в министры шагнет! Нет, вы как хотите, а я таких личностей ни в коем случае не принимал бы на советскую службу.

Гигант мутно посмотрел на него и беспомощно шлепнул губами.

Чучугин почувствовал дурноту.

Дурнота эта началась с полнейшего ощущения беременности. Легкая тошнота подкатилась под сердце, язык напружинился, под рукой, упавшей на живот, он явственно почувствовал барахтанье.

«Хм, вот так штука, где же я это подхватил?» — смутно подумал Чучугин.

— Дорогая, я беременный, — сказал он вслух и на самую краткую секундочку увидел рядом с собой рослую женщину с приветливым русским лицом. — Нет, не желаю никаких операций, — торопливо пробормотал он и вытянулся перед женщиной в струнку, — разрешите доносить, ваше благородие, вам же, так скать, наследничек будет.

— Что ж наследничек, — нахмурясь сказала женщина, — ты мне дочку, уж ты мне дочку рожай, Чучугин!

— Хороша как, ах, как хороша, — вдруг спохватился Чучугин, — да ведь это ж как будто жена моя? Жена, что ли? Да как же зовут ее? Не припомню, нет, не могу припомнить.

И тут же, на поперечной балке он увидел востренького человека, который одной рукой мылил между ног, другой писал что-то и беспрестанно подмигивал, посмеивался, подмигивал.

Чучугин вскочил на скамейку и, прыгая через веники, тела, шайки, побежал к нему.

— Позвольте узнать у вас…

Человечек бросил перо и принялся с неприятной быстротой намыливать мочалку.

— Имя, ради бога, скажите имя, молодой человек!

— Не в мой отдел, — сурово пробормотал человечек, — не в мой отдел. Обратитесь в отдел записи актов гражданского состояния. Что касается до меня, то я… — Он вскочил и, капая мылом, побежал, как муха, по потолку.

— Что касается до меня, то я… записываю мертвых.

«Ну, конечно, все погибло, — обливаясь потом, подумал Чучугин, — окружены с трех сторон, имя неизвестно, республика в опасности!»

Он схватился рукой за сердце, упал на полок; горячая вода брызнула на пего, он испуганно вскрикнул, открыл глаза: пухлый мальчик заботливо мылил гиганта, гигант кряхтел и невнятно приговаривал что-то; за его спиной старательно полоскал свою гриву длинноволосый.

Чучугин глубоко вздохнул и высунул горячий сухой язык.

«Нет, погоди, — подумал он, от кого-то отбиваясь, — этого не было, нет, не беременный, пустяки. И женщины не было, и канцеляриста, — это угар, дурнота».

— Угорел, угорел на полке, — пробормотал он и, хватаясь руками за грудь, горло, покатился по лестнице на пол.

Сквозь прищуренные веки перед ним мелькнули испуганные банные голыши. Незнакомый коренастый человек, несомненно футболист по профессии, стремительно протащил его в предбанник и бросил на мокрую скамью. Чьи-то ноги в сиреневых подштанниках ходуном ходили перед Чучугиным.

Он шевельнул бровями, попытался сказать, чтобы убрали эти ноги, чтобы не болтались они у него перед глазами, что он даже цвета этого не переносит, но челюсти его бессильно разжались, и он не сказал ни слова.

Футболист стоял над ним, выгнув грудь, тяжело дыша и как бы сожалея о том, что не может снова схватить Чучугина и затащить его куда-нибудь подальше.

Сиреневые ноги наконец утомили его, он закрыл глаза, полетел в пропасть; впрочем, из пропасти этой он был тотчас же возвращен: два голоса барахтались над ним.

— Да не понимаете вы, гражданин, — услышал он отдаленное и невнятное бормотание, — ни при чем тут, гражданин, угар, разве не видите вы…

«Гражданин Угар», — смутно подумал Чучугин.

— Разве не видите вы, — буйствовал над ним банщик, — что это падучая. Приходят такие граждане прямо с улицы, падают с полка́ и айда обратно на улицу.

— Врет, что падучая, — тяжело дыша, говорил футболист, — у меня брат падучий, я эту болезнь минута в минуту знаю. Надо, однако, человека домой отвезти. Человек бессознательный, надо домой отвезти! Где его одежда лежит? Я помылся, я могу отвезти!

— Угар, угар, — хмуро бормотал, копаясь в чьей-то одежде, банщик, — в нашей бане это невиданное, гражданин, дело, потому что у нас печи литые, без прокладки, это в лапинских семейных угар, а это падучая, а не угар, и не в том дело, что угар, и тогда вся баня угорит, а это не от печи, а пар, и вовсе ничего не угар…

Он вытащил наконец из ящика одежду и положил ее рядом с Чучугиным.

— Надевай! — скомандовал футболист.

Чучугин явственно понимал, что это чужая одежда, — и брюки не те, и пиджак; этот пиджак, например, был серого цвета с каким-то затейливым знаком в петлице.

«Ага, воздухфлот, химтрест», — подумал он и с усилием подобрал челюсть.

Футболист натянул на него чужой пиджак, залез в боковой карман, вытащил документы.

— Галаев Георгий Павлович, — сказал он и почтительно остолбенел.

И весь предбанник почтительно остолбенел, имя это (Чучугин слышал его впервые) прокатилось из угла в угол; ему послышалось, что даже сиреневые ноги произнесли это имя с особенным выражением.

— Какой Галаев, путаница, пустяки, — хотел сказать он, но футболист, заметно волнуясь, подступил к нему, приподнял и, сдерживая дыхание, потащил к выходу.

Розовое, белое, сиреневое мелькнуло в последний раз и скрылось.

На этот раз сознание вернулось к нему не сразу. Тоскливый скрипичный звук скользил над ним, когда он очнулся.

Он попробовал шевельнуть веками — веки были плотно прижаты; он приподнял брови — лоб был плотно перевязан жесткой холодноватой лентой.

Скрипичный звук пропал и мгновенье спустя превратился в бабий голос; невнятные слова донеслись до Чучугина.

«Отпевают, за мертвого сочли! — подумал он и ужаснулся. — Медяки на глазах, кончено дело! А может быть, и в самом деле… Может быть, я тут мертвый лежу? Умер в бане, а теперь сюда приволокли и отпевают?»

Настойчиво моргая веками, он сдвинул один из медяков в сторону: розоватый потолок плавал высоко над ним, электрическая лампочка мелькала и, как уличный фонарь на ветру, раскачивалась направо и налево.

«Голова кружится, — с усилием подумал Чучугин, — лампа на месте висит, а голова кружится».

Он пошевелил пальцами и вдруг обиделся, даже слезы на глазах проступили:

«Господи, отпевают меня, до чего довели, сукины дети! Хорошо-с, отпевайте, посмотрим еще, кто кого отпоет!»

Скосив глаза и сдвинув второй медяк, он увидел бабу. Нет, никто не собирался его отпевать, баба смотрела в окно, подпершись локтями и раскачиваясь; она пела, как скрипка, и по временам почесывала спину линейкой.

Чучугин выпростал руку, бесшумно снял медяки и внезапно почувствовал злорадство.

«Сторожишь? — подумал он и сощурил на бабу освобожденные глаза, — ну, ну, сторожи, сторожи, гражданка! Вот ты думаешь: мертвеца сторожу, а я сейчас встану и чай пить пойду!»

Баба оживилась, вскочила, приветливо помахала кому-то линейкой.

— Сюда, сюда, — услышал Чучугин, — если к покойнику, так сюда пожалуйте.

Дверь приотворилась, гладко выбритый гражданин в коверкотовом пальто вошел в комнату, уронил шляпу.

— Пожалуйте, — приветливо пробормотала баба.

Коверкот покачнулся, стремительно бросился к Чучугину и, раскинув руки, упал на него лицом и грудью.

«Гробовщик, что ли, — с неудовольствием подумал Чучугин и шевельнул ноздрями: от посетителя пахло водкой, — беспокойно относится, однако! Мерку, что ли, снимает?»

— Мерочку снимаете? — с сожалением подтвердила баба и поднесла краешек кофты к глазам.

— Прощай, Жорж, — закричал коверкот и всхлипнул; баба испуганно шарахнулась, — прощай, милый, нет, я ни в коем случае тебя не забуду.

«Ах ты, боже мой, — хлопотливо подумал Чучугин, — он меня за другого принимает. Обознался, что ли? Разве это я помер, разве меня Жоржем зовут?»

Оп мысленно заполнил свою анкету:

«Гадят мне… вот в чем дело. Гадят и гадят».

На запотевшем стекле среди множества добродушных рисунков бесстыдно торчал кукиш. Чучугин плюнул на него, стер рукавом и тут же нарисовал новый.

«Интрига, черт побери! Но кто гадит?»

Он, нахмурясь, посмотрел на свою руку и загнул большой палец.

«Во-первых, мог повредить иностранец. «Вода, природа, повсюду пьют, повсеместно употребляют». Мог повредить, подсмотреть, сообщить куда следует. Мог, конечно, во навряд ли успел! Нет, не он! Тут нужна власть, смелость… Во-вторых…»

Чучугин яростно прихлопнул указательный палец, но тут же освободил его и оставил на некоторое время в полусогнутом состоянии. И вдруг его осенило:

«Вот кто мне гадит! Космополит, член комиссий! Он, он, больше некому. Он на меня и угар напустил, и с полка скинул! Он на меня в предбаннике чужой пиджак натянул, он подменил…»

Чучугин стукнул себя кулаком по лбу и заплакал.

«Подменил документ…»

Он поплакал немного, отер глаза, прошелся по комнате.

«Да ведь он же мне давеча намекал, а я, сукин сын, не догадался. «Документ существует вообще…» Понимаю, теперь все понимаю. «Личность не обязательна, она при вашем документе не обязательна, гражданин». Ясное дело, никто не смотрит в лицо, всякий норовит заглянуть в документ. А документ не тот! А документ чужой! Чей документ?»

Кукиш торчал на стекле, по потолку ходили, на койке серела и скучала больничная подушка.

Чучугин примерился, подскочил к двери, с размаху ударил ногой, потом двинул задом.

В окошечко просунулся нос, глаза.

— Подайте сюда чего-нибудь… Инструкцию подайте, — повелительно сказал Чучугин.

— Насчет чего инструкции?

— Насчет самоубийц, например. Или насчет лиц, обвиняемых… — он споткнулся, проглотил слюну, пожевал губами, — …обвиняемых в душевной болезни.

Ответ пропал в каком-то бормотании, нос смотрел на Чучугина сочувственно. Вместо инструкции в окошечко пролетела газета.

Газета состояла в значительной части из литературной дискуссии между двумя группами писателей и журналистов, причем первая группа доказывала второй, что эта вторая действует не соответственно, проблему брака не разрешила и по многим вопросам сомневается; что она, первая, наоборот, действует вполне соответственно и поэтому ее обижают, а ее нужно не обижать, а поддержать государственной субсидией.

Тут же сообщалось, что президент Португалии Хомец подал в отставку, бешенство усиливается, погода плохая.

Все это Чучугин прочел, но ничему не придал особенного значения; он заинтересовался было хозорганами, рыбтрестом, но вскоре отбросил газету в сторону, даже хозорганы как будто готовили ему какую-то гадость.

Несколько погодя он снова взялся за газету, уткнулся в петит и тут обомлел, схватился за голову, упал на стул…

Мелкий петит в рубрике «Что случилось?» сообщал о том, что сегодня утром из изолятора для душевнобольных имени товарища Кузьмина бежал сумасшедший гражданин, что, проникнув в баню имени Льва Толстого, находящуюся рядом с изолятором, больной вошел в комнату для раздевания, но…

Дальше газета была оборвана, измята. Но Чучугин и не читал дальше.

Всхлипывая и шатаясь, он поднялся со стула, снова позвал сторожа.

— Все понимаю, — сказал он ему рыхлым голосом. — Они обмишулились, другого забрали. Допросите меня, желаю дать показание.

Следователь оказался мальчиком не более как лет двадцати, с круглым, розовым лицом, желтоватый пух покрывал щеки. Он встретил Чучугина сурово, молча подвинул к нему открытый портсигар, головой указал на стул.

— Тут меня арестовали, знаете, — пробормотал Чучугин и, покачнувшись, сел на стул, — но это пустяки какие-то, имею доказательства, документы.

— Дальше, — сердито предложил мальчик.

— Нет, не виновен, ничего не предполагал, все произошло случайно.

Чучугин дрожащей рукой взял папироску и тут же положил ее обратно.

— Я тут ни при чем совершенно… Я в уборной был, его без меня забрали.

— Дальше!

— Что касается пиджака, то его на меня натянули насильно… Банщик подтвердит, ошиблись, перепутали в суматохе!

Мальчик вытащил из груды бумаг маленькую книжечку небесно-голубого цвета и, перелистав ее, подал через стол Чучугину.

Черные птички, букашки запестрили у него в глазах; по всей странице в каждой строке было напечатано одно и то же слово — «увечье», «увечье». «Пять лет строгого заключения», — прочел наконец Чучугин.

— Помилуйте, какое увечье, — выдавливая дрожащими губами слова, пробормотал он, — это мне нанесли увечье. Я с полка упал, меня отпевали.

— Да! Да! Вас! Отпевали! — досадливо заметил мальчик и почесал желтоватый пух под носом. — Мы все знаем, не старайтесь нас запутать. Говорите прямо; запутаете, вам же хуже будет.

— Угар, тошнота! Допросите банщика, банщик подтвердит, что я находился в бесчувственном состоянии…

— В бесчувственном состоянии, знаете ли, едва ли возможно такую штуку проделать, в гроб человека уложить.

— Кого в гроб? Помилуйте, да это меня в гроб уложили, — прокричал Чучугин, — гробовщик грозил мне судом, но даю вам честное слово, что я ему никогда ничего не заказывал.

Мальчик хмуро оттопырил нижнюю губу, притушил папиросу.

— Признаете вы себя виновным?

— Нет, не признаю, его без меня… Я в это время отсутствовал, находился в уборной.

— Признаете вы себя виновным в нанесении тяжких увечий гражданину Чучугину, Дмитрию Ивановичу, бывшему бухгалтеру, или нет?

Чучугин окаменел, рот его медленно раскрылся, глаза полезли на лоб.

— Чучугину?

— Чучугину.

— Бухгалтеру?

— Бухгалтеру.

Чучугин закрыл рот, подмигнул следователю и неприлично захохотал.

— А позвольте узнать, какого рода телесные повреждения я причинил этому бухгалтеру? — спросил он злорадно. — Может быть, я повредил ему нос или ребра повредил?

Следователь вдруг покраснел, смутился до крайности, он для чего-то передвинул чернильницу, которая очень плотно стояла на своем месте, поковырял на щеке розовый прыщик.

— Вы обвиняетесь в том, — выпалил он сразу, — что в припадке зверской ревности свели гражданина Чучугина с ума!

Чучугин обомлел.

— Свел с ума? Как свел с ума? Да, — сказал он невнятно. — Да разве его с ума свели? Его не свели, он не даст свести! Да разве он даст, он здоровый!

Следователь внимательно посмотрел на него: он был расстроен и обеспокоен, глаза щурились, блуждали, хохолок свалился на лоб.

«Необходимо медицинское, медицинское, медицинское… Необходимо медицинское освидетельствование», — задумчиво написал следователь на листе бумаги.

— Ничего не понимаю, — сказал он вслух, — вот вам перо и бумага, изложите письменно, но имейте в виду, что мы все знаем. Не старайтесь запутать, вам же и т. д.

«Нижеподписавшийся есть гражданин… Имя: Дмитрий; отчество: Иванович; фамилия: Чучугин, и никто другой, как Чучугин; бывший бухгалтер, холост, детей, к сожалению, нет, сообщаю кому следует.

Пункт I.

Год тому назад, в мае месяце, я был внезапно сокращен со службы моей в рыбтресте и препровожден в дом для душевнобольных без всяких достаточных оснований.

Дом для душевнобольных без всяких достаточных оснований есть дом для облыжно-сумасшедших. Дом же для облыжно-сумасшедших помещается в улице братьев Гракхов, рядом с баней имени Льва Толстого.

Будучи совершенно здоров как душевно, так и физически, я немедленно написал об этом прискорбном случае в органы центрального управления, но получил совершенно незначительное отношение по поводу лошадей, написанное не по моему адресу и найденное мною в уборной. Этот возмутительный факт, нарушающий права любого гражданина, пользующегося избирательным правом, побудил меня прибегнуть к ловкости рук и хитростью вернуть уворованную врагами свободу.

На этом основании двадцать шестого утром я благополучно ушел из-под надзора и проник в семейные бани имени Льва Толстого, они же, в свою очередь, стена в стену упираются в дом для облыжно-сумасшедших. Будучи отроду чистоплотен и видя граждан в воде, в мыле, я твердо решил помыться сам, с тайной мыслью отряхнуть тем самым от своих ног прах вышеупомянутого дома. И я разделся. Положив на скамью казенное обмундирование, я прошел по личным делам, в уборную.

В то время как, занятый единоличными делами, я отсутствовал из предбанника, появился в предбаннике студент-медик Тарасов с двумя служителями.

Студент-медик бушевал. Схватив неизвестного мне гражданина под мышки, он натянул на него (предположительно, смотрел через замочную скважину) мое казенное обмундирование и с помощью служителей выставил из предбанника на улицу.

Могу представить свидетелей — я в этом ни малейшего участия не принимал.

Наоборот, выйдя из уборной, спросил у банщика, кого это поволокли? Банщик объяснил. Тогда я заметил ему, что бешенство распространяется, и потому сумасшедшим действительно мыться в общей бане нельзя. Имею все основания предполагать, что неизвестный гражданин, вовлеченный студентом-медиком в невыгодную сделку, есть не кто иной, как инспектор-ревизор Георгий Павлов Галаев.

Пункт II.

Исключительно за счет угара, окончившегося полнейшей потерей сознания, должно отнести все, что произошло вслед за тем. Так, за счет угара мною был встречен мохнатый субъект, падшая личность, впрочем, уверявшая меня, что ей предоставлены все права на существование.

По долгу гражданина республики должен предупредить, что этот мохнач замешан в преступлениях государственного характера. Тем не менее он появился в совершенно неприкрытом виде; это убеждает меня, что тут вряд ли учинил насилие и причинил увечье инспектор-ревизор Галаев. Пошлая личность сбежала от своего хозяина единолично.

На всякий случай сообщаю приметы: роста среднего, хамоват, лыс, говорит полным голосом, возраст — лет тридцати пяти—сорока, место рождения — как сам уверяет, космополит; судя по внешности — ответственный работник (положение имущественное или социальное? — социальное), чем занимался до 1926 года?

За счет же угара должно отнести, во-первых, происшедший на полке кошмар с женщиной, которой я должен был отдать отчет о случившейся якобы у меня беременности; во-вторых, банщика, который до странности схож с известным политическим интриганом Керенским.

Угорев, я свалился с полка. Дюжий мужчина принес меня в предбанник. Здесь, в предбаннике, на меня натянули чужую одежду, в том числе серый пиджак со знаком химтреста, впоследствии оказавшийся принадлежностью инспектора-ревизора Галаева, вовлеченного студентом-медиком в дом для облыжно-сумасшедших.

Я же, напротив того, под видом покойного Галаева был принесен в номер гостиницы, где на меня плакал неизвестный мне гражданин с лицом свободной профессии.

Гробовщик, к которому, впрочем, никаких претензий не имею, собирался меня хоронить; баба меня сторожила. И вот ясно, что, будучи бухгалтером Чучугиным, я ничего у бухгалтера Чучугина отрезать не мог и что с инспектором-ревизором Галаевым я ничего общего не имею.

Таким образом, на основании вышеперечисленных доводов, находясь в здравом уме и твердой памяти, кому следует предлагаю:

1) сохранить гражданина Галаева для дома облыжно-сумасшедших и таким образом пополнить комплект;

2) оставить меня, нижеподписавшегося, в покое как человека лояльного, с ясными политическими взглядами и общественной стрункой.

Подписал показание

Имя: Дмитрий

Отчество: Иванович

Фамилия: Чучу…»

Впрочем, фамилию он подписать не успел. Дверь треснула, отвалилась в сторону; невысокая, полная женщина перешагнула через порог и, ни на кого не глядя, опустилась в кресло. Кружевной платочек скатился с колен, она подхватила, прижала платочек к лицу и горько заплакала. Чучугин присел, выронил перо, следователь испуганно поглядел на женщину и нахмурился.

— Кончайте, кончайте, мы сейчас выясним, в чем тут дело, — сказал он Чучугину.

Чучугин рассеянно посмотрел на свое показание, сунул ого в карман и направился к женщине.

«Социальное положение — дочь врача, — подумал он мельком, — образование среднее, брови превосходные, цыганские брови».

— Извиняюсь, не могу терпеть, вынести не могу, когда женщина плачет, — пробормотал он в сторону и осторожно потрогал женщину за плечо.

Плечо дрожало.

Чучугин поправил бородку, пригладил волосы.

— Гражданка…

— Мы разошлись, как в море корабли. Жорж, — сказала сквозь платочек женщина, — я дала клятву, что больше никогда не вернусь к тебе. И я не пришла бы к тебе, даже если бы ты озолотил меня с головы до ног. Но на этот раз меня послали к тебе наши малютки.

Чучугин бессмысленно икнул, развел руками.

— И эта тоже, господи благослови! И без документа признает! Да что же это, лицо? Они мне в бане лицо подменили? Банщик старое лицо смыл, а парикмахер налепил новое!

Он торопливо пощупал лицо, оглянулся и, не найдя зеркала, побежал к оконному стеклу.

Со стекла на него смотрел немного похудевший, взъерошенный, но все же он, Чучугин, слава богу, не кто иной, как Чучугин, имя: Дмитрий, отчество: Иванович, фамилия: Чучу…

— Позвольте, позвольте, — сказал он, оборотившись, и начал подходить к женщине сбоку, — на каком, собственно говоря, основании вы принимаете меня за своего мужа?

Женщина мгновенно отняла платочек от глаз и поджала губы.

— Ммм, негодяй! — пробурчала она сквозь зубы и совсем разрыдалась. — Я вас ненавижу, ненавижу! Подумайте, как вы обращаетесь с женщиной, которая, несмотря ни на что, продолжает любить вас.

— Но все-таки, какие внешние признаки могли бы вы указать, — отчаиваясь, спросил Чучугин, — ведь ваш муж имел же вероятнейшим образом признаки. Я не сомневаюсь, что мои, так сказать, признаки значительно отличаются от признаков вашего мужа. Присмотритесь, гражданка, поверьте, что это имеет для меня…

Следователь нетерпеливо схватился за телефонную трубку, потом принялся писать отношение. Он в одну минуту запачкал чернилами пальцы. «По моему мнению, — писал он, — необходимо прежде всего подвергнуть гражданина Галаева медицинскому освидетельствованию, главным образом с психиатрической стороны…»

— Десять лет… десять лет, как ты ушел от нас, Жорж, — всхлипывая, говорила женщина, — я все терпела, я не писала тебе, моя жизнь догорала, как камин, Жорж!

«Какамин, какамин, — смутно повторил про себя Чучугин, — десять лет, однако, тогда все понятно. За десять лет и не такое позабыть можно».

Он посмотрел на нее со стороны: у нее были крепкие сросшиеся брови, красный рот, она была недурна собой.

— Гражданка, что ж мне делать, если…

— Не надо слов, — строго возразила женщина, — ты знал, ты знал, что ты делал, Жорж. Пока ты жил в свое удовольствие, я растила твоих малюток. Чьи эти малютки? Ты, может быть, скажешь, что это не твои малютки, Жорж?

— Малютки, малютки, — досадливо сказал Чучугин, — что же мне делать, что малютки. Я со своей стороны всегда готов…

Женщина вспыхнула, закусила губу.

— У меня связи, Жорж. Если это так, я возьму тебя на поруки, — пробормотала она и внезапно похорошела до того, что у Чучугина голова закружилась.

«Хороша как… Ах, как хороша!» — невнятно вспомнил он и твердыми шагами направился к следователю.

Подойдя к нему поближе, он вытащил из кармана свое показание и раскрошил его тут же на столе.

— Как вы говорите? — спросил он весело и смахнул рукавом обрывки. — Ах, да, Галаев. Как же, Галаев, Георгий Павлович, инспектор-ревизор. Это я.

Он оперся обеими руками о стол, потянулся к следователю: розовое, мальчишеское ухо торчало из-под черных волос. Он наклонился к этом уху и пробормотал:

— А что касается лица, так лицо большого значения не имеет. Главное — документ. А документ — вот он. Не следует смотреть в лицо, извольте посмотреть в документ.

Он проснулся на следующий день от престранного ощущения: полная женщина с крепкой открытой грудью целовала его. Он приподнялся, протянул руку; женщина запахнула капот и, негромко взвизгивая, побежала к двери. «Отвыкла от мужчины, еще стесняется, — подумал Чучугин и потянулся, — еще бы, десять лет все-таки. Забыла, поди, как что, заржавела совершенно».

Он спустил ноги на ковер, протер глаза и разом опомнился; крайне важно, нельзя забывать: бывший бухгалтер, сбежавший накануне из сумасшедшего дома, умер в бане от угара; взамен него родился и вступил в существование главный ревизор-инспектор, лицо заметное, обремененное государственными делами и семейными («малютки») заботами. Чучугин встал на ноги и огляделся: перед ним была мягкая жилая комната с ковриками, диванчиками, подушечками, семейными фотографиями, капельная лампада светилась в углу, пахло нафталином…

— Хм, лампада, дурман, опиум, отменено декретом, — пробормотал он.

Прекрасные фильдекосовые кальсоны висели на спинке стула, тут же были сложены носки, подвязки.

Это его восхитило.

«Женат, женат, совсем иное дело», — подумал он и надел кальсоны.

Но носки и подвязки он надеть не успел.

Грузный старик влез в комнату и, мельком взглянув на Чучугина, прошел мимо, как будто Чучугина здесь и не было. Усевшись на кровать, он расставил ноги, понюхал воздух и, опершись о полку, закрыл глаза.

«Спать собирается», — пугливо подумал Чучугин.

— Н-ну, поздравляю, этого… — отдуваясь, сказал старик, — с возвращением в этого… в лоно. Что, брат, наблудился за десять лет так, что и узнать никак невозможно.

Чучугин обиделся, недовольно пожал плечами.

— Вот уж не знаю, кто из нас больше блудил… папаша, — промычал он наугад, — я тоже кое-что о вас слышал.

Старик побагровел, однако сдержался и только понюхал воздух. Седые волосы показались у него из ноздрей и ушли обратно.

— Что это в газетах пишут, — сказал он миролюбиво, — Хомец, этого, кажется, в отставку подал; ты, Георгий Павлович, в этого… в сферах. Объясни, в чем дело. Почему все-таки взял и подал?

— Да что ж, Хомец действительно подал, не захотел служить, — небрежно сказал Чучугин, — он, кажется, голландский президент. Президенты время от времени, как правило, подают. Это все англичане путают. Колонии и колонии. С разрешения правительства нам на колонии начхать.

Старик помолчал, поежился.

— Сволочь ты, — сказал он наконец задумчиво, — до того погряз, что ближайших родственников не узнаешь. Ну какой я, этого, тебе папаша?

Чучугин тревожно моргнул, шлепнул губами.

— Так ведь я близорук, — поспешно объяснил он, — я хотел сказать…

Старик поднял на него грузное лицо и переставил палку.

— Что сказать?..

— Насчет колоний, — робко пролепетал Чучугин и в отчаянии занялся носками: подвязки щелкали и вырывались у него из рук, он не осмеливался взглянуть на своего посетителя. Зато старик внимательнейшим образом рассматривал Чучугина, и бородку, и ноги, и кальсоны, и выражение лица.

— Тут что-то не то, — решил он наконец, — тут какая-то путаница.

Чучугин застегнул подвязки, надел брюки; в брюках он почувствовал себя солиднее, бодрее.

— Никакой путаницы, — возразил он решительно, — папаша, я по чистой случайности сразу не узнал вас.

Старик отставил в сторону палку и сделал из своих кулаков подзорную трубу.

— Вся беда, что я забыл, этого, лицо, — рассуждал он вслух, — забыл, как проклятый.

— Это я тебе, Георгий Павлович, прихожусь папашей? — грозно спросил он.

— Ну, что ж, тестя обыкновенно называют папашей, — не задумываясь пробормотал Чучугин.

Старик взмахнул плечами, выпустил из ноздрей волосы и затрясся и захохотал.

— Хха, хху, хха, — хрипел он, — да ты шутник: как разыграл старика… Актер, актер, Мочалов, разыграл, Качалов.

— Хвв, хвв, — нервно прокричал Чучугин.

Старик хлопал его по животу, валился на сторону, задыхался.

«Ну, сошло, пронесло». Чучугин приятельски потрогал старика за живот.

— Конечно, шутил, — сказал он, успокаиваясь, и махнул рукой. — Неужели вы в самом деле подумали, что я не узнал вас с первого взгляда?

Старик спрятал волосы, перестал смеяться. Он приподнялся и озабоченно задрал вверх полу своего сюртука, клетчатый зад выглянул да свет и спрятался. Бормоча: «Тут, что ли, куда это я его, в которое это место сунул», — он вытащил из заднего кармана платок, какое-то барахло и, наконец, запечатанный конверт с адресом, настуканным на машинке.

— Манечка меня посылала в твою, этого… гостиницу, — пробормотал он, — за письмами, узнать, нет ли писем… Так вот…

Чучугин разорвал конверт, губернская инспекция предлагала главному ревизору в трехдневный срок выяснить состояние денежных сумм, финансовую отчетность и т.д., и т.п. местного отделения Главслепа, помещающегося по улице, и адрес.

— Главслеп? Однако это слепачи, по-видимому; какая же отчетность?.. Понимаю, растраты, железной метлой гнать негодяев. Будет сделано.

Он поспешно натянул пиджак, пригладил волосы, поправил бородку.

— Так что же ты, чаю надо, кофе, этого, пить надо, завтракать, — озабоченно сказал старик.

— Милый, к сожалению, ни минуты. Сами видите, масса работы, рвут на части, рад бы, но никак не могу. Я вечером все сразу выпью. Скажите Ма…

Он не докончил: дверь ахнула, распахнулась, четверо детей, недружелюбно посматривая на Чучугина, вошли в комнату, за ними Чучугин увидел цыганские брови, и красный рот, и крепкую грудь, и другие уже знакомые ему предметы.

— Жорж, я привела тебе…

Чучугин беспомощно екнул, ноги у него подвернулись.

— Ах, это ма… малютки, — пробормотал он.

Коренастый мальчик с вывернутыми мокроватыми ноздрями, хищно оглядываясь, подошел к нему и засунул руки в штаны.

— Алло, папашка? — недоверчиво спросил он.

Трое остальных, как по команде, гулко и откровенно захохотали.

— То есть как это алло? — растерялся Чучугин.

— Что ты, Коля, как ты говоришь с отцом, — строго заметила женщина и, восхищаясь, подтащила к Чучугину маленькую, как гриб, девочку; две косички свисали с ее головы, красный платок болтался на шее.

— А-хии, хи, да-хии, хи, — поддержал Чучугин и осторожно погладил девочку по голове.

Девочка немедленно плюнула в ладонь, отерла ладонью голову и оборотилась к братьям.

— Мама хахаля привела, — хмуро объяснила она.

Самый маленький, похожий более на букашку, едва ли не грудной, стоял в стороне, держась за юбку матери. Чучугин подхватил его, он это с полнейшим хладнокровием встретил.

— Ну, малыш, — опасливо спросил Чучугин, надеясь втайне, что этот малыш совсем говорить не может, — ну, как, скажи, как твоя фамилия?

— Ишь ты, мать твою, фамилию спрашивает, — строго заметил малыш.

Чучугин вздрогнул, поежился и осторожно поставил малыша на старое место.

— Да, конечно… малютки, очень рад познакомиться, — неопределенно пробормотал он, — но это все-таки… совершенно напрасно. Впрочем, надо еще посмотреть, выяснить… А пока что…

Он изящно махнул рукой.

— Извиняюсь, пора идти. Дела, ревизия. А потом, вечером, я все сразу скушаю, и чай, и обед, и ужин.

Навстречу, вытянув руку, постукивая палочкой, шел человек. Улица пустовала. Чучугин, размахивая отношением, побежал к нему. Около часа он безуспешно искал учреждение, долженствующее подвергнуться ревизии. Человек остановился не сразу. Он перестал постукивать, прислушался. Чучугин повторил.

— Главслеп, чтоб он сгорел? — Человек закинул голову, молочные белки выкатились наружу. — А вам зачем, вы тоже?.. — Он показал рукой на глаза.

— Приказано обревизовать в трехдневный срок, — твердо сказал Чучугин.

Слепой радостно вскрикнул и схватил его за рукав.

— Обратите внимание на Гольдберга ради бога, — забормотал он. — Гольдберг секретарь, он хам, у него все суммы не в порядке, он устраивает кутежи. Он водит девиц, проверьте его отчетность.

— Понимаю, растраты. Так где, вы говорите?

— Колючий забор, чтоб он сгорел, — пробормотал слепой, — на той стороне, там, за углом, есть калитка. Но не забудьте, ради бога, главный растратчик Гольдберг и еще казначей, пощупайте казначея…

Перед калиткой Чучугин поправил хохолок, едва ли не до самой земли опустил брюки, — так показалось ему официальное, правительственное, строже.

Носатый гражданин в унылом свисшем пенсне сидел за столом и, как больная лошадь, поводил головой туда и обратно.

— Рукопожатия окончательно отменены, — сообщил ему Чучугин.

— Да что вы, — рассеянно заметил носатый и с безнадежным видом принялся читать чучугинское отношение.

— Ревизоры, все ревизуют, что ревизуют, почему ревизуют? — пробормотал он.

Чучугин обиделся.

— Позвольте, как это почему ревизуют? Наоборот-с, еще мало ревизуют. Собственно говоря, ревизовать каждый день после занятий следует… Кругом растраты, бухгалтерия поставлена из рук вон плохо…

Он рассвирепел, повелительно мотнул головой и вдруг ударил ладонью по столу.

— Попрошу секретаря. Тут имеется секретарь Гольдберг, попрошу его сюда. Посмотрим, как у него обстоит…

— Я и есть Гольдберг, — уныло сказал носатый.

Чучугин испугался — новый инцидент, новая путаница ему почудились.

— Видите ли, когда назначают ревизию, — объяснил он миролюбиво, — приказывают… На мне вся ответственность, если, скажем, мошенники или растраты. Я, как главный ревизор-инспектор, обязан пересмотреть.

— Пересматривайте, посматривайте, присматривайте, — бормотал носатый.

— Позвольте, говорю я вам… не торопитесь, — прервал его Чучугин и почувствовал себя превосходно, — имейте в виду, что еще не проверена наша отчетность. Позвольте сюда, говорю я вам, приходо-расходные книги, попросите сюда, говорю я вам, ваших бухгалтеров, и тогда…

— У нас один бухгалтер, и тот в отпуску, — сообщил носатый.

Но Чучугин уже не обращал на него никакого внимания.

— И тогда, — прокричал он, вылупив глаза, — произведенная вами растрата…

— Какая растрата, откуда вы взяли растрату?.. — Носатый нервно снял пенсне, протер и снова повесил на нос.

— …будет исходить из надлежащих подсчетов, — торжественно закричал Чучугин и ткнул пальцем в лежавшую на столе кассовую книгу.

Дебет и кредит, кредит и дебет замельтешили у него в глазах, по каждая цифра сама по себе казалась недостоверной, распухала, превышала норму.

— Позвольте, почему баланс? — пробормотал он и, бросив карандаш, принялся подсчитывать заново.

— Только у нас казначей слепой, — говорил носатый, — а я, как секретарь, за кассу не отвечаю.

Чучугин остолбенел, растерялся.

— Позвольте, как это слепой? — спросил он. — Раз он слепой, так как же он деньги считает?

— Слепой, совершенный слепач, — подтвердил носатый. — Ничего не поделаешь, представитель от слепых в правлении.

— Позвольте, а председатель, — замирающим голосом спросил Чучугин, — а как же председатель, тоже?

— И председатель слепач.

Чучугин схватился за голову, в ужасе упал на стул.

— А члены?

— И члены слепачи. Все слепачи, один я зрячий.

— Созвать комиссию! — задыхаясь, прохрипел Чучугин, — медперсонал сюда! Требую медперсонал, это так оставить невозможно.

Носатый удивился, уронил пенсне, вздернул плечи.

— Комиссию? Какую комиссию, для какой цели?

— Комиссию, комиссию, — орал Чучугин, — правление и медперсонал! Я, как главный ревизор, председательствую. Тут же, немедленно, на месте!

Трое слепых, один почему-то со скрипкой в руках, другой беспрестанно примаргивая, вынырнули откуда-то из стены и, тревожно поводя своими беловатыми шариками, полезли знакомиться с ревизором.

— Граждане правленцы! — Чучугин вдохновенно взмахнул руками. — Граждане обоего пола, пользующиеся в огромном большинстве избирательным правом! Произошло недоразумение. Над вами злостно забавлялись. Прекратить.

— Фактитски, Чарльз Дарвин… — трясущимися губами заявил примаргивавший слепой.

— За отсутствием надлежащих органов вы не можете управлять. Вы думаете, что вы правленцы? Заблуждение! Я должен буду отдать ваш медперсонал под суд. Вы какого комиссариата?

— Собес, — сообщил слепой со скрипкой.

— Ага, собес, и это плохо. Я знаю собес, я ревизовал сумасшедший дом в собесе. Из рук вон плохо: больные бегут через баню, один за другим бегут через баню, и охраны никакой.

— Фактитски, Чарльз Дарвин… — растерянно повторил примаргивавший слепой.

Носатый вдруг поманил кого-то пальцем, дверь за спиной Чучугина приотворилась.

— А вот и наш медперсонал, — грустно заметил Чучугину носатый.

Чучугин обернулся — и осел, искры посыпались у него из глаз, он покачнулся. Знакомое лицо плыло к нему, на прямых плечах через всю комнату двигалась студенческая тужурка.

«Где я видел этого студента? — подумал он и вдруг почувствовал себя голым, совсем голым, вот и волосы на груди, и живот шевелится и дышит… — Видел, не видел, видел, не видел, видел?»

— Тарасов, — внятно произнес студент.

«Ну, крышка, Тарасов, — прокричал в самого себя Чучугин, — сейчас, сию же минуту догадается, что другого взяли, он ко мне ходил, он меня в лицо знает».

— А-хи-хи-хи, да-хи-хи-хи. — Чучугин приятно засмеялся и потрогал студента за рукав. — Вот и медперсонал, очень приятно, рад познакомиться, мы тут на попри… мы тут на поприще…

Студент выжидательно смотрел на него, веки у него щурились и раздвигались.

«Узнал, — похолодев, подумал Чучугин, — догадался, догадался, каналья».

— Безобразие, полнейший развал, — наскоро сказал он слепым.

Слепые, теперь все трое, примаргивали.

— Плохо, плохо, крайне плохо. Принужден поговорить с персоналом наедине… наедине и совершенно секретно…

Слепые остались за дверью и заговорили все разом, музыкант заскрипел на своей скрипке, дарвинист ругал секретаря.

— Я Галаев, Галаев. — Чучугин с горечью произнес это имя. — Вы… вы… не возражаете?

Студент рассмеялся.

— Нет, не возражаю, пожалуйста.

— Вы знаете все, я вижу, что вы все знаете, — пробормотал в отчаянии Чучугин.

— Мне кажется, что состояние здоровья членов правления не входит в обязанности… — начал студент.

Чучугин прервал его, схватил за руку.

— Тройной оклад, — предложил он невнятно, — отопление, освещение, казенная квартира, женщины, все, что угодно, только молчите, ни слова, могила.

— Вы, кажется, ошиблись, не по адресу, знаете ли, за другого приняли, — обидчиво говорил студент.

«Намекает, притворяется, — обливаясь потом, подумал Чучугин, — я знаю, кого это за другого приняли, посмотрим, начнем издалека».

— А вот я вас встречал, — выпалил он сразу, — или нет, не встречал, слышал… Я слышал, вы раньше в изоляторе для душевнобольных служили…

— Нет, не служил, я там больного курировал…

— Ага, вот это очень, ха-ха, любопытно. А что это говорили, у вас там из изолятора больные… бегут больные? Охрана плохая или питание, что так бегут?

— Бегут? Ну, нет, бежать еще никому не удавалось. Кто-то хотел убежать, но ничего не вышло, вернули.

— Вернули? Вот именно вернули! Комплект, так сказать, пополнили, да, да, да.

Студент пошарил в карманах, вытащил кошелек, сунул Чучугину газетную вырезку.

— Вот тут как раз об этом, прочтите, это я его и вернул. В баню залез, забавный случай.

Чучугин ватными глазами бродил по мелкому побледневшему петиту, — это была та самая заметка, которую он давеча не успел дочитать.

«Больной вошел в комнату для раздевания, — негромко хрипел он, — но был через несколько минут задержан студентом-медиком Тарасовым и с помощью служителей водворен обратно в изолятор».

— Ага, водворен. — Он с торжеством бросил заметку на стол, — но кто водворен, вот в чем дело? Водворен! И правильно. И охрану утроить. Помилуйте, да это жуть прямо, сумасшедшие бродят, открыто бродят по городу.

— Мало, что удрал, вы не дочитали, — заметил студент.

— «Любопытно отметить хитрость, которую проявил при этом больной, оказавшийся бывшим бухгалтером Чучугиным. Войдя в баню, он разделся догола, учитывая, что его трудно будет в таком виде отыскать…» — Чучугин облился потом, помертвел, — «…отыскать среди моющихся граждан, и только благодаря осмотрительности студента-медика Тарасова не произошло роковой ошибки».

Заметка, кружась, полетела по воздуху и села на пол. Чучугин задыхался.

— Вот именно ошибка, обмишулились, — пробормотал он, — вот именно другого взяли. Я докажу, что другого, я так не оставлю.

— Да вы с ума сошли, что ли? — спросил студент.

— У меня документы, я докажу!

Дверь распахнулась, трое слепых стояли на пороге; он бросился между ними и, плача и визжа, скатился по лестнице.

Одноногая птичка умирала у него на лбу, он сгонял ее, но она снова садилась на лоб и снова умирала, рукава горячечной рубашки резали плечи, и на каждом углу айсор с лицом свободной профессии протягивал ему черные, как солнце, щетки.

Он бормотал, томился, бредил на бегу.

Улица, срезая углы, покатилась наконец в реку, мост пробежал под ним, и он увидел бани. Далекая, как горизонт, вывеска качалась над ними.

А там, за банями…

Он вздернул плечи, надвинул шляпу, ушел в пиджак. Знакомый подъезд вихрем несся к нему, он едва успел подобрать руки. Дверь дернулась на длинном рычаге, он мялся перед швейцаром, пряча лицо, защищаясь пиджаком, плечом, теневой стороной.

— Нужен больной! — прокричал он наконец и тут отдышался, пришел в себя. — Имя: Дмитрий, отчество: Иванович, фамилия: Чучугин. Сейчас же, сию минуту.

Швейцар хмурился, сонно качал головой:

— Нет приема, поздно. Когда проспались, что вы, гражданин?

— Заведующего, директора, — твердо сказал Чучугин.

Седовласый, сушеный старичок выплыл перед ним, целлулоидный воротник спадал с шеи, кадык двигался между лацканов, забрызганных перхотью.

— Главный ревизор-инспектор Галаев, — объяснил Чучугин, — сейчас же, сию минуту еду в долголетнюю командировку, зашел проститься с дядей, с двоюродным братом, некий Чучугин, содержится у вас, прошу нс отказать, больше не надеюсь увидеть.

— А-та-та-та-та-та, — сочувственно пробормотал старичок, — надо-да-да-да-да. Да! Он в тихом, в тихом, та-та-та.

— Он чрезвычайно тихий, ваше превосходительство, — отчетливо сказал Чучугин.

Старичок удивленно поднял бровь, выдвинул ухо.

— А-та-та-та-та, — пробормотал он, успокаиваясь, — проводите в четырнадцатую. Чучугин, как же, помню. На-до-да-да…

Коридор, непохожий на Невский проспект, блистая верхним светом, мелькнул перед Чучугиным, служитель морщился, негодовал, и цифры на выпуклых белых бляхах бежали вдоль дверей.

— Нет ли у вас закурить, гражданин? — попросил служитель. Он шарил за ключом, щупал пальцем замочную скважину.

— Нет, курить мне запрещено, не курю.

Чучугин оборотился спиной и, спрятав голову в пиджак, подбирая вдруг размякшие губы, задом вошел в комнату.

Так он и остался стоять, пугаясь, холодея, покамест чей-то отдаленный смешок не послышался ему. Смешок показался ему знакомым.

— А-хи-хи-хи, да, да, хи-хи-хи, — разобрал он наконец и сразу оборотился.

На кровати в полосатых подштанниках лежал и хихикал немного похудевший, взъерошенный, но все же он, Чучугин, не кто иной, как Чучугин, имя: Дмитрий, отчество: Иванович, фамилия: Чучу…

Чучугин просто, Чучугин в штанах, не сдерживаясь больше, заревел, бросился в угол и присел на корточки, зажмурив глаза, кусая соленый, вязкий, как вар, язык…

Чучугин в подштанниках перестал хихикать, вздохнул, слез с кровати и, жалостливо хмыкая, пошел в угол.

— Мить…

Чучугин в штанах дрожал, плакал.

— Мить, а Мить… — повторил тот, — ты не волнуйся, Мить, не надо, чего там… Ну, не вышло, так и не вышло, ехало — болело. Плюнь, Мить, не плачь, мы еще повоюем.

— Так, значит, и не было ничего, — сквозь слезы пробормотал Чучугин, — и Галаева никакого не было, и документ я не менял, и мохнатого субъекта не встретил?

— Не, куда там, — вздохнув, отвечал тот, — и не было, и не было. И не мудри, Митя. Ничего не было.

— Так, значит, я тут безвыездно сидел, и все то же, все то же?

— Ну, нет, как сидел. — Чучугин в подштанниках грустно покачал головой. —Ты удрал, удрал, Митя. Ты в баню удрал, разделся даже… Да только тут и конец, тут тебя и застукали!

— Да позволь, как застукали? — Чучугин вскочил, выбежал из угла, размахивая руками. — Позволь, да я сам, своими глазами видел, как обмишулились, как другого взяли.

— Хотели взять, могли взять, — вздохнув, поправил тот, — могли, но не взяли. Могли взять, а ты уж бог весть чего наворотил, напридумал…

— Позволь, да ведь я в кутузке сидел, женился, дети ведь, что же, и детей, что ли, не было?

— Эка прицепился, брат, было — не было!

Чучугин в подштанниках махнул рукой и, мягко ступая, пошел к себе, лег на кровать. Бородка торчала вверх, хохолок у него свалился набок.

Чучугин в штанах успокоился и, еще всхлипывая, притулился у окна.

— Было — не было, — услышал он смутно бормотание, — напридумает такого, сатана зубы обломает, и который раз… а после плачется. Жена, дети. Откуда у тебя дети? Ты больной, ты, Митя, детей иметь не можешь. Ушел через клозет, это верно, против этого я не спорю. И заметь, когда ушел? Давным-давно ушел, уж и позабыли все, а он все никак успокоиться не может. Ну, не удалось, ну, приволокли обратно. Так тут не плакать, тут момент нужно ловить, Митя!

Начинало темнеть. Чучугин шагал и шагал, поглядывая на кровать: полосатые подштанники полоса в полосу сходились с больничным одеялом, подушка еще бормотала невнятно, и наконец легкий храп начал пробиваться и поскрипывать. Чучугин остановился и успокоенной рукой привел в порядок растрепанные волосы, одернул пиджак, поправил галстук. Подойдя к дверям, он робко пошевелил ручкой, еще раз вздохнул, дверь не отпиралась.

Храп мотался по серому одеялу, забирая высоту, и с каждым выдохом становилось все сумрачнее, темнее.

Хитро прищурясь, Чучугин расстегнул брюки, приложил ладонь к горячему, сухому животу и, согнувшись под прямым углом, постучал в двери.

— Окружен с трех сторон, — пробормотал он и вылупил глаза на служителя, приотворившего дверь, — имя неизвестно, республика в опасности. В минуту крайней нужды прибегаю к вашему благородию: дозвольте воспользоваться клозетом.

Путаясь, утвердительно мотая головой, он протискался в черную дверь уборной и неслышно накинул крючок. Четыре высокие стены сдвинулись перед ним в одну узкую коробку, и сияющий дальтонваз стоял меж них и шумел повелительно и непреклонно.

Он торопливо открыл окошечко, просунул голову и засмеялся: прекрасное вечернее небо нарисовалось над ним, звезды смотрели умными женскими глазами. Он сузил плечи, вытянулся, выбросил вперед сперва одну, потом другую руку; толстая водосточная труба прилипла к телу и, качаясь, плавно опустила его вниз.

Он ушел в тень, прижимаясь к стене, перебежал через пустой вечерний двор. Все казалось ему чрезвычайно благоустроенным, крайне вежливым и солидным.

Кухонная дверь качалась на петлях, он толкнул ее… Остановился, вытянув шею, прислушиваясь, принюхиваясь: душноватый запах мыла, пара, прелой березы почудился ему; он поспешно прошел под лестницей — гипсовая женщина лила в гипсовый бассейн воображаемую воду, за ней зияло квадратное отверстие кассы.

Он притворил еще одну дверь и протискался в предбанник.

Голый гигант прошел мимо него, тяжело двигая чугунными ногами монумента, пухлый мальчик шел за ним, заботливо покачивая головой.

Он осторожно присел на диван, сбросил пиджак, стянул брюки. За вспотевшей стеной гремели шайками, целое мыльное море билось о деревянные берега.

Солидный краснорожий гражданин сидел напротив него и говорил что-то о злоупотреблениях, о растратах; сухопарый приятель поддерживал его, приговаривал, охотно чесал тощий волосатый живот.

— И вот, говорю я вам, назначают ревизию, приказывают… Строжайше пересмотреть… Строжайше, говорю я вам, приказывают пересмотреть отчетность. Я по своей обязанности…»

В дни, когда республика, сжатая гражданской войной, голодом, блокадой, начала наконец распрямлять плечи, изменяя на географической карте линию своих очертаний, в Петрограде, который только что остыл от схватки с мятежным Кронштадтом, на Лиговке, единственной улице, сохранившей в неприкосновенности свои знаменитые притоны, из дома, принадлежавшего когда-то барону Фредериксу, министру двора, где живут главным образом учительницы музыки и иностранных языков, те самые, что по праздничным дням носят на груди часики, приколотые золотой булавкой, из антресолей, которыми зовется в этом доме второй этаж, двенадцатого сентября, в девять часов утра, ушла и не вернулась обратно стенографистка Екатерина Ивановна Молоствова.

Когда извозчик едет на Старо-Невский, то, как бы он ни был пьян, колеса его пролетки не станут вертеться но направлению к Адмиралтейству. Мировой порядок никому не позволит исчезнуть из комнаты, из дома, из города так, чтобы этого никто не заметил.

Поэтому представитель коридора (в доме барона Фредерикса много круговых коридоров, и у каждого свой представитель), в котором жила стенографистка Молоствова, через четыре дня, после того как она ушла и не вернулась обратно, заявил о странном происшествии управдому.

Управдом, которого все в доме называли Лукич, — сизоусый, пропитый до костей человек, ничего не сказав, хмуро пожал плечами и закурил трубку.

Потом он залег на кровать и, поминутно сплевывая, грозно шевеля усами, попытался собственным умом разрешить вопрос об исчезновении стенографистки.

— Почем же я знаю, рази за всеми уследишь? К ней хахали ходили, что же я, и за хахалей тоже отвечать обязан? Как угодно!

Впрочем, к вечеру, заглянув для чего-то в домовую книгу, обругав ни в чем не повинную свою хозяйку, он отправился в милицию.

Еще через два-три дня в дом барона Фредерикса явился участковый, чтобы на месте выяснить все обстоятельства, которые могли служить причиной незаконного события.

Он допросил соседок Екатерины Молоствовой. Одна из них оказалась старушкой, торговавшей всякой рухлядью на Мальцовском рынке и называвшей себя кружевницей.

Она поминутно смеялась в свой сухонький кулачок, была глуховата, носила очки на носу и на голове малиновый чепчик.

Другая была проститутка по прозвищу Кораблик.

Из показаний старушки в малиновом чепчике выяснилось:

1) что Екатерина Молоствова жила одна, служила стенографисткой в одном из петроградских государственных учреждений и тем не менее очень нуждалась;

2) что никто ее, стенографистку Молоствову, не посещал, кроме какого-то высокого человека в кожаной куртке и в желтых сапогах со шпорами, который был у нее раза два-три за несколько дней до исчезновения;

3) была ли она с этим человеком в близких отношениях — неизвестно, но в последнее свое посещение высокий человек со шпорами стенографистку Молоствову, прощаясь, поцеловал и передал ей какую-то записку.

Это свидетельница видела собственными глазами и об этом в тот же вечер даже сообщила по секрету своей знакомой Анне Власьевне Лопуховой, учительнице музыки, которая живет в первом этаже, в семнадцатом номере;

4) бывала ли где-нибудь Екатерина Молоствова и где бывала преимущественно, об этом свидетельница ничего сказать не могла.

Проститутка по прозвищу Кораблик показала, что Молоствова имела характер угрюмый и необщительный, что она много курила (по целым дням не выпускала папиросы изо рта), что по ночам она часто бредила (так что Кораблик даже просыпалась от крика), но что за всем тем она никого не марьяжила, хотя и была собой хороша, но вела себя как порядочная и по вечерам никуда не бегала.

Участковый, чувствуя неловкость, придержал шашку, задал еще два-три вопроса, но больше ничего не узнал.

Тогда он решил (и с этим согласились все присутствовавшие), что стенографистка Молоствова покончила самоубийством.

Только старушка в малиновом чепчике не была вполне уверена в том, что ее бывшая соседка уже отправилась туда, где ее не сумеет найти никакой уголовный розыск.

Она запамятовала на допросе одно незначительное обстоятельство, которое, может быть, представителю петроградской милиции показалось бы заслуживающим внимания.

На другой день после исчезновения Екатерины Ивановны Молоствовой старушка в малиновом чепчике нашла у дверей ее комнаты письмо. Она нацепила очки на нос и прочла это письмо.

Письмо гласило:

Был второй час ночи. Пикета спал, уткнувшись лицом в подушку и по-детски свернувшись в клубочек.

Он чуть слышно посапывал и спал спокойно, хотя вторую неделю ничего не ел, кроме хлеба, который начинал уже рассыпаться на ладони от примеси и международной блокады.

Этот хлеб он получил от булочника на Петроградской стороне за то, что нарисовал ему вместо вывески большую французскую булку. Булка вышла такой пышной, что так и хотелось ткнуть ее пальцем.

Последнее время он только тем и зарабатывал, что рисовал вывески для мелких лавочников на Петроградской стороне и Васильевском острове.

Но с каждым днем заказы таяли.

Республика, вместо того чтобы помочь Пинете, обложила вывески особым налогом, и французская булка, нарисованная неделю тому назад, была его последней работой. Он съел эту последнюю булку и спал, уткнувшись лицом в подушку и по-детски свернувшись в клубочек…

Пышная рисовая каша с маслом приснилась ему: каша пыхтела и лопалась, и каждая дырочка тотчас же наполнялась прозрачным маслом. Он облизнулся и уже разинул было рот, но в эту самую минуту кто-то распахнул дверь его комнаты и зажег спичку. Спичка вспыхнула и погасла.

Пинета вздохнул во сне, открыл глаза и приподнялся на локте.

— Одну минуту, — сказал человек, распахнувший дверь.

Новая спичка вспыхнула, осветила снизу небритый подбородок и погасла.

— А, черт! — сказал человек с небритым подбородком. — Сашка, зажги же спичку, не горит!

— В чем дело?

Кроме изодранных брюк, рубахи, которую не на что было сменить, старых полотен и алюминиевого лекала, сохранившегося от того времени, когда Пинета был в Институте гражданских инженеров, ему нечего было терять. Поэтому он нисколько не испугался, зевнул и сел на кровати.

Вошедший зажег наконец спичку, отыскал электрический выключатель и повернул стерженек: лампочка не загорелась.

— Там лампочки нет, — объяснил Пинета, — да вы скажите толком, что вам нужно?

— Фонарь остался в машине, — сказал с досадой второй человек, тот, которого называли Сашкой; он каждую минуту зажигал новую спичку, и она горела до тех пор, пока не начинала жечь пальцы.

— Сашка, сходи за фонарем, — сказал первый. — Не беспокойтесь, инженер, мы пришли к вам по делу.

«Обыск, — подумал Пинета, — или воры. Вернее, обыск».

Он совсем успокоился, еще раз потянулся и сбросил одеяло на пол.

Дверь снова отворилась, и при свете фонаря Пинета наконец рассмотрел своих посетителей.

Первый был толстый еврей небольшого роста. У него были пухлые губы и брезгливый еврейский нос; на голове сидела кожаная фуражка, сплющенная в блин. Такие фуражки носили когда-то в западных губерниях евреи-рыбники. И в самом деле, от него как будто немного пахло свежей рыбой.

Второй — высокий белокурый человек с глазами, похожими на оловянные бляхи, был как бы выструган перочинным ножом и притерт, как стеклянная пробка. Одетый по-военному, в кителе, на плечах которого остались еще дырочки от погон, с портупеей через плечо, он напоминал чем-то гвардейского офицера.

— Вашу старушку мы заперли в комнате, инженер, и только что из уважения к вам не затемнили ее, честное слово, — сказал рыбник.

— Что же вам от меня нужно? — повторил Пинета.

— Нам нужно от вас прямо пустяков, — сказал рыбник, садясь на стул и устраиваясь на нем со всеми удобствами, — но из этих пустяков мы с вами найдем кой-чего интересного. Сидеть! — вдруг крикнул он, увидев, что Пинета протянул руку к своим брюкам, висевшим на спинке кровати.

Пинета опустил руку и посмотрел на него с удивлением.

Рыбник вытащил браунинг и, вскинув рукой, отвел предохранитель.

— Да какого черта вам от меня нужно? — взбесился Пинета. — Вы хотите, чтобы я говорил с вами в подштанниках? Говорите прямо и уберите, пожалуйста, револьвер.

Рыбник сунул револьвер в карман.

— Вот что. Я Шмерл Турецкий Барабан, — сказал он так, как будто не сомневался в том, что Пинете известно это имя, — а это мой товарищ, Саша Барин.

Высокий посмотрел на Пикету равнодушно.

«Воры», — решил наконец Пинета.

— Дело заключается в том, — продолжал человек, назвавший себя Турецким Барабаном, — нам известно, что вы, инженер Пинета, хороший специалист по своему делу. Каждый человек имеет свою специальность: так вот ваша специальность понадобится нам на некоторое время.

— Вам понадобится моя специальность? — переспросил Пинета. — Очень рад! Это любопытно.

— Поэтому складывайте ваш чемодан, только самое необходимое, — и едем.

— Это чрезвычайно любопытно! А скажите… вам для какой же цели понадобится моя специальность?

— Барабан, довольно болтовни, — сказал белокурый, представленный Пинете как Саша Барин. — Обо всем узнаете на месте, — сурово сказал он, обратившись к Пинете. — Одевайтесь.

— Не тревожьтесь, — добавил Барабан. — Оставь его, Сашка. Вы можете быть совершенно спокойны за вашу судьбу. Вашу хозяйку мы сейчас же выпустим. Напишите бедной старушке пару слов; не нужно заставлять ее искать вас понапрасну. Сашка, дай ему кусочек бумаги!

Барин подошел к столу и, не оборачиваясь к Пинете спиной, вырвал из блокнота, лежащего на столе, лист клетчатой бумаги.

— Наденьтесь! — сказал Барабан. — Мы напишем ей маленькое письмо, вашей старушке.

Пинета натянул брюки, послушно сел к столу и взял в руки карандаш.

— Пишите, — сказал Барабан. — Дорогая моя старушка… Как ее зовут?

— Марья Александровна.

— Тогда лучше так: «Дорогая Марья Александровна! Я уезжаю на шесть-семь дней в провинцию. Не беспокойтесь за мое отсутствие. До свиданья. Ваш Пинета». Написали?

Пинета повернулся к нему, чуть-чуть улыбаясь.

— Ну, написал.

— Теперь, пожалуйста, укладывайте ваш чемодан и торопитесь, честное слово!

Пинета немного подумал, звонко хлопнув себя по лбу, и чему-то рассмеялся.

— Так вот оно в чем дело!

Он вытащил из-под кровати корзину, бросил в нее подушку, одеяло, полфунта махорки, несколько карандашей и алюминиевое лекало, — это было все, что у него осталось.

— Очень любопытно в самом деле, — сказал он, надевая свою серую блузу, запачканную краской, — как это вы так ловко догадались о моей специальности?

Барин хмуро посмотрел на него и указал на дверь рукой, вооруженной револьвером.

— Идите.

Они спустились по лестнице и вышли на улицу.

Под ногами хрустел осенний лед на подмерзших лужах. Растерянная луна, как поплавок, ныряла в косматых облаках.

За углом стоял автомобиль, и Барабан сказал, прикрывая за собой дверцу:

— Это дело стоит работы. Ого, это дело большого масштаба!

Первое время они ехали молча. С 10-й линии Васильевского острова автомобиль повернул на Малый проспект и, от фонаря до фонаря, помчался к Тучкову мосту.

Барин вертел в руках папироску; Пинета уставился на него.

— Я забыл дома сигары, — сказал он в нос и заложил ногу на ногу. — Надеюсь, что в том месте, куда вы меня везете, я найду хорошую «гавану»?

Барин вытащил из кармана золотой портсигар, на котором толпились монограммы, эмалевые слоны, мухи, и молча протянул его Пинете. Пинета закурил, пощелкал языком и понюхал дым.

— Ничего себе. Из папирос я предпочитаю «Посольские».

Барабан ласково положил руку ему на колено.

— Вы будете курить «Посольские». Вы будете курить сигары.

Автомобиль оставил за собой Тучков мост и полетел но проспекту Карла Либкнехта.

Под разбросанным светом луны, которая металась в облаках, не зная куда деваться, вставали рядом с деревянными домишками, более приличными для уездных городов, пустыри, почерневшая зелень и огромные серые стены домов, каждая с каким-нибудь одним узким окном, которое светилось высоко, под самой крышей.

Барабан приподнялся и задвинул маленькие занавески на окнах. Полоски света, проскользнувшие сквозь щели, пробежали по груди и ногам Пинеты.

Пикете вдруг стало весело. Он осторожно притушил о каблук догоравшую папироску и сказал, немного приподнявшись, оборотясь к Сашке Барину:

— У меня на голове есть, знаете ли, любопытная шишка.

Автомобиль подпрыгнул, и он на секунду прервал свое неожиданное обращение.

— То есть я хочу сказать, что у меня на голове есть шишка, из-за которой я по наследственности страдаю острым любопытством. Например, сейчас мне очень хочется узнать, кто же вы, черт вас возьми, такие?

Сашка Барин скосил на него глаза и закурил новую папиросу.

— Мы налетчики, — объяснил он довольно равнодушно.

— Мы организаторы, — поправил Барабан, — вы ничего не потеряете от знакомства с нами.

Машина повернула куда-то в переулок, и стало сильно подбрасывать на ухабах.

— А вот еще вопрос, — сказал Пикета. — Какого дьявола понадобился вам инженер Пинета?

— Завтра мы с вами будем иметь об этом деловой разговор. Вы нам нужны по одному коммерческому делу, по делу большого масштаба.

Больше никто не сказал ни слова; Пинета начинал уже подремывать, забившись в самый угол автомобиля, тщетно пытаясь восстановить в воображении соблазнительный образ рисовой каши с маслом, когда машина вздрогнула и остановилась наконец перед полуразрушенным домом.

Барин выскочил из автомобиля; Пинета вылез вслед за ним и огляделся.

Они были на пустынной улице, которая почти ничем и на улицу-то не походила; пустотой разбитых окон зияли заброшенные дома, вдоль расколотой панели тянулись бесконечные, заплатанные жестью заборы.

Пинета перебрал в уме улицы, выходившие на проспект Карла Либкнехта.

«Мы где-то на Карповке… На Бармалеевой? У Вяземского переулка?»

Пустырь, перед которым остановилась машина, был когда-то трехэтажным домом; перед ним был разбит небольшой садик, обнесенный решеткой. Прямо напротив пустыря стояло ободранное деревянное строеньице, походившее на сторожевую будку.

Шагах в двухстах от пустыря приземистыми деревянными домами кончалась улица.

Пинета взглянул на своих спутников: Барабан остался в автомобиле, наставлял своего молчаливого товарища, о чем-то советовался с шофером. До Пинеты долетело только одно слово, сказанное, видимо, шоферу:

— На гопу!

Автомобиль заворчал, вздрогнул и, сорвавшись с места, полетел обратно.

Сашка Барин подошел к Пинете и положил руку ему на плечо.

— Пройдите в ворота.

Они прошли во двор, заваленный кирпичами и размокшей штукатуркой, превратившейся в кашу из песка и извести, миновали арку и вышли во второй двор. В глубине его стоял небольшой флигель с крытым подъездом; двери его были заколочены наглухо, и подъезд засыпан расколовшимся кирпичом.

Они обогнули флигель.

— Сюда, — сказал Сашка Барин, указывая рукой на каменную лестницу, которая вела вниз, в подвал.

Пинета послушно спустился по лестнице. В подвале пахло прелой сыростью и было почти темно.

Барин зажег фонарь.

— Идите, — сказал он, подталкивая Пинету рукой, — там лестница.

Они поднялись по винтовой лестнице. Лестница вела во второй этаж, к двери, обитой черной клеенкой.

Барин постучал, и почти в ту же самую минуту из-за двери послышался неторопливый голос:

— Кто там?

— Отвори, Маня.

Женщина в пальто, наскоро наброшенном на плечи, отворила им дверь и, придерживая пальто рукой, отступила немного в сторону, чтобы пропустить вошедших.

Они вошли в кухню, довольно чисто прибранную.

— Что нового? — спросила женщина в пальто, поправляя волосы, упавшие ей на глаза.

— Ничего.

— Что же, Барин, останешься или нет?

Барин, не отвечая, провел Пинету по коридору, отворил ключом дверь в полутемную комнату и сказал, поворачиваясь к нему:

— Здесь вы будете жить покамест. Попробуете бежать — хуже будет.

Пинета остался один. Он доставил свою корзину под кровать и снова засмеялся чему-то. Начинало светать. Узкое окно маячило в утреннем свете.

Пинета стянул сапоги и, одетый, лег на кровать; он долго припоминал одно слово, которое вертелось у него на языке и которое никак не мог произнести. Наконец вспомнил и сказал про себя, набрасывая на ноги одеяло:

— Хаза!

Гражданская война, грохотавшая по России от Баку до Кольского полуострова, не пощадила этого города, построенного на слиянии двух рек и обнесенного каменной стеной, которую в свое время с большим упорством долбил каменными ядрами Стефан Баторий.

Через реку был переброшен мост. Тотчас за мостом начиналась площадь — осенью на ней тонули неосторожные дети; за площадью шли пузатые железные ряды, старинные здания с каменными навесами вдоль фасада, за железными рядами снова площадь, на которой толпились когда-то стекольные магазины.

Стекла плохо выдерживают революцию. В магазинах были выбиты стекла.

За площадью неуклюже скатывалась вниз улица; где-то за садами эта улица ударялась в уголовную тюрьму, походившую на четырехугольный каменный сундук.

В тюрьме — коридоры и камеры, в камере под номером 212 солдатская кровать, решетка, параша, огромная, как небо, и арестант Сергей Веселаго, который все послал к черту и спал целые дни, завернувшись с головой в одеяло.

«Пещера Лейхтвейса» была единственной интересной книгой, ходившей среди заключенных. Кроме Лейхтвейса, из рук в руки передавались буквари и полное собрание сочинений Смайльса — остаток тюремной библиотеки.

Смайльса особенно любили читать старые воры, они учились жить по Смайльсу.

Сергей предпочитал «Пещеру Лейхтвейса».

Утром после равнодушного звонка открывалась дверь, и молодой смотритель в кожаных штанах вставлял нос в отверстие двери.

— Один?

— Один.

Нос ухмылялся, сверял тождество Сергея Веселаго с цифрой, начертанной мелом над дверным глазком, и удалялся, грохоча каблуками.

Сергей вскакивал, натягивал штаны и бежал по коридору за кипятком.

В коридоре было свежо, камень холодил босые ноги. У чанов с кипятком толпились, переругиваясь, арестанты.

После чая и уборки, за время которой самый опытный курильщик не успел бы выкурить папиросы, он снова бросался на кровать и лежал до полудня. В полдень тот же нос и тот же звонок объявляли о прогулке.

Арестантский дворик был черным экраном, на котором перед Сергеем Веселаго стремительно летели сентябрь, осеннее солнце и небо.

Прогулка кончалась через десять минут; потом снова окно, решетка, кровать, параша и арестант номер 212, который все послал к черту и спал целые дни, завернувшись с головой в одеяло.

В 10 часов вечера он прочитывал одну страницу «Пещеры Лейхтвейса». Каждая перевернутая страница означала новый день. Проведя в тюрьме около полугода, он читал уже 156-ю страницу; в ней говорилось о том, что несчастная графиня Клэр попала наконец в пещеру благородного и злополучного Лейхтвейса и сам Лейхтвейс плакал на этой странице горькими слезами. Он оплакивал свою погибшую жизнь.

Графини Клэр не было в пещере благородного и несчастного Сергея Веселаго. Быть может, именно поэтому он и не плакал. Он спал — от слабости, от скуки.

Так проходили дни; коридорный был старик с седыми усами, он говорил Сергею:

— Ой, ты ж сгынешь так, матери твоей сын, помяни мое слово!

Старик был прав: так бы оно и случилось, если бы на 162-й странице Сергей не получил письмо. Это письмо заставило его совершить несколько поступков, не свойственных ему, но свойственных Лейхтвейсу: он дважды громко захохотал, до кости прокусил руку, рассадил голову в кровь о дверной косяк и сделал несколько тысяч лишних шагов по комнате.

Письмо, подписанное Екатериной Молоствовой, извещало его о том, что она, Екатерина Молоствова, исполняет обещание, данное ею когда-то, уведомить его, Сергея Веселаго, о намерении своем с ним расстаться, просит не поминать ее лихом, никогда и нигде не искать и посылает ему пару теплого белья, гимнастерку и полфунта светлого табаку.

Этим оканчивалось письмо; в коротеньком постскриптуме добавлялась просьба о том, чтобы он, Сергей Веселаго, поберег себя, не слишком огорчался и не вздумал кого-либо, кроме нее, винить в том, что произошло. Но о том, что произошло, не было в письме ни слова.

В этот день Сергей так и не уснул ни на одну минуту — он шагал по камере и обдумывал план побега.

Тюрьму он знал плохо; ему известно было, что большой тюремный двор с трех сторон замыкался зданиями и с одной стороны — стеной; у входа в тюремный двор ему запомнилась полосатая николаевская будка, а в глубине двора, у входа в главный корпус, — полуразбитая часовня.

В первые дни заключения Сергей, как всякий арестант, придумал десятки разных планов побега; среди них были планы с переодеванием и гримом, план с обольщением сестры милосердия в тюремной больнице; каждый из них удался бы разве только Лейхтвейсу, и то при отсутствии часовых.

Наконец, был план, над которым всерьез задумывался не один Сергей Веселаго.

За стеной большого тюремного двора протекала река, в которой по целым дням барахтались мальчишки и бабы полоскали белье.

По мудрой мысли местного губернатора, барона Адлерберга, при котором строилась тюрьма, «стены означенной должны быть омываемы водами реки Плотвы, дабы, уподобленная крепости святых Петра и Павла, в столице нашей Санкт-Петербурге, местная городская тюрьма истинным и устрашающим оплотом справедливого правосудия служила».

К ночи Сергей решил воспользоваться услугой, которую ему оказывал барон Адлерберг.

Бессмысленный сон приснился ему: он сидел в очень длинной, очень серой комнате и писал письмо. «Милостивый государь…» — начинал он и сбивался. «Всемилостивейший государь…» — И снова сбивался.

Мозглявый человечек в сером сюртуке сидел перед ним и поправлял его, все поправлял, хитро примаргивая маленькими, ядовитыми глазами…

Проснувшись, Сергей подбежал к окну. На дворе было пасмурно и, должно быть, дул ветер. Он увидел стену, которую, согласно проекту барона, омывала река, и уборную, открытую сверху, без дверей, заставленную широкой доской. В уборной сидел орлом конвойный, он держал винтовку одной рукой.

Таково было положение дел в сентябре 16-го числа, в тот день, когда Сергей Веселаго, политический арестант, задумал побег по плану барона Адлерберга.

На другой день на прогулке он разыскал Ветрилу, тюремного истопника.

Ветрила был с головы до ног пропитан керосином, носил роскошные горемыкинские бакенбарды, и его история была не сложнее мировой истории или даже несколько проще ее.

Сергей показал ему глазами на здание, прилегавшее к тюремной стене.

Это был цейхгауз, в котором держали теперь, кроме арестантского обмундирования, также керосин и дрова.

Ветрила посмотрел сперва на цейхгауз, потом на Сергея, моргнул и недоверчиво погладил бакенбарды.

— Понял? — спросил Сергей.

Ветрила упомянул о матери.

— Самое главное — привязать к трубе веревку, оттуда на стену и…

Они поговорили еще десять минут, и на следующий день Сергей Веселаго окончательно решил освободить камеру 212 от арестанта, который спал двадцать четыре часа в сутки и с точностью машины Эмери читал героическую «Пещеру Лейхтвейса».

В этот день Ветрила, с опасностью для жизни и карьеры, замотал веревку вокруг трубы цейхгауза.

Потом он крякнул и смылся, как смывается пятно с клеенки.

Вместо него появился другой, новый Ветрила, от которого уже не пахло керосином; он был чуть повыше ростом и носил не горемыкинские, но скорее свойственные норвежским писателям бакенбарды.

Новый Ветрила с ленивым видом пошел к цейхгаузу, сплюнул, подтянул штаны и, войдя, плотно закрыл за собой дверь.

За дверью он сразу вырос на ладонь, посмотрел в замочную скважину и, сдерживая дыханье, поднялся на чердак.

Две крысы, каждая величиной с детскую голову, сидели на разбитом рундуке и мигали глазами.

Ветрила, потерявший на лестнице одну бакенбарду, просунул голову сквозь чердачное окно и вылез на крышу.

Крыша трещала под ногами.

Он ползком добрался до трубы, размотал веревку и стал спускаться по глухой стене цейхгауза.

На другой стороне реки стояли пустые рыбные лавки; вверх по реке за мостом плыла баржонка.

Сергей измерил на глаз, сколько придется плыть до другого берега, и выпустил из рук веревку.

К длинной плеяде имен славных архитекторов, строивших город, прибавилось еще одно.

Это имя столько раз гремело пулеметами гражданской войны, столько раз летело к небу с раскрашенных плакатов, столько раз заставляло гореть одни сердца и каменеть другие, столько тысяч людей отправило гулять по чужедальним морям и столько тысяч по таким отдаленным странам, откуда никто никогда не найдет обратной дороги, что нет нужды называть его.

У этого нового архитектора были жесткие руки.

Он перетряхивал города, а так как города состоят из домов, то наиболее дряхлые из них смялись и осели, уступая яростному напору. Дома распадались на кирпичи, из кирпичей можно было складывать печки, а кирпичные печки, как известно, держат тепло гораздо лучше жестяных времянок.

Зимой кирпичи примерзали, и их вырубали топором.

Не только стекла, но и старики плохо выдерживают революцию, — стекла рушились, старики умирали от голода и огорчений, и так как в ослепшем доме жить было страшно, его покидали последние жильцы.

И у стены, где еще так недавно важно обсуждались по вечерам политические события, где ребятишки играли в палочку-стукалочку и бросались мячами, теперь случайный пешеход делал все, что полагается делать в пустынном месте случайному пешеходу.

Крысы бежали с гибнущего корабля, и водосточные трубы убеждались в близкой кончине мира.

Милиция огораживала дом старыми двуногими кроватями или другой дрянью — как могилы огораживают решеткой.

Вода заливала подвалы, дом за год старел на двадцать лет, начинал походить на проститутку, и это подрывало его окончательно.

Ему ничего больше не оставалось, как рассыпаться своим кирпичным телом, — он умирал, нужно полагать, без сознания.

Но не каждый дом умирал без сознания.

Были дома, построенные с расчетом на тысячелетия. Они, старые вандейцы, уступили только фасад руке, потрясающей город.

Вот в таких домах и начиналась настоящая жизнь.

Пинета проснулся. Он раскрыл глаза, которые никак не хотели раскрываться, и сел на постели. В первую минуту он не мог вспомнить, что произошло с ним накануне, потом вспомнил, вскочил, натянул сапоги и принялся осматривать свое новое жилище.

Комната, в которую его провел человек по прозвищу Сашка Барин, была когда-то, по-видимому, кладовой. В старинных барских домах такие комнаты предназначались для варенья и всяких сушеных фруктов. Возле дверей висела некрашеная кухонная полка. Где-то под потолком маячило узкое окно.

Пинета встал на спинку кровати, подскочил и, уцепившись руками за подоконник, посмотрел через стекло. Окно выходило в коридор.

Он соскочил с грохотом. Несколько кусочков штукатурки упали на пол, и он тотчас же глазами отыскал место, откуда они вывалились: на противоположной от окна стене была когда-то проделана дыра для переносной печки.

Не успел он сдвинуть с места небольшой стоявший в углу стол, чтобы добраться до этой дыры, соединявшей его, быть может, с потустенным миром, как дверь в кладовую отворилась. Вошел толстый маленький человек в приплюснутой кожаной фуражке, тот самый, который накануне вечером назвал себя Турецким Барабаном.

— Извиняюсь! — сказал он, входя и протягивая Пинете короткую руку, которая как будто еще минуту тому назад держала леща или жирного налима.

— Пожалуйста! — весело ответил Пикета, пожимая Руку.

Барабан сел на стул и вытащил из кармана затасканный кожаный портсигар.

— Курите! Или вы, кажется, еще не завтракали? Сейчас же прикажу подать вам завтрак!

Пинета с достоинством выпятил губы, сел на кровать и заложил ногу за ногу.

«Ага, значит, будут кормить…»

— К завтраку я предпочитаю тартинки.

— Тартинков у нас, извиняюсь, нет! — ответил Барабан.

Он постучал в стену кулаком и крикнул:

— Маня!

Никто ему не ответил.

— Она спит, — объяснил Барабан, — Маня!.. Паскудство! — вдруг заорал он таким голосом, что Пинета вздрогнул и посмотрел на него с удивлением.

Барабан подождал немного, вскочил и, подойдя к двери, сказал на этот раз почему-то совершенно тихим голосом и без всякого выражения:

— Маня.

Маня Экономка была единственным человеком, который жил в хазе постоянно. Она носила кружевные переднички, закалывала на груди белоснежную пелеринку и была самой спокойной и чувствительной женщиной на свете. Налетчики ее уважали.

— Маня, подайте инженеру чай и булки и сходите мне за парой пива… Нет, возьмите две пары пива!

— Вчера вы интересовались узнать, инженер, — начал он, обратившись к Пинете, — кто мы такие, чем занимаемся и вообще все междруметия нашего дела?

— Поговорим после завтрака о наших междруметиях, — отвечал Пинета серьезно.

Барабан почувствовал, что над ним шутят, побагровел и хлопнул себя по коленке.

— Довольно! — закричал он, хватаясь за задний карман брюк. — Ты еще не знаешь, с кем говоришь, малява!

Тут же он погладил себя по жилету и пробормотал:

— Спокойствие! Терпение!

«Ах, черт его возьми, с ним, пожалуй, и шутить нельзя!» — подумал Пинета.

Некоторое время они сидели молча.

Маня Экономка принесла пару французских булок, холодный чай и четыре бутылки пива. она посмотрела на Пикету с любопытством, поправила свою кружевную пелеринку и вышла.

Пинета поставил на колени чай и, не глядя на Барабана, принялся уписывать за обе щеки французскую булку.

— Мы, конечно, понимаем, — начал тот снова, наклонившись всем телом вперед и притрагиваясь рукой к плечу Пинеты, — что прежде всего нужно кой-чего объяснить вам из нашего дела.

Пинета дожевал булку и залпом выпил чай.

— Объясните.

— Дело, видите ли, обстоит в следующем: мы не какая-нибудь шпана, которая по ночам глушит втемную случайных прохожих, мы также не простые шлепперы! Мы не фармазонщики, не городушники, мы также не простые налетчики, инженер. Мы организаторы и берем дела только большого масштаба. Я не говорю, у каждого человека есть свое прошлое и настоящее по хорошему мокрому делу, но это только средство, инженер, и больше ничего.

Барабан замолчал и с удовольствием откинулся на спинку стула, как бы отдыхая после своей утомительной речи.

— Что же касается дела, которое мы собираемся предложить вам, то дело обстоит в следующем: нам требуется некоторая подработка по сейфам. Откровенно говоря, мы не взяли шниферов не потому, что это рискованная работа, и не потому, что не нашелся подходящий шитвис! Очень просто: по нашим сведениям, простым шниферам не справиться с сейфами госбанка!

Пинета широко открыл глаза и привстал с кровати.

— С сейфами госбанка?

— Ну да, с сейфами госбанка! То есть, иначе говоря, у нас нет хорошего специалиста, который быстро, безопасно и легко, в полчаса, открыл бы сейфы госбанка. Все остальное давно налажено. Дело только за вами.

«Вот так штука, — сообразил Пинета, — теперь я начинаю понимать, почему меня увезли… Сказать — не сказать, сказать — не сказать, сказать — не сказать?.. Не сказать!»

— Ну, что вы мне скажете?

— Так, значит, — сказал Пинета, отдуваясь, как будто бы он только что решил трудную задачу, — дело в сейфах госбанка?

— Именно! — подтвердил Барабан.

— Стало быть, — продолжал Пинета, — вы решили, что я лучший специалист по электромеханическому делу, и увезли меня для того, чтобы я устроил вам все технические приспособления для взлома сейфов госбанка?

— О, вы попали в самую точку!

Пинета почувствовал себя так, как будто заново начал жить.

— Отлично! Я не понимаю только, для чего вам было везти меня сюда! Об этом мы могли бы сговориться на моей квартире.

— Это мне начинает нравиться, — сказал Барабан, похлопывая его по коленке, — к сожалению, до сих пор мы не знали вас, инженер Пинета, в следующий раз мы будем просто предупреждать вас в письменной форме, ха-ха-ха!

Он откинулся на спинку кресла, взвизгнул и захохотал, отмахиваясь руками и вздрагивая круглым, как футбольный мяч, животом.

Пинета терпеливо ждал, пока он кончит.

— Я немного знаком с устройством сейфов госбанка. Они построены по образцу… по образцу… — Пинета задумался на мгновение, — по образцу ливерпульских сейфов!

— Да, да, — подтвердил Барабан, все еще колыхаясь от смеха и вытирая носовым платком заплаканные глаза, — кажется, именно по образцу ливерпульских.

— Так вы полагаете, — начал снова Пинета, — что для этой работы мне потребуются какие-нибудь предварительные приготовления?

— Полагаю ли я так? — переспросил Барабан. — Не очень. Откровенно говоря, я совсем не специалист по кассирному делу. Может быть, вы справитесь с этим на месте!

— А когда вы думаете начать самое-то дело?

Барабан посмеялся про себя и посмотрел на Пикету с иронией.

— Оставьте эти пустяки, инженер. О чем вы спрашиваете меня? Мы же не дети, честное слово! Мы же организаторы. Лучше скажите мне, сколько дней вам нужно на подработку?

Пинета задумался.

— Мне нужно дней пять-шесть, — заявил он и подумал: «Черт возьми, это что же я делаю? — И тотчас ответил себе: — Все равно, не умирать же с голоду». — Но мне необходимо знать, — продолжал он, — во-первых, расположение электрической сети госбанка, во-вторых…

— Отлично, — отвечал Барабан, хлопнув его по коленке, — эти сведения мы вам доставим немедля.

— Во вторых, — продолжал Пинета, — будьте добры купить… — он остановился на мгновенье и быстро закончил:— …пятнадцать аршин лучшего гуперовского провода и катушку этого, как его… Румкопфа.

— Как фамилия?

— Рум… Румкорфа, — твердо повторил Пинета.

— И пятнадцать аршин гуперовского провода?

— Да, и ни в коем случае не меньше пятнадцати аршин.

— Будет сделано.

— Это покамест все, — закончил Пинета, — а потом посмотрим.

— Все? — закричал Барабан. — Отлично. Это же Запад!

Он откупорил бутылку пива и первому налил Пинете. Потом, перевернув бутылку вверх дном, доверху наполнил свой стакан.

— За дело, — сказал он, мигая, — за дело большого масштаба!

Вокзал плавно подкатился к поезду, вздрогнул и остановился неподвижно. Пар в последний раз с хрипом пробежал между колес.

Люди пачками выбрасывались на платформу, кричали, целовались, бранились и тащили к выходу узлы, чемоданы, корзины.

Сергей Веселаго соскочил с подножки и пошел вдоль платформы к паровозу.

Фуражка с истрепанным козырьком лезла ему на глаза; он был серый, как крот, и походил на человека, который потерял что-то до крайности необходимое и теперь ищет без конца, хоть и знает, что никогда уже не найдет, что искать давно бесполезно.

Дойдя до паровоза, он остановился и задумался, потирая рукой лоб.

Из-под паровоза проворно вылез черный, весь в копоти и смазочном масле, мальчишка. Мальчишка чистил паровоз, гладил его по тупому носу, протирал замусоренные глаза; он выгибался, как акробат, чтобы достать до самых укромных мест, и балансировал на одной ноге уже больше из озорства, чем по прямой необходимости. Рожа его сияла черным блеском. Он увидел Сергея и заорал, размахивая тряпкой:

— Эй, шпана, чего уставился?

Сергей посмотрел на него ничего не понимающими глазами.

— Скажите, пожалуйста, мальчик, как отсюда пройти на Первую роту?

Мальчишка вместо ответа залез в какую-то дыру и оттуда выставил Сергею отлакированный зад.

Сергей вдруг хлопнул себя по лбу.

— Да что же это я! Нужно идти, бежать, искать Фролова!

Он всунул билет контролеру и быстро выбежал на улицу. Рикши смотрели на него с презрением. Начинался дождь.

Измайловский проспект был гол и мрачен.

Полотна бродячих ларьков намокли, посерели, старухи, которые со времени основания города торгуют на Измайловском проспекте, тоже намокли, повесили сморщенные носы и засмолили короткие трубочки.

У одной из них, тотчас за мостом, Сергей купил пачку папирос, сунул ее мимо кармана и прошел дальше.

Старуха выползла из-под своего навеса, равнодушно посмотрела ему вслед и положила папиросы обратно.

Спустя четверть часа он добрался до Первой роты, отыскал дом под номером 32 и постучал в дверь, на которой написано было смолой: «Дворницкая».

Сонный дворник объяснил ему, что прежде Фролов жил в пятнадцатой квартире, а теперь переехал в двенадцатую, первый подъезд налево, третий этаж.

Сергей поднялся по лестнице и дернул за звонок.

— Что нужно?

— Отворите, пожалуйста. Здесь живет товарищ Фролов?

— Здесь.

Унылый мастеровой с мандаринскими усами впустил его в кухню.

— Могу я его увидеть?

— По коридору вторая дверь, — хмуро отозвался мастеровой, — еще не встал, должно быть.

Сергей рванул ручку двери и вошел в комнату.

Высокий человек в офицерских штанах со штрипками лежал на постели, уткнувшись лицом в подушку. В комнате стоял тугой запах табака и селедок.

Сергей подошел к нему и ударил его по плечу.

— Вставай!

Фролов перевернулся на другой бок. Сергей потащил его за руку и посадил, подбросив под спину подушку.

— Что? Кто это? Черт возьми! Ты? Сергей?

Он торопливо соскочил с постели и натянул на ноги высокие желтые сапоги со шпорами.

— Очень рад тебя видеть. Черт возьми! Ты свободен?

— Как видишь.

Сергей подошел к нему вплотную и сказал, притопнув ногой от нетерпения:

— Идем! Вот что, послушай… У меня нет с собой этого… револьвера. Не можешь ли ты достать пару револьверов, таких, чтобы не давали осечки?

Фролов опустил глаза и почему-то подтянул пояс.

— На черта тебе револьверы?

— Нужно! Послушай, у тебя ведь всегда было оружие.

— Изволь.

Фролов сунул руку под подушку и вытащил оттуда браунинг.

— Бери, но только… Сергей, ты что — бежал из тюрьмы?

— Не твое дело.

— Да ты скажи, может быть, тебя спрятать нужно?

— К черту! — закричал бешеным голосом Сергей. — Едем!.. Или тебе нужно этих… как там, секундантов?

Фролов с треском сел на стул, вытянул ноги и захохотал так, что все в комнате пришло в движение, задрожало, заколыхалось.

— Ты что, со мной стреляться вздумал? Ты с ума сошел, честное слово! Послушай, теперь на дуэлях не дерутся. Над нами смеяться станут.

Фролов вдруг посмотрел на него и принял серьезный вид.

— Сергей, ты, наверное, жрать хочешь!

— Едем!

— Ну, заладил — едем, едем. Поедем через час, над нами не каплет. Поешь немного, а то промахнешься. Разве голодному можно на дуэль?.. Что ты!

Фролов вдруг захлопотал, зажег где-то за стеной примус, достал стаканы, заварил чай и через несколько минут принес яичницу.

Сергей ел с жадностью.

Фролов сидел против него на кровати, пощелкивал по сапогам откуда-то взявшейся тросточкой и курил толстую папиросу.

«Неужели убежал из тюрьмы? Неужели из-за… Не может быть! Из-за девчонки?.. Знает?..»

— Ты что, ко мне прямо с вокзала?

— Не твое дело, откуда!

— Чудак, да я просто так спросил.

Фролов потушил папироску о каблук, посмотрел на Сергея исподлобья и задумался.

— Сергей, я тебя давно не видел. Расскажи же, чертов сын, как ты жил?

Сергей кончил есть и, не отвечая, схватился за фуражку.

— Поедешь или нет, говори прямо?

Фролов тоже вскочил и остановился перед ним, придвинувшись вплотную.

Теперь он смотрел на него с ненавистью, сжав зубы.

— А ты думаешь, я испугался? Едем!

Фролов выдвинул ящик стола, взял второй револьвер и зарядил его.

Они спустились по лестнице, сторонясь друг друга.

Фролов крикнул извозчика:

— На Острова!

Ехали молча. Фролов, дымя папироской, глядел на серые стены домов, вдоль улиц, которые вдруг открывались за каждым углом, читал вывески: «Продукты питания», кафе «Кавказский уголок».

На одной вывеске, висевшей криво, он прочел только одно слово «качества».

Фролов засмеялся, повторил про себя слово и с испугом обернулся к Сергею: «Не услышал ли…»

Сергей сидел, забившись в самый угол пролетки. Сняв фуражку, он несколько раз провел рукой по голове, как будто с усилием припоминая что-то. Время от времени он машинально расписывался у себя на колене: С. Веселаго — С. Веселаго — С. Веселаго и ладонью в ту же минуту как бы стирал эту подпись.

Мимо них потянулись какие-то красные здания, стало совсем пусто, снова пошел дождь.

С. Веселаго обернулся к А. Фролову и сказал, сжимая рукой браунинг:

— Можно здесь.

— Что ты, совсем с ума сошел. Где же ты здесь стреляться будешь? Скоро приедем.

Он ткнул извозчика в спину.

— Подгони, дядя.

Дождь усилился. Извозчик вытащил откуда-то из-под сиденья кожаный фартук, накинул его себе на спину и погнал лошадь во всю мочь.

Красные здания вскоре остались позади, мимо полетели какие-то деревянные домишки с огородами, наконец пролетка перекатилась через мост и поехала по лесной дороге.

— Здесь, — сказал Фролов.

Оба одновременно соскочили с пролетки.

— Ты нас здесь подожди, дядя, — сказал Фролов.

— Да долго ли ждать-то?

— Недолго… Или вот что… поезжай-ка с богом, я тебе заплачу.

Они отправились по узенькой тропинке в глубь леса.

Желтые листья падали на них и ложились под ноги.

Мокрые сучья задевали по лицу. Деревья редели.

Наконец Фролов остановился и обернулся к Сергею.

— На сколько шагов?

— На сколько хочешь. На десять.

— До результата?

— До результата.

Фролов обломал толстую ветку и от дерева до дерева провел барьер. Потом сделал десять шагов по направлению к Сергею.

Он сосчитал громко до десяти и суковатой веткой провел барьер противника.

— Кому первому стрелять? — спросил Сергей.

— Стреляй ты, если хочешь. Твоя выдумка.

— Ты вызван; стало быть, первый выстрел за тобой.

— Иди ты к чертовой матери.

Фролов вытащил из кармана коробку спичек, взял две спички и надломил одну из них.

— Целая — первый выстрел.

Сергей с закрытыми глазами нащупал спичечную головку, быстро вытащил спичку и открыл глаза.

— Целая, — сказал Фролов чуть-чуть хрипловатым голосом. — Нужно написать записки, что ли?

— Какие записки?

— «Прошу в моей смерти…»

— Ах да! У тебя есть бумага и карандаш?

— Есть.

Сергей быстро написал на клочке бумаги:

Особым распоряжением в 1922 году все дома были вновь учтены и перенумерованы.

На месте старомодного угловатого фонаря с резными нумерами появился фонарь, похожий на китайский веер.

Но учет миновал пустыри и полуразрушенные здания. Таким образом, хазы выпали из учета, из нумерации, из города. Они превратились в самостоятельные государства, неподведомственные откомхозу.

За полуразрушенным фасадом засел бунт против нумерации и порядка.

Этот бунт был снабжен липой, удостоверяющей личность республиканца…

Нельзя решиться на большое дело без делового разговора. Мелкая шпана уговаривается на Васильевском — в «Олене», в Свечном переулке, в гопах, разбросанных по всему городу.

Но мастера своего дела скрываются в хазе, единственном месте, где налетчик может сговориться о деле, пить, спать и даже любить, не кладя нагана под подушку.

В хазе совещаются, обсуждают планы, пропивают друзей, идущих на «жару» — на опасное дело.

В 22-м году ненумерованный бунт, скрывшийся за полуразрушенным фасадом, часто бывал штабом бродячей армии налетчиков; штаб руководил борьбой и давал задания.

Добродетель уничтожалась ураганным огнем, порядок отступал в тыл.

Двое рабочих сидели друг против друга на деревянных чурбанах и пилили трамвайный рельс, поминутно поливая рассеченную сталь кислотой.

Сергей остановился возле них и долго с бессмысленным вниманием смотрел, как они работали.

Один рабочий был еще мальчик, лет шестнадцати, другой — старик с бабьим лицом, в изодранной кондукторской фуражке. Попеременно наклоняясь друг к другу, они походили на игрушку — кузнеца и медведя, ударяющих по деревянной наковальне своими деревянными молотками.

Сергей повернулся и пошел дальше, растерянно блуждая по улицам глазами.

Заплатанный жестью забор сменился обшарпанным домом. У подъезда два безобидных каменных льва скалили зубы. Над львами висел кусок картона, на котором был нарисован сапог со свернутым набок голенищем.

— «Принимаю заказы. Сапожник Морев», — прочел Сергей.

Он еще раз почти неслышно повторил все это про себя, как будто с тем, чтобы непременно запомнить.

— Сапожник Морев. Именно Морев.

Он поднял брови, прошел несколько шагов, остановился, отправился дальше, пересек Обводный канал и вдруг остановился, хлопнув себя по лбу и вспомнив наконец, почему показалась ему такой знакомой эта фамилия.

— Вот оно в чем дело! «Memento mori!» Череп с костями. Где она, эта записная книжка?

Пересмотрев карманы пиджака, он нашел в одном из них записную книжку Фролова — маленькую тетрадочку, переплетенную в кожу.

Вернувшись на мост и облокотившись о перила, он принялся читать ее с вниманием, которое было неожиданным для него самого.

— Клей!

— Да ну? Посый?

— Не посый, так я бы с тобой говорить не стал!

— Врешь!

Сашка Барин нахмурился.

— Я с тобой в пустяках работал?

— Ну, ну. На сдюку, что ли?

— Я с тобой не на сдюку работал?

— А как шевелишь, на сколько дело ворочает? На скирью стекленьких будет?

— Поднимай выше.

— На чикву?

Барин покачал головой и с большим вниманием начал рассматривать свои ногти.

— На пинжу? На сколько же, черт побери?.. Неужто…

Барин наклонился к нему через стол.

— На лондру стекленьких!

Тетенька открыл рот, почесал за ухом.

— Труба! А где?

— Где? Это я тебе скажу на Бармалеевой. Один ювелир… Ну как, идет?

Тетенька замолчал и стал задумчиво сощелкивать с колен хлебные крошки.

— Жара!

— Подо мной без жары еще не работали.

— Погоди, Сашка. Мы подумаем!

— Кто это мы?

— Да я со Жгутом!

— Я твоего Жгута дожидаться не буду. Будешь работать, так приходи сегодня вечером на Бармалееву. Нет, так…

Сашка Барин прошел к дверям и у самых дверей столкнулся с вертлявым мальчишкой. Мальчишка носил длинную кавалерийскую шинель и в руке держал тросточку.

— Вот и Жгут!

Жгут, не здороваясь, пошел к столу, сбросил фуражку и выплюнул изо рта папиросу.

— Слышали, братишки?.. Гришка Савельев засыпался.

Барин вернулся, закурил и сел, положив ногу на ногу.

— На квартире! Пришли и взяли. Лягнул кто-то… Теперь плохо, пожалуй, стенку дадут.

Жгут побегал по комнате, хлопнул себя по лбу и закричал:

— А про Кольку Матроса слышали? Я его вчера в Народном доме встретил; он открыто признал — хвастал. Говорил, что всех продаст.

Жгут подошел к Сашке Барину.

— Не скажись дома, Сашка, он ведь про вашу хевру знает!

— Ничего не знает. Воловёр.

— Он говорил, что скоро начальником бригады будет, меня звал на службу в угрозыск.

Тетенька выругался. Сашка Барин равнодушно посмотрел на Жгута своими оловянными бляхами.

— Жгут, — сказал Тетенька, — есть работа. Барин нахлил.

— Мальё!

— Если мальё, так сегодня вечером приходи на Бармалееву. Там договоримся. Дело посое.

Барин кивнул головой и вышел.

— Аристократ, конечно, и сволочь, — сказал Тетенька, подмигнув вслед ему, — но фартовый же парнишка, ничего не скажешь, честное слово!

Бывают дни, когда шпана, мирно щелкавшая с подругами семечки на проспектах Петроградской стороны и Васильевского острова, катавшаяся на американских горах в саду Народного дома, проводившая вечера в пивных с гармонистами или в кино, где неутомимый аппарат заставлял белокурых американок подвергаться смертельной опасности и спасаться при помощи Гарри Пиля, любимого героя папиросников, — теперь оставляет своим подругам беспечную жизнь.

На углу Рыбацкой улицы, против пустыря, на котором все собаки Петроградской стороны познают радость жизни, стоит ресторан Чванова.

В этот ресторан каждую ночь приходят падшие чиновники в целлулоидовых воротниках, лавочники в пиджаках и косоворотках и просто так, неизвестные люди. Эти люди предпочитают носить пальто с кушаком и фуражку с золотыми шнурами.

Если никому не известный человек, как всякий человек, хорошо знает все, что было вчера, — то он никогда не уверен в том, что его ожидает сегодня. Поэтому в карманах его пальто на всякий случай лежат еще две-три шапки: беспечная кепка, строгий красноармейский шишак и хладнокровная, как уголовный кодекс, панама…

Падшие чиновники тащат из кармана бутылочку, пьют ерша и, полные достоинства, до поздней ночи играют на бильярде.

Лавочники скромно слушают музыку и терпеливо, подолгу выбирают подходящую для короткой встречи подругу.

Никому не известные люди садятся по двое, по трое где-нибудь в уголку и говорят о том, что Васька Туз сгорел, а Соколов продает, о том, что Седому посчастливилось найти посую хазу на Васильевском, что легавые ходят за Паном Валетом Шашковским.

Внизу на улице возле ресторана Чванова гуляют барышня в цветных платочках, повязанных по самые глаза. Они гуляют от одного кинематографа до другого, от «Молнии» до «Томаса Эдисона» и обратно, лущат семечки, рассматривают снимки боевика в двадцати четырех частях, поставленные под стекло витрины, скучают и ищут друга на час, на ночь, на год, на целую вечность.

К полуночи, когда гаснут кинематографические огни, проспект Карла Либкнехта погружается в темноту, — только ресторан еще сверкает, шумит, волнуется, и бильярдные игроки гулкими, как револьверный выстрел, ударами пугают кошек, уже сменивших собак и, подобно собакам, испытывающих на заброшенном пустыре живейшее из жизненных наслаждений.

Тогда начинается жаркая работа для милиционеров. Посетители ивановского ресторана, нагрузившись вволю, начинают сомневаться в реальности и целесообразности всей вселенной: они начинают крушить все вокруг, и иная барышня из сил выбивается, чтобы спасти ночь, уговорить буйного друга и увести его от беспощадного, хладнокровного, не слушающего никаких доводов милиционера.

Сушка жила на Васильевском острове, на 23-й линии, у старой финки Кайнулайнен.

Это была старая высохшая финка, которой ничего не платили за комнаты, даже не уговаривались о плате и только удивлялись тому, что хотя она вовсе ничего не ест, но живет и даже страдает желудком.

Финка не жаловалась, не плакала, но каждый день писала по-фински открытки и опускала их в почтовый ящик, из которого уже более двух лет не вынимались письма…

Сергей шел за Сушкой, чуть пошатываясь, прищуривая глаза: фонарь то разлетался тонкими стрелами, то снова повисал над улицей неподвижным, тяжелым шаром.

«Черт меня возьми, куда я иду? Мне нужно скрыться, уйти в нору, в подворотню, в землю».

Он взял свою спутницу под руку и заглянул в лицо. Сушка шла, опустив голову, похлопывая тросточкой по своей ветхой юбчонке.

— Сушка! Как тебя зовут?

— А тебе на что это знать, миленький?

— Кто окрестил тебя Сушкой?

— Мой типошничек.

Густая сырость вдруг поползла Сергею за ворот пиджака, спустилась по спине, разошлась по всему телу. Он задрожал, поднял ворот и заложил руки в рукава.

— Брр… холодно. Что же это такое — типошничек?

— Ну, пойдем, пойдем, тут мильтоны шляются.

Они прошли освещенные улицы — тротуары почернели, дома слились в огромные сплошные ящики с беспомощными, мигающими окнами.

«Может быть, за мной следят? Может быть, кто-нибудь идет за мной, — он обернулся, — и сейчас спрятался вот там, вот в той подворотне?»

— Вот уж никак бы я не поверила, — сказала Сушка, — что есть такой человек, который не знает, что такое типошник.

— Да ты мне скажи, что это такое?

Сушка замедлила шаги и притянула его поближе.

— Это мой… зуктер. Ну, понимаешь, хозяин?

— Зуктер? Зуктер так зуктер, шут с ним. А хороший он у тебя?

— У меня?

Сушка остановилась перед каким-то домишком и застучала в ворота.

— У меня, брат, зуктер — прямо знаменитый человек. Его весь Петроград знает.

— А как его зовут?

Завизжал замок, и заспанный дворник впустил их во Двор.

— Сюда, сюда, — говорила Сушка, таща его за рукав.

Они поднялись по лестнице, и Кайнулайнен впустила их в кухню.

Сергей поднес руку к лицу; ему вдруг невыносимо, до дрожи захотелось спать. Он зевнул с содроганьем и спросил почти про себя, с усилием разнимая слипшиеся глаза:

— Чем же он знаменит, твой зуктер?

— Эка, дался тебе мой зуктер! Он… ну… ну, мебельщик.

Они были уже в комнате, когда Сергей услышал это слово.

Он вскинул брови, и тут же перед ним возникли кудрявые гардины, жестяные тарелочки, одесская «Мама» и голос человека, курившего трубку: «М-да. Торгуем… Мебельщики».

Он схватил Сушку за руки.

— Как? Что ты говоришь? Мебельщик?

Сушка наконец рассердилась на него.

— А тебе что за дело? — спросила она, вырывая руки и глядя на него сердито, — ты что, подрядился, что ли, допрашивать? Легавый ты, что ли?

Сергей опомнился.

— Послушай, Сушка… Я хотел показать тебе письмо.

Он расстегнул пиджак, вытащил письмо, найденное им на мертвом Фролове, и, перегнув пополам, показал Сушке печать церкви Гавриила-архангела.

Сушка нахмурила брови, немного побледнела и сказала, приглядевшись к печати и забрасывая ногу на ногу:

— Ну, а чем ты мне докажешь, что ты не легавый?

Сергей посмотрел на нее с отчаяньем. Он сел на кровать и опустил голову на руки.

— Ну, слушай, я тебе расскажу… черт с ним, все равно, только бы отыскать ее…

Сушка вскочила, принесла разбитое блюдечко вместо пепельницы, сунула в него окурок, закурила новую папироску и приготовилась слушать.

Сергей сразу же начал говорить, говорить, говорить — безостановочно шагая по комнате, бессмысленно размахивая руками.

Он говорил, забыв о том, что Сушка вовсе и не знает, кто он такой и что случилось с ним, говорил, расхаживая из угла в угол, останавливаясь, чтобы взмахнуть рукой, и снова начиная ходить…

— Не в том дело, что прислала письмо, — ну что же, я и в самом деле когда-то просил ее об этом. Не в том дело, что ушла к другому, все равно к кому, даже к Фролову, к налетчику, как я это неделю тому назад узнал, а в том, что «он ее продал, понимаешь ли, продал!..

…Легавый! Да какой же я легавый, если мне самому надо скрываться. Я арестант, заключенный, я из тюрьмы сбежал. Меня за покушение на убийство посадили. И тоже из-за нее, из-за Кати. Я знал, что она меня не любит, но, с другой стороны, она же поняла, она уже поняла, что все подлецы и что я единственный, который действительно без нее жить не может. И не будет. У нас уже все на лад пошло, а тут этот человек подвернулся, пожилой человек. Катя с ним в одном учреждении служила. Я его предупреждал, я с ним вот как с тобой говорил, что я без нее не могу. Я просил, чтобы он ее оставил, потому что это у меня… Ну, как болезнь, что ли. Да и не убил я его, хотя, правда, чуть не убил. А он какой-то там военком, комдив, черт его знает. Так меня не только посадили, а в П-ую пересыльную тюрьму отправили, подальше от нее, понимаешь?

Он остановился и поглядел куда-го поверх лица Сушки на стену, как будто там, на серой исцарапанной стене, находилось то самое — человек, предмет или слово, которое было нужнее всего в эту минуту.

— Подожди, как ты назвал, Фролов, что ли?

— Ну да, Фролов, налетчик, понимаешь, я нашел у него в записной книжке (и по книжке тоже видно, наверное, несомненно, что он налетчик), нашел три письма, одно от нее, другое через Фролова какому-то человеку, письмо с шантажом. Вот оно, это самое, что я показывал, — с печатью.

Он остановился и взмахнул рукой, как бы бросив Сушке в лицо последнюю фразу.

— Чем же, черт возьми, я докажу тебе, что я не легавый? Ах да, хорошо, я покажу письма!

Он принялся рыться в боковом кармане своего пиджака, выбросил на стол груду каких-то затрепанных бумажек, нашел письмо Екатерины Ивановны, то самое, которое получил от нее в тюрьме, и положил его перед Сушкой.

Сушка развернула письмо, но не стала читать, а продолжала слушать.

Что же мне было делать? — говорил Сергей, безостановочно шагая по комнате, — я должен был приехать, непременно должен. Просила не беспокоиться, поберечь себя, не винить… Кого не винить? Ее? Я ее ни в чем винить не буду, только бы найти, рассказать, объяснить, да нет, хоть ничего не объяснять, а только увидеть, узнать, что она жива.

Сушка все еще не читала письма. Она задумалась, облокотившись на стол и потирая рукой лоб, изрезанный мелкими морщинами.

— Я знаю, что продал, именно продал, — снова заговорил Сергей, — потому что нашел у нее письмо, понимаешь, подняла какая-то старуха у дверей, в коридоре; в нем он, Фролов, два раза упоминается и должен был сообщить адрес. Он должен был сообщить адрес! Это неспроста, что именно он. Почему же в письме не указан адрес? Вот прочти, кем подписано, посмотри фамилию, не знаешь?

Сергей сел, снова вскочил и начал оттягивать ворот рубахи, который вдруг почему-то показался ему невероятно узким.

— Послушай, фартицер, да подбодрись, не склевывайся, найдется, — заметил ты того, что встретился с тобой у Чванова в подъезде? Я видела, что ты встретился с ним, когда я перебегала улицу. Вот он и есть мой типошник. Он из той хевры, от которой письмо с печатью, понимаешь? Это одна хевра, одна, понимаешь? Да я тебе сейчас ничего говорить не буду… Я вперед все узнаю, что нужно.

Сушка откусила и сплюнула мокрый конец папиросы, покусала ногти и снова задумалась.

— Ну да! И еще у меня в той хевре подруга есть, зовут Маней, Маней Экономкой. Она тоже расскажет, что знает. Но прямо скажу тебе, фартицер, что это трудное дело. Одно слово: Барабан!

— Барабан? Ну да, Барабан подписал письмо. Одним почерком написаны оба — и то, с шантажом, и к ней — один человек писал, потому-то я и догадался. Его-то именно я и ищу целую неделю. Кто он, где его найти, ты его знаешь?

Сушка задумчиво постукивала пальцами по папиросной коробке.

— Вот что, фартицер. Приходи ко мне в четверг, часов в десять вечера. Но прежде… Подожди, у тебя мать есть?

— Нет, у меня…

— Что?

— Никого нет! Один! А почему?..

— Никого, ни сестры, ни брата?

— Никого, она только и была; да нет, не в том, видишь ли, дело…

— Ну ладно, бог с тобой. Я тебе и так поверю. А ведь бывают такие накатчики, я-то не встречала, но знаю, что бывают; наговорит с три короба, письма пишет, а потом…

Сергей как-то сразу утомился, побледнел. Он снова присел на диван, не слушая, что говорила Сушка, согнулся и даже закачался от невероятного желания уснуть, даже не уснуть, а хотя бы закрыть глаза, ничего не видеть и не слышать.

Сушка еще не кончила рассказывать ему о том, какие уловки иной раз подкатывают легавые, как он уже спал, уткнувшись головой в спинку дивана и беспомощно бросив руки вдоль согнувшегося тела.

Сушка прервала себя на полуслове, встала, заглянула ему в лицо и раза два прошлась по комнате, прищуривая глаза и как будто примеряясь к чему-то.

«Маня Экономка — свой человек. Маня поможет, не выдаст, но Пятак?.. Ох, если узнает Пятак!»

Она еще раз поглядела на Сергея.

— Жалко все-таки! — И поправила свесившуюся на пол руку.

Потом она разделась, бросила на Сергея изодранное пальто с торчащей во все стороны подкладкой и наконец улеглась в постель, закрывшись с головой одеялом.

До выполнения задуманного дела хороший налетчик ничего не пьет. Он по опыту знает, что на работу нужно идти с ясной головой, чтобы в случае опасности не растеряться и спокойно встретить все, что может встретить человек, который никогда не опускает предохранителя на браунинге и которому нечего терять, кроме жизни. А жизнь для хорошего налетчика запродана наперед, он почти всегда уверен в том, что когда-нибудь попадется.

Вот почему он может сгореть, но никогда не потеряет голову, никогда не упустит случая задорого продать свою жизнь, за которую ни один человек, кроме верной марухи, не даст ломаного пятака старой императорской чеканки.

Но на этот раз Шмерка Турецкий Барабан изменил своему обыкновению.

Он пил, и с ним вся хевра пила в трактире «Олень» на Васильевском острове.

Они сидели за столом в малине, небольшой комнате в два окна, которая обычно служила для уговора о работе и где содержатель «Оленя» принимал особо важных посетителей.

В малине стояла мягкая мебель и были раскрашены стены.

На одной из них были нарисованы три грации, пожилые женщины с суровым выражением на лицах. Эти грации в двух-трех местах были подмалеваны посетителями малины.

По другой стене катилась пивная бочка, толстый, весь в складках иностранец сидел на ней верхом, опрокинув в рот кружку с пенистым пивом.

Обычно из опасения, чтобы не накрыл угрозыск, рядом с малиной, в узеньком полутемном коридорчике, стоял на стреме трактирный мальчишка. Теперь не было никого. Барабан, который любил пить на свободе, снял мальчишку с его поста и отворил двери настежь.

— Хевра пьет, и пусть весь «Олень» знает об этом!

За круглым столом (накрытым скатертью с княжеской меткой), на котором стояли графины с водкой, ветчина, зажаренная так, что звонко хрустела на зубах, швейцарский сыр с дырками величиной с голубиное яйцо и маринованные грибы, круглые и скользкие, как рыбий глаз, — сидели Барабан, Сашка Барин, Володя Студент и барышни.

За стеной в трактирном зале был слышен шум, стук посуды, глухой говор, гармонисты разливались и ревели «Клавочку», кто-то хохотал, свистел, топал ногами.

Здесь, в малине, пили почти молча, как будто делали важное дело, которое нельзя было нарушать пустыми разговорами.

Даже барышни приумолкли; впрочем, они были здесь как будто только для того, чтобы не нарушать обычаев «Оленя».

Барабан сосредоточенно пил водку. Он был не брит и с коммерческим видом закладывал свои толстые пальцы за проймы жилета.

Сашка Барин, надевший для пьяного дня черный офицерский галстук, молча оглядывал круглый стол своими оловянными бляхами.

К полуночи пришел Пятак, как всегда одетый под военмора.

С его приходом все изменилось.

— Ха, братишки! — заорал он. — Выпиваете? Я тоже, если говорить правду, выпил. Но только я больше через маруху пью, а вы чего? Ну ладно, коли так, налейте и мне… Пфа, — он покрутил головой и объяснил одним словом: — Марафет.

Барышни облепили Пятака. Он целовал одну, подталкивал другую и хватал за чувствительные места третью. Наконец, веселый и пьяный, добрался до стола и сел, положив ноги на соседний стул.

— Что же это вы молчите, братишки, а? — снова заорал он. — Девочки, танцевать! Где Горбун? Горбун, сукин сын! Позовите мне Горбуна! Моментально на месте устроим Народный дом.

Одна из барышень опрометью выбежала из комнаты искать Горбуна.

Горбуном звали любимца публики, здешнего оленевского исполнителя чувствительных романсов.

— Ого, он хочет устроить здесь Народный дом, — сказал Барабан, — это предприятие. Пятак, возьми меня в компанию.

— Становись, — кричал Пятак, — Володя Студент, становись, устроим качели!

Он двинул Володю Студента плечом, стал к нему спиной и крепко сплел его руки со своими.

— А ну, кто кого перекачает? Начинай. Раз!

И Пятак присел к земле с такой силой, что Володя Студент взлетел на воздух.

В следующую минуту он сделал то же самое, и теперь Пятак, болтая ногами в воздухе, изобразил качели Народного дома.

— Ррраз! — сказал Пятак.

— Два! — отвечал Володя Студент.

— Ррраз!

— Два!

— Ррраз!

— Два!

Так они поднимали друг друга до тех пор, покамест Володя Студент не охнул и не потребовал, в полном изнеможении, водки.

Пятак бросился на диван и отер пот, катившийся по его лицу градом.

— Перекачал!..

В это время, покачиваясь, с важностью, которая так свойственна всем горбунам, в комнату медленно вошел любимец оленевской публики, маленький человек в длинном сюртуке, с огромным горбом спереди и сзади, с волосатыми, как у обезьяны, руками.

Вслед за ним появился в малине огромный человек с цитрой, как будто несколько стеснявшийся своего высокого роста. Это был аккомпаниатор Горбуна и его бессменный товарищ.

— А, Горбун пришел! — заорал Сенька Пятак, отнимая ото рта графин с водкой и ставя его на стол почему-то с большими предосторожностями.

— Номер второй! Горбун, исполняй «Черную розу»!

Горбун вытер платком руки, слегка поклонился, заложил руку за борт сюртука, отставил ногу, стал в позу и начал не петь, а говорить романс глухим, сдавленным, трагическим голосом.

Хевра слушала, Барабан сложил руки на животе, приподнял голову, моргал от удовольствия глазами.

Было еще не поздно, часов одиннадцать или двенадцать ночи, когда Пятак выбежал из «Оленя». Вокруг «Оленя» стояли извозчики, на углу пьяный ласковый матрос объяснял милиционеру, который крепко держал его за руки, устройство военно-морских судов, вокруг них собралась толпа папиросников.

Папиросники гоготали.

Пятак выбежал из трактира без шапки и вспомнил об этом только неподалеку от Двадцать третьей линии — и то потому только, что стал накрапывать дождь.

Баба, закутанная в изодранный зипун, с палкой в руках, стояла у подворотни.

Он прошел мимо бабы и остановился посреди двора, подняв вверх голову.

Прямо над головой было небо, на котором плавало какое-то грязное белье, гонимое осенним ветром, под небом — крыша, под крышей слева от водосточной трубы — окно Сушки.

Пятак выругался: окно было освещено.

— Возвратилась, стерва!

Он отыскал за углом, рядом с помойной ямой, вход (где-то высоко горела угольная лампочка, которая догорала и никак не могла догореть) и поднялся по лестнице.

Финка Кайнулайнен отворила ему двери, сообщила, что у Сушки гости, и ушла, оставив Пятака в такой темноте, что, кажется, ее можно было схватить руками.

Он чиркнул спичкой и отыскал комнату Сушки: тоненькая полоска света проходила между дверью и полом.

Он приложился глазом к замочной скважине и ничего не увидел: либо скважина была заложена бумагой, либо кто-то сидел очень близко к двери.

Зато он услышал разговор, который постарался запомнить.

— Ты мостик через Карповку знаешь, у газового завода? Ну, Бармалееву знаешь?

— Бармалееву? Это за Подрезовой?

— Там на углу возле мостика ты и подожди. Я с Маней уговорилась, понимаешь. С подругой, которая в той хазе живет. Она тоже жалеет.

— Послушай, — заговорил мужской голос, — а что же, а как ты скажешь про меня?.. Скажи, что знакомый, или… Или нет, скажи — Сергей, она знает, кто я и все про меня…

— Да пустяки! Не все ли равно, кто? Небось сама убежит как стреляная.

Кто-то прошелся по комнате, и Пятак снова приложился глазом к замочной скважине: он увидел широкую мужскую руку, схватившуюся за спинку стула.

— Только бы удалось, только бы удалось, черт возьми. А там я… Послушай, Сушка, а тебе за это?..

«На углу Бармалеевой, мать твою так, — вдруг сообразил Пятак, — на углу Бармалеевой?»

Он скрипнул зубами.

«На Бармалееву хазу капает, стерва!»

Мужская рука снялась с замочной скважины, и Пятак увидел Сушку: она стояла перед комодом, над которым висело небольшое зеркальце, и надевала свою полосатую кепку.

— Боюсь я одного человека, — услышал Пятак, — да что же с вами, шибзиками, поделаешь? Надо уж вам помочь!..

Пятак в темноте передернул плечами и подкрутил острые черные усики.

«Ну, погоди же, псира! — подумал он, ощупывая нож за поясом, на котором держались его матросские штаны. — Узнаешь ты, каково продавать мазов».

— Ну, теперь айда!

— А что, если… она не захочет идти, когда узнает, что это я ее буду ждать… Может быть, не говорить имени — сказать просто: один из друзей или…

— Эй, склевался ты, фартицер. Да подбодрись же! Ничего не скажу, скажу — свой человек, и никаких двадцать.

Пятак услышал короткий стук повернутого выключателя. Только что он успел отскочить и, отбежав подальше по коридору, спрятаться за каким-то чуланчиком, как Сушка вместе со своим собеседником вышла из комнаты. Пятак подождал две-три минуты, вылез из-за своего прикрытия, добрался до кухонной лестницы и благополучно миновал выгребную яму.

На улице под первым же фонарем он узнал в спутнике Сушки того самого человека, которого несколько дней тому назад встретил с ней в ресторане Чванова. Он вспомнил Барина и как будто снова услышал медленный и насмешливый голос: «Сушка-то тю-тю. Другого кота нашла».

«Да ведь какого кота. Не простого… — Пятак сжал кулаки, — а легавого».

Шел мелкий промозгловатый дождишко. Почти никого уже не было на улицах. Бородатые, с палками в руках сторожа перед каждым домом вырастали из мокрого тротуара.

Сушка со своим спутником свернула на набережную Невы.

Пятак прятался за углы, в подворотни, в подъезды.

«Сушка продает Бармалееву хазу?! Убью лярву, своими руками убью!»

Биржевой мост внезапно открылся во всю длину, как будто кто-то взял его двумя руками за передние фонари и разом вытянул до Зоологического переулка.

Пятак перебежал на другую сторону и спрятался под прикрытие Ростральной колонны. Он четко различал на мосту две фигуры, отбросившие под светом фонаря длинные тени на деревянный тротуар.

В ту же минуту эти темные фигуры сорвались с места и побежали так, как будто кто-то с оружием в руках гнался за ними.

Пятак обогнул колонну.

Едва он прошел несколько шагов, как услышал тяжелый, прерывистый звук цепей.

— Мост! А! Мост поднимают.

Те, за которыми он следил, перешли мост и стали спускаться к набережной.

Он бросился бежать, но не успел оставить за собой и одного пролета, как увидел, что деревянная часть моста медленно начинает подниматься.

Остановившись на секунду, он с бешенством притопнул ногой и снова пустился бежать. Цепи скрипели, и с каждым оборотом машины мост начинал коробить свою деревянную спину.

Пятак добежал наконец до пролета, которым оканчивался разорванный надвое мост.

Под ним скрипели цепи и видны были какие-то железные уступы, оси и визжащие блоки; ниже смутно блестела белесая вода. Пятак остановился еще на одно короткое мгновение, увидел вдалеке темные фигуры, которые вступили уже в свет фонарей где-то на Кронверкском проспекте, и перевел дыханье.

В следующее мгновенье он прыгнул.

Под ним неясно мелькнули темные очертанья машин и светлая полоса воды; он упал на носки, едва удержался на ногах и несколько секунд простоял неподвижно, взявшись рукой за голову и только чуть-чуть покачиваясь из стороны в сторону.

Потом он вытащил из кармана смятую папиросную коробку, нашел окурок, сунул его в рот и поискал спички.

Спичек не нашлось; он выругался, выплюнул окурок и побежал дальше.

Сушка и ее спутник шли вдоль Народного дома. Немного погодя они свернули на Сытнинскую площадь: больше у Пятака не оставалось сомнений.

«Продала! Хоть бы встретить кого-нибудь на Белозерской. Хоть бы Барабан знал!»

Он остановился в подворотне где-то за Малым проспектом, пощупал, на месте ли нож, быстро пересмотрел обойму браунинга и поднял предохранитель; он не знал, с кем ему придется иметь дело.

«У легавого, наверное, не одна пушка в пальте!» Потуже затянув ремень на штанах, Пятак сунул браунинг в карман и вышел из подворотни. Сушка одна перебегала улицу.

«Ах, мать твою так, уходишь».

Больше не остерегаясь, он бросился за ней.

Сушка быстро шла по Бармалеевой. У фонаря она остановилась, подтянула падающий чулок и пошла дальше. Она напевала «Клавочку»:

Рот был сжат и казался узким, как карандашная линия, глаза открыты, и в них еще стояли слезы — все это Сергей разглядел под светом луны, выставившей на несколько минут свои рога из-под изодранных облаков.

Он вскочил на ноги и с бешенством царапнул себя по лицу руками.

— Помогите!!

Тут же он как будто испугался своего громкого голоса, снова стал на колени и принялся зачем-то поддерживать руками запрокинутую голову Екатерины Ивановны.

Голова легко перекатывалась в руках, и через несколько минут стало казаться, что она отделилась от тела.

Он снова вскочил и с испугом огляделся вокруг себя; но тут же, как будто позабыв все, что случилось, озабоченно потер лоб и прошелся так, как бы раздумывая, туда и обратно, от одного дома до другого.

— Помогите, — сказал он еще раз и вдруг бросился к Екатерине Ивановне, схватил ее, поднял на руках и понес, крепко прижимая к себе.

Он прошел, спотыкаясь и с трудом ступая потяжелевшими ногами, не более десяти шагов, как увидел высокого человека в полупальто, которое в темноте казалось женской юбкой, надетой на плечи.

Человек стоял у телеграфного столба и с нерешительным видом глядел на Сергея.

— Помогите!

Человек в полупальто оглянулся и бросился бежать опрометью. На углу Малого он трусливо обернулся и исчез.

«Да как же это, черт возьми. Что же делать?»

Сергей присел на тумбу, не выпуская из рук негибкого тела, которое вдруг показалось ему похожим на куклу.

И голова вертелась в руках совершенно как у куклы. И глаза…

Он произнес вслух и испугался этого:

— Что ж, я с ума схожу — ведь нужно же помочь; ведь ранили, должно быть, кровь идет.

Он осторожно ощупал грудь, руки, лицо, провел рукой по спине и вдруг вскрикнул и поднял руку.

Рука была в крови, на кончиках пальцев остались следы крови.

«Только бы донести, помочь, перевязать, остановить кровь!»

Он снова вскочил и на этот раз бегом пустился бежать по Бармалеевой.

Улица зашаталась, покатилась вниз, дома, как сломанные декорации, накренились над ним, крыши заслонили небо.

Он добрался наконец до проспекта Карла Либкнехта и здесь под первым же фонарем снова заглянул в лицо Екатерины Ивановны.

Лицо внезапно показалось ему отвратительным — нижняя челюсть отвалилась, слюна залила подбородок, один глаз закрылся.

Он положил тело на землю, возле тумбы, и увидел, что весь испачкался кровью; повсюду — на груди, на руках, даже как будто на подбородке были темные пятна. Он порылся в карманах, вытащил заскорузлый платок и принялся старательно вытирать руки. Пятна сразу отошли, затерлись.

— Помогите же, черт возьми, ведь нужно перевязать, сейчас же, немедленно!

Откуда-то из-за угла выплыл милиционер.

— В чем дело, гражданин?

Сергей молча вытирал руки и, оттянув край пиджака, смотрел, есть ли на нем пятна.

— В чем дело, гражданин?

— Ну, в чем же дело?.. — отвечал Сергей.

— В чем дело, что с этой гражданкой?

— Я не успел добежать, понимаете, как тот, в матросской блузе… Я кричал, да никого не было. Один встретился было…

Милиционер быстро нагнулся к Екатерине Ивановне, дотронулся до нее рукой.

— Мертвая, что ли?

Он выпрямился, схватился рукой за кобуру, болтавшуюся у него на поясе, и пронзительно свистнул.

— Да нет же, какая мертвая! Ранили, нужно помочь, перевязать, у вас должен же быть бинт под рукой, дежурный бинт, понимаете?

Второй милиционер подбежал к ним с угла Лахтинской и остановился, придерживая рукой шашку.

— Этого надо в дежурку… Мертвая.

Первый милиционер посмотрел на Сергея и взял его за плечо.

— Извозчик!

Сергей пошатнулся и попытался снять с плеча руку милиционера.

— В дежурку? Зачем, в какую дежурку? Чудаки, вы думаете, это я? Поймите вы, что кто-то в блузе, я не успел добежать, как он… А я уже не мог помочь, ведь я же нес ее на себе, не мог даже поддержать голову.

Милиционер посадил его в пролетку. Он сел и продолжал говорить с горячностью.

— Карпухин, эту придется, должно быть, в Петропавловскую, — сказал милиционер.

— Поезжай, — добавил он и ткнул извозчика локтем в спину.

— Стойте, а как же она? — закричал Сергей. — Поймите же вы, черт возьми, что нужно перевязать рану!

— Сидите смирно, гражданин, — отвечал милиционер. Сергей закинул голову, вытянул ноги, закрыл глаза.

— Оружие есть? — вдруг спросил милиционер.

Ни о чем я с вами не буду говорить, — раздраженно сказал Сергей, — если вы могли оставить без всякой помощи… Куда вы меня везете?

— Оружие есть? — повторил милиционер.

Он вытащил револьвер одной рукой, а другой мельком ощупал одежду Сергея.

— А-вввв, — вдруг завыл Сергей, — не везите меня, говорю вам, это тот, в матросской блузе… Разве я стал бы… Да я ее по всему городу искал…

Извозчик остановился.

Милиционер вытолкнул Сергея и сам соскочил с пролетки.

— Идите вперед!

Они поднялись по лестнице и прошли через полутемный коридор.

В коридоре Сергею, как тогда у Сушки, вдруг нестерпимо захотелось спать. Он потянулся, зевнул.

— Да вить ни продавали ничиво, — сказал из угла чей-то густой голос, — ничиво, ни капильки, вить гли сибя гнали, исключительно гли себя, ей-богу.

Милиционер оставил Сергея в коридоре и сам скрылся за дверью.

— А что до того, что гражданину Коврину, так вить кливита, ей-богу, все кливита, — продолжал голос, — гражданин Коврин, он и непьющий, он совсем у бабки покупал. Он рази может так пить?

Милиционер вернулся снова, взял Сергея за плечо и молча втолкнул его в комнату.

За столом сидел участковый — небольшой, коренастый, похожий немного на калмыка, с вежливым и даже участливым лицом.

Он писал, сощурив глаза, старательно выводя буквы.

Сергей прочитал вверх ногами: «Протокол».

Участковый поднял на него глаза и спокойно промолвил:

— Как ваша фамилия, гражданин?

— Да нет же, не в том дело, как фамилия. Ведь убили ее, понимаете! Или нет, еще, может быть, и не убили!

Сергей вдруг взволновался и двинулся куда-то; но не успел он и на шаг отойти от стола, как участковый повторил:

— Как фамилия?

— Веселаго.

Сергей побледнел и ударил себя в лоб рукой:

«Что я сделал! Ведь Веселаго же, в самом деле Веселаго».

Но тут же он добавил, как будто назвать имя было совершенно неизбежно, когда названа фамилия.

— Сергей. Сергей Веселаго.

— Сергей Веселаго, так, — промолвил участковый. — Документы имеются?

— Документы? Да нет, у меня и не может быть никаких документов. Ведь я…

«Только бы не сказать, не сказать, не сказать, что бежал, что скрываюсь».

— Что вы?

— Нет, ничего.

Участковый медленно отодвинул от себя протокол и уставился на Сергея с вниманием.

— Веселаго? Сергей Веселаго?

Он помолчал с минуту, двинул пером по бумаге и, вместо того чтобы приказать отвести арестованного в дежурку, неожиданно для себя самого продолжал допрос:

— Ну, хорошо. Так, значит, документов у вас не имеется. Так. А как зовут женщину, у трупа которой вы были задержаны?

Слово «труп» показалось Сергею похожим на деревянную круглую колотушку, которой разбивают мясо.

— Труп! Да нет же! Я, еще когда ехал на извозчике, хотел сказать, что бывают такие случаи, что оживляют, понимаете ли, оживляют! Каким-то образом сжимают в руке сердце, и оно начинает биться.

— К сожалению, труп, — вежливо сказал участковый, — так как же зовут эту женщину?

— Молоствова Екатерина Ивановна.

— Молоствова Екатерина Ивановна, — записал участковый, — какая профессия и сколько лет?

— Не знаю сколько. Стенографистка.

— Стенографистка, отлично; а где же она проживает, вам известно?

— Да ее украли, понимаете? Продали ее этому Барабану! То есть я не уверен, что именно ему, именно Барабану, но думаю, да, думаю, что ему!

Участковый вскочил и во все глаза посмотрел на Сергея.

— Ба-ра-ба-ну! Какому Барабану?

— Ну да, Барабану! Он налетчик, вы должны знать это имя! Я хотел даже одно время обратиться к вам, но…

Участковый сел с треском и, разбрызгивая чернила, с ужасной быстротой принялся что-то писать.

Через минуту он снова обратился к Сергею, стараясь говорить вразумительно и спокойно:

— Гражданин, успокойтесь. Успокойтесь, гражданин! Скажите мне, известно ли вам местопребывание этого человека, которого вы назвали Барабаном?

— Должно быть, где-то на Бармалеевой. За Малым проспектом. Там у них эта… как называется?.. Ну же!.. Да! Хаза.

Участковый снова подскочил.

— Хаза?!

— Ну да, хаза! Там они держали ее, понимаете ли, ее, Екатерину Ивановну. Я искал ее по городу больше недели, бегал по притонам, по ночлежным домам, наконец нашел, должен был увидеть, увести с собой, и вот… Вы знаете ли, я еще не успел добежать, как он подошел к ней, два шага, не больше, и ударил в спину.

— Кто он?

— Не знаю, кто! Какой-то в матросской блузе, ворот зашпилен.

— Подождите… — Участковый снова принялся выводить аккуратные буквы. — Так… искал стенографистку Молоствову… так… подбежал человек, одетый, по показаниям задержанного, в матросскую блузу, и ударил в спину… Каким оружием ударил?

— Не знаю. Вся спина… в крови.

— А откуда же вам известно, что эта женщина была задержана у себя налетчиком Барабаном?

— Откуда известно? Да из письма же! Из письма, которое я нашел у нее в комнате, в доме Фредерикса!

— Где? Так! В доме Фредерикса! Имеется у вас это письмо?

В эту самую минуту Сергей вспомнил, что письмо, которое он взял у старушки из дома Фредерикса, подписано фамилией, а не прозвищем Барабана.

— Имеется у вас это письмо?

— Н-нет. Я его оставил…

— Где?

— Дома.

— Позвольте узнать, — участковый ласково наклонился к нему, — а где вы живете?

— Я? Я тут остановился… на Литейном.

— Так. На Литейном. Номер дома позвольте?

— Номер дома? — Сергей назвал первую попавшуюся цифру: — Двадцать три.

— Литейный, двадцать три, — с готовностью подтвердил участковый. Он пересмотрел протокол: — Значит, вы показали, что разыскивали эту самую стенографистку и наконец узнали, что она находится в помещении, занимаемом Барабаном на Бармалеевой улице. Так. А от кого же вы это узнали?

Сергей вдруг посмотрел на него со злобой.

— Послушайте, оставьте меня! Я совсем разбит, я больше не могу. Я не скажу вам, от кого я это узнал. Я дал честное слово.

— Нет, вы не волнуйтесь, пожалуйста, — сказал участковый, — может быть, вы курите? Разрешите, я вам предложу папироску. Так. Значит, дали честное слово. Так и запишем: дал честное слово.

Он немного помолчал и потом продолжал спрашивать, сам закуривая папиросу:

— А где же вы были в момент совершения убийства?

— Я? Недалеко! Шагах, может быть, в двадцати, не больше. Я ждал ее, понимаете ли, один человек устроил, чтобы она вышла, ну, бежала, что ли, оттуда, из хазы, ночью. А меня оставили ждать на углу Малого.

— Так, так, так. Стало быть, эта самая-то хаза-то по Бармалеевой за Малым. Запишем, гражданин Веселаго… Веселаго, экая знакомая фамилия… н-ну, ладно, так… Веселаго показал, что в момент совершения убийства он находился в двадцати шагах, на углу Малого проспекта… А вам и видеть его также случалось?

— Кого?

— Да этого самого Барабана?

— Да нет же. Я же говорил, что из письма, только из письма о нем знаю.

— А других прозвищ, кроме Барабана, не знаете?

— Знаю, кажется, его фамилию… Там было еще одно письмо… впрочем, нет, просто говорили, что фамилия Качергинский.

— Качергинский?

Участковый даже потемнел, кровь прилила к лицу. Он вскочил, и выбежал в соседнюю комнату.

— Оперативный отряд! Да! Кутумова! Да, да!

Сергей посмотрел на стол, заваленный бумагами, на стены в клоповых запятых. Позади него, засунув руку за пояс, стоял и таращил сонные глаза молодой безусый милиционер.

— Много, да, да, много, опасный налетчик, — говорил в соседней комнате участковый… — а это уже как вам будет удобнее, товарищ! Проверьте, да, разумеется, потому что сведения случайные.

Он вернулся и снова сел за стол.

— Так. Отлично. А вот, между прочим, вы упомянули о том, что эта самая стенографистка, которую убили… каким же образом она попала на Бармалееву улицу?

Сергей отвел глаза от клоповой стены…

— Не знаю. В том письме, которое я достал, только приглашенье занять место, понимаете ли, место стенографистки, ведь она стенографистка отличная, ну и это письмо подписано Качергинским. Я потому и стал догадываться, что ее украли, понимаете, ведь она к себе домой не являлась больше двух недель, и это там, на Лиговке, в милиции должно быть известно.

— Так. Вероятно, известно. А вы как же, гражданин Веселаго, давно уже живете в Петрограде или приехали только для того, чтобы разыскать эту стенографистку?

— Я? Да нет, я… приехал сюда… Я не живу здесь постоянно.

— А где же вы проживаете постоянно?

Сергей замолчал. Участковый постучал косточками пальцев по столу и повторил вопрос.

— Я приехал из Тамбова, — сказал наконец Сергей. — Да, из Тамбова.

— Ах, из Тамбова? Так. Запишем: из Тамбова. А какого числа вы приехали?

— Недели две или три, не знаю. Да не все ли равно, какого числа, вот вы спрашиваете о пустяках, а я мог бы пока помочь раненой.

— Убитая уже отправлена в Петропавловскую больницу, — сказал участковый, — вы можете быть на этот счет совершенно спокойны, гражданин Веселаго! Ах да! Веселаго, именно Веселаго!

Он пощипал складки между бровями и задумался, как будто стараясь припомнить что-то.

Сергей посмотрел на него в упор, и вдруг ему снова показалось, что его голова полетела по воздуху, а тело падает к ногам безусого милиционера.

Участковый встал и прошелся по комнате.

— Поди-ка позови ко мне товарища Поппе, — сказал он милиционеру.

Тот вышел и через минуту явился с маленьким человечком в штатском платье.

— Товарищ Поппе, у вас имеется сообщение второго Гепеу о розысках бежавшего оттуда арестанта?

— Да-с, — отвечал маленький человек в штатском.

Сергей закрыл глаза: все рухнуло, он стоял в каком-то необыкновенно узком коридоре и дрожащими руками держался за трещину в стене, за клоповую запятую на обоях.

— Товарищ Поппе, — снова спросил участковый, — вы не помните, как фамилия этого арестанта?

— Нет-с, никак не припомню сейчас, — отвечал человек в штатском.

— Так будьте добры, разыщите-ка мне эту бумажку и принесите сюда.

Участковый снова закурил и принялся снимать со своей форменной куртки пылинки, волоски.

— Так вы приехали из Тамбова? М-гм. А как же случилось, что с вами нет никаких документов?

Сергей даже и не слышал, о чем его спрашивали.

— А чем же вы занимались в Тамбове?

Человек в штатском принес бумажку и подал ее через стол участковому. Тот внимательно прочел ее и поднял спокойные, участливые глаза на Сергея.

— К сожалению, я должен задержать вас, гражданин, — сказал он.

— К сожалению, — объявил приказчик, ласково глядя на Пинету, — вам придется переменить голову. У нас нет ни одной фуражки, которая подходила бы к вашей голове.

— Мама, неужели придется переменить голову? — спросил Пинета.

— Здесь нет ничего такого экстраординарного, — отвечала мама, — мне известны даже такие случаи, когда меняли не только голову… но и другое. Да, да, нечего смеяться, и другое.

На улицах огромные каменные тумбы и свет снизу, через какие-то особые стеклянные решетки.

Мама вела Пинету за руку по улицам, в небе качалась круглая голова, похожая на ярмарочные воздушные шары.

Снова магазин.

— Будьте так добры, гражданин, — сказала мама, почему-то раздувая ноздри, — подходящую голову. Видите ли, дорос до седых волос, и теперь не подходит фуражка.

«До каких седых волос? — подумал Пинета. — Я же вчера, я же третьего дня родился».

Приказчик принес голову какого-то турка или перса. Голова походила на утиное яйцо.

— Вот, пожалуйста, подходящего размера.

— Да, это подходящего размера, — определила мама.

— Мама, как же это, ведь это какой-то турок! Не могу же я в самом деле менять свою голову на голову какого-то турка.

— Никакие не турки, — отвечала мама, — пожалуйста, заверните мне эту голову.

— Прекрасная голова, — заверил приказчик, — голова масседуан, агратан, за пять копеек с бархатом. Вы будете довольны, уверяю вас!

Снова улицы, улицы, улицы.

«В чем же, черт возьми, дело, — подумал Пинета, — зачем же менять голову? Ведь можно же переменить фуражку».

Улицы исчезли. Потолок и узкое окно мелькнуло перед ним, и он снова закрыл глаза.

Кто-то постучал в двери: раз, два, три!

— Войдите! — закричал Пинета хриплым со сна голосом.

Он провел рукой по лбу и наконец очнулся.

— Кто там? Войдите!

Никто не входил. Пинета прислушался: стучали в соседнюю дверь.

Должно быть, никто не открывал, потому что спустя несколько минут Пинета услышал мужской голос:

— Откройте же. Откройте же наконец!

«Это Барабан», — догадался Пинета.

— На одну минуту, — говорил Барабан, — для делового разговора, честное слово, для делового разговора.

— Да откроешь ты или нет, стерва! — вдруг заорал он, разозлившись.

Пинета снова закрыл глаза; его как будто качало из стороны в сторону; сквозь сон он услышал, как дверь трещала под ударами.

— Ее здесь нет! — закричал Барабан. — Убежала? Выпустили? Хамы, разбойники.

Перед Пинетой вырезалось четкими буквами: убежала. Он тихонько повторил про себя: «Убежала», — попытался приподняться и сесть на постели, но снова со стоном упал назад и как будто ушел в темную комнату без окон и дверей, куда уж никак не мог проникнуть даже громкий человеческий голос.

Второй раз Пинета очнулся часов в шесть утра. Кто-то камнем бросил в стену его комнаты. Немного погодя тот же звук повторился с большей силой.

— Стреляют, что ли?

Он сполз с постели и, держась руками за все, что попадалось на пути, добрался до двери, хотел постучать, но потерял равновесие и свалился на пол.

Тут же на полу он от боли дернул ногой. Нога пришлась прямо в дверь, и дверь отворилась.

«Забыли запереть, — подумал Пинета, — должно быть, все разбежались».

Он прополз несколько шагов по коридору и добрался до соседней комнаты, той, которую раньше занимала его соседка.

И здесь дверь была отперта. Пинета встал, держась за стены, добрался до окна и расплюснул нос о стекло.

Он увидел во дворе человека, который лежал на земле, за грудой камней.

На нем была шинель с красным воротником и фуражка с красным околышем.

Воротник и околыш в одну минуту объяснили Пинете положение дел.

Человек поднимал вверх голову и старательно целился из винтовки по нему, Пинете.

Раз! И стекло разлетелось вдребезги.

Пинета, шатаясь, отошел в сторону и сел на стул. Разбитое стекло еще долго звенело у него в ушах каким-то особенным звоном.