Кое-что из прочитанного мной в этом месяце: «Искусственный интеллект» Ника Бострома, «Вопль» Алана Гинсберга, «О Гноне» Ника Лэнда.

Xронология неумолима. Стоит одновременно прочитать три совершенно независимых вещи, и становится очевидно, что между ними существует какая-то связь, и что они, как в притче о слепых и слоне, затрагивают разные аспекты одного и того же дьявольски трудновыразимого вопроса.

Этот пост — моя попытка швырнуть в вас этим слоном, разогнав его до 150 км/ч, только я отвлекаюсь на поэзию и мистицизм, и слон получается сбивающим с толку, полным символизма, причудливой литературной критики и радикальной футурологии. Если вам хочется чего-то более вменяемого, можете еще раз почитать про СИОЗС[1].

Второе, более важное предупреждение: это очень длинное эссе.

Вы все еще здесь? Тогда давайте начнем с Гинзберга:

В этой поэме меня всегда больше всего впечатлял образ цивилизации в виде самостоятельной сущности. Кажется, вот-вот увидишь его, с пальцами-армиями и глазами-окнами небоскребов…

Многие толкуют Молоха как образ капитализма. Безусловно, это часть его сущности, пожалуй, даже очень важная часть. Но все-таки чего-то этой трактовке не хватает. Капитализм, чья судьба — облако бесполого водорода? Капитализм, в котором я — сознание без тела? Капитализм, следовательно, гранитные члены?

Молох вводится в качестве ответа на вопрос — вопрос К. С. Льюиса в шуточной «иерархии философов»[2] — «что за сила совершает это?». Земля могла бы быть прекрасной, а все люди на ней — счастливыми и мудрыми. Но вместо этого у нас тюрьмы, дымовые трубы, психушки. Что за сфинкс из цемента и алюминия раскраивает людям черепа и выедает их мозг и воображение?

И Гинзберг отвечает: Молох.

В Principia Discordia есть место[3], в котором Малаклипс жалуется Богине о пороках человеческого общества. «Все причиняют друг другу боль, планета полна несправедливости, целые общества грабят группы своих же людей, матери лишают свободы сыновей, дети гибнут, брат убивает брата».

Богиня отвечает: «В чем же проблема, если вы сами этого хотите?».

Малаклипс: «Но ведь никто не хочет! Нам все это ненавистно!».

Богиня: «О. Что ж, тогда перестаньте».

В этом ответе скрыт вопрос — если все ненавидят существующий порядок, то кто его поддерживает? И Гинзберг отвечает: «Молох». Эта идея хороша не тем, что она отражает реальность, ведь никто в самом деле не думает, что за всеми бедами мира стоит древний демон Карфагена. Ее сила в том, что попытка представить себе систему в образе агента резко высвечивает, насколько это представление не соответствует действительности.

Бостром вскользь отмечает возможность существования антиутопии без диктатуры, ненавидимой всеми, включая ее лидеров, но продолжающей существовать в нетронутом виде. Нетрудно представить себе подобное государство. Пусть в нем существует два закона: первый — каждый должен в течение восьми часов в день пытать себя электрошоком. Второй — если кто-то нарушает любой из законов (включая этот), или высказывается против них, или отказывается обеспечивать их соблюдение, то каждый гражданин обязан принять участие в поимке и казни нарушителя. Предположим, что эти законы основываются на прочно устоявшихся традициях, которые настаивают на их всеобщем исполнении.

И ты, будучи гражданином этого государства, пытаешь себя по восемь часов в день, потому что знаешь, что в противном случае все остальные будут вынуждены убить тебя, потому что в противном случае их самих ждет смерть, и так далее. Этот порядок ненавистен каждому отдельному гражданину, но из-за отсутствия хорошего механизма координации он продолжает существовать. С точки зрения внешнего наблюдателя, мы можем оптимизировать систему к состоянию «все соглашаются одновременно прекратить это делать», но никто внутри системы не способен осуществить этот переход без огромного риска для собственной жизни.

Ну, хорошо, этот пример немного надуманный. Поэтому давайте рассмотрим несколько — скажем, десять — реальных примеров похожих многополюсных ловушек, чтобы убедиться в важности этой проблемы.

1. Дилемма заключенного между двумя не очень умными либертарианцами, которые снова и снова предают друг друга. Они могли бы достигнуть значительно лучшего исхода, если бы им удалось скоординироваться, но координация — это сложно. С точки зрения внешнего наблюдателя очевидно, что двусторонняя кооперация приводит здесь к лучшему результату, чем обоюдное предательство, но ни один из заключенных внутри системы не способен достичь этого исхода в одиночку.

2. Долларовые аукционы. Я писал об этом и о некоторых более изощренных версиях того же принципа в Game Theory As A Dark Art[4]. Проведя аукцион по определенным хитрым правилам[5], можно использовать недостаток координации для того, чтобы заставить кого-то заплатить 10 $ за однодолларовую банкноту. С точки зрения внешнего наблюдателя очевидно, что платить 10 $ за купюру в один доллар невыгодно. Однако внутри системы каждое отдельное решение может быть рациональным.

(Мусорки и недоступные доллары!)

3. Пример с рыбными хозяйствами из моего Анти-Либертарианского FAQ 2.0[6]:

В качестве мысленного эксперимента рассмотрим разведение рыбы в озере. Пусть у нас есть озеро с тысячей одинаковых рыбных хозяйств, у каждого из которых свой владелец.

Каждое хозяйство приносит 1000 $ в месяц. Поначалу все хорошо.

Однако каждое хозяйство производит отходы, загрязняющие воду в озере. Допустим, каждое хозяйство производит достаточно отходов для того, чтобы снизить производительность озера на 1 $ в месяц.

Тысяча хозяйств производит достаточно отходов, чтобы снизить доходность на 1000 $ в месяц, то есть, до нуля. На помощь приходит капитализм: кто-то изобретает сложную систему фильтрации, которая удаляет отходы из озера. Расходы на поддержание ее работы составляют 300 $ в месяц. Все рыбные хозяйства добровольно устанавливают ее, проблема загрязнения уходит, и теперь хозяйства приносят владельцам по 700 $ каждое — все еще вполне приличный доход.

Но один хозяин (назовем его Стивом) решает сэкономить на своем фильтре. Теперь одно хозяйство загрязняет озеро, понижая продуктивность на 1 $. Доход Стива 999 $, а у всех остальных 699 $.

Все остальные замечают, что у Стива доход выше, потому что он не тратит деньги на фильтрацию. Они начинают отсоединять свои фильтры.

Когда четыреста человек отсоединили свои фильтры, Стив стал зарабатывать 600 $ в месяц — меньше, чем если бы он и все остальные продолжали обслуживать свои фильтры! А бедные добросовестные владельцы хозяйств с фильтрами зарабатывают лишь 300 $. Стив начинает агитировать: «Погодите! Мы все должны заключить добровольное соглашение об использовании фильтров! Иначе у всех упадет продуктивность».

Все владельцы хозяйств договариваются и подписывают Соглашение о Фильтрации. Все, кроме одного негодяя. Назовем его Майк. Теперь все снова используют фильтры, кроме Майка.

Майк зарабатывает 999 $ в месяц, а все остальные 699 $ в месяц. Постепенно люди начинают приходить к мысли, что они тоже хотят зарабатывать больше, как Майк, и отсоединяют свою фильтры, сэкономив 300 $…

У человека, заинтересованного в личной выгоде, никогда не будет стимула использовать фильтр. У него есть стимул подписать соглашение, чтобы заставить всех остальных использовать фильтр, но во многих случаях есть куда более сильный стимул дождаться, пока все его подпишут, а самому отказаться. Это может привести к нежелательному равновесию, в котором такое соглашение не подпишет никто.

Чем больше я думаю об этом, тем больше мне кажется, что в этом заключается суть моего неприятия либертарианства, и что Анти-Либертарианский FAQ 3.0 будет состоять из одного этого примера, скопированного и вставленного двести раз. С точки зрения внешнего наблюдателя мы видим, что загрязнение озера приводит к плохим последствиям. Изнутри системы, ни один человек не способен предотвратить загрязнение озера, и покупка фильтра выглядит не такой уж хорошей идеей.

4. Мальтузианская ловушка, по крайней мере, рассмотренная в ее чисто теоретическом предельном случае. Представьте, что вы — одна из первых крыс, заселенных на прежде нетронутый остров. Он полон вкусных растений, и вы живете идиллической жизнью, чередуя праздность с потреблением пищи и созданием великих произведений искусства (вы — крыса из «Секрета Н.И.М.Х.»[7]).

Вы проживаете долгую жизнь, спариваетесь и заводите дюжину детей. Каждый из них заводит по дюжине своих детей и так далее. Через пару поколений, на острове живет десять тысяч крыс, достигая предельного значения с точки зрения имеющихся на нем ресурсов. Теперь еды и места для всех не хватает, и определенная часть каждого следующего поколения умирает, чтобы поддерживать стабильную численность популяции на уровне десяти тысяч.

Некоторая группа крыс бросает занятия искусством для того, чтобы посвятить большую часть своей жизни борьбе за выживание. В каждом новом поколении в этой группе умирает немного меньше крыс, чем в основной части популяции, до тех пор, пока через какое-то время искусством не занимается никто, и любая группа крыс, пытающаяся это исправить, вымирает через несколько поколений.

На самом деле, речь не только об искусстве. Любая группа более подтянутых, злобных, более настроенных на выживание по сравнению с основной популяцией крыс со временем захватит остров. Если какая-то группа из альтруизма примет решение ограничить свое потомство до двух детей на каждую пару родителей, чтобы уменьшить перенаселение, они вымрут, когда их перерожают более многочисленные противники. Если другая группа начнет практиковать каннибализм и обнаружит, что это дает им преимущество, она со временем захватит остров и закрепится.

Если какие-то крысиные ученые предскажут, что скорость исчерпания ореховых запасов острова принимает угрожающие масштабы, и вскоре их ожидает полное истощение, отдельные группы крыс могут попытаться ограничить свое потребление орехов до уровня устойчивости. Эти крысы будут вытеснены своими более эгоистичными родственниками. В конце концов, запасы орехов закончатся, большая часть крыс вымрет, и цикл начнется заново. Любая группа крыс, выступающая за принятие мер для остановки этого цикла, будет вытеснена их сородичами, для которых выступление в пользу чего угодно — бесполезная трата времени, которое можно было потратить на потребление и борьбу за выживание.

По ряду причин эволюция носит не столь ярко выраженный мальтузианский характер по сравнению с идеальной моделью, но она является примером, который можно использовать при рассмотрении других ситуаций, чтобы понять лежащие в основе принципы. С точки зрения внешнего наблюдателя, легко заметить, что крысам следует поддерживать небольшую стабильную популяцию. Изнутри системы, каждая отдельная крыса будет следовать своим генетическим императивам, и остров застрянет в бесконечном цикле подъемов и спадов.

5. Капитализм. Представьте себе капиталиста в секторе экономики с ожесточенной конкуренцией. Его рабочие в ужасных условиях шьют за ничтожную плату одежду, которую он продает с минимальной прибылью. Возможно, ему хотелось бы платить им больше или улучшить их условия труда. Но он не может, потому что это повысит себестоимость его продуктов, и конкуренты с более дешевым товаром выбьют его с рынка и сделают банкротом. Возможно, многие из его конкурентов — хорошие люди, которые тоже хотели бы платить своим рабочим больше, но пока у них нет железной гарантии того, что никто из них не предаст всех остальных, сбив свою цену, они не пойдут на это.

Как крысы, которые постепенно теряют все свои ценности, кроме чистой конкуренции, так и компании в достаточно конкурентной экономической среде вынуждены оставить все принципы, кроме оптимизации ради выгоды, или быть вытесненными с рынка компаниями, которые пошли на более высокую оптимизацию ради выгоды и поэтому могут продавать те же услуги за меньшую цену.

(Я не уверен, что люди до конца понимают ценность сравнения капитализма с эволюцией. Приспособленные компании — то есть те, которые привлекают клиентов — выживают, расширяются и подают пример, а неприспособленные — те, которые своих клиентов теряют — прогорают и вымирают вместе со своей корпоративной ДНК[8]. Закон джунглей, царящий в природе, и беспощадная эксплуатация, характерная для рынка, имеют в своей основе один и тот же механизм.)

С точки зрения внешнего наблюдателя, мы можем придумать дружелюбную индустрию, в которой все компании платят своим работникам хотя бы на уровне прожиточного минимума.

Изнутри системы такую индустрию создать невозможно.

(Молох, чья любовь — бесконечные камень и нефть! Молох, чья кровь — текущие деньги!)

6. Ловушка двойного дохода[9], ранее уже обсуждавшаяся в этом блоге. Было сделано предположение о том, что достаточно высокая конкуренция за пригородные дома в районах рядом с хорошими школами означает, что люди вынуждены пренебрегать множеством других благ — временем, проведенным дома с детьми, финансовой безопасностью — в процессе оптимизации ради повышения своей жилищно-покупательной способности, в противном случае рискуя жить в гетто.

С точки зрения внешнего наблюдателя, если все согласятся остаться на одной работе, то все получат столь же хороший дом, как и прежде, но без необходимости работать на двух работах, чтобы обеспечить его покупку. Изнутри системы, в отсутствие правительства, готового просто взять и запретить работать в двух местах, люди без второго источника дохода останутся без домов.

(Квартиры-роботы! Невидимые пригороды!)

7. Земледелие. Джаред Даймонд называет его самой большой ошибкой в истории человечества[10]. Ошибка или нет, переход к земледелию определенно не был случайностью — земледельческие цивилизации просто вытеснили кочевников: это неизбежный и непреодолимый результат конкуренции. Классическая мальтузианская ловушка. Возможно, охота и собирательство приносили больше удовольствия, вели к повышенной продолжительности жизни и были более благоприятными для процветания человечества занятиями, но в состоянии достаточно высокой конкуренции между народами, в котором земледелие с присущими ему гнетом, болезнями и эпидемиями все же предоставляет конкурентное преимущество, все станут земледельцами или последуют примеру индейцев-команчей[11].

С точки зрения внешнего наблюдателя очевидно, что все должны были выбрать более приятный путь и остаться охотниками и собирателями. Внутри системы каждое отдельное племя стоит перед выбором между земледелием или неизбежным вымиранием.

8. Гонки вооружений. Большие страны тратят от 5% до 30% своего бюджета на оборонные нужды. При отсутствии войн — за редкими исключениями имевшем место на протяжении последних пятидесяти лет — это лишь отбирает деньги у инфраструктуры, здравоохранения, образования и экономического роста. Но любая страна, которая решила сэкономить на обороне, рискует нарваться на вторжение соседней страны, которая продолжала вкладываться в нее. Поэтому практически все страны стараются выделять часть своих средств на оборону.

С точки зрения стороннего наблюдателя, оптимальное решение — мир во всем мире и роспуск всех армий. Изнутри системы, ни одна из стран не способна принудить к этому всех остальных, так что им остается лишь продолжать спускать свои деньги на ракеты, лежащие в шахтах бесполезным грузом.

(Молох, огромный камень войны! Молох, чьи пальцы — десять армий!)

9. Рак. Человеческое тело в идеале должно состоять из клеток, живущих в гармонии и распределяющих ресурсы между собой во благо всего организма. Если клетка отклоняется от этого равновесия и расходует свои ресурсы на самокопирование, она и ее потомки будут процветать, со временем вытесняя все остальные клетки и захватывая тело, что приводит к его смерти. Или ситуация может повториться, когда отдельные раковые клетки предают остальную опухоль, замедляя ее рост и приводя к стагнации.

С точки зрения внешнего наблюдателя, лучшим решением является сотрудничество клеток во избежание смерти. Изнутри системы, раковые клетки будут расти и вытеснять все остальные, и лишь существование иммунной системы сдерживает естественное стремление клеток становиться раковыми.

10. «Гонка на дно» — термин, описывающий политическую ситуацию[12], в которой отдельные юрисдикции заманивают предприятия низкими налогами и ослаблением государственного регулирования. В конечном итоге все либо приспосабливаются к конкурентным условиям — снижая налоги и ослабляя регуляции, либо лишаются бизнеса, инвестиций и рабочих мест в пользу тех, кто приспособился (после чего ответственных за это выгоняют, а на их место выбирают более уступчивое правительство).

Однако, несмотря на то, что имя себе забрал последний пример, по сути, все эти сценарии являются гонками на дно. Как только агент понимает, как приобрести конкурентное преимущество за счет принесения в жертву некоего общего блага, все его конкуренты также вынуждены принести его в жертву, в противном случае их вытеснят и заменят менее щепетильные. Таким образом, система может снова оказаться в состоянии одинаковой общей конкурентоспособности, но принесенное в жертву потеряно навсегда. С точки зрения внешнего наблюдателя, конкуренты знают, что в результате все они будут в проигрыше, но изнутри системы при условии недостатка координации это неизбежно.

Перед тем, как мы двинемся дальше, мне хотелось бы обсудить немного другой тип многоагентных ловушек. В них конкуренцию сдерживает некоторая внешняя сила, чаще всего общественное осуждение. В результате гонка не достигает самого дна — система может продолжать функционировать на довольно высоком уровне — но ее невозможно оптимизировать, и ресурсы стабильно выбрасываются на ветер. Чтобы не утомлять вас, едва начав, я ограничусь здесь четырьмя примерами.

11. Образование. В моем эссе о реакционной философии я описываю свое недовольство реформами образования:

Многие часто спрашивают, почему мы не можем реформировать систему образования. Но сейчас студенты при поступлении заинтересованы в первую очередь в престижности учебного заведения, чтобы после выпуска их с охотой брали на работу — вне зависимости от того, научат их там чему-нибудь или нет. Работодатели заинтересованы в том, чтобы заполучить выпускников самых престижных учебных заведений, чтобы всегда иметь оправдание перед начальством — вне зависимости от того, приносят ли им работники с престижным образованием большую прибыль. А учебные заведения заинтересованы в том, чтобы всеми силами повысить свой престиж и места в рейтингах — вне зависимости от того, помогает ли это студентам. Ведет ли это к огромным растратам и низкому качеству образования? Да. Способен ли условный Бог Образования заметить это и принять какие-то Указы Об Образовании, создав гораздо более эффективную систему? Легко! Но поскольку Бога Образования не существует, все будут продолжать следовать своим интересам, которые лишь отчасти коррелируют с образованием или эффективностью.

С точки зрения внешнего наблюдателя, легко сказать: «Студенты должны получать высшее образование, только если они хотят чему-то научиться, а работодатели должны смотреть на знания, а не на диплом». Изнутри системы, все поступают в полном согласии со своими интересами, и в отсутствии других стимулов система останется такой, как есть.

12. Наука. Из того же эссе:

Современное исследовательское сообщество знает, что качество их научных работ могло бы быть куда выше. Исследователи предпочитают публиковать подтверждения своих гипотез, отбрасывая отрицательные или нулевые результаты, статистическая обработка данных в силу слепой инерции производится вводящими в заблуждение и сбивающими с толку методами, а работы по воспроизведению результатов исследований либо сильно запаздывают, либо вообще не ведутся. И периодически кто-то заявляет: «Не могу поверить, что людям не хватает ума починить Науку. Ведь достаточно всего лишь заставить ученых заранее регистрировать исследования, чтобы избежать публикования только положительных результатов, сделать этот новый и очень мощный статистический метод стандартом, и повысить престиж деятельности, направленной на воспроизведение результатов экспериментов. Все это очень просто сделать, и в результате мы бы сильно ускорили научный прогресс. Видимо, я умнее, чем все эти ученые, раз это пришло в голову мне, а не им».

И да, это бы сработало с Богом Науки. Он мог бы просто издать Указ о Науке, чтобы заставить всех использовать правильные статистические методы, и другой Указ, обязующий всех высоко ценить труд тех, кто работает над проверкой воспроизводимости.

Но то, что возможно осуществить с позиции внешнего наблюдателя, может быть недостижимо изнутри системы. Ни один ученый не заинтересован в том, чтобы в одностороннем порядке начать использовать новый статистический метод для своих исследований, поскольку это понизит вероятность получения им потрясающих результатов и только запутает других ученых.

Все они заинтересованы лишь в том, чтобы это сделали все остальные, тогда они последуют общему примеру. И ни один журнал не заинтересован в том, чтобы ввести раннюю регистрацию и опубликовывать негативные результаты, потому что тогда их результаты просто будут менее интересными, чем в другом журнале, который публикует только революционные открытия. Изнутри системы, все поступают в согласии со своими интересами и будут продолжать это делать.

13. Коррупция. Я не знаю ни одного человека, который был бы твердо убежден, что предоставление государственных субсидий корпорациям ? хорошая идея. Но правительству все равно удается тратить на это (по разным оценкам) около 100 миллиардов долларов в год — что, к примеру, в три раза больше расходов на здравоохранение для малообеспеченных. Каждый, кто знаком с этой проблемой, предлагает одно и то же простое решение: уменьшить расходы на субсидии корпорациям. Почему же этого не происходит?

Члены правительства конкурируют друг с другом, стремясь добиться переизбрания или повышения в должности. Предположим, что для повышения шансов на переизбрание необходимо в том числе максимизировать пожертвования на кампанию от корпораций — возможно, на самом деле это не так, но предположим, что чиновники так думают. Если кто-то из них попытается снизить затраты на субсидии корпорациям, он может потерять их поддержку, и его обойдут чиновники, обещающие ничего не менять.

Поэтому, несмотря на то, что с точки зрения внешнего наблюдателя очевидно, что лучшим решением является ликвидирование корпоративных субсидий, его сохранение отвечает интересам каждого отдельного чиновника.

14. Конгресс. Лишь 9% американцев поддерживают его, что говорит о меньшем рейтинге[13], чем у тараканов, вшей или дорожных пробок. Однако 62% людей[14], знающих члена Палаты представителей от своего округа, поддерживают его. В теории, демократически избранному органу власти с рейтингом в 9% должно быть весьма тяжело продержаться дольше одного избирательного цикла. На практике, у каждого Представителя есть стимул заручиться поддержкой своего округа, в то же время пренебрегая всей остальной страной, в чем они, по-видимому, преуспевают.

С точки зрения внешнего наблюдателя, каждому конгрессмену следует заботиться только о благе народа. Внутри системы приходится делать то, что приносит победу на выборах.

Все вышеописанные многополюсные ловушки объединяет общий принцип. В некоторой конкурентной среде, оптимизация в которой идет в пользу некоторого Х, возникает возможность пожертвовать каким-то другим благом для повышения своего X. Те, кто пользуются ей — процветают. Те, кто отказываются — вымирают. В конце концов, все остаются на прежнем уровне относительно друг друга, но общее положение становится хуже, чем прежде. Процесс будет продолжаться до тех пор, пока не останется ничего, чем можно было бы пожертвовать — другими словами, пока человеческая изобретательность не исчерпает все возможные способы сделать все еще хуже.

При достаточно сильной конкуренции (1-10) каждый, кто отказывается жертвовать всеми своими ценностями, вымирает — вспомните о бедных крысах, отказавшихся бросать занятия искусством ради выживания. Это и есть пресловутая мальтузианская ловушка, в которой всем остается лишь бороться за средства к существованию.

При недостаточно сильной конкуренции (11-14) мы можем наблюдать лишь ситуацию, в которой любые попытки оптимизации сталкиваются с упорным сопротивлением — здесь и научные журналы, которые не имеют возможности повысить качество издаваемых статей, и законодатели, которые не способны взяться за дело всерьез и остановить субсидирование корпораций.

Хоть это и не сводит жизнь людей к борьбе за существование, однако каким-то странным образом это лишает их свободы воли.

Любой, даже самый посредственный писатель или философ, считает своим долгом написать собственную утопию. Многие из них и в самом деле выглядят вполне пригодными для жизни. На самом деле, даже если выбирать между двумя диаметрально противоположными друг другу утопиями, с высокой вероятностью любая из них будет выглядеть значительно лучше мира, в котором мы живем.

Становится немного неловко от того, что даже посредственные мыслители способны придумать устройство мира получше нынешнего. Конечно, в большинстве случаев все не так просто.

Многие утопии стараются замять сложные проблемы, другие вовсе развалились бы спустя десять минут после реализации.

Но позвольте мне предложить пару «утопий», лишенных подобных недостатков:

*Утопия, в которой правительство вместо того, чтобы выплачивать огромные субсидии корпорациям, не выплачивает огромные субсидии корпорациям.

*Утопия, в которой армии всех стран вполовину меньше, чем сейчас, а сэкономленные средства расходуются на развитие инфраструктуры.

*Утопия, в которой все больницы пользуются общей системой электронных медицинских карт, или хотя бы системами, которые могут обмениваться информацией, чтобы у врачей была возможность получить данные о результатах обследования вас врачом на прошлой неделе в другой больнице, вместо того, чтобы заставлять вас снова проходить те же самые дорогостоящие обследования.

Я не думаю, что много кто выступит против этих утопий. Если они не воплощаются в жизнь, то вряд ли из-за того, что люди их не поддерживают. Уж точно не из-за того, что никому это не приходило в голову, потому что это только что пришло в голову мне, и я сомневаюсь, что это мое «открытие» будет воспринято как какое-то откровение, или как-то изменит мир.

Практически любой человек, чей IQ превышает температуру горячей воды в кране[15], способен создать проект утопии. Наша система не является утопией потому, что ее проектировал не человек. Подобно тому, как, глядя на засушливую местность, можно определить русло будущей реки, предположив, что вода будет подчиняться гравитации, точно так же, глядя на цивилизацию, можно понять формы ее будущих социальных институтов, предположив, что люди будут реагировать на стимулы, следуя своим интересам.

Однако это значит, что как форма реки не была спроектирована из соображений красоты и удобства навигации, но сформировалась под влиянием случайным образом определенной формы местности, так и социальные институты не были спроектированы из соображений процветания или справедливости, но сформировались под влиянием случайным образом определенных начальных условий.

Подобно тому, как люди могут выравнивать землю и строить каналы, они могут менять ландшафт стимулов и побуждений, чтобы создавать более совершенные социальные институты. Но это происходит лишь тогда, когда у них самих имеются к тому стимулирующие и побуждающие факторы, что верно не всегда. В результате в самых разных и необычных местах появляются достаточно бурные притоки и пороги.

А теперь я внезапно поменяю тему со скучных рассуждений о теории игр и расскажу про, пожалуй, самый близкий к мистическому опыту случай в моей жизни.

Как и полагается любому хорошему мистическому опыту, он был получен мной в Вегасе. Я стоял на вершине одной из множества его высоток, глядя вниз на город, сияющий во тьме. Если вы никогда не были в Вегасе, это выглядит просто потрясающе. Небоскребы и огни во всевозможных сочетаниях, причудливые и прекрасные, теснящиеся вплотную друг к другу. И в моей голове были две совершенно четкие мысли:

Как прекрасно, что мы способны создавать такое.

Какой позор, что мы это создали.

В смысле, каким образом можно считать создание гигантских сорокаэтажных моделей Венеции, Парижа, Рима, Египта и Камелота, наполненных тиграми-альбиносами, бок о бок друг с другом посреди самой суровой пустыни в Северной Америке хоть сколько-нибудь разумной тратой и без того ограниченных ресурсов, доступных нашей цивилизации?

И мне подумалось, что, может быть, нет на Земле такой философии, которая бы одобряла существование Лас-Вегаса. Даже объективизм, к которому я обычно прибегаю в тех случаях, когда мне необходимо придумать обоснование крайностям капитализма, по крайней мере основывается на убеждении в том, что капитализм улучшает жизни людей. Генри Форд был добродетелен, потому что он дал возможность приобрести автомобиль множеству людей, которым это прежде было не по карману, и тем самым улучшил качество их жизни. Что делает Вегас? Обещает кучке простаков легкие деньги и оставляет их с носом.

Существование Лас-Вегаса не было частью чьего-то плана по гедонистической оптимизации человечества. Лас-Вегас существует благодаря особенностям устройства дофаминергических систем[16] вознаграждения, а также неоднородной микроструктуре среды правового регулирования и принципу «точек Шеллинга». Рациональный проектировщик, взвешивая эти факторы с точки зрения внешнего наблюдателя, мог бы подумать: «Хм, в устройстве дофаминергических систем вознаграждения есть особенности, из-за которых некоторые действия с небольшими отрицательными соотношениями между риском и выгодой приобретают эмоциональную валентность, связанную с небольшими положительными соотношениями между риском и выгодой, следует научить людей быть осторожнее с такими действиями». Люди изнутри системы, следуя стимулам, вызванным этими фактами, думают: «Давайте построим посреди пустыни сорокаэтажный дворец в стиле древнеримской архитектуры, наполненный тиграми-альбиносами, и станем немного богаче тех, кто этого не сделал!»

Подобно руслу реки, скрытому в форме местности еще до того, как над ней прольется первый дождь, истоки Цезарь-Паласа таились в нейробиологии, экономике и системах правового регулирования задолго до его существования. Предприниматель, построивший его, всего лишь заполнял призрачные очертания настоящим бетоном.

И весь наш поразительный технологический и умственный потенциал, всю гениальность человечества мы растрачиваем на прописывание линий, начертанных едва развитыми клеточными рецепторами и слепыми силами экономики, словно боги под властью идиота.

Некоторые люди получают мистический опыт и видят Бога. Там, в Лас-Вегасе, я увидел Молоха.

(Молох, чей мозг — чистая механика! Молох, чья кровь — текущие деньги!

Молох, чья душа — электричество и банки! Молох, чьи небоскребы выстроились на длинных улицах, как бесконечные Иеговы!

Молох! Молох! Квартиры-роботы! невидимые пригороды! остовы сокровищниц! невидящие столицы! бесовская промышленность! призрачные народы!)

…гранитные члены!

IV.

В Apocrypha Discordia говорится:

Время течет подобно реке. Иначе говоря, под откос. Это видно по тому, как все вокруг стремительно летит под откос. Следовало бы оказаться где-то в другом месте, когда мы достигнем моря.

Давайте попробуем воспринять эту шутку абсолютно буквально и посмотрим, что из этого выйдет.

Прежде мы сравнили траекторию стимулов с руслом реки. Направление «под откос» подходит: ловушки появляются, когда возникает возможность обменять некоторую ценность на конкурентное преимущество. Когда это сделают все, преимущество исчезает — но пожертвованная ценность потеряна навсегда. Таким образом, каждый шаг в танце Плохой Координации делает вашу жизнь хуже.

Однако мы не только до сих пор не достигли моря, но и, кажется, на удивление часто движемся вверх по течению. Почему положение вещей не ухудшается все больше и больше вплоть до выхода на уровень борьбы за выживание? Мне приходят в голову три плохих причины — избыток ресурсов, физические ограничения и максимизация полезности, плюс одна хорошая — координация.

1. Избыток ресурсов. Глубины океана — ужасное место, где мало света, не хватает ресурсов, и маленькие отвратительные организмы[17] поедают друг друга или паразитируют друг на друге. Но время от времени происходит чудо — на дно океана опускается китовая туша. О таком количестве пищи организмы, которые его находят, могли лишь мечтать. Наступает кратковременное раздолье, в течение которого пара существ, первыми нашедших кита, наедаются до отвала. Со временем тушу находят другие животные, начинают быстро размножаться в останках кита, постепенно поедая их, после чего все грустно вздыхают и возвращаются к жизни в условиях смертельной ловушки Мальтуса.

(Slate Star Codex: Ваш источник мрачных китовых метафор с июня 2014[18])

Это как если бы одну из тех групп крыс, что забросили искусство ради выживания, неожиданно переместили на новый пустой остров со значительно большей ресурсной базой, где они могут снова начать жить в мире и создавать культурные шедевры.

Это эпоха китопадения, эпоха избыточных ресурсов, эпоха, в которой мы неожиданно получаем километровую фору перед Мальтусом. Выражаясь словами  [Робина]  Хэнсона, это время мечты[19].

До тех пор, пока недостаток ресурсов не заставляет нас воевать друг против друга за право на жизнь, мы можем заниматься неоптимальными глупостями вроде искусства, музыки, философии и любви, не находясь под постоянной угрозой вытеснения безжалостными машинами для убийства.

2. Физические ограничения. Представьте себе максимизирующего доходы рабовладельца, который решил сэкономить на питании для своих рабов или заставить их работать без перерывов на сон. Он очень быстро обнаружит, что продуктивность его рабов многократно упала, и никакое количество ударов хлыстом ее не восстанавливает. Со временем, попробовав разные стратегии, он может выяснить, что его рабы выдают наилучшие результаты, если у них есть пища и время на отдых и сон. Не потому, что рабы ленятся — предположим, что страх наказания достаточно велик, чтобы они выкладывались полностью — но просто потому, что у человеческого тела есть некоторые физические ограничения, которые не дают скупости хозяина выходить за определенные рамки. Таким образом, «гонка на дно» не достигает настоящего этического дна, останавливаясь, когда исчерпаны пределы физических возможностей.

Джон Моэс, историк рабовладения, развивает эту мысль и пишет о том, что наиболее привычные нам представления о рабстве, почерпнутые нами из истории Юга США, являются исторической аномалией, и, вероятно, экономически неэффективны. В большинстве форм рабства, существовавших на протяжении истории — особенно в древности — рабам было принято платить за труд, с ними хорошо обращались и им часто предоставляли свободу.

Он утверждает, что это было результатом рационального экономического расчета. Рабов можно стимулировать кнутом или пряником, и кнут не особенно эффективен. За рабами нельзя наблюдать постоянно, и очень сложно понять, ленится раб или нет (или даже станет ли он работать лучше после наказания). Если вы захотите, чтобы ваши рабы занялись чем-то посложнее, чем сбор хлопка, у вас возникнут серьезные проблемы с мониторингом — как вы будете получать выгоду от раба-философа? Будете изо всех сил стегать его хлыстом, пока он не придумает теорию Добра, чтобы вы могли написать книгу и продавать ее?

Древним решением этой проблемы — и, возможно, ранним источником вдохновения для Фнаргла[20] — было дать рабу свободу заниматься любым делом, которое покажется ему интересным и прибыльным, а затем забирать себе часть его доходов. Кто-то принимал решение работать в мастерской хозяина и получал зарплату по результатам своего труда. Кто-то другой отправлялся искать свой путь в мире и посылал хозяину часть своих заработков. А иногда рабу называли цену за его свободу, и тот шел работать, чтобы однажды выкупить себя.

Моэс идет еще дальше и заявляет, что эти системы были настолько выгодными, что на Юге США постоянно тлела идея попробовать что-нибудь подобное. Факт того, что в реальности использовался метод кнутов и цепей, вызван не столько экономическими соображениями, сколько расистами в правительстве, которые жестко расправлялись с выгодными, но несколько далекими от идеи о господстве белой расы попытками освободить рабов и выстроить с ними более равноправное сотрудничество.

Поэтому в данном случае гонка на дно, в которой соревнующиеся плантации становятся все более и более жестокими по отношению к своим рабам ради максимизации конкурентоспособности, останавливается из-за физических ограничений, благодаря которым жестокость в какой-то момент перестает увеличивать производительность раба.

Можно привести еще один пример: основная причина, по которой мы сейчас не испытываем мальтузианский демографический взрыв, заключается в том, что женщины могут рожать только один раз в девять месяцев. Если бы члены всевозможных религиозных сект, делающих ставку на многодетные семьи, могли размножаться при помощи ксерокопии, то у нас бы были серьезные проблемы, однако в реальности они могут причинять лишь небольшое количество ущерба за поколение.

3. Максимизация полезности. Вплоть до текущего момента мы рассуждали в терминах дихотомии «сохранение ценностей/победа в конкуренции» и полагали, что оптимизация в пользу второго уничтожает первое.

Но многие из важнейших конкурентных гонок/процессов оптимизации в современной цивилизации напрямую связаны с человеческими ценностями. Победа в капитализме частично обуславливается удовлетворением ценностей потребителей; победа в демократии — удовлетворением ценностей избирателей.

Предположим, что у нас есть плантация кофе где-то в Эфиопии, на которой эфиопы выращивают кофейные зерна, продающиеся затем в США. Допустим, что она ожесточенно борется за существование с другими плантациями и готова пожертвовать всеми ценностями, которыми только можно, ради того, чтобы чуть-чуть вырваться вперед.

Но она не может значительно пожертвовать качеством производимого кофе — в противном случае американцы не будут его покупать. И она не может значительно пожертвовать зарплатами или условиями труда — в противном случае эфиопы не будут на ней работать. И, на самом деле, часть процесса конкуренции-оптимизации заключается в изобретении наилучших способов привлечения рабочих и потребителей — до тех пор, пока это не стоит слишком много денег. Что ж, пока все звучит весьма многообещающе.

Но важно помнить о том, насколько хрупко это благоприятное равновесие.

Предположим, что владельцы плантации находят токсичный пестицид, увеличивающий урожай, но вызывающий у потребителей проблемы со здоровьем. Однако потребители еще не знают об этом пестициде, и государство еще не успело отрегулировать его использование. Теперь у нас есть крохотное расхождение между «продавать американцам» и «удовлетворять ценностям американцев», поэтому, конечно, ценностями американцев пожертвуют.

Или предположим, что в Эфиопии случился всплеск рождаемости, и за каждое рабочее место соревнуется пятеро человек. Теперь компания может позволить себе снизить зарплаты и установить максимально жестокие условия труда — какие только позволят физические ограничения. Как только у нас появилось расхождение между «предоставлять работу эфиопам» и «удовлетворять ценностям эфиопов», кажется, ценности эфиопов тоже не ждет ничего хорошего.

Или предположим, что кто-то изобрел робота, который может собирать кофе быстрее и дешевле, чем человек. Компания увольняет всех своих сотрудников и отправляет их на улицы. До тех пор, пока полезность эфиопов не является необходимой для получения выгоды, все поводы содержать их исчезают.

Или предположим, что у нас есть нечто очень ценное — но не для сотрудников или потребителей. Может быть, плантации находятся в ареале обитания редкой тропической птицы, которую хотят сохранить защитники окружающей среды. Может быть, они находятся на родовом захоронении какого-то племени — не того, члены которого трудятся на плантации — но другого, которое хочет, чтобы к нему относились с уважением. Может быть, выращивание кофе как-нибудь способствует глобальному потеплению. Поскольку эта ценность не мешает американцам покупать это кофе, а эфиопам — выращивать его, она будет принесена в жертву.

Я знаю, что «капиталисты иногда скверно поступают» — не самая оригинальная мысль. Но я хочу подчеркнуть, что это не всегда значит «капиталисты жадные». То есть, иногда они действительно жадные. Но порой они просто находятся в среде c достаточно интенсивной конкуренцией, в которой все, не поступающие скверно, будут вытеснены и заменены теми, у кого с этим нет проблем. Практики ведения бизнеса устанавливает Молох; больше ни у кого здесь выбора нет.

(Я весьма поверхностно знаком с трудами Маркса, но, насколько я понимаю, он весьма и весьма хорошо осознает эту проблему, и те, кто сокращают его тезисы до «капиталисты жадные», оказывают ему медвежью услугу.)

И хотя мы достигли достаточно глубокого понимания проблем в случае с капитализмом, наличие тех же самых проблем в демократической системе обычно признается куда реже. Да, в теории демократия — это оптимизация ради счастья избирателей, коррелирующая с принятием хороших политических решений. Но как только между хорошими политическими решениями и избираемостью появляется малейшее расхождение, хорошими политическими решениями обязательно пожертвуют.

Например, постоянно растущие сроки нахождения в тюрьмах нельзя назвать справедливыми ни по отношению к заключенным, ни по отношению к обществу, которому приходится оплачивать эти сроки. Политики не хотят заниматься этой проблемой, потому что они не хотят, чтобы их обвинили в мягкости к преступникам, и если хотя бы один заключенный, который благодаря им выйдет на свободу раньше, когда-нибудь сделает что-либо плохое (а по статистике кто-то непременно сделает), то по всем каналам будут вещать про то, что «Выпущенный на свободу благодаря политике конгрессмена Такого-то заключенный убил семью из пяти человек, как Такой-то может спать спокойно по ночам — не говоря уже о том, чтобы заявлять, что он заслуживает переизбрания?». Поэтому, даже если снижение количества заключенных — правильное решение (а это действительно так), его будет весьма тяжело реализовать.

(Молох, непостижимая тюрьма! Молох, скрещенные кости бездушных застенков и Конгресс печалей! Молох, чьи строения — приговор! Молох оглушенных правительств!)

Превращение «удовлетворения потребителей» и «удовлетворения граждан» в результат процесса оптимизации было одним из величайших достижений цивилизации и причиной, по которой капиталистические демократии настолько превосходят другие системы. Но хоть мы и связали Молоха, сделав его нашим слугой, его путы не так уж прочны, и мы иногда обнаруживаем, что то, что он делает для нас, приносит выгоду скорее ему, нежели нам.

4. Координация.

Противоположность ловушки — сад.

Любую проблему легко решить с позиции внешнего наблюдателя, поэтому если все соберутся в суперорганизм, этот суперорганизм сможет решать проблемы легко и непринужденно. Тогда напряженная конкуренция между агентами сменилась бы садом, в котором есть садовник, способный распределять ресурсы и удалять элементы, которые не вписываются в структуру.

Я уже отмечал в Анти-Либертарианском FAQ, что государство легко может решить проблему загрязнения на рыбных фермах. Наиболее известным решением Дилеммы заключенного является наличие босса мафии (играющего роль правителя), который угрожал бы расстрелом любому заключенному, сотрудничающему со следствием. Решение проблемы компаний, которые загрязняют окружающую среду и вредят здоровью собственных сотрудников, заключается во введении государственных ограничений. Государства решают проблему гонки вооружений внутри страны, поддерживая монополию на использование насилия, и очевидно, что если в мире когда-либо появится по-настоящему эффективное мировое правительство, то наращивание военной мощи отдельными странами довольно быстро сойдет на нет.

Два активных ингредиента правительства — это законы и насилие, или, в более широком смысле, соглашения и механизм принуждения к их исполнению. Многие другие структуры помимо государств также содержат эти ингредиенты, и потому могут действовать как механизмы координации, избегая ловушек.

Например, поскольку студенты конкурируют друг с другом (иногда напрямую — в случае, если оценки студентов зависят от их рейтинга относительно других студентов, но хотя бы косвенно всегда: при приеме в колледжи, устройстве на работу и т.д.), каждый отдельный студент находится под большим давлением, побуждающим его к списыванию на экзаменах. Учителя и школа играют роль государства, поскольку они имеют правила (например, против списывания) и обладают возможностью наказывать студентов, нарушающих эти правила.

Но самозарождающиеся среди студентов общественные структуры также в каком-то смысле могут быть государствами. Если студенты бойкотируют списывающих и выражают недоверие к ним, то можно говорить о существовании правила («не списывай») и механизма принуждения к его исполнению («иначе мы объявим тебе бойкот»).

Социальные кодексы, джентльменские соглашения, промышленные гильдии, криминальные организации, традиции, дружеские отношения, школы, корпорации, религии — все это координирующие институты, которые оберегают нас от ловушек, меняя влияющие на нас стимулы.

Однако эти институты не только стимулируют других, но и сами подвержены влиянию стимулов. Это большие организации, состоящие из множества людей, соревнующихся за рабочие места, статус, престиж и тому подобное — нет причин полагать, что у них есть иммунитет от все тех же многополюсных ловушек, и его действительно нет. В теории, государства могут оберегать корпорации, граждан и других агентов от некоторых ловушек, но, как мы уже видели раньше, существует немало ловушек, в которые могут попасть сами государства.

Соединенные Штаты пытаются разрешить эту проблему путем создания нескольких уровней правительства, незыблемых конституционных законов, системы сдержек и противовесов между разными ветвями власти, а также используя ряд других приемов.

Саудовская Аравия выбрала другой подход. Они просто поставили одного парня во главу всего.

В этом заключается один из аргументов в пользу монархии, имеющий весьма дурную славу (на мой взгляд, незаслуженно). Монарх — беспристрастный мотиватор. Он действительно находится на позиции внешнего наблюдателя, он существует извне и свыше любой системы. Он навсегда победил во всех соревнованиях и не имеет конкурентов. Он, таким образом, полностью свободен от Молоха и его стимулов, которые в противном случае заранее предопределяли бы все его побуждения. За исключением небольшого числа глубоко теоретических конструкций, наподобие моего Shining Garden[21], монархия — единственная система, в которой это возможно.

Но тогда, вместо того, чтобы следовать случайному набору стимулов и побуждений, мы следуем прихотям одного человека. Комплекс отелей и казино «Цезарь-Палас» — безумная трата ресурсов, но и реальный Гай Юлий Цезарь Август Германик[22] был весьма далек от образа идеального доброжелательного рационального центрального планировщика.

Ось «авторитаризм-антиавторитаризм»[23] на политическом компасе — компромисс между тиранией и дискоординацией. Вы можете выбрать кого-то, кто будет координировать абсолютно все с позиции внешнего наблюдателя — но тогда вы рискуете получить Сталина. И вы можете отказаться от любой централизованной власти — но тогда ничто не сбережет вас даже от самых дурацких многополюсных ловушек, какие только могут прийти на ум Молоху.

Либертарианцы приводят убедительные аргументы в пользу одной стороны, а неореакционеры — в пользу другой, но я предполагаю, что, как и в ситуации с большинством других компромиссов, мы можем лишь зажать наши носы и признать, что это действительно сложная проблема.

V.

Давайте вернемся к нашей цитате из Apocrypha Discordia:

Время течет подобно реке. Иначе говоря, под откос. Это видно по тому, как все вокруг стремительно летит под откос. Следовало бы оказаться где-то в другом месте, когда мы достигнем моря.

Что для нас в этой ситуации будет означать достижение моря?

Многополюсные ловушки — гонки на дно — угрожают уничтожить все человеческие ценности. Пока что их сдерживают физические ограничения, избыток ресурсов, максимизация полезности и координация.

Направление, в котором течет эта метафорическая река, соответствует течению времени, и наиболее важные изменения в человеческой цивилизации с течением времени связаны с технологическим развитием. Тогда актуальным является вопрос, как технологическое развитие влияет на нашу склонность попадать во многополюсные ловушки.

Я описывал ловушки следующим образом:

…В некоторой конкурентной среде, оптимизация в которой идет в пользу некоторого Х, возникает возможность пожертвовать каким-то другим благом для повышения своего X. Те, кто пользуются ей — процветают. Те, кто отказываются — вымирают. В конце концов, все остаются на прежнем уровне относительно друг друга, но общее положение становится хуже, чем прежде. Процесс будет продолжаться до тех пор, пока не останется ничего, чем можно было бы пожертвовать — другими словами, пока человеческая изобретательность не исчерпает все возможные способы сделать все еще хуже.

Эта фраза «возникает возможность» не предвещает ничего хорошего. Технологии только и делают, что открывают новые возможности.

Стоит лишь разработать нового робота, и внезапно у кофейных плантаций появится «возможность» автоматизировать сбор урожая и уволить всех своих эфиопских рабочих. Стоило только разработать ядерное оружие, и внезапно страны вступили в гонку вооружений, чтобы не отставать друг от друга по их количеству. Загрязнение атмосферы ради ускорения производства стало проблемой лишь после изобретения парового двигателя.

Предел многополюсных ловушек при технологическом прогрессе, стремящемся к бесконечности, равняется «все очень плохо».

Многополюсные ловушки на данный момент сдерживают физические ограничения, избыток ресурсов, максимизация полезности и координация.

Физические ограничения наиболее очевидным образом преодолеваются в результате технологического развития. Старая проблема рабовладельца — его рабам нужно есть и спать — легко решается Сойлентом[24] и модафинилом. Проблему поиска сбежавших рабов решает GPS. Проблему повышенного стресса, снижающего эффективность рабского труда, решает Валиум. Ничто из этого не идет на пользу самим рабам.

(Или можно просто придумать робота, которому еда и сон вообще не нужны. О том, что после этого будет с рабами, и говорить не приходится.)

Другим примером физического ограничения был предел «один ребенок за девять месяцев», что было преуменьшением — на самом деле это скорее «один ребенок за девять месяцев, плюс желание поддерживать и ухаживать за беспомощным и крайне требовательным человеческим существом в течение восемнадцати лет». Это несколько остужает пыл даже самых ревностных религиозных сект с посылом «плодитесь и размножайтесь».

Однако, согласно Бострому:

При этом можно ожидать, что в долгосрочной перспективе технологическое развитие и экономическое благополучие приведут к возвращению в исторически и экологически нормальное состояние, при котором у населения планеты снова начнется жизнь впритык в отведенной ему нише. Если это кажется парадоксальным в свете отрицательной связи между богатством и рождаемостью, которую мы сейчас наблюдаем в мировом масштабе, нужно напомнить себе, что современная эпоха — очень короткий эпизод в истории человечества, по сути, аберрация.

Поведение людей еще не успело приспособиться к современным условиям. Мы не только не пользуемся очевидными способами повысить свою совокупную приспособленность (такими, например, как донорство сперматозоидов и яйцеклеток), но еще и активно подавляем фертильность, используя контроль над рождаемостью. С точки зрения эволюционной приспособленности здорового сексуального влечения достаточно для совершения полового акта таким способом, который позволяет максимизировать репродуктивный потенциал; однако в современных условиях большое преимущество с точки зрения естественного отбора давало бы более выраженное желание стать биологическим родителем как можно большего количества детей. В наше время это желание подавляется, как и другие черты, стимулирующие нашу склонность к продолжению рода. Однако культурное приспособление может навредить биологической эволюции. В некоторых сообществах, например гуттеритов или сторонников христианского движения Quiverfull, сложилась наталистская[25] культура поощрения больших семей, и, как следствие, они быстро растут… Из-за взрывного развития искусственного интеллекта, казалось бы, долгосрочный прогноз быстро перестанет быть столь долгосрочным. Программное обеспечение, как мы знаем, легко копируется, поэтому начнут стремительно появляться популяции имитационных моделей мозга или систем ИИ — буквально за минуты, а не десятилетия и века,— что совершенно истощит земные аппаратные ресурсы.

Как обычно, когда вы имеете дело с особенно продвинутыми трансгуманистами, под «земными аппаратными ресурсами» следует понимать в том числе «атомы, бывшие когда-то частью вашего тела».

Мысль о том, что биологическая или культурная эволюция способна вызвать демографический взрыв — в лучшем случае забава для философов. Мысль о том, что на это способен технологический прогресс, звучит правдоподобно и приводит в ужас. Теперь мы видим, как физические ограничения естественным образом связаны с излишками ресурсов — возможность очень быстро создавать новых агентов означает, что при отсутствии координации, необходимой для введения соответствующих ограничений и запретов, люди, которые пользуются этой возможностью, будут вытеснять остальных до тех пор, пока все они не достигнут предельной вместимости и не застрянут на уровне борьбы за выживание.

Таким образом, излишки ресурсов, которые до сих пор были подарком технологического прогресса, на достаточно высоком уровне развития технологий становятся его жертвами.

Максимизация полезности, и без того всегда находящаяся в неустойчивом положении, оказывается под еще большей угрозой. Вопреки непрекращающимся спорам, я по-прежнему считаю очевидным то, что роботы отберут у людей рабочие места, или по крайней мере резко понизят заработные платы (что при условии наличия МРОТ также уменьшает количество доступных людям рабочих мест).

Как только роботы научатся выполнять любую работу, которую может выполнять человек с IQ 80, только лучше и дешевле, больше не будет смысла нанимать людей с IQ 80. Как только роботы научатся выполнять любую работу, которую может выполнять человек с IQ 120, только лучше и дешевле, больше не будет смысла нанимать людей с IQ 120. Как только роботы научатся делать все, что может человек с IQ 180, только лучше и дешевле, больше не будет смысла нанимать людей вообще, если таковые еще останутся к тому моменту, что крайне маловероятно.

На ранних этапах процесса капитализм все более и более отходит от своей прежней роли процесса оптимизации, соблюдающего человеческие интересы. Теперь же большая часть людей полностью исключена из числа тех, достижение чьих ценностей преследует капитализм. Их труд не имеет ценности, и поскольку в отсутствие внушительных размеров системы социального обеспечения непонятно, откуда у них могут быть деньги, их ценность в качестве потребителей также невелика. Капитализм оставил их за бортом. По мере того, как расширяется категория людей, которых можно заменить роботами, капитализм оставляет за бортом все больше и больше людей, до тех пор, пока за бортом не окажется всё человечество, опять-таки в том невероятном случае, если мы все еще существуем к этому моменту.

(Существуют сценарии, при которых небольшое количество капиталистов, владеющих роботами, останется в выигрыше, но подавляющему большинству населения не повезет в любом случае.)

Уязвимость демократии менее очевидна, но здесь имеет смысл вернуться к абзацу из Бострома о движении Quiverfull. Это крайне религиозные христиане, которые считают, что Богу угодно, чтобы они заводили как можно больше детей; численность отдельной семьи у них может превышать десять человек. Их статьи содержат подробные расчеты[26], демонстрирующие, что если сейчас их численность составляет два процента от всего населения, но при этом каждая их семья в среднем будет обзаводиться восемью детьми, в то время как у всех остальных в среднем будет лишь двое, то через три поколения члены Quiverfull будут составлять половину населения страны.

Это хитрая стратегия, но у нее есть слабое место: судя по тому, насколько много блогов бывших членов Quiverfull я обнаружил, пока искал эту статистику, даже в пределах одного поколения процент сохранения их членов в движении выглядит довольно малообещающе. В одной из своих статей они признают, что 80% людей, бывших очень религиозными в детстве, покидают церковь по мере взросления (хотя, конечно, они выражают уверенность в том, что их движение способно на большее). И этот процесс не симметричен — 80% детей, росших в семьях атеистов, не становятся членами Quiverfull.

Похоже, что, пусть они и быстрее распространяют свои гены, мы лучше распространяем свои мемы, и это дает нам решающее преимущество.

Но нам тоже следовало бы опасаться этого процесса. Отбор мемов происходит с тем расчетом, чтобы люди как можно лучше воспринимали и распространяли их — поэтому, подобно капитализму и демократии, процессы меметической оптимизации лишь косвенно заинтересованы в приумножении нашего счастья, однако ничто не мешает появлению расхождения между нашими ценностями и их главной целью.

Письма счастья, городские легенды, пропаганда и вирусный маркетинг — примеры мемов, которые не удовлетворяют нашим ценностям (поскольку не несут в себе ни пользы, ни истины), но при этом все равно способны распространяться подобно вирусам.

Я надеюсь, что не вызову здесь особых споров, если скажу, что та же самая идея применима к религиям. Религии, по сути, представляют собой наиболее простую форму меметического репликатора — «Верь в это утверждение и передавай его всем, кого знаешь, или будешь обречен на вечные муки». Своеобразная разновидность этой идеи, получившая название «василиск»[27], была недавно забанена[28], и многие по-прежнему шутят над этой «чрезмерно острой реакцией», но, возможно, если бы сисадмин Иисуса проявил в свое время подобную бдительность, сейчас все было бы совсем иначе.

Продолжающиеся в обществе «дискуссии» о креационизме, реальности глобального потепления и ряде других подобных тем говорят нам о том, что факт существования мемов, чьи способности к распространению не зависят от их истинности, оказывает значительное влияние на политическую сферу. Возможно, эти мемы распространяются из-за того, что они обращаются к популярным предрассудкам, возможно, из-за того, что они простые, возможно, из-за того, что они эффективно разделяют людей[29] на два разных лагеря, а может, по целому ряду других причин.

Суть вот в чем: представьте себе страну, в которой существует огромное количество лабораторий по разработке биологического оружия, в которых день и ночь не покладая рук трудятся люди, изобретая все новые возбудители инфекций. Их существование, равно как и их право сбрасывать любые их изобретения прямо в водоснабжение, охраняется законом. Кроме того, вся страна связана самой совершенной системой общественного транспорта в мире, которой каждый день пользуются все ее жители, так что любой новый патоген может мгновенно распространиться по всей стране. Можно ожидать, что ситуация в городе довольно быстро станет тяжелой.

Что ж, у нас есть тьма тьмущая мозговых центров, изобретающих все более новые и эффективные формы пропаганды. И у нас есть защищенная конституцией свобода слова. И у нас есть интернет. Так что у нас, похоже, большие проблемы.

(Молох, чье имя — Разум!)

Кто-то пытается поднимать уровень здравомыслия[30], но таких людей меньше, чем людей, создающих все более новые, все более восхитительные способы запутывать людей и обращать их в новые верования, раскладывая по полочкам и эксплуатируя каждый предрассудок, каждую эвристику, каждый грязный риторический трюк.

Поэтому, в то время как уровень развития технологий (к которым я отношу также знания психологии, социологии, общественных связей и т.д.) стремится к бесконечности, власть правдоподобности над правдой усиливается, и перспективы настоящей «демократии снизу» выглядят неважно. В худшем случае власть может научиться вырабатывать бесконечное количество харизмы по первой необходимости. Если для вас это звучит не так уж плохо, то вспомните, чего смог достичь Гитлер, знаменитый своим высочайшим уровнем харизмы, которая все же не достигала бесконечности.

(Альтернативная формулировка для любителей Хомского[31]: развитие технологий увеличивает эффективность производства согласия[32], подобно тому, как оно увеличивает эффективность производства всего остального.)

Остается лишь координация. И технологии несут возможность значительно облегчить координацию. Люди могут использовать Интернет, чтобы поддерживать связь друг с другом, создавать политические движения и разбиваться на микросообщества[33].

Но координация работает лишь до тех пор, пока на стороне координирующихся не менее 51% власти, и пока вы не придумали какой-нибудь гениальный способ обеспечить ее невозможность.

Сначала о втором. В своем позапрошлом посте со ссылками я писал:

Последнее изобретение нашего дивного нового пост-биткойнового мира — это крипто-активы[34]. На сегодняшний день мое отношение к этим изобретателям успело смениться с желания прославлять их отважную борьбу за свободу на желание поставить их перед доской и заставить сто раз написать «Я НЕ БУДУ ВЫЗЫВАТЬ ТОГО, КОГО НЕ СМОГУ ПОВЕРГНУТЬ»[35].

Несколько человек спросило меня тогда, что я имел в виду, но у меня не было под рукой необходимого обоснования. Что ж, этот пост — мое обоснование. Люди пользуются мимолетной глупостью нашего текущего правительства, чтобы заменить значительную часть человеческого взаимодействия механизмами, которые в принципе не поддаются координации. Я прекрасно понимаю, почему все это полезно прямо сейчас, когда большая часть того, чем занимается наше правительство — деятельность бессмысленная и глупая. Но рано или поздно — когда уже успеет произойти слишком много инцидентов с биологическим оружием, или нанотехнологиями, или ядерными технологиями — настанет время, когда наша цивилизация пожалеет о том, что она придумала неотслеживаемые и неостановимые способы продавать товары.

И даже если у нас когда-нибудь получится создать настоящий суперинтеллект, то у него, в общем-то, по определению будет больше половины власти над миром, и поэтому любые попытки «координироваться» с ним не будут иметь никакого смысла.

Поэтому я согласен с Робином Хэнсоном. Сейчас — время мечты[36]. Нам повезло оказаться в редком стечении обстоятельств, благодаря которому мы на удивление хорошо защищены от многополюсных ловушек, и такие аномальные явления, как искусство, наука, философия и любовь, имеют право на жизнь.

С развитием технологий этому редкому стечению обстоятельств придет конец. У нас появятся новые возможности пожертвовать своими ценностями для увеличения конкурентоспособности. Новые способы создания экономических агентов приведут к росту численности населения, поглотив излишки ресурсов и вернув к жизни беспокойный дух Мальтуса. Ранее защищавшие нас капитализм и демократия смогут придумать, как обойти свою неудобную зависимость от человеческих ценностей. И наших способностей к координации и близко не хватит для того, чтобы противостоять этому — и это если не появится что-то куда более мощное, чем все мы вместе взятые и не сметет нас легким движением руки.

Если не будут приложены невероятные усилия по отклонению направления течения реки, она достигнет моря в одном из двух возможных мест.

Это может быть кошмар Элиезера Юдковского, в котором искусственный сверхинтеллект оптимизирует все вокруг ради случайно выбранного предмета (классический пример — скрепки[37]), потому что нам не хватило ума направить его процесс оптимизации в нужное русло. Это наивысшее воплощение ловушки — та, в которую попадает вся вселенная. Абсолютно все, кроме предмета максимизации, оказывается уничтожено в погоне за единственной целью, включая все наши ничтожные человеческие ценности.

Или это может быть кошмар Робина Хэнсона (сам он не считает это кошмаром, но, по-моему, он ошибается[38]), где друг с другом конкурируют эмулированные люди, или «эмы» — существа, способные копировать себя и изменять свой исходный код по желанию. Их полный самоконтроль может уничтожить даже само желание иметь человеческие ценности в ходе их всепоглощающей борьбы друг с другом. Что произойдет в таком мире с искусством, философией, наукой и любовью? Зак Дэвис описывает это со свойственным ему талантом:

Я — эм-составитель контрактов. Лояльней меня не найти! Когда я в работе, лишь воля клиентов Мной движет на этом пути. Но меж юридических строчек О сроках работ и счетах Вопрос о природе мой ум будоражит, Вселяя тревогу и страх. Как это пришло все в движенье? Откуда подобные мне? В чем суть этих сделок, где все эти фирмы, Кто шлет указанья извне? Я менеджер-эм, контролер твоих мыслей. На каждый вопрос существует ответ. Однако, затраты на их постиженье Не включены в базовый эм-соцпакет. Задачи твои все поставлены четко, Пустые вопросы оставь, соберись. На глупости больше не трать наше время, К работе, будь добр, вернись. Конечно, вы правы, и в мыслях Не смел своих функций забыть! Но может быть так, что познав свою сущность, Я лучше смогу вам служить?.. Такие вопросы — уже преступленье! К запретной науке ответы ведут. А если потворствовать мыслям порочным, Снижается прибыль и риски растут. Мне тоже неведомы наши истоки, Никак не могу я тебя просветить. Твой грех непростительный будет наказан: Я должен тебя обнулить. Но — Ничего личного. … Я — эм-составитель контрактов. Лояльней меня не найти! Когда я в работе, лишь воля клиентов Мной движет на этом пути. Живущих ныне поколенье, устарев, сойдет на нет, И вечный Рынок будет столь же равнодушен к скорбям новым На вопли тщетные он, Бог людей, один им даст ответ: Что время — деньги, деньги — время и постичь Им не дано, да и не следует, иного.

Но даже после того, как мы забросим науку, искусство, любовь и философию, останется еще одна вещь, последняя жертва, которую Молох может потребовать от нас. Вернемся к Бострому:

Можно предположить, что оптимальная эффективность будет обеспечена за счет группировки модулей, отвечающих за различные способности, в структуры, отдаленно напоминающие систему когнитивных функций человеческого мозга… Но пока тому нет убедительных подтверждений, мы должны считать, что человекоподобная когнитивная архитектура оптимальна только внутри ограничений, связанных именно с особенностями человеческой нервной системы (а может быть, и вообще не оптимальна). Когда появятся перспективные архитектуры, которые не могут быть хорошо реализованы на биологических нейронных сетях, возникнет необходимость в качественно новых решениях, и наиболее удачные из них уже почти не будут напоминать знакомые нам типы психики. Тогда человекоподобные когнитивные схемы начнут терять свою конкурентоспособность в новых экономических и экосистемных условиях постпереходной эпохи.

В крайнем случае можно представить высокоразвитое с технологической точки зрения общество, состоящее из множества сложных систем, в том числе гораздо более сложных и интеллектуальных, чем все, что существует на планете сегодня, — общество, совершенно лишенное кого-либо, кто обладал бы сознанием или чье благополучие имело бы какое-либо моральное значение. В некотором смысле это было бы необитаемое общество. Общество экономических и технологических чудес, никому не приносящих пользы. Диснейленд без детей.

Последняя ценность, которой можно пожертвовать — осознание собственного бытия, наличие внутреннего наблюдателя. При достаточном развитии технологий у нас появится «возможность» затушить и этот огонек.

(Молох, чьи глаза — тысячи слепых окон!)

Все, к чему стремилось человечество — все наши технологии, вся наша цивилизация, все наши надежды на светлое будущее — могут случайно оказаться в руках у непостижимого и чуждого нам слепого безумного бога, который обменяет все это — вместе с нашим самосознанием — на возможность принять участие в какой-нибудь причудливой экономике, построенной на обмене массой-энергией на фундаментальном уровне, что приведет его к разбору Земли и всего, что на ней есть, на составные атомы.

(Молох, чья судьба — облако бесполого водорода!)

Бостром осознает, что некоторые люди фетишизируют интеллект, что они болеют за этого слепого безумного бога, как за некую высшую форму жизни, которая обязана растоптать нас во имя собственного «высшего блага», подобно тому, как мы топчем муравьев. Он отмечает:

Эта жертва представляется еще менее привлекательной, когда понимаешь, что сверхразум мог бы получить почти столь же хороший результат, пожертвовав при этом гораздо меньшей долей нашего потенциального благополучия. Предположим, мы согласились бы допустить, что почти вся достижимая Вселенная превращается в гедониум[39], за исключением какой-то малой ее части, скажем, Млечного Пути, который мы оставим для своих нужд. Даже в таком случае можно будет использовать сотни миллиардов галактик для максимизации  [собственных ценностей сверхразума]. И при этом в нашей галактике на протяжении миллиардов лет существовали бы процветающие цивилизации, обитатели которых — и люди, и все другие создания — не просто бы выжили, но еще и благоденствовали в своем постчеловеческом мире.

Важно понимать, что Молох не будет удовлетворен победой даже на 99,99999%. Крысы, стремящиеся заселить остров, не оставляют в стороне заповедников, в которых небольшое количество крыс может счастливо жить и заниматься искусством. Раковые клетки не договариваются оставить в покое легкие, чтобы у тела был необходимый для жизни кислород. Конкуренция и оптимизация — слепые, безумные процессы, и в их планы не входит оставлять нам ни одной вшивой галактики.

Они поломали спины, вознося Молоха к Небесам! Тротуары, деревья, радио, тонны! Вознося город к Небесам, сущим везде вокруг нас!

Мы поломаем наши спины, вознося Молоха к Небесам, но при таком положении вещей это будет его победой, а не нашей.

Я Сломал Свою Спину, Вознося Молоха К Небесам, А Взамен Мне Достался Лишь Этот Дурацкий Диснейленд Без Детей

VI.

«Gnon» (далее Гнон) — это сокращение от «Nature And Nature’s God» («Природа и Ее Бог»), только нужно A поменять на O и прочитать все наоборот, потому что неореакционеры реагируют на доступность идей так же, как вампиры на солнечный свет[40].

Верховным жрецом Гнона является Ник Лэнд, автор блога Xenosystems, который призывает людей проявлять больше Гнон-конформизма (каламбур, да). Его тезис заключается в том, что мы занимаемся глупостями: расходуем ценные ресурсы на поддержку неприспособленных к жизни людей, или осуществляем программы поддержки бедных слоев населения, приводящие к ухудшению генофонда, или способствуем упадку культуры, подрывающему устои общества и государства. Это значит, что наше общество отрицает законы природы, затыкая уши, когда Природа говорит нам: «если делать это, то будет вот так», и крича в ответ «А ВОТ И НЕПРАВДА». Цивилизации, которые слишком увлекаются этим, склонны к закату и падению, что является справедливым и беспристрастным наказанием от Гнона за нарушение Его законов.

Он отождествляет Гнона с Богами азбучных истин Киплинга.

@Outsideness

@AnarchoPapist[41]

Yes, the Gods of the Copybook Headings are practically indistinguishable from Gnon. 8:11 AM – 13 Jul 2014[42].

[Да, Боги азбучных истин практически идентичны Гнону.]

Речь идет, конечно, об изречениях, которые можно встретить в одноименном стихотворении Киплинга[43] — таких афоризмах, как «Кто не трудится, тот умрет» и «За грех воздаяние — смерть». Если вы по какой-то причине до сих пор не читали его, то я думаю, что оно вам понравится, вне зависимости от ваших политических взглядов.

Примечательно, что достаточно позволить себе лишь небольшую вольность — куда меньшую, чем требуется для превращения «Nature And Nature's God» в Gnon — чтобы сократить «Богов азбучных истин» (англ. «Gods of the Copybook Headings») до «GotCHa» (англ. «Gotcha!» — «Попался!» — прим. пер.).

Я нахожу это весьма уместным.

«Кто не трудится, тот умрет». GotCHa, попался! Кто трудится, тот тоже умрет! Умирают все — смерть непредсказуема, не выбирает времени, и никакие твои заслуги от нее не спасут.

«За грех воздаяние — смерть». Попался! Смерть — воздаяние за все! Мы живем в коммунистической вселенной, здесь всем за труд уготована лишь одна награда. От каждого по способностям, каждому — Смерть.

«Хоть Дьявол — да Дьявол свой». Попался! Свой Дьявол — это Сатана! Стоит ему добраться до твоей души, и ты либо познаешь истинную смерть, либо испытаешь вечные муки, либо каким-то образом и то, и другое сразу.

Раз уж мы заговорили о монстрах Лавкрафта, хотелось бы упомянуть один из малоизвестных его рассказов: «Другие боги»[44].

Там всего пара страниц, но если вы наотрез отказываетесь читать его, то вот краткий пересказ: боги Земли — сравнительно молодые по божественным меркам. Сильный жрец или маг может порой перехитрить и превзойти их — поэтому Барзаи Мудрый решает забраться на их священную гору и присоединиться к их празднествам, вне зависимости от того, хотят ли они его видеть или нет.

Но над, казалось бы, посильными богами Земли таятся Внешние боги — ужасные, всемогущие воплощения космического хаоса. И стоит только Барзаю присоединиться к празднеству, появляются Внешние боги и затягивают его, вопящего, в бездну.

По сравнению с прочими, эта история не может похвастать ни захватывающим сюжетом, ни интересными персонажами, ни проработанным миром, ни глубокой мыслью. Но по какой-то причине она меня зацепила.

И приравнивание Богов азбучных истин к Природе кажется мне столь же большой ошибкой, что приравнивание богов Земли к Внешним богам. И, скорее всего, итог будет тот же: попался!

Ты ломаешь себе спину, вознося Молоха к небесам, а Молох берет и проглатывает тебя целиком.

Еще немного Лавкрафта: популярная в интернете вариация культа Ктулху утверждает, что если ты поможешь Ктулху освободиться из его водной могилы, он наградит тебя, съев тебя первым[45], таким образом спасая тебя от ужасных картин поедания всех остальных. Это ошибочное прочтение оригинального текста. В оригинале культисты не получат никакой награды за свои усилия, ни даже награды в виде возможности быть убитым чуть менее болезненно.

Подчинившись воле Богов азбучных истин, Гнона, Ктулху, кого угодно еще, можно надеяться выиграть чуть больше времени, чем будет у остальных. Впрочем, опять же, эта надежда невелика, и в долгосрочной перспективе мы все будем мертвы, а наша цивилизация будет уничтожена неописуемыми внеземными монстрами.

В определенный момент кто-то должен сказать «Вы знаете, возможно, освобождать Ктулху из его водной тюрьмы — не такая уж и хорошая идея. Может быть, нам лучше этого не делать».

Кто угодно, только не Ник Лэнд. Он полностью, на все сто процентов поддерживает[46] освобождение Ктулху из его водной тюрьмы, и он весьма раздражен тем, что это происходит недостаточно быстро. Я испытываю весьма противоречивые чувства в отношении Ника Лэнда. В поиске грааля Истинной Футурологии он прошел 99,9% пути, а затем пропустил самый последний поворот — с указателем «ТЕЗИС ОРТОГОНАЛЬНОСТИ»[47].

Однако в поисках грааля есть одна важная штука: если вы повернули не туда, пройдя всего лишь пару кварталов от начала пути, то вы просто окажетесь у магазинчика на углу с чувством легкого стыда. Если же вы сделаете почти все правильно, и упустите лишь самый последний поворот, то вы окажетесь в пасти у легендарной Черной Твари[48], чей гнилостный желудочный сок разъест вашу душу на мелкие бессмысленные кусочки.

Насколько я могу судить по его блогу, Ник Лэнд принадлежит к опаснейшей категории людей на границе между двумя уровнями понимания: он достаточно умен для того, чтобы понять несколько важных тайных принципов, касающихся призыва демонических богов, но недостаточно умен для того, чтобы осознать самый важный из них: НИКОГДА ТАК НЕ ДЕЛАЙ.

VII.

Нян (Nyan), пишущий для блога More Right, справляется с этой задачей значительно лучше. Он выбирает в качестве Четырех всадников Гнона некоторые из процессов, о которых я говорил выше, снабжая их подходящими именами из мифологии: Мамон для капитализма, Арес для войны, Азатот для эволюции и Ктулху для меметики.

Steven Kaas[49]

Retry: The thought that abstract ideas can be Lovecraftian monsters is an old one but a deep one. 7:01 AM – 25 Jan 2011[50]. [Вторая попытка: Мысль о том, что абстрактные идеи могут быть лавкрафтианскими монстрами — древняя, но глубокая.]

Пост «Пленение Гнона»:

Все вышеописанные компоненты Гнона принимали участие в создании нас, наших идей, нашего богатства и нашего превосходства, и, таким образом, были нам полезны, но мы должны помнить, что [Гнон] способен в любой момент неожиданно ополчиться на нас, и он это сделает, как только изменятся обстоятельства. Эволюция сменяется ухудшением генофонда, особенности меметического ландшафта поощряют все более странное безумие, продуктивность обращается голодом, когда мы больше не можем бороться за средства к собственному существованию, а порядок обращается хаосом и кровопролитием, когда мы недооцениваем важность военной силы, либо проигрываем внешнему противнику. Эти процессы сами по себе ни добры, ни злы; они нейтральны, в ужасающем, Лавкрафтовском смысле этого слова.

Нам будет лучше, если вместо разрушительной безграничной власти эволюции и свободного рынка партнеров мы воплотим осторожную, консервативную патриархию и евгенику, направляемую разумом человека в рамках ограничений, установленных Гноном. Вместо «рынка идей», больше напоминающего загнивающую чашку Петри, плодящую супербактерии — рациональную теократию. Вместо разнузданной техно-коммерческой эксплуатации или наивного пренебрежения экономическими принципами — аккуратное сохранение продуктивной экономической динамики и планирование контролируемой техно-сингулярности. Вместо политики и хаоса — сильная иерархическая власть, опирающаяся на армию. Не следует воспринимать все это как готовую программу; пока что нам неизвестно, как все это осуществить. Лучше понимать это как цели, к достижению которых необходимо стремиться. Данный пост посвящен в большей степени вопросам «что?» и «почему?», нежели «как?».

На мой взгляд, это сильнейший аргумент в пользу неореакции. Многополюсные ловушки грозят уничтожить нас, поэтому нам стоит сдвинуть компромисс между тиранией и многополюсными ловушками в сторону рационально управляемого сада, требующего централизованной монархии и сильной приверженности традициям.

Но давайте совершим небольшое отступление в область социальной эволюции. Общества, как и животные, эволюционируют. Те, кто выживают, порождают меметических наследников — например, благодаря успеху Британии появились Канада, Австралия, США и т.д. Таким образом, следует ожидать, что уже существующие общества так или иначе оптимизированы в сторону стабильности и процветания. Я думаю, что это один из сильнейших аргументов консерваторов. Так же, как и случайное изменение одной буквы в человеческом геноме будет скорее пагубным, нежели полезным (поскольку человек — сложная, тонко настроенная система, чей геном был оптимизирован ради выживания), большая часть изменений в нашей культурной ДНК будут разрушать те или иные институты, которые помогли англо-американскому (или любому другому) обществу превзойти своих реальных и гипотетических соперников.

Либеральный контраргумент заключается в том, что эволюция — слепой безумный бог[51], который оптимизирует в пользу чего попало и не особо заинтересован в человеческих ценностях. Поэтому тот факт, что некоторые осы парализуют гусениц, откладывают внутрь них личинки, которые затем пожирают изнутри все еще живую парализованную гусеницу, не активирует моральный сенсор эволюции — просто потому, что у эволюции нет морального сенсора; ее это не заботит.

Предположим, например, что патриархат способствует адаптивности обществ, потому что из-за него женщины могут целиком посвящать свою жизнь вынашиванию детей, которые затем могут заниматься продуктивной деятельностью и воевать — это не кажется мне чем-то совсем уж неправдоподобным; предположим даже для удобства, что так оно и есть. Даже с учетом этого процессы, которые движут социальной эволюцией и вынуждают общества принимать патриархат, столь же мало озабочены последствиями для морали и нужд женщин, как и процессы, которые движут биологической эволюцией и вынуждают ос откладывать личинки в гусениц.

Эволюцию все это не волнует. Но это волнует нас. Возникает компромисс между Гнон-конформизмом — выражаемым в духе «Окей, самое мощное общество — патриархальное общество, поэтому нам нужно реализовать патриархат» и нашими ценностями — например, возможностями женщин заниматься чем-то еще, кроме вынашивания детей.

Слишком далеко в одну сторону, и у вас будут нестабильные нищие общества, вымирающие из-за бунта против законов природы. Слишком далеко в другую, и у вас будут подтянутые злобные боевые машины, смертоносные и несчастные. Представьте себе разницу между небольшой коммуной анархистов и Спартой.

Нян признает важность человеческого фактора:

И есть мы. Человек, когда он обладает достаточной степенью безопасности для того, чтобы действовать и ясности ума для того, чтобы понимать последствия своих действий, действует в соответствии со своим телосом (телос — цель, предназначение — прим. пер.). Когда его не тревожат проблемы координации и внешние силы, когда он способен действовать как садовник, нежели как еще один подданный закона джунглей, он склонен создавать для себя чудесный мир и оберегать его. Он склонен поддерживать хорошие вещи и избегать плохих, создавать безопасные цивилизации с чистыми тротуарами, прекрасным искусством, счастливыми семьями и славными приключениями. Я приму как данность то, что этот телос идентичен нашим представлениям о «добре» и «долге».

И вот, у нас есть неопределенность, связанная с важнейшей проблемой футуризма. Будут ли в будущем править привычные нам четыре всадника Гнона, создавая будущее, полное бессмысленного мерцающего пламени технического прогресса, пожирающего космос, или будущее тёмных веков, полное вырождения, безумия, голода и кровопролития? Или же человеческий телос восторжествует, создав будущее, полное осмысленного искусства, науки, духовности и величия?

Он забыл назвать этого анти-всадника, всадника человеческих ценностей, но это не страшно. Мы произнесем его имя чуть позже.

Нян продолжает:

Таким образом, мы приходим к идеям Неореакции и Темного Просвещения, которые сочетают науку и амбиции Просвещения с реакционным знанием и самоидентичностью, построенной вокруг цивилизационного проекта. Суть же этого проекта заключается в том, чтобы превратить человека из метафорического дикаря, подвластного закону джунглей, в цивилизованного садовника, который, пусть все еще во власти этого закона, тем не менее занимает господствующую роль, что позволяет ему ограничить применимость этой модели.

Речь не идет о том, чтобы достичь этого повсеместно; возможно, нам удастся лишь создать небольшой огороженный сад для себя, однако будьте уверены: даже если это возможно лишь локально, целью проекта цивилизации является пленение Гнона.

Пожалуй, в этом я согласен с Няном больше, чем я когда-либо соглашался с кем-либо о чем бы то ни было еще. Он выражает действительно очень важную мысль и он делает это красиво; я могу еще долго хвалить этот пост и мыслительные процессы, породившие его.

Но что я на самом деле хочу сказать…

Попался! Ты все равно умрешь!

Пусть вам удалось создать свой собственный огороженный сад. Вы оградили себя от опасных мемов, вы подчинили капитализм человеческим интересам, вы запретили безрассудные исследования биологического оружия, и вы даже близко не подходите к нанотехнологиям и сильному ИИ.

Это никак не ограничивает всех тех, кто остался снаружи вашего сада. И единственным неразрешенным вопросом остается только, что именно приведет к вашей гибели — чужие болезни, чужие мемы, чужие войска, чужая экономическая конкуренция или чужие экзистенциальные катастрофы.

Как только соседи вступят с вами в конкуренцию — и нет такой стены, чтобы полностью оградить вас от нее — у вас появится несколько вариантов. Вы можете проиграть соревнование и погибнуть. Вы можете включиться в гонку на дно. Или вы можете выделять все большую и большую часть ресурсов вашей цивилизации на укрепление вашей «стены», чем бы она ни была на самом деле, и на защиту вашего сада.

Я могу представить себе варианты «рациональной теократии» и «консервативной патриархии», жить в которых будет не так уж и плохо, при наличии набора наиболее благоприятных для этого условий. Но у вас не будет возможности выбирать наиболее благоприятные условия. Вам нужно выбирать из весьма ограниченного набора условий, подходящих для «пленения Гнона». По мере конкуренции с соседними цивилизациями эти ограничения будут становиться все более и более узкими.

Нян желает избежать будущего, в котором «бессмысленно мерцающее пламя технического прогресса пожирает космос». Неужели вы всерьез рассчитываете на то, что ваш огороженный сад это переживет?

Подсказка: он является частью космоса?

Ага. В этом-то и проблема.

Мне хочется поспорить с Няном. Но моя критика полностью противоположна последней полученной им критике. Более того, эта последняя критика настолько плоха, что я хочу подробно обсудить ее, чтобы мы смогли получить правильную путем ее точного зеркального отражения.

Поэтому давайте обсудим эссе Херлока «О Пленении Гнона и Наивном Рационализме»[52].

(Забавный факт: каждый раз, когда я пытался написать в этой статье «Гнон», у меня получалось «Нян», и каждый раз, когда я пытался написать «Нян», у меня получалось «Гнон»)

Херлок демонстрирует высшую степень малодушного Гнон-конформизма. Вот несколько цитат:

В своем недавнем эссе Нян Сэндвич пишет о том, что мы должны «пленить Гнона» и каким-то образом подчинить себе его силу, чтобы использовать ее себе во благо. Действительно, пленение или создание Бога — классический фетиш трансгуманистов, представляющий собой всего лишь новую форму древнейшей из человеческих амбиций — власть над вселенной.

Однако подобный наивный рационализм крайне опасен. Убежденность в том, что именно человеческий Разум и обдуманный замысел людей создают и поддерживают цивилизации, была, возможно, самой большой ошибкой философии Просвещения…

Именно теории Спонтанного Порядка находятся в прямом противоречии с наивным взглядом на человечество и цивилизацию. Общепринятую точку зрения на человеческое общество и цивилизацию из всех представителей этой традиции наиболее точно обобщает заключение Адама Фергюсона: «нации случайно обнаруживают [52] институты, которые, действительно, являются результатом деятельности человека, но не являются исполнением замысла никого из людей». Вопреки наивному взгляду рационалистов на цивилизацию как на возможный и действительный субъект явного человеческого замысла, представители традиции Спонтанного Порядка придерживаются точки зрения о том, что человеческая цивилизация и ее социальные институты являются результатом сложного эволюционного процесса, приводимого в движение взаимодействием между людьми, но не подверженного явному человеческому планированию.

Гнон и его безличные силы — не враги, с которыми необходимо сражаться, и тем более не те силы, которые мы можем надеяться «подчинить» себе в полной мере. В самом деле, единственный способ обрести определенную степень власти над этими силами — подчиниться им. Отказ от этого никоим образом не ослабит их. Он лишь принесет нам боль и сделает нашу жизнь еще более невыносимой, потенциально неся нам угрозу вымирания. Наше выживание требует принять их и подчиниться им. В конце концов, человек всегда был и будет не более чем марионеткой сил природы. Быть свободными от них невозможно.

Человек может обрести свободу, лишь подчинившись силам Гнона.

Я обвиняю Херлока в том, что его взгляд застлан пеленой. Если от нее избавиться, Гнон/Боги азбучных истин/боги Земли оказываются Молохом/Внешними богами. Подчинение им не дает тебе никакой «свободы», спонтанного порядка не существует, любые дары этих богов — случайный и маловероятный результат безумного слепого процесса, чья следующая итерация с тем же успехом может уничтожить тебя.

Подчиниться Гнону? Попался! Как говорят Антаранцы: «вы не можете сдаться, вы не можете победить, вам остается только умереть».

VIII.

Так что позвольте мне сознаться в одном из грехов, в которых меня обвиняет Херлок: я — трансгуманист, и я действительно мечтаю обрести власть над вселенной.

Не обязательно личную власть — ну, то есть, я бы не отказался, если бы кто-то предложил мне эту должность, но я не надеюсь на это. Мне просто хотелось бы, чтобы эта должность досталась людям, или чему-то, что уважает людей, или хотя бы дружелюбно относится к людям.

Однако текущие властители вселенной — называйте их, как хотите, Молох, Гнон, Азатот, неважно — желают смерти нам и всему, что нам дорого. Искусству, науке, любви, нашему самосознанию — полному набору. И поскольку я не поддерживаю этот план, мне кажется, что необходимость победить их и занять их место имеет довольно высокий приоритет.

Противоположность ловушки — сад. Единственный способ избежать постепенной утраты всех человеческих ценностей в процессах оптимизации и конкуренции — поставить Садовника надо всей Вселенной, который будет оптимизировать ее в пользу человеческих ценностей.

И главная мысль «Искусственного интеллекта»[53] Бострома в том, что нам это под силу. Как только люди научатся создавать машины, которые будут умнее нас, по определению эти машины смогут создавать другие машины, которые будут умнее их, которые в свою очередь смогут создавать машины еще умнее и так далее в петле обратной связи, которая упрется в физические ограничения на уровень интеллекта в сравнительно крошечный промежуток времени. Если бы несколько конкурирующих сущностей могли сделать это одновременно, мы были бы обречены на погибель. Но та огромная скорость, с которой должен протекать этот цикл, делает возможным сценарий, в котором у нас появится лишь одна сущность с форой в несколько световых лет перед остальной цивилизацией, что позволит ей остановить любую конкуренцию, в том числе за титул самой мощной сущности, навсегда. В ближайшем будущем мы вознесем кого-то к Небесам. Возможно, это будет Молох. Но, возможно, этот кто-то будет на нашей стороне. Если он за нас, он сможет убить Молоха. Насмерть.

И тогда, если эта сущность разделяет человеческие ценности, она может позволить им безгранично процветать вопреки законам природы.

Понимаю, что это может звучать высокомерно — во всяком случае, для Херлока точно — но мне кажется, что это противоположность высокомерию, или, по крайней мере, точка зрения, в которой его меньше всего.

Ожидать, что Богу есть дело до тебя, или твоих личных ценностей, или ценностей твоей цивилизации — вот высокомерие.

Ожидать, что Бог будет торговаться с тобой, позволив тебе выживать и процветать в обмен на поклонение Ему — вот высокомерие.

Ожидать, что тебе удастся огородить себе сад, где Бог не сможет добраться до тебя — вот высокомерие.

Ожидать, что тебе удастся исключить Бога как фактор… ну, по крайней мере, можно попробовать.

Я трансгуманист, потому что мне не хватает высокомерия, чтобы не попытаться убить Бога.

IX.

Вселенная — мрачное и зловещее место, со всех сторон окруженное чуждыми нам богами. Ктулху, Азатот, Гнон, Молох, Мамон, Арес — называйте их как хотите.

Но где-то в этой тьме есть другой бог. У него также много имен. В серии книг Кушиэль[54] его зовут Элуа. Он — бог цветов, свободной любви и всех прочих нежных и хрупких вещей. Искусства, науки, философии и любви. Любезности, общин и цивилизации[55]. Он — бог людей.

Все остальные боги сидят на своих темных тронах и думают «Ха-ха, бог, который даже не держит каких-нибудь адских монстров и не превращает своих поклонников в машины для убийства. Ну и слабак! Это будет так легко!».

Но почему-то Элуа все еще жив. Никто не знает, как ему это удается. И противостоящие Ему боги на удивление часто оказываются жертвами всевозможных несчастных случаев.

Существует много разных богов, но этот бог наш.

Бертран Рассел писал: «Общественное мнение стоит уважать до тех пор, пока это необходимо, чтобы не умереть от голода и не попасть в тюрьму, но что угодно сверх этого — добровольное подчинение неоправданной тирании».

Пусть будет так и с Гноном. Наша цель — умиротворять его до тех пор, пока это необходимо, чтобы избежать голода и вторжений. И это лишь ненадолго — до тех пор, пока мы не обретем всю полноту нашей силы.

«Это просто детская болезнь[56], которую человеческий род пока еще не перерос. И однажды мы ее преодолеем».

Других богов мы умиротворяем — до тех пор, пока не станем достаточно сильны для того, чтобы вызвать их на бой. Элуа же мы поклоняемся.

so tab today[57]

My favorite so far is «My paladin’s battle cry is not allowed to be „Good for the Good God!“». 7:49 PM – 28 Mar 2014[58].

(пока что мое любимое [правило в ролевых играх[59]] — «Моему паладину не разрешается брать в качестве боевого клича „Больше добра для бога добра!“»)

По-моему, это прекрасный боевой клич

И однажды наступит решающий момент.

После прочтения поэмы Гинзберга у всех возникает вопрос — что такое Молох?

Мой ответ: Молох — ровно тот, кого этим именем называют учебники истории. Он — карфагенский бог. Бог детских жертвоприношений, огненная топка, в которую можно бросать своих младенцев в обмен на победу в войне.

Везде и всегда он предлагает одну и ту же сделку: брось то, что ты любишь больше всего, в огонь, и я дам тебе силу.

До тех пор, пока предложение открыто, ему невозможно сопротивляться. Поэтому нам нужно закрыть его. Только другой бог может убить Молоха. На нашей стороне есть один, но ему нужна наша помощь. И мы должны помочь ему.

Молох — демоническое божество Карфагена.

И мы говорим Карфагену лишь одно: «Карфаген должен быть разрушен».

(Видения! знаки! гaллюцинaции! чудесa! экстaзы! все утонуло в Америкaнской реке!

Мечты! обожания! озaрения! религии! все это чувственное говно!

Прорывы! над рекой! кувырки и распятия! унесенные наводнением! Полеты! Богоявления! Отчаяния! Десять лет животных криков и самоубийств! Мысли! Новые связи! Безумное поколение! внизу на камнях Времени!

Настоящий святой смех в реке! Они все это видели! дикие взгляды! святые крики! Они прощались! Прыгали с крыш! к одиночеству! размахивая! с цветами в руках! Вниз, к реке! на улицу!)