Путешествия – особая тема в биографии Пушкина: хроника странствий поэта вплетается в его биографическую канву. Не изведать, сколь много вдохновенных строк родилось под цокот лошадиных копыт и перестук колес. И сколько дорожных впечатлений уже позже – в кабинете – «проросли» в живой стихотворной ткани пушкинских шедевров… Поистине дорожная муза была благосклонна к поэту. Книга «Пушкин путешествует. От Москвы до Эрзерума» состоит из двух частей: «Земные странствия поэта» и «Путешествия во времени и пространстве». Удивительно, первый наш «невыездной» поэт, Пушкин, грезивший о «чуждых странах», уже после земной жизни словно побывал в них. Гению многое дано предвидеть. Но даже Пушкин, предсказавший себе всероссийскую и европейскую славу, не мог и помыслить, что его герои «заговорят» почти на всех языках мира! Великий путешественник Пушкин: его странствия вне времени и земных границ продолжаются.
V 1.0 by prussol
Юным путешественникам Андрею и Настеньке Черкашиным
ИЗДАТЕЛЬСКАЯ ПРОГРАММА ПРАВИТЕЛЬСТВА МОСКВЫ
Выпуск осуществлен при финансовой поддержке Департамента средств массовой информации и рекламы города Москвы.
Издано при участии ООО «Принт-Контент», г. Санкт-Петербург.
Хроника странствий Пушкина вплетается в его биографическую канву. Вышивальщица-судьба словно выстегивает неповторимый узор на карте Российской империи: стежками, крестиками, гладью помечая города, реки, станицы, горные перевалы, которые миновал поэт.
Если быть точным, свое самое первое путешествие из Москвы в Петербург поэт совершил в нежном возрасте – грудным младенцем, на руках у мамушки-кормилицы: с него и начинается Пушкин-путешественник!
Между той, первой, и самой последней поездкой – и тоже из Первопрестольной в Северную столицу, – пролегли не версты, а вся жизнь.
«Государева дорога», как в пушкинские времена, по старинке, еще величали Московско-Петербургский почтовый тракт, по сути, стала «дорогой жизни» поэта.
Сколько раз мчался он по ней, шумной от посвиста возниц, криков курьеров и фельдъегерей, многоголосья валдайских колокольцев и разудалых ямщицких песен. Ехал по знакомому пути зимой и осенью, на «почтовых» и «вольных», в коляске и дилижансе…
Старая дорога помнила и пешего Пушкина. В картузе и с тростью – таким изобразил себя поэт на рукописи «Евгения Онегина». Известен и другой рисунок Пушкина-странника: порывистого, в движении (автор – художник-дилетант Петр Челищев, на ту пору – капитан лейб-гвардии Преображенского полка, в будущем – генерал-майор), шаг поэта несоразмерен росту – энергичный широкий шаг! Не одну версту, а сотни прошагал по российским дорогам, проселкам, тропам Александр Сергеевич, чему немало свидетельств.
По Московско-Петербургскому почтовому тракту Пушкин отправился и в свадебное путешествие с юной красавицей-женой…
«Государева дорога» от старушки Москвы, «порфироносной вдовы», до царственной Северной Пальмиры шла через Тверь и Новгород. Ровно двадцать восемь раз проехал по ней поэт, преодолев пятнадцать тысяч верст!
Есть в том странная предопределенность: год рождения стал первым в хронике земных странствий Пушкина, и путь его лежал из родной Москвы в имперский Петербург, где суждено было ему принять смерть…
1799
1800
1811
Дорожные расходы братья Пушкины разделили меж собой поровну. Почему именно дядя, а не отец повез в Петербург отрока Александра, где тому предстояло держать экзамены в Лицей? Причина чисто житейская – в семействе Пушкиных ожидалось прибавление: в октябре 1811 года Надежда Осиповна родила сына Михаила.
«…Дядя мой Василий Львович, по благорасположению своему ко мне и ко всей семье моей, во время путешествия из Москвы в Санкт-Петербург, взял у меня взаймы 100 рублей ассигнациями, данных мне на орехи покойной бабушкой моей Варварой Чичериной и покойной тетушкой Анной Львовною…»
Сто рублей, подаренные будущему лицеисту «на орехи», дядюшка Василий Львович так и не вернул…
1826
Предыстория этой необычной поездки такова. 28 августа Николай I скрепляет подписью собственную резолюцию: «Высочайше повелено Пушкина призвать сюда. Для сопровождения его командировать фельдъегеря. Пушкину позволяется ехать в своем экипаже свободно, под надзором фельдъегеря, не в виде арестанта. Пушкину прибыть прямо ко мне. Писать о сем псковскому гражданскому губернатору».
Из Пскова в Михайловское, в ночь с 3 на 4 сентября, прискакал офицер с письмом губернатора. Перепуганная явлением грозного «гостя» Арина Родионовна залилась слезами. Пушкин успокаивает бедную нянюшку, проявляя недюжинное самообладание: тотчас велит садовнику Архипу доставить ему из Тригорского пистолеты. Почему поэт хранил свои пистолеты у соседки, добрейшей Прасковьи Александровны Осиповой, и что таилось за его странным распоряжением? Уже не узнать… Но русская словесность понесла в ту сентябрьскую ночь невосполнимую утрату – в пылающий камин летели «крамольные» листы: автобиографические записки, черновики «Бориса Годунова», стихотворные пьесы!
На сборы времени не дано, и в пять утра, на заре нового дня, дорожный экипаж двинулся в путь. Вначале в Псков, к губернатору Борису Антоновичу фон Адеркасу, а оттуда, вечером, – в Первопрестольную, к царю.
История сохранила и имя фельдъегеря, сопровождавшего поэта: Иван Федорович Вальш. А сам Пушкин тотчас по приезде в Псков отправил тригорской соседке письмо, где очень мило ее успокаивал: «Дело в том, что без фельдъегеря у нас грешных ничего не делается; мне также дали его для большей безопасности. Я еду прямо в Москву, – пишет он далее, – где рассчитываю быть 8-го числа текущего месяца…»
Расчеты поэта оправдались, и, минуя Боровичи, Новгород, Яжелбицы, Вышний Волочок, Торжок, Тверь, Клин, Черную Грязь (всего 740 верст!), утром он уже в Москве. Взмыленные лошади замирают у ворот Главного штаба. Дежурный спешно доносит генералу И.И. Дибичу: «…Сейчас привезен с фельдъегерем Вальшем, из Пскова, отставной 10 класса Пушкин, который оставлен мною при дежурстве впредь до приказания». Дибич шлет записку: «Нужное, 8 сентября. Высочайше повелено, чтобы Вы привезли его в Чудов дворец, в мои комнаты, к 4 часам пополудни».
Ровно в назначенный час в Кремле происходит историческая встреча Пушкина с русским самодержцем. «Что сделал бы ты, если бы 14-го декабря был в Петербурге?» – прямо спросил Николай. «Встал бы в ряды мятежников», – последовал честный ответ. Аудиенция имела для поэта благие последствия: ссылка отменялась, ему разрешалось жить в обеих столицах, и сам царь милостиво соизволил стать цензором новых творений.
Пушкин же из Кремля спешит на Старую Басманную, в гости к дядюшке Василию Львовичу. А Москва уже полнится слухами о счастливом возвращении опального поэта!
От Сергея Соболевского получает «на дорогу» радищевское «Путешествие из Петербурга в Москву». Опальную книгу ее владелец хранил с большими предосторожностями, а вот приятелю в дальний путь дать не побоялся.
В Михайловском, на пороге отчего дома, Пушкин радостно встречен нянюшкой и дворовыми. «Ты знаешь, что я не корчу чувствительность, но встреча моей дворни… и моей няни – ей богу, приятнее щекотит сердце, чем слава, наслаждения самолюбия и пр…»
1827
1828
Вечером 19 октября вместе с друзьями Пушкин поднимает бокалы за славный День Лицея, и сразу после застолья уезжает в Малинники, что в Старицком уезде Тверской губернии, к Вульфам. Друзья желают «доброго пути. Пушкину-французу»!
1829
В пути явились и стихотворные строки, обращенные к Катеньке Вельяшевой: «Подъезжая под Ижоры…»
1830
1831
Для Натали все было ново – ведь то было первым ее большим путешествием! И первым вместе с мужем, – вдвоем им довелось ехать еще лишь в сентябре 1834-го, возвращаясь из Полотняного Завода в Москву.
В Петербурге молодые супруги остановились в гостинице Демута, далее их путь лежал в Царское Село.
1832
1833
В собственном экипаже, на перекладных.
«Дороги проселочные были скверные; меня насилу тащили шестерней», – сообщает жене. По пути из Яропольца в Москву Пушкин заезжает в село Захарово, связанное с воспоминаниями детства, где его встречает дочь Арины Родионовны Марья.
1834
1836
Путешествие в Петербург – последнее в страннической жизни Пушкина.
Стучали колеса повозок, скрипели полозья саней, полнились ветром паруса – 35 тысяч верст и сотни морских миль, почти окружность земного шара! – преодолел за свою жизнь странник-поэт: проехал, прошел, проплыл… И большую часть того долгого пути – в экипажах, названия коих остались лишь на страницах старых энциклопедий да ещё в стихах.
«Катясь по гладкому шоссе, в спокойном экипаже, не заботясь ни о его прочности, ни о прогонах, ни о лошадях, я вспомнил о последнем своем путешествии в Петербург, по старой дороге.
Не решившись скакать на перекладных, я купил тогда дешевую коляску и с одним слугою отправился в путь», – так начинает Пушкин свое «Путешествие из Москвы в Петербург».
Поэт хоть и путешествовал подчас в дешевых колясках, но своего Онегина мыслил отправить по дорогам Крыма и Кавказа с комфортом, – в лучшем по тем временам «выписном» экипаже, с клеймом венского каретных дел мастера:
Но переменчивою волей автора Евгений Онегин «усажен» был в самую обычную коляску. И
Изящная венская коляска, «изделье легкое Европы», не для горных дорог. Пушкин смог убедиться в том лично, в путешествии в Арзрум: «На другой день. услышали мы шум, крики и увидели зрелище необыкновенное: 18 пар тощих, малорослых волов, понуждаемых толпою полунагих осетинцев, насилу тащили легкую венскую коляску приятеля моего О***. Это зрелище тотчас рассеяло все мои сомнения. Я решился отправить мою тяжелую петербургскую коляску обратно во Владикавказ и ехать верхом до Тифлиса».
Кибитка выигрывала перед коляской, каретой и возком в легкости и маневренности, потому-то Пушкин и отдавал ей предпочтение в дальних поездках.
Да и рифмуется она с самым что ни на есть прозаическим понятием:
«…Поутру подвезена была к крыльцу дорожная кибитка; уложили в нее чемодан, погребец с чайным прибором и узлы с булками и пирогами, последними знаками домашнего баловства», – так снарядили в дорогу Петрушу Гринева.
Пушкин подсмеивался над иностранцами, писавшими о незнаемой ими России. Даже над любимым Байроном: его герой едет русской зимой «в Петербург в кибитке, беспокойной повозке без рессор, по дурной, каменистой дороге». И справедливо пенял шотландцу: «Зимняя кибитка не беспокойна, а зимняя дорога не камениста».
Самым удобным и надежным экипажем в морозную пору считались сани с кибиткой. Знакомые со школы, заученные наизусть пушкинские строки:
«Я выглянул из кибитки: все было мрак и вихорь. <…> Лошади тяжело ступали по глубокому снегу. Кибитка тихо подвигалась, то въезжая на сугроб, то обрушаясь в овраг и переваливаясь то на одну, то на другую сторону. Это похоже было на плавание судна по бурному морю».
Долго еще помнилось Пушкину его плавание на корабле из Феодосии в Гурзуф. Море и степь, корвет и кибитка странным образом соединились на страницах «Капитанской дочки».
«Лошади тронулись, колокольчик загремел, кибитка полетела…»
Кибитка проложила свою «колею» на рукописных листах поэта:
Была своя фамильная карета и у Пушкиных – о ней однажды упоминает красавица Анна Керн: «Я. отправилась вместе с Александром Сергеевичем в старой фамильной карете его родителей на квартиру Дельвига, которая была приготовлена для новобрачных». Речь идет о молодых: Ольге Сергеевне, сестре поэта, венчавшейся тайно, без родительского благословения, и ее избраннике, чиновнике Николае Павлищеве.
А вот и князь Верейский после венчания едет с молодой супругой домой, на дорогой карете: «…Лошади неслись быстро по кочкам проселочной дороги, и карета почти не качалась на своих английских рессорах». Ее легкий ход был прерван внезапным появлением Дубровского…
Лучшими в пушкинские времена почитались кареты английской работы.
Пушкин словно приоткрывает дверцы роскошного экипажа вместе со своей героиней, расхваливающей приятельнице новую покупку: «…Что за карета! игрушка, заглядение – вся в ящиках, и чего тут нет: постеля, туалет, погребок, аптечка, кухня, сервиз; хочешь ли посмотреть? <…> Катерина Петровна. вошла в карету, перерыла в ней все подушки, выдвинула все ящики, показала все ее тайны, все удобности, приподняла все ставни, все зеркала…»
Дорожные кареты хоть и комфортны для путешествий, но очень уж неповоротливы и громоздки на дорогах.
Вот старушка Ларина, внемля разумному совету, решает везти свою печальную Таню «в Москву, на ярманку невест»:
А в черновиках остались полные почтения к старинному экипажу строки: «Забытый дедовский возок», «спокойный дедовский возок».
На восьмой день пути Ларины добрались-таки до Белокаменной.
Слова как кинокадры: и звук, и цвет, и движение… Предтеча величайшего изобретения кино – «волшебный фонарь» Пушкина!
В старинных путеводителях самым удобным летним экипажем значилась… телега.
В ноябре 1824-го из Михайловского Пушкин посылает свою «Телегу жизни» князю Вяземскому, и в письме делает красноречивую приписку: «Можно напечатать, пропустив русский титул
Тележку Пушкин упомянул в примечаниях к «Евгению Онегину», пересказывая анекдот со слов некоего К**, как «будучи однажды послан курьером от князя Потемкина к императрице, он ехал так скоро, что шпага его, высунувшись концом из тележки, стучала по верстам, как по частоколу».
Ну чем не «драйв» Екатерининского века?!
Вот она, русская мечта о сверхскорости!
В России первое дилижансовое общество появилось в 1820 году. Средняя скорость почтового дилижанса – всего лишь десять верст в час, но зато ехал он и днем, и ночью. Путь от Петербурга до Москвы занимал обычно четверо суток. На места в дилижансах нужно было записываться заблаговременно в особых конторах. Зимой в экипаже помещалось четверо пассажиров, летом их число возрастало.
Но это сухие факты. А в письмах к жене живой голос Пушкина!
«Вот тебе мой Itinéraire (дневник путешествия. –
«Не сердись, женка; дай слово сказать. Я приехал в Москву, вчера в середу. Велосифер, по-русски Поспешный дилижанс, несмотря на плеоназм, поспешал как черепаха, а иногда даже как рак. В сутки случилось мне сделать три станции. Лошади расковывались и неслыханная вещь! их подковывали на дороге. 10 лет езжу я по большим дорогам, отроду не видывал ничего подобного. Насилу дотащился в Москву.
Теперь, послушай, с кем я путешествовал, с кем провел я 5 дней и 5 ночей. То – то будет мне гонка! с пятью немецкими актрисами, в желтых кацавейках и в черных вуалях. Каково? Ей богу, душа моя, не я с ними кокетничал, они со мною амурились в надежде на лишний билет. Но я отговаривался незнанием немецкого языка, и как маленький Иосиф вышел чист от искушения»
Дилижансам не «посчастливилось» быть воспетыми Пушкиным, но в прозе им отдана дань уважения:
«Узнав, что новая московская дорога совсем окончена, я вздумал съездить в Петербург, где не бывал более пятнадцати лет. Я записался в конторе поспешных дилижансов (которые показались мне спокойнее прежних почтовых карет) и 15 октября в десять часов утра выехал из Тверской заставы. <…> Великолепное московское шоссе начато по повелению императора Александра; дилижансы учреждены обществом частных людей. Так должно быть и во всем: правительство открывает дорогу, частные люди находят удобнейшие способы ею пользоваться».
Поистине, бесценное свидетельство: по словам задушевного приятеля поэта Нащокина, «“Сказку о царе Салтане” написал он в дилижансе, проездом из Петербурга в Москву». Видимо, то были черновые наброски, так как сама сказка появилась на свет в Царском Селе. Но замысел ее родился в дороге, в «поспешном дилижансе»!
Как досадовал поэт на русское бездорожье!
Но однажды отечественные дороги удостоились-таки похвалы Пушкина:
«Вообще дороги в России (благодаря пространству) хороши и были бы еще лучше, если бы губернаторы менее об них заботились». И приводит пример подобной «заботы»: «…дерн есть уже природная мостовая; зачем его сдирать и заменять наносной землею, которая при первом дождике обращается в слякоть?» «Летом дороги прекрасны, – развивает “дорожную тему” поэт, – но весной и осенью путешественники принуждены ездить по пашням и полям, потому что экипажи вязнут и тонут на большой дороге, между тем как пешеходы, гуляя по парапетам, благословляют память мудрого воеводы».
Ездили в пушкинскую эпоху «на перекладных» или «на почтовых», то есть на казенных лошадях, которые менялись на почтовых станциях. Немало было и любителей езды «на вольных» – когда ямщики нанимались по вольной, договорной цене; «на долгих» – путешественник брал пару или тройку лошадей «от места до места». Езда «на долгих» свое название оправдывала – ведь лошадей на станциях не меняли, – зато обходилась дешевле. Можно было ехать и «на своих»: так отправилась в Москву барыня Ларина с дочерью:
За почтовых лошадей взимались «прогоны»: за каждую лошадь и версту путешественник платил в зависимости от тракта, как правило, 8—10 копеек. И сколько полезных сведений мог он почерпнуть из «Ручного дорожника для употребления на пути между императорскими всероссийскими столицами» либо «Карманного почтового путеводителя»!
Число лошадей, впрягаемых в экипаж, определялось согласно чину и званию. «Особы 1-го класса» обладали правом на двадцать лошадей, и ехали обычно «поездом» в несколько экипажей. Александр Сергеевич, имевший чин коллежского секретаря (чиновник 10-го класса), а с 1831 года – титулярного советника (13-го класса), мог получить лишь три лошади. По сему поводу Пушкин не без иронии заметил: «Чины в России необходимость хотя бы для одних станций, где без них не добьёшься лошадей».
Обычная скорость дорожного экипажа была невысока. Привилегией исключительно быстрой езды обладали лишь фельдъегеря, обязанные ездить «столь поспешно, сколько сие будет возможно». И только для них на почтовых станциях всегда имелись в запасе крепкие курьерские лошади.
Скорость «фельдъегерской» езды кажется фантастической. Несколько исторических примеров: графа Олизара, арестованного в 1826-м по делу декабристов, фельдъегерь вез из Киева в Петербург со скоростью 420 верст в сутки! Из Царского Села в Москву фельдъегерь с известием о взятии Варшавы примчался за 43 часа!
Не зря, видно, Пушкин как-то обмолвился о «фельдъегерском геройстве». Любопытна и его дневниковая запись: «3 <декабря 1833 г.> Вчера Государь возвратился из Москвы – он приехал в 38 часов». Такая сверхбыстрая, поистине царская езда (к слову, небезопасная!) поразила воображение поэта.
Отдохнуть и переменить усталых лошадей путешественники могли на почтовых станциях. «Кто не проклинал станционных смотрителей, кто с ними не бранивался? Кто, в минуту гнева, не требовал от них роковой книги, дабы вписать в оную свою бесполезную жалобу на притеснение, грубость и неисправность? Кто не почитает их извергами человеческого рода.?» – с этих риторических вопросов и начинается знаменитая пушкинская повесть.
По «Высочайше изданным» правилам станционные смотрители, мелкие чиновники, не имевшие никакого классного чина, «находясь при своих местах», пользовались «в ограждении обид» правами коллежского регистратора.
«Что такое станционный смотритель? Сущий мученик четырнадцатого класса, огражденный своим чином токмо от побоев и то не всегда. Какова должность сего диктатора, как называет его шутливо князь Вяземский? Не настоящая ли каторга? Покою ни днем, ни ночью. Всю досаду, накопленную во время скучной езды, путешественник вымещает на смотрителе. Погода несносная, дорога скверная, ямщик упрямый, лошади не везут – а виноват смотритель. <…> Приезжает генерал; дрожащий смотритель отдает ему две последние тройки, в том числе курьерскую.
Генерал едет, не сказав ему спасибо. Через пять минут – колокольчик!.. и фельдъегерь бросает ему на стол подорожную!.. Вникнем во все это хорошенько, и вместо негодования сердце наше исполнится искренним состраданием».
Удивительно, как маленькая повесть отозвалась в посмертной судьбе ее гениального автора. И где?! Во Франции!
…В историю пистолетов, что в январе скорбного 1837-го держали в руках дуэлянты Александр Пушкин и Жорж Дантес, вплелись имена и судьбы представителей разных эпох: дипломатов, танцовщиков, политиков, поэтов, президентов – барона де Баранта, Лифаря, Лермонтова, Миттерана, Горбачева. И еще потомка поэта – Георгия Воронцова-Вельяминова.
Известно, что младший сын барона Эрнест де Барант по просьбе виконта д’Аршиака, секунданта Дантеса, одолжил своему приятелю дуэльные пистолеты, принадлежавшие отцу. (К слову, эти же пистолеты в начале 1840-го участвовали и в дуэли между Михаилом Лермонтовым и Эрнестом де Барантом, по счастью, бескровной.) Сын посланника ко времени своего поединка с Лермонтовым числился атташе французского посольства. Судьба младшего Баранта, «салонного Хлестакова», более ничем не примечательна, потомства он не оставил и скончался холостяком в сентябре 1859 года.
«Стволы роковые» меняли владельцев: вначале им стал старший сын барона Проспер де Барант, затем – муж его сестры полковник Луи де Шательперон.
В 1937 году дуэльная пара была представлена в Париже на юбилейной пушкинской выставке, душой и создателем которой стал знаменитый Серж Лифарь. А потом следы пистолетов затерялись.
У наследников полковника их выкупил французский антиквар, затем они попали к коллекционеру Пьеру Полю, завещавшему свое собрание городу Амбуазу для создания в нем Музея почты.
А несколько ранее раритетные пистолеты хранились в частном музее в местечке Лимрэ, близ Амбуаза, где и были обнаружены Георгием Воронцовым-Вельяминовым, праправнуком поэта, опубликовавшим на страницах «Огонька» статью о своей находке.
Вечная загадка: какой же из дуэльной пары работы дрезденского мастера Карла Ульбриха послал свой смертельный заряд? Дуэльные пистолеты так и остались вместе, как два орешка под скорлупой, в своем дорогом футляре, соединив навечно имена поэта и его убийцы. И эти пистолеты, наделенные недоброй славой, не затерялись, не исчезли в потоке времени, а обрели статус музейных экспонатов. Будто в назидание потомкам.
Во время визита Михаила Горбачева во Францию в 1989 году президент Франсуа Миттеран сделал широкий жест – передал своему российскому коллеге злосчастные пистолеты. Так дуэльная пара вновь оказалась в Петербурге, в доме поэта на набережной Мойки, 12.
Ценный экспонат водрузили в центре выставочного зала. И в тот же день, как вспоминает директор пушкинского музея Сергей Некрасов, случилась беда: в зале, куда поместили дуэльную пару, внезапно обрушился потолок…
А в самой Франции не кончались протесты: президент Миттеран не имел права передавать России раритет, имеющий исторический статус! И «роковое оружие» вновь отправилось с берегов Невы к берегам Луары, в Амбуаз.
Как и прежде, табличка в Музее почты лаконично сообщает, что одним из дуэльных пистолетов был смертельно ранен русский поэт Пушкин, автор. «Станционного смотрителя».
«Кто не проклинал станционных смотрителей.?» Однажды пришлось выслушать подобную брань в свой адрес и Александру Сергеевичу. Невольно он оказался в роли. станционного стража, и сыграл ее достойно: с пользой для себя и безымянных спутниц.
«Ух, женка, страшно! – делает “важное признанье” Пушкин в сентябре 1833-го. – Сказать ли тебе словечко, утерпит ли твое сердечко? <…>…На второй станции, где не давали мне лошадей, встретил я некоторую городничиху, едущую с теткой из Москвы к мужу и обижаемую на всех станциях. Она приняла меня (за смотрителя) весьма дурно и нараспев начала меня усовещивать и уговаривать: как вам не стыдно? на что похоже? две тройки стоят на конюшне, а вы мне ни одной со вчерашнего дня не даете. – Право? сказал я и пошел взять эти тройки для себя. Городничиха, видя, что я не смотритель, очень смутилась, начала извиняться и так меня тронула, что я уступил ей одну тройку, на которые она имела всевозможные права, а сам нанял себе другую, т. е. третью, и уехал. <…>
Городничиха и тетка так были восхищены моим рыцарским поступком, что решились от меня не отставать и путешествовать под моим покровительством, на что я великодушно и согласился. Таким образом и доехали мы почти до самого Нижнего – они отстали на 3 или 4 станции – и я теперь свободен и одинок. Ты спросишь: хороша ли городничиха? Вот то-то что не хороша, ангел мой Таша, о том то я и горюю».
Претерпел Александр Сергеевич не только от станционных смотрителей, но и от каретных дел мастеров. Вот лишь малая толика сетований поэта, известных из его же писем друзьям и жене:
«Мой милый Соболевский – я снова в моей избе. 8 дней был в дороге, сломал два колеса и приехал на перекладных»;
«Вот я и в деревне. Доехал благополучно без всяких замечательных пассажей; самый неприятный анекдот было – то, что сломались у меня колеса, растрясенные другом и благодетелем моим г. Соболевским».
«Мое путешествие было скучно до смерти. Никита Андреевич купил мне бричку, сломавшуюся на первой же станции, – я кое-как починил ее при помощи булавок, – на следующей станции пришлось повторить то же самое – и так далее».
«Я задержан в карантине в Платаве: меня не пропускают, потому что я еду на перекладной; ибо карета моя сломалась».
«Каретник мой плут; взял с меня за починку 500 руб., а в один месяц карета моя хоть брось. Это мне наука: не иметь дела с полуталантами. Фрибелиус или Иохим (петербургские каретные мастера. –
«В Москве пробуду я несколько времени, то есть два или три дня. Коляска требует подправок. Дороги проселочные были скверные; меня насилу тащили шестерней. В Казани буду я около третьего. Оттоле еду в Симбирск».
«Каретник насилу выдал мне мою коляску; нет мне счастия с каретниками».
И в «Путешествии из Москвы в Петербург» Пушкин недобрым словом поминает «сельских циклопов»:
«Не знаю, кто из нас, Иван или я, согрешил перед выездом, но путешествие наше было неблагополучно. Проклятая коляска требовала поминутно починки. Кузнецы меня притесняли, рытвины и местами деревянная мостовая совершенно измучили. Целые шесть дней тащился я по несносной дороге и приехал в Петербург полумертвый».
«Мои приятели смеялись над моей изнеженностию, но я не имею и притязаний на фельдъегерское геройство и, по зимнему пути возвратясь в Москву, с той поры уже никуда не выезжал».
Сто верст в сутки – такова была обычная скорость езды. Верное средство ее удвоить – дать ямщику на водку: по зимней дороге можно лихо промчаться, минуя до двухсот верст в сутки!
Автомедон – возничий боевой колесницы Ахилла, храбрейшего из мифических героев, и его боевой товарищ; упоминается в «Илиаде» Гомера как участник похода против Трои. Имя его стало нарицательным для ловкого возницы. А поэт, посмеиваясь, именует так всякого ямщика.
Случалось, Пушкину было не до смеха: дважды российские «автомедоны» чуть не лишили его жизни: под Псковом и под Тарутином. Но оба случая – со счастливым исходом.
«Путешествие мое вдвоем с Пушкиным в Петербург было довольно приятно, – свидетельствует Алексей Вульф, – довольно скоро и благополучно, исключая некоторых прижимок от ямщиков. Мы понадеялись на честность их, не брали подорожной, а этим они хотели пользоваться, чтобы взять с нас более».
Бывало, из-за ямщиков поэту приходилось менять намеченный маршрут: «…Стали закладывать мне лошадей – гляжу, нет ямщиков – один слеп, другой пьян и спрятался. Пошумев изо всей мочи, решился я возвратиться и ехать другой дорогой…»
Но на ямщичью братию Пушкин сердца не держал, любил ее за удалую езду! И за песни.
Что ж, как шутливо признавался Александр Сергеевич:
«…В течение двадцати лет сряду изъездил я Россию почти по всем направлениям; почти все почтовые тракты мне известны; несколько поколений ямщиков мне знакомы…»
Как согласуется исповедь героя «Станционного смотрителя» со страннической судьбой Пушкина! Но вот имен тех лихих ямщиков, коим так часто вверял свою жизнь русский гений, история не сохранила.
«До свиданья, читатель! Ямщик, погоняй!»
Тот день – 23 ноября 1826 года – выдался для Пушкина несчастливым: по пути из Михайловского в Москву, у села Козырьково, коляска его опрокинулась, и он довольно-таки серьезно пострадал. И всё «из-за отвратительных дорог»!
Бедного путешественника отвезли в Псков, в гостиницу, или трактир, как именовал свое пристанище поэт. Жизненные планы – оказаться в Москве первого декабря – смешал случай. А ведь Пушкин торопился в столицу, «чтобы быть у ног Софи», красавицы Софии Пушкиной, своей дальней-предальней родственницы, и просить ее руки!
Из Пскова летит письмо московскому приятелю Зубкову: «Псковские ямщики не нашли ничего лучшего, как опрокинуть меня; у меня помят бок, болит грудь, и я не могу дышать; от бешенства я играю и проигрываю. Довольно об этом; жду, чтобы мне стало хоть немного лучше, дабы пуститься дальше на почтовых».
«Дорожные жалобы» сменяются то тревогами, то надеждами на скорое счастье: «Жизнь моя, доселе такая кочующая, такая бурная, характер мой – неровный, ревнивый, подозрительный, резкий и слабый одновременно – вот что иногда наводит на меня тягостные раздумья. – Следует ли мне связать с судьбой столь печальной, с таким несчастным характером – судьбу существа, такого нежного, такого прекрасного?.. Бог мой, как она хороша!…Уговори ее, упроси ее… и жени меня».
Тягостные недели в Пскове, и вот наконец-то долгожданный день, четверг 16 декабря, – на почтовых Пушкин мчится в родную Москву. Теперь уж надолго: до мая будущего года!
Московские друзья верят и не верят приезду поэта, даже бьются об заклад друг с другом. Но это чистая правда – в воскресенье Пушкин уже в Первопрестольной! Приезжает – и сразу к Соболевскому, в его дом на Собачьей площадке.
Вот и другое памятное происшествие, случившееся много позже. Так описывает его в дневнике сам Александр Сергеевич: «Отправился (из Москвы. –
Стоит пояснить: Тарутино – село в Калужской губернии, неподалеку от Боровска, где в октябре 1812 года русские одержали победу над войсками Наполеона. По ходатайству графа Румянцева, владельца имения, крестьяне его признавались вольнонаемными, они же обязались на свой счет поставить памятник в честь победы. А в биографии поэта славное калужское село могло стать роковым…
Но сколько опасностей иного рода подстерегали в дороге! «Веселые» пушкинские «жалобы»:
«Ты помнишь, что от тебя уехал я в самую бурю, – спрашивал поэт свою Наташу. – Приключения мои начались у Троицкого моста. Нева так была высока, что мост стоял дыбом; веревка была перетянута, и полиция не пускала экипажей. Чуть было не воротился я на Черную речку. Однако переправился через Неву выше, и выехал из Петербурга. Погода была ужасная. Деревья по Царскосельскому проспекту так и валялись, я насчитал их с пятьдесят. <…> Вот, мой ангел, подробный отчет о моем путешествии. Ямщики закладывают коляску шестерней, стращая меня грязными, проселочными дорогами. Коли не утону в луже, подобно Анрепу, буду писать тебе из Ярополица».
Был август 1833 года. Путешествие Пушкина к «гордым волжским берегам» и на Урал только начиналось.
«Что сказать вам о моем путешествии? – из Торжка вопрошает Пушкин княгиню Веру Вяземскую, – оно продолжается при самых счастливых предзнаменованиях, за исключением отвратительной дороги и несносных ямщиков. Толчки, удары локтями и проч., очень беспокоят двух моих спутников, – я прошу у них извинения за вольность обращения, но когда приходится путешествовать совместно, необходимо кое-что прощать друг другу»
Любое путешествие предполагало неудобства: и обычную тесноту в экипажах, и слишком разговорчивых попутчиков. Но что особо досаждало, так это полчища «кровососущих» (чем «славились» почтовые станции!), напрочь лишавших сна.
Так случилось и с Пушкиным в доме грузинского городничего, где после горного пешего перехода остановился он на ночлег: «Я бросился на диван, надеясь после моего подвига заснуть богатырским сном: не тут то было! блохи, которые гораздо опаснее шакалов, напали на меня и во всю ночь не дали мне покою».
А еще непролазная грязь на дорогах!
«До Ельца дороги ужасны. Несколько раз коляска моя вязла в грязи, достойной грязи одесской. Мне случалось в сутки проехать не более пятидесяти верст».
Такова проза жизни романтического девятнадцатого столетия.
Случались и особого рода дорожные неприятности. Не единожды поминал Пушкин столь нелюбимых им зайцев в письмах к жене: «Только выехал на большую дорогу, заяц перебежал мне ее, – сетовал он из Симбирска, – <…> Дорого бы дал я, чтоб быть борзой собакой; уж этого зайца я бы отыскал».
«Въехав в границы Болдинские, встретил я попов, и так же озлился на них, как на симбирского зайца». Пушкин и сам считал себя человеком мнительным, верил в различные приметы и суеверия. Все же однажды перебежавший дорогу длинноухий в буквальном смысле спас поэта. Не повороти Пушкин коней из-за дурной приметы назад, в Михайловское, то быть бы ему на Сенатской площади в Петербурге. И, как знать, не пришлось ли тогда Александру Сергеевичу разделить печальную участь друзей-декабристов…
Развлечений в дороге немного: разве что поиграть в шахматы, – Алексей Вульф вспоминает о шахматных баталиях с поэтом, что случались на почтовых станциях на пути из Малинников в Москву; или бросать по бутылке на каждой станции, как шутливо советовал Пушкин приятелю.
Но главное, взять в дорогу книги! Вот оно, самое подробное наставление: какие из них следует захватить в долгую поездку.
«Собравшись в дорогу, вместо пирогов и холодной телятины, я хотел запастися книгою, понадеясь довольно легкомысленно на трактиры и боясь разговоров с почтовыми товарищами. В тюрьме и в путешествии всякая книга есть божий дар, и та, которую не решитесь вы и раскрыть, возвращаясь из Английского клуба или собираясь на бал, покажется вам занимательна, как арабская сказка, если попадется вам в каземате или в поспешном дилижансе. Скажу более: в таких случаях чем книга скучнее, тем она предпочтительнее. <…> Книга скучная, напротив, читается с расстановкою, с отдохновением – оставляет вам способность позабыться, мечтать; опомнившись, вы опять за нее принимаетесь, перечитываете места, вами пропущенные без внимания etc. <…> Вот на что хороши путешествия.
Итак, собравшись в дорогу, зашел я к старому моему приятелю**, коего библиотекой привык я пользоваться. Я просил у него книгу скучную, но любопытную в каком бы то ни было отношении. <…> “Постой, – сказал мне**, – есть у меня для тебя книжка”. С этим словом вынул он. книгу, по-видимому изданную в конце прошлого столетия. “Прошу беречь ее, – сказал он таинственным голосом. – Надеюсь, что ты вполне оценишь и оправдаешь мою доверенность”. Я раскрыл ее и прочел заглавие. “Путешествие из Петербурга в Москву” С.П.Б. 1790 год».
Вместе с раритетом Пушкин повторил историческое путешествие: «В Черной Грязи, пока переменяли лошадей, я начал книгу с последней главы и таким образом заставил Радищева путешествовать со мною из Москвы в Петербург».
«Книги, взятые мною в дорогу, перебились и перетерлись в сундуке. От этого я так сердит сегодня…» Это уже иной год, и иной путь. На долю книг, «странствовавших» вместе с поэтом на Урал, выпали почти те же дорожные неудобства, что и их именитому владельцу.
К тому же взятый в то путешествие слуга неимоверно раздражал своего хозяина. «Вообрази себе тон московского канцеляриста, – обращается к жене поэт, – глуп, говорлив, через день пьян, ест мои холодные дорожные рябчики, пьет мою мадеру, портит мои книги и по станциям называет меня то графом, то генералом. Бесит меня, да и только». Все же терпению Пушкина настал конец: на обратном пути он ссадил пьяного Гаврилу с козел, оставив его «в слезах и в истерике».
Любопытно: в дороге поэт преображался. И принимал совсем иной вид, столь не похожий на хрестоматийный, – Пушкин усатый! Пришлось даже отказаться от бала у московского почт-директора Булгакова, а причиной тому, по признанию поэта, стало «небритие усов, которые отрощаю в дороге»!
Но вот о любовных приключениях, что могли случиться в пути, Пушкин умалчивает. Вернее, сообщает о том ревнивой Натали в исключительно игриво-шутливых тонах:
«Честь имею донести тебе, что с моей стороны я перед тобою чист, как новорожденный младенец. Дорогою волочился я за одними 70 и 80-летними старухами – а на молоденьких. шестидесятилетних и не глядел».
«Как я хорошо веду себя! как ты была бы мной довольна! за барышнями не ухаживаю, смотрительшей не щиплю, с калмычками не кокетничаю – и на днях отказался от башкирки, несмотря на любопытство, очень простительное путешественнику».
Красавице Натали адресованы и другие строки, отнюдь не шутливые: «Женка, женка! я езжу по большим дорогам, живу по 3 месяца в степной глуши…. – для чего? – Для тебя, женка; чтоб ты была спокойна и блистала себе на здоровье, как прилично в твои лета и с твоею красотою. Побереги же и ты меня».
К счастию, нашел я в кармане подорожную, доказывавшую, что я мирный путешественник, а не Ринальдо-Ринальдини.
Нет пути без подорожной: без заветного листа смотритель попросту не выдаст лошадей! Должность и фамилия путешественника, его маршрут, по казенной или по своей надобности он едет, каких лошадей следует ему дать, «почтовых» или «курьерских», их число – всё это прописывалось в подорожной. Без нее нельзя было выехать за городскую заставу: только после проверки подорожной у ворот поднимался полосатый шлагбаум.
В дорожном паспорте «на проезд от Петербурга до Тифлиса и обратно», выданном Пушкину в марте 1829 года, предписывалось: «Станционным смотрителям давать означенное в подорожной число почтовых лошадей без задержания, и к проезду оказывать всякое содействие». Скрепляла документ подпись Санкт-Петербургского почт-директора Константина Булгакова.
Надо полагать, в российских городках и весях станционные смотрители с должным трепетом брали в руки столь важную государственную бумагу.
Иное дело на Кавказе. Поэт приводит забавную историю, приключившуюся с ним в арзрумском походе: «Он (проводник Артемий. –
Именно ту самую подорожную, «на проезд от Петербурга до Тифлиса», и не удосужился Пушкин предъявить доблестному стражу!
Не единожды приходилось поэту хлопотать о дорожном паспорте. «Вот тебе отчет с самого Натальина дня, – летит письмо к жене. – Утром поехал я к Булгакову извиняться и благодарить, а между тем и выпросить лист для смотрителей, которые очень мало меня уважают, несмотря на то, что я пишу прекрасные стишки».
Самая известная подорожная поэта датируется маем 1820-го: «По указу Его Величества Государя Императора Александра Павловича Самодержца Всероссийского. Податель сего, Ведомства Государственной коллегии иностранных дел Коллежский Секретарь Александр Пушкин отправлен по надобностям службы к главному попечителю колонистов Южного края России, генерал-лейтенанту Инзову…»
Обладатель дорожного паспорта предъявлял его станционным смотрителям в Великих Луках и Витебске, Чернигове и Екатеринославе, Таганроге и Новочеркасске, Ставрополе и Горячих водах (Пятигорске), Кисловодске и Екатеринодаре, Тамани и Симферополе, Одессе и Тирасполе… И наконец-таки – в Кишиневе!
Такой долгий кружной путь объяснялся счастливыми для Пушкина случайностями. И той, что в Екатеринославе его, больного, лежащего в бедной хате в бреду и горячке, нашел генерал Раевский, ехавший с сыном Николаем и двумя дочерьми на кавказские воды. И той, что добрейший генерал Инзов дал ему разрешение, – ведь Пушкин находился в его подчинении, – вместе с семейством Раевских ехать на Кавказ и далее в Крым.
Пройдет много лет, и в двадцатом столетии подорожная свершит свое ирреальное путешествие, «отправившись» в Париж вместо самого владельца. Будто своевольно исполнит мечту Пушкина: окажется на берегу Сены у стен Нотр-Дама, в самом центре французской столицы! Там, в лавке букиниста, «беглянку» и обнаружит Сергей Лифарь. Уже его волей подорожная будет отослана в родной Петербург, туда, где некогда в недрах дворцовой канцелярии она и явилась на свет. Ей суждено будет стать бесценным экспонатом пушкинского музея и свидетельством давних странствий поэта.
Не только у книг есть своя судьба, – любимое латинское изречение Пушкина! – но и у отживших свой век старых-престарых подорожных.
Вдоволь покатался Александр Сергеевич по России-матушке. Испытал на себе всю «прелесть» заезжих трактиров:
Но случались в пути и счастливые кулинарные открытия. Воспел поэт славные котлеты, что подавала в Торжке в своем трактире толстая и любезная хозяйка Дарья Пожарская.
Готовились котлеты из нежнейшего филе пулярки. К гарниру полагались зеленые овощи, и все блюдо перед подачей поливалось особым соусом: растопленное и доведенное до орехового цвета масло обильно сбрызгивали лимоном. По свидетельству современника, котлеты мадам Пожарской «понравились Государю Николаю Павловичу и вошли в моду. Мало-помалу слава пожарских котлет дошла до того, что сама Дарья уже нанимала с кухни графа Нессельроде поваров готовить их. Ловкая девка, толстая, рослая и себе на уме стала вхожа ко Двору…». Варила она к тому же и «славный квас».
О знаменитых котлетах Пушкин упоминает в письме к Соболевскому, где дружески наставляет приятеля, как легче и веселее преодолеть путь от Москвы до Новгорода:
«Во-первых, запасись вином, ибо порядочного нигде не найдешь. Потом на голос: «Жил да был петух индейской»
Много позже уже гурман Соболевский развивает «рыбную тему». «Привези-ко сушеных стерлядей, – просит он странствующего по волжским берегам друга, – это очень хорошо; да и балыков не мешало б. Все это завязать в рогожу и подвязать под коляску; нет никакой помехи…»
«Яжельбицы – первая станция после Валдая, – продолжает напутствие Пушкин. – В Валдае спроси, есть ли свежие сельди? если же нет
На каждой станции советую из коляски выбрасывать пустую бутылку; таким образом ты будешь иметь от скуки какое-нибудь занятие».
Советы путешественнику от Пушкина не устарели и по сей день. Но главное в них – поэтический рецепт. К слову, «Шабли», без чего настоящую уху из форели не сварить, одно из лучших белых французских вин, – прозрачное, крепкое и быстро пьянящее.
В дальних странствиях Пушкин довольствовался пищей, экзотической для европейца. Незабываемы гастрономические впечатления, «вынесенные» из арзрумского похода:
«В котле варился чай с бараньим жиром и солью. Она (калмычка) предложила мне свой ковшик. Я не хотел отказаться и хлебнул, стараясь не перевести духа. Не думаю, чтобы другая народная кухня могла произвести что-нибудь гаже. Я попросил чем-нибудь это заесть. Мне дали кусочек сушеной кобылятины; я был и тому рад».
«За обедом запивали мы азиатский шашлык английским пивом и шампанским, застывшим в снегах таврийских».
«На половине дороги, в армянской деревне, выстроенной в горах на берегу речки, вместо обеда съел я проклятый
Правда, позднее Пушкин иначе отзовется об армянской кухне: отведав баранины с луком, приготовленной старухой армянкой, он назовет жаркое «верхом поваренного искусства»!
А в Уральске войсковой атаман и казаки славно принимали именитого гостя: дали в честь поэта два обеда, пили за его здоровье. На берегу бывшего Яика казаки угощали гостя свежей икрой из пойманных при нем же осетров, – чем и заслужили похвалу поэта.
Расхожую истину, что желудок якобы добра не помнит, Александр Сергеевич отвергал. Более того, уверял: «Желудок просвещенного человека имеет лучшие качества доброго сердца: чувствительность и благодарность».
Великий путешественник Пушкин исколесил тысячи верст по необъятной Российской империи, натерпевшись от «милостей» смотрителей, трактирщиков и сполна познав «прелести» родного бездорожья. И средь всех мытарств мечтая о необычной дороге. Чугунной!
Так уж совпало, что первая в России железная дорога, связавшая Петербург с Царским Селом, загородной царской резиденцией, и Павловском, была открыта в год смерти поэта – в 1837-м.
Но двумя годами ранее, в июне 1835-го, Николай I написал августейшую резолюцию на докладной записке профессора Франца Августа фон Герстнера «О выгодах от построения железной дороги»: «Читал с большим вниманием и убежден, как и прежде был, в пользе сего дела, но не убежден в том, что Герстнер нашел довольно капиталов, чтобы начать столь огромное предприятие. На сей предмет желаю от него объяснений письменных; потом, если нужно, призову к себе. Дорогу в Царское Село дозволяю, буде представит мне планы».
В январе 1836-го фон Герстнер обращается к председателю Государственного совета и Комитета министров Н.Н. Новосильцову: «Если же дорогу нельзя будет открыть в октябре 1836 года для пользования будущей зимою, то и решение вопроса о пользе железной дороги в России замедлится целым годом».
Ах, как торопил профессор Венского университета, приехавший в Россию с единственной целью – построить в северной стране первую железную дорогу, желанное событие!
Свершилось! Движение для ознакомления петербургской публики по новому пути открылось в сентябре того же 1836-го. А 30 октября паровоз «Проворный» уже провел первый состав из Петербурга в Царское Село! Результаты испытаний внушали оптимизм, и Франц Герстнер торжествовал: «Все были довольны, кроме тех, которые предсказывали, что дорогу занесет снегом».
Но пройдет еще год, когда слегка оробевшие первые пассажиры займут свои места в вагонах поезда…
«Не можем изобразить, как величественно сей грозный исполин, пыша пламенем, дымом и кипячими брызгами, двинулся вперед…» – восторженно писали в те дни столичные газеты. С тех первых двадцати семи километров рельсового пути и начался отсчет будущих тысячекилометровых чугунных и стальных магистралей. Век железных дорог только начинался.
«Мы живем в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы… то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство», – с горечью писал двадцатисемилетний поэт-изгнанник из далекой своей Псковской губернии.
Так и не довелось Александру Сергеевичу побывать в Туманном Альбионе, увидеть чудо-паровоз, хоть раз проехаться по «чугунке». А вот вдова поэта и его дети уже вовсю пользовались благами цивилизации: их путешествия из Петербурга в Москву по железной дороге были скорыми и неутомительными. Первый поезд, пущенный по новой Петербурго-Московской железной дороге (Николаевской ее стали называть позже), преодолел расстояние между двумя столицами всего за 21 час 45 минут!
Любопытные записи из дневника Леонтия Дубельта, начальника штаба корпуса жандармов, печально известного тем, что он опечатывал и разбирал пушкинские рукописи после смерти поэта:
«1851 год. 1 ноября. В 11 часов утра отправлен первый поезд в Москву по железной дороге. 5 вагонов, 200 пассажиров.
2 ноября. Слышны были жалобы на Московской железной дороге, что пассажиров заставляют снимать шляпы, и что желающих ехать 1-го ноября в Москву было до тысячи человек, а приняли в вагоны только двести».
Но негласное открытие дороги состоялось раньше, еще в августе того же года, и самыми первыми пассажирами стали солдаты лейб-гвардии Семеновского и Преображенского полков. Вслед за отважными гвардейцами совершил свое железнодорожное путешествие в Москву император Николай I и остался им чрезвычайно доволен.
Правда, случалось, что локомотивы ломались где-то на полпути к станции, и бедолаги-пассажиры, ставшие заложниками паровой машины, с завистью смотрели из вагонных окон на проносившиеся мимо привычные лихие тройки. Однако подобные казусы не смогли охладить народной любви к «чугунке».
Исторический факт: еще до появления железных дорог Пушкин писал князю Владимиру Одоевскому: «Дорога (железная) из Москвы в Нижний Новгород еще была бы нужнее дороги из Москвы в Петербург – и мое мнение – было бы: с нее и начать…»
Выгода очевидная – Нижний Новгород, промышленный центр России, стал бы ближе к Москве, да и добираться поездом до знаменитой Макарьевской ярмарки удобнее. Сократился бы путь до нижегородского сельца Болдино и для Александра Сергеевича. Как весело прокатиться по «чугунке», а не в дорожной кибитке, останавливаясь на почтовых станциях и меняя усталых лошадей!
А поводом для письма к князю послужили увидевшая в 1835-м свет брошюра Н.И. Тарасенко-Отрешкова «Об устройстве железных дорог в России», в коей автор доказывал ненужность и убыточность железной дороги между Петербургом и Москвой, и статья М.С. Волкова, с сомнением отнесшегося к подобным «научным изысканиям»: «Статья Волкова писана живо, остро. Отрешков отделан очень смешно…»
Пушкин поддержал тогда автора критической статьи: железным дорогам на Руси быть! Более того, он задумывается уже о таком препятствии, как снежные заносы: «Для сего должна быть выдумана новая машина, sine qua non (во что бы то ни стало). О высылке народа, или о найме работников для сметания снега нечего и думать: это нелепость». Так что Пушкин должен войти в истории железнодорожного дела России как автор идеи снегоочистителя!
И не только. Ведь это он первым предложил проложить железнодорожные рельсы от Москвы до Нижнего Новгорода! Так что нынешняя магистраль – воплощенная пушкинская мечта – по праву должна носить имя великого поэта. И, может быть, стоит подумать, чтобы в недалеком будущем появился и скоростной экспресс «Александр Пушкин»?
По удивительному стечению обстоятельств один из тех, чьими трудами создавалась главная железная дорога России, соединившая две ее столицы, ученый-инженер Павел Мельников стал свойственником великого поэта.
Павел Петрович Мельников, почетный член Петербургской Академии наук, кавалер орденов Св. Владимира и Св. Анны первых степеней. Он же – автор теоретического труда «О железных дорогах», изданного при жизни Пушкина. И первый министр путей сообщения.
Племянница министра Варвара Мельникова вышла замуж за младшего сына поэта Григория Пушкина. «Я – счастливейшая из женщин России, – любила повторять она, – мне выпала редкостная судьба быть невесткой Пушкина».
Так причудливо соединились в отечественной истории имена первого русского поэта и первого российского министра-путейца.
«Пушкин есть пророчество и указание», – веровал Федор Достоевский. Справедливость тех слов выверена самим временем. И даже в таком, казалось бы, несвойственном Пушкину техническом аспекте.
Не о будущем ли тоннеле под Ла-Маншем мечталось Пушкину? Предвидение поэта исполнилось лишь на исходе двадцатого века! Инженерной мысли понадобилось вовсе не пятьсот лет, как предсказывал некогда Пушкин. Ровно через сто шестьдесят лет после появления в «Евгении Онегине» этих поэтических строк с английского берега стали прорывать «дерзостные своды»!
Сам проект, несбыточный по тем временам, – соединить французский и английский берега, – впервые был озвучен в 1802 году: по тоннелю, прорытому под проливом, мыслилось пустить запряженных в повозки лошадей. Пушкин о том фантастическом замысле наверняка читал в русских и английских журналах, отсюда и его строки о сводах под водой!
Минет девятнадцатый век, начнет свой бег двадцатый. И лишь в декабре 1987-го гигантские ковши экскаваторов зачерпнут первые тонны английской земли, – с французского берега к прокладке тоннеля приступят чуть позже. О размахе работ легко судить по кубометрам извлеченного грунта, по объему равного трем пирамидам Хеопса!
Евротоннель между Дувром и Кале, общей протяженностью пятьдесят два с половиной километра, из них тридцать восемь – под водой, был открыт 6 мая 1994 года. В преддверии юбилея Александра Сергеевича…
Хотя вряд ли кто-либо из тысяч путешественников, ежечасно садящихся в скоростной экспресс, чтобы в мгновение ока очутиться в туманном Альбионе или благословенной Франции, помнит о поэтическом пророчестве русского гения.
На календаре Российской империи – год 1817-й. Выпускник Царскосельского лицея Фёдор Матюшкин отправляется в кругосветное плавание на шлюпе «Камчатка» под началом адмирала Головнина.
Пушкин провожает друга и дает «наставления, как вести журнал путешествия». Рекомендует другу «настоящую манеру записок, предостерегая от излишнего разбора впечатлений и советуя только не забывать всех подробностей жизни, всех обстоятельств встречи с разными племенами и характерных особенностей природы».
Необычное лицейское прозвище Матюшкина «Плыть хочется» точно отзовется в его судьбе: побывал он в морских кругосветках, видел берега Англии и Бразилии, бороздил воды Северного Ледовитого океана, участвовал в морской блокаде Дарданелл и Константинополя. Это к нему, счастливцу Федору Матюшкину, обращены пушкинские строки:
И все же однажды Пушкин тоже стоял на корабельной палубе, и паруса шумели над его головой.
Единственное морское путешествие поэта. Но, слава Богу, оно состоялось! И известно в подробностях благодаря письмам Пушкина. «С полуострова Таманя, древнего Тмутараканского княжества, открылись мне берега Крыма. Морем приехали мы в Керчь. <…>
Из Керчи приехали мы в Кефу (Кафу, Феодосию. –
Весь день 15 августа 1820 года Пушкин вместе с Раевскими плывет из Тамани в Керчь, где посещает Митридатову гробницу. По дороге из Керчи в Феодосию путешественники осматривают развалины древней Пантикапеи на Золотом холме. И только на рассвете 18 августа из Феодосии отплывают в Гурзуф. На борту военного корвета[1], под качку волн и гудящий в парусах ветер, легли строки пушкинской элегии:
Элегия увидела свет на страницах журнала «Сын Отечества» без подписи и с пометой: «Черное море. 1820. Сентябрь». Пушкин предполагал дать ей байроновский эпиграф: «Прощай, родная земля».
Спустя пять лет, в Михайловском, Пушкин опишет впечатления давнего плавания, с кинематографической четкостью врезавшиеся в его память:
«Из Азии переехали мы в Европу[2] на корабле. <…> Из Феодосии до самого Юрзуфа ехал я морем. Всю ночь не спал. Луны не было, звезды блистали; передо мною, в тумане, тянулись полуденные горы…. “Вот Чатырдаг”, сказал мне капитан. Я не различил его, да и не любопытствовал. Перед светом я заснул. Между тем корабль остановился в виду Юрзуфа. Проснувшись, увидел я картину пленительную: разноцветные горы сияли; плоские кровли хижин татарских издали казались ульями, прилепленными к горам; тополи, как зеленые колонны, стройно возвышались между ими; справа огромный Аю-Даг… и кругом это синее, чистое небо и светлое море, и блеск и воздух полуденный…»
Через столетие Максимилиан Волошин, певец коктебельских берегов, вспомнит о том морском путешествии:
На гурзуфской даче у Раевских (имении герцога Ришелье) Пушкин провел три счастливейших недели: «В Юрзуфе жил я сиднем, купался в море и объедался виноградом; я тотчас привык к полуденной природе и наслаждался ею со всем равнодушием и беспечностью неаполитанского Lazzaroni (лаццарони, нищий. –
В первых числах сентября Пушкин и Раевские (старший и младший) верхами отправились из Гурзуфа лесной тропой до Ялты, – тогда еще безвестной деревушки. Поднялись на Аутку, миновали Ореанду, Кореиз, Мисхор и спустились вниз до Алупки. Заночевали в татарском дворе и на следующий день отправились к Симеизу, к морскому побережью. Совершили подъем по Чертовой лестнице через скалы Кикенеиза. В Георгиевском монастыре остановились на ночлег в скромной монастырской гостинице. Утром осмотрели развалины древнего храма Артемиды и памятника дружбы: согласно мифу, Орест и Пилад спорили, кому принести себя в жертву богине-девственнице, и каждый хотел спасти жизнь друга.
«Я объехал полуденный берег, и путешествие Муравьева-Апостола оживило во мне много воспоминаний; но страшный переход его по скалам Кикенеиза не оставил ни малейшего следа в моей памяти. По горной лестнице взобрались мы пешком, держа за хвост татарских лошадей наших. Это забавляло меня чрезвычайно и казалось каким-то таинственным, восточным обрядом. Мы переехали горы, и первый предмет, поразивший меня, была береза, северная береза! сердце мое сжалось. Я начал уже тосковать о милом полудне – хотя все еще находился в Тавриде, все еще видел и тополи, и виноградные лозы. Георгиевский монастырь и его крутая лестница к морю оставили во мне сильное впечатление. Тут же видел я и баснословные развалины храма Дианы. Видно, мифологические предания счастливее для меня воспоминаний исторических; по крайней мере тут посетили меня рифмы. Я думал стихами. Вот они:
Далее от Георгиевского монастыря путь лежал на мыс Фиолент, оттуда по Балаклавской дороге, не заезжая в Севастополь[3], путники направились в Бахчисарай. Где – то в горах Пушкин простудился: лихорадка мучила его.
«В Бахчисарай приехал я больной. Я прежде слыхал о странном памятнике влюбленного хана. К*** поэтически описывала мне его, называя la fontaine des larmes (фонтаном слез. –
«Растолкуй мне теперь, – просит он друга Дельвига в конце пространного послания, – почему полуденный берег и Бахчисарай имеют для меня прелесть неизъяснимую? Отчего так сильно во мне желание вновь посетить места, оставленные мною с таким равнодушием?.…»
А вот Онегину, в отличие от его творца, не судьба была увидеть живописные «брега Тавриды». Пушкин как-то «покаялся», что выбросил из романа главу о странствиях своего героя:
Крымское путешествие Пушкина продолжилось: из Бахчисарая едет он в Симферополь. Пробыв там несколько дней, уезжает в Одессу, минуя Херсон и Николаев. И уже из Одессы, через Тирасполь и Бендеры, спешит к месту своего назначения – в Кишинев, куда переведено ведомство генерал-лейтенанта Инзова, наместника Бессарабии, – попечительный комитет о колонистах Южного края России.
О полуденном таврическом крае поэт вспоминал часто, мечтая променять на него «неволю невских берегов». «Среди моих мрачных сожалений, – признавался он, – меня прельщает и оживляет одна лишь мысль о том, что когда-нибудь у меня будет клочок земли в Крыму».
…Крым хранит память своего вдохновенного певца: улицы, музеи, гроты и даже тропы носят имя русского гения. Памятники Пушкину есть в Феодосии, Гурзуфе, Ялте… Памятный знак поэту воздвигли и в скалах Кикенеиза, близ Георгиевского монастыря. Как одному из самых чтимых его паломников.
Именно так назывался отрывок из «Путешествия в Арзрум», впервые увидевший свет в одном из номеров «Литературной газеты» за 1830 год. Через пять лет заметки об удивительной поездке в Тифлис и Арзрум, где поэту довелось пережить ни с чем не сравнимое «упоение в бою», появились на страницах «Современника».
Любопытно, изначально Пушкин приводил «мирные» причины, побудившие его к путешествию: «В 1829-м отправился я на Кавказ лечиться на водах. Находясь в таком близком расстоянии от Тифлиса, мне захотелось туда съездить для свидания с некоторыми из моих приятелей, и с братом, служившим тогда в Нижегородском гусарском полку».
На самом деле Пушкин собирался в Грузию раньше, в мае 1827-го. Писал о том брату Левушке: «Из Петербурга поеду или в чужие края, т. е. в Европу, или восвояси, т. е. во Псков, но вероятнее в Грузию, не для твоих прекрасных глаз, а для Раевского». А в письме к приятелю не без иронии замечал, что брат «едет в Грузию, чтобы обновить увядшую душу».
Пушкин желал стать «свидетелем войны» и отправиться на Кавказ – театр боевых действий Русско-турецкой войны, и просил о том Государя. Но его ждал отказ.
Вот редкостный документ, датируемый мартом 1829-го – письмо М.Я. Фон-Фока, ведавшего аппаратом тайной полиции, своему шефу Бенкендорфу: «…Господин поэт столь же опасен <для государства>, как неочиненное перо. Ни он не затеет ничего в своей ветреной голове, ни его не возьмет никто в свои затеи. Это верно!.. <Предоставьте ему обойти свет, искать дев, поэтических вдохновений и – игры> (
Жаль, что дельным советом столь сведущего агента высшая власть империи пренебрегла.
Неудачное сватовство подвигло поэта на дерзкое решение – своевольно покинуть столицу. «…Из Москвы поехал я на Калугу, Белёв и Орел, и сделал таким образом 200 верст лишних; зато увидел Ермолова», – так, с посещения опального генерала, начинается «Путешествие
(Не избрал ли он этот кружной путь еще и для того, чтобы тайно почтить память обожаемой им императрицы Елизаветы Алексеевны, скончавшейся в Белёве по пути из Таганрога в Петербург?)
С трудом выбирается Пушкин из непролазной грязи под Ельцом, проезжает Воронеж и Новочеркасск, замечает, как «переход от Европы к Азии делается час от часу чувствительнее», знакомится со «степной Цирцеей», видит снежные вершины кавказских гор в Ставрополе, едет из Георгиевска на Горячие воды, где черпает «кипучую воду ковшиком»; в Екатеринограде нанимает лошадей до Владикавказа и сопровождаемый казачьим конвоем трогается в путь.
Именно там брала начало Военно-Грузинская дорога, незадолго до приезда Пушкина (благодаря трудам армии) ставшая «колесной», а значит, проезжей и для повозок.
«Дорога наша сделалась живописна. Горы тянулись над нами. На их вершинах ползали чуть видные стада и казались насекомыми». Яркие впечатления от кавказских красот прерываются размышлениями о причинах воинственности черкесов и благосклонности осетинцев.
«Кавказ нас принял в свое святилище», – торжественно замечает поэт. Но не его коренные жители. Где – то под Ларсом Пушкин отстал от конвоя, залюбовавшись яростным бегом Терека, и услышал крик одного из солдат: «Не останавливайтесь, ваше благородие, убьют!» В Ларсе, на ночлеге, поэт нашел у коменданта список «Кавказского пленника» и «перечел его с удовольствием».
Истинный поэтический восторг вызвала дикая красота Дарьяльского ущелья. Но. «Скоро притупляются впечатления. <…> Я столь же равнодушно ехал мимо Казбека, как некогда плыл мимо Чатырдага», – признается Пушкин-путешественник.
Вблизи селения Казбек Пушкин встречает собрата, персидского поэта Фазиль-Хана, в составе «искупительной» миссии ехавшего в Петербург: оба сожалеют, что знакомство их коротко. На следующий день Пушкин набрасывает первые строки послания Фазиль-Хану: «Благословен, и ты поэт»; испещряет лист рисунками: кавказским пейзажем, автопортретом в папахе, фигурой грузинки. И ставит помету: «25 мая. Коби».
Впереди – Крестовый перевал: Пушкин отправляет свою коляску обратно во Владикавказ, а сам продолжает путь верхом. Но вот опасный перевал преодолен, и поэт уже восхищается мгновенным переходом «от грозного Кавказа к миловидной Грузии».
В воскресенье 26 мая Пушкин выехал из Квешети, добрался до Пай-санаура (Пасанаури) и, «не дождавшись лошадей», отправился пешком до Душета. Весь день поэт в пути, – как символично, в свое тридцатилетие! Поздним вечером, в изнеможении, добрался он до городка, что в пятидесяти верстах от Тифлиса, где и заночевал на квартире тамошнего городничего, старого грузинского офицера. Вернее, промучился всю ночь из-за несносных блох!
«Я оставил Душет с приятной мыслию, что ночую в Тифлисе». Вместе со знакомцами – графом Мусиным-Пушкиным и Шернвалем – поэт продолжил путь. В Мцхете путешественники переправились через Куру «по древнему мосту, памятнику римских походов», и «крупной рысью, а иногда и вскачь, поехали к Тифлису».
В грузинской столице Пушкина ждал поистине жаркий прием: и в знаменитых тифлисских банях, где дивился он искусству местного банщика; и среди горожан, давших в его честь «праздник в европейско-восточном стиле». Звучала музыка: «песельники, танцовщики, баядерки, трубадуры всех азиатских народов, бывших тогда в Грузии», играли и пели для первого поэта России. Пушкин был необычайно весел, находясь «в счастливом расположении духа». «Он часто вскакивал с места после перехода томной персидской песни в плясовую лезгинку, – свидетельствовал очевидец, – бросался слушать или видеть какую-нибудь тамашу грузинскую или имеретинского импровизатора с волынкой». Восторженные почитатели, увенчав любимого поэта гирляндой из цветов, качали Пушкина в кресле.
Единственный в жизни русского гения юбилей, отпразднованный столь ярко и необычно…
В Тифлисе Пушкин ожидает от графа Паскевича-Эриванского «позволения приехать в армию». Наконец, спустя томительные две недели, получает его, и, не медля, трогается в путь. Минует грузинские деревни, преодолевает Волчьи Ворота, крепость Джелал-оглы, переваливает через Безобдальский хребет и попадает в Армению.
Описывает скорбную встречу, что случилась на горной армянской дороге, близ крепости Гергеры: «Я переехал через реку. Два вола, впряженные в арбу, подымались на крутую дорогу. Несколько грузин сопровождали арбу. “Откуда вы?” – спросил я их. “Из Тегерана”. – “Что вы везете?” –
(Позже, в Тифлисе, по возвращении из похода, Пушкин придет к могиле Грибоедова поклониться памяти великого человека.)
В Гумри, после ночлега, видит библейский Арарат, «снеговую двуглавую гору» (на самом же деле – потухший вулкан Алагез). Пушкин торопится в Карс, и вот оно – ярчайшее событие в жизни! – переход пограничной с Турцией реки.
«Вот и Арпачай, – сказал мне казак. Арпачай! Наша граница! Это стоило Арарата. Я поскакал к реке с чувством неизъяснимым. Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное; с детских лет путешествия были моею любимою мечтою».
Мысль, что русская армия уже выступила из Карса, заставляет поэта спешить. «До Карса оставалось мне еще 75 верст», – отметит он.
Не странно ли, что спустя год Пушкин обозначит именно эту памятную для него цифру в письме к невесте, – кою сравнивали с неприступной крепостью Карс: «Я в 75 верстах от вас, и Бог знает, увижу ли я вас через 75 дней»?!
Наконец, 13 июня Пушкин достигнет желанной цели и, взирая на грозную крепость, подобно орлиному гнезду укрепившуюся в отвесных скалах, будет поражен, как русские «могли овладеть Карсом».
Тогда же, в военном лагере, в походной палатке давнего своего приятеля Николая Николаевича Раевского-младшего, Пушкин встретится с братом.
14 июня – особо памятный день: поэт впервые участвует в бою! В лагере под Саганлу, услышав о появлении турок, он скачет к месту перестрелки. Подхватив казачью пику, бросается с нею на неприятеля… Пушкин видит и страшные следствия войны: первого убитого – обезглавленный труп казака, и множество раненых, от рядового до генерала Остен-Сакена.
Несколько дней проводит он в русском лагере на реке Инжа-Су, и лагерная жизнь ему чрезвычайно нравится. В палатке генерала Раевского собирается самое разнообразное общество: в числе гостей и «беки мусульманских полков».
«19-го, едва пушки разбудили нас, все в лагере пришло в движение. Генералы поехали к своим постам. Полки строились; офицеры становились у своих взводов». Началось сражение с войском Гаки-паши и передовыми отрядами арзрумского сераскира[4]. Пушкин среди наступающих участвует в преследовании бегущих турок, – вместе с армией переходит в Караурган. Главные силы Паскевича устремляются к Арзруму[5], и поэт вместе с войсками совершает переход в долину реки Аракс.
В понедельник, 24 июня, он едет в древнюю крепость Гассан-Кале – ее называют «ключом Арзрума», – занятую накануне князем Бековичем-Черкасским. Крепость славится горячим железисто-серным источником, и Пушкин решает испробовать на себе его целебную силу. Но, почувствовав тошноту и головокружение, прерывает «лечение».
Следующий день ознаменован началом похода на Арзрум. Паскевич объявляет о том на праздничном обеде, данном по случаю дня рождения Государя.
26 июня армия встает в пяти верстах от города, в горах Ак-Даг. Историческая минута близится, и Пушкину суждено стать ее свидетелем: «На оставленной батарее нашли мы графа Паскевича со всею его свитою.
С высоты горы в лощине открывался взору Арзрум со своею цитаделью, с минаретами, с зелеными кровлями, наклеенными одна на другую».
Наутро русские войска устремились на штурм твердыни. «Полки наши вошли в Арзрум, и 27 июня, в годовщину полтавского сражения, в шесть часов вечера русское знамя развилось над арзрумской цитаделию».
Вместе с Раевским Пушкин въезжает в покоренный город. Позже, в лагере, с любопытством смотрит на пленных пашей и самого сераскира, седого старика, погруженного в глубокое уныние. Один из пашей произносит витиеватое приветствие Пушкину: «Благословен час, когда встречаем поэта. Поэт брат дервишу. Он не имеет ни отечества, ни благ земных; и между тем как мы, бедные, заботимся о славе, о власти, о сокровищах, он стоит наравне с властелинами земли и ему поклоняются».
Пушкину восточное приветствие понравилось. Пожалуй, оно стоило всех дорожных невзгод и военных опасностей…
В Арзруме поэт посетил кладбище, где нашел лишь несколько гробниц, отличавшихся «затейливостью», но не увидел в памятниках «ничего изящного» – ни вкуса, ни мысли. Целый день бродит он по разоренному дворцу сераскира, попадает в дом взятого в плен Османа-паши, видит его гарем, замечая, что это удавалось «редкому европейцу».
«Блистательный поход, увенчанный взятием Арзрума», закончился, и 19 июля Пушкин прощается с Паскевичем-Эриванским. «Граф предлагал мне быть свидетелем дальнейших предприятий. Но я спешил в Россию…» На память о походе поэт получил от графа Паскевича турецкую саблю, особо почетную награду за подвиги на поле боя; и хранил ее «памятником. странствования вослед блестящего героя по завоеванным пустыням Армении».
Необычное, единственное в своем роде признание поэта: «Я спешил в Россию». Только однажды мог позволить себе Пушкин написать именно так!
А на родине поэту пришлось объясняться. «С глубочайшим прискорбием я только что узнал, что Его Величество недоволен моим путешествием в Арзрум, – пишет он генералу Бенкендорфу. – <…> По прибытии на Кавказ, я не мог устоять против желания повидаться с братом. Я подумал, что имею право съездить в Тифлис. Приехав, я уже не застал там армии. Я написал Николаю Раевскому, другу детства, с просьбой выхлопотать для меня разрешение на приезд в лагерь. Я прибыл туда в самый день перехода через Саганлу и, раз я уже был там, мне показалось неудобным уклониться от участия в делах, которые должны были последовать; вот почему я проделал кампанию в качестве не то солдата, не то путешественника».
…Появлению «Путешествия в Арзрум» обязаны мы… французскому дипломатическому агенту Виктору Фонтанье. Думается, Пушкину неприятно было читать его книгу «Путешествие на Восток», в коей автор отзывался о России «как смеси азиатского варварства и европейского феодализма».
Язвительные строки Фонтанье о русском поэте, «который оставил столицу, чтобы воспеть подвиги своих соотечественников», а возможно, и полное сарказма замечание француза о турках, не имевших «бардов в их свите», побудили Пушкина принять литературный вызов и выйти из него победителем.
Но и в родном отечестве в адрес Пушкина раздавались упреки. Правда, иного порядка. «Мы думали, что автор Руслана и Людмилы устремился на Кавказ, <дабы> в сладких песнях передать потомству великие подвиги русских современных героев, – сетовал на страницах “Северной пчелы” Фаддей Булгарин, – .и мы ошиблись!»
«Приехать на войну с тем, чтобы воспевать будущие подвиги, было бы для меня, с одной стороны, слишком самолюбиво, а с другой – слишком непристойно», – парировал своим оппонентам поэт. И называл две причины, ставшие отправными к путешествию на Кавказ: «Желание видеть войну и сторону малоизвестную…»
По счастью, это ему удалось.
Муза была благосклонна к страннику-поэту: не изведать, сколь много вдохновенных строк родилось под цокот лошадиных копыт и перестук колес… И сколько дорожных впечатлений, уже позже, – в кабинете или «в постеле», – «проросли» в живой стихотворной ткани пушкинских шедевров?
В январе нового 1829-го в Старицах царило веселье – давали святочные балы. И Александр Сергеевич принимал в них самое деятельное участие: много танцевал, не скупился на комплименты провинциальным барышням и усердно ухаживал за синеглазой Катенькой Вельяшевой, дочерью старицкого исправника. На обратном пути из Старицы в Петербург Пушкин сочинил ей игривое посвящение:
В Петербург Пушкин возвращался вместе с приятелем Алексеем Вульфом, и некоторые строки, забавляясь, сочиняли вместе. Поэт в «авторстве» «любезному Ловласу Николаевичу» не отказывал. И не только ему, но и дядюшке, добрейшему Павлу Ивановичу Вульфу, «приложившему руку» к созданию «дорожного» шедевра.
«Павел Иванович стихотворствует с отличным успехом. На днях исправил он наши общие стихи следующим образом:
– сообщает приятелю Пушкин осенью того же года из Малинников, куда «своротил» по дороге из Арзрума в Петербург. И замечает: «Не правда ли, что это очень мило».
Весна 1829-го ознаменована стихами, родившимися в дороге. По признанию поэта, послание к калмычке набросал он «на одной из кавказских станций». Степную красавицу Пушкин повстречал в середине мая по пути в Арзрум, где-то под Георгиевском, и во всех подробностях описал свое приключение:
«На днях посетил я калмыцкую кибитку (клетчатый плетень, обтянутый белым войлоком). Все семейство собиралось завтракать. Котел варился посредине, и дым выходил в отверстие, сделанное в верху кибитки. Молодая калмычка, собою очень недурная, шила, куря табак. Я сел подле нее. “Как тебя зовут?” – ***. “Сколько тебе лет?” – “Десять и восемь”. – “Что ты шьешь?” – “Портка”. – “Кому?” – “Себя”. – Она подала мне свою трубку и стала завтракать. <…> Калмыцкое кокетство испугало меня; я поскорее выбрался из кибитки – и поехал от степной Цирцеи».
А в черновой рукописи есть «расшифровка» того «кокетства», чем юная кочевница так напугала гостя. Отведав из котла чаю с бараньим жиром, приведшим его в ужас, Пушкин, по его же замечанию, с любопытством, простительным путешественнику, решился «на некоторое вознаграждение»… «Но моя гордая красавица ударила меня по голове мусикийским орудием подобным нашей балалайке. – Калмыцкая любезность мне надоела, я выбрался из кибитки и поехал далее. Вот к ней послание, которое вероятно никогда до нее не дойдет…»
На беловой рукописи сохранилась помета: «22 мая 1829. Кап-Кой». (Кап-Кой – старое название Владикавказа.) Все же не поэтических «полчаса», а ровно неделю «дикая краса» занимала воображение путника-поэта.
… Поэтическое послание, вопреки уверениям Пушкина, дошло до адресата. Только не до безымянной степной красавицы, а ее титулованной землячки – калмыцкой княжны Марины Тундутовой, пленившей сердце праправнука поэта и его тезки Александра Гревеница. Любовная история случилась в середине двадцатого столетия в одном из городков Бельгии. В счастливом супружестве появились на свет дети, облеченные баронским титулом, – София и Сергей: на могучем пушкинском древе «произросла» и «калмыцкая ветвь».
Вот оно, чудесное продолжение давней встречи поэта: кочевая калмыцкая кибитка «докатилась» до бельгийского королевства!
В мае 1829-го в предгорьях Северного Кавказа, за несколько дней до своего тридцатилетия, Александр Пушкин написал строки, которым в грядущем, как и их творцу, суждено будет обрести бессмертие.
Кому посвящена эта божественная элегия, музыкой льющиеся стихи? «Тобой, одной тобой». Каким бесспорным кажется ответ! Конечно же, юной невесте поэта, оставленной в Москве.
Натали. Невеста ли? Как мучительна неопределенность! Горькое и сладостное чувство одновременно. Отказано в ее руке под благовидным предлогом – слишком молода – и одновременно подарена слабая надежда. Неудавшееся сватовство. Душевное потрясение поэта так велико, что ни на день, ни на час он уже не может оставаться в Москве! Все решилось будто само собой первого мая. Получив от свата Толстого ответ,
Пушкин не медлил: в ту же ночь дорожная коляска выехала за городскую заставу, и московские купола и колокольни растаяли в предрассветной мгле.
Путь Пушкина лежал на Кавказ, куда он не мог попасть, как верный подданный, посылая письма генералу Бенкендорфу и испрашивая разрешения у своего венценосного цензора стать «свидетелем войны». А тут, словно свыше, пришло решение: Кавказ как спасение от душевной муки, Кавказ как самое горячее место империи, где в схватках с воинственными горцами вершилась на глазах история России.
Можно ослушаться царя, можно самовольно умчаться из Москвы и даже из России. Но не уехать и не убежать от нее – образ юной Натали, такой далекой и недоступной, невозможно изгнать из памяти. Он уже властно вторгся в его жизнь. И противиться тому невозможно.
… Строки, родившиеся во время кавказского путешествия, увидели свет в Петербурге в 1830 году. И друзья Пушкина, читая «На холмах Грузии» в альманахе «Северные цветы», полагали, что сей драгоценный поэтический подарок предназначен его невесте. Верно, и Натали, повторяя вслух, словно признание, эти чудные строки, втайне испытывала минуты великого душевного торжества. И не в эти ли счастливейшие мгновения ее жизни в сердце робкой красавицы, почти еще девочки, просыпалась любовь?..
Не случайно ведь острая на язычок Александра Россет, не питавшая особых чувств к юной супруге поэта, насмешливо замечала, что та любит лишь стихи мужа, посвященные ей. И в том, что среди этих неназванных поэтических посвящений, ведомых лишь одной Натали, были и «На холмах Грузии», тайной не считалось.
Итак, вне сомнений, – стихи, написанные Пушкиным на Кавказе, адресованы невесте. Княгиня Вера Вяземская посылает их летом 1830-го Марии Волконской в далекую сибирскую ссылку. Вместе с номерами «Литературной газеты». Княгиня, добрый друг Пушкина и поверенная многих его сердечных тайн, считает нужным пояснить, что новое творение автор посвятил своей невесте Натали Гончаровой.
Имя московской красавицы тогда, как и все перипетии сватовства и женитьбы Пушкина, у всех на устах и вызывают живейший интерес как в солнечном Риме, так и в Петровском Заводе, в промерзлой Сибири.
Мария Николаевна не замедлила откликнуться: она, конечно же, благодарна приятельнице за дружескую память и за присланные ей стихи «На холмах Грузии», которые она уже сообщила друзьям, и, подобно строгой критикессе, проводит их литературный анализ.
«В двух первых стихах поэт пробует голос; звуки, извлекаемые им, весьма гармоничны, – пишет княгиня Волконская. – Но конец… это конец старого французского мадригала, это любовная болтовня, которая так приятна нам потому, что доказывает нам, насколько поэт увлечен своей невестой, а это для нас залог ожидающего его счастливого будущего».
Бесспорно, эти строчки из черновых автографов стихотворения к юной Натали не имеют никакого отношения.
Всем достанет места в волшебной стране воспоминаний – былые музы и соперницы мирно уживаются в ней: утонченная графиня Воронцова и крепостная Ольга Калашникова, малютка Оленина и покинувшая земную обитель экстравагантная Амалия Ризнич…
Не прощание ли это с прежними богинями и с той из них, чье имя утаено, и чей образ все еще горит в сердце поэта? Но в нем, словно на пепелище былых страстей, уже властно пробивается новый росток. Всходит светлое имя – Натали. Да, все они, «бесценные созданья», были, но она одна есть.
Пушкин – самый строгий и беспощадный собственный цензор. Первоначальные наброски, эти вулканические выбросы чувств и эмоций, словно убираются им в глубины памяти. И прекрасные стихи, составившие бы честь любому поэту, так и останутся в черновых рукописях, доступных одним дотошным исследователям. Отныне бесценное право на жизнь даровано только восьми строфам. И в каждой – Ее незримый образ.
Восемь оставленных строк. Но и они – всего лишь приближение к авторскому замыслу, последняя ступень к совершенству. Еще несколько штрихов мастера. На том же листке поэт вдруг ставит отточие и, словно задумавшись, рисует ангела. Но ангел вполне земной – он не витает в облаках, а ступает по тверди.
Спустился ли он с небес на грешную землю? Небесное ли то создание или юная дева с трогательными карнавальными крылышками, стройная, с модной, вполне светской прической, «глаза и кудри опустив», в бальных туфельках со скрещенными тесемками робко делает шаг? Куда? Что влечет ее? На одном уровне с ее башмачками, с той условной «землей», размашисто выведена надпись на французском «Pouchkine». Пушкина… Как неожиданно… Кто она?
Ну, да, конечно же, всего год назад Пушкин чертил на рукописях анаграммы другого имени – Аннет Олениной, и даже, позволив себе замечтаться, однажды вывел на листе «Annette Pouchkine».
Но Анне Олениной так и не суждено было носить эту магическую фамилию – Пушкина. А в мае 1829 года лишь одна юная особа имела все права в недалеком будущем именоваться именно так.
Странно, но никто из исследователей не связал нарисованного Пушкиным ангела с подписью самого поэта. Но стоит вспомнить строки из письма поэта, отправленного матери невесты – его признание в том, что, уезжая на Кавказ, он увозит «в глубине своей души» «образ небесного существа», обязанного ей жизнью, вспомнить, что поэт любил называть свою Наташу ангелом и целовать в письмах к невесте кончики ее воображаемых крыльев. И, как знать, не имел ли ангел, «запечатленный» поэтом на рукописной странице, земного имени – Наталия?
Обратимся к письмам поэта времен его уральского путешествия, сбереженным Натали. Как же мы все должны быть благодарны ей, сохранившей бесценные строки поэта, его живой голос!
«Третьего дня прибыл я в Симбирск и от Загряжского принял от тебя письмо. Оно обрадовало меня, мой ангел – но я все-таки тебя побраню. У тебя нарывы, а ты пишешь мне четыре страницы кругом».
«Я все надеялся, что получу здесь в утешение хоть известие о тебе – ан нет. Что ты, моя женка? какова ты и дети. Целую и благословляю вас. Пиши мне часто и о всяком вздоре до тебя касающемся».
«Что, женка? скучно тебе? мне тоска без тебя. Кабы не стыдно было, воротился бы прямо к тебе, ни строчки не написав. Да нельзя, мой ангел. Взялся за гуж, не говори, что не дюж – то есть: уехал писать, так пиши же роман за романом, поэму за поэмой. А уж чувствую, что дурь на меня находит – я и в коляске сочиняю, что ж будет в постеле?»
В рукописи Пушкин оставил значимую для него пометку: «1833, дорога, сентябрь». Нескончаема степная дорога, и так располагает она к милым сердцу воспоминаниям, навевает поэтические грезы. Долог путь. И щедр на новые встречи, впечатления, знакомства, столь живительные для поэтического воображения. Мчит поэта четверка лошадей по оренбургской степи, а сердцем он там, в далеком Петербурге. И мысли, и беспокойство его – о семье: о жене – как-то она справляется с домом, здорова ли; о полуторагодовалой Машке, о своем любимце «рыжем Сашке», которому-то всего от роду три месяца…
«Нет, мой друг, – жалуется он своей Наташе, – плохо путешествовать женатому; то ли дело холостому! ни о чем не думаешь, ни о какой смерти не печалишься».
Как удивительно перекликаются строчки из писем со стихотворными строками:
«Кабы не стыдно было, воротился бы прямо к тебе…»
«Пиши мне часто и о всяком вздоре до тебя касающемся».
Эфрос как-то просто фантастически расшифровал один из пушкинских рисунков: «Эта поздняя осень 1833 г., когда поэт совершал свое путешествие на Урал и побывал в Болдине, богата еще рисунками, связанными с Наталией Николаевной. Мысли странствующего Пушкина были прикованы к ней, и не только потому, что этому способствовала разлука вообще, но еще и потому, в частности, что были особенные, интимные поводы для тревоги. Один из набросков этой поры отразил их… Так на этом же листе, рядом с креслом и подушкой, приподнявшей ножку Наталии Николаевны, видимо кормящей ребенка, Пушкин изобразил и второй план – светские успехи жены, так тяготившие его: он нарисовал ножку в бальной туфельке, перевитую лентами».
Стихотворение, написанное поэтом в коляске, во время странствий, при жизни Пушкина не печаталось. И вот что любопытно – «Когда б не смутное влеченье» не появилось и на страницах анненковского издания, увидевшего свет благодаря стараниям Наталии Николаевны. Вновь самодержец Николай I не разрешил его к печати «как совершенно пустое стихотворение».
И все же кому посвящены эти пушкинские строки, доподлинно неизвестно. Даже предположений об их адресате нет. Да и можно ли ныне с академической точностью утверждать – кому именно?
Но хочется думать, что строки, рожденные воспоминанием о милом образе, обращены к ней – Наталии Пушкиной. Пусть это лишь версия. Но ведь и сами пушкинские письма, «где сердце говорит», и рисунки поэта косвенно подтверждают ее. И профиль жены в дорожной книжке Пушкина, и поэтические строки, написанные им в дороге, – не есть ли звенья одной цепи, «думы тайной письмена»? И не скрыта ли в них потаенная просьба поэта: «Прошу доставить Н.Н. Пушкиной»?
Путешествие нужно мне нравственно и физически.
Попробуем восстановить события стовосьмидесятилетней давности.
Итак, лето 1833 года. Петербург. Пушкин завершил работу над архивами, почерпнув из них все сведения, касавшиеся пугачевского восстания. Не зря он как-то обмолвился об «успокоении исторической моей совести».
Фортуна благосклонна к поэту: в руки его попадают подлинные свидетельства. Это и хроника осады Оренбурга (позднее, назвав рукопись очевидца «драгоценностию», Пушкин приложит ее к «Истории Пугачева»), и письма графа Панина вместе с указом Екатерины II из семейного архива Галаховых, и рассказы статского советника Свечина, помнившего подпоручика Шванвича, прототипа Швабрина, перешедшего на службу к самозванцу.
Написано введение к историческому роману, пока еще безымянному, но имя будущего героя уже названо: «Любезный друг мой Петруша!» И теперь Пушкину воочию нужно увидеть те места, где жива память о великом бунте, записать свидетельства стариков, народные песни и предания – «поверяя мертвые документы словами еще живых, но уже престарелых очевидцев».
«Я хочу написать сочинение о Пугачеве, – делится поэт замыслом с Марией Волконской. – Я отправлюсь на места, перевалю через Урал, проеду дальше и приеду просить убежища в Нерчинских рудниках».
Но даже половину задуманного исполнить непросто: путешествию предшествует обширная переписка. Ведь нужно испросить долгий отпуск на поездку в Казань и Оренбург. В письме к графу Бенкендорфу Пушкин не просто просит, умоляет Его Величество позволить ему «ознакомиться с архивами этих двух губерний».
Александр Христофорович доносит просьбу поэта до монарха, и тот «велит запросить, зачем Пушкин хочет ехать в Оренбург и в Казань» и по какой причине оставляет «возложенные на него занятия».
Пушкину приходится объясняться: «Может быть, Государю угодно знать, какую именно книгу хочу я дописать в деревне: это роман, коего большая часть действия происходит в Оренбурге и Казани, и вот почему хотелось бы мне посетить сии губернии».
Долгие хлопоты увенчались успехом: высочайшее разрешение на поездку получено! И 17 августа 1833 года, распростившись с женой, Пушкин покинул Петербург. Дорога началась с грозных предзнаменований: разыгралась сильнейшая буря, «ветер и дождь гнали меня в спину…»
Последнее долгое путешествие поэта, полное дорожных приключений, встреч, впечатлений. Маршрут тот известен в мельчайших деталях.
По пути в Москву Пушкин заехал в Павловское, к любезному Павлу Ивановичу Вульфу, а затем в Ярополец, где «как нельзя лучше» встречен был тещей Наталией Ивановной. В Москву прибыл он 25 августа и наутро «из антресолей» гончаровского дома на Большой Никитской отправил своей Наташе проникновенные строки: «Поздравляю тебя со днем твоего Ангела, мой Ангел, целую тебя заочно в очи…»
«Шампанским, жженкой и молитвами» проводил Нащокин друга в Нижний Новгород. 29 августа, после прощального обеда со стерлядями, по словам поэта, усадили его в коляску, и выехал он на большую дорогу.
Миновал Богородск, Покров, Владимир и, вероятно, Гороховец. В Нижний приехал 2 сентября, остановился в лучшей городской гостинице, что на Благовещенской площади. Нанес визит губернатору Бутурлину, принявшему путешественника «очень мило и ласково», осмотрел городские достопримечательности: Нижегородский кремль, Ивановский спуск, памятник Минину и Пожарскому – гранитный обелиск с бронзовыми барельефами героев, Спасо-Преображенский собор, Макарьевскую ярмарку.
На следующий день, после обеда у губернатора, трогается в путь. Едет по Большому Московскому тракту вдоль правого берега Волги.
Проезжает село Чугуны, Васильсурск, Чебоксары, Свияжск. В записной книжке поэта появилась запись рассказа, слышанного им в Василь-сурске, о расправе Пугачева над полковником Юрловым «за смелость его обличения». Где – то «за Чебоксарами» записывает от станционного смотрителя историю о двух барышнях, прятавшихся в копне сена и повешенных Пугачевым.
В пяти верстах от Свияжска на пароме Пушкин переправился через Волгу и поздним вечером въехал в Казань.
Утром 6 сентября отправился в городское предместье – Суконную слободу, откуда в июле 1774 года Пугачев начал осаду Казани. Следующим днем посетил деревню Троицкая Нокса, где стоял лагерем самозванец перед штурмом города. Вернувшись, гулял по казанскому кремлю.
В Казани Пушкин знакомится с известным врачом и ученым К.Ф. Фуксом (в «Истории Пугачева» именован он источником «многих любопытных известий») и получает приглашение посетить его дом. Хозяин, заметив необычайный интерес гостя к событиям шестидесятилетней давности, отвозит поэта к купцу Крупеникову, бывшему пугачевскому пленнику, – благообразный старец еще живо помнил, как покорилась самозванцу Казань.
«Здесь я возился со стариками, современниками моего героя, – из Казани летит письмо жене, – объезжал окрестности города, осматривал места сражений, расспрашивал, записывал и очень доволен, что не напрасно посетил эту сторону».
А любительница поэзии госпожа Александра Фукс отсылает именитому гостю собственное стихотворение «На проезд А.С. Пушкина через Казань». Но поэтическое послание, доставленное в гостиницу ранним сентябрьским утром, адресата не застает: он уже в пути.
Вновь мелькают названия малоизвестных городков и деревень: Лаишев, Спасск, Болгары, Тетюши, Большие Тарханы. В Симбирск Пушкин въезжает 9 сентября. Наносит визит губернатору Загряжскому, своему свойственнику (Загряжские и Гончаровы, родственники жены, связаны кровными узами). Не отказывает в просьбе симбирским барышням: с каждой проходит «несколько туров вальса под звуки двух скрипок». Возможно, поэт танцевал и с будущей невесткой – губернаторская дочка Елизавета Загряжская станет женой брата Левушки.
11 сентября совершает поездку к Николаю Языкову в его сельцо, но не застает друга дома. Зато от его старшего брата Петра, «человека чрезвычайно замечательного», узнает подробности встречи графа Панина с Пугачевым, доставленным в Симбирск в деревянной клетке и в колодках.
«Я путешествую, кажется с пользою, но еще не на месте и ничего не написал», – на письме к жене Пушкин помечает: «село Языково, 65 верст от Симбирска. 12 сентября». Тем же днем поэт возвращается в Симбирск и, отобедав у Загряжского, отправляется по главной почтовой дороге в Оренбург. То ли правый гористый берег Волги оказался непригодным для езды в легкой коляске, то ли заяц, перебежавший дорогу, смутил мнительного путешественника, но, не проехав и шестидесяти верст, Пушкин приказал повернуть обратно, в Симбирск. Словно в награду за дорожные муки там ждал его редкостный подарок – губернатор Загряжский преподнес гостю карту Екатеринославской губернии, владельцем коей прежде был сам Александр I.
Ранним утром 15 сентября Пушкин покидает Симбирск, избрав на сей раз дорогу, идущую вдоль левого низменного берега Волги. На переправе, в ожидании парома, делает в записной книжке рисунок с подписью: «Смоленская гора. Церковь Смоленская и дом Карамзина…»
Дорога бежит по мордовским и чувашским землям, петляет через села и деревушки: Калмаюр, Никольское, Резаново, Бирлю, Старую Бинарадку, Смышляевку. Но вот коляска выезжает на большой почтовый тракт, и четверка лошадей несет ее мимо Красного Яра, Алексеевска, Самары, Бузулука. Под стук колес ложатся строки:
Поэтический «след» сказки об Илье Муромце, оставшийся в дорожной записной книжке…
По пути, в крепости Сорочинской, поэт беседует со старым казаком Иваном Папковым, записывает с его слов былые угрозы бунтовщиков: «То ли еще будет? Так ли мы тряхнем Москвою?»
И, наконец, достигнута «последняя цель» путешествия: 18 сентября Пушкин въезжает в Оренбург! Останавливается у военного губернатора Василия Перовского, давнего петербургского знакомца, на его загородной даче, – в версте от северных городских ворот. Встречает там Владимира Даля, в то время чиновника особых поручений при Перовском, вызвавшегося провести поэта по всем «пугачевским местам» города и окрестностей.
Из Оренбурга 19 сентября сообщает жене о дорожных мытарствах и планах: «Насилу доехал, дорога прескучная, погода холодная, завтра еду к Яицким казакам, пробуду у них дня три – и отправлюсь в деревню через Саратов и Пензу».
В тот же день за Пушкиным заехал Даль, и вместе они отправились в Бердскую слободу, что в семи верстах от Оренбурга. Но прежде Даль провел поэта по историческим местам, связанным с шестимесячной осадой города. Позднее он вспоминал, как Пушкин «с большим жаром» внимал ему и как хохотал от души над услышанным анекдотом: Пугачев, войдя в церковь и усевшись на церковный престол, важно заявил: «Как я давно не сидел на престоле!»
Тем временем в Бердской слободе стараниями атамана Гребенщикова и во исполнение губернаторского приказа собрались помнившие времена Пугачева старики, – от них поэт получил многие любопытные сведения. А в награду раздал памятливым старикам и старухам серебряные монеты.
Но самой яркой стала встреча с казачкой Ариной Бунтовой. Вспоминала она, как вместе с другими на коленях присягала Пугачеву и целовала ему руку, а меж тем на виселице вздергивали непокорных, как боялся и почитал народ своего царя и какой богатый был у него «Золотой дворец». Показала гостю те самые «царские палаты» – крестьянскую избу Константина Ситникова, стены коей изнутри оклеены были золотой бумагой. Пела поэту сложенные про Пугачева песни.
«В деревне Берде, где Пугачев простоял 6 месяцев, имел я une bonne fortune (удачу) – нашел 75-летнюю казачку, которая помнит это время, как мы с тобою помним 1830 год, – делился Пушкин с женой своей радостью. – Я от нее не отставал, виноват: и про тебя не подумал». А рассказы старой казачки, полные «истины, неукрашенной и простодушной», обратились хрестоматийными строчками в «Капитанской дочке».
По счастью, московская барышня Воронина той же осенью посетила Бердскую слободу и добросовестно записала рассказы старожилов. Но уже о Пушкине! Арина Афанасьевна пересказала ей то, что прежде говаривала своему гостю. Припомнила, как «курчавый господин» показал ей портрет красавицы-жены: «Вот, – говорит, она станет твои песни петь».
Свидетельство редкостное – в уральское путешествие Пушкин взял с собой некий, неизвестный ныне, миниатюрный портрет Натали!
Старая казачка не без гордости добавляла: «Он же – дай Бог ему здоровья! – наградил меня за рассказы».
Правда, из-за подаренного ей золотого червонца приключился казус. Из Бердской слободы на другой день, как там побывал поэт, явились в Оренбург казаки и доставили начальству Арину Бунтову: «Вчера-де приезжал какой-то чужой господин, приметами: собой невелик, волос черный, кудрявый, лицом смуглый, и подбивал под “пугачевщину” и дарил золотом; должен быть антихрист, потому что вместо ногтей на пальцах когти». Вспоминая о том происшествии, Даль заключал: «Пушкин много тому смеялся».
В Оренбурге случился еще один забавный эпизод. Василий Перовский получил письмо от нижегородского губернатора Бутурлина: «У нас недавно проезжал Пушкин. Я, зная, кто он, обласкал его, но должно признаться, никак не верю, чтобы он разъезжал за документами об Пугачевском бунте; должно быть, ему дано тайное поручение собирать сведения о неисправностях. Вы знаете мое к вам расположение; я почел долгом вам посоветовать, чтобы вы были осторожнее…»
Губернаторское письмо изрядно повеселило путешественника. Пушкинист Бартенев уверял, что именно тогда «Пушкину пришла идея написать комедию “Ревизор”»! И ссылался на Даля, слышавшего о том от самого поэта.
Утром 20 сентября Пушкин, как и собирался, отправился в Уральск, к яицким казакам, его сопровождал Даль. Дорога шла вдоль правого берега реки Урал, бывшего Яика, там, где праздновал Емельян Пугачев первые свои победы, покоряя одну за другой крепости и чиня в них свой кровавый суд.
Друзья проехали Чернореченскую крепость и остановились в Татищевой. Там поэт слушал рассказы очевидцев о штурме крепости и жуткой расправе, учиненной затем над комендантом Елагиным и его женой.
Много страшных подробностей узнал Пушкин и от восьмидесятилетней казачки Матрены Дехтяревой. В том числе и о судьбе дочери коменданта, красавицы Елизаветы, ставшей наложницей Пугачева, а позже расстрелянной по его приказу вместе с малолетним братом.
По дороге из Татищевой в Нижнеозерную тянулась меловая гряда, именуемая местными жителями Белыми горами. Именно в Белогорскую крепость «определит» на службу своего героя Пушкин, а комендантом ее, в память о храбреце Григории Мироновиче Елагине, «назначит» капитана Миронова.
В Нижнеозерной крепости, «на крутом берегу Яика», путешественники, по-видимому, заночевали. Здесь поэт вновь беседовал со стариками. Записал в дорожной книжке песню о Пугачеве: «Из Гурьева-городка протекала кровью река», что напела ему казачка Марфа Пичугина.
А 21-го Пушкин и Даль покидают Нижнеозерную и к вечеру, преодолев за два сентябрьских дня 250 верст, добираются до Уральска, где останавливаются в доме наказных атаманов. В бывшем Яицком городке, переименованном волею императрицы и указом Сената в Уральск «для предания всего случившегося вечному забвению», – ведь именно в нем начался казацкий мятеж, а затем и страшный бунт в 1773-м, – гостей принимает войсковой атаман полковник Василий Покатилов. Наутро Пушкин осматривает старый город: собор Михаила Архангела, остатки крепостных стен, пороховые склады, соборную площадь, где собирался казачий круг. Узнает, как гарнизон крепости, всего-то в тысячу штыков, проявлял чудеса верности и стойкости, геройски отбивая атаки пугачевцев.
Показали гостю два исторических здания: стены одного, дома атамана Толкачева, помнили жениха-Пугачева на свадьбе его с красавицей Устиньей; стены другого, обветшалой войсковой канцелярии, – Пугачева-арестанта.
Субботний день, 23 сентября, проводит поэт в Уральске, бродит по его окрестностям, беседует с очевидцами грозных событий, получает от стариков «все известия, в которых имел нужду». Пушкин передает любопытный разговор с Михаилом Пьяновым, на свадьбе коего пировал самозванец. «Расскажи мне, – говорил я <…> Пьянову, – как Пугачев был у тебя посаженым отцом». – «Он для тебя Пугачев, – отвечал мне сердито старик, – а для меня он был великий Государь Петр Федорович».
От сердитого собеседника услышал поэт и «царское» сетование: «Улица моя тесна…» Позже это же признание из уст самозванца доведется слышать и Петру Гриневу: «Улица моя тесна, воли мне мало…»
После прощального обеда у войскового атамана и застольных приветствий Пушкин двигается в путь. Ему нужно попасть в свое нижегородское сельцо и как можно скорее, чтобы засесть за работу, привести «в порядок… записки о Пугачеве». Потому-то и выбирает самый краткий маршрут: по Сызранскому проселочному тракту через Переметный Умет, Овсяный Гай, Сызрань, Симбирск, Ардатов, Абрамово, – и далее в Болдино, всего 690 верст. То ли из-за обилия впечатлений, то ли из-за плохой погоды (пошел дождь, дорога стала непроходимой, после выпал и снег) Пушкин меняет прежнее решение ехать через Саратов и Пензу, некогда охваченные мятежом.
Зато делает крюк и заезжает в имение к братьям Языковым, «отобедав с ними очень весело», и после ночлега продолжает путь. А в дорожной коляске с поэтом незримой спутницей странствует. «Капитанская дочка».
В воскресенье вечером 1 октября 1833 года Пушкин въезжает в «границы Болдинские», «бросив» в свою «дорожную копилку» еще сотни верст.
«Милый друг мой, я в Болдине», – летит радостная весть жене в Петербург. Дальнее путешествие увенчалось новой чудотворной осенью.
А в память о странствиях Пушкин посадил в Болдине, перед домом, привезенную им с Урала лиственницу, да еще, по рассказам, полил водочкой, – чтоб крепче прижилась. Сбылась примета!
Повсюду я готов. Поедем…
Сколько их было, заветных пушкинских мечтаний? Одним суждено было воплотиться в поэтические строки и в реальные земные события, другим – так и остаться потаенными желаниями, надеждами и видениями.
Самая заветная, самая любимая, самая страстная, но так и несбывшаяся мечта – увидеть иные края, побывать в других странах. Ну хоть единожды пересечь границы огромнейшей Российской империи, посмотреть другой, почти нереальный для Пушкина мир, живущий лишь в его воображении, почувствовать вкус и запахи, неведомые прежде, увидеть краски дальних стран, испытать невероятные ощущения от встречи с иными мирами и цивилизациями. Это сладостное предчувствие свободы…
Странно. Будто некий рок тяготел над Пушкиным: словно золотой цепью приковали его к мифическому русскому дубу в родном Лукоморье. И как бы ни старался он преодолеть наложенное свыше табу, тайком уехать в чужие края, все было тщетным – незримые пограничные шлагбаумы враз опускались перед дорожной кибиткой поэта.
Тысячи верст исколесил Пушкин по дорогам отечества. «Долго потом вел я жизнь кочующую, скитаясь то по югу, то по северу, и никогда еще не вырывался из пределов необъятной России». Лишь однажды он был близок к мечте, в своем путешествии в Арзрум, когда вступил на турецкий берег, но уже завоеванный Россией. Десятки, сотни мелких, незначительных причин выстраивались вдруг в непреодолимые препятствия, и российская граница для Пушкина обретала контуры Великой Китайской стены.
А я где б ни был – шепчут мне
Арапские святые губы
О небывалой стороне.
Как же хотелось Александру Пушкину увидеть это настоящее чудо света, величественную крепость-твердыню, и он уже представлял себя в поэтических грезах там, у ее подножия, у «стен недвижного Китая»…
«Генерал, – обращается Пушкин к графу Бенкендорфу, – .я бы просил соизволения посетить Китай с отправляющимся туда посольством…»
«Милостивый государь, – отвечает поэту пунктуальный Бенкендорф. – Желание ваше сопровождать наше посольство в Китай также не может быть осуществлено, потому что все входящие в него лица уже назначены и не могут быть заменены другими без уведомления о том Пекинского двора».
Уже позднее, после гибели поэта, Василий Жуковский напишет графу Бенкендорфу письмо, где прозвучат горькие упреки: «…А эти выговоры, для Вас столь мелкие, определяли целую жизнь его: ему нельзя было тронуться с места свободно, он лишен был наслаждения видеть Европу…»
Добавлю: и «наслаждения видеть» Азию, загадочный Китай.
Вторил Жуковскому и другой современник поэта, знавший его, – французский литератор и дипломат, барон Леве-Веймар: «Для полного счастья Пушкину недоставало только одного: он никогда не бывал за границей».
Древнейшая китайская цивилизация словно магнитом манила поэта. Если Италия, Англия, Франция – страны, в которых так хотелось побывать поэту и куда давно уже проложили тропы многие русские путешественники, в их числе приятели и родные Пушкина, – были близки и знакомы, понятны их обычаи, язык, культура, то Китай представлялся ему неведомой и экзотической страной. А ведь таким в то время он и был.
Александр Сергеевич готовился, и, надо сказать, серьезно, к путешествию в Китай. Интерес к этой древней и самобытной стране возник во многом благодаря дружбе поэта с отцом Иакинфом, в миру Никитой Яковлевичем Бичуриным. Ученый-востоковед, большой знаток китайской культуры, он, в совершенстве владея китайским языком, перевел давние хроники и сказания, составил русско-китайский словарь.
Четырнадцать лет Бичурин возглавлял русскую духовную миссию в столице Поднебесной и по указу императора Николая I был причислен к Азиатскому департаменту.
Современники удивлялись и необычной внешности китаиста, и его фантастическому трудолюбию: «О. Иакинф был роста выше среднего, сухощав, в лице у него было что-то азиатское… Трудолюбие доходило в нем до такой степени, что беседу считал убитым временем».
Пожалуй, одним из тех немногих, с кем беседовать почитал он за благо, был Пушкин. В апреле 1828-го отец Иакинф (в том году он стал членом-корреспондентом Петербургской Академии наук) дарит поэту книгу «Описание Тибета в нынешнем его состоянии с картой дороги из Ченду до Хлассы» с дарственной надписью: «Милостивому Государю Моему Александру Сергеевичу Пушкину от переводчика в знак истинного уважения».
В следующем, 1829-м он преподносит поэту еще одну книгу – «Сань-Цзы-Цзин, или Троесловие», по сути, древнюю китайскую энциклопедию.
Александр Сергеевич отзывался об отце Иакинфе, «коего глубокие познания и добросовестные труды разлили свой яркий свет на сношения наши с Востоком», весьма уважительно.
Надо думать, что в петербургском салоне Одоевского, где «сходились веселый Пушкин и отец Иакинф с китайскими, сузившимися глазами», можно услышать было немало увлекательных рассказов ученого-монаха об удивительной далекой стране. И тогда же, верно, строились планы совместного путешествия. Впервые у Пушкина появилась реальная возможность увидеть сказочный Китай своими глазами!
Уже в ноябре – декабре 1829-го начала готовиться экспедиция в Восточную Сибирь и в Китай, – русская миссия, и в ее подготовке самое деятельное участие принимали знакомцы поэта: отец Иакинф и барон Павел Львович Шиллинг фон Канштадт, дипломат, академик, тонкий ценитель китайской литературы и древностей Востока. И будущий изобретатель электромагнитного телеграфа! Вот с какими замечательными людьми предстояло Пушкину совершить путешествие!
Забегая вперед, замечу: отец Иакинф, прибыв в Иркутск (здесь готовилось к отправке в Пекин русское посольство), отправил Пушкину свой очерк о Байкале, напечатанный поэтом в альманахе «Северные Цветы на 1832 год». Рукопись же осталась в пушкинских бумагах как память о такой возможной, но несбывшейся поездке в Китай.
Тогда, в январе 1830 года, Пушкин обратился к Бенкендорфу за все-милостивейшим разрешением покинуть пределы России, и ему в том отказали. Столетием ранее темнокожий прадед поэта Абрам Ганнибал против своего желания был послан в Сибирь «для возведения фортеций» – строить на китайской границе Селенгинскую крепость. Как иронично записал поэт, «с препоручением измерить Китайскую стену» – недруги «царского арапа» пытались удалить его от Двора. Правнука же Абрама Петровича, знаменитого во всей России поэта, мечтавшего посетить Китай, под благовидным предлогом не пустили в далекое и столь заманчивое для него путешествие…
Даже и после этого учтивого по форме, но жесткого отказа Его Императорского Величества интерес поэта к Китаю не угас.
Возможно, Пушкину довелось читать в архиве донесения русского посланника в Китае графа Саввы Владиславича-Рагузинского (именно он, исполняя желание Петра I, отправил из Константинополя в Москву арапчонка Ибрагима), именованные «Секретной информацией о силе и состоянии Китайского государства» за 1731 год.
Если бы путешествие поэта в Китай все-таки состоялось, он обязательно побывал бы в Пекине – именно в столице Поднебесной располагалась русская духовная миссия, – и подивился бы необычным православным храмам Успения Богородицы и Сретения Господня, более напоминавшим китайские пагоды.
Из богатейшей фамильной библиотеки Полотняного Завода, калужского имения Гончаровых, где Пушкин гостил вместе с женой и детьми в августе 1834-го, он отобрал для себя в числе других книг и старинные фолианты: «Описание Китайской империи» в двух частях, «с разными чертежами и разными фигурами», издания 1770-х годов, и «О градах китайских».
Возможно, эти же книги читала прежде и юная Наташа Гончарова. В историческом архиве, где хранятся ныне ее ученические тетрадки, есть одна, посвященная Китаю. Поразительно, каких только сведений о древней стране нет на страницах старой тетради – о государственном устройстве, географическом положении, истории, климате, об особенностях всех китайских провинций. Для тринадцатилетней девочки – просто энциклопедические познания! Так что Натали Гончаровой, избраннице поэта, будет близка давняя мечта ее супруга увидеть Китай.
… Отзвуки пушкинских мечтаний можно найти и в поэтических набросках, явленных Болдинской осенью 1833 года:
Богдыханы – так на Руси в старинных грамотах величали китайских императоров, для Пушкина они – «знакомцы давние, плоды мечты моей». Знал ли Александр Сергеевич, что своей китайской мечте – Великой Китайской стене – обязан он правителю Ин Чжэну, в будущем богдыхану Цинь Шихуанди, два тысячелетия назад возведшему это чудо света? По велению императора для защиты страны от вторжения гуннов на севере и армии рода Бей-Ю на юге соединены были старые крепостные стены и возведены новые.
Первым из китайских императоров он стал именоваться именем Шихуанди – «божественным правителем». Этот титул носил и богдыхан из династии Цин Дао-гуан, правивший империей в те самые годы, когда в Китай вместе с русским посольством собирался и Пушкин.
Не став реальностью, китайская мечта поэта обратилась в иную ипостась. Как точно пушкинские признания соотносятся с воспоминаниями Александры Россет, близкой приятельницы поэта, ценившего ее за оригинальный ум и красоту:
«Я спросила его: неужели для его счастья необходимо видеть Фарфоровую башню и Великую стену? Что за идея ехать смотреть китайских божков? Он уверил меня, что мечтает об этом с тех пор, как прочел “Китайского сироту”, в котором нет ничего китайского; ему хотелось бы написать китайскую драму, чтобы досадить тени Вольтера».
Но для этого Александру Сергеевичу нужно было увидеть Китай собственными глазами. А драма Вольтера «Китайский сирота», о которой упоминает фрейлина Россет, по словам его создателя – «мораль Конфуция, развернутая в пяти актах». И в ней Вольтер оспаривает тезис Руссо, будто бы искусство способствует падению нравов в обществе.
Удивительно: Пушкин всего дважды, и то в заметках, как бы мимоходом, упомянул Японию. А японские пушкинисты, в числе которых немало замечательных исследователей и переводчиков, помнят и гордятся этим.
Китаю в этом смысле повезло куда больше – Пушкин упоминает о Поднебесной, ее жителях, столице Пекине десятки раз. И даже в одну из глав «Евгения Онегина», по первоначальному замыслу, должны были войти и эти строки:
А ведь Пушкин писал первую главу своего романа в 1823-м, до знакомства с ученым-китаистом. Надо полагать, что философские воззрения Конфуция, как и учение «конфуцианство», имена китайских мудрецов и мыслителей были известны Пушкину с лицейских времен. Но еще раньше, в детстве, поэт впервые услышал о древней загадочной стране и о многих ее чудесах – фантастических пагодах и дворцах, драгоценных нефритовых Буддах, бумажных фонариках и воздушных змеях.
При жизни Александру Сергеевичу так и не удалось пересечь таинственную российскую границу. Но спустя столетия поэтический гений Пушкина сумел преодолеть не только государственные границы, но и хронологические, и самые, может быть, сложные, – языковые.
Пушкина стали переводить в Китае. Его имя впервые было названо в изданной там «Российской энциклопедии» в 1900 году. А через три года китайские читатели уже могли держать в руках первую пушкинскую книгу на родном языке. «Капитанская дочка» вышла в свет с необычным названием: «Русская любовная история, или Жизнеописание капитанской дочери Марии». И с не менее экзотичным подзаголовком: «Записки о сне мотылька в сердце цветка». По-китайски название книги звучало так: «Эго цинши, сымиши мали Чжуань».
Затем были переведены «Станционный смотритель», «Метель», «Барышня-крестьянка», «Моцарт и Сальери». Но то, что Маша Миронова «заговорила» на китайском, можно назвать событием историческим. Ведь то был первый перевод в Китае русской прозы!
В литературном еженедельнике «Вэньсюэ чжоубао» с 1934 года начинают печатать переводы пушкинских поэтических шедевров. Под редакцией поэта Эми Сяо выходит сборник стихов Пушкина.
Но более всего китайцам полюбился «Евгений Онегин» («Ефугэни Аонецзинь» по-китайски), известны по крайней мере шесть его переводов! «Легендарный роман в стихах “Евгений Онегин” – это величайшее творение Пушкина», – восхищался литературовед Ций Цюбо.
В историю китайского пушкиноведения вошло имя Гэ Баоцюаня – самого блистательного переводчика русского поэта. Впервые в Москве побывал он еще в тридцатых годах. Последний раз, полвека спустя, уже почтенным старцем, вновь приехал на родину любимого поэта поклониться святым пушкинским местам. В Михайловском, на празднике пушкинской поэзии в 1986-м, мне посчастливилось познакомиться с легендарным Гэ Баоцюанем и получить от него в подарок томик пушкинских стихов на китайском…
Китай открывал для себя Пушкина, открывал Россию, русскую душу, русскую культуру. А самого поэта китайцы стали почтительно именовать «отцом русской литературы».
Грустный пушкинский юбилей – столетие со дня гибели поэта. Но каким звучным эхом отозвались по всему миру торжества во славу русского гения!
В 1937-м в Шанхае при огромном стечении народа был открыт памятник Пушкину. В тот февральский день в красивейшей части города, на пересечении улиц Гизи и Пишон, царило праздничное оживление, звучала многоголосица: русская, китайская, французская речь.
Председатель Шанхайского пушкинского комитета К.Э. Мецлер попросил всех склонить головы в память о русском поэте. Дочь генерального консула Франции госпожа Бодэз перерезала ленточку, – и покров, скрывавший памятник, медленно опустился. Раздались ликующие звуки французского военного оркестра, и затем – русский хор грянул «Коль славен наш Господь». Архиепископ Иоанн, свершив краткий молебен, окропил памятник святой водой. И к его подножию был возложен венок из живых цветов.
Церемониальным маршем мимо памятника поэту (его бронзовый лик был обращен на север, в сторону далекой родины) прошли ученики русских школ…
Первый памятник Пушкину в Азии, вне пределов России, воздвигли в Шанхае! И создан он был благодаря тройственным усилиям – русских эмигрантов, китайских властей и французских дипломатов.
Но шанхайскому памятнику довелось стать свидетелем не только славных торжеств, были в его истории и горькие годы забвенья. Уже в том же 1937-м Япония, оккупировав северо-восток Китая, начала войну против соседнего государства. И памятник русскому гению, – у его подножия всегда лежали цветы, – ставший символом свободы и независимости, был тайно демонтирован. Восстановили его лишь в феврале 1947-го.
Затем пришел черед «культурной революции», и «шанхайский Пушкин» вновь помешал строить счастливую жизнь для китайского народа.
Год 1987-й отмечен третьим «рождением» памятника (и, дай Бог, последним!) – «опальный» монумент встал наконец-таки на прежнем месте. Создано и Всекитайское пушкинское общество, издаются собрания сочинений поэта. Юбилей русского гения праздновался в Китае на самом высоком государственном уровне. Ведь недавний глава Китайской Народной Республики Цзян Цзэминь относит себя к числу поклонников Пушкина и даже декламирует на русском его стихи.
Жизнь сама дописала «китайскую страницу» в биографии поэта, которая, вопреки всем законам бытия, так и не завершилась в том далеком зимнем Петербурге, в старинном доме на набережной Мойки.
Пройдут десятилетия, и в середине двадцатого столетия семнадцатилетняя Елизавета Дурново, прапраправнучка поэта, выйдет замуж за китайца Родни Лиу. И свадьба эта будет отпразднована не где-нибудь, а в Париже, родном городе юной невесты.
Молодые супруги поселятся на Гавайях, близ Гонолулу. Там они обретут свой дом, там же появятся на свет пятеро их детей – два сына и три дочери: Екатерина, Даниэль, Рэчел, Надежда и Александр. Семейство стремительно разрастается: дочери вышли замуж, сыновья женились, и уже в новых семьях рождаются дети, далекие потомки русского гения.
И вот еще одно необычное обстоятельство: Гавайи стали родиной и для будущего президента США Барака Обамы. Более того, он – ровесник потомков Пушкина! Возможно, даже знаком с ними. Лишь посвящённым известно о любви американского президента к русскому поэту. Свою младшую дочь он назвал в честь жены Пушкина красавицы Натали – Наташей, по-домашнему – Сашей. К слову, так в кругу семьи звали и самого поэта!
Давным-давно, еще в Царском Селе, юный поэт-лицеист набросал шутливые строки:
Знать бы Пушкину, что в жилах его потомков будет течь и китайская кровь, а внука в далеком колене назовут в его честь Александром! Русское имя соединится с китайской фамилией: потомок поэта в седьмом колене Александр Лиу так же легко может разбирать китайские иероглифы, как и читать на русском стихи своего великого предка.
В пушкинском роду, среди прямых потомков поэта, был и профессиональный китаист – американец Джон Хенри Оверол. Китайским языком он владел в совершенстве, и даже писал на нем стихи.
Правнук поэта граф Михаил Михайлович де Торби, живший в родовом лондонском имении Лутон Ху, снискал известность как художник, постигший каноны древнекитайской живописи. Его рисунки на рисовой бумаге до сих пор восхищают знатоков, равно как и собранная им великолепная коллекция китайского фарфора.
… Посмертная судьба поэта. Она богата причудливыми событиями, удивительными родственными и духовными связями. И еще – необычными воплощениями давних пушкинских замыслов и мечтаний.
Но не чудо ли это, когда в двадцать первом столетии китайский живописец изображает Александра Сергеевича в сюртуке, с неизменной дорожной тростью в руке, прогуливающимся по. Великой Китайской стене?
Александру Сергеевичу довелось побывать в Белоруссии лишь проездом. 1 августа 1824 года добрейший дядька Никита Козлов погрузил в дорожную коляску нехитрые пожитки поэта, и экипаж тронулся в путь. С грустью покидал Пушкин милую ему Одессу – путь его лежал в северную Псковскую губернию, в сельцо Михайловское.
Ровно через неделю, вечером 7 августа, преодолев сотни верст по дорогам Малороссии, путешественники достигли Могилева. Там, на почтовой станции, поэта уже встречали его горячие почитатели – офицеры гусарских полков, расквартированных в Могилеве. Дружеская пирушка, начавшаяся тут же, в станционном доме, продолжилась на квартире Куцынского, корнета Лубенского гусарского полка. Александр Сергеевич, по воспоминаниям очевидцев, читал стихи, и ему восторженно внимали бравые гусары. Не одна бутылка шампанского была распита в ту ночь, а под утро вся веселая компания проводила поэта в дорогу.
В пятом часу утра Пушкин покинул гостеприимный Могилев. В тот же день он проехал Оршу и Полоцк…
Корни родового древа, связующие Пушкина с Белоруссией, берут свое начало в древнем Полоцке. Пушкин лишь проездом миновал его. Но название этого старинного города, основанного в IX столетии по велению князя Рюрика, не единожды встречается на страницах пушкинских рукописей. Городом Гориславы, полоцкой княжны Рогнеды, нареченной так за свою несчастливую судьбу, именовали Полоцк. Летопись сохранила печальную историю сватовства князя Владимира Красное Солнышко к гордой красавице Рогнеде и горькое ее замужество…
Известно было это древнее сказание и поэту. Но не дано было знать Александру Пушкину, что и полоцкая княжна Рогнеда, и великий киевский князь Владимир, некогда покоривший Полоцк и силой взявший в жены полюбившуюся ему красавицу, и их далекая праправнучка княжна витебская и полоцкая Александра Брячиславна, ставшая супругой святого князя Александра Невского, соединены с ним кровными узами родства.
Иной смысл обретает суждение поэта о белорусах как «народе издревле нам родном»!
«Старожитный» Полоцк связан с именем еще одного прародителяПушкина, давшего ему свою знойную африканскую кровь, – Абрама Петровича Ганнибала.
Правда, упоминаний о пребывании прадеда поэта в этом белорусском городе нет ни в одном из бесчисленных трудов, посвященных необыкновенной судьбе «царского арапа». И все же беру на себя смелость утверждать, что маленький арапчонок, носивший в то время имя Ибрагим, жил в Полоцке, и знай о том Пушкин, дороживший мельчайшими подробностями о своем темнокожем прадеде, не преминул бы он сделать остановку в этом славном городе.
Виной тому одна ошибка, связанная с годом крещения прадеда поэта и невольно повторенная Александром Сергеевичем.
Вот что писал Пушкин в «Начале автобиографии» – записках, посвященных собственному родословию: «Родословная матери моей еще любопытнее. Дед ее был негр, сын владетельного князька.
Русский посланник в Константинополе как-то достал его из сераля, где содержался он аманатом, и отослал его Петру Первому вместе с двумя другими арапчатами. Государь крестил маленького Ибрагима в Вильне в 1707 году с польской королевою, супругою Августа…»
Бесспорно, Пушкин почерпнул эту ошибочную дату из так называемой «Немецкой биографии» Ганнибала, записанной зятем Абрама Петровича немцем Роткирхом уже после смерти «царского арапа»:
«Приблизительно в 1707 году был он (Ганнибал) в Польше окрещен в греческую веру, и сам император вместе с польской королевой, супругой Августа II, почтили этот обряд своим высочайшим присутствием в качестве восприемников».
Итак, год крещения Абрама Петровича указан его биографом как 1707-й. Но именно этот названный год вызывал немало сомнений как у историков, так и у пушкинистов. В 1707-м ни польского короля Августа II, ни его супруги королевы Христины-Эбергардины в Вильно быть не могло. В феврале 1706 года Август II, изменив союзу с Россией, заключил сепаратный мир со шведским королем Карлом XII. И только после победоносной Полтавской битвы в июне 1709-го дружеские связи русского и польского монархов восстановились.
И вновь записки поэта: «В крещении наименован он (прадед) был Петром, но как он плакал и не хотел носить нового имени, то до самой смерти назывался Абрамом».
Фамилией Ганнибал Абрам Петрович стал подписываться значительно позднее, в зрелые годы, первая же фамилия – Петров, как и отчество, была дана в честь «августейшего восприемника».
Петр Петрович Петров – так должно было бы именовать царского крестника. Но арапчонок оказался норовистым и не захотел носить не полюбившееся ему имя. Да и от данной ему фамилии отказался. Только отчество и оставит в память о Петре Великом, своем крестном отце…
Известно, что арапчонка Ибрагима в числе «трех арапов малых робят» привезли в Москву осенью 1704 года – маленького «басурманина» держать нехристем при Дворе долгих три года явно бы не стали.
Более того, в Вильно на стене православной церкви Святой Параскевы Пятницы, где был крещен арапчонок, сохранилась мемориальная доска с выбитым на ней старинным текстом: «В сей Церкви Император Петр Великий в 1705 году слушал благодарственное молебствие за одержанную победу над войсками Карла XII, подарил ей знамя, отнятое в той победе у шведов, и крестил в ней Африканца Ганнибала – деда знаменитого поэта нашего А. С. Пушкина».
Очевидно, запись сделана по старым метрикам, где указывался именно этот год, – а церковные книги заслуживают доверия.
Но, пожалуй, самое веское свидетельство оставил сам Абрам Петрович: «…И был мне восприемником от святые купели Его Величество в Литве в городе Вилне 1705-м году…»
Строки эти из посвящения Екатерине I, предварявшего учебник Ганнибала «Геометрия и фортификация». Вряд ли эту рукопись, поднесенную автором императрице, наследнице «славного Петра Великого», мог видеть поэт.
Итак, год 1705-й. Уже несколько лет Россия ведет со Швецией Северную войну: Петр I борется за выход к Балтийскому морю со своим противником – шведским королем Карлом XII. Полоцк, в то время входивший в состав Речи Посполитой, становится стратегически важным городом, именно через его земли должны были двигаться шведские отряды на соединение с гетманом Мазепой. В феврале 1705 года русские полки во главе с князем Александром Меншиковым выступили в поход и встали военным лагерем под Полоцком. Государь сам едет к местам возможных боевых событий и берет с собой смышленого и расторопного арапчонка.
Когда же Петр Первый крестил своего арапчонка?
Попробуем восстановить хронологию тех давних событий. Откроем пушкинскую «Историю Петра»:
«1705 год… Петр собрался ехать в Польшу, но 5 мая занемог лихорадкою – и успел выехать не прежде, как в конце мая. По пути к Полоцку осматривал сад и костел в местечке Микалишки…
В Полоцке Петр нашел Шереметева, Огильвия, Репнина, уже соединившимися…
1 июля Петр с главным корпусом выступил к Вильне…
Петр прибыл в Вильну 15 июля…
1 августа, предоставя начальство над войском в Вильне Огильвию… сам пошел в Курляндию преследовать Левенгаупта».
Временные рамки сужаются: Петр провел в Вильно всего две недели – вторую половину июля 1705 года. Именно в это время он и крестил своего питомца!
Пушкин – историк серьезный. «Не смею и не желаю взять на себя звание Историографа после незабвенного Карамзина, – полагал поэт, – но могу со временем исполнить давнишнее мое желание написать Историю Петра Великого и его наследников до Государя Петра III». В последние годы жизни поэт был увлечен деяниями и самой личностью Петра Великого, и все сведения добыты им из архивов, где он самозабвенно работал, по его же словам, буквально «зарывался» в них. Так что в достоверности исторических фактов и событий сомнений нет.
Стоит заметить, что и в 1707 году Петр I вновь побывал в Вильно, и, весьма вероятно, его также сопровождал маленький арап. Но путь следования русского царя был совсем иным – Петр в сопровождении свиты выехал в Вильно из Варшавы. И об этом также упоминает Пушкин в «Истории Петра». Видимо, поэтому и не вызывал сомнений у поэта год крещения его прадеда.
Известно немало свидетельств о пребывании русского монарха в Полоцке. Сохранился и старинный дом, где почти месяц жил Петр I. Каменный одноэтажный особняк, крепко вросший в землю, стоит на берегу Западной Двины, в историческом сердце города. Чудом уцелел он во время двух самых кровопролитных войн – Отечественной 1812 года и Великой Отечественной, что не миновали древний город.
Столетие назад над окнами дома красовалось лепное изображение двух (!) гениев, держащих ленту с выбитой на ней латинской надписью: «Petrus Primus. Anno Domini MDCCV» («Петр Первый. Год Господний 1705»).
Ныне лишь мемориальная доска на стене особняка свидетельствует о пребывании в нем Петра Великого.
Но именно здесь в июне 1705-го вместе с русским царем был и его любимец, маленький Ибрагим! Ведь арапчонок находился неотлучно при своем высоком покровителе. Мальчик обладал необыкновенно чутким слухом, – по этой причине Государь велел арапчонку спать подле него в царской спальне или где-то поблизости. Как свидетельствовал историк Голиков, юный Ганнибал, «как бы он ни крепко спал, всегда на первый спрос просыпался и отвечал».
И отсюда, из этого же дома, 1 июля Петр «выступил к Вильне».
А чуть раньше в Полоцке, 29 июня, в День Святых Апостолов Петра и Павла, тридцатитрехлетний Государь праздновал свои именины и милостиво принял приглашение от отцов-иезуитов отобедать у них. В честь августейшего именинника при заздравном тосте о его благоденствии из пушек, что стояли перед входом в Коллегиум, были даны залпы.
Когда-то философ и богослов Симеон Полоцкий по звездам предсказал рождение и великую будущность российского императора.
О том пророчестве знал и Пушкин: иеромонах Симеон «прорек за 9 месяцев до рождения Петра славные его деяния, и письменно утвердил, что “по явившейся близ Марса пресветлой звезде он ясно видел и как бы в книге читал, что заченшийся в утробе царицы Наталии Кирилловны сын его (царя) назовется Петром, что наследует престол его, и будет таким героем, что в славе с ним никто из современников сравниться не может”…».
Начинал свой духовный путь Симеон Полоцкий, наставник юного Петра, совсем неподалеку от особняка, где жил в Полоцке его царственный ученик, – в кельях Богоявленского монастыря и в классах знаменитой Братской школы…
В тот памятный день царских именин арапчонок Ибрагим наверняка с любопытством глазел на купола Святой Софии, на медленно текущую у подножия холма Двину, на иезуитский Коллегиум и на мощный крепостной вал времен Ивана Грозного.
Кто бы тогда взялся предсказать, что попавший с берегов Красного моря в северную страну арапчонок станет в будущем известнейшим человеком? Он войдет в историю России как искусный инженер, математик, фортификатор, своими трудами способствовавший ее процветанию.
Крестнику русского царя судьба уготовит необычную долю – стать прадедом русского гения. И спустя столетия в доме, где жил маленький Ганнибал, откроют библиотеку, на полках которой будут стоять поэтические томики его великого правнука.
Еще один парадокс истории. Величие государственных свершений Петра не затмило, казалось бы, такую малость – участие императора в судьбе крестника-арапчонка.
… А в полоцком домике Петра I разместилась ныне музейная экспозиция «Прогулка по Нижней Покровской». И стоит вспомнить, что по этой улочке, ведущей к Софийскому храму, три столетия назад прогуливался со своим августейшим покровителем и маленький арапчонок Ибрагим.
В старом Полоцке, так уж случилось, сошлись вне времени пути русского царя, Александра Пушкина и его черного прадеда.
Но у этой давней истории есть и свое продолжение.
Абрам Петрович, русский африканец, оставил большое потомство. В союзе с супругой Христиной фон Шеберг, полунемкой-полушведкой, дал жизнь десятерым детям. Осипу Ганнибалу, третьему сыну в семье, суждено было стать дедом поэта.
Пушкин не раз – то с горькой иронией, то с юношеским задором, то с гордостью – упоминал о своем необычном африканском происхождении:
«…Среди русских литераторов один я имею в числе своих предков негра».
Но славное имя своего темнокожего предка Пушкин защищал достойно: честь рода и фамилии ценил превыше всех жизненных благ.
Однажды, еще в лицейские годы юный поэт подарил своему другу Пущину на день рождения стихотворение и в конце его поставил подпись: «От автора. А. Аннибал-Пушкин».
В доме поэта в шутку называли своих родственников «ганнибаловой палитрой». Но все Ганнибалы и Пушкины поддерживали меж собой дружеские, теплые отношения.
По соседству с Михайловским, в Петровском, жил Вениамин Ганнибал, сын «старого арапа» Петра Абрамовича, двоюродного деда поэта. Весельчак и хлебосол. И когда у Ольги Сергеевны Павлищевой в 1834-м родился долгожданный первенец Левушка, дядюшка отправил ей восторженное поздравление: «Радости моей описывать нет нужды. Расцелуй от сердца и души по-африкански, по-ганнибаловски отпрыска нового Ганнибалов, твоего Льва, и теперь Львенка. Пожалуйста, напиши, да поскорее: похож ли он на Ганнибалов, то есть черномаз ли львенок-арапчонок, или белобрысый?»
А вот у Пушкиных была некая подспудная боязнь, что, не приведи Господь, внуки пойдут в прапрадедушку! Так Надежда Осиповна сообщает дочери Ольге о странном сне Александра, – ему приснилось, что «твой ребенок черен, как Абрам Петрович».
…Сильны африканские гены! Помню, как однажды Григорий Григорьевич Пушкин, правнук поэта, протянул мне раскрытые руки: «Посмотри, какая у меня память от Абрама Петровича!» Ладони были и впрямь необычными, – африканскими: желтыми с разделительной темной полоской…
Потомки славного Абрама Ганнибала – это огромный фамильный клан, насчитывающий за свою трехсотлетнюю историю семьсот представителей. Из них более двухсот ныне здравствующих потомков крестника Петра.
С наследником «царского арапа» Евгением Алексеевичем Орловым судьба свела меня в Москве, в библиотеке имени А.С. Пушкина, что близ Елоховского собора, где крестили поэта, – в самом что ни на есть памятном пушкинском месте. Да к тому же еще на премьере фильма петербуржца Сергея Некрасова, директора Всероссийского пушкинского музея, о «странной жизни Аннибала» и его африканской прародине.
А потом были встречи с Евгением Алексеевичем и долгие доверительные разговоры. Родословие свое ведет он от Анны Ганнибал, третьей дочери Абрама Петровича. В свое время Анна благополучно вышла замуж и стала родоначальницей рода Нееловых. Ее внук Александр Неелов, выпускник Морского кадетского корпуса, был ровесником Александру Пушкину и приходился ему троюродным братом.
Итак, от отца к сыну и от внука к правнуку фамильная цепочка дотянулась, не прерываясь на крутых виражах истории, до нового двадцать первого столетия. И Евгению Алексеевичу суждено было стать потомком Абрама Ганнибала в седьмом поколении!
Отца своего Евгений Орлов помнит хорошо. Хотя и шел ему пятый год, когда отец ушел на фронт. Запомнил на всю жизнь сказанные им при прощании слова: «Или грудь в крестах, или голова в кустах!»
Все же победы Алексей Орлов дождался, но радость та была недолгой– в ноябре 1945-го он умер от тяжелых ранений в военном госпитале.
Нет уже на свете и младшего брата Евгения Алексеевича, Григория Орлова. Брат удался в «ганнибаловскую породу» – смуглый, с черной курчавой головой, – знойная кровь! Великолепный танцор (не подвел и темперамент!), он вместе с известным ансамблем «Березка» объездил весь мир.
И Евгению Алексеевичу тоже довелось увидеть чужие края – в числе почетных гостей на боевом корабле с символическим названием «Гангут» (ведь когда-то Абрам Ганнибал участвовал в знаменитом морском сражении при Гангуте) побывал он в Средиземноморских странах.
Всю свою жизнь Евгений Орлов имел дело с твердым материалом – гранитом, он – резчик по камню, реставратор. А характер у него – мягкий, незлобивый. И человек он удивительно добрый.
В одну из наших встреч Евгений Алексеевич принес с собой бархатный альбом и извлек из него драгоценное содержимое – семейные фотографии столетней давности. На старых снимках запечатлены счастливые мгновения жизни большого семейства Евгении Орловой, урожденной Нееловой, его родной бабушки.
Вот и сама Евгения Петровна с супругом в окружении своих малолетних чад. Вглядываюсь в снимок начала минувшего века, сохранивший образ молодой женщины: тонкие черты лица, выразительные темные глаза, собранные в модную тогда прическу пышные вьющиеся волосы… Красавица… Но красота особая, экзотическая.
И как тут не вспомнить, как исстари все Ганнибалы радовались, буквально торжествовали, когда у их потомков проявлялись наследственные родовые черты.
Русская бабушка с африканской кровью! Как причудливо порой раскладывает свой пасьянс природа! Нет, поистине живучи гены славного «царского арапа»!
На оборотной стороне добротной фотографии, на ее картонной подложке, любуюсь целой россыпью медалей, коими отмечено мастерство фотографа, читаю адрес салона: «на Витебской улице близ памятника», в городе… Полоцке! Быть того не может! Значит, Евгения Орлова, далекая пра…правнучка Ганнибала, жила со своей семьей в этом белорусском городе. Пути чернокожего предка и его неведомой наследницы пересеклись в старинном Полоцке ровно через двести лет!
Низкий поклон Петру Великому от Евгения Орлова, его дочери и внучек и еще от многих представителей рода самого чтимого африканца на Руси! Предтечи великого Пушкина.
Кто бы мог представить, что далекие потомки поэта, в жилах которых течет кровь великих князей, российских императоров и английских герцогов, не отрекутся от своего африканского родства! Странно и помыслить ныне, а вдруг не пришла бы русскому царю чудная мысль – привезти на Русь диковинных арапчат?! Не только отечественная культура, вся история России была бы иной.
Нет, тысячу раз права была Марина Цветаева, назвавшая эту царскую блажь, прихоть – самым великим деянием Петра. Бессмертным подарком на все времена.
…А в Эритрее, в центре ее столицы Асмэра, на исторической прародине Абрама Ганнибала, встал памятник его гениальному правнуку. Бронзовый Александр Сергеевич под небом родной ему Африки.
Лихо распевали красноармейцы, чеканя шаг в едином строю. А с плакатов, что были расклеены повсюду – на театральных тумбах, стенах домов и магазинных витринах, – взирал на них скрюченный, с черными усищами, тот самый карикатурно-зловещий барон, из живота коего торчал окровавленный штык.
Революционная Россия призывала крепить пролетарскую бдительность:
«Врангель идет! К оружию, пролетарии! Врангель еще жив, добей его без пощады!»
Да, имя барона Петра Врангеля не забылось в новой российской истории. Ну, а в тех, уже далеких двадцатых, оно было поистине у всех на слуху.
И кто бы мог в те страшные кровавые годы помыслить, что враг юной республики барон Врангель – родственник русскому гению… Александру Пушкину!
Оба они, и поэт, и белый генерал, идут от одного «африканского корня», их общий предок – крестник русского царя, его воспитанник и сподвижник Абрам Петрович Ганнибал.
Цепочку родства проследить легко: из десяти детей царского арапа сын Осип стал дедом Пушкина, а дочь София – прапрабабушкой барона Врангеля.
Софья Абрамовна, самая младшая в семействе, последыш, появилась на свет, когда ее чернокожему отцу перевалило за шестьдесят. И дольше всех братьев и сестер прожила под родительским кровом в Суйде, петербургском фамильном поместье.
Туда, в имение под Гатчиной, к барышне Софье Ганнибал, частенько наведывался ее жених Адам (Адольф) Карлович Роткирх, обрусевший немец. И любил он потолковать с будущим тестем, отставным генерал-аншефом, о временах стародавних, послушать рассказы старого арапа о необычной, полной превратностей и приключений судьбе, о детстве в Африке, жизни в отчем доме, под сладостной прохладой фонтанов. Всякий раз после долгих бесед аккуратнейший Адам Карлович записывал все слышанное в тетрадку, – так явилась на свет «Немецкая биография» Петрова крестника. Много позже ее, любовно прочитанную, кудрявый правнук Абрама Ганнибала положит в основу своего романа «Арап Петра Великого».
Так что предки барона Врангеля внесли свою лепту в неведомую прежде науку – «ганнибаловедение». А самой Софье довелось стать свидетельницей, как поздней осенью 1772-го Осип предстал перед глазами разгневанного отца вместе с молодой женой Марией Пушкиной, с которой брат посмел венчаться без родительского благословения, и как бедная супруга упала в обморок от сурового взгляда своего свекра!
Вскоре, в Суйде же, у четы Ганнибал появилась на свет единственная дочь Надежда, вполне оправдавшая свое имя, – в будущем мать поэта.
А в семействе Роткирхов родилась дочь Вера. Повзрослев, она сменила свою девичью фамилию на другую, столь же непривычную русскому уху. Ее избранником стал Александр Иванович Рауш фон Траубенберг, дворянин, наследник эстляндского рыцарства.
Вера Адамовна скончалась рано, в памятном для России 1812 году, оставив безутешными супруга и пятерых детей. Но потомки старого арапа родством дорожили, приезжали в гости друг к другу, переписывались. Так у Ивана Адамовича Роткирха, родного брата Веры, в сельце Новопятницком в 1821-м гостила его кузина Надежда Осиповна с дочерью Ольгой. И Ольге Пушкиной чрезвычайно понравилась ее троюродная сестрица Дашенька – «она тогда была прелестная: веселая, хорошенькая, наверное, не больше 16 лет, но очаровательная и умница».
Спустя десять лет очаровательная Дашенька Рауш фон Траубенберг предстанет перед алтарем со своим женихом бароном Егором Врангелем. К слову сказать, в том же 1831-м венчался и ее троюродный брат Александр Пушкин с прекрасной Натали Гончаровой.
Истоки свои род Врангелей берет в средневековой Дании. Одна из ветвей фамильного древа протянулась в Россию, да там и укоренилась, отсюда – и русские Врангели. Егор Ермолаевич, родной дед Петра Врангеля, еще числился лютеранином, но его дети и внуки воспитывались в православной вере. В семействе Дарьи и Егора Врангелей и появился на свет сын Николай.
Позже в своих мемуарах Николай Врангель оставит краткую запись об истории своего семейства: «Так как одна из моих бабок – темнокожая дочь генерал-аншефа… была православная, то и мы, ее потомки, были крещены в православной вере и совершенно обрусели».
Детская память сохранила лица никогда не виданных им предков:
«На одной стене большие портреты деда Ганнибала и бабушки; он смуглый, почти табачного цвета, в белом мундире с Владимирской звездой и лентой. У него чудные глаза, как у газели, и тонкий орлиный нос. Бабушка. в серебристом платье и высокой, высокой прическе».
Дарья Александровна умерла в Германии, в Дрездене, – городе, который не раз упоминал ее кузен, великий Пушкин, и где ему так и не довелось побывать.
«Матери моей я не знал, она умерла за границей, – вспоминал много позже Николай Егорович, – когда мне не было еще четырех лет. Судя по портрету, это была женщина редкой красоты, а по отзывам лиц, ее близко знавших, ангел доброты и кротости».
Николай Врангель станет выпускником знаменитого Геттингенского университета. И торжественно примерит мантию доктора философии. Первая проба сил на литературном поприще принесет ему удачу: драмы из времен русской смуты – о Петре Басманове и Марине Мнишек, а также великолепный перевод бессмертного творения Гете «Фауст» будут иметь успех, о нем заговорят.
А затем, свершив неожиданный поворот, барон Николай Врангель сделает блестящую предпринимательскую карьеру и станет весьма влиятельной фигурой в финансовых кругах Петербурга: председателем правлений Амгунской золотопромышленной компании, Российского золотопромышленного общества, Товарищества спиртоочистительных заводов.
Но более всего запомнится барон своим современникам как страстный собиратель живописи и антиквариата: «Длинный, с моноклем старик – Врангель-отец, вечно копающийся в старом хламе в поисках жемчужин». Находки его впоследствии составили блестящее собрание: итальянской живописи, французской мебели времен Людовика XVI, севрского фарфора и редкостных персидских ковров.
Впрочем, сохранились и другие воспоминания. Настоящий живописный портрет Николая Егоровича запечатлен в мемуарах художника Бенуа: «Это был высокого роста господин с крупными чертами лица, с едва начинавшей седеть бородой, недостаточно скрывавшей его некрасивый рот. Мясистые губы его сразу же бросались в глаза своим сероватым цветом и сразу выдавали арабское или негритянское происхождение».
Правда, добавлял художник, «таким происхождением Врангели только гордились, ведь в них была та же кровь, которая текла в жилах Пушкина, так как и они происходили из того же “арапа Петра Великого”, как и наш великий поэт и как замечательный военачальник XVIII века (Иван) Ганнибал».
Любил Николай Егорович цитировать и признание гениального создателя «Евгения Онегина»: «Автор, со стороны матери, происхождения африканского».
В собрании Н.Е. Врангеля хранился и портрет генерал-аншефа Ивана Абрамовича Ганнибала кисти Левицкого. Вероятней всего, авторская копия портрета старшего сына «царского арапа», отличившегося в Чесменском сражении и основавшего Херсон. Своеобразную африканскую внешность, равно как и отцовскую страсть к собирательству, унаследовал и младший сын Врангеля, Николай.
Николай Николаевич Врангель снискал известность как замечательный искусствовед, автор фундаментальных трудов по истории русского искусства. Его статьями в журналах «Старые годы» и «Аполлон» зачитывалась вся интеллектуальная Россия. Знали его и как устроителя многочисленных историко-художественных выставок, каждой из которых суждено было стать событием в культурной жизни России. Многие из бесценных полотен кисти Кипренского, Лампи, Аргунова, представленных широкой публике, являли собой фамильное достояние Врангелей.
Век Николая Николаевича был недолог – он скончался на тридцать пятом году в Первую мировую. Военно-санитарный поезд, носивший имя великой княжны Ольги Николаевны и где нес свою службу Врангель-младший, вывозил с Западного фронта раненых в тыл…
На вечере памяти, устроенном в Петербурге почитателями Николая Николаевича, живописец Бенуа утверждал, что грядущие поколения будут с восторгом говорить о начале двадцатого века как об «эпохе Врангеля».
Он не ошибся во времени – о Врангеле очень скоро заговорила вся Россия. Но не о почившем знатоке искусств, о его родном брате – генерале Петре Врангеле.
Младенца, родившегося в августе 1878-го на западной окраине Российской империи, в небольшом городке Ковенской губернии, нарекли Петром и крестили в Вильно, в православной церкви. По удивительному совпадению в Вильно же был крещен и его далекий предок – арапчонок Абрам Ганнибал, первоначально именованный также Петром, в честь своего августейшего восприемника, русского царя!
Начало жизни будущего главнокомандующего Русской армией вполне мирное. Реальное училище в Ростове, Горный институт императрицы Екатерины II в Петербурге, где юный Петр Врангель, внимая совету отца, постигал инженерные науки. Отличные познания барона Врангеля в горном деле были отмечены золотой медалью, врученной ему вместе с институтским дипломом.
Но кровь все же взяла свое: старинный род Врангелей – воинский, и ратные традиции были всегда в чести: носили славную датскую фамилию поручики, генералы и даже фельдмаршалы.
И Петр Врангель, молодой наследник отчих капиталов, вступает на военную стезю: начинает службу вольноопределяющимся в лейб-гвардии Конном полку, успешно выдерживает испытания в Николаевское кавалерийское училище. После выпуска произведен в корнеты и зачислен… в запас гвардейской кавалерии. Какое-то время служит при Иркутском генерал-губернаторе (для исполнения особых поручений), но чиновничья должность наводит на него зевоту и приносит лишь одни разочарования. Нет, не создан был для размеренной жизни Петр Врангель, в чьих жилах бурлила знойная африканская кровь!
И вот тут-то грянула война! Первая в его жизни – Русско-японская! В феврале 1904-го Петр Врангель добровольно вступает в армию, в один из полков Забайкальского казачьего войска. Пройдет всего несколько месяцев, и он будет представлен к первому своему ордену Св. Анны IV степени с надписью «За храбрость». И, как отмечено в приказе, «за особые отличия в делах против японцев».
Заблестят на походном кителе хорунжего Петра Врангеля боевые ордена, и так же стремительно будут расти воинские звания: в декабре 1904-го он – сотник, в сентябре 1905-го – подъесаул.
Не пройдет и года, как на полковом параде император Николай II заметит в кавалерийском строю высокого, ладно сидящего в седле темноволосого офицера. Расспросив его о службе и происхождении, Государь пожелает, чтобы тот служил в лейб-гвардии Конном полку.
Поистине удача сопутствовала поручику Врангелю. Не обошла его стороной и любовь: в августе 1907 года он венчался с фрейлиной Их Императорских Величеств, дочерью камергера Двора Ольгой Иваненко.
Пролетели годы учебы в Николаевской академии Генштаба, и в 1909-м из ее стен вышел новоиспеченный штабс-ротмистр гвардии Петр Врангель.
Показать себя в деле ему предстоит на фронтах Первой мировой: в августе 1914-го он атакует неприятеля под Каушеном, в Восточной Пруссии, захватив вражескую батарею. За героическую конную атаку – новая боевая награда, орден Св. Георгия IV степени.
А в дневнике императора Николая II появится лаконичная запись: «(10 октября). Принял. ротмистра л. – гв. Конного полка, барона Врангеля, первого Георгиевского кавалера в эту кампанию».
В конце того же года подчиненные будут обращаться к своему командиру не иначе как: «Господин полковник!»
На календаре Российской империи роковой для нее год семнадцатый. В самом его начале, 13 января, полковник Врангель за боевые отличия произведен в генерал-майоры и назначен временно командующим Уссурийской конной дивизией. Всего лишь на тринадцатом году службы!
Такой стремительной военной карьеры российская армия начала двадцатого века еще не знала! Каких заоблачных высот достиг бы молодой генерал, быть бы ему военным министром, если бы не Февральская революция…
Врангель остался верен присяге Государю и временщику Керенскому служить не пожелал. Предпочел отставку.
За либеральным Февралем последовал революционный Октябрь, и генерал Врангель уехал в Крым, к семье, где подрастали две дочери и сын.
Там ему предстояло испытание, куда более опасное, чем боевая атака – арест матросами-черноморцами и предание революционному трибуналу. От неизбежного расстрела в феврале 1918-го спасла жена Ольга. Ее ли молитвами, волей ли случая, но барон Петр Николаевич был чудесным образом спасен.
А дальше все завертелось в водовороте страшных событий. И революционные вихри, домчавшись до юга России, взметнули бывшего генерала царской армии на головокружительную высоту: командующий Добровольческой армией, главком Вооруженных сил на Юге России, главком Русской армии!
Все вместили в себя эти годы: открытую конфронтацию с генералом Деникиным и успешные рейды в тылы Красной армии, на Дон и Кубань; переговоры с англичанами в Константинополе и победное возвращение в Севастополь на британском эсминце; «приказ о земле» – первую аграрную реформу в интересах крестьянства и бесславные поражения, полностью обескровившие его армию… И как горький итог всех усилий, сомнений, надежд – уход из Крыма.
«Стояла легкая зыбь. Печально смотрел я на исчезающие за горизонтом родные берега. Там, на последнем клочке родной земли, прижатая к морю, умирала армия…»
К чести Врангеля нужно заметить, что сделал он невозможное – в страшной неразберихе, практически под огнем красных сумел эвакуировать большую часть войска и гражданского населения. Почти 75 тысяч офицеров, казаков, рядовых и еще 60 тысяч беженцев каждодневно возносили молитвы во здравие их спасителя генерала Врангеля.
«Спустилась ночь. В темном небе ярко блестели звезды, искрилось море. Тускнели и умирали одиночные огни. Вот потух последний… Прощай, Родина!»
Корабли с остатками белой гвардии держали курс на Константинополь, и один из них навсегда увозил из России армейского офицера, носившего славную фамилию – Пушкин. Не однофамильца, нет, – родного внука великого поэта!
Николаю Александровичу Пушкину выпала поистине историческая роль – охранять жизнь вдовствующей императрицы Марии Федоровны, нашедшей убежище во время революционных бурь в Крыму: вначале в имении Ай-Тодор, затем в Дюльбере и Хараксе. Опасность для августейшего семейства была не вымышленной: Ялтинский совет большевиков принял решение расстрелять всех Романовых.
Знал ли полковой адъютант Николай Пушкин, что командующий Русской армией барон Врангель, под началом коего он служил, доводился ему братом в пятом колене?! Судьбе, по странной ее причуде, угодно было свести вместе Врангеля и Пушкина в Константинополе, откуда давным-давно по царской прихоти доставили в России арапчонка, их чернокожего прародителя.
«Я много читал и слышал про Босфор, но не ожидал увидеть его таким красивым. Утопающие в зелени красивые виллы, живописные развалины, стройные силуэты минаретов на фоне голубого неба, пароходы, парусные суда и ялики, бороздящие по всем направлениям ярко синие, прозрачные воды, узкие живописные улицы, пестрая толпа – все было оригинально и ярко красочно».
Жизненные пути потомков Абрама Петровича скрестятся еще не раз – в Турции, в Сербии, в Бельгии. Чужие города и страны, горькие вехи белой эмиграции…
В то самое время, когда генерал Врангель еще пытался всеми силами удержать крымский плацдарм и, более того, навести там образцовый порядок – создать «модель» новой обустроенной России, – его мать баронесса Мария Дмитриевна Врангель жила в. Петрограде, самом сердце большевистской страны. И числилась по трудовой книжке. конторщицей. Бедствовала, ходила в ботинках, подвязанных тесемками.
Много позже, уже в эмиграции, как в страшном сне вспомнила она ту беспокойную петроградскую осень:
«Все стены домов оклеивались воззваниями и карикатурами на него. То призывали всех к единению против немецкого пса, лакея и наймита Антанты, – врага Рабоче-крестьянской Республики Врангеля. Облака, скалы, над ними носится старик с нависшими бровями, одутловатыми щеками, сизым носом, одетый в мундир с густыми эполетами, внизу подпись: “Белогвардейский демон” и поэма:
В ушах имя Врангеля жужжало тогда повсюду, на улице, в трамваях.»
«И разве не чудо, что я уцелела?» – вопрошала баронесса Врангель.
Верно, спасение свыше даровано было Марии Дмитриевне за ее добрые дела – в годы безвременья, разрухи и смуты она ухитрялась поддерживать слабых духом и радеть о русской культуре! В то самое время, когда фамильные ценности, что десятилетиями ревностно собирал ее супруг, на глазах превращались в прах, и шедевры Тинторетто уходили буквально за бесценок, баронесса полна была решимости спасти. пушкинские раритеты!
Самая оживленная переписка завязалась тогда с главным хранителем Пушкинского Дома Борисом Львовичем Модзалевским и Александрой Петровной Араповой, урожденной Ланской.
«Посылаю Вам еще новую добычу, Львович, два письма предсмертных Наталии Николаевны Ланской-Пушкиной к дочерям в имение ее сына Александра Александровича Пушкина. Я вырыла в разнообразных бумагах А.П. Араповой крайне интересное письмо барона Фризен-гофа, женатого на Александре Николаевне Гончаровой, освещающее печальные события жизни семейной А.С. Пушкина.
Я совсем замучила бедную старушку. Но она уверяет меня, что я ей так пришлась по душе, что она приехала в Гатчину заявить сыну, что после смерти ее “Записки о 4-х царствованиях” должны быть переданы мне, а от меня, как Вы знаете, одна дорога к Вам в Пушкинский Дом.
…Меня так увлекает эта работа, Вы заразили меня Вашей жадностью. Когда поймаю что-нибудь удачное, поверьте, даже руки дрожат…»
Писала Марии Дмитриевне и Александра Петровна.
«Меня угнетает внезапное горе и непосильная забота о моей несчастной сестре (Марии Александровне Гартунг. –
Может быть, у кого-нибудь есть связи с правительством, и Вы с Вашей энергией и отзывчивым сердцем уговорите их принять участие в горькой судьбе ее и хоть временно найти ей приют в каком-либо санатории.
Если есть возможность – помогите последней в живых дочери бессмертного поэта».
Убитая горем, – в те июньские дни был расстрелян сын Андрей Арапов, адъютант великого князя Михаила Александровича, – Александра Петровна взывает о сострадании к дочери поэта.
Так уж распорядилась судьба, что Марии Александровне суждено было немногим пережить свою сводную сестру, – дочь поэта скончалась в Москве, в марте голодного 1919-го.
А чуть ранее, в феврале, умерла Александра Петровна – сердце не вынесло утрат и горьких разочарований.
Верно, о безвозвратной потере не раз вздохнула баронесса Врангель. И не ее ли заслуга (ныне совсем забытая), что бесценные реликвии, связанные с именем поэта, были спасены и оказались там, где они и должны были быть – в Пушкинском Доме?!
Кстати, сама баронесса, урожденная Дементьева-Майкова, по матери принадлежала к роду Полторацких. Фамилия известная в отечественной истории и в… пушкиноведении: некоторых из ее представителей удостаивал дружбой Александр Сергеевич. Дружен был Пушкин и с родным дедом баронессы Сергеем Дмитриевичем Полторацким, известным библиофилом. И красавица Анна Керн, в девичестве Полторацкая, воспетая поэтом, приходилась баронессе дальней родственницей.
Но после революционного Октября упоминание о дворянских корнях, мягко говоря, не приветствовалось. А жить в Петрограде с фамилией Врангель значило подвергаться смертельному риску. Петр Николаевич готовил в буквальном смысле побег своей матери. Поздней осенью 1920-го ей удалось пересечь финскую границу, добраться до Германии, затем до Сербии и там наконец-то встретиться с сыном.
В Турции своей наиглавнейшей задачей Врангель считал сохранить боеспособность армии. Поначалу это удавалось за счет денежных вливаний Франции. Но вскоре финансовые ручьи стали стремительно «мелеть» – и союзница Франция, равно как и Великобритания, вовсе не желала иметь столь грозную военную силу русских на Босфоре. Белым офицерам и казакам турецкие эмиссары предлагали статус гражданских беженцев и без стеснения советовали искать работу в других странах.
«Готовился эпилог русской трагедии. Над предпоследним актом ее готов был опуститься занавес истории».
Главнокомандующий всеми силами боролся за свои поредевшие полки и сотни. В начале двадцатых ему предстояло провести еще одну полномасштабную эвакуацию боевых частей, вернее того, что от них осталось, – из мусульманской Турции в славянские государства: Болгарию и Сербию. Сам Петр Николаевич обосновался со своим семейством (к тому времени родился еще один сын, Алексей) в сербском городке Сремские Карловцы.
Там же появилось на свет и еще одно «детище» генерала – Русский общевоинский союз (РОВС). И последняя надежда главнокомандующего Русской армии. Сколько мог Врангель поддерживал офицеров и их семьи материально, из опустевшей войсковой казны.
В ноябре 1921 – го, как сказано в послужном списке генерал-лейтенанта Врангеля, «согласно просьбе командира и всех чинов 1-го Армейского корпуса принял для ношения на груди Галлиполийский знак». Последнюю свою награду.
Осенью 1926-го Врангель переехал в Бельгию, его семейство перебралось туда раньше. Брюссель стал тем местом, где вновь перекрестились пути Петра Врангеля и Николая Пушкина. Доподлинно неизвестно, встречались ли они в те годы, но вероятность того велика.
Ведь Николай Александрович вместе с женой, дочерью Натальей и сыном Александром к тому времени уже обосновались в Брюсселе.
«После долгих скитаний я переехал в Брюссель, – сообщал внук поэта в Париж известному собирателю пушкинских реликвий Александру Федоровичу Отто-Онегину, – и встретил здесь в литературных кругах самый радушный и сердечный прием многочисленных почитателей гения Александра Сергеевича».
… В бельгийской столице Врангель задумал создать мощную агентурную организацию, которая вела бы разведку против СССР и притом была бы надежно защищена от агентов ОГПУ. Где достать нужные средства – этот вопрос не давал главнокомандующему покоя. Еще одна причина для беспокойства – выход в свет «Очерков русской смуты» генерала Деникина, его давнего оппонента.
«Дуэль» двух генералов продолжилась теперь уже на литературном фронте – Врангель тоже прибег к жанру мемуаров. Его «Записки» начаты были еще в Константинополе, теперь же требовалась их срочная публикация. Но эмигрантские издательства по каким-то причинам отказывались их печатать, и Врангель принял решение передать их А. А. фон Лампе для издания в летописи «Белое дело». Для окончательной редактуры из Берлина в Брюссель в феврале 1928-го и был вызван фон Лампе. Но счет жизни барона пошел уже на недели… В марте начался вроде бы обычный грипп, а в апреле врачи констатировали летальный исход.
До сих пор одной из причин внезапной кончины полного сил боевого генерала называют «участливое» вмешательство ОГПУ, – Врангель был отравлен одним из его агентов.
Перед смертью Петр Николаевич успел отдать последние распоряжения, просил сжечь рукопись его «Записок» тотчас после их публикации.
«Боже, спаси Армию!» – такими, по свидетельству очевидцев, были его последние слова.
Генерала похоронили в Брюсселе, на кладбище в Юккль-Кальвет. Через год с небольшим прах его перенесли в Белград и погребли в русской церкви Святой Троицы. На артиллерийском лафете почивший генерал «принимал» свой последний парад: в скорбном карауле застыли верные ему солдаты и офицеры Белой гвардии.
Мятежный «черный барон», что так неистово любил и защищал Россию, нашел свое вечное успокоение вдали от нее…
Николай Александрович Пушкин скончался в Брюсселе. Еще одно мистическое сближение их судеб!
Последнему внуку поэта суждено было пережить своего боевого командира и брата по африканской крови более чем на тридцать лет. Почти на целую эпоху.
Не знаменательно ли, что одна из площадей столицы Бельгийского королевства, настоящего перекрестка Европы и центра ее политической жизни, носит имя Пушкина?! Воздвигнут на ней и полный экспрессии памятник русскому гению, работы скульптора Георгия Франгуляна: вдохновенное лицо поэта устремлено к небу, а пелерина плаща уподоблена крыльям. И не только бронзовый памятник составляет предмет гордости брюссельцев, но и сам живой Александр Пушкин, тезка и прямой наследник поэта!
Носитель, и, к величайшему сожалению, последний, родовой фамилии по прямой линии, не прерывавшейся со времен легендарного Григория Пушки.
Брюссель для Александра Александровича Пушкина – родной город. Ведь в нем жили его дедушка Николай Александрович, тетушка Наталья, отец Александр Николаевич, мать. Да и сам он всю свою жизнь, вот уже семьдесят лет, живет в Брюсселе. Вместе с любимой супругой Марией. Машей Пушкиной, урожденной Дурново. И тоже прямой наследницей поэта.
Вполне зримые связи соединили сельцо Михайловское Псковской губернии и столицу Бельгийского королевства: в брюссельском доме потомка поэта долгие годы хранилась частица одной из сосен, воспетых поэтом.
… В июле 1895 года над Псковской губернией пронесся мощный ураган: с корнем вырывал он и валил вековые деревья. Последняя из трех знаменитых сосен не избежала общей печальной участи. Тогдашний владелец Михайловского Григорий Пушкин, младший сын поэта, распорядился из поверженного бурей великана изготовить несколько пресс-папье: к сосновым брусочкам крепились серебряные пластинки с гравированными строками:
Одну из тех памятных вещиц Григорий Пушкин подарил старшему брату Александру, а тот в свою очередь сыну Николаю. Покидая революционную Россию, ее как самую дорогую реликвию взял с собой Николай Пушкин, внук поэта.
Сбылось ли по пушкинскому слову? Да. Память и любовь к великому своему деду Николай Александрович пронес «во мраке ночи», сквозь горькие годы изгнания, войн и переворотов. С внуком поэта фамильная реликвия «странствовала» по миру: Турция, Сербия, Бельгия…
Из долгой «эмиграции» она вновь вернулась в Россию, по заветному и такому знакомому адресу: Петербург, набережная Мойки, 12. Ее привез из Брюсселя и передал в дар пушкинскому музею сам Александр Пушкин, праправнук поэта.
1937 год. Столетие со дня смерти Пушкина стало объединяющим для всех русских эмигрантов: память поэта почтили от Парижа, центра юбилейных торжеств, до японского Кобе. Прошли памятные дни и в Брюсселе. В том знаменательном году Николай Александрович, член Бельгийского пушкинского комитета, выступал перед поклонниками поэта с докладом «Род Пушкиных». Долго не смолкали аплодисменты в зале на улице Конкорд после той блистательной речи.
Неудивительно ли, что и сам Александр Сергеевич оставил запись об одном собрании, также проведенном в Брюсселе эмигрантами? На страницах дневника он приводит статью из «Франкфуртского журнала». Помечает: «Дело идет о празднике, данном в Брюсселе польскими эмигрантами, и о речах, произнесенных Лелевелем, Пулавским… Праздник был дан в годовщину 14 декабря». А вот строки из статьи, переписанные поэтом и, видимо, немало его позабавившие: «Что же до мнения Пушкина по поводу польского восстания, то оно выражено в его стихотворении “Клеветникам России”, которое он напечатал в свое время. Так как, однако, названный Лелевель, кажется, интересуется судьбой этого поэта, якобы “сосланного в отдаленные края Империи”, то присущее нам человеколюбие заставляет нас осведомить его о пребывании Пушкина в Петербурге и отметить, что он пользуется милостью и благоволением Государя»
Пушкинской годовщине посвящалось и торжественное заседание Русского историко-генеалогического общества в Брюсселе. Со словом о поэте обратились к историкам Николай Пушкин и бывший начальник штаба барона Врангеля, его личный секретарь Николай Котляревский. Вновь звонкие имена Пушкина и Врангеля прозвучали рядом!
К генеалогическим разысканиям внук поэта тяготел давно. Весьма характерные строки его послания, отправленного А.Ф. Отто-Онегину задолго до юбилейных торжеств: «Стремясь сохранить для детей и дальнейшего потомства имя и традиции, которыми они вправе гордиться, я занят восстановлением своего семейного архива. Для этой цели мне очень хотелось бы просить Вас не отказать сообщить мне генеалогию Пушкиных от Радши до Александра Сергеевича…»
Внимали вдохновенному слову Николая Пушкина в год скорбного юбилея и русские парижане. В память о тех торжествах остался портрет поэта с дарственной надписью художника, сына прославленного ювелира, на обороте: «Николаю Александровичу Пушкину в память юбилея его великого предка от Евгения Карловича Фаберже. Париж. 1937 год».
И еще фотография, на которой сын Николая Александровича, Александр Пушкин, запечатлен вместе со страстным пушкинистом, танцовщиком и балетмейстером Сержем Лифарем, в окружении красавиц-балерин парижской Гранд-опера.
Ранее, в 1933-м, в Брюсселе произошло событие, репортаж о коем поместила на своих страницах популярная в эмигрантских кругах «Иллюстрированная Россия». Ведь венчалась Наталия Николаевна Пушкина (полная тезка красавицы Натали, своей прабабушки, и в день ее рождения!) с бароном Александром Гревеницем.
«Венчание молодой пары совершал преосвященный Александр, архиепископ Брюссельский, в русской церкви на рю де Шевалье, – сообщал корреспондент. – На свадьбе присутствовало много народа, так как молодых хорошо знали и в русском, и в бельгийском обществе, где у них было немало друзей».
Спустя семь лет после свадьбы Наталии Пушкиной женился и ее младший брат Александр.
Николаю Александровичу посчастливилось дождаться внуков, уже прирожденных бельгийцев, – «младой ветви» тысячелетнего фамильного древа. Живя долгие годы в эмиграции, он не потерял духовной связи с Россией. И был несказанно рад, когда на Всемирной выставке, что проходила в Брюсселе в 1958-м, встретил соотечественников, российских журналистов. Тогда в книге отзывов Советского павильона Николай Александрович оставил по-пушкински краткую, но такую пронзительную запись: «Горячо люблю свою далекую Родину, никогда ее не забуду».
Любовь к России словно по наследству перешла к его внуку Александру. «Брюссельскому» Пушкину.
Странно было бы искать следы поэта в Шотландии, стране, где Александру Сергеевичу не суждено было побывать.
И все же они есть. Земные, зримые следы. В Шотландии живут прямые наследники поэта – праправнучка Майра Элис Баттер, прапраправнучка Фиона Мерсидес Бернет оф Лиз и ее дети: Александр, нареченный в честь великого предка, Виктор и Элиза.
С древней страной связана, как ни удивительно, и история знаменитого портрета Пушкина кисти Ореста Кипренского. Самое известное прижизненное изображение поэта. Сколько написано о нем статей и научных монографий, сколько оставлено восторженных воспоминаний современниками поэта! Да и сам Пушкин посвятил художнику, запечатлевшему на полотне его живой и романтический облик, поэтическое послание:
Любопытно, что пути живописца и будущего поэта пересеклись еще летом 1813 года в Царском Селе. Тогда Кипренский писал портрет «Несравненной Елизаветы», как он называл императрицу Елизавету Алексеевну, а лицеист Александр Пушкин только начинал пробовать свои силы на поэтическом поприще. И в одном из первых стихотворений юного поэта будут и такие строчки: «Вы просите у меня портрет, но написанный с натуры…»
Вероятно, Пушкин мог видеться с Кипренским и позднее, все в том же Царском Селе, где художник часто бывал и работал. Во всяком случае, до отъезда живописца в Италию.
«Своего портрета у меня нет – да на кой черт иметь его», – несколько раздраженно отвечал Пушкин одному из друзей в мае 1823-го. И по некому стечению обстоятельств в том же году, в декабре, впервые им будет упомянуто имя живописца. В письме к Александру Тургеневу: «Вы помните Кипренского, который из поэтического Рима напечатал вам в “Сыне Отечества” поклон и свое почтение».
До встречи двух гениев оставалось чуть более трех лет.
… Кипренский хотел взять только что написанный им портрет поэта в заграничное турне, где мыслил достойно представить свое искусство в европейских столицах. Правда, задуманная художником грандиозная передвижная выставка не состоялась. Но и пушкинские строки, так уж случилось, не довелось прочесть художнику. Набросаны они были карандашом, и при жизни поэта не печатались. А значит, поэтическое послание не дошло до адресата. Жаль.
Хрестоматийные строки, хрестоматийный портрет. Но, пожалуй, никто из пушкинистов либо искусствоведов всерьез не задался простым вопросом: почему поэт, позируя художнику, решил вольно перебросить через плечо клетчатый (шотландский!) плед?
Ответ будто лежит на поверхности: символической этой деталью Пушкин словно указывал на поэтическое родство с Байроном, желал почтить память своего юношеского кумира, погибшего за свободу Греции.
И все же ответ, если таковой существует, не так прост и очевиден. Но чтобы к нему приблизиться, мне пришлось совершить далекое путешествие – на Британские острова. (Хотя уже в самом послании Кипренскому можно найти эту слабую зацепку – «хоть не британец».) Волей случая я оказалась в небольшой шотландской деревушке, что приютилась на самом берегу океана, на западном побережье страны.
Киркколм, как она называется, может гордиться, на мой взгляд, двумя достопримечательностями: старинным маяком, что давным-давно построил в этих краях отец знаменитого Роберта Стивенсона, автора «Острова сокровищ», и тем, что ныне живет здесь мистер Джеймс Томсон, теолог, архивист, философ и знаток русской культуры.
В его дом я и была приглашена. Разговор как-то сам собой зашел о Пушкине. Мистер Томсон достал с одной из многочисленных полок своей домашней библиотеки старинный томик в кожаном переплете и с золоченым обрезом. На титульном листе сообщалось, что пушкинский сборник издан «в память столетней годовщины великаго русскаго поэта» и предназначен «для окончивших курс учения в начальных народных училищах города С.-Петербурга 30 мая 1899 г…».
Книгу Джеймс Томсон купил как-то в Эдинбурге, в букинистическом магазине. Как и почему оказалась она там и кто был ее прежним владельцем, мистер Томсон не знает. Бесспорно одно: томик пушкинских стихов как самое бесценное сокровище привез с собой в Шотландию безымянный русский эмигрант…
Забегая вперед, скажу – эту замечательную книгу я получила в подарок, и ей суждено было вновь совершить путешествие, но уже в Россию. Не случайно Пушкин любил латинское изречение: «Книги имеют свою судьбу».
В середину тома было вклеено факсимиле последнего письма поэта, написанного им 27 января 1837 года, всего за несколько часов до роковой дуэли, и рядом – гравированный портрет Пушкина с переброшенным через плечо клетчатым пледом. Я спросила, точно ли это шотландская накидка? И получила утвердительный ответ.
Более того, Джеймс Томсон убежден, что Пушкин решил предстать на знаменитом портрете с накинутым на сюртук клетчатым пледом в честь «шотландского барда» Вальтера Скотта, столь высоко чтимого русским поэтом.
Ведь именно Вальтер Скотт, писатель с европейским именем, так много сделал для того, чтобы шотландцы после долгих лет угнетения вновь почувствовали себя нацией. Великий романист был одним из тех избранных, кто присутствовал при знаменательном событии 4 февраля 1818 года. Тогда в Эдинбургском замке была торжественно вскрыта сокровищница шотландских королей, более сотни лет пролежавшая в одном из тайников. Прежде считалось, что она разграблена англичанами. Вальтеру Скотту, к которому благоволил сам английский король, почитатель его таланта, была оказана высокая честь – открыть старинный сундук… И он первым увидел священные для шотландцев королевские регалии, символы свободы и независимости.
Вальтер Скотт ратовал и за возвращение национальных обычаев, шотландского одеяния, в том числе и клетчатого пледа, символа вольности и боевого духа шотландцев. Именно плед, а не шарф, как принято иногда считать, изображен на пушкинском портрете. Такой плед служил древним воинам и накидкой в непогоду, и одеялом в походах – в него можно было завернуться ночью на кратких бивуаках. Да и в делах сердечных боевая накидка играла не последнюю роль. Как тут не вспомнить озорных строк Роберта Бернса о храбром горце:
Но у шотландских пледов имелось еще одно особое предназначение: по клетчатому рисунку на нем (цвету и размеру клеток, их чередованию на ткани) можно было судить о происхождении воина, о знатности его рода, и даже о месте рождения. Ткань становилась и гербом, и отличительным знаком семейного клана – в разноцветных клетках была закодирована важнейшая генетическая информация.
…Однажды в Глазго, в небольшом привокзальном ресторане, я увидела висевшую в зале необычную карту-схему, где приводилась расшифровка рисунка традиционной ткани, – своеобразный исторический атлас всех шотландских кланов. К сожалению, цвета и чередование клеток пледа на пушкинском портрете я помнила смутно, а на сделанной мной фотографии надписи на карте не читались…
Мистер Томсон обещал помочь – уточнить, что за плед выбрал для своего портрета Пушкин в 1827 году, вернее, какому родовому клану соответствует ткань.
Но исчерпывающего ответа получить пока не смог. Одни исследователи считают, что подобные пледы экспортировались во многие страны мира и Пушкин мог купить его в Петербурге либо в Москве. Другие же, в их числе и знаток шотландской символики мистер Брайн Вилтон, полагают, что пушкинский плед по своему рисунку и колориту необычен, и нужно провести более тонкую экспертизу – сравнить его с малоизвестными клановыми пледами.
По сути, шотландский клан – это и есть род, разветвленная большая семья, насчитывавшая до 50 тысяч человек, и вся страна представляла собой в прежние века сообщество родовых кланов. И для шотландцев в прошлом имя клана, его земли, его боевой клич и его плед (!) значили весьма много.
Вальтер Скотт, «последний менестрель» Шотландии, поэт ее кланов, писал некогда: «У каждого шотландца имеется родословная. Это есть его достояние, столь же неотъемлемое, как его гордость и его бедность».
Как эти слова близки были Пушкину, гордившемуся деяниями своих славных предков и считавшему самым большим достоянием их имена, доставшиеся ему в наследство! С горечью замечал он, как приходит в упадок русская аристократия, исчезают знаменитые в древности роды и фамилии.
Так уж сложилось, что с распадом кровных клановых уз завершилась и история самой Шотландии как независимого государства. Пушкин прекрасно знал историческое прошлое небольшого, но гордого народа, зачитывался романами «шотландского чародея».
Осенью 1835-го из Михайловского, сообщая жене, что гостил у Вревских, замечает: «Я взял у них Вальтер-Скотта и перечитываю его. Жалею, что не взял с собой английского».
А ранее поэт называл романы Вальтера Скотта «пищей души» и жаждал его новых творений. Романы великого шотландца, увидев свет, тотчас переводились на французский язык, а затем и на русский. Известно, что Пушкин читал их не только во французском переводе, но и в подлиннике – в его домашней библиотеке сохранились романы писателя на английском языке издания 1827 года (!).
«Вальтер-Скотт увлек за собой целую толпу подражателей, – заметил как-то поэт. – Но как все они далеки от шотландского чародея!»
Еще при жизни Вальтер Скотт, или Великий Неизвестный, как его называли, стал легендой. И не было в Европе писателя или любителя литературы, кто не мечтал бы познакомиться с ним или хотя бы увидеть знаменитого шотландца.
Один из близких друзей поэта Денис Давыдов даже вступил в дружескую переписку с Вальтером Скоттом. Заочное знакомство «певца-гусара» и великого шотландца состоялось благодаря племяннику Давыдова, шестнадцатилетнему Владимиру, который в то время учился в Эдинбургском университете. Владимиру Орлову-Давыдову доводилось бывать в гостях у писателя, и тот всегда живо интересовался судьбой его героического дядюшки и даже немало удивил молодого человека, показав ему висевший в кабинете портрет славного партизана. Денис Давыдов, узнав о том, отправил Вальтеру Скотту письмо с благодарностью за память. И получил ответ. «Сверх того, – как пишет Давыдов Пушкину, – он прислал мне свой портрет с надписью: Вальтер Скотт, Денису Давыдову… Между тем, узнав, что он составляет себе кабинет разного оружия, на днях посылаю ему курстанской дротик, черкесской лук и стрелы, и кинжал». И заключает: «Вот и вся история моего знакомства с Вальтер-Скоттом».
Кстати, и сам Вальтер Скотт сделал тогда памятную заметку: «Получил письмо от знаменитого Дениса Давыдова, “черного капитана”, который так отличился во время отступления (Наполеона) из Москвы».
Пушкин расспрашивал своего друга о той удивительной переписке, вероятно, весной 1827-го, когда жил в Москве. Значит, разговор о Вальтере Скотте шел буквально за два-три месяца до создания пушкинского портрета, так как послание Дениса Давыдова, вернее уцелевший его отрывок, датируется сентябрем– октябрем того же года. Еще одно «за» в пользу версии о зримом следе «шотландского барда» на живописном полотне Кипренского.
Другое редкое свидетельство: в том же 1827 году художник Александр Брюллов, старший брат «Великого Карла», «сделался известен портретом Вальтер-Скотта, с пледом на плече…».
Любопытна и краткая запись, оставленная в дневнике приятелем поэта Александром Тургеневым: «Пушкину обещал о Шотландии».
Тургенев свое обещание сдержал – передал поэту описание своего путешествия из Лондона в Абботсфорд, имение Вальтера Скотта, где ему посчастливилось провести в гостях у романиста три незабываемых дня. Какие-либо выписки о Шотландии в бумагах поэта после его гибели найдены не были – таинственным образом они исчезли.
Но названия «Шотландия» и «шотландский» сохранились в пушкинских рукописях. И в поэтическом послании «Гнедичу» есть строки:
Это все те загадочные и недостижимые шотландские берега, где в старозаветные времена бродил легендарный бард кельтов Оссиан и к которым так стремился поэт.
Не судьба была воочию увидеть Пушкину «суровые красоты шотландской природы».
Открытым оставался лишь поэтический мир…
И одно из своих стихотворений «Ворон к ворону летит…», по сути, поэтическое переложение баллады Вальтера Скотта, Пушкин первоначально назвал «Шотландской песней».
Какой иной пророческий смысл, кажется ныне, заложен в грустной «Шотландской песне».
Год 1827-й. Пушкин в зените собственной славы. Его называют «гордостью родной словесности». Уже вышли из-под его пера поэмы: «Руслан и Людмила», «Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан», «Цыганы»; главы романа «Евгений Онегин», «Граф Нулин», многие стихи.
Уже были в жизни поэта и южная ссылка, и ссылка в Михайловское. Уже почувствовал на себе и царскую опалу, и царскую милость.
«Я говорил с одним из умнейших людей в России», – будто бы сказал Николай I после аудиенции, данной им в Кремле, в Чудовом дворце опальному поэту. Назвал Пушкина первым поэтом и изъявил согласие стать его цензором. И после, выйдя из кабинета, обращаясь к придворным, небрежно заметил: «Теперь он мой».
Так что и плед на портрете Пушкина не просто деталь одеяния, некий романтический штрих, прихоть поэта, нет – это его ответ, даже вызов всесильному монарху.
Шотландский плед, небрежно переброшенный через плечо Александра Сергеевича, незримым образом трансформируется в его поэтическое кредо:
Знаменитый пушкинский портрет. Самое первое о нем свидетельство – письмо Н.А. Муханова брату от 15 июля 1827 года: «С Пушкина списал Кипренский портрет, необычайно похожий».
Портрет, обретший славу тотчас же, как только вышел из мастерской живописца. Его появление 1 сентября 1827 года на выставке в Императорской Академии художеств сразу же стало событием. О нем говорили в светских салонах и на петербургских улицах, – обсуждали достоинства живописи, поражались живому взгляду поэта, верно схваченному выражению, восторгались.
«Вот поэт Пушкин, – по самым первым впечатлениям записал в дневнике профессор Петербургского университета, цензор А.В. Никитенко. – Не смотрите на подпись: видев его хоть раз живого, вы тотчас признаете его проницательные глаза и рот, которому недостает только беспрестанного вздрагивания: этот портрет писан Кипренским».
Хорошо знавший Пушкина М.В. Юзефович подтверждал: «Его портрет, работы Кипренского, похож безукоризненно. В одежде и во всей его наружности была заметна светская заботливость о себе…» (Шотландский плед на портрете – не есть ли проявление подобной заботливости?)
И даже недруг поэта Фаддей Булгарин в том же 1827 году поместил в «Северной пчеле» любопытную заметку: «По отъезде А.С. Пушкина из Петербурга, друзья сего Поэта советовали Художнику украсить картину изображением гения Поэзии. “Довольны ли вы портретом?” – спросил Художник. “Довольны!” – “И так я исполнил уже ваше желание и изобразил гения!” – промолвил Художник».
Общий восторг не разделял, пожалуй, лишь драматург и романист Нестор Кукольник: «Положение поэта не довольно хорошо придумано; оборот тела и глаз несвойственны Пушкину; драпировка умышленна; пушкинской простоты не видно». Впрочем, стоит ли удивляться отзыву человека, в январе 1837-го записавшего в своем дневнике: «Пушкин умер. Он был злейший мой враг».
Бесспорно, самое авторитетное мнение – отца поэта Сергея Львовича: «Лучший портрет сына моего, суть тот, который написан Кипренским и гравирован Уткиным».
Писатель Иван Гончаров, видевший Пушкина на лекции в Московском университете, вспоминал: «Лучше всего, по-моему, напоминает его гравюра Уткина с портрета Кипренского».
Баронесса Софья Дельвиг, посылая приятельнице «Северные цветы» с портретом поэта, писала ей: «Вот тебе наш милый добрый Пушкин, полюби его!.. Его портрет поразительно похож, – как будто видишь его самого. Как бы ты его полюбила сама, ежели бы видела его, как я, всякий день».
И восторженный отзыв Катенина, приятеля поэта: «Твой портрет в Северных цветах хорош и похож: чудо!»
Известный российский гравер Николай Иванович Уткин (сын писателя М.Н. Муравьева и крепостной, единокровный брат декабристов Александра и Никиты Муравьевых) дважды гравировал пушкинский портрет. Первый раз – по заказу Дельвига для фронтисписа его альманаха «Северные цветы на 1828 год», второй раз – по просьбе самого поэта. Всего за несколько дней до дуэли Пушкин обратился к мастеру с просьбой выгравировать на стали новый портрет, так как первая медная доска истерлась от огромного количества оттисков. «Пушкин как будто желал, чтобы черты его подольше сохранились сталью, – вспоминал Николай Иванович, – … как будто предчувствовал, что это будет последняя дружеская услуга». Желание Пушкина гравер исполнил уже после кончины поэта, в 1838-м.
Но обычный льняной холст оказался прочнее металла. Не счесть, сколь много раз за века тиражировался портрет кисти Ореста Кипренского! Во всех пушкинских изданиях, в живописных альбомах и даже на уличных транспарантах! И все же при всей своей всемирной известности это еще и самый загадочный пушкинский портрет, «портрет-зеркало». И как обмолвился сам поэт – «чудо зеркало».
Но вернемся к истории пушкинского портрета. Он был заказан художнику Кипренскому другом поэта бароном Антоном Дельвигом. В июне – июле 1827-го Александр Сергеевич позировал именитому портретисту, любимцу «моды легкокрылой». Сеансы проходили в петербургском дворце Шереметевых, на набережной Фонтанки, близ Аничкова моста. В известном Фонтанном доме с родовым гербом и девизом: «Бог хранит все!»
Вернувшийся в 1823 году из Италии в Петербург Кипренский встречен был весьма прохладно, да к тому же не имел ни собственного угла, ни оплачиваемой должности. И если бы не граф Дмитрий Николаевич Шереметев, гофмейстер и русский благотворитель, предоставивший апартаменты фамильного дворца под мастерскую живописцу, неизвестно, явилось ли миру то гениальное творение?!
Первый из российских художников, сделавшийся знаменитым в Европе, как считали современники Кипренского, по воспоминаниям, «спешил медленно, требовал для портрета многочисленных и продолжительных присестов (сеансов)». И все потому, что «желал… уничтожить ту линию, которая разделяет природу от искусства». Нет, не случайно Пушкин нарек живописца «милым волшебником», кисть Кипренского обладала истинно чудотворной силой.
После ранней смерти Дельвига в январе 1831 года поэт, обосновавшийся после женитьбы в Москве, обратился к приятелю Петру Плетневу с просьбой выкупить свой портрет у вдовы, баронессы Софьи Дельвиг.
«Что Баронесса? – интересуется Пушкин, – … Спроси у нее каковы ее дела?.. Не продаст ли она мне мой портрет?»
«Уговорил я Баронессу продать тебе портрет твой, – отвечает ему из Петербурга Плетнев. – Высылать его в Москву незачем. Оставлю до приезда твоего у себя. Деньги за него (тысячу рублей) отдам
Плетнев расплатился за портрет частью гонорара, назначенного поэту за только что увидевшую свет трагедию «Борис Годунов».
К слову сказать, дочь Софьи Дельвиг Елизавета Антоновна, чье рождение некогда приветствовал поэт, позже уверяла, будто матушка подарила портрет Пушкину. Но письма – вещь упрямая.
Портрет висел в петербургской квартире Пушкина, в доме на набережной Мойки. И стал безмолвным свидетелем последних горьких дней жизни поэта. Как, должно быть, странно – Пушкин с портрета, безучастный к страданиям своего живого двойника, скрестив на груди руки, в поэтической отрешенности созерцал что-то, ведомое лишь ему одному. С надеждой и тоской невольно обращала к нему свои взоры и несчастная Натали, проводившая страшные дни и ночи в гостиной, у дверей в кабинет, где умирал ее муж.
После трагической смерти Пушкина портрет перешел к вдове, Наталии Николаевне. Она бережно хранила его почти двадцать семь лет, вплоть до своей кончины. И сколько было пролито ее слез перед ним, сколько слов любви и раскаяния произнесено, знает, верно, лишь Господь.
В ноябре 1863-го не стало и Наталии Николаевны, и портрет поэта перешел по наследству к его старшему сыну. Боевой генерал Александр Александрович Пушкин, с честью оправдавший свою фамилию в походах и битвах, стал хранителем всех семейных бумаг, рукописей и дневников отца.
В достопамятном 1880 году, когда в Москве, на Страстном бульваре, открывали памятник поэту, Александр Александрович передал пушкинский архив Румянцевскому музею. А вот с любимым портретом отца расстаться при жизни так и не смог. Спустя два года после смерти генерала его сын, полковник Григорий Пушкин, продал портрет поэта кисти Кипренского Третьяковской галерее.
Не столь давно, уже в наше время, Григорий Григорьевич Пушкин, удивительно похожий на своего великого прадеда, посмеиваясь, говорил мне, что, мол, поторопился отец расстаться с фамильной реликвией.
И все же все мы должны быть благодарны внуку поэта, его решение было единственно верным – ведь шла Первая мировая. А впереди Россию ждали новые войны, революции и потрясения. И вряд ли бы драгоценный холст, сохранивший живой образ поэта, уцелел в кровавом водовороте тех дней.
А сам Кипренский в далеком 1828-м сообщал из Петербурга приятелю: «Я пишу, писал и написал много портретов грудных, по колени и в рост. Надеюсь, что из всех оных портретов ни один не будет брошен на чердак, как это обыкновенно случается с портретами покойных предков, дурно написанными».
Что ж, надежды гениального живописца оправдались. Портрет поэта, «чудо зеркало», сохранен его достойными потомками.
И как легко ныне прийти на свидание с Пушкиным – стоит лишь побывать в Третьяковке. Живой Пушкин, со светло-задумчивым взглядом, устремленным в вечность, и с небрежно перекинутым через плечо шотландским пледом.
Кто знает край, где небо блещет…
«Генерал… Покамест я еще не женат и не зачислен на службу, я бы хотел совершить путешествие во Францию или Италию
«Милостивый государь. В ответ на Ваше письмо ко мне от 7-го числа сего месяца спешу уведомить Вас, что Его Императорское Величество не соизволил удовлетворить вашу просьбу о разрешении поехать в чужие края, полагая, что это слишком расстроит ваши денежные дела, а кроме того отвлечет Вас от Ваших занятий…»
Так и не удалось Пушкину вырваться за пределы России – «увидеть чуждые страны», не считая разве что его путешествия в Арзрум. «…Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван: я все еще находился в России», – писал поэт о столь знаменательном для него событии.
В Одессе, где Пушкин жил в 1823–1824 годах, им был задуман фантастический план побега на корабле в Константинополь, и княгиня Вяземская уже собирала деньги на его осуществление…
Ах, как хотелось Александру Сергеевичу «взять тихонько трость и шляпу и поехать посмотреть на Константинополь»!
И во время ссылки в Михайловском Пушкин вновь замыслил самовольно покинуть Россию, что неминуемо грозило бы ему серьезными неприятностями. Добрейшая Прасковья Александровна Осипова, зная о крайне удрученном душевном состоянии поэта, просила Жуковского помочь Пушкину уехать за границу, чтобы «его талант, его поэтический гений» не погибли для России. Но ее хлопоты не увенчались успехом…
По свидетельству Алексея Вульфа, «Пушкин… измышлял различные проекты, как бы получить свободу». У приятеля поэта родилась тогда фантастическая идея: увезти за границу Пушкина «в роли своего крепостного слуги».
Не довелось Александру Сергеевичу уплыть в дальние края на пироскафе, на борту которого он уже представлял себя в том столь важном для него 1830-м, когда от слова божественной Натали зависело решительно все: жизнь, судьба, счастье…
Но так и не дождались поэта ни королевские дворцы Франции, ни красоты вожделенной Италии. В земной судьбе Пушкину определено было странствовать лишь по российским дорогам.
А его близкие друзья – князь Петр Андреевич Вяземский, Елизавета Михайловна Хитрово, урожденная Голенищева-Кутузова, и ее дочери графини Долли Фикельмон и Екатерина Тизенгаузен, княгиня Зинаида Волконская – без особых хлопот коротали промозглые петербургские зимы в Риме и Неаполе, а по весне отправлялись в Венецию. Город-призрак, город-мечту.
Вряд ли знал Пушкин, что за столетие до его рождения молодые стольники Юрий Ржевский и Иван Головин, два его прапрадеда (!), обучались в Венеции морским наукам.
В 1820-х годах совершил путешествие по итальянским городам лицейский друг поэта Кюхля – Вильгельм Кюхельбекер. Италия манила Пушкина, дразнила и волновала его поэтическое воображение:
Пожалуй, лишь в Одессе Пушкину удалось почувствовать колорит полуденной Европы, услышать на ее улицах «язык Италии златой»[6]. Кстати, там же ему довелось встретить своего дальнего родственника Михаила Бутурлина, служившего вместе с поэтом в канцелярии графа М.С. Воронцова. Но дружбы с семнадцатилетним «кузеном» не получилось: приехавший из Флоренции молодой Бутурлин, где в то время жила его семья, получил строгий наказ от отца (Дмитрий Петрович Бутурлин, его отец, – известный библиофил, друг родителей поэта и их московский сосед) держаться подальше от вольнодумца Пушкина…
«Италия… с ее климатом, страстями, праздниками, негой, сонетами, с ее роскошным языком, исполненным блеска», Италия, страна грез, стала своеобразным некрополем для многих близких Пушкину людей, любивших его и любимых им. Первым этот горестный список открыл лицейский товарищ Николай Корсаков. Он умер юношей, «во цвете лет», во Флоренции в 1820 году, находясь там при русской дипломатической миссии.
В Италии нашла свой последний приют двадцатидвухлетняя красавица Амалия Ризнич, «негоцианка молодая», в которую Пушкин был страстно влюблен в Одессе и чей классический профиль любил рисовать на страницах рукописей.
В романтической Венеции скончалась графиня Долли Фикельмон, одна из умнейших и обаятельнейших женщин пушкинской эпохи. По-прежнему отражается в водах канала фамильный дворец, что на набережной Ле Дзаттере, – палаццо Клари, где еще в наши дни жил правнук графини князь Клари-и-Альдринген. Римский собор Святых Винченцо и Анастазио близ знаменитого фонтана Треви стал усыпальницей «царицы муз и красоты» Зинаиды Волконской. В Вечном Городе умерла от чахотки и похоронена восемнадцатилетняя княжна Прасковья, дочь Петра Вяземского…
Но вот удивительно: единственный в жизни Пушкина юбилей был отмечен в Италии!
В тот воскресный день, 26 мая 1829 года, когда Александр Пушкин пешком пробирался по горным тропам Кавказа, куда занесла поэта переменчивая судьба, друзья во Флоренции поднимали бокалы за его здоровье. Сергей Соболевский, посмеиваясь, сообщал в Россию о сем знаменательном событии: «…Я испек весьма изрядно пирог с грибами и съел с Шевыревым (не считая питейного) в честь А.С. Пушкина, вышедшего в оный день на белый свет».
…По странному капризу судьбы и первый в мире памятник Пушкину появился именно в Италии. Мраморную стелу воздвигла княгиня Зинаида Волконская на «Аллее воспоминаний» своей прекрасной римской виллы сразу же, как донеслась из России горькая весть о гибели поэта.
«Счастливец! он видел Рим и Везувий!» – восторженно восклицал Пушкин, узнав о возвращении в Россию одного из знакомцев.
Я уезжала в Италию. Из моей двухнедельной поездки, что пришлась на май 1995-го, всего лишь день выпадал на Флоренцию. И мне во что бы то ни стало нужно было встретиться там с Анной Георгиевной Тури, прапраправнучкой Пушкина.
В квартире отца, пушкиниста-генеалога, как и прежде, при его жизни, всю стену самой большой комнаты занимает огромное бумажное полотнище – составленное им полное пушкинское родословие. Почему-то из множества родовых ветвей, что дали дети поэта – старший Александр и младшая Наталия, – именно эта, ведущая во Флоренцию к Анне Тури, отчеркнута отцом красным карандашом. Словно мой путь туда был уже предначертан…
Еще раз пытаюсь мысленно распутать генеалогический клубок, проследить хитросплетения родственных нитей. Пушкинское древо на схеме будто перевернуто: корни рода, уходящие в глубь столетий, тянутся вверх к древним историческим пластам, где сияют великие имена; а густая крона, сложившаяся из имен и титулов наследников поэта, буйно разрослась внизу.
Вот и она – Анна Георгиевна Тури, урожденная Воронцова-Вельяминова. Родилась в декабре 1944 года в Париже. Ее родители – Георгий Михайлович Воронцов-Вельяминов и Татьяна Васильевна Дерюгина. От четы Воронцовых-Вельяминовых дочерние линии ведут к Анне и к ее младшей сестре Надежде, в замужестве Бэр, живущей ныне в Париже.
Георгий Михайлович хоть и прожил всю жизнь во Франции, куда он и его младший брат Владимир были привезены еще детьми, но духовных связей с Россией не прерывал. Инженер по образованию, по призванию и по крови – истинный пушкинист-исследователь, он знал и любил Россию, страну своих великих предков. Родительский дом Анны был настоящим русским домом в Париже, где бережно хранились все давние семейные традиции. Не единожды праправнуку поэта доводилось бывать в Ленинграде, в Москве и в Михайловском, и всякий раз коллекции пушкинских музеев пополнялись подаренными им новыми документами, фотографиями, книгами.
От Георгия Воронцова-Вельяминова родовая линия ведет вверх – к его отцу Михаилу Павловичу. Это он в тревожном 1917-м принял решение покинуть Россию с ее войнами и смутами и перебраться на время в более спокойную страну. На первых порах пристанищем для молодой семьи стала Германия, потом – Франция, где Воронцовы-Вельяминовы обосновались крепко и надолго. Бывшему лицеисту (Михаил Павлович окончил тот же Царскосельский лицей, именованный тогда Императорским Александровским, что и его великий прадед), а позже – депутату 4-й Государственной думы, довелось в Париже пройти крестный путь русской эмиграции. Приходилось браться за любую работу: водить такси и разносить молоко, инкрустировать шкатулки и торговать книгами. Зато своим сыновьям, Георгию и Владимиру, сумел дать достойное образование, а главное, воспитать их русскими людьми. И, свершив свой земной путь, правнук поэта обрел вечный покой на знаменитом кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем.
Михаил Павлович был четвертым ребенком в семье Наталии Александровны, урожденной Пушкиной, и Павла Аркадьевича Воронцова-Вельяминова. Кроме Михаила, было еще два сына: Григорий, умерший во младенчестве, и Феодосий; и три дочери: Мария, София и Вера.
Наталия Александровна, в будущем мать этого большого и дружного семейства, родилась в августе 1859 года в Петербурге, где в то время служил ее отец, Александр Александрович Пушкин, старший сын поэта. Наталия была первым ребенком, вслед за нею появились на свет еще десять братьев и сестер. К рождению своей внучки, нареченной в ее честь, Наталия Николаевна Пушкина-Ланская связала гарусное одеяльце, чудом сохранившееся и до наших дней.
И хотя к тому времени у нее уже были внук и внучка (от младшей дочери Таши), представить божественную Натали в облике бабушки – задача сверхсложная. Но бабушкой, равно как женой и матерью, она была замечательной. Правда, жизни было отмерено пушкинской Мадонне совсем немного, – видно, природа не смогла допустить увядания одного из самых совершенных своих творений…
Ее маленькая тезка – Наташа Пушкина росла в семье, где царила взаимная любовь детей и взрослых. От всех своих многочисленных братьев и сестер она с детства отличалась серьезностью, сильным волевым характером и недюжинными дарованиями. В юности Наталия Александровна прекрасно рисовала, писала стихи. И хотя помнила, как и все дети в семье, давнишний наказ своего великого деда – никогда не заниматься стихотворчеством, стихи все же украдкой писала…
Повзрослев, Наталия Александровна вышла замуж за боевого офицера, служившего в полку ее отца и прославившегося в баталиях Русско-турецкой войны, Павла Аркадьевича Воронцова-Вельяминова. Так породнились два замечательных в русской истории рода: Пушкины и Воронцовы-Вельяминовы.
Судьбы детей и внуков Наталии Александровны складывались непросто, да и годы те, на изломе веков, изобиловали трагическими событиями.
Долгие годы жизни внучки Пушкина прошли на белорусской земле в имении мужа Вавуличи, что под Бобруйском. Там же, неподалеку от родового имения Воронцовых-Вельяминовых, на погосте села с удивительно теплым названием Телуша, и нашла свой последний приют 53-летняя Наталия Александровна. Ее близкие вспоминали, как часто Наталия Александровна задумывалась о будущем России, принимая все беды страны как свои семейные, и как хотелось ей, чтобы дети и внуки жили в счастливой обустроенной стране. Не дано ей было знать, что родиной ее праправнукам станет далекая Италия…
Флоренция лежала у ног, разморенная ярким майским солнцем. Опаленные им оранжевые крыши, казалось, сами излучали солнечный свет. И над всем этим безмятежным черепичным половодьем легко и мощно вздымался купол собора Санта Мария дель Фиоре.
Ленивым серебристым питоном скользил в этом мире белого камня и красной черепицы Арно, и в его водах отражался силуэт средневекового моста Понте Веккио, грузными арками соединившего берега.
Отсюда, с площади Микеланджело, город казался призрачным и прекрасным видением. Мечта гениев, представшая во плоти… Слава Флоренции немыслима без имен Джотто и Боттичелли, Данте и Микеланджело.
Эти строки принадлежат перу великого флорентийца Данте Алигьери. Город, где он родился, любимый и воспетый им, не судьба была увидеть его русскому собрату Александру Пушкину. Как знать, быть может, Флоренция лишилась своего самого гениального поэтического гимна. Косвенным подтверждением тому, что Пушкин мечтал побывать здесь, служит одна лишь его строка: «молодой человек, недавно возвратившийся из путешествия, бредя о Флоренции…».
Самым первым переводчиком Пушкина на итальянский язык, еще при жизни поэта, стал его горячий поклонник флорентиец Миньято Риччи. Пушкин не единожды встречался с Риччи, поэтом и музыкантом, в салоне Зинаиды Волконской, любил слушать его великолепное пение.
Другая Волконская, Софья Григорьевна, хозяйка дома на набережной Мойки, где снимал свою последнюю квартиру поэт, жила во Флоренции. Там от дочери дошла да нее весть о гибели Пушкина: «Эта смерть приводит в отчаяние всю образованную молодежь… Теперь его имя у всех на устах, произведения его на всех столах, портреты его во всех домах…»
Так распорядилась судьба, что ныне во Флоренции, «в одном из городов Италии счастливой», живет наследница поэта Анна Георгиевна Тури.
Я встретилась с ней на площади Синьории у фонтана Нептуна, традиционном для Флоренции месте свиданий. Узнали друг друга сразу, с первого взгляда. Впрочем, сделать это было несложно – среди пестрой и многоязыкой толпы туристов Анна, несомненно, выделялась своей неторопливостью и сдержанностью: обаятельная стройная женщина, с мягкой, чуть загадочной полуулыбкой. Кстати, в двух шагах от площади Синьории, в мрачном каменном доме, некогда жила одна из самых прекрасных и таинственных женщин в мире, флорентийка Мона Лиза дель Джокондо.
С трудом разыскали свободный столик в летнем кафе, тут же, на старой площади. Разговорились. Родным языком в семье Анны был русский, – французский ей пришлось постигать значительно позже, когда ее, шестилетнюю девочку, привели в школу. Училась Анна всегда отлично, и в награду ко дню окончания школы отец вручил ей туристическую путевку в Россию. Так в 1961-м Анна впервые побывала в стране, о которой грезила с детства.
Позже, будучи студенткой-филологом Сорбонны, знаменитого Парижского университета, она еще раз побывала в России. Самое большое впечатление? Неизъяснимое чувство восторга и волнения, охватившее ее, когда в пушкинском доме на Мойке она взяла в руки томик прижизненных стихов поэта.
В Сорбонне одним из учителей Анны стал профессор, историк и генеалог князь Дмитрий Шаховской, представитель знаменитой фамилии, соединенной с пушкинским родом дальней кровной связью.
Промелькнули студенческие годы. И вот двадцатилетняя Анна, блестяще окончив университет и выдержав нелегкие конкурсные испытания, вступает на педагогическую стезю. Пройдет еще несколько лет, и в Париже, в русском православном соборе, она будет обвенчана с Александром Тури, итальянским профессором геологии.
Необычный союз, – ведь родословие супруга Анны восходит к знаменитому итальянскому поэту Возрождения Торквато Тассо!
Вскоре Анна вместе с мужем уезжает в его родную Флоренцию. Здесь в 1968 году появился на свет ее сын Стефано (или Степан, как его обычно зовут дома), годом позже – дочь Катя.
Так уж случилось, что и Стефано, и Катю судьба одарила генами двух великих поэтов. Стефано Тури – политолог, выпускник факультета международных отношений Флорентийского университета. Катя училась на театральных курсах в родном городе, а стажировку проходила в Москве, в ГИТИСе. Мечтала создать во Флоренции русский театр. Но это – в будущем. А пока Катю ждали заботы иного рода – в сентябре у нее должен был родиться первенец. Потомок поэта в седьмом поколении с итальянской фамилией.
Анна – синхронная переводчица, в совершенстве владеет французским, английским, итальянским и, конечно же, русским. На нехватку работы жаловаться не приходится – во Флоренции всевозможные симпозиумы и конгрессы не редкость.
Человек она общительный, и друзей у нее немало. Одна из подруг Анны приходится далекой прапрапра…внучкой Данте Алигьери. Вот так, через столетия, земная дружба связала потомков двух величайших поэтов мира.
Прежде отец любил гостить у нее, радовался, что его «маленькие итальянцы», внуки, говорят по-русски. И, пожалуй, Флоренцию Георгий Михайлович знал и любил не меньше, чем свой ставший родным Париж.
Иногда Анне кажется, что в праздной толчее на мосту Понте Веккио, излюбленном месте прогулок отца, вот-вот мелькнет его родное лицо…
Незримые нити связывают Флоренцию, подобную вневременному перекрестку человеческих судеб, с Бобруйском и Парижем, Одессой и Москвой, Санкт-Петербургом и Михайловским.
Одна из ветвей пушкинского древа протянулась в этот прекрасный город, укоренилась и дала там свои плоды. Недаром в переводе с итальянского «Флоренция» значит «цветущая».
В романе «Мастер и Маргарита» есть такие строки: «…Вопросы крови – самые сложные вопросы в мире!.. Есть вещи, в которых совершенно недействительны ни сословные перегородки, ни даже границы между государствами».
Что ж, размышления Михаила Булгакова подтверждены жизнью и самой Анны Тури, и судьбами ее детей, да и всей многовековой историей рода.
Родословие поэта словно дало счастливый случай выверить эту истину, еще не вполне осознанную и не возведенную в ранг закона, позволив мысленно прикоснуться к пушкинскому древу.
Желал бы я провести сие время в Париже, что, может быть, впоследствии мне уже не удастся.
Так уж случилось, что 6 июня 1999 года, в долгожданный день пушкинского двухсотлетия, что так пышно отмечался в России, я оказалась в Париже. Как будто сам Александр Сергеевич предрек:
Вот уж поистине «силою вещей» и силой необычных обстоятельств. Дело в том, что я рискнула послать полное пушкинское родословие президенту Франции Жаку Шираку, памятуя, что он некогда переводил «Онегина» на французский. Каково же было мое изумление, когда вскоре в своем почтовом ящике я обнаружила письмо от президента со словами благодарности и добрыми пожеланиями!
Неожиданно для себя я получила приглашение Российского культурного центра в Париже участвовать в юбилейной пушкинской выставке. Сам же русский Центр связан общими программами с Ассоциацией «Новый мост», возглавляет которую… мадам Бернадет Ширак, супруга французского президента. Круг таинственным образом сомкнулся – и я. очутилась в Париже.
И, наверное, не менее удивительным было, что утром того памятного дня я дозвонилась до Надежды Георгиевны Бэр, далекой наследницы поэта.
Позже узнала, что звонить в воскресные дни домой кому-либо во Франции не принято и почитается чуть ли не посягательством на частную жизнь. Выходные предназначены только для семьи и посвящены сугубо житейским делам. Своим телефонным «вторжением» я нарушила все незыблемые правила, годами спрессованные в жесткий этикет.
…Незнакомый женский голос отозвался на другом конце Парижа. Я назвала свое имя, рассказала о книге и ее будущей презентации. Спросила мою собеседницу, возможно ли сегодня увидеться с ней?
– О нет, – сдержанно ответила Надежда Бэр, – воскресный день я провожу с мужем…
Договорились о встрече в понедельник. Итак, у меня полностью свободный день. Пушкинский день в Париже!..
Я бродила по самым поэтическим парижским уголкам: Латинскому кварталу и набережной Сены, Люксембургскому саду и каштановым аллеям Тюильри, Монмартру и Елисейским Полям.
После предъюбилейной Москвы, перенасыщенной пушкинскими изображениями, Париж производил какое-то странное впечатление: было непонятно, почему на бульварах нет привычных транспарантов с изображениями лиры, гусиных перьев и прочих поэтических атрибутов, а в витринах дорогих бутиков и кафе не видно портретов поэта? Словно попала в некий ирреальный мир…
Французская столица жила своей обычной празднично-туристической жизнью, и ей, конечно же, не было никакого дела до юбилея Александра Сергеевича.
И все-таки три портрета Пушкина – три явления поэта! – в тот день в Париже мне удалось увидеть: один – за задним стеклом промчавшегося мимо «Рено», второй – в витрине выставочного центра на улице Новый мост и третий – в газетном киоске на Елисейских полях на первой полосе «Русской мысли».
Почти случайно, – так хотелось посидеть в тиши после суетного дня, – зашла в собор Парижской Богоматери, знаменитый Нотр-Дам. И попала на воскресную вечернюю службу.
Величественные аккорды органа заполнили собой все огромное пространство. Мощные, взмывающие вверх звуки вновь и вновь, казалось, пытались пробиться сквозь монолит каменных сводов и вырваться наконец-то за их пределы, к свету. И будто в согласии с неземной музыкой вспыхивали и переливались всеми красками драгоценные витражи…
Роман Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери» Пушкин читал в счастливейшие дни жизни в Царском Селе: в конце мая – начале июня 1831 года. Возможно, и в свой день рождения! «Во всем этом вымысле много изящного», – признавался он позднее. И добавлял, что от некоторых сцен «дух захватывает». Значит, хотя бы мысленно, поэт все-таки побывал в Нотр-Даме.
На мгновение показалось, что торжественная месса в знаменитом соборе и вся божественная красота вокруг – в честь Пушкина. Быть может, так, потаенно, Париж почтил память русского гения?
В далеком 1717-м Петр Великий, будучи в Париже, оставил там своего питомца Абрама Ганнибала, дабы тот в совершенстве изучил артиллерийские и фортификационные науки.
Сколько трудов написано о годах обучения прадеда поэта в военной школе Ла-Фер, о службе его в армии короля Франции Людовика XV и участии в войне с Испанией! Но все эти академические тома не в силах соперничать с небольшим, всего в несколько десятков страниц романом, где удивительная жизнь Абрама Ганнибала, полная взлетов и падений, счастливых случайностей и гонений, воссоздана и преображена гением его великого правнука.
Первые страницы «Арапа Петра Великого» посвящены жизни «царского негра» в Париже и его страстной любви к француженке-графине.
«Сильнейшие узы привязывали его к Парижу. Молодой африканец любил». И как ни тяжело было Ганнибалу оставлять милую ему Францию, но, повинуясь воле своего высокого покровителя, он вернулся в Россию, северную страну, чтобы в будущем немало порадеть для ее блага.
Вот они, пушкинские мечты в зеркальном отражении: из Парижа в холодный Петербург (с душевной тоской!) отправляется его темнокожий прадед. «Путешествие не показалось ему столь ужасно, как он того ожидал. Воображение его восторжествовало над существенностию. Чем более удалялся он от Парижа, тем живее, тем ближе представлял он себе предметы, им покидаемые навек. Нечувствительным образом очутился он на русской границе. Осень уже наступала, но ямщики, несмотря на дурную дорогу, везли его с быстротой ветра…»
Жизнь Абрама Ганнибала, в отличие от не покидавшего границ отечества правнука, изобиловала чужеземными странствиями: он видел и Константинополь, и Париж, и Копенгаген…
Как полна необычных совпадений история, как любит оставлять знаковые «зарубки» на бесконечной спирали событий! Спустя ровно двести лет как Абрам Ганнибал «послан был в Париж», в 1917-м, его далекие потомки покинули большевистскую Россию и навсегда обосновались во Франции, ставшей родиной для их детей и внуков.
Мне предстояла встреча с Надеждой Бэр, урожденной Воронцовой-Вельяминовой, внучкой «царского арапа» в девятом колене и прапра-правнучкой Пушкина.
…Ее парижский адрес у меня есть. Доехать нужно до станции метро «Алезия», а там, на улице с тем же названием, и нужный мне дом. Пытаюсь разобраться в хитросплетениях парижского метро: его схема напоминает фантастическую многоножку, «скроенную» из разноцветных линий. Страшно лишь поначалу – главное, понять, что ориентироваться нужно на конечные станции каждой из линий. Утешаюсь, что здесь не так безнадежно, как в токийской подземке, где все указатели пестрят иероглифами, тайнописью для непосвященных.
Очередной переход… Беспомощно кружу по пересадочной станции, пытаясь попасть на нужную мне линию. Будто в лабиринте. И вдруг слышу русскую речь: «Куда вам нужно?»
Отрываю глаза от карты-схемы. Мужчина лет сорока в потертом светлом костюме и с большой пластиковой сумкой повторяет свой вопрос.
– До «Алезии» не доедете – ветка перекрыта. Бастуют работники, у них на прошлой неделе погиб контролер. Идите за мной. Тут пешком не так далеко.
По дороге разговорились. Петр, как представился незнакомец, живет в Париже уже лет десять, но постоянной работы нет и в будущем не предвидится. И пока мы шли, он на все лады проклинал коммунистов и демократов, новых русских и всех французов заодно. Видно, несладко живется Петру из подмосковной Балашихи в славном городе Париже. Испытание эмиграцией проходят далеко не все. Но и я приглашена в гости в семью, где об эмиграции знают не понаслышке.
…Дверь открыла сама Надежда Бэр – моложавая стройная женщина. Вхожу в полумрак большой гостиной и словно попадаю в давно забытый мир: старомодные кожаные кресла, секретеры и бюро старинной работы с множеством затейливых безделушек, пожелтевшие гравюры с видами пушкинского Петербурга на стенах.
– Вот только сегодня забрала гравюры из мастерской, – заметив мой взгляд, поясняет Надежда, – старые стали, нуждались в реставрации. Отец ими очень дорожил…
Георгий Михайлович Воронцов-Вельяминов, отец Надежды, всю свою жизнь проработавший инженером в одной из французских компаний, был хорошо известен в России. И не только как потомок поэта, но и как автор оригинальных пушкиноведческих трудов и бескорыстный даритель фамильных раритетов. Это он передал пушкинскому музею в Петербурге драгоценную реликвию – печатку Наталии Николаевны Пушкиной с вырезанными на ней инициалами «Н. Н…» и, по семейному преданию, подаренную ей мужем. Он первым привез в Михайловское из Парижа старинную бутылку из-под шампанского, воспетого Пушкиным, – знаменитой фирмы Моэта.
Надежда Георгиевна вздохнула:
– Знаете, после смерти отца, а это случилось внезапно, а потом – и матери, я сняла их портреты со стены. Нельзя же все время смотреть на них и плакать. Я храню их образы в сердце…
В ее памяти живы светлые воспоминания детства, и самые дорогие из них связаны с отцом. Помнится, как вечерами отец читал главы из «Пиковой дамы», а они с сестрой Аней, забравшись в кресла, слушали его. Было немного страшно, замирало сердце, и казалось, что свершается некое великое таинство, неподвластное их детскому разуму… Однажды отец принес домой целую кипу пластинок с записью оперы «Евгений Онегин». Сама собой сложилась семейная традиция: перед сном включали проигрыватель, и сестры слушали гениальную музыку, соединенную с пушкинскими стихами.
Родители сделали все, чтобы дочери не забыли русский язык. Дома говорили только по-русски. И Надежда, и Анна ходили в так называемую четверговую школу, где по четвергам, а это были дни, свободные от занятий во французской школе, занимались русским языком.
Наде шел четвертый год, когда не стало дедушки Миши. Запомнился ей этот горький день, запомнился и любимый дедушка, такой страннонеподвижный…
– У деда Михаила Павловича трудная судьба. Счастливым было, пожалуй, только детство. Прошло оно в Белоруссии, в Вавуличах, родовом имении…А как любили окрестные крестьяне его матушку Наталию Александровну за незлобивость, всегдашнюю готовность помочь ближнему не только словом, но и делом!
Моя прабабушка была очень талантливой – увлекалась поэзией, рисовала – сохранились ее романтические пейзажи. А вот ее стихи не уцелели. Если хотите, я вам покажу фотографию, где она совсем молодая…
Еще бы не хотеть – ради одного этого стоило ехать в Париж! Из книжного шкафа извлекается на свет пухлый альбом. На первых страницах – портреты Александра Сергеевича и Наталии Николаевны, их детей, внуков.
…Фотография Наташи Пушкиной. Нежный девичий профиль с чуть припухшими губами. Имя свое – Наталия – получила в честь бабушки Наталии Николаевны.
Еще снимок, сделанный после свадьбы с Павлом Воронцовым-Вельяминовым, штаб-ротмистром 13-го гусарского полка, героем Русско-турецкой войны.
На другой, пожелтевшей от времени фотографии – вся большая семья Воронцовых-Вельяминовых. Хорошо виден старинный особняк с затейливыми резными башенками, с балконом-террасой. Давным-давно нет старого дома в Вавуличах, – только и остался этот снимок на память о разоренном родовом гнезде.
– Как-то друзья пригласили меня в Абрамцево под Москвой, – вспоминает Надежда, – и мне почудилось там, что похожий дом был у моей прабабушки. Верно, в таком же русском доме родился и мой отец.
Я долго бродила по старому заросшему парку и вдруг наткнулась на сказочную избушку-беседку. Подошла и молодая женщина с детьми. И вот она обняла своих деток и с чувством начала читать знакомые строки:
Я была потрясена, даже слезы на глазах выступили: так любить Пушкина могут только в России! И передавать любовь по наследству!
Как тут было не согласиться… – Вот все говорят: вы потомки Пушкина, и уже за это вас любят, – Надежда резко вскинула голову, словно вступая в давний спор с невидимым оппонентом. – Но почему?! Мы этого не заслужили. Любой русский может называть себя потомком Пушкина, и подчас будет иметь на то больше прав, чем настоящие праправнуки, напрочь забывшие русский язык. Честно говоря, я не люблю встречаться с журналистами, которые ищут лишь фамильное сходство и отказывают тебе в самодостаточности…
Надежда Георгиевна перелистывает альбомную страницу. Со старого снимка с надорванным уголком сквозь круглые очки строго и пристально смотрит юноша с удивительно тонкими чертами лица.
– Феодосий Воронцов-Вельяминов, – пояснила Надежда, – младший брат деда. В 1914-м, когда началась Первая мировая, он хотел отправиться на фронт. Но были проблемы со здоровьем, сильная близорукость, и в армию его не взяли. Тогда Феодосий упросил брата Михаила, чтобы тот посодействовал ему попасть в действующую армию добровольцем. Дедушка помог.
А Феодосий, ему шел двадцать шестой год, и он готовился стать историком-востоковедом, в одном из первых боев в Восточной Пруссии погиб, как в песне, – «ведь был солдат бумажный…».
Всю свою жизнь дедушка считал себя невольным виновником ранней смерти брата, корил себя и очень переживал…
На той же альбомной странице – фотография и самого Михаила Павловича: вот он зимой в овчинном полушубке возится с огромным дворовым псом.
– Подождите, я покажу вам семейные реликвии, – Надежда ставит на журнальный столик две шкатулки, – их своими руками смастерил дед. Вот эту, из карельской березы, он украсил чеканкой – «русской тройкой». А этот ларец – для меня очень дорогой: это и послание деда, и его завещание нам, внукам.
На крышке деревянного ларца – инкрустированный герб Воронцовых-Вельяминовых. Рядом две даты: 1027 и 1927. Девятьсот лет знаменитому роду, берущему свои истоки в глубинах Древней Руси! Помнил Михаил Павлович и на чужбине о славной родословной, словно незримой пуповиной соединявшей его с Россией.
Примечательна и надпись славянской вязью на ларце: «Великая смута на Руси и рассеяние во языцах». Как же болело сердце у правнука поэта, как скорбела его душа за все неправедное, что творилось в родном отечестве! Взяла в руки заветный ларец: дерево – материал благодарный, памятливый, годами хранит тепло рук мастера.
…Резко зазвонил телефон. Надежда вышла в другую комнату и вскоре вернулась. Оказалось, звонила из Италии ее родная сестра Анна. Когда во Флоренции я встретилась с Анной Тури, она поделилась со мной радостной вестью: у ее дочери Кати вот-вот должен родиться ребенок…
У Екатерины уже двое симпатичных белоголовых мальчуганов – Миккеле и Петро. Муж Кати, Матео Бикокки, итальянец, художник-график. А сама она – актриса театра. Задумала интересный проект: в детском госпитале актеры разыгрывают смешные сценки из больничной жизни – смех снимает у детей стресс, и лечение идет успешней…
Поистине этот день был полон для меня новыми знакомствами. Вернулся с работы Стефано, старший сын Анны. Стефано Тури – выпускник Флорентийского университета, но работу на родине оказалось найти трудно, вот он и перебрался в Париж к родной тетушке. И к своему кузену Гавриилу, младшему сыну Надежды Бэр, с которым у него помимо родственных теплые дружеские отношения.
Разговор продолжился, и теперь мы уже вчетвером рассматривали старый семейный альбом. Надежда показала детскую фотографию отца, сделанную в белорусских Вавуличах незадолго до революции. Сказала, что это ее самая любимая…
На залитом солнцем деревенском дворике белоголовый карапуз с ломтем хлеба в руке почти затерялся средь сбежавшихся к нему «хохлаток». Трехлетний Одик – это детское имя так и осталось за ним – безмятежно улыбается и ведать не ведает, как скоро круто изменится вся жизнь и каким испытаниям подвергнет его судьба.
То, что семья дедушки спаслась в том страшном 1917-м, считает Надежда Георгиевна, иначе как чудом не назовешь. В один из ноябрьских дней в дом к Михаилу Павловичу ворвались чекисты. Был поздний вечер, горела лампа в гостиной над круглым столом, а сам хозяин спокойно читал за ним газету.
«Где тут гражданин Воронцов-Вельяминов?» – раздраженно выкрикнул человек в кожанке. Михаил Павлович и бровью не повел, продолжая невозмутимо читать, а его супруга Евгения, бабушка Надежды, чуть слышно прошептала, что мужа нет дома. Незваные гости перерыли все комнаты и кладовки, обшарили чердак и подвал большого дома и, с грохотом хлопнув дверью, ушли. Той же ночью, переодевшись, Михаил Павлович вместе с женой и двумя малолетними сыновьями сумел сесть на последний поезд, отбывавший в Ригу. Оттуда перебрался в Германию, где работал на шахте. А затем, скопив тяжким трудом немного денег, перевез семью во Францию. Тернист путь русской эмиграции…
– Когда я вижу по телевизору беженцев, из какой бы страны они ни были, всегда представляю семью деда: вот так и они, нищие, бежали из России, потеряв там все. Но зла на свою родину ни мой дед, ни мой отец никогда не держали и только мечтали вернуться домой.
Пока Надежда Георгиевна рассказывала о злоключениях, выпавших на долю ее близких, Гавриил приготовил изысканный ужин. В комнате витали тонкие дразнящие запахи, а на большом овальном столе, сервированном со всеми премудростями французского этикета, уже были расставлены приборы и водружена запотевшая бутылка белого вина.
– Гавриил прекрасно готовит и понимает в этом толк, – Надежда Георгиевна довольно улыбнулась. – У него целая библиотека по кулинарии. Вот сейчас вы попробуете его блюдо – тушеное мясо с… брюквой под грибным соусом. Во Франции вдруг проснулся интерес к самым простым и забытым овощам.
Приготовлено все было отменно, и брюква, которую я пробовала впервые в жизни, напоминала какой-то заморский деликатес. Музы поварского искусства явно покровительствуют Гавриилу Бэру. Ведь и Александр Сергеевич, его великий предок, хоть и любил простую пищу, все-таки слыл гурманом. А французскую кухню жаловал особо. Как знать, не проявилась ли эта наследственная черта через поколения и у его далекого потомка?
Вероятно, лучше всех оценит кулинарные способности Гавриила его будущая супруга. Но пока Гавриил о женитьбе не помышляет. А вот его старший брат Дамиан в сентябре 1998-го женился.
Его избранницей стала симпатичная девушка Александра Фортунат-то. Русская по происхождению, хотя и с итальянской фамилией. Венчание по православному чину состоялось в храме Сергия Радонежского парижского Свято-Сергиевского подворья. А свадьбу отпраздновали в одном из средневековых замков. На семейное торжество собрались все родственники жениха – они же потомки поэта: Михаил Воронцов-Вельяминов, его сестра Ольга Бодело, Анна Тури со своими детьми и внуками. И, конечно же, друзья.
– Да вот, все они здесь на снимке вместе с молодыми, – Надежда протягивает мне свадебную фотографию. – Пожалуйста, если вам интересно, возьмите.
Да лучшего подарка и представить нельзя! На прощание мы все вместе сфотографировались в гостиной на фоне старой картины – живописного эскиза к давней театральной постановке, – сцене дуэли Онегина с Ленским: Гавриил и Стефано расположились в креслах, а мы с Надеждой Бэр стали за ними.
– В доме это был любимый уголок отца. Когда его не стало, я спросила совета у сыновей – не сменить ли нам эту квартиру, где столько воспоминаний? И они в один голос ответили: нет! Признаюсь, другого ответа в душе я и не ожидала… Здесь все – и стены, и вещи – помнят отца: и эти кресла, и книги, и гравюры, и даже этот букет засохших полевых цветов, собранный им когда-то в Михайловском.
Это его дом… Русский дом в Париже. И мой тоже.
…Надежда проводила меня до метро. Этому дню и завершиться было суждено самым неожиданным образом. На станции «Буасьер», где я должна была выходить, совсем пустынной в тот поздний час, по противоположной платформе прохаживался негр-полицейский с огромным ротвейлером на поводке. Черный человек и черная собака удивительно гармонировали между собой и казались неким единым фантастическим существом. Недолго думая я достала фотоаппарат, – какой должен быть кадр! – и вспышка выхватила из полумрака две фигуры: полицейского и собаки. В ту же злополучную секунду меня осенило: нельзя фотографировать полицейских! Да еще во время службы, да к тому же в метро! Я нарушила все правила! Но было поздно: полицейский резко повернулся и сделал мне знак рукой – стоять на месте!
Пришлось повиноваться. Гроза надвигалась – темнокожий страж со своим огромным злобного вида псом шагал прямо ко мне. Он был на редкость черен и некрасив и по всему чувствовалось, что еле-еле сдерживает гнев. Видимо, помимо всех правил, нарушенных мной, я нечаянно вторглась и в тонкую сферу расовых отношений – явно его мужское самолюбие было уязвлено.
Диалог был долгим и эмоциональным. Полицейский жестами требовал (и вполне законно!), чтобы я достала из портфеля фотоаппарат. Я в свою очередь всячески сопротивлялась этому, пытаясь объяснить, что хотела снять на память только пса-симпатягу. Оправдания были беспомощными, и дело принимало для меня совсем плохой оборот. Теперь-то уж точно пленка с такими редкими кадрами парижских потомков поэта будет неминуемо засвечена, а мне придется продолжить беседу в каком-нибудь полицейском участке. И кто только меня под руку толкнул?!
И вдруг, сама не зная почему, я стала объяснять чернокожему стражу порядка, что в Париже давным-давно жил прадед русского поэта Пушкина Абрам Ганнибал и что был он родом из Африки. Вряд ли мой невольный собеседник знал что-либо о Пушкине, а уж тем более о Ганнибале, но глаза его, до сих пор зло смотревшие на меня, вдруг потеплели, и он чуть заметно улыбнулся. Улыбнулась и я. Фантастика, да и только – самое несуразное мое объяснение неожиданно возымело силу! Что ж, случилось чудо – меня отпускали с миром. На прощание мы пожали друг другу руки, и мне даже было позволено погладить ротвейлера, дружески вильнувшего обрубком хвоста…
Спасибо тебе, безымянный африканец-полицейский с парижской станции «Буасьер»! Снимок, что я так опрометчиво пыталась сделать в метро, не получился, а вот фотографии далеких потомков твоего славного соплеменника, знаменитого «царского арапа», удались.
Знать бы Абраму Ганнибалу, что имя его спустя три столетия окажет столь магическое действие! И где?! В Париже…
Когда-то Александр Сергеевич посвятил Оресту Кипренскому, создателю своего портрета, поэтическое послание:
Это предвидение поэта получило новое и неожиданное подтверждение в год его двухсотлетнего юбилея – и отнюдь не в переносном смысле.
В самом сердце Парижа взирал со своего портрета Александр Сергеевич на спешащий по старинной улочке пестрый парижский люд. А парижане в свою очередь с любопытством разглядывали выставленную в витрине гравюру с оригинала Кипренского – именно этот портрет современники Пушкина считали самым достоверным изображением поэта. А чуть выше, над стеклянной стеной-витриной старинного особняка, виднелся памятный барельеф с изображением Мольера и надписью, удостоверяющей, что именно здесь впервые оповестил мир о своем появлении на свет в 1622 году младенец Жан Батист – будущий французский классик.
Имя Мольера более тридцати раз упоминается в пушкинских творениях, начиная с самого первого четверостишия, написанного по-французски десятилетним Александром. Обращено оно к сестре Ольге, подруге по детским забавам, разделявшей увлечения брата театром и сохранившей в памяти эти стихи. В русском переводе они звучат так:
И в юношеском стихотворении «Городок» Александр Пушкин из всех именитых писателей и поэтов лишь Мольера именует исполином. Да и мог ли иначе чувствовать пятнадцатилетний поэт-лицеист?
Все же сколь много исторических парадоксов таят в себе века – посмертные пути двух гениев соприкоснулись! Волею обстоятельств именно в знаменитом парижском доме, в ассоциации «Новый мост», 9 июня 1999 года открылась необычная выставка, посвященная пушкинскому юбилею.
И, пожалуй, главным ее экспонатом стало самое полное пушкинское родословие, вместившее в себя более двух тысяч предков и потомков поэта. Цепочка родословной соединила в веках имена «могучих предков» русского гения, первых русских князей: Рюрика, Игоря, Святослава, Владимира Святого, Ярослава Мудрого, чья дочь княжна Анна стала женой французского короля Генриха I и продолжательницей династии Капетингов. Родословное пушкинское древо «раскинуло» свои ветви в доме Мольера!
Такого множества именитых гостей, собравшихся в тот день: послов многих государств, представителей старинных дворянских фамилий, известных журналистов, – давно не видывал старый дом на парижской улочке Роnt Neuf.
Как мечтал Пушкин о Париже, безвыездно живя в своем Михайловском!
«В 4-й песне Онегина я изобразил свою жизнь, – писал он князю Петру Вяземскому из Псковской губернии, – когда-нибудь прочтешь его и спросишь с милою улыбкой: где ж мой поэт? В нем дарование приметно – услышишь… в ответ: он удрал в Париж и никогда в проклятую Русь не воротится – ай да умница!»
Эти полные желчи строки, конечно же, не более чем бравада, и виной тому сильнейшее раздражение поэта, вызванное его личной несвободой, – опалой и ссылкой. «Ты, который не на привязи…» – словно сетует он другу. Незримая «привязь», ненавистный надзор, необходимость жить помимо собственной воли в Михайловском, хоть и милом его сердцу, – вот что возмущало и печалило поэта.
«Пушкин с горя просился в Париж: ему отвечали, что как русский дворянин имеет он право ехать за границу, но что Государю будет это неприятно».
«Пушкина не с чем поздравить: после долгих проволочек ему отказали в просьбе ехать свидетелем войны, только об этом он и просил. С горя просился он хоть в Париж, и тут почти ему отказали. Матушка Россия… не спускает глаз с детей своих и при каждом случае дает чувствовать, что матерняя лапа ее так и лежит у нас на плече».
Все это строки из писем князя Вяземского. Петр Андреевич упоминает и об одном весьма любопытном проекте: вместе с Пушкиным, Крыловым, Грибоедовым сговорились совершить «Европейский набег»: в июне 1828-го отправиться из Петербурга на пироскафе в Лондон, а оттуда на три недели заехать в Париж. «Мы можем показываться в городах как Жирафы… – не шутка видеть четырех русских литераторов, – сообщает он супруге. – Журналы верно говорили бы об нас».
Париж… Пушкин знал историю французской столицы, названия ее площадей и бульваров, университетов и замков. Собор Нотр-Дам, дворец Пале-Рояль, Лувр и Сорбонна, улица Людовика Великого – все эти названия парижских достопримечательностей можно встретить на страницах пушкинских рукописей. Поэт любил Париж и мысленно не раз совершал путешествие по великому и таинственному городу.
Знакомы были ему и нравы парижан, чему свидетельством редкие французские книги в библиотеке поэта.
А сколь много с детских лет слышал Александр Пушкин восторженных воспоминаний от родного дядюшки Василия Львовича, совершившего свое незабываемое путешествие в Париж еще в 1803 году! Он посетил тогда великолепные музеи, дворцы и театры, в Париже был представлен самому Наполеону, в то время первому консулу, свел знакомство с прославленным трагиком Тальма и даже брал у него уроки декламации, виделся со многими тогдашними знаменитостями. Возвращение Василия Львовича из заграничного путешествия стало одним из событий тогдашней московской жизни. «Парижем от него так и веяло, – вспоминал князь Петр Вяземский. – Одет он был с парижской иголочки с головы до ног, – прическа a la Titus углаженная, умащенная huil antilue. В простодушном самохвальстве давал он дамам обнюхивать свою голову».
И пушкинский граф Нулин получил «в наследство» много милых дядюшкиных привычек и его ностальгических воспоминаний:
Вольтер и Лафонтен, Руссо и Мольер, Монтень и Шенье – эти «славнейшие представители сего остроумного и положительного народа» были известны и любимы поэтом.
Как близка была поэту Франция – он знал ее историю, философию, поэзию и драматургию, не уставал следить за последними литературными новинками. Париж нужен был поэту как жизненный эликсир! Но и французская столица знала Пушкина – самый первый хвалебный отзыв о нем как о подающем надежды русском поэте появился за границей в 1821 году в парижском литературном журнале.
Как-то поэт заметил жене, что его письмо «похоже на тургеневское – и может тебе доказать разницу между Москвою и Парижем». Новостями парижской жизни – политической, театральной, литературной – Пушкин мог довольствоваться из корреспонденций Александра Тургенева, напечатанных на страницах «Современника».
А прежде – из посланий своей обожательницы Елизаветы Хитрово. «Возвратившись в Москву, сударыня, – пишет ей Пушкин в декабре 1830-го, – я нашел у кн. Долгорукой пакет от Вас, – французские газеты и трагедию Дюма, – все это было новостью для меня, несчастного зачумленного нижегородца. Какой год! Какие события!» В другом письме от души благодарит Елизавету Михайловну: «Ваши письма – единственный луч, проникающий ко мне из Европы».
…В далеком 1837-м барон Амабль де Барант, французский посол в России, горестно стоял у изголовья покойного поэта, – одним из первых иностранных посланников приехал он в дом на набережной Мойки проститься с Пушкиным.
«Что думал этот почтенный Барант, стоя долго в унынии посреди прихожей?.. – размышлял Василий Жуковский. – Отгадать нетрудно. Гений есть общее добро, – в поклонении гению все народы родня!.. Потому-то и посол французский (сам знаменитый писатель) приходил к двери его с печалью собственною и о нашем Пушкине пожалел как будто о своем».
Скорбь барона о трагической смерти русского поэта, к которому он питал дружеские чувства, усугублялась причинами личного свойства – это его младший сын Эрнест одолжил роковые дуэльные пистолеты барону де Аршиаку, секунданту Дантеса… Как уживаются рядом ненависть и восхищение, зависть и сострадание!
Посмертная судьба русского гения, не менее славная и великая, чем земная, продолжилась и в его творениях, и в далеких потомках. Именно Париж, где укоренилась одна из ветвей фамильного древа, стал родиной для многих наследников Пушкина. В 1999-м (к пушкинскому юбилею!) у парижанки Марины Бодело родилась дочь Нина – представительница седьмого поколения потомков поэта!
Наследники Пушкина – Надежда Бэр с сыном Гавриилом и племянником Стефано, Николай Васильевич Солдатенков с супругой Ниной Георгиевной (в их семействе также пополнение – родился внук Роман) – собрались в тот июньский день в историческом парижском особняке почтить память великого предка. И как символично, что фотографировались потомки Александра Сергеевича на фоне раскидистого фамильного древа – уникальной карты-схемы своего рода!
Париж, куда всей душой стремился поэт, можно по праву назвать пушкинским: и потому, что живут в нем пра…правнуки поэта, и потому, что хранит бесценные реликвии и документы пушкинской России.
Разыскать галерею Мориса Барюша оказалось несложно: антикварный магазин «Попов и К°» находится в самом центре французской столицы, на старинной улице Фобур Сент-Оноре, как раз напротив резиденции Президента Франции – Елисейского дворца, где ежечасно меняются в почетном карауле национальные гвардейцы. Обычный парижский особняк, единственное его отличие – выведенная аршинными буквами над входом русская фамилия основателя галереи.
Звякнул колокольчик. Дверь открыл почтенного вида старец в форменном костюме (позже узнала, что им был Барюш-старший, отец Мориса) и тут же по телефону сообщил директору о моем визите. Буквально через минуту по лестнице, ведущей со второго этажа, спустился сам Морис. Брови его от изумления взлетели вверх – меня-то он совсем не ожидал увидеть! Я познакомилась с Морисом Барюшем в Москве, где в музее личных коллекций на Волхонке открылась его выставка «Современники Пушкина. Сто акварельных портретов из Парижского собрания». Как и обещала при встрече, я передала ему все публикации об акварели Гау в российской печати, включая и самую первую, двадцатилетней давности. Морис Барюш был явно растроган и предложил совершить небольшую экскурсию по галерее.
Спустились в подвал. Под мощными каменными сводами в витринных «горках» мерцали драгоценными красками старинные сервизы и статуэтки: редкостной красоты коллекции фарфора – гордость владельца галереи. На первом этаже, где, собственно, и находится антикварный салон, представлена живопись, на втором – рабочий кабинет директора и одновременно библиотека. Высокие стеллажи вплоть до потолка сплошь уставлены внушительными фолиантами и альбомами, и сам Морис Барюш признает, что это одно из богатейших книжных собраний по русскому искусству в Париже.
Он убежден, что его коллекция должна жить и развиваться по своим законам, в чем-то подобным живому организму. Должна совершенствоваться, пополняться и, напротив, – какие-то экспонаты могут переходить к другим владельцам; ей необходим и отдых. После выставки акварели в буквальном смысле погружаются во тьму (дневной свет для них губителен, не говоря уже о солнечных лучах), красочный слой должен пройти период восстановления в специально созданных комфортных условиях. Недаром все специалисты отмечают удивительную сохранность его акварелей.
– Я не хочу уподобляться «скупому рыцарю» и скрывать свои сокровища от глаз людских, – улыбается Морис.
Поэтому и принял решение привезти акварельные портреты современников Пушкина, друзей, знакомых и даже недругов поэта в Москву. И, конечно же, предчувствовал, что самый большой интерес вызовет портрет Наталии Пушкиной.
– Стрелы небесной красоты Наталии Николаевны, виртуозно запечатленной Гау, ранили не только Пушкина – через столетия они попали и в меня.
О портрете вдовы поэта из парижской коллекции почти ничего не было известно. Лишь сам художник обозначил год его создания – 1844-й. В ту пору Наталии Николаевне минул тридцать один… В этом возрасте венчался и сам Пушкин. И по странному стечению обстоятельств вдова поэта, словно пройдя некий жизненный круг, в тридцать один становится супругой генерала Ланского!
Год 1844-й – переломный в судьбе Наталии Николаевны. В самом его начале она познакомилась с будущим мужем, и впервые за горькие долгие семь лет одиночества для нее забрезжила надежда на добрые перемены. Когда, в каком месяце писал художник ее портрет – во время ли вдовства Наталии Николаевны, к свадьбе ли (венчание состоялось в июле того же года в Стрельне под Петербургом) или уже после замужества? И кто заказал эту акварель? Возможно, сам Петр Петрович Ланской, генерал-майор, командир лейб-гвардии Конного полка. Ведь благодаря генералу, обожествлявшему свою супругу, и были созданы многие ее портреты. Но тогда акварель Гау должна была бы остаться у детей и внуков Наталии Николаевны.
А может быть, акварель была заказана кем-то из друзей или поклонников поэта? Или кто-то из членов царской фамилии, симпатизировавший Пушкиной, пожелал иметь изображение редкостной красавицы? Как знать… Ведь Владимир Гау к тому времени уже носил почетный титул живописца Его Императорского Величества. Акварельный портрет требует и мастерства, и кропотливой техники, и пишется он не в один сеанс. Что думала, о чем вспоминала тогда Наталия Николаевна, испытавшая на своем недолгом веку столь много страданий, сидя перед мольбертом художника?
Трудно поверить, что изображенная на портрете молодая дама, более похожая на юную барышню, – мать четверых детей (из коих старшей дочери, Маше, минуло уже двенадцать лет). Но что-то тревожное есть в ее облике – при всей внешней безмятежности – тихая, глубоко затаенная печаль в прекрасных светло-карих глазах…
Светло-серое платье с жемчужным отливом и глубоким декольте – достойным обрамлением прекрасных точеных плеч, утопающих в легкой пене кружев. Ярко-красная роза на груди – «неувядаемая роза». И будто ее слабый отблеск – нежнейший румянец на матово-бледном лице. Никаких драгоценностей – ни колье, ни подвесок, ни диадемы – ничего, что могло бы отвлечь от ее лица, ее глаз.
Утонченный, безукоризненный вкус. И ни тени кокетства. Тот самый «милый, простой, аристократический тон», что так нравился поэту.
Волосы разобраны на прямой пробор, гладко зачесаны и собраны на затылке, ниспадающие до плеч локоны – прическа по французской моде «а-ля Нинон», что очень шла Наталии Николаевне. А ведь так она убирала волосы и прежде, будучи женой поэта.
«Мочи нет, хочется мне увидать тебя причесанную à la Ninon; ты должна быть чудо как мила», – признавался жене поэт. Вот такой или почти такой же своей Наташей любовался некогда сам Александр Сергеевич.
Как у французского антиквара Мориса Барюша оказалось собрание известных русских портретов? История эта долгая и во многом таинственная. Его владельцем прежде был русский кадровый офицер Александр Александрович Попов. Во время Первой мировой он сражался в рядах французского легиона, после войны остался в Париже, там и открыл в 1920 году свой антикварный магазин – галерею русского искусства. В те годы, когда многие бежали из большевистской России, коллекция Попова росла как на дрожжах и пополнялась новыми бесценными экспонатами. Эмигрантский хлеб горек, и наследникам прославленных русских фамилий приходилось расставаться с милыми их сердцу семейными реликвиями.
Акварельные портреты – лишь часть коллекции. И какие блестящие имена: Орест Кипренский и Петр Соколов, братья Карл и Александр Брюлловы, Александр Молинари и Владимир Гау!
Сам Александр Александрович Попов, снискавший известность среди знатоков русского искусства, получил звание антиквара-эксперта и удостоился «Первой почетной премии города Парижа». После его смерти в 1960 году все богатейшее собрание наследовала вдова – Берта Ефимовна Попова. Через десять лет не стало и ее, и галерея перешла к парижским антикварам – братьям Элиоту (отцу Мориса) и Андре Барюшам, компаньонам Александра Попова. После кончины Андре наследство досталось племяннику – так Морис Барюш стал обладателем великолепной коллекции, в его владении оказался целый пласт пушкинской эпохи. Но жемчужиной своего собрания парижский антиквар считает портрет Наталии Пушкиной.
Все-таки я задала мучивший меня вопрос: решился бы г-н Барюш, естественно, на определенных и, разумеется, выгодных для него условиях, расстаться с этим замечательным портретом? Вряд ли во Франции эта акварель будет представлять столь же великую ценность, как в России… Морис Барюш загадочно улыбнулся и весьма неопределенно ответил, что пока он об этом не думал, но все может быть…
Время незримо вершит свой суд. Вот и многие исторические реликвии после долгих странствий возвращаются в Россию. В их числе – раритеты, связанные с именем жены поэта. Наталия Николаевна по своей величайшей скромности и деликатности не оставила воспоминаний, все же сохранились письма, где слышится ее живой голос. И хотя из-за слабого здоровья она вынуждена была подолгу лечиться за границей, но как рвалась в Россию ее душа: «Здесь великолепный воздух, но все же я жажду покинуть эти места. Лучший воздух для меня – это воздух родины…»
И как необычно, что портрет Натали кисти Владимира Гау ныне украшает гостиную в ее родном доме – возрожденном дворце Гончаровых в Полотняном Заводе! Морис Барюш побывал в старинной калужской усадьбе и преподнес в дар музею… акварель. Вернее, ее прекрасную цифровую копию, не отличимую от оригинала даже специалистами. Именно она и была представлена на Волхонке, на юбилейной пушкинской выставке!
Но и подлинный «парижский» портрет Наталии Пушкиной вновь стал достоянием России. История длиною почти в полтора столетия счастливо завершилась. Кто знает, сколько еще находок – рукописей, альбомов, портретов пушкинской эпохи – будет сделано в этом великом и таинственном городе? Париж хранит память о русском поэте.
«Через неделю буду в Париже непременно…» – так начинается задуманная поэтом повесть. Пророчеству этому суждено было исполниться, только уже не для самого поэта, а для его наследников. И времени – почти сто лет живут потомки Пушкина во Франции – потребовалось значительно больше. Но что такое столетие для истории? Неделя, не более.
Николай Солдатенков родился в Париже, далеко от своей исторической родины. В его паспорте в графе «гражданство» значится – француз. Но душа, наперекор всем обстоятельствам, избрала свое гражданство. Россия, страна, давшая жизнь его великим предкам – Александру Пушкину и Николаю Гоголю, стала истинной родиной и для Николая Васильевича Солдатенкова.
Впервые он попал в Россию в далеком ныне 1966-м. И тогда же совершил первую в своей жизни паломническую поездку в Троице-Сергиеву лавру – колыбель русского православия. Там, в старинной, вросшей в святую землю церквушке, Николай Солдатенков приложился к мощам основателя славной обители Преподобного Сергия Радонежского, и что-то дрогнуло в душе молодого преуспевающего инженера-кибернетика, будто разжалась неведомая пружина…
В Париж он вернулся другим человеком. Чаще всего тогда его можно было встретить в русском храме, где Николай Солдатенков пел в церковном хоре. В 1977-м был рукоположен в дьяконы, а еще через год получил свой приход в церкви во имя Преподобного Серафима Саровского.
Есть Париж, незнаемый туристами, – Париж православный: в самом центре французской столицы, на улице Лекурб, в тихом дворике, сокрытом от любопытных глаз, стоит деревянная церквушка во имя Преподобного Серафима Саровского, возведенная еще первыми русскими эмигрантами. А сквозь церковный купол прорастает старый платан, – когда строили храм, пожалели, не срубили зеленого исполина, так и растет он, подобно вечному древу жизни…
Из всех ныне здравствующих потомков Пушкина (а их в мире более трехсот) лишь один отец Николай избрал путь священнослужителя.
Ветвь его родословия берет начало от старшего сына Пушкина, лихого полковника-гусара, подвиги которого и по сей день не забыты в Болгарии. И на семейном поприще отличился Александр Александрович – стал отцом тринадцати детей! Одна из дочерей, девятнадцатилетняя Мария, внучка поэта, в 1881 году вышла замуж за Николая Владимировича Быкова.
Молодой офицер служил в 13-м гусарском Нарвском полку под началом Александра Александровича Пушкина, был его адъютантом. И так же, как его командир, награжден за храбрость, проявленную в сражениях Русско-турецкой войны, золотым оружием.
Николай Быков приходился родным племянником и тёзкой Николаю Васильевичу Гоголю. Так причудливо переплелись родословные ветви двух русских гениев: Пушкина и Гоголя!
Некогда в своих письмах к Пушкину Николай Васильевич подписывался: «Вечно ваш Гоголь». Будто ведомо было ему о грядущем родстве с поэтом.
После венчания молодые обосновались в родовой гоголевской усадьбе Васильевка. Здесь Марии Александровне и Николаю Владимировичу суждено будет счастливо прожить многие годы, здесь появятся на свет их дети – девять братьев и сестер: фамильное древо прирастет раскидистой «Полтавской ветвью».
Стены старинного особняка будто и по сей день хранят память о светлых и радостных днях большой семьи, где царили искренность и любовь. Взрослели дети. Дочь Марии и Николая Быковых Елизавета в 1912 году вышла замуж за Владимира Савицкого.
Никому не дано знать будущего: всего лишь два года безмятежной мирной жизни и было отпущено молодой чете. Вспыхнет Первая мировая, за ней грянет революция, а следом – Гражданская война. На долю Елизаветы и Владимира Савицких выпадет крестный путь русских эмигрантов. Во Франции, куда забросила их горькая судьба, бывшему юристу Савицкому пришлось стать электромонтером, а его супруге, правнучке поэта, – вышивальщицей. Во Францию они приехали с двумя маленькими дочками: Татьяной и Анастасией.
Анастасия Владимировна, младшая дочь Савицких, в памятном 1937-м, когда и в Париже, и в Москве отмечали столетнюю годовщину со дня смерти поэта, обвенчалась с Василием Кузьмичом Солдатенковым. К могучему дворянскому древу, с корнями, пронизавшими вековые пласты русской истории, была «привита» купеческая ветвь.
Главные свои богатства патриарх рода «Почетный Гражданин и Кавалер, Московской 1-й гильдии Купец» Козьма Терентьевич Солдатенков завещал России. На его капиталы строились в Москве школы и училища, богадельни и больницы (самая известная из них – Солдатенковская, ныне – Боткинская больница), возводились храмы. Он щедро жертвовал деньги на покупку картин прославленных живописцев. «Мое желание, – говорил Козьма Терентьевич, – собрать галерею только русских художников!»
Коллекционировать картины, а среди них были такие шедевры, как наиболее близкий к картине эскиз «Явление Христа народу» Александра Иванова, «Вирсавия» Карла Брюллова, «Оттепель» Федора Васильева, он стал раньше, чем Павел Третьяков! Многие прославленные полотна, прежде украшавшие стены солдатенковского особняка на Мясницкой, ныне в экспозиции Третьяковской галереи и Русского музея.
Картинная галерея, равно как и огромная личная библиотека – восемь тысяч книжных томов и пятнадцать тысяч журналов, – завещаны русским меценатом Румянцевскому музею. За полвека им издано множество книг, в их числе и памятники мировой литературы, шедевры отечественной поэзии, собрания русских сказок и былин! Не зря Козьму Терентьевича современники называли «атлантом российской культуры».
А еще в истории осталось необычное прозвище славного мецената: «Козьма Медичи»!
Но при своих несметных богатствах Солдатенков избегал показной роскоши, жил весьма скромно. Почти анекдотический эпизод: на одном званом обеде купец Щукин обратился к хозяину: «Угостили бы вы нас, Козьма Терентьевич, спаржей!» На что последовал ответ: «Спаржа, батенька, кусается: пять рублей фунт!»
В некогда подмосковном селе Кунцево, близ фамильной церкви Знамения Божьей Матери (восстановленной благодаря чертежам, что сохранились во Франции, в семейном архиве отца Николая!), на даче у Солдатенкова, гостили классики русской литературы: Иван Тургенев, Антон Чехов, Лев Толстой. Великий книголюб Козьма Терентьевич более всех отечественных писателей почитал Николая Васильевича Гоголя и Александра Сергеевича Пушкина.
Знать бы ему, что далеким потомкам судьба уготовит близкое родство с русскими гениями!
Наследник славного мецената и его тезка Козьма Солдатенков, лейтенант российского флота, не чуждался благих дел. В Русско-японскую войну, в Цусимском сражении, крейсер «Олег», на котором служил Солдатенков, получил множество пробоин. Корабль миновала печальная участь «Варяга». Повезло и лейтенанту: изрешеченный осколками японских снарядов, он чудом остался жив. В память друзей, что нашли свой вечный покой в волнах чужого моря, и в благодарность за чудесное спасение Козьма Васильевич заказал у знаменитого ювелира Фаберже напрестольный крест золотого литья. Этот замечательный крест и стал памятным вкладом моряка в храм Христа Спасителя, возведенный в северной российской столице. Петербуржцы называли его храмом Спаса на водах, а иногда просто – Цусимской церковью.
В 1930-е, роковые для русского православия, годы храм морской славы и скорби был снесен, а все церковные ценности пущены с молотка. В том числе и золотой крест Козьмы Солдатенкова.
Его приобрела на аукционе некая богатая американка. Видимо, был в том тайный Божий промысел, чтобы святая реликвия попала в ее добрые руки. В Париже, где американка проездом остановилась в русском доме Треповых, она показала свое необычное приобретение главе семейства. Старый генерал первым обратил внимание на надпись, выгравированную на оборотной стороне креста: «Дар лейтенанта Козьмы Васильевича Солдатенкова в память дорогих друзей, погибших в бою». И год освящения храма – 1911-й.
Еще большей неожиданностью для заокеанской гостьи стало то, что и сам даритель, бывший офицер крейсера «Олег» Козьма Солдатенков, жил поблизости, в одном из парижских пригородов. Безымянная американка (жаль, что дети и внуки старого моряка запамятовали ее имя) разыскала Солдатенкова и вернула ему храмовый золотой крест. Совершенно бескорыстно. Не взяв, по семейному преданию, за свой дар «ни сантима».
Отец Николай не считает себя владельцем драгоценной реликвии, что столь чудесным образом пришла в его семью. Он лишь ее хранитель. Так завещал дед, Козьма Васильевич. Золотой фамильный крест выпало нести – и в прямом, и в переносном смысле – ему, внуку морского офицера. Но как только в воссозданном заново храме в Петербурге зазвонят колокола (Николай Васильевич вошел в его Попечительский совет), напрестольный солдатенковский крест займет в нем свое прежнее почетное место.
А пока отец Николай каждый год в конце мая, когда две эскадры, русская и японская, сошлись в смертельном бою близ острова Цусима, совершает с золотым крестом панихиду по погибшим морякам. Молитвенно поминает и героев-подводников с атомной подлодки «Курск»…
«Меня называют летающим священником, – улыбается он. – После того, как получил сан протоиерея, приходится много летать, – ведь не во всех французских городах, где открыты православные приходы, есть священники. Доводилось служить и в Люксембурге, Бельгии, Голландии, Испании – везде, где есть русские люди, не забывшие веру своих предков».
…Не столь давно Николай Васильевич потерял двух самых близких ему людей: мать и тетушку. Всю жизнь сестер связывала необыкновенная дружба, они жили вместе в Париже в одном доме, не разлучаясь, и умерли почти в одночасье. И все же Бог даровал обеим долгую и достойную жизнь, обе они дождались внуков и многих-многих правнуков.
В храме Успения Божьей Матери, что при кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, в предместье Парижа, отец Николай отпевал любимую тетушку Татьяну. Он прекрасно знает историю знаменитого русского некрополя, ведь прежде служил в Успенском храме.
Под мраморными плитами здесь лежат те, кто составлял прежде славу и величие Российской империи, – полководцы, великие князья, художники, писатели, поэты. И на многих крестах выбиты слова одной из Заповедей Блаженства: «Блаженны изгнанные правды ради…» На Сент-Женевьев-де-Буа покоятся и потомки Александра Сергеевича: правнук поэта Михаил Воронцов-Вельяминов, его сыновья Владимир и Георгий, Татьяна Дурново-Савицкая.
«Желал бы я провести сие время в Париже», – напишет как-то Пушкин в одном из прошений к Государю. Но французская столица, такая желанная и близкая, оставалась недостижимой.
Посмертная судьба будет более благосклонной к поэту. Так сложилось, что именно Париж стал родиной для его потомков, – на пушкинском древе взросла «французская» ветвь. А в парижском мемориальном «Саду поэтов» на исходе двадцатого века воздвигли памятник русскому гению! И возле него, на скамейке, вдали от столичной суеты, любит посидеть его далекий потомок, для Николая Васильевича чудесный сад – один из любимых уголков Парижа.
Как бы отнесся к тому сам Пушкин, занявший одно из почетных мест во французском пантеоне поэтической славы? Верно, без пафоса. Но с гордостью, что давнее его пророчество сбылось. Ведь строки эти принадлежат перу шестнадцатилетнего поэта, мечтавшего о… правнуках!
«Кипящий Париж» не располагает к уединению и размышлениям, почему и принял Николай Васильевич непростое для себя решение покинуть столицу. На вопросы друзей о побудивших его причинах он с улыбкой повторяет вслед за великим предком: «Худо жить в Париже… черного хлеба не допросишься».
Тонкий пушкинский юмор (а быть может, гоголевский?) по наследству перешел к его потомку, хоть и облаченному в строгий сан.
Из шумного Парижа лет пятнадцать тому назад отец Николай переехал в Семюр-ан-Оксуа, сохранивший своеобразие и очарование средневековой Бургундии.
Бургундский городок можно по праву назвать самым пушкинским во Франции. Разгадка проста – здесь живут десять потомков Александра Сергеевича!
Николай Васильевич давно уже сам стал главой большого семейства: у него трое детей и одиннадцать внуков. А один из них – Козьма Солдатенков – наследовал имя и фамилию славного пращура! Детей он венчал, а всех внуков крестил. Души не чает в них…
Поистине, по евангельскому слову и сбылось: «Блаженны те, которые соблюдают заповеди Его, чтобы иметь им право на древо жизни…»
Особо отличилась на семейном поприще дочь Татьяна: у нее шестеро детей! Самый младший, появившийся недавно на свет, – ее сын Дмитрий, юный потомок Александра Сергеевича.
Муж Татьяны Филипп Гиено – человек в городе известный, ведь он мэр Семюр-ан-Оксуа. Где еще во Франции в резиденции мэра, разместившейся в средневековой ратуше, можно увидеть бюст русского гения?! А на лацкане пиджака главы города – пушкинский значок?
Филипп Гиено своим «поэтическим» родством гордится и считает, что именно тесть Николай Васильевич сделал ему своеобразную «русскую прививку». «Эта любовь к России зашла так далеко, – посмеивается он, – что я женился на его дочери Татьяне».
«Все мои дети живут здесь, в Бургундии: их любят, называют русскими, – они спортивные, образованные, активные, – уверяет Филипп Гиено. – Дочери-двойняшки Софи и Клотильда увлекаются верховой ездой. Шарль любит рисовать, занимается в школе искусств, он – необычный мальчик, мы называем его домашним философом».
Отец Николай счастлив, что дети и внуки стали проявлять интерес к России, особенно дочь Татьяна. На фотографии она запечатлена вместе с президентом Франции Жаком Шираком и председателем Совета министров Дмитрием Медведевым. Снимок сделан на ферме, где разводят бургундскую породу коров «шароле». Великолепные снежно-белой масти буренки – «белые и пушистые» – также попали в кадр. Прежде Татьяна занималась поставкой этих красавиц в Краснодарский край.
Из первой своей деловой поездки вернулась воодушевленной: «Не подозревала, что так люблю Россию!»
И как не радоваться, когда старшие внуки стали учить русский! Им не просто, они прирожденные французы, думают и говорят на родном для них языке. В семье Николая Васильевича звучала русская речь, он прекрасно владеет языком своих предков, но французское грассирование подчас его выдает, – оно поистине неистребимо…
Еще одна большая радость: не столь давно он стал полноправным россиянином, указ о его гражданстве подписал президент России Владимир Путин.
Уютный и теплый дом Николая Васильевича называют Русским домом в Бургундии, – в стенах одноэтажного особняка собраны многие фамильные и исторические реликвии. И гостей в нем бывает немало. Но есть кабинет (или мастерская?), куда допускаются лишь избранные.
В последние годы неожиданно для себя Николай Васильевич потянулся к кисти, – пишет акварели. На бумажных листах оживают волшебные миры. Что это – озарения, цветные сны? Исповедь души в красках? Есть некая всемирная отзывчивость в его акварелях: то фантастическая птица, похожая на индейский тотем; то некий старец, будто сошедший с китайской гравюры, то философская притча «Сотворение мира», вобравшая яркость и мозаичность французского витража…
Как подивился бы меценат Козьма Солдатенков, доведись ему знать, что далекий потомок не только преуспел в благих делах, но и сам стал творцом! Его работы могли бы положить начало фамильной галереи. И вновь солдатенковской! Но ведь искусно владели карандашом и великие предки хозяина дома: Пушкин и Гоголь.
А еще Николай Васильевич пишет. стихи. Но стихи не для печати, для себя.
– Хоть и завещал Александр Сергеевич своему сыну, а моему прапрадеду, не баловаться стихотворчеством, я его запрет, каюсь, нарушил. Когда впервые побывал в Петербурге, в доме на Мойке, где умер мой предок, написал стихи. Правда, на французском. Но для Пушкина это ведь был не чужой язык.
В Лицее Александра Пушкина прозвали Французом – французским языком он владел в совершенстве, уверяя даже, что тот ему «более по перу». На французском написаны и самые ранние его стихи. На языке Мольера и Гюго будут говорить далекие потомки Пушкина!
Еще одна забота отца Николая: возвращать России ее же утраченное наследие. Всякий раз, приезжая в Москву, он передает библиотеке-фонду «Русское Зарубежье» настоящие сокровища – редкие дореволюционные издания книг и журналов. Спасенные им архивы одиноких стариков-эмигрантов. Николай Васильевич убежден: как наследник славного купеческого рода, известного своей благотворительностью, он обязан поддерживать вековые семейные традиции.
Особо памятным для отца Николая стал недавний его приезд в Россию. Тогда он впервые посетил подмосковную усадьбу-музей «Лопасня-Зачатьевское», родовое гнездо потомков поэта. Давняя-давняя мечта: помолиться в храме Зачатия Святой Праведной Анны и поклониться его святыням наконец-то исполнилась, – ведь именно здесь в далеком 1881-м венчались его прабабушка и прадед: Мария Пушкина и Николай Быков. И под старинными церковными сводами возносились молитвы о вечной жизни и вечной любви.
Да осенят ее драгие ветви Весь мир земной…
Так уж случилось, что именно в Ницце, небольшом средиземноморском городке, словно в едином нервном узле сошлись пути и судьбы российских самодержцев и потомков великого поэта.
Кто только ни прогуливался по знаменитой Английской набережной – ее камни помнят и царственную походку императрицы Александры Федоровны, и тяжелую поступь самодержца Александра II, и легкие шаги Наталии Николаевны, вдовы поэта.
Жемчужина средиземноморья, столица Французской Ривьеры, имела в девятнадцатом веке и другое название – Русская Ницца. Русские стали обживать ее еще в царствование Николая I. Вернее, его супруга государыня Александра Федоровна сделала первый почин в открытии благодатного уголка Южной Франции, настоящего земного рая.
Судьба династии Романовых неотделима от этого городка на Лазурном Берегу. Можно с полным правом утверждать, что история России последних двух столетий вершилась именно здесь.
В Ницце в апреле 1865 года скончался в молодых летах наследник российского престола Николай Александрович. Ему шел всего лишь двадцать второй год… К смертельно больному сыну через всю Европу на самом скором по тем временам поезде, преодолев огромное расстояние всего за 85 часов, примчался из Петербурга встревоженный отец – император Александр II.
В Ницце, у одра умирающего наследника, решится судьба августейшего брачного союза: цесаревич Николай словно соединит руки своего брата, будущего императора Александра III, и своей невесты – датской принцессы Дагмар, ставшей российской императрицей Марией Федоровной.
Давно уже нет виллы Бермон, где провел свои последние дни и часы царевич Николай Александрович. Ее вскоре разрушили и на том печальном месте возвели часовню в память почившего наследника.
Так необычно распорядится история: в тот самый год, когда в Ницце будет освящена часовня памяти цесаревича, в мае 1868-го под Петербургом, в Царском Селе, появится на свет другой наследник, царевич Николай. Полный тезка несчастного цесаревича, которому так и не суждено было войти в историю России самодержцем Николаем Вторым.
В начале двадцатого века парк Бермон, где прежде находилась вилла, принадлежал лично Николаю II, и по его высочайшему соизволению именно здесь был заложен новый православный храм в Ницце. Монарх великодушно подарил эти земли Русской церкви.
Собор во имя Святителя Николая начали возводить в 1903 году, но вскоре разразилась Русско-японская война, и строительство остановилось. Лишь в декабре 1912-го был отслужен торжественный молебен, и Свято-Николаевский собор предстал во всей своей празднично-величественной красе. Храм возводился под высочайшим покровительством вдовствующей императрицы Марии Федоровны – это было данью памяти ее почившему жениху.
А святыней православного собора стала икона Николая Чудотворца. Этот образ принадлежал больному Николаю Александровичу и во время тяжких страданий царевича находился у его изголовья. Позже икона была водружена над входом в часовню, возведенную на месте царской виллы. Но солнце, дождь и морской ветер сделали свое дело – за долгие годы святой лик превратился в одно темное неразличимое пятно. Икону сняли с часовни и перенесли в новый храм, развернув образ к алтарю. И через двадцать лет свершилось чудо – краски посветлели, и лик святителя вновь проявился. Научных объяснений тому нет…
Буквально в нескольких сотнях метров от храма прежде возвышалась великолепная вилла Пейон, принадлежавшая императрице Марии Александровне. Императрица имела слабое здоровье, страдала частыми воспалениями легких, и врачи предписывали ей подолгу жить в теплом средиземноморском климате.
В декабре 1864-го в Ниццу привезли больного царевича Николая (тогда врачи еще были настроены оптимистически в отношении диагноза, и особых беспокойств не было), и Мария Александровна часто навещала сына. Благо, ее вилла находилась поблизости с той, где жил ее любимец Николай. Владения разделялись лишь зеленой изгородью.
… Ныне от виллы русской императрицы осталось совсем немного – старинный особняк будто растворился в новых строениях, принадлежащих клинике Бельведер. Большой современный госпиталь словно поглотил исторический дом. Осталась лишь часть старой стены, украшенной изящной лепниной и портиками, – словно напоминание о былом величии. И, верно, есть своя символика в том, что царская вилла через века превратилась в госпиталь – Мария Александровна славилась своей благотворительностью, покровительствовала больницам, сиротским домам, воинским лазаретам. И ныне прежняя резиденция императрицы находится на бульваре Царевича, названного в память ее страдальца-сына…
Исторические параллели порой выравнивают, сглаживают горестные и счастливые события. Спустя ровно тридцать лет после кончины цесаревича Николая его единокровная сестра Ольга, дочь императора Александра II, обвенчалась с графом Георгом фон Меренбергом, внуком поэта.
Бытует легенда о мистическом предсказании Александра Пушкина судьбы будущего царя. Увидев бюст наследника у Жуковского в Царском Селе, поэт, пристально вглядевшись в мраморного двойника цесаревича, вдруг произнес показавшиеся всем странные слова:
«Вижу славное царствование, великие дела и – Боже – какой ужасный конец! По колени в крови!»
Последние слова Пушкин, словно в забытьи, повторил несколько раз.
В апреле 1834 года Пушкин не явился во дворец, где пышно отмечалось совершеннолетие наследника Александра Николаевича, чтобы засвидетельствовать свои верноподданнические чувства. Хотя и подробно описал в дневнике все торжество, назвав его государственным и семейственным.
И в письме к жене сообщил главную петербургскую новость: «Нынче великий князь присягал; я не был на церемонии, потому что репортуюсь больным, да и в самом деле не очень здоров». Но и пожалел, «что не видел сцены исторической и под старость нельзя… будет говорить об ней как свидетелю». И все же со всей твердостью заявил: «К наследнику являться с поздравлениями и приветствиями не намерен; царствие его впереди, и мне, вероятно, его не видать». К несчастью, слова эти оказались пророческими…
И не дано было знать Пушкину, что в будущем ему уготовано необычное родство – стать прадедом для внуков Александра II.
Как причудливо вела судьба к встрече Светлейшую княжну Ольгу Юрьевскую и графа Георга Меренберга! Сколько должно было произойти событий – и великих, мирового масштаба, и обыденных, семейных, чтобы настал для них этот счастливый день!
Двенадцатого мая 1895 года под сводами православного храма во имя Св. Николая и Св. Александры, что на улице Лоншан в Ницце, свершится великое таинство – молодых нарекут супругами. В храме, иконостас коего был преподнесен в дар императрицей Александрой Федоровной, августейшей бабушкой невесты, а великолепные бронзовые канделябры – ее отцом-императором.
Так неожиданно южный французский город станет перекрестком судеб наследников великого поэта и российского самодержца. Даже реликвиям, связанным с именами Пушкина и Александра II, суждено будет «встретиться» в Ницце.
Внучка поэта Елена фон Розенмайер, урожденная Пушкина, привезет с собой в Ниццу, куда забросит ее эмигрантская судьба, в числе многих памятных вещиц и гусиное перо своего великого деда. Пушкинское перо приобретет у нее в конце 1920-х годов поклонник поэта, знаменитый коллекционер Серж Лифарь. А перо, принадлежавшее Александру II, еще долго хранилось в русском соборе, пока недавно не появилось на одном из лондонских аукционов, где и было выкуплено Государственным музеем-заповедником «Петергоф».
Перо императора и перо поэта. На кончике одного – засохшие чернила, которыми так и не была подписана новая российская конституция, такие же чернила, не ставшие поэтической строкой, – на острие другого…
Супругам – Ольге и Георгу фон Меренберг – суждено будет прожить в браке тридцать лет. В этом союзе появятся на свет трое детей: первенец Александр в 1896 году (скончался во младенчестве), сын Георг – в 1897-м и ровно через год – дочь Ольга.
У внучки Ольги Александровны, графини Клотильды фон Ринтелен, сохранились старые семейные фотографии. На одной из них Светлейшая княжна Ольга Юрьевская запечатлена с любимой собачкой. Снимок был сделан в Ницце в 1895 году и предназначался «дорогому Георгию», – то ли жениху, то ли уже молодому супругу. На другой фотографии, одной из последних, Ольга Александровна прогуливается вместе с мужем по Английской набережной…
В Ницце прошли последние годы жизни внучки поэта Елены, младшей дочери генерала Александра Пушкина. Из революционной России ее скитальческий путь лежал в Константинополь. В Турции она вышла замуж за офицера Белой гвардии Николая Алексеевича фон Розенмейера, там, в эмиграции, родилась ее дочь Светлана.
В Ницце Елена фон Розенмейер обосновалась в конце 1920-х годов, перебравшись из Константинополя в Париж, а оттуда – на Лазурный Берег. Где и состоялась ее знаменательная встреча с Иваном Буниным. «…Крепкая, невысокая женщина, на вид не больше 45, лицо, его костяк, овал – что-то напоминающее пушкинскую посмертную маску», – останется его памятная запись.
«…Елена Александровна фон Розен-Мейер, на которую мне было даже немножко странно смотреть, – признавался писатель в одном из писем, – ибо она только по своему покойному мужу, русскому офицеру, стала фон Розен-Мейер, а в девичестве была Пушкина
Знакомство продолжится, и Бунин не раз будет с восторгом упоминать о встречах с внучкой поэта, – ведь в ней «текла кровь человека для нас уже мифического, полубожественного!»
Но жизнь русской беженки во Франции сложилась несчастливо: в августе 1943 года Елена Александровна скончалась в городской больнице в полной нищете…
«Еще одна бедная человеческая жизнь исчезла из Ниццы – и чья же! Родной внучки Александра Сергеевича! – записал в дневнике потрясенный Бунин. – И может быть, только потому, что по нищете своей таскала тяжести, которые продавала и перепродавала ради того, чтобы не умереть с голоду! А Ницца с ее солнцем и морем все будет жить и жить! Весь день грусть…»
Бывшая клиника «Констанция» и поныне находится на окраине города, в районе Святого Бартоломея, на одном из живописных холмов. Уютный двухэтажный особнячок, с синими ставнями и белоснежными стенами, утопает в зарослях бугенвиля, густо усыпанных ярко-фиолетовыми соцветиями.
Хотя разыскать «Констанцию» в современной Ницце оказалось делом нелегким, никто из старожилов о такой клинике не помнил. Ведь она давным-давно сменила имя, и ныне в ней – пристанище для престарелых. Лишь одна из обитательниц дома, старая француженка, слышала, что здесь угасла жизнь внучки русского гения. Отсюда, из этих больничных стен, Елена Розенмейер отправила Бунину свое последнее письмо с мольбой о помощи:
«Милый Иван Алексеевич… Вот скоро месяц, как я лежу в клинике; недели через полторы меня выпустят на месяц, а потом мне предстоит вторая операция. Я еще очень, очень слаба, пишу вам, а лоб у меня покрыт испариной от усилия. Обращаюсь к вам за дружеским советом и, если возможно, содействием: существует ли еще в Париже Общество помощи ученым и писателям, которое в такую трудную для меня минуту помогло бы мне, в память дедушки Александра Сергеевича, расплатиться с доктором, с клиникой. а потом иметь возможность заплатить за вторую операцию? Все мои маленькие сбережения истрачены, но как только встану на ноги, я опять начну работать и обещаюсь выплатить мой долг Обществу по частям. Работы я не боюсь, были бы силы!»
И горьким эпилогом пути Елены Александровны, ее странствий и надежд, стали бунинские строки: «Она была такая же бездомная, бедная эмигрантка, как все мы, бежавшие из России, добывала в Ницце пропитание тяжким трудом, которым и надорвала себя так, что перенесла две операции. Оплатить вторую операцию, которая свела ее в могилу, у нее уже не хватало средств, – их нужно было добывать как милостыню у добрых людей. И я сделал тут все, что мог, но это уже ее не спасло. Так на моих глазах погибла родная внучка Пушкина».
По слову поэта и сбылось: «Горек чужой хлеб. и тяжелы ступени чужого крыльца».
С именем Елены Александровны, обладательницы пушкинских реликвий, связана и загадочная, полная тайн и мистификаций история о неизвестном дневнике Пушкина. Ее сообщение о том, что она владеет им, стало подлинной сенсацией!
Был ли тот таинственный дневник?! Его безуспешно искал Серж Лифарь, отправляя гонцов во все концы света и по всем адресам, что называла ему внучка поэта, – то в Хельсинки, то в Константинополь. Долгие переговоры с Еленой Александровной вел и пушкинист Модест Гофман, приезжал к ней в Константинополь, переписывался (перед тем как перебраться во Францию, внучка поэта одно время жила в Южной Африке, у своих английских родственников), но безрезультатно.
В числе фамильных раритетов Елена Александровна привезла с собой на Лазурный Берег и портрет Наталии Пушкиной, прекрасную акварель кисти Гау. (Сама она ошибочно приписывала эту работу Карлу Брюллову.)
В петербургском музее поэта хранится открытка с тем портретом, адресованная «глубокоуважаемому дорогому Александру Федоровичу Онегину», создателю знаменитого пушкинского музея в Париже. Со скромной и такой значимой подписью: «от внучки».
Когда-то вдова поэта Наталия Николаевна провела в Ницце последние годы и месяцы своей жизни. Здоровье ее было расстроено, и врачи рекомендовали ей жить в мягком средиземноморском климате.
«Поэзия проснулась под небом полуденной Франции – рифма отозвалась в романском языке».
Как мечтал побывать Пушкин в поэтической Франции, в далеких южных краях: «Я жажду краев чужих; авось полуденный воздух оживит мою душу»! А вот и другое свидетельство, уже знакомца поэта: «Все словно бьет лихорадка, – говорил Пушкин, закутываясь, – нездоровится что-то в нашем медвежьем климате. Надо на юг, на юг!»
Думалось ли ему о Ницце? Вряд ли. Хотя название города могло быть знакомо поэту, ведь именно там, еще при жизни поэта, увидела свет книжка «Письма русского», где автор, рассуждая о верноподданнических добродетелях, присущих русскому народу, в качестве наглядного примера приводит самого Пушкина!
Причудливо распорядилась судьба, избрав этот французский город хранителем памяти многих русских людей.
Русская Ницца – так многие десятилетия называли этот красивейший уголок Средиземноморья. История этого удивительного города на далеком Лазурном Берегу вобрала в себя судьбы знаменитых русских семейств: венценосных Романовых, Оболенских, Трубецких, Кочубеев, Гончаровых, Пушкиных.
И как необычно, через века, соединились в нем жизненные пути наследников русских царей и потомков великого поэта.
Незнаемые поэтом внуки и правнуки. Словно на мгновение, как на старом дагерротипе, отразились их лики в лазурной глади Средиземного моря.
Высшее общество… составляет во всей Европе одно семейство.
На прославленной Французской Ривьере младшая дочь поэта впервые оказалась вместе с матерью Наталией Николаевной осенью 1862 года. Таша переживала в своей жизни не лучшие времена. Разорвав все отношения с мужем Михаилом Дубельтом, она разъехалась с ним. Будущность казалась ей неясной и тревожной.
Не могла знать она тогда, что в скором времени ей предстоит стать женой немецкого принца Николауса (Николая Вильгельма) Нассауского, отпрыска одной из самых аристократических фамилий Европы. И в том семейном союзе, который в России посчитают морганатическим, а значит, непризнанным, и тем не менее счастливом, появятся на свет еще трое ее детей. А самой ей будет дарован титул графини Меренберг.
Со своим новым избранником Наталия Александровна, тогда еще носившая фамилию Дубельт, познакомилась в России на коронационных торжествах, посвященных восшествию на престол Александра II.
Коронация, на которой присутствовали вся императорская фамилия, принцы иностранных государств и придворная знать, проходила в Кремле, в Успенском соборе; торжественный обед был дан в Грановитой палате. И кто бы мог сказать тогда, что этот судьбоносный день станет залогом иного знаменательного события – свадьбы дочери императора и сына Наталии Александровны, внука поэта?
От встречи дочери Пушкина с принцем Нассауским до их венчания прошло долгих двенадцать лет. Дети Наталии Александровны от первого брака остались в России. Двое старших, Наталия и Леонтий, воспитывались у отчима Петра Петровича Ланского, младшая Анна – у родственницы Михаила Леонтьевича Дубельта.
… Около сорока лет дочь Пушкина прожила в Висбадене, уютном немецком городке. Вместе с мужем и детьми, родившимися в новом союзе: дочерьми Софией и Александрой и сыном Георгом.
В Висбадене с дочерью поэта встретился историк и издатель журнала «Русская старина» М.И. Семевский. Наталия Александровна рассказывала тогда, конечно же со слов матери, о причинах, побудивших ее отца вызвать на дуэль Дантеса. Собеседница произвела на Семевского самое благоприятное впечатление, не было в ней ни чопорности, присущей аристократкам, ни манерности: «Это высокая видная дама, с каштановыми волосами, синими глазами… Она очень приветлива в своем обращении».
У Наталии Александровны хранились все письма отца к ее матери. Эти послания, сбереженные вдовой поэта, первоначально предназначались для Марии, старшей дочери. Но перед кончиной Наталия Николаевна просила ее передать дорогие реликвии бедной Таше, за будущность которой она сильно тревожилась – на руках у младшей дочери после развода с мужем, Михаилом Дубельтом, осталось трое малюток, и пушкинские письма могли бы стать ей ценным подспорьем в трудные минуты жизни…
В 1876 году Наталия Александровна предоставила И.С. Тургеневу письма Пушкина к невесте и жене, спустя два года опубликованные в журнале «Вестник Европы». Неизвестные прежде письма поэта вызвали небывалый общественный интерес. Иван Сергеевич Тургенев в предисловии к публикации особо отметил:
«Позволю себе прибавить от своего имени, что я считаю избрание меня дочерью Пушкина в издатели этих писем одним из почетнейших фактов моей литературной карьеры… Быть может, я до некоторой степени заслужил это доверие моим глубоким благоговением перед памятью ее родителя. Нам остается искренне поблагодарить графиню Н.А. Меренберг за этот поступок, на который она, конечно, решилась не без некоторого колебания, – и выразить надежду, что ту же благодарность почувствует и докажет ей общественное мнение».
Для себя Наталия Александровна попросила всего лишь десять экземпляров журнала. Тогда же, после выхода в свет этого номера «Вестника Европы», его редактор-издатель М.М. Стасюлевич обратился к графине Меренберг с просьбой подарить автографы писем Пушкина музею в Царском Селе. Та отвечала ему как всегда искренне и прямодушно: «Признаюсь откровенно, что я не в силах принести ту жертву, которую вы от меня ожидаете. Я так дорожу письмами отца моего, что, конечно, при жизни, никогда добровольно не расстанусь с ними».
По счастью, слово свое Наталия Александровна не сдержала. Позднее, по просьбе старшего брата Александра, она уступила письма отца Румянцевскому музею в Москве, за исключением десяти, адресованных поэтом невесте, и одного теще – Наталии Ивановне Гончаровой.
Еще одно письмо, кстати, единственное написанное Пушкиным невесте по-русски, Наталия Александровна подарила дочери Анне, урожденной Дубельт, оставшейся в России, а та в свою очередь преподнесла бесценный автограф Пушкинскому музею Императорского Александровского лицея.
В июне 1880-го Наталия Александровна приезжала из Висбадена в Москву на торжества, посвященные открытию памятника отцу. Тогда же и произошла ее памятная встреча с Достоевским. В письме, адресованном жене в Старую Руссу, Федор Михайлович сообщал: «Видел. и даже говорил. с дочерью Пушкина (Нассауской)».
Но и долгая жизнь вдали от России «не сделала из дочери А.С. Пушкина иностранку», как писал ее приятель доктор Бертенсон, – она по-прежнему «осталась все такою же хорошею, милою, доброю, простою русской женщиною». Сохранилось и послание Наталии Александровны доктору (в знак дружбы она подарила ему одно из писем отца, ныне оно – в собрании Пушкинского Дома): «Свой портрет я вам посылаю… Примите поэтому благосклонно изображение остатков прежнего величия. Дети играют в лаун-теннис, а мы, старики, сидим да смотрим. На зиму собираемся опять в Cannes»[7].
Не дано было знать Таше Дубельт, молодой, полной сил, красивой женщине, впервые оказавшейся на прославленном Лазурном Берегу, что здесь, в Каннах, пройдут ее последние дни.
Перед кончиной, узнав, что Нассауские приняли решение не хоронить ее в фамильном склепе из-за неравнородного брака, Наталия Александровна повелела перевезти свой прах в немецкий Висбаден и развеять над могилой мужа. И взяла обещание с зятя, великого князя Михаила Романова, что тот непременно исполнит ее последнюю волю.
Многие годы жизни Наталии Александровны и ее дочери Софи будут связаны с Каннами. Там, в аристократическом районе Калифорния, на одном из живописных холмов, на узкой улочке, круто взбегающей вверх и носящей имя бельгийского короля Альберта, и по сей день возвышается вилла «Казбек».
На медной табличке у входа в особняк надпись на французском: «Вилла “Казбек” принадлежала шестому герцогу (великому князю) Михаилу Михайловичу Русскому и его супруге графине де Торби». А за этими скупыми строками полная необычных романтических приключений жизнь двух влюбленных: внука императора Николая I и внучки Пушкина.
Ныне великолепная вилла превратилась в обычный, хоть и весьма респектабельный жилой дом. От былого убранства осталось немногое – мраморная лестница, массивные бронзового литья дверные ручки, колонны, остатки лепнины да несколько цветных витражей. Но эти старые стены и по сей день хранят память о своих прежних хозяевах, их именитых гостях.
Название «Казбек» вилле дано было не случайно: ведь отец великого князя, также великий князь, генерал-фельдмаршал Михаил Николаевич, младший сын Николая I (кстати, о его рождении Пушкин сделал запись в дневнике), был в свое время наместником на Кавказе. Там, на Кавказе, прошли детские годы Михаила Романова, равно как и родных пятерых братьев и единственной сестры.
Великому князю-гвардейцу Миш-Мишу, как его ласково называли в интимном кругу, красавцу, любимцу петербургских салонов, великолепному танцору, прочили блестящее будущее.
«К несчастью, у него (брата) слишком рано проснулась склонность к семейной жизни, – писал в своих мемуарах великий князь Александр Михайлович. – … Он еще не знал, на ком женится… В постоянных поисках “царицы своих грез” он делал несколько попыток жениться на девушках неравного с ним происхождения. Это создавало тяжелые осложнения между ним и нашими родителями и ни к чему не привело».
Одна из несостоявшихся невест великого князя – фрейлина Екатерина Николаевна, дочь графа Н.П. Игнатьева, министра внутренних дел и члена Государственного совета. Разрешение на эту свадьбу не дал сам Государь.
По иным причинам не суждено было стать супругой великого князя ни гессенской принцессе Ирэн, родной сестре императрицы Александры Федоровны, ни английской принцессе Виктории, дочери Эдуарда VII, в будущем короля Великобритании. Высокородные невесты были присмотрены родителями Михаила Романова.
Но великий князь сам сделал свой выбор – «царицей грез» стала графиня Софи фон Меренберг, дочь принца Нассауского и Наталии Пушкиной. В феврале 1891-го неподалеку от Канн, на Итальянской Ривьере, в греческой православной церкви приморского городка Сан-Ремо, Михаил Романов тайно обвенчался со своей возлюбленной.
Женитьба великого князя вызвала целую бурю в августейшем семействе. Разгневанный император Александр III срочно телеграфировал великому герцогу Люксембургскому Адольфу Вильгельму и его родному брату принцу Николаю Вильгельму Нассаускому, отцу невесты: «Этот брак, заключенный наперекор законам нашей страны, требующим моего предварительного согласия, будет рассматриваться в России как недействительный
Великий герцог не замедлил отправить в Петербург русскому царю срочную депешу: «Я осуждаю в высшей степени поведение моего брата и полностью разделяю мнение Вашего Величества».
Об этой странной свадьбе шептались во всех петербургских гостиных.
«Рассказывают, что вел. кн. Михаил женился на дочери Нассауской, т. е. на дочери Таши Дубельт (Пушкиной), – записала в своем дневнике в марте 1891-го супруга генерала от инфантерии Александра Богданович. – Женился, не спросясь Государя, поэтому вычеркнут из списка русских офицеров. Скоро же он забыл свою прежнюю страсть – дочь графа Н.П. Игнатьева. Мать его, говорят, в отчаянии».
Известие о свадьбе Михаила Романова стоило жизни его матери, великой княгини Ольге Федоровне, до замужества – принцессе Баденской. Случайно узнав о женитьбе сына, будучи проездом в Харькове, там же, на железнодорожном вокзале, с ней случился сердечный приступ, – ее любимец Миш-Миш предпочел всем достойным невестам некую графиню, рожденную от морганатического брака! Великая княгиня скоропостижно скончалась…
Да и отец, великий князь Михаил Николаевич, был настолько потрясен браком своего сына и как следствием несчастья личной трагедией – внезапной смертью любимой супруги, – что близкие всерьез опасались за его жизнь.
«С великим князем Михаилом Николаевичем удар – отнялась у него вся левая сторона, и он очень плох», – на страницах дневника светской петербургской дамы появилась печальная новость.
Последствия непризнанного союза стали для молодого супруга крайне удручающими – его отстранили от воинской службы, лишили содержания и всех доходов с бывших имений и даже запретили когда-либо приезжать в Россию!
Августейший изгнанник не унывал: с красавицей-женой он обосновался на французском Лазурном Берегу, в Каннах. Другой страной, приютившей отверженную чету, стала Англия, где и великий князь, и его избранница нашли радушный прием со стороны королевской семьи.
Королева Великобритании Виктория I, вступившая на трон в печальном для России 1837 году, благосклонно отнеслась к молодым супругам. В замке Лутон Ху под Лондоном, принадлежавшем потомкам поэта, хранилось великолепное платье русской работы, из голубого шелка и парчи, – в нем внучка Пушкина представлялась английской королеве. Дядя Софи, великий герцог Люксембургский Адольф, пожаловал своей племяннице и ее детям титул графов де Торби. Титул этот, вернее его название, придумал Михаил Романов в память кавказского селения Тори близ Боржоми, где было отцовское имение.
Он же посвятил своей любимой роман «Never say Die» («Не унывай»), своеобразный литературный протест против неприятия высшим светом морганатических браков. И на его страницах великий князь утверждал, что лишь любовь «является наивысшим счастьем в этом мире».
Вступивший на российский престол император Николай II простил великого князя, вернул ему многие привилегии, полагавшиеся члену Дома Романовых, а также звание флигель-адъютанта. Символично, что решение Государя было принято в знаменательном «Пушкинском году» – 1899-м. Позднее Михаил Романов приезжал в Россию на празднование столетней годовщины Бородинской битвы, и тогда же Николай II назначил его шефом 49-го Брестского полка. Шел 1912-й год, и вскоре разразилась Первая мировая…
Узнав об объявлении войны, Михаил Романов обратился к Николаю II с просьбой разрешить ему вернуться в Россию и быть полезным отечеству. Но обращение так и осталось без ответа. И тогда он поступил на службу к военному представителю России в Англии генерал-лейтенанту Ермолову. Великий князь возглавлял Русский правительственный комитет в Лондоне, ведавший военными заказами для российской армии.
Удивительный исторический факт – именно Михаил Романов предупредил своего царствовавшего племянника о надвигающейся катастрофе, отправив в ноябре 1916-го из Лондона Николаю II поистине пророческое послание:
«Я только что возвратился из Букингемского дворца. Жоржи (король Великобритании Георг V. –
Поздно. Российский император не в силах был противостоять ходу истории: до февральской революции в России оставалось несколько месяцев, до убийства августейшего семейства – менее двух лет…
Никому не дано знать будущее.
И то, что казалось несчастной матери великой княгине Ольге Федоровне непоправимой трагедией, обернулось для ее любимца Михаила величайшим благом.
Спасением. Революционная Россия вынесет смертный приговор ее сыновьям Николаю, Георгию,
Сергею – они будут казнены в годы «красного террора».
Как ни странно, но именно женитьба Михаила Романова на внучке Пушкина, вызвавшая столь сильное недовольство царского дома, и сохранит ему жизнь.
Счастливо уцелеет в революционных вихрях и старший брат Миш-Миша, Александр Михайлович, муж великой княгини Ксении, сестры Николая II. Уже в эмиграции он напишет мемуары, где будет вспоминать и о жизни брата в Каннах: «Михаил живет со своей морганатической женой и двумя дочерьми (теперь леди Милфорд-Хейвен и леди Зия Вернер) на вилле “Казбек”, которая является штаб-квартирой их бесчисленных друзей. В Каннах, как и в Биаррице, идет легкая, беспечная жизнь, в которую я окунаюсь с головой. Никакой работы, никаких обязанностей, только гольф, развлечения и поездки в Монте-Карло…»
Да, некогда в стенах старинного особняка, помнивших счастливые годы супружества великого князя и его очаровательной жены (газеты того времени писали о необыкновенном шарме супруги Михаила Романова, графини Софи де Торби, называя ее подлинным украшением Лазурного Берега), царила беззаботная веселая жизнь. И к высокой каменной ограде, возведенной вкруг виллы подобно крепостной стене, подкатывали роскошные экипажи, из них выходили дамы в изысканно дорогих нарядах в сопровождении столь же элегантно одетых господ, поднимались по мраморной лестнице в гостиную на очередной светский раут, что давали великий князь и его супруга. Звучала музыка, танцевали гости, рекой лилось знаменитое французское шампанское…
«Принцы, принцы, и ничего, кроме принцев, – язвительно замечал Ги де Мопассан, отдыхая в Каннах в 1880-х годах. – Если они вам нравятся, то вы оказались там, где надо!»
Здесь, на вилле «Казбек», гостиную которой украшали парадные портреты всех русских царей и цариц, у супругов Романовых в марте 1896-го родилась дочь Надежда, Нада – на английский манер. Но носить родовую царскую фамилию девочке не пришлось, ей был пожалован титул графини де Торби.
Прекрасная вилла в Каннах стала родным домом красавицы-графини. Юная Нада, отличавшаяся необычайной красотой и многими талантами, рано почувствовала вкус славы. Как писалось в одном из журналов за 1913 год, она своим «исключительным красноречием и очарованием» покорила все аристократическое общество на Ривьере. Автор статьи сообщал, что графиня «говорит по-английски, как прирожденная англичанка; играет в теннис, хоккей и гольф так хорошо, что может победить своего отца – великого князя (он сам прекрасный игрок в гольф); она хорошая актриса, забавно поет. и имела большой успех в Каннах на благотворительном вечере».
Фотографии правнучки Пушкина (на одной из них она предстала в наряде русской боярышни) были напечатаны в России в журнале «Столица и усадьба».
На каннской вилле прошли счастливые годы детства и юности леди Нады: здесь она жила вместе с родителями, сестрой Зией, братом Михаилом. И, конечно же, с бабушкой Наталией, что часто и подолгу гостила у них. Благодаря ей юная графиня прекрасно знала русский, язык своего великого предка – Александра Пушкина.
Наде исполнилось семнадцать, когда на вилле «Казбек» скончалась бабушка Наталия Александровна. А четырьмя годами ранее, в 1909 году, в Каннах же умер и ее родной дед – великий князь Михаил Николаевич. В последние годы жизни, разбитый параличом, он обосновался неподалеку, на вилле, носившей название «Алетрон». Ходить великий князь уже не мог, и на коляске, запряженной осликом, в сопровождении камердинера, совершал прогулки по чудесному саду вокруг особняка.
Тайные знаки судьбы – Канны стали последним земным пристанищем и для младшей дочери поэта, и для младшего сына русского царя, волею судеб породнившихся. И так уж случилось, что отпевали их в одном православном храме.
…Нет, не зря журналисты восторгались первыми светскими успехами юной Нады: «Она такое очаровательное создание, что, без сомнения, рано или поздно сделает блестящую партию».
В ноябре 1916 года красавица-графиня вышла замуж за принца Георга Баттенбергского, офицера британского королевского флота. Во время Первой мировой войны английские аристократы немецкого происхождения стремились изменить звучание своих фамилий на английский лад. К примеру, немецкое слово «берг» – «гора» было переведено на английский язык как «маунт», а «баттен» поменяло в английском произношении звук «а» на «е» – так возникла фамилия Маунтбеттен. Изменилось и звучание имени принца.
Джорджу Луису Виктору Маунтбеттену довелось стать участником великого морского сражения, когда в конце мая 1916-го у берегов Ютландского полуострова сошлись две мощные эскадры: английская и немецкая. И хотя в знаменитом Ютландском сражении явных победителей не было, английский флот надолго сохранил свое господство на море.
Став женой флотского капитана Джорджа Маунтбеттена, наследовавшего фамильный титул маркиза Милфорд-Хейвена, красавица Нада «привила» к родовому древу Пушкиных-Романовых и английскую королевскую ветвь. Ее свекровь, принцесса Гессенская Виктория, именованная в честь своей бабушки английской королевы, она же – и старшая сестра императрицы Александры Федоровны. Следовательно, муж Нады приходился правнуком английской королеве Виктории и племянником русской царице. Равно как и ее августейшему супругу Николаю II.
В аристократическом лондонском кругу и по сей день не забыто, что маркиза Нада Милфорд-Хейвен принимала участие в воспитании принца Филиппа Греческого, будущего герцога Эдинбургского и своего племянника по мужу.
Из-за революционных событий в родной Греции юный Филипп вынужден был перебраться в Англию, под покровительство своих титулованных родственников. Воскресные дни он любил проводить в доме родного дядюшки Джорджа Маунтбеттена и тетушки леди Нады.
Королевская чета: Елизавета II и герцог Филипп Эдинбургский (его бабушка Ольга Константиновна, королева Греции, – внучка российского императора Николая I) связана с Домом Романовых узами кровного родства.
Родной дед королевы Георг V – двоюродный брат русского императора Николая II. Внешне кузены были столь похожи, что во время визита в Англию в 1894 году Николая Александровича, тогда еще наследника престола, зачастую принимали за Георга – происходила забавная путаница. В то время в Лондоне у своей родной бабушки, королевы Виктории, гостила невеста цесаревича принцесса Алиса Гессенская, в будущем – императрица Александра Федоровна. Кстати, королева Виктория, будучи уже в преклонных годах, принимала самое живое участие в ритуале этого сватовства.
Спустя полвека, 20 ноября 1947 года, в Лондоне состоялась свадьба, привлекшая внимание всего мира. В тот день принцесса Елизавета венчалась с герцогом Филиппом Эдинбургским, позднее получившим титул принца Объединенного Королевства.
Почетную роль шафера на королевской свадьбе исполнял офицер английского флота Дэвид Майкл Маунтбеттен, двоюродный брат герцога. И сын леди Нады, правнучки Пушкина. Придворный фотограф запечатлел это историческое событие: на украшенном цветочными гирляндами балконе Букингемского дворца рядом с августейшими новобрачными – статный красавец-маркиз. Потомок русского гения!
В конце 1930-х маркиза Нада Милфорд-Хейвен овдовела и долгие месяцы проводила на своей родовой вилле «Казбек», предпочитая вести уединенный образ жизни.
Судьба причудливо разложила жизненный пасьянс правнучки поэта: курортный городок на Лазурном Берегу, где она появилась на свет, стал и местом ее кончины. Окна прекрасной виллы вновь, во второй раз за свою историю, задернулись черным крепом…
В английском «Таймсе» за январь 1963 года появился некролог, где среди прочих заслуг почившей в Каннах маркизы отмечалось, что та «была необыкновенно обворожительна и занимала. выдающееся место в английском обществе эпохи короля Эдуарда VIII».
Какая роковая закономерность! Цепочка горестных лет, протянувшаяся из девятнадцатого столетия в век двадцатый: 1863-й – 1913-й – 1963-й. Годы смерти Наталии Николаевны, ее дочери и правнучки, словно кем-то свыше разделены меж собою полувековым рубежом.
Но вернемся к годам юности Надежды Михайловны. Тогда курортные журналы взахлеб писали о талантах юной графини, и особенно – ее успехах в игре в гольф. И в том не было ничего удивительного.
Именно ее отец, великий князь Михаил Михайлович, увидев гольф на его исторической прародине, в Туманном Альбионе, и увлекшись им, первым «перенес» эту игру с берегов Северного моря на Лазурный Берег. Имя великого князя и его очаровательной супруги до сих пор вспоминают в Каннах с чувством высочайшей признательности.
Не столь давно в Каннах торжественно отметили столетний юбилей гольф-клуба, основанного Михаилом Романовым. В честь события был издан альбом, где перечислялись заслуги великого князя – ведь благодаря ему один из многих городков Французской Ривьеры приобрел вдруг мировую известность и превратился в процветающий курорт. Зеленое поле для гольфа в Каннах стало сильнейшим магнитом для аристократов, политиков, бизнесменов из Франции, Англии, России, Германии. Наплыв любителей гольфа сюда был столь высок, что появилась даже необходимость в железной дороге. И Михаил Романов принял самое деятельное участие в ее строительстве.
Юбилейный альбом, почти сразу же попавший в разряд раритетов, показала мне Евгения Флавицкая, правнучка русского художника, жившая в Каннах, неподалеку от виллы «Казбек».
Листаю альбомные страницы: вот групповая фотография первых членов гольф-клуба, вот – великий князь в полной спортивной экипировке. Еще одна редкая фотография – Михаил Романов вместе с супругой – графиня Софи де Торби в полосатой, «под зебру», блузке держит в руке раскрытый зонтик в точно такую же полоску. На другой странице нахожу еще один любопытный снимок: графиня с клюшкой для гольфа, приготовившись для удара, явно позирует перед объективом.
Гольф-клуб, основанный великим князем, расположен в западном предместье города. При входе в его владения висит щит, украшенный красочным гербом, – распростершим крылья царственным двуглавым орлом.
Михаил Романов, изгнанный из России, основал на Лазурном побережье не просто спортивный клуб, а своеобразное маленькое княжество со всеми атрибутами государственной власти. Есть здесь свой герб, свой дворец – уютный двухэтажный особняк (на его фасаде – барельеф великого князя и памятная доска), своя территория – ровное поле, покрытое сочной изумрудной зеленью и окруженное средиземноморскими пиниями, похожими на раскрытые солнечные зонтики. Есть и свои «подданные» – любители гольфа, что изо дня в день везут за собой на специальных тележках свою драгоценную поклажу – клюшки и мячи, и выполняют кажущуюся непосвященным такую монотонную и скучную работу, пытаясь прогнать мяч по дорожке-трассе и загнать его в очередную лунку.
Почти нереально представить, что когда-то на этих зеленых полях играла внучка Пушкина Софи. И правнучка поэта, юная красавица Нада, восхищала местную публику своими меткими ударами…
Начало свое Канны берут от небольшой рыбачьей деревушки, известной еще с одиннадцатого века. Но первая известность к курортному городку пришла благодаря счастливой случайности – английский лорд-казначей Генри Броухем, в 1834 году держа путь в Ниццу, был так очарован красотой местной бухты, что остался в Каннах и обосновал здесь свою зимнюю резиденцию.
По странному капризу судьбы в Каннах, ровно пятьдесят лет до того, как здесь, став женой великого князя, поселилась внучка поэта, летом 1841 года лечил свою руку, задетую на дуэли пулей Пушкина, его убийца Жорж Дантес…
В Каннах начала двадцатого столетия пересеклись судьбы сразу трех поколений поэта – здесь жили его дочь, внуки и правнуки. Сюда осенью 1909-го вместе с отцом генералом Сергеем Петровичем Мезенцовым приехали его дети: семилетняя Марина, пятилетняя Наташа и полуторагодовалый Саша, полный тезка своего великого прадеда – Александр Сергеевич. Их мать Вера Александровна, в девичестве Пушкина, родная внучка поэта, скоропостижно скончалась в феврале того же года.
Генерал Сергей Мезенцов состоял в свите великого князя Михаила Николаевича, принужденного по причине слабого здоровья безвыездно жить в Каннах.
Вместе с семьей генерала приехала на южный берег и Надежда Александровна Пушкина, сестра его покойной жены. Сестры-погодки были очень дружны меж собой, и когда произошло несчастье, Надежда, посвятившая свою жизнь помощи близким (она была настоятельницей московской Иверской общины сестер милосердия), постаралась заменить мать своим осиротевшим племянникам. В Каннах глубоко верующая Надежда Пушкина посещала все службы в православном храме. По праздникам брала с собой и старших девочек – Марину и Наташу.
Среди памятных мест в Каннах, что связаны с историей жизни и любви великого князя и леди де Торби, и этот русский храм, возведенный в конце XIX века. Примечательно, что старостой его долгие годы был Михаил Михайлович Романов. Великий князь принимал участие в строительстве храма, освященного в честь своего небесного покровителя архистратига Михаила. На церковных службах Надежда Пушкина могла встречаться и с Михаилом Романовым, и со своей кузиной графиней Софи де Торби, и, не исключена вероятность, с родной тетушкой Наталией Александровной. Но поддерживали ли они родственные отношения? Свидетельств тому нет.
…А храм Архангела Михаила, взметнувший свои купола в вечно ослепительно-голубое небо, в окружении стройных пальм и разросшихся магнолий, как и прежде, стоит на тихом бульваре, именованном в честь русского императора Александра III.
В Каннах странным, почти мистическим образом решилась судьба пушкинских писем. Здесь во время балетного представления, что давала в марте 1927-го дягилевская труппа, произошло знакомство великого импресарио с устроительницей благотворительного спектакля графиней Софи де Торби. Благодаря той встрече Сергей Дягилев смог приобрести письма Пушкина к невесте. Правда, случилось это уже после смерти внучки поэта. А тогда, на вечере в Каннах, Сергей Михайлович так обворожил леди де Торби, что та пообещала подарить ему одно из писем своего деда.
«С Дягилевым леди Торби была исключительно любезна, к тому же он ее совершенно очаровал, – вспоминал Сергей Лифарь. – Она рассказала ему, что хранит у себя неоценимое сокровище – письма своего великого деда к ее бабке, тогда его невесте – Наталье Николаевне Гончаровой, от которой к леди Торби и перешли по наследству эти письма. Леди Торби прибавила, что после того, как она вышла замуж за великого князя Михаила Михайловича и ему за этот брак было запрещено Государем жить в России, она поклялась, что не только сама, но и принадлежащие ей письма ее деда никогда не увидят России. Слово свое она крепко держала».
Еще до революции Российская академия наук неоднократно командировала своих представителей в Англию – леди Торби их не принимала. Писал ей и президент Императорской Академии наук великий князь Константин Константинович, убеждая внучку Пушкина передать России русское достояние. Рассказывая об этом, графиня Торби возмущалась:
«Константин Константинович смел мне писать, что я обязана передать в их академию мои письма, что они не мои, а их, так как они чтут память великого поэта, который принадлежит не семье, а всей стране.
Хорошо же они чтут память великого поэта: за то, что великий князь женился на внучке чтимого ими Пушкина, они выгоняют его из России, как будто он опозорил их своей женитьбой!
И тут же леди Торби обещала завещать Дягилеву для его коллекции один из этих бесценных автографов.
– Вы будете иметь его скоро, – прибавила она. – Мне недолго осталось жить.
Предчувствие не обмануло ее: она умерла через несколько месяцев после этого разговора…»
Графине Софи де Торби оставалось жить всего полгода – в сентябре того же 1927 года она скончалась в Лондоне. (Почившую графиню в некрологе именовали «одной из самых красивых женщин своего времени».) И Сергей Дягилев, одержимый мечтой стать обладателем пушкинских писем, добился вскоре ее исполнения. Великий князь Михаил Михайлович, то ли поддавшись обаянию Дягилева, то ли будучи стесненным в денежных средствах, уступил страстному собирателю фамильные реликвии, поставив лишь одно условие, – ничего не говорить о продаже писем его дочерям.
Но Сергею Павловичу недолго суждено было владеть драгоценными автографами. Неожиданная смерть Дягилева в 1929-м перечеркнула его заветный проект – издать письма поэта к невесте. Завещания он не оставил, и вся богатейшая коллекция поступила в ведение французского государства. Судьбу пушкинских писем должен был решить аукцион. Для их приобретения Сержу Лифарю срочно понадобились деньги, и деньги немалые. Без устали давал он балетные спектакли, танцуя на прославленных сценах парижской Гранд-опера и лондонского Ковент-Гардена, и втайне боясь лишь одного – не подвернуть бы ногу! «Средства на приобретение дягилевского архива и библиотеки я заработал ногами», – шутя, признавался он сам.
Уже много позже, на одном из спектаклей в Лондоне, где гастролировал тогда Большой театр, в антракте к Лифарю подошла элегантная дама, и, представившись маркизой Милфорд-Хейвен, резко заявила: «Лифарь, я знаю, что вы купили у французского правительства письма Пушкина. Ну так вот, я хочу, чтобы вы продали их обратно мне».
Сергей Михайлович возразил ей, заметив, что эти сокровища должны принадлежать России, но не одной лишь семье.
Представители аристократической семьи предприняли еще одну попытку вернуть фамильные реликвии. К Лифарю с просьбой о приобретении пушкинских писем обратился потомок поэта сэр Николас Филипс, внучатый племянник маркизы Нады. Но и ему собиратель ответил отказом.
Сергею Лифарю так и не довелось осуществить свое давнее желание – преподнести автографы поэта в дар России. Единственное, о чем он просил взамен, – разрешить поставить свой балет на сцене Большого театра. Но просьба знаменитого балетмейстера осталась без ответа…
Уже после смерти Сергея Михайловича письма были выкуплены и переданы на вечное хранение в Пушкинский Дом.
Но вряд ли когда-нибудь они оказались в Санкт-Петербурге, если бы не судьбоносная встреча в Каннах страстных поклонников Пушкина с его родной внучкой. История возвращения пушкинских писем на берега Невы берет свое начало на Лазурном Берегу Средиземноморья!
Канны. Название этого курортного французского городка ассоциируется со знаменитым Каннским кинофестивалем: пестрой праздничной суетой, Дворцом фестивалей и конгрессов на бульваре Круазет, Аллеей Звезд с необычной галереей – отпечатками на каменных плитах ладоней прославленных артистов и режиссеров.
Но в истории города остались и другие следы, не столь зримые, – следы ушедших людей, кровно связанных с русским гением. Их жизнь промелькнула как кино. Старое и почти забытое.
Два любовных романа, случившихся в XIX веке, дочери Александра Сергеевича и его внучки, имели долгое-долгое продолжение: от «немецкой ветви» древа поэта пошла в рост «английская». Русский поэт породнился с самыми именитыми британскими фамилиями. И даже – с королевскими особами Дома Виндзоров!
Как все же мудра и изобретательна природа! Сколь много в ее арсенале всевозможных ухищрений, и как щедра она на всякого рода сюрпризы! Поистине Пушкин воспринял бы всё, что случилось с его потомками в грядущих веках, не иначе как чудесным вымыслом.
Итак, Анастасия стала первенцем в семье великого князя Михаила Михайловича и графини Софи де Торби. Детские и юношеские годы она, как и младшая сестра, провела на Французской Ривьере, на вилле «Казбек».
В июле 1917-го Анастасия Михайловна, или, на английский манер, леди Зия, обвенчалась с баронетом Харолдом Уэрнером, сыном Джулиуса Уэрнера, владевшего в Южной Африке компанией по добыче алмазов. После свадьбы король Великобритании Георг V преподнес новобрачной своеобразный подарок – по указу Его Королевского Величества леди Зия приравнивалась в гражданских правах к дочерям английских пэров.
Супруг леди Зии сэр Харолд Уэрнер наследовал от отца знаменитое поместье Лутон Ху, известное еще с тринадцатого столетия. Но исторической славе замок обязан тем, что в шестнадцатом веке в нем жила мать королевы Елизаветы I Анна Болейн, вторая жена короля Генриха VIII, обвиненная в супружеской неверности и казненная в Тауэре по воле своего царственного супруга.
До недавнего времени Лутон Ху считался вторым по значимости частным музеем в Англии (ныне, к сожалению, он уже не принадлежит потомкам поэта). Начало богатейшим собраниям замка – коллекциям старинного немецкого серебра, итальянской майолики, лиможским эмалям, бронзы эпохи Ренессанса, шедевров мировой живописи – было положено свекром леди Зии Джулиусом Уэрнером. Хранилища Лутон Ху пополнились и уникальной коллекцией бриллиантовых украшений фирмы Фаберже из России, полученной в приданое Анастасией Михайловной от отца, великого князя Михаила Михайловича. В числе раритетов и драгоценная шкатулка, заказанная к 300-летию Дома Романовых, с портретами-миниатюрами царской четы: Николая II и Александры Федоровны. Супруги Уэрнеры приняли на хранение в свой музей и завещанный им архив англичанина Гибса, воспитателя цесаревича Алексея.
При Анастасии Михайловне появилась в замке и его святая святых – пушкинская комната, вместившая в себя реликвии, связанные с именем поэта, и портретную галерею потомков Александра Сергеевича. Нашлось в ней место и необычному экспонату – полуметровой копии Медного всадника (из чистого серебра!), отлитой в Англии в середине XIX века.
Сколь много упоминаний о Лондоне на страницах пушкинских рукописей!
Это еще одна европейская столица, куда уносился в мечтах «невыездной» Пушкин! Не случайно его герой, Евгений Онегин, только-только увидевший свет, «как dandy лондонской одет». Да и сам Александр Сергеевич следовал безупречной английской моде!
О Лондоне грезил поэт в своем сельце Михайловском. «Помнишь ли ты, житель свободной Англии, что есть на свете Псковская губерния
А в феврале 1937-го британская столица чествовала память Пушкина: в юбилейных торжествах самое деятельное участие приняли правнучки поэта леди Зия Уэрнер и маркиза Нада Милфорд-Хейвен.
Леди Зия первой в семье совершила паломничество по пушкинским местам в России. Побывала она и в Северной столице, в мемориальной пушкинской квартире на Мойке. Сотрудники музея вспоминали, что правнучка Пушкина, стройная седовласая дама, говорила по-русски свободно, хотя и с заметным акцентом. И еще осталось в памяти у тех, кто встречался с ней в те дни, – она необычайно гордилась своим родством с Пушкиным. Но удивлялась, почему никто не выказывал интереса к ее другому венценосному предку, Николаю I, чей парадный портрет украшал одну из гостиных в фамильном дворце? Объяснить английской аристократке советские реалии – шел 1961-й год – вряд ли было возможно.
Анастасия Михайловна стала последней в роду, читавшей на русском стихи своего великого прадеда.
Единственный ее сын, Джордж-Майкл-Александр Уэрнер, погиб в годы Второй мировой войны в возрасте двадцати четырех лет. В архиве Министерства иностранных дел Великобритании хранятся документы, подтверждающие, что причиной смерти капитана Александра Уэрнера стала нелепая и страшная случайность: по неосторожности он оказался между двумя танками и был ими раздавлен. Трагедия произошла в ночь на 1 декабря 1942 года в тунисском городке Туборбе, в Северной Африке, почти на той самой земле, что дала некогда жизнь его африканскому пращуру Абраму Ганнибалу…
Брат леди Зии, Михаил Михайлович Романов, носивший титул графа де Торби, жил в семье своей старшей сестры. Получил образование в престижном Итонском колледже. Считался самобытным художником: писал в китайском стиле, изображая на живописных натюрмортах редкостные коллекционные вазы и статуэтки.
Женат граф не был и потомства не оставил. И вот удивительно, – британское подданство правнук поэта и правнук российского царя принял лишь в сорокалетнем возрасте! Он чрезвычайно дорожил своим русским происхождением.
Известно о нем совсем немного. В апреле 1959 года в газете «Таймс» появился некролог, где отмечалось, что почивший граф де Торби «сохранил манеры и внешность своих предков: его тонкое белое лицо, высокий лоб и большие глаза, как и умение хорошо одеваться, напоминали традицию великих князей».
Пушкинское родословие продолжили дочери леди Зии – Джорджина Филипс и Майра Элис Баттер, праправнучки поэта. У каждой из них большая семья: по четыре дочери и сыну. Удивительно, но русские имена – Александр, Надежда, София, Анастасия, Наталия – носят многие английские потомки поэта.
Старшая из сестер, Джорджина Филипс, возглавляла Общество скорой помощи имени Святого Иоанна. Как и ее родители, леди Зия и баронет Харолд Уэрнер, Джорджина занималась разведением скаковых лошадей. Видимо, любовь к этим прекрасным животным – «благороднейшим изо всех приобретений человека», по словам поэта, – у нее в крови. Известно, как любил верховую езду Александр Сергеевич. Искусной наездницей слыла и прапрабабушка Джорджины красавица Натали.
Майра Элис Баттер живет в живописном шотландском городке Персшайр. В годы минувшей Второй мировой восемнадцатилетняя Майра была сестрой милосердия. В военное время в родовом замке Лутон Ху размещались один из штабов английской армии и госпиталь, а леди Зия ведала службой «Скорой медицинской помощи воинам». После войны Майра Элис полностью посвятила себя общественной благотворительной деятельности.
«Когда я была девочкой, – рассказывает леди Баттер, – мама, леди Зия, часто говорила, что, по ее мнению, я очень похожа на Наталию Пушкину, мою прапрабабушку. А потом она, бывало, посмотрит на портрет Пушкина и скажет: “И, по-моему, ты очень похожа на Пушкина. У тебя такой же нос’ ”. Я не знаю, что сейчас скажут, но она думала так…»
В семье английских потомков Пушкина хранят память о знаменитых российских предках. Часто вспоминают сестры Уэрнер своего деда, великого князя Михаила Михайловича Романова, – Миш-Миша, его рассказы о своей романтической истории любви, о службе в лейб-гвардии Егерском полку. Дедушка Михаил был добр, нежно любил своих детей и внуков, нянчился с ними, занимался их воспитанием.
И, конечно же, наследницы поэта не забывают о прабабушке Наталии Александровне, младшей дочери поэта. «Мы часто слушали в детстве рассказы о бабушке Наталье, – вспоминает Майра Элис, – и знали, что она очень любила собирать грибы в России
В замке Лутон Ху (а он был огромен: целая армия слуг следила за порядком в дворцовых покоях, два десятка садовников ухаживали за парком и цветниками) леди Зия устраивала для детей, а позже и для внуков веселые детские балы и праздники, рождественские елки. До сих пор их былым участникам памятны те счастливые дни.
Последним владельцем родового гнезда стал сын Джорджины, сэр Николас Харолд Филипс, до своей трагической гибели – главный хранитель сокровищ Лутон Ху.
В память о русских предках он возвел рядом с дворцом православную часовню Николая Чудотворца, украсив ее обретенными иконами августейшей семьи Романовых. На праздничные службы – вел их русский священник – съезжались верующие со всего Лондона.
Но надлежащее содержание как самого дворца, так и окружавшего его прекрасного парка требовало больших денег. Николас Филипс, заручившись поддержкой герцога Филиппа Эдинбургского, своего крестного отца, решил изменить ситуацию – сделать усадьбу доходной. По его замыслу, Лутон Ху должен был стать международным бизнес-центром, где деловые люди, стремящиеся в Лондон, могли бы здесь, в живописном уголке близ столицы, вести переговоры и участвовать в традиционных английских развлечениях: игре в гольф, охоте, верховой езде.
Взяв в банке большой кредит, Николас занялся преобразованием старинных гостиных в конференц-залы, оснащенные самой современной техникой. Но в 1991-м разразился мировой финансовый кризис, бизнесмены не стремились попасть в Лондон, не спешили они и в Лутон Ху. Сэр Филипс героически пытался противостоять обстоятельствам: предоставлял усадьбу для съемок исторических боевиков, привлекал туристов. Оставался и другой путь – самый легкий – объявить о распродаже фамильных сокровищ. Но для английского аристократа, впитавшего с молоком матери почитание семейных традиций и ценностей, – путь неприемлемый. Последнее, что он сделал для спасения любимой усадьбы, обратился за помощью к родственникам. Горькая ирония судьбы: в тот самый февральский день, когда был назначен семейный совет, Николаса нашли мертвым в гараже, в личном BMW. По заключению врачей, он отравился выхлопными газами, а причиной самоубийства назвали глубочайшую депрессию. Память сэра Николаса Филипса почтила на похоронах королевская чета…
Ранее, до трагедии в Лутон Ху, сестры Николаса впервые побывали в русской столице. А ему самому так и не удалось приехать в Москву, воочию увидеть памятные пушкинские места.
Двери в старинную гостиную распахнулись, и на пороге появились герцогиня Александра Аберкорнская, Марита Кроли и Фиона Бернет оф Лиз…
Именно так состоялось мое знакомство с сестрами Филипс, прапра-правнучками Александра Сергеевича Пушкина, в тот, уже исторический,
день 25 мая 1988 года. Тогда сестры Филипс впервые встретились со своими российскими родственниками, потомками поэта. И встреча эта по удивительному стечению обстоятельств состоялась в первом семейном доме поэта, на Старом Арбате, порог которого в далеком феврале 1831-го переступила чета Пушкиных, Александр Сергеевич и Наталия Николаевна, после венчания в храме Большого Вознесения…
Спустя полтора столетия старинный арбатский особняк вновь ожил – в его стенах зазвучали голоса потомков великого Пушкина. Жизнь порой невероятнее самых замысловатых литературных сюжетов. Мог ли думать поэт, что в доме, где прошли три первых – счастливейших – месяца его семейной жизни, на исходе XX столетия соберутся его далекие потомки, и что имя его с одинаковой любовью будет звучать на русском и английском языках?
Такая фантастическая встреча ранее вряд ли могла состояться. Долгое время имена наследников поэта, живущих в Англии и породнившихся с высшими кругами английской аристократии, с королевской фамилией, были сокрыты завесой таинственности. Сведения о них приходилось собирать буквально по крупицам из редких газетных сообщений. Потому и восстановить обширную английскую ветвь в пушкинском родословии представлялось делом нелегким.
Далекие наследницы Александра Сергеевича, обозначенные в родословии лишь двумя-тремя строками с указанием имен и титулов, наконец-то предстали во плоти, обрели голоса. Стройные, в спортивных хлопковых платьях, они были так естественны и непринужденны, так доброжелательны ко всем, что всякая натянутость, как то часто бывает при первом знакомстве, мгновенно исчезла…
Первая встреча. Очень хорошо запомнился этот день. Особенно волновались тогда московские потомки поэта: океанолог Андрей Сванидзе, историк Георгий Галин, журналист Сергей Клименко, биолог Ольга Кологривова. Беспокойство их можно было понять: им предстояло знакомство с титулованными особами – герцогинями и графинями, и к тому же родственницами.
Внешне невозмутим и сосредоточен оставался, пожалуй, один лишь Григорий Григорьевич Пушкин, правнук поэта. Ему, старейшине рода Пушкиных, волноваться как-то не пристало.
«Теперь нам приходится раскаиваться, что при жизни бабушки, леди Зии, не удосужились выучить русский, – признавалась на английском герцогиня Александра. – Она была последней в роду, кто свободно говорил и читал на языке Пушкина».
«То, что мы интуитивно чувствовали, когда читали “Метель” и “Капитанскую дочку”, конечно же, в переводе, – вторила ей Марита, – здесь, в Москве, поняли сердцем. Мы уезжаем в Лондон какими-то другими. Еще не знаем, что с нами произошло, но что-то прекрасное, непередаваемое словами».
В России сестрам впервые довелось слышать пленительную мелодику пушкинского стиха, почувствовать изначальную силу и красоту поэтического слова.
Александра Анастасия (таково полное имя, но друзья зовут ее Сашей, что ей очень нравится), в замужестве герцогиня Аберкорнская, занимается социологией. Ее супруг – маркиз Джеймс Хамильтон, пятый герцог Аберкорнский, принадлежит к одной из славных старинных фамилий, которая, как писал поэт, «с честию упоминается в английских летописях». В семействе двое сыновей – Джеймс Харолд, маркиз, Николас Эдвард, лорд, и дочь, леди София Александра.
По инициативе Александры в школах Северной Ирландии, где она живет, учреждены Пушкинские призы для поощрения лучших стихов и рассказов учеников. А самой большой наградой для юных лауреатов – поездка в Петербург. Герцогиня убеждена, что это ее выбор – способствовать интересу к России и русскому языку. «Внутренней свободе мы учились и продолжаем учиться у Пушкина, – говорит она, – ответственности и выполнению долга перед обществом – у Романовых».
Увидел свет первый стихотворный сборник и самой герцогини Александры. Она дала ему русское название «Перо жар-птицы» и впервые представила свои стихи читателям в России. Но вот удивительно, – презентация сборника стихов далекой наследницы Пушкина прошла в Петербурге, в доме на набережной Мойки. Правда, вряд ли английская пра…правнучка поэта слышала о давнем наказе великого пращура своим детям – не заниматься стихотворчеством.
Единственная из всех английских потомков Александра приезжала в Царское Село на празднование двухсотлетнего лицейского юбилея. И единственная, по праву фамильного родства, почтила память и основателя Лицея, венценосца Александра I, и славного лицеиста Пушкина! Особенно радостно ей было вновь встретиться с далекими родственниками из России, Бельгии, Франции, Германии. Студенческая «келья» поэта вновь ожила, наполнившись разноязыким говором.
Фиона Мерседес Бернет оф Лиз – по образованию математик-программист. Она замужем за шотландским фермером и живет в городке Банкори. В семействе Бернет оф Лиз двое сыновей – Александр и Виктор, и дочь Элиза Амелия. Фиона известна как организатор культурных фестивалей.
Марита Джорджина Кроли – театровед. Организовала в Лондоне мимический театральный центр. Возглавляет Пушкинский фонд, Общество искусств и балетную школу имени Мари Рамбер. Не так давно завершила работу над пьесой, посвященной последним дням жизни Пушкина, пишет сказки. Многие из ее стихов положены на музыку и стали популярными молодежными песнями.
В сентябре 1988 года Марита овдовела: ее муж Рандал Стаффорд Кроли погиб в авиационной катастрофе в небе над шотландским городком Локерби. Лайнер американской авиакомпании, в котором летел супруг Мариты, был взорван террористами. Сын Гален Рандал Джордж, третий ребенок в семье, родился спустя два месяца после трагедии…
Еще одна, самая младшая дочь Джорджины, герцогиня Наталия Эйша (Талли, как ее называют дома), живет на западе Англии в родовом имении мужа Итон Холле. Как и сестры, она не чужда любви к искусству и благотворительности. При содействии герцогини Вестминстерской создано «Общество помощи молодым дизайнерам».
Она – самая желанная персона британских журналов светской хроники, но взять у нее интервью практически невозможно. Наталия верна традиции: имя женщины ее круга может появиться на журнальных страницах лишь трижды: в связи с крестинами, венчанием и… кончиной.
Род ее мужа Джеральда Кэвендиша Гросвенора, шестого герцога Вестминстерского, «один из самых старинных в английской аристокрации». В январе 1991-го в аристократическом семействе родился третий ребенок – долгожданный сын. О рождении маленького лорда Хью Ричарда Луиса, одного из богатейших мальчиков в мире, писали все английские газеты. А в следующем году на свет появилась и маленькая леди Виола Джорджина.
Герцогская чета сказочно богата: их владения раскинулись от престижных районов Лондона до пастбищ горной Шотландии. Утверждают даже, что Вестминстеры богаче самой королевы!
Вот уж действительно, как заметил поэт, «потомство их благоденствует».
У сестер Филипс выросли дети, появились внуки – седьмое поколение потомков Пушкина – молодые побеги старинного древа.
В семейном альбоме герцогини Александры Аберкорнской хранится фотография, запечатлевшая празднование Дня Святого Георгия. Пажом Елизаветы II в тот памятный день удостоился чести быть сын Александры Джеймс Харолд Чарльз, маркиз Хамильтон.
Герцогиня Наталия Вестминстерская приходится крестной матерью внука королевы Елизаветы II принца Уильяма. (Великолепную свадьбу принца Уильяма и Кейт Миддлтон, герцогини Кембриджской, прошедшую в апреле 2011 – го в Лондоне, с восторгом созерцала добрая половина человечества!) А дочь Наталии Вестминстерской Эдвину Луизу, далекую пра… правнучку русского поэта, родившуюся в ноябре 1981-го, крестила леди Диана, снискавшая славу «народной принцессы», тогда еще – молодая супруга наследного принца Чарльза.
Не прерываются дружеские и родственные связи между наследниками Пушкина и королевским семейством. Подтверждением тому и памятный визит королевы Великобритании Елизаветы II в Россию в октябре 1994-го. Перед прибытием королевы, от имени Ее Величества, из Букингемского дворца в Москву было направлено приветствие правнуку поэта Григорию Григорьевичу Пушкину: «Дорогой г-н Пушкин, королева была в восхищении от получения Вашего письма в канун ее визита в Россию…»
Королева изъявляла желание встретиться со старейшиной пушкинского рода. В доброй старой Англии дорожат традициями…
По странной прихоти судьбы в Лондоне живут и потомки всесильного графа Бенкендорфа, через коего Пушкин не раз обращался к императору с просьбой о путешествиях «в чужие края». Мне посчастливилось встретиться с Натальей Константиновной Брук, урожденной графиней Бенкендорф, в ее лондонском доме. Графиня вхожа в высшее аристократическое общество: на дворцовых раутах и приемах Наталья Константиновна встречается со своими светскими приятелями – титулованными потомками поэта.
Долгие годы ее связывали теплые отношения с королевой-матерью, – так англичане называли почившую в столетнем возрасте и всеми любимую вдовствующую королеву Елизавету. Наталья Константиновна благодаря содействию королевы-матери сумела передать ее августейшей дочери мою книгу, одна из глав которой повествует об английской ветви поэта. Королева Елизавета II в благодарственном письме отметила, что дорожит дружбой и кровным родством с потомками великого Пушкина.
Русского гения в его юбилей чествовали в британском королевстве под патронажем наследника короны! Вышло в свет и полное собрание пушкинских сочинений на английском. Принц Чарльз содействовал уникальному труду – факсимильному изданию в России всех рукописей поэта из собрания Пушкинского Дома. И даже приезжал в Петербург, чтобы лично ознакомиться с автографами Александра Сергеевича.
Обширные кроны трех родословных древ: пушкинского, царей Романовых, английских королей, – причудливо переплелись, и внуки маркизы Нады и леди Зии, правнучек поэта, приходятся ныне троюродными братьями и сестрами детям королевской четы: наследному принцу Уэльскому Чарльзу, принцессе Анне, герцогу Йоркскому Эндрю и принцу Эдуарду.
В английское августейшее семейство – Дом Виндзоров – вошли и потомки поэта!
В одном пушкинском романе есть удивительные строки: «Говоря в пользу аристокрации, я не корчу английского лорда, мое происхождение, хоть я им и не стыжусь, не дает мне на то никакого права».
Знать бы Пушкину, что в числе его потомков будут лорды и бароны, маркизы и графини… И даже один из внуков, граф Георг Николай фон Меренберг, чуть было не увенчался короной Великого герцогства Люксембургского!
Ты венец утратил царский…
Падение Наполеона и появление на карте Европы, в самом ее центре, нового независимого государства – два взаимосвязанных события.
Судьбу Великого герцогства Люксембургского решил Венский конгресс 1815 года. Правителем герцогства стал тогда Вильгельм (Виллем) I, представитель правящей династии Нассау-Оранских.
В истории крошечного государства было немало великих потрясений. Вокруг него разгорались жаркие политические дебаты: так в 1867 году, на международной конференции в Лондоне, был определен статус герцогства как наследственного владения Дома Нассау, и «вечно нейтрального»!
Со смертью Вильгельма III в 1890-м герцогская корона перешла к Адольфу Нассау, брату принца Николауса и. деверю графини фон Меренберг.
Клянясь отстаивать свободу и независимость своей страны, великий герцог Адольф произнес тогда свою знаменитую фразу: «Короли умирают, династии угасают, но народы остаются».
В начале XX века его племянник граф Георг фон Меренберг чуть было не стал великим герцогом Люксембургским, оказавшись единственным «мужским представителем династии», – у владетельного герцога Вильгельма, двоюродного брата Георга, не было сыновей. И над древним Нассауским родом, ведущим свою летопись со времен Карла Великого, – одной из его ветвей была королевская династия Оранских, – нависла угроза исчезновения.
1905-й стал годом потерь для внука поэта: в сентябре умер его отец принц Николаус, а в ноябре и дядюшка, великий герцог Адольф.
Люксембургский престол наследовал единственный сын великого герцога Вильгельм. От брака Вильгельма фон Нассау с португальской принцессой Марией-Анной рождались лишь дочери – одна за другой шесть очаровательных принцесс…
Встревоженный столь неординарной ситуацией в своем августейшем семействе, герцог Вильгельм в 1907 году внес в парламент вопрос о престолонаследии. Ведь по закону прекрасная принцесса могла примерить корону лишь в случае, «если угаснет последний мужской представитель династии». Вот тогда-то граф Георг фон Меренберг, по рождению принц Нассау (!), и заявил о своих правах на люксембургский трон и майоратные владения стоимостью в 50 миллионов марок.
Парламент страны вынес решение о невозможности наследования престола графом ввиду морганатического брака его родителей (ведь отец претендента был женат на «особе не из владетельного Дома»). Результаты того исторического голосования известны: семеро парламентариев голосовали за графа фон Меренберга, сорок один – против.
Но Георг не собирался сдаваться и обратился в суд Висбадена, где должен был решиться вопрос о майоратных владениях Дома Нассау. Этот суд был им проигран, но не бесславно: Люксембургский
Двор предложил внуку поэта ежегодную ренту в сорок тысяч марок и солидную денежную субсидию. Георг фон Меренберг, поначалу отвергнувший те условия, все же после долгих и, верно, мучительных раздумий от дальнейшей борьбы за герцогскую корону отказался. И не только от себя лично, но и от имени своих наследников. Хотя, по мнению знатоков династического права, граф фон Меренберг вполне мог выиграть процесс и стать правителем европейского государства, ведь сам великий герцог Адольф признавал брак младшего брата с дочерью поэта!
О перипетиях тех давних баталий с волнением следили и в Российской империи. В декабре 1909-го газета «Утро России» вышла с сенсационным заголовком: «Внук Пушкина отказался от своих прав на Люксембургский престол!»
Со смертью великого герцога Вильгельма в 1912 году мужское колено дома Нассау-Оранских угасло. И люксембургский трон после кончины венценосного отца наследовала старшая из его шести дочерей, Мария Аделаида.
И все-таки жаль, что на трон Великого герцогства Люксембургского так и не взошел внук Пушкина. Событие то стало бы апофеозом всех долгих и непростых отношений поэта с Домом Романовых. Внук царя русской поэзии на троне! История Европы могла стать иной…
Историческая несправедливость, допущенная в начале двадцатого века, на его исходе чуть смягчилась – Культурный центр в Люксембурге назван именем Александра Пушкина. А в городке Мерше воздвигнут памятник русскому поэту.
Забраться бы в Швейцарию, в глушь лесного кантона. Мир и ясность над озером, небо и горы, и звучный всему вторящий, настороженный воздух.
Исторические параллели: ровно за пятьсот лет до рождения русского гения, в благословенной памяти 1499-м, маленькая Швейцария стала независимой.
А в самый год появления на свет младенца Александра Пушкина в Швейцарских Альпах разыгрались военные баталии, имевшие судьбоносное значение и для России, и для всей Европы.
Русский император Павел I взял под свою защиту маленькое государство, торжественно провозгласив: «Мои войска идут в Швейцарию, чтобы защитить благополучие ее обитателей и вернуть им прежнее правление». В августе 1799-го армия Корсакова – 25 тысяч русских солдат и казаков – победоносно вошла в Цюрих, оставив и по сей день память о тех горячих днях в названиях цюрихских улиц.
1799 год отмечен в истории героическим переходом русской армии, ведомой через альпийские вершины Александром Суворовым. Любопытная деталь: будущий генералиссимус нашел в горах череп боевого слона, одного из тех, на коем совершал свой поход на Рим полководец древности Ганнибал. А ведь слон – тотемный символ прадеда поэта, выводившего свое родословие от «грозы Рима», слон – в фамильном гербе Абрама Ганнибала! Некогда именно темнокожий прадед Пушкина сыграл особую роль в судьбе полководца, уговорив отца юного Александра, своего приятеля, не чинить сыну препятствий в выборе им военной стези.
Не символично ли, что одному из участников славного суворовского похода, прапорщику Астраханского гренадерского полка Александру Юрьевичу Пушкину, пришла из Москвы в Швейцарию весть о рождении младенца, нареченного в его честь, – будущего поэта?!
Сердце Европы, маленькая Швейцария, исправно отсчитывает вот уже шестое столетие с точностью великолепного часового механизма. За истекшие века снискавшая славу страны самых дорогих часов, элитного сыра и шоколада. И еще – самой живописной в мире, своеобразного эталона земной красоты.
…Не раз любовался поэт идиллическим швейцарским пейзажем, гравированным на циферблате золотых карманных часов, что были подарены ему на празднике в Павловске в июне 1816 года. Награда предназначалась юному дарованию, лицеисту Александру Пушкину, за стихи «Принцу Оранскому», сочиненные им по случаю торжества – свадьбы будущего короля Нидерландов с великой княжной Анной Павловной.
Знакомый поэта, бывший лицеист Сергей Комовский, свидетельствовал в своих мемуарах, что поэт «удостоился получить от блаженныя памяти государыни императрицы Марии Федоровны золотые с цепочкою часы при всемилостивейшем отзыве». Но Пушкин не был бы Пушкиным, если бы подобострастно принял от вдовствующей царицы столь дорогой подарок. И, по рассказам, юный поэт то ли в ярости, то ли в расстройстве (ведь согрешил – написал стихи на заказ!) наступил на свои часы – «разбил нарочно об каблук». Видно, сделаны они были на совесть, что еще раз доказывает их истинное швейцарское происхождение, так как впоследствии часы исправно служили Александру Сергеевичу.
Эти же золотые часы работы всемирно известных швейцарских мастеров отсчитали и последние мгновения бытия русского гения: невесомые стрелки замерли на отметке 2 часа 45 минут пополудни 29 января 1837 года.
Наталия Николаевна подарила часы (надо полагать, ей нелегко было расстаться с семейной реликвией) на память о Пушкине Василию Жуковскому, – именно он, один из самых близких друзей поэта, и остановил их в то скорбное мгновение…
Пройдет не столь много времени, и пушкинским часам суждено будет совершить путешествие в Швейцарию и Германию с новым владельцем. Потом они окажутся у Гоголя, после кончины писателя перейдут к его сестре Ольге, от нее к племяннику Николаю Быкову. И когда тот женится на Марии Пушкиной, внучке поэта, часы станут общим семейным достоянием.
Мария Александровна в годы Гражданской войны отдала их в числе других памятных вещей в полтавский музей на хранение, оставив себе лишь цепочку от старинных часов. Ее она любила надевать на шею, поверх платья. Нарядной, с золотой цепочкой, и осталась она в памяти своего внука, москвича Георгия Галина, исследователя необычной истории фамильной реликвии, связанной с именами двух российских гениев: Пушкина и Гоголя.
В год столетия со дня смерти Пушкина его часы из Полтавы были доставлены в Москву, на юбилейную выставку, и затем вновь оказались в Северной столице, в доме-музее на набережной Мойки.
Золотые часы из Швейцарии, вобравшие в себя счастливейшие и самые горькие минуты жизни поэта.
Так уж исторически сложилось, что Швейцария всегда была отрадна русскому сердцу. Виды альпийской республики словно запечатлелись в сознании поколений соотечественников своей «картинностью»: озерами с прозрачной, ярко-салатного оттенка водой, сияющими белоснежными отрогами, живописными деревушками на горных склонах. Для русского путешественника увидеть Швейцарские Альпы – что для правоверного совершить хадж в Мекку.
Страну вечного мира и благоденствия подчас именуют Русской Швейцарией, но никто и никогда не называл Швейцарию Пушкинской. И все-таки такое государство, не отмеченное ни на одной политической карте мира, реально существует со всеми своими поэтическими атрибутами и символами.
Самая живописная в мире страна Швейцария так и осталась недосягаемой для Александра Сергеевича, впрочем, как и вся Европа.
Но знакомство поэта с уроженцами прекрасной страны состоялось довольно рано. Первый швейцарец, встретившийся Пушкину на жизненном пути, был его лицейский воспитатель Давид Иванович де Будри. «Будри, профессор французской словесности при Царскосельском Лицее, был родной брат Марату, – отмечал поэт в своих записках, – Екатерина II переменила ему фамилию по просьбе его, придав ему аристократическую частицу de, которую Будри тщательно сохранял…»
Известен и отзыв Будри об успехах своего воспитанника Александра Пушкина: «Он понятлив и даже умен. Крайне прилежен, и его очень заметные успехи столь же плод его суждений сколь и прекрасной памяти…»
Верно, не случайно в черновых вариантах «Евгения Онегина» «мосье Швейцарец» (именно он, а не «француз убогой», по изначальному замыслу, водил гулять в Летний сад юного героя) именован как «очень умный», «очень строгой», «очень важный» и даже «благородный».
Но вот факт, достойный удивления: прежде чем профессор Будри, брат пламенного якобинца Жана Поля Марата, начал обучать азам французской словесности в Царском Селе своего славного ученика, он был гувернером… Николеньки Гончарова, Николая Афанасьевича, в будущем отца Натали! И водил гулять своего воспитанника не по аллеям знаменитого петербургского сада, а по парку и рощам великолепного гончаровского имения Полотняный Завод. Первый «швейцарский след» в Калужской губернии.
И как знать, не благодаря ли стараниям «мосье Швейцарца» Николай Афанасьевич Гончаров получил прекрасное домашнее образование: в совершенстве владел французским, немецким и английским языками, играл на скрипке и виолончели, отдал дань стихотворчеству. Любовь к поэзии, литературе, искусству, языкам, заложенная с ранних лет, передана была впоследствии Гончаровым-отцом и собственным детям. И, конечно же, любимице Таше, которой в будущем доведется побывать и в Германии, и во Франции, и в Швейцарии.
Так уж случилось, что имена двух швейцарцев – С. Вольфа и Т Беранже – роковым образом вошли в летопись последних дней жизни Пушкина: именно в их кондитерской, что на углу Невского проспекта и набережной Мойки, встретились Александр Пушкин вместе со своим секундантом Константином Данзасом. Выпив по стакану лимонада, они сели в сани, и лошади помчали их к Черной речке…
В пушкинских мечтах о путешествиях в чужие земли достало места и Швейцарии, – к слову сказать, не из такого уж безмерно великого числа государств, что дразнили воображение поэта. «Физически красивой» представлялась ему маленькая заоблачная республика.
Национальных колоритных «вкраплений» в пушкинской поэтике не столь уж много, но они есть: «швейцарский сыр», «величавые швейцарские коровы», звенящие «своими колокольчиками», картины со швейцарскими пейзажами. Именно в такую картину, представлявшую «какой-то вид из Швейцарии», разрядил свой пистолет «двумя пулями, всаженными одна на другую», пушкинский Сильвио…
Ах, как страстно желал Александр Сергеевич увидеть швейцарские красоты собственными глазами, сколько разговоров было о стране, где запросто бывали его друзья Николай Карамзин, Петр Чаадаев и Василий Жуковский!
«Говорят, что Чаадаев едет за границу – давно бы так; но мне его жаль из эгоизма – любимая моя надежда была с ним путешествовать…»
И в письме брату Левушке, отправленном опальным поэтом из Михайловского, отзвуки тех мечтаний: «Когда ты будешь у меня, то станем трактовать о месте пребывания Чаадаева». А много позже, уже из Болдино, просит жену: «Коли увидишь Жуковского, поцелуй его за меня и поздравь с возвращением и звездою
Необычно: Пушкин не называет страну, будто название им зашифровано, но во всех посланиях речь идет о Швейцарии.
Об альпийской республике Пушкин не единожды упоминает в своей статье «Вольтер», посвященной переписке великого философа с президентом де Броссом и увидевшей свет в 1836 году в «Современнике»:
«Вольтер, изгнанный из Парижа, принужденный бежать из Берлина, искал убежища на берегу Женевского озера…»
Там же есть и весьма примечательные строки, обращенные к Вольтеру, о необходимости жить на родине «по двум важным причинам: во-первых, потому что надобно жить у себя дома, во-вторых, потому что не надобно жить у чужих».
Но звучит этот, вероятней всего вымышленный, совет оправданием за собственные несбывшиеся путешествия в «чужие края».
А вот знакомство швейцарцев с поэтом состоялось при его жизни: в 1832-м в Женеве вышел журнал со статьей «Александр Пушкин». Но еще ранее петербурженка Елизавета Вейкарт адресует в Швейцарию письмо: «Александр Пушкин только что сочинил новую поэму, озаглавленную “Руслан и Людмила”, – делится госпожа Вейкарт с приятельницей. – Говорят, что она прелестна. <…> Как только смогу, я Вам пришлю экземпляр. Вы будете иметь удовольствие заставлять эхо Швейцарии повторять звуки Вашей родины»
Эхо в Альпах «повторяло» пушкинские строфы весной 1820-го, в то самое время, когда их автор держал путь из Петербурга в Екатеринослав.
Швейцария – своего рода заповедник, «терра инкогнита» для пушкинистов. Какие находки, связанные с именем русского гения, могут таиться здесь, в частных коллекциях и архивах? Вероятность мала, но все же она есть. Ведь привез же в Россию, и совсем недавно, швейцарец Кристофер Муравьев-Апостол, потомок русского декабриста, автограф неизвестного письма своего предка, отправленного из каземата Петропавловской крепости в январе 1826 года.
Не столь уж давно в Лозанне, в доме Сергея Лифаря, хранились письма Пушкина своей Натали, невесте и жене.
Натали, к тому времени генеральша Наталия Ланская, осень 1861 года провела на берегу Женевского озера. Но была ли она счастлива, оказавшись в красивейшем уголке земли? Там, в Женеве, в сентябре, застала ее горькая весть из России о кончине отца Николая Афанасьевича Гончарова. Тогда же Наталия Николаевна надела траурное платье, и черный цвет стал отныне единственным для всех ее нарядов. Как вспоминала ее дочь, она и «по окончании траура сохранила привычку ходить в черном, давно отбросив всякие претензии на молодость».
Все же осень в Женеве оказала на Наталию Николаевну самое благотворное воздействие: она окрепла физически, и кашель, не дававший ей покоя в Петербурге, почти исчез. С берегов Женевского озера путь семейства Пушкиных-Ланских лежал на юг Франции, к лазурным берегам Средиземноморья. И более в романтическом швейцарском городе Наталии Николаевне побывать не довелось…
Спустя семь лет (прекрасной Натали уже не было на свете) в Женеве родилась ее внучка Софи, в будущем графиня де Торби и супруга великого князя Михаила Романова. Правда, графиня избрала для жизни иную страну и стала подданной Ее Величества королевы Великобритании Виктории.
И еще одной внучке поэта, Вере Пушкиной, посчастливилось увидеть швейцарские красоты: вместе с мужем генералом Сергеем Мезенцовым путешествуя по Швейцарии, поднималась она на вершины сияющих Альп.
С какой верой и надеждой уповал поэт на добрую память будущих своих потомков! От мощного родового пушкинского древа, берущего истоки на древнерусском севере и южном абиссинском нагорье, протянулась ветка в старую добрую Европу – в «маленькую мещанскую республику», как однажды назвал Швейцарию поэт.
Швейцарская ветвь поэта, укоренившаяся ныне в Базеле, – следствие пылкого романа русского венценосца Александра II и красавицы-княжны Катеньки Долгоруковой. Взрыв на Екатерининской набережной, гибельный для императора, станет спасительным для второй, тайной, семьи русского самодержца. Истекающий кровью, смертельно раненый Государь будто прикрыл собой возлюбленную супругу, малолетних детей, будущих внуков и правнуков. Революционная Россия не пощадила бы отпрысков державной фамилии, хоть и сокрытой под другой – Юрьевских, как не пощадила почти всех Романовых. Вряд ли спасло наследников императора от верной гибели и то необычное обстоятельство, что одновременно они являлись и потомками Александра Пушкина…
Своему знакомству с графиней Лорис-Меликовой, наследницей императора и поэта, я обязана. Екатерине Юрьевской. Нет, не княгине, супруге русского самодержца, а молодой и не менее очаровательной избраннице Светлейшего князя Георга Юрьевского. Всё-таки жизнь изобилует странными совпадениями. История описала круг радиусом почти в полтора столетия, чтобы вновь даровать правнуку Александра II умницу и красавицу Екатерину Юрьевскую.
Катарина, так звучит ее имя, с самого детства испытывала неизъяснимую тягу к России, довольно странную для швейцарской девочки. Повзрослев, она решила всерьез изучить русский язык и поступила в Цюрихский университет. По совету друзей с предложением о совместном российско-швейцарском проекте она обратилась к Георгу Юрьевскому, встретилась с ним и вскоре… стала его женой.
Как-то в разговоре с Катариной я посетовала, что моей давнишней мечте встретиться с потомками Пушкина из Базеля, видно, не дано осуществиться. Добраться туда, хоть это и не столь далеко даже по швейцарским меркам, не успеть по времени, швейцарская виза выдана мне всего лишь на пять дней – таков срок моей командировки.
Катарина загадочно улыбнулась:
– Я попробую Вам помочь…
И в самый последний мой уже и не день, а вечер в Швейцарии, в апреле 2005-го, именно она попросила свою родственницу по мужу Натали Лорис-Меликову приехать ко мне в маленький отель «Хиршен», что расположился на самом берегу Цюрихского озера.
Ровно в восемь вечера внушительных размеров «джип» припарковался на гостиничной стоянке – графиня приехала с европейской пунктуальностью.
Удивительно воочию увидеть человека, предков коего знаешь до сорокового колена, а о нем – ровным счетом ничего! Натали красива. Невольно хочется разглядеть в ее чертах схожесть с прекрасной тезкой и прапрапрабабушкой Натали Гончаровой-Пушкиной. Всё-таки гены красоты неистребимы, гончаровская кровь столь же сильна, как и пушкинская, африканская.
Графиня Натали любезно пригласила меня в гости, благо, от Майлена, где я остановилась, до ее дома недалеко, не более получаса езды. После замужества она переселилась из Базеля в маленький городок, что в окрестностях Цюриха.
Мчимся на полной скорости по пустынному вечернему шоссе. Зримая ассоциация: Натали-наездница. Она так же уверенно и лихо ведет свой черно-вороной «джип» по швейцарским дорогам, как некогда юная барышня Гончарова, давшая ей кровь, гарцевала верхом в полотнянозаводских рощах.
Мы едем в Маур (Maur). Дорога завораживает. Так и хочется воскликнуть вслед за восторженным Карамзиным: «Счастливые швейцары! (sik!) Всякий ли день, всякий ли час благодарите вы небо за свое счастие, живучи в объятиях прелестной натуры, под благодетельными законами братского союза, в простоте нравов и служа одному Богу?»
Верно, такая глубинная Швейцария, в стороне от модных туристских трасс, и живет в воображении русского человека. Но и у коренных ее обитателей есть «ностальгия» по той, романтической, Швейцарии, что отступает ныне под натиском великой урбанизации.
И графиня, сидящая за рулем, не устает восхищаться привычными для нее видами: далекими белоснежными отрогами Альп, деревушкой, раскинувшейся на холме, у самого озера, и дрожащими огнями на темной водной глади. Туман над озером похож на легкий приспущенный занавес, скрывающий живописные театральные декорации.
Натали извиняется за возможный домашний беспорядок, перезванивается с мужем по мобильному телефону, нежданный визит здесь особо не приветствуется, но для меня, гостьи из Москвы, – счастливое исключение.
Машина плавно останавливается у дома, и я прошу разрешения Натали сфотографировать ее у входа, на фоне пышно цветущих диковинных кустов.
Я уже знаю от Катарины, что Натали увлекается живописью, и, конечно же, мне не терпится взглянуть на работы прапраправнучки поэта.
Обладала ли художническим даром ее прародительница Натали Гончарова? Кто может ответить? Если судить по сохранившимся альбомным рисункам нескольких поколений Гончаровых, то – да. Лишь один набросок, сделанный, предположительно, рукой юной красавицы, в пользу этой версии.
В двадцатом веке снискала мировую известность и прославила свой род художница по имени Натали, Наталья Гончарова. (Ее прадед Сергей Гончаров – младший брат жены поэта, пользовавшийся особым доверием и любовью Пушкина.) Известна ее великолепная пастель «Полотняный Завод. Дом над прудом», созданная в числе других пейзажей в родовой усадьбе в 1908 году.
«Там я много работала… если бы Вы знали, что такое Полотняный Завод – та жизнь! Нигде, нигде на свете, ни до, ни после, я не чувствовала – такого счастия, не о себе говорю, в воздухе – счастья, счастливо-сти самого воздуха!» – много позже признавалась художница.
Долгие годы она жила во Франции, в Париже, и ныне ее авангардная живопись украшает самые знаменитые в мире музейные и частные коллекции. В биографии художницы Натальи Гончаровой, «амазонки русского авангарда», есть и «швейцарская» страница: в 1915 году она поселилась на берегу Женевского озера, в Уши (Ouchy), где работала над эскизами костюмов и декораций к балету Игоря Стравинского «Свадьба».
И вот – Натали-третья! Словно замкнут некий географический треугольник: Полотняный Завод – Париж – Цюрих.
Стены просторной гостиной, спальни, детской сплошь увешаны живописными композициями – яркими, смелыми, экспрессивными.
Нет, Натали Лорис-Меликова не профессиональная художница, но и любительницей ее назвать трудно. Страсть к живописи проснулась внезапно, будто снизошло озарение. Почему она начала рисовать? Наверное, правильнее было бы поставить вопрос иначе – почему она не могла не рисовать?
– Думаю, это способ самовыражения. Хочется выплеснуть свои эмоции, впечатления на белый холст, а там они сами собой трансформируются в яркие мазки.
Натали явно ждет моей оценки. Я не искусствовед, и мне трудно судить об эстетической ценности ее картин. Но в них, как и в названиях, доминирует поэтическое начало. Да и белое полотно так сродни чистому бумажному листу.
Из детской, заслышав разговор, выглянули две симпатичные девчушки. Сестры-погодки – Софи и Сесиль. Обычные швейцарские девочки, ходят в начальную школу, ухаживают за домашними хомячками, рисуют принцесс и играют в куклы. И не подозревают, какая мощная сень родового древа хранит их.
В доме – родной язык французский. Жаль, что ни сама Натали, ни ее дочери, ни сестры, ни брат не владеют русским. В отличие от отца и бабушки Натали. Бабушку Ольгу она помнит хорошо, ведь когда та умерла, девочке шел двенадцатый год. В детской памяти бабушка осталась строгой, властной, но и справедливой.
Позже, в юности, о необычном фамильном древе рассказал Натали отец: Георг, сын Георга фон Меренберга и Светлейшей княжны Ольги Юрьевской, даст начало «немецкой» ветви, а его младшая сестра Ольга – «швейцарской». Полное имя девочки звучало так Ольга-Екатерина-Адда фон Меренберг (Екатерина – конечно же, в честь бабушки, светлейшей княгини Юрьевской), и приходилась она внучкой русскому царю и правнучкой великому поэту. Собственно, каждому последующему поколению прибавлялась почетная приставка «пра».
Долгое время Ольга жила с графиней Александрой фон Меренберг (в замужестве де Элиа), внучкой поэта, в Аргентине. Умирая, богатая тетушка завещала все свое состояние любимой племяннице.
В ноябре 1923-го Ольга венчалась с графом Михаилом Лорис-Меликовым. Свадьба была необычна – ведь узы брака соединили внучку Александра II и внука ближайшего сподвижника Его Величества, начальника Верховной распорядительной комиссии, подготовившего проект конституции, министра внутренних дел! Благородная армянская фамилия Лорис-Меликовых вплелась в фамильное древо Пушкиных-Романовых-Гончаровых.
Александр Михайлович, отец Натали, – единственный сын графской четы.
«Правда, – сетует Натали, – фамилия Лорис-Мели-ковых в Швейцарии на грани исчезновения. Ее унаследовал лишь брат Михаил». Две ее сестры, Анна и Доминика, вышли замуж и сменили фамилию. И дочери Натали, как то и принято во всем мире, носят фамилию своего отца.
Иоганн Диербах (Dierbach), супруг Натали, встретил меня приветливо, будто добрую давнишнюю знакомую.
«Он добродушен, у него великолепный характер, с ним легко и просто, – признается Натали. – У Иоганна непростая родословная: наполовину он швед, наполовину – немец. На летние каникулы мы с детьми обычно едем в Швецию навестить наших родственников. А вот в России дочери еще не были».
Самой Натали довелось побывать на исторической родине лишь единожды – в Санкт-Петербург ее пригласила двоюродная тетушка Клотильда фон Ринтелен из Висбадена. Тетушка часто приезжает в Россию вместе с Николасом, средним из трех своих сыновей.
На память о первой встрече с Северной столицей остались фотографии в альбоме Натали, запечатлевшие счастливые и удивительные мгновения ее жизни…
Разговор зашел о пушкинских местах в России и, разумеется, о Полотняном Заводе. И верно, мой эмоциональный рассказ о старинной гончаровской усадьбе пробудил давнее потаенное желание Натали увидеть ее, и она тотчас стала строить планы предстоящей поездки.
Натали знала, что вскоре князь Георг Юрьевский едет в Москву. Ей тоже хотелось бы побывать в российской столице, но еще больше – в фамильном калужском имении.
С таким трудно произносимым на французском названием – «По-лот-ня-ный Завод».
… Мне довелось встретиться и с другой наследницей графского рода Лорис-Меликовых, старшей сестрой Натали – Доминикой.
Познакомились мы в Царском Селе в славный день 19 октября, в двухсотлетний юбилей Лицея.
Для Доминики это праздник особый, – ведь в ее роду двое лицеистов: Александр Пушкин и Михаил Лорис-Меликов. Самого первого и самого последнего выпусков – 1817 года и 1917-го!
Так получилось, что в разгар торжеств мы оказались совсем одни, рядом с лицейской «кельей» поэта. Разрешения спрашивать было не у кого, и Доминика, не раздумывая, «нырнула» под музейную ленту. Она долго стояла в крошечной комнатке, прижав к груди фотографию юного графа Михаила, любимого дедушки.
В Москве произошло событие, не оставшееся незамеченным: на Волхонке, в Музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина, открылась выставка «Парижские находки». Но подлинной ее сенсацией стали три миниатюры из Швейцарии!
Три персонажа, изображенные на них, связаны близкими родственными отношениями: зять, теща и тесть, и все они впервые возвратились на историческую родину из долгой «эмиграции». Правда, всего на три месяца, чтобы затем вновь вернуться в альпийскую республику, к своему законному владельцу, так и не пожелавшему раскрыть своего имени.
Загадка трех портретов – Александра Пушкина, Наталии Ивановны и Николая Афанасьевича Гончаровых – сопутствовала их появлению в
России. А еще прежде – во Франции, в коллекции Сержа Лифаря. Она будоражит воображение, рисует фантастические сюжеты, но в силу собственной же мифологической природы не может быть раскрыта, – будто краски, коими писались миниатюрные шедевры, изначально замешаны на некоей тайне. Подобно великой тайне трех карт, навечно соединенной с образом пушкинской графини из «Пиковой дамы». По неизъяснимому стечению событий и обстоятельств и на сей раз имя графини, только теперь графини из Швейцарии, всплывет в истории трех бесценных миниатюр.
Нынешний владелец исторических миниатюр пожелал остаться инкогнито. А вот имя их последней владелицы известно – графиня Лиллан Алефельд, вдова Лифаря. Ей после смерти мужа достались все пушкинские реликвии, хранившиеся в их доме в Лозанне, в том числе и гордость коллекции Лифаря – письма поэта к невесте.
«Пушкин был и навсегда останется моей радостью, солнечным лучом в моей жизни. Как теплота материнской ласки, он дорог и близок моему сердцу. Он согревал меня, утоляя мою духовную жажду», – так признавался сам Лифарь, кого при жизни называли «пламенным апологетом русской культуры в Европе».
Весной 1958-го вместе с балетной труппой театра «Гранд-Опера» Серж Лифарь должен был прилететь на гастроли в Москву. И уже послана была им телеграмма министру культуры СССР: «В день моего приезда в Москву был бы счастлив передать в Кремле некоторые драгоценные предметы русской культуры, относящиеся к Пушкину». Среди пушкинских реликвий, предназначенных в дар России, был и миниатюрный портрет поэта!
Но знаменитому танцовщику и балетмейстеру Сержу Лифарю советское посольство в Париже во въездной визе отказало.
В 1986-м Сергей Михайлович Лифарь скончался в Швейцарии, и вдова коллекционера стала наследницей всех реликвий – эпистолярных, библиографических, живописных, связанных с именем Пушкина.
Графиня Алефельд отнюдь не пылала той же страстью к русскому гению, как ее покойный супруг, но зато прекрасно понимала цену всех оставленных им сокровищ. С письмами поэта она с легкостью рассталась за миллион долларов (в 1988-м через аукцион «Сотбис» их выкупил Советский фонд культуры), а портретные миниатюры Пушкина и родителей его жены графиня продала иному владельцу, гражданину Швейцарии.
Парные портреты-медальоны супругов Гончаровых работы художника Е. Вуальтье (Voiltier), как полагают историки искусства, – поздние копии с известных миниатюр из Полотняного Завода, сделанные весьма профессионально на кости в конце XIX или в начале XX века. Но слишком уж отличаются они от оригиналов, если согласиться с подобной версией. (Подлинные же портреты-миниатюры Н.А. и Н.И. Гончаровых до недавнего времени хранились у их далекой наследницы, москвички Натальи Глебовны Гончаровой.)
Прекрасной даме с длинным романтическим локоном со временем суждено будет обратиться в капризную и деспотичную «маменьку Карса», а молодому красавцу с томным поэтическим взглядом – в больного, умственно исступленного и жалкого в своем одиночестве отца большого семейства.
Лишь Александр Пушкин – вне времени, судьба так и не позволит ему состариться. Его портрет и есть самая большая загадка. Написан ли он был при жизни поэта или то поздняя работа неизвестного художника – вот главный вопрос, что занимал маститых искусствоведов и музейщиков, призванных на него ответить.
Сомнения вызывают изображенные на миниатюре сюртук и галстук Александра Сергеевича: в 1820—1830-х годах сюртуки такого покроя уже не носили и галстуки так не повязывали. А Пушкин, хоть франтом и не был, но моде всегда следовал.
Итак, миниатюра с портретом поэта. Она оказалась в Париже и (счастливый случай!) попала в руки Сержа Лифаря. Вслед за другим великим собирателем пушкинианы, парижанином А.Ф. Отто-Онегиным, он с полным на то правом мог бы воскликнуть: «Тень Пушкина меня усыновила!»
«Однажды какой-то русский беженец принес… и продал за малую цену маленький портрет Пушкина. Не зная, чьей он работы, я бросился к А.Н. Бенуа. Без колебания А.Н. определил, что это миниатюра Тропинина», – так вспоминал Лифарь. К слову сказать, авторство Василия Тропинина опровергают ныне все исследователи, хотя сам портрет поэта и написан под впечатлением знаменитого тропининского.
Впервые фамильные реликвии Пушкиных-Гончаровых из коллекции Лифаря были представлены широкой публике на знаменитой парижской выставке «Пушкин и его эпоха» в 1937-м и вызвали там самый живой интерес.
…Явление швейцарского Пушкина в Москве. А ведь по легенде, прочно соединенной с миниатюрным портретом поэта (или не легенде?), Пушкин перед свадьбой подарил его Натали. Косвенные подтверждения тому и рамка старинной работы, обрамляющая медальон, и любопытное изображение на обороте портрета – змея, свернувшаяся в кольцо и кусающая свой хвост (древний символ любви, памяти, вечности) и надпись золотом: «Amour».
В фамильной галерее Пушкиных-Гончаровых из Швейцарии недостает лишь портрета Натали. Но это и доказательство, пусть не прямое, ведь и невеста могла подарить жениху свое прелестное изображение, что неведомая миниатюра всё же была!
Вспомним и редкостное свидетельство старой казачки Арины Бунтовой из Бердской слободы: Пушкин показывал ей портрет красавицы-жены. Именно оно дарит надежду на будущие открытия.
Профессор немецкой словесности Фридрих Гауеншильд был явно не в духе:
– Господин Пушкин! – обратился он к одному из учеников. – Какое невнимание! С огорчением вижу, как вы упорствуете в равнодушии к моему предмету. Ваши познания в немецком – весьма посредственные!»
Вряд ли кудрявый лицеист потупил взор, скорее раздражение Гауеншильда его позабавило: и учитель не был любим им, да и к немецкому языку не испытывал он никакого пиетета.
И все же в биографии Пушкина есть немецкая составляющая. И начинается она с места рождения поэта – части старой Москвы, именованной Немецкой слободой!
В Пушкине текла и немецкая кровь: его прапрабабушка фрау фон Альбедиль принадлежала к старинному немецкому роду, переселившемуся из Германии еще в XV веке. Ее дочь, Христина фон Шеберг, ставшая женой арапа Петра Великого Абрама Ганнибала, была немкой лишь наполовину. Темнокожий супруг Христины выписал из Германии студента-учителя, дабы дети его знали немецкий, – не чужой им язык. Так что в доме, где рос дед Пушкина, звучала немецкая речь.
Сам Александр Пушкин немецкий язык учил лишь в Лицее, знал его плохо да и не любил. В домашнем образовании с изучением немецкого был явный пробел, и потому в Лицее отметки по немецкой словесности и языку так низки.
Но судьба распорядилась весьма затейливо: стихи неуспевающего по немецкой словесности лицеиста в будущем зазвучат на языке Шиллера и Гёте!
Благодаря Вильгельму Кюхельбекеру, страстному поклоннику Шиллера, Пушкин еще в Лицее услышал имя немецкого романтика, прочитав его драмы и трагедии. Свидетельством тех давних поэтических бесед стали обращенные к другу пушкинские строки:
Так уж повелось считать, что Владимира Ленского его создатель наделил не только романтическими мечтами немецкого гения, но и его роскошными кудрями.
И все же у Ленского был реальный прототип – вечный романтик, милый неудачник Кюхля.
«В понедельник мы все трое были у Балабиных. Я прочел там 2-ю главу Онегина. Это подало мне повод рассказать, как мастерски в Ленском обрисовал Пушкин лицейского приятеля своего Кюхельбекера».
Ведомо ли было о том самому Вильгельму Кюхельбекеру? Но в его дневнике сохранилась трогательная запись: «Читал я после обеда последнюю главу “Онегина”: в ней много чувства; несколько раз слезы навертывались у меня на глазах, – нет, тут не одно искусство, тут сердце, тут душа».
Как-то Кюхельбекер заметил, что вырос с Пушкиным, и «его знает наизусть». Верно, те же слова мог повторить и поэт.
Нет, самому Вильгельму Кюхельбекеру не довелось учиться на своей исторической родине, в прославленном и самом либеральном в Европе Геттингенском университете – рассаднике вольнолюбия и… поэтическом сердце Германии.
Не довелось и Пушкину. Хотя поэт Батюшков полагал немецкий университет, известный одновременно строгостью законов, панацеей для спасения таланта своего юного друга.
«Не худо бы Сверчка (прозвище поэта. –
Нет, не спасли. И дуэль, и смерть Ленского – не предвидение ли это собственной роковой судьбы?
Уж не читал ли своего любимого Шиллера и Вильгельм Кюхельбекер перед дуэлью с. Пушкиным? В юности, обидевшись на пушкинскую эпиграмму, Кюхля вызвал на поединок друга, избрав себе в секунданты Дельвига. Но Пушкину вовсе не хотелось участвовать в той странной дуэли, а уж тем более стрелять в Кюхлю. Первый свой выстрел он уступил обиженному приятелю, не забыв обратиться и к другому товарищу: «Дельвиг! Стань на мое место, здесь безопаснее». Взбешенный Кюхельбекер выстрелил, и пуля действительно пробила фуражку на голове Дельвига. Кюхля промахнулся, а Пушкин бросил свой пистолет. На том друзья и примирились.
Этот трагикомический эпизод не омрачил их дружбы, и Кюхельбекер боготворил Пушкина до своих последних дней.
Не сожалел ли Пушкин, что так и не довелось ему прочесть немецкого гения в оригинале? Поэтому и просил друзей прислать ему драмы Шиллера во французском переводе. Но знаменитые баллады читал, благодаря блестящим переводам Жуковского, на русском.
Как знать, не появись во Франкфурте-на-Майне в 1749 году (ровно за 50 лет до рождения Пушкина!) младенец Иоганн Вольфганг Гёте, пушкинская поэзия несколько поблекла бы, что-то важное в ней, быть может, было утрачено…
«Ангел романтической поэзии», – так немецкого классика, кроме Пушкина, не называл, пожалуй, никто. Гении – родня друг другу. У Пушкина, помимо величественного фамильного древа, есть и своя особая родословная, идущая от корней французской, итальянской, английской, испанской, немецкой поэзии.
За двадцать лет до рождения Пушкина имя Гёте как сочинителя «Вертера» уже звучало в России. «Страдания юного Вертера» – поистине культовая книга в XIX столетии: вначале ею зачитывались немецкие фройлейн, затем – русские барышни. С любимым романом не расставалась и пушкинская Татьяна:
Вертеровские страсти были перенесены и на благодатную русскую почву. И сколько же скрытых опасностей, таившихся в немецком романе, подстерегало доверчивых читательниц!
Свою милую Татьяну автор уберег от возможных бед. Но в жизни случались подлинные несчастья: некая немецкая мечтательница утопилась в реке Ильм с заветным томиком «Страданий…». И произошло это в окрестностях Веймара, совсем неподалеку от охотничьего домика Гёте. Создатель литературного шедевра был весьма опечален этой трагедией и, полный сострадания, воздвиг романтический памятник девушке из Веймара, что так страстно умела любить.
Гёте – это тоже «наше всё» для Германии, как и Пушкин для России. Ему было под силу поднять немецкую поэзию на небывалую высоту, создать бессмертные шедевры: драму «Фауст», романы «Страдания юного Вертера», «Вильгельм Мейстер». Он – литературный современник Пушкина. И в каком-то смысле его учитель.
Гёте приступил к «Фаусту» задолго до появления на свет младенца Пушкина, закончил же труд за несколько лет до гибели русского поэта. Ему было даровано творческое долголетие – он смог завершить почти все свои начинания. Пушкину судьба для развития его гения отпустила слишком короткий срок.
Гёте – кайзер немецкой поэзии, как Пушкин – царь русской. Оба они – Пушкин и Гёте – поэтические монархи. Их именами названы целые эпохи в культуре двух стран: пушкинская эпоха в России и гётевская – в Германии.
Немецкий классик и русский гений связаны особым поэтическим родством. Пушкин называл Гёте «нашим Германским Патриархом», а бессмертный «Фауст» вдохновил поэта на создание собственного творения «Сцены из Фауста». Совершенно оригинального и не повторявшего ни одного отрывка из «Фауста».
Удивительная метаморфоза – Пушкин «привил» Фаусту незнаемую на Западе «болезнь» – русскую хандру: «Мне скучно, бес…», вдобавок, от поэтических щедрот, наделив его онегинскими чертами.
Доктор Фауст надолго завладел воображением поэта, он хотел вывести его героем в своих поэмах и повестях, но отзвуки неосуществленных замыслов остались лишь в планах и черновых набросках. (Стоит заметить, что в домашней библиотеке поэта хранилась книга – собрание немецких легенд о докторе Фаусте, «знаменитом чародее и чернокнижнике».)
«Сцены из рыцарских времен» – это плод пушкинского увлечения историей Средневековья Западной Европы, и Германии в том числе. Незаконченная пьеса написана Пушкиным в августе 1835 года, в ней, по замыслу автора, должен был появиться и Фауст. Поэт выбирает одну из легенд, где Фаусту приписывается изобретение книгопечатания: «Пьеса кончается размышлениями и появлением Фауста на хвосте дьявола (изобретение книгопечатания – своего рода артиллерии)».
В пушкинских признаниях нет и следа зависти к создателю «Фауста»:
«Есть высшая смелость: смелость изобретения, создания. – такова смелость Гёте в “Фаусте”».
«Читаю Библию, Святой Дух иногда мне по сердцу, но предпочитаю Гёте…».
«В “Фаусте” больше идей, мыслей, философии, чем во всех немецких философах… Это философия жизни».
«Благоговею пред созданием Фауста…»
Но не удивительно ли, что и самому Пушкину довелось примерить маску гётевского героя? Сценическое действие разворачивалось в тверских усадьбах: Малинники и Берново, в городке Старица; место действия – январь 1829-го; исполнители главных ролей – Пушкин, его приятель Алексей Вульф, Катенька Вельяшева, Нетти и Евпраксия Вульф; в роли «статисток» – уездные барышни.
«В Крещение приехал к нам в Старицу Пушкин, – записывает в дневнике Алексей Вульф. – С ним я заключил оборонительный и наступательный союз против красавиц, отчего его и прозвали сестры Мефистофелем, а меня Фаустом. Но Гретхен (Катенька Вельяшева), несмотря ни на советы Мефистофеля, ни на волокитство Фауста, осталась холодною; все старанья были напрасны».
…В 1830-х «Фауст» ещё не был переведен на русский, и молодой поэт Эдуард Губер взял на себя этот труд. Работа близилась к концу, но однажды из-за придирок цензуры Губер в порыве гнева разорвал уже готовую рукопись – итог пятилетних трудов! И только Пушкин смог убедить его вновь приняться за перевод.
Но остались благодарные воспоминания Губера о «живом участии, советах и ободрении нашего поэта»: «…Под его надзором труд мой быстро продвигался вперед. Многие места перевода исправлены Пушкиным».
Свой перевод «Фауста», увидевший свет после смерти поэта, Эдуард Губер посвятил «незабвенной памяти А.С. Пушкина, благословившего на подвиг трудный».
Так что Пушкин в какой-то степени соавтор Гёте, ведь благодаря стараниям поэта «Фауст» зазвучал на русском.
Немецкий город Веймар, где обосновался создатель «Фауста», стал поэтической Меккой для русских путешественников девятнадцатого столетия.
Достойный удивления факт: Гёте окончательно перебрался в Веймар в 1775-м, где при Дворе великого герцога Карла Августа Саксен-Веймарского, по остроумному замечанию одной писательницы, «правил духовной жизнью своих современников как собственным царством»; и по некоему стечению обстоятельств в том же году в далекой петербургской усадьбе Суйда, в семье русского африканца Абрама Ганнибала родилась его внучка Надежда, в будущем мать русского гения!
Свое паломничество в Веймар совершили многие русские писатели, художники, поэты, дипломаты. В их числе – близкие друзья и знакомые Александра Пушкина: Василий Жуковский, Зинаида Волконская, Орест Кипренский. Сохранились их воспоминания о встречах с Гёте, долгие беседы, где часто звучало имя Пушкина.
Князь Э.П. Мещерский полагал, что «выше всех знаменитостей, связанных с именем Веймара, – великая фигура Гёте обрисовалась в своих гигантских размерах… Гёте был настоящий микрокосм; он вмещал в себя мир, служил его храмом. Храмом Гёте был Веймар…»
Ну а сам Гёте в шутку называл Веймар «маленькой резиденцией, которая. насчитывает десять тысяч поэтов и несколько жителей».
Некогда Дмитрий Веневитинов, называя Гёте учителем, своим и Пушкина, словно предрек приятелю:
И Гёте услышал русского поэта.
Впервые в гостиной веймарского дома прозвучали пушкинские строки в ноябре 1820-го: Вильгельм Кюхельбекер читал стихи своего лицейского приятеля самому Гёте, а тот ободряюще кивал восторженному юноше из России. Его чуткое поэтическое ухо легко внимало музыке русского стиха.
Вильгельм с восторгом сообщает матери о столь значимом для него знакомстве: «Я видел бессмертного…» Веймар в ту пору сравнивали с поэтическим Олимпом – ведь там, на недостижимой для простых смертных вершине, обитал верховный бог, немецкий гений.
Вероятно, Гёте принял молодого паломника из России в память своих студенческих лет – ведь некогда он учился в одном университете с его отцом, Кюхельбекером-старшим.
Есть необычное доказательство поэтического родства Вильгельма Кюхельбекера с Владимиром Ленским. Следуя хронологической канве «Евгения Онегина», Ленский в начале 1820-х странствовал «с лирой» по Германии и не мог не посетить Веймар, дабы отдать дань уважения патриарху немецкой поэзии. Путь Ленского из университетского Геттингена в Россию – так полагают знатоки пушкинского романа, – должен был пролегать через столицу немецкого классицизма. Миновать Веймар было нельзя!
Вполне возможно, если бы Пушкин продолжил роман, то и Ленского неосторожные мечты довели бы до Сибири. Как и его реального прототипа Вильгельма Кюхельбекера! Почти по Гёте:
Осенью 1827 года Жуковский провел в Веймаре в гостях у Гёте три незабываемых дня. Во время дружеской беседы Жуковский прочитал ему пушкинскую «Сцену из Фауста» в собственном переводе на немецкий. Магический круговорот поэзии!
Растроганный до глубины души Гёте, просил своего русского друга оказать ему любезность: передать Пушкину, поэтическому собрату, так он называл русского поэта, на память гусиное перо. У Пушкина оно хранилось в кабинете в богатом сафьяновом футляре с надписью: «Подарок Гёте».
Никто доподлинно не знает, был ли в действительности сделан тот подарок. Но даже если это и легенда, то она несет глубокий символический смысл – великая поэзия не имеет границ ни земных, ни хронологических.
Известно, что Гёте собирался в Россию. Его занимали русская культура и история, и особенно – загадочная смерть «самого романтического императора» Павла I, им были уже составлены записки для будущей работы. Поэт с интересом расспрашивал о России своих знакомцев, побывавших в Москве и Петербурге. Мечтал увидеть северную страну и Шиллер. Да и сам Пушкин, так и не получив высочайшего позволения на поездку в Германию, с великой радостью отправился бы в немецкие «чужие края», совершив давно задуманный им «поэтический побег».
Не дано было встретиться поэтам в земной жизни.
Временные параллели: Шиллер умер в мае 1805 года в Веймаре; юный Александр Пушкин гостит в подмосковном имении Захарово у бабушки Марии Ганнибал.
Гёте умирает в марте 1832-го в Веймаре; Пушкин – живет в Петербурге (только что вышел в свет романс на его стихи «Я помню чудное мгновенье…»; в тот день поэт слушал концерт Гайдна – печальная весть из Веймара до Петербурга долетела не скоро).
Пушкин – дитя ко дню кончины Шиллера и зрелый муж, когда не стало Гёте.
Когда умер Шиллер, один из его почитателей горестно воскликнул: «Так себе что-то живет, а Шиллер должен был умереть!»
Эта скорбная формула равнозначно применима и к Гёте, и к Пушкину.
«Пушкин сделал одно из своих оригинальных замечаний:
– Мне хотелось бы встретить на том свете Данте, Шекспира, Паскаля, Эсхила и Байрона; и Гёте, если я его переживу.
Жуковский проворчал:
– Ты с ума сошел! Гёте старик и близится к смерти, а у тебя еще едва на губах молоко обсохло.
Пушкин рассмеялся:
– Вот нашел грудного младенца!.. Даже твой любезный Шиллер сказал, что любимцы богов умирают молодыми
Как скоро же исполнилось пушкинское пророчество!
В январе 1837-го из Петербурга в немецкий город Веймар летела царская депеша.
«Здесь нет ничего такого любопытного, о чем я мог бы тебе сообщить. Событием дня является трагическая смерть Пушкина, печально знаменитого, убитого на дуэли одним человеком, чья вина была в том, что он, в числе многих других, находил жену Пушкина прекрасной, притом что она не была решительно ни в чем виновата…»
«То, что ты сообщил мне о деле Пушкина, меня очень огорчило: вот достойнейший сожаления конец, а для невинной женщины ужаснейшая судьба, какую только можно встретить».
Великая княжна Мария Павловна, дочь императора Павла I, супруга наследного принца Карла Фридриха Саксен-Веймарского. Созидательница духовных мостов между маленьким Веймаром и двумя российскими столицами – Москвой и Петербургом. Именно русская великая княжна способствовала тому, что Веймар в первой половине XIX века стал центром искусств, «немецким литературным Олимпом». Мария Павловна, помимо титула великой герцогини, имела еще иной, более высокий: ее называли «средоточием умственной жизни Германии». Она была дружна с Гёте, именовавшим ее «добрым ангелом», поддерживала его интерес к русской литературе и поэзии.
Лишь одно упоминание о герцогине встречается в пушкинской переписке. Князь Вяземский в апреле 1828-го сообщает жене из Петербурга: «Веймарскую Марию Павловну ожидают сюда на днях». Пушкин также слышал эту светскую новость, так как в письме приятеля он приписал несколько строк княгине Вере…
Никогда не виданная поэтом столица Тюрингии вошла в летопись его жизни. Или, вернее, смерти. Через Веймар пролег путь дуэльных пистолетов, одним из которых был смертельно ранен Пушкин.
В декабре 1835-го французский посол барон Амабль-Гильом-Проспер-Брюжьер де Барант, направляясь к месту новой службы в Петербург, сделал остановку в Веймаре, остроумно именованном Гёте резиденцией, насчитывающей «десять тысяч поэтов и несколько жителей», где нанес визит герцогине. О чем и сообщил в Париж: «Великая герцогиня, сестра русского императора, приняла меня благосклонно. Вообще разговор проходил в благосклонном тоне, было явное намерение показать, что я встречу в Петербурге хороший прием».
Пара дуэльных пистолетов проследовала вместе со своим владельцем, французским послом, через самый поэтический город в Германии, чтобы вскоре оказаться на берегах Невы…
В личной библиотеке Марии Павловны хранились прижизненные пушкинские издания «Полтавы» и «Евгения Онегина». Возможно, эти книги держал в руках и Гёте.
Некогда, увидев во дворце Бельведер юную герцогиню Марию, Шиллер словно предрек: «Я ожидаю для нашего Веймара чудесную эпоху, если только она почувствует себя как дома».
Гёте почитал ее одной из совершеннейших женщин своего времени: «Великая герцогиня и умна, и добра. Она истинное благословение для страны». Быть может, Мария Павловна оправдала и тайные надежды своего друга, после кончины увековечив память его и Шиллера, двух великих граждан Веймара.
Именно она способствовала открытию в городе мемориальных музеев Гёте и Шиллера. И так уж распорядилась судьба, что покоится эта удивительная женщина на историческом веймарском кладбище вблизи двух великих могил: Гёте и Шиллер – в герцогской усыпальнице (там же похоронен и супруг Марии Павловны Карл Фридрих), а герцогиня – в русской церкви Марии Магдалины, возведенной по ее воле и примыкающей к мавзолею. Даже смерть не смогла разделить их высокой земной дружбы.
Еще при жизни Марии Павловны, в 1857-м, на Театральной площади Веймара, перед Национальным театром, появился бронзовый монумент Гёте и Шиллеру: два бронзовых гения держат в руках лавровый венок – один на двоих.
А в середине двадцатого века, в 1949-м, в год стопятидесятилетнего юбилея Александра Пушкина, на краю городского парка, рядом со старинной крепостной башней «Библиотектурм», открыт памятник российскому гению. И улица, что ведет к памятнику поэту, именована в его честь – Пушкинштрассе, название для русского уха непривычное, но в переводе не нуждающееся.
Веймар, единственный город в Германии, где воздвигнуты монументы трем величайшим поэтам мира. Поэтический тройственный союз под небом Тюрингии: Шиллер, Пушкин и Гёте!
К л о т и л ь д а
Граф, я рада, что имею честь
принимать вас у себя…
Г р а ф
Как она прекрасна!
Название курортного городка Висбаден единственный раз мелькает в пушкинской переписке. Один из приятелей поэта, поклонник «пресненской барышни» Лизоньки Ушаковой, пишет о намерении отправиться на висбаденские воды, чего «настоятельно требует» его пошатнувшееся из-за любовных перипетий здоровье.
Целебные горячие источники и принесли Висбадену славу курорта, и многие страждущие находили удовольствие лечиться здесь, наслаждаясь великолепными видами, мягким климатом Рейнской долины и проводя в приятной праздности дни. В Висбаден съезжались на воды аристократические европейские семейства, позднее «Северную Ниццу» стали осваивать и русские.
Вот о карлсбадских водах, более известных в России, Пушкин знал и напутствовал приятеля, отбывавшего в дальние края:
Но именно Висбадену, где никогда не бывал поэт, суждено будет стать хранителем его памяти: в летопись города с двухтысячелетней историей, форпоста Римской империи, вписана «пушкинская глава».
Не дано было знать поэту, что Висбаден, город земли Гессен, станет родиной его внукам и правнукам. Как и то, что имя одной из героинь (в пьесе «Сцены из рыцарских времен» – красавица Клотильда) будет носить его далекая наследница.
Клотильда фон Ринтелен – современная немка, с деятельным напористым характером. Она моложава, остроумна и энергична. Любит, когда ее называют на русский манер – Клотильдой Георгиевной.
Судьба с самого рождения заготовила ей необычную будущность. И эта необычность – в ее исторических предках. Гены московских и новгородских бояр, немецких герцогов, эфиопских князей и российских монархов соединились в ее родословии самым невероятным образом.
Ведь в Клотильде фон Ринтелен, праправнучке Пушкина и правнучке Александра II, течет кровь далекой прапра…бабушки фрау фон Альбедиль, принадлежавшей к старинному немецкому роду, и ее дочери Христины фон Шеберг, ставшей супругой «царского арапа» Абрама Ганнибала. И августейшей особы – немецкой принцессы Анхальт-Цербстской Софии-Фредерики-Августы, на русском троне – Екатерины Великой.
И как тут не вспомнить о «Бронзовой бабушке», статуе императрицы, некогда данной Наталии Гончаровой в приданое и ставшей причиной многих забот и волнений для Пушкина. Невероятные исторические парадоксы, столь любимые поэтом!
Немецкая ветвь пушкинского фамильного древа из века восемнадцатого протянулась в двадцать первый, на свою историческую прародину, к берегам Рейна…
Клотильда родилась в Висбадене, где прежде жили ее титулованные предки: прабабушка графиня Наталия Меренберг, в девичестве Пушкина, прадед принц Николаус (Николай) Нассауский, бабушка Светлейшая княжна Ольга Юрьевская.
Родилась накануне войны Германии с Россией, в мае 1941-го, когда Вторая мировая уже полыхала в Европе. И ее отец граф Георг-Михаил Александр фон Меренберг, внук русского царя и правнук поэта, был призван в ряды вермахта, на Восточный фронт.
Всё двадцатое столетие Германия словно обречена была воевать с Россией – две страны, связанные, казалось бы, столь неразрывными кровными и духовными узами, превратились в злейших на белом свете врагов.
Страдал от сознания своей вины перед Россией, отказываясь еще в Первую мировую сражаться с русскими, дед Клотильды, граф Георг Николай фон Меренберг, ведь он приходился зятем российскому императору и внуком русскому гению.
Восточный фронт пролег роковой чертой в истории ее семьи.
Отцу повезло: легкое ранение в белорусских лесах спасло его от «знакомства» со Сталинградом. Иначе покоиться бы ему ныне не в родном Висбадене, на старом фамильном кладбище, а в одной из безымянных немецких могил у Мамаева кургана, с березовым крестом и каской на нем.
Да и не увидеть бы, как взрослела, превращаясь в очаровательную девушку с миндалевидными глазами, его единственная дочь Клотильда.
Отец с ней не сентиментальничал, был строг. Ей надолго запомнились его уроки верховой езды: чуть согнула спину – легкий удар хлыстом, отпустила не вовремя удила, не подтянула подпруги – опять хлыст! Но такое воспитание в дальнейшем принесло свои плоды: Клотильде не раз приходилось достойно держать удары судьбы.
Из воспоминаний детства запомнилась тряпичная кукла, подаренная дедом Георгом. Он умер в мае 1948-го, когда Клотильде исполнилось семь лет. И стал последним, кто был удостоен чести быть погребенным в фамильной ротонде-мавзолее. Вместе со своей бабушкой герцогиней Паулиной фон Нассау и матерью графиней Наталией фон Меренберг.
Фамильная история, как дедушка Георг чуть было не стал великим герцогом Люксембургским, оказавшись единственным мужским представителем Нассауской династии, хорошо известна Клотильде. Тогда морганатический брак дочери Пушкина стал непреодолимой преградой на пути ее сына к люксембургскому трону.
Ольга Александровна, в замужестве графиня фон Меренберг, умерла ранее мужа, в августе 1925-го. Последним пристанищем для нее, как и для брата Георга, Светлейшего князя Юрьевского, стал русский некрополь близ церкви Святой Елизаветы на холме Нероберг. Могилы «царских детей» – так их здесь называют, – находятся под особым покровительством мэрии Висбадена.
Старое городское кладбище Альтенфридхоф упразднено в 1970-е годы, городские власти посчитали его прекрасным местом отдыха и разбили на этом месте парк – почти как в достопамятные советские времена!
Среди одиноких, чудом уцелевших надгробий величавым монументом высится мавзолей-усыпальница герцогини Паулины: грациозно-скорбные ангелы на куполе ротонды, каменные колонны, поддерживающие свод, и массивная мраморная доска с именами тех, чей прах покоится в усыпальнице.
… Говорят, Паулина фон Нассау была несчастлива в своей семейной жизни. Вторая жена великого герцога Вильгельма, весьма миловидная и молодая особа, она страдала глухотой, что служило супругу предметом насмешек над ней. Так что стены великолепного Бибрихского дворца, резиденции герцогов Нассау, помнят слезы бедной Паулины. Она родила великому герцогу сына Николауса (его старший брат Адольф, наследовавший титул отца, был рожден от первой жены Вильгельма и приходился Николаусу единокровным братом).
Вряд ли герцогиня Паулина одобрила бы, как и все Нассауские, выбор сына, да и девичья фамилия ее невестки – Пушкина – вряд ли что-либо для нее значила. Но так сложилось, что одни и те же мраморные ангелы на куполе ротонды склонили свои головки над их прахом.
На мемориальной доске их имена почти рядом.
Одна из висбаденских улиц, Паулиненштрассе, носит имя свекрови Наталии Пушкиной-Меренберг. Никогда ею не виденной. Как странно. Благодаря герцогине Паулине, равно как и ее державному супругу, на фамильном древе поэта произросла «герцогская ветвь». И еще раз подтвердила пушкинские строки, что «высшее общество. составляет во всей Европе одно семейство».
Паулина фон Нассау скончалась в июле 1856 года, незадолго до судьбоносной встречи своего сына.
Вот уж, верно, судьба. Ведь на коронационные торжества в августе того же года, по случаю восшествия на престол Александра II, должен был прибыть великий герцог Адольф Вильгельм Нассауский. Но так сложились обстоятельства, что вместо себя он отправил в Россию младшего брата Николауса. Сам герцог состоял в родстве с Домом Романовых: в 1844 году в Петербурге он венчался с великой княжной Елизаветой Михайловной, племянницей русского царя. Висбаденцы по возвращении в родной город великого герцога с юной супругой устроили новобрачным поистине триумфальную встречу. А в фамильной резиденции, Бибрихском дворце, иллюминированном и украшенном цветочными гирляндами, молодую чету ожидали роскошные покои.
Супружеское счастье было кратким – ровно через год после свадьбы, в январе 1845-го, девятнадцатилетняя герцогиня Елизавета умерла во время родов. С именем герцога Адольфа Нассауского связана история возведения первого на гессенской земле православного храма. В память почивших жены и младенца безутешный супруг воздвиг на холме Нероберг, откуда как на ладони виден весь Висбаден, церковь-усыпальницу «Во имя Праведныя Елисавет». Легкий, полный особого изящества золотоглавый храм словно парит над городом.
…Лучи света из-под купольного свода, где «водят» свой «небесный хоровод» двенадцать апостолов, падают на саркофаг, – юная герцогиня с чуть заметной детской полуулыбкой на мраморных устах возлежит на своем каменном ложе, – не пробуждая ее вечного сна.
Герцогиня Елизавета Нассауская. Это ее отцу, великому князю Михаилу Павловичу, младшему брату Николая I, Пушкин некогда сказал: «Мы такие же родовитые дворяне, как Император и Вы…»
Итак, принц Николаус отправился в путешествие в не чужую для него северную страну, где на одном из придворных балов повстречал дочь поэта Натали, женщину, как о ней отзывались современники, «лучезарной красоты».
«Если бы звезда сошла с неба на землю, она сияла бы так же ярко, как она, – восхищалась ею подруга Е.А. Новосильцова-Регекампф, – В большой зале становилось светлее, когда она входила, осанка у нее была царственная, плечи и руки – очертаний богини…»
Благодаря немецким архивам стало возможным установить время его пребывания в России: с конца июля до середины октября 1856-го. Как развивался любовный роман дочери поэта, встретившей своего отнюдь не сказочного принца? Кто может сказать ныне? Ведь Наталия Александровна в то время была замужем.
И все же, благодаря исследованиям немецких биографов принца Николауса и разысканиям самой Клотильды фон Ринтелен, открылись и такие неизвестные прежде биографические, а, возможно, и интимные подробности: принц Нассауский посетил Петербург еще и в 1864 году, проведя там несколько месяцев (с января по апрель). И весьма вероятно, что его приезд был обусловлен не только благим намерением навестить родственников, но и желанием встретиться с любимой.
… Выйдя замуж в шестнадцать лет за Михаила Дубельта, Натали вскоре разочаровалась в своем избраннике. Трое маленьких детей, светские пересуды, неопределенная будущность – ничто не могло изменить ее решимости расстаться с нелюбимым мужем. Не дожидаясь окончательного решения затянувшегося бракоразводного процесса, Натали уезжает в австрийское имение Бродзяны, к своей тетке Александре Фризенгоф, урожденной Гончаровой. В мае 1866 года ее супруг Густав упоминал о приезде племянницы:
«У нас две недели гостила Таша Дубельт со своей младшей дочерью, сегодня она уезжает, чтобы вернуться в Висбаден. Она не падает духом, молода, прекрасна, оживленна, как всегда. Однако ее положение далеко не розовое».
Осенью 1867 года Наталия Александровна (она все еще носит фамилию Дубельт) оказалась в весьма непростой ситуации.
Словно раскручивается некая спираль: события – невероятно дерзкие, вызывающие – производят небывалые волнения в Доме Нассауских. Мало того что Николаус объявляет о своей женитьбе (причем делает ложное заявление из благих побуждений, ведь невенчанная супруга носит под сердцем его дитя), но и сама Наталия спешит оповестить петербургский свет о важной перемене в своей жизни, – ее женская месть за несчастливое замужество, за нелюбимого Дубельта, за слезы и унижения, за все сплетни, интриги, косые взгляды (!) – гордо подписав послание: «Natalie de Nassau» (Наталия Нассауская).
Скандал разразился знатный, в него оказались втянутыми представители двух владетельных Домов: Нассауских и Романовых. Пришлось прибегнуть к влиянию великой княгини Елены Павловны, приходившейся Николаусу родной тетушкой!
Адольф, как глава семьи, всеми силами пытается предотвратить нежеланный для династии брак или хотя бы свести к минимуму последствия скандала.
Принц Николаус не может жениться на своей избраннице по одной простой причине – она так и не получила еще официального развода от первого супруга. Долгожданное свидетельство о разводе приходит лишь в мае 1868-го, а несколькими днями позже Наталия Александровна разрешается от бремени дочерью Софией.
(Так уж совпало, что в том же месяце, чуть ранее, в Доме Романовых пышно праздновали рождение цесаревича, будущего императора Николая II. Именно Софии, ровеснице царя, первой из внуков поэта, предстояло породниться с династией Романовых!)
Только в июле 1868 года гражданские супруги предстанут перед алтарем одного из лондонских храмов. И будут обвенчаны по лютеранскому обряду неким священником, известным своим либерализмом и веротерпимостью.
Сей факт в отечественных трудах о судьбах потомков поэта (то ли намеренно, то ли по незнанию) искажался – биография дочери Пушкина «причесывалась» на «благочестивый манер». Год венчания ее с принцем указывается как 1867-й! И тогда появление на свет маленькой Софии не противоречит законам нравственности!
Достойно удивления, как смело и дерзко брошен вызов свету Наталией Пушкиной! Сколь много было в ней воли, жизненной энергии и силы любви, чтобы суметь преодолеть все немыслимые препятствия и обрести такое выстраданное семейное счастье! Но какой дорогой для нее ценой! Ведь дети от первого брака – сын и две дочери – остались в России…
Нассауской Наталия Александровна не стала по ряду причин: и ее брак был признан морганатическим, да и само герцогство, в 1866-м аннексированное и присоединенное к Пруссии, превратилось в Нассаускую провинцию.
Титул графини Меренберг, по названию старинной крепости в окрестностях Висбадена, пожаловал ей принц Георг Валдек-Пирмонт, зять мужа.
После всех потрясений жизнь Наталии Александровны входит в обычное русло, она тихо живет в своем доме в Висбадене. С тех пор в этом курортном немецком городке имя Пушкина стало звучать особенно часто.
Одно из тех давних свидетельств – строки газетной хроники за 1899 год: «Висбаден. 26 мая. Сегодня здесь отслужена была заупокойная литургия по А. С. Пушкину. Русская церковь… была полна молящихся, среди которых находилась дочь Пушкина, графиня Н.А. Меренберг, и две внучки поэта».
Удивительно, но среди мастеров, принимавших участие в росписи великолепного иконостаса церкви Святой Елизаветы, есть имя и профессора Императорской Академии художеств в Петербурге фон Неффа, кисть которого запечатлела черты пушкинской Мадонны.
Наследница великого герцога Вильгельма, в честь коего названа главная улица в Висбадене, графиня Клотильда фон Меренберг, росла без бонн и гувернанток. Ей довелось испытать все тяготы жизни в поверженной и униженной Германии, послевоенное детство было тяжелым не только в России.
Их семью «уплотнили», поселив в их дом еще несколько семей беженцев. От тех времен на память остался ее детский портрет, написанный француженкой-эмигранткой. Особняк, где жил ее дед с семьей, разбомбили во время одного из налетов американской авиации, а вот вилла на Зонненбергштрассе, где почти сорок лет прожила ее русская прабабушка, счастливо сохранилась.
Правда, она давно уже не принадлежит семье, как и соседняя, где после свадьбы в Ницце поселились ее дед Георг с бабушкой Ольгой. (Позднее они обосновались на Паулиненштрассе в том, не уцелевшем ныне, доме.) До сих пор сохранилась решетчатая калитка в ограде, разделявшей две виллы, видимо, общение двух семей – матери и сына, – происходило довольно тесно и самым родственным образом.
Изящный трехэтажный особняк графини Наталии Меренберг, с балконом, колоннами и парадной каменной лестницей, отделен от улицы кованой чугунной оградой. Вилла стоит в глубине сада, заросшего магнолиями, рододендронами и необычными деревцами, сплошь усыпанными красными ягодами, – будто повисшими на ветвях хвои каплями крови…
Хотя дом давно уже не собственность потомков поэта, но он – зримое свидетельство былой жизни их прадедов.
– Моя прабабушка заслужила особую благодарность почитателей Пушкина, – убеждена Клотильда, – она позволила напечатать письма ее отца к матери. Первая их публикация сразу же стала событием мирового масштаба!
Послания поэта к невесте Натали Гончаровой, а затем и к жене – потаенный пушкинский роман в письмах, – хранились долгие годы в стенах этого дома.
Особняку на тихой улице суждено было стать Русским домом в Висбадене. Здесь, в гостях у дочери поэта, бывали многие известные ее соотечественники, в их числе и Иван Сергеевич Тургенев, приезжавший обговорить с ней лично условия публикации пушкинских писем. Визиты к графине не остались бесследными, – именитые гости делились своими наблюдениями и восторгами.
«Познакомились мы здесь с дочерью А.С. Пушкина Натальей Александровной, она очень к нам мила, – пишет Федору Достоевскому Анна Философова в январе 1880-го. – Ее фамилия графиня Меренберг, хотя она замужем за принцем Нассауским. Так странно видеть детище нашего полубога замужем за немцем. Она до сих пор красива, хоть ей под 50 лет! Дети у нее премилые, очень обходительна, а муж немец – добряк, чрезвычайно добродушный господин…»
Посещали дом дочери поэта и августейшие особы: великий князь Георгий Михайлович, кайзер Вильгельм I. Сохранились любопытные воспоминания Елизаветы Бибиковой, племянницы графини:
«Я видела тетю раз в жизни уже старухой, но за границей ее знали все коронованные особы во главе со старым императором Вильгельмом, который был ее поклонником. Тетка была остроумна, бойка и пленяла приезжающих в Висбаден разных немецких принцев; особенно ею восхищался император Вильгельм I. На званых обедах Вильгельм сажал ее рядом с собой. и когда его упрекали, что это не по этикету, Вильгельм отвечал, что он чествует в ней дочь великого Пушкина».
Не случайно «железный канцлер» Бисмарк, сподвижник кайзера Вильгельма, отзывался о своем монархе как о «старомодном, вежливом и обходительном джентльмене… с хорошим чувством здравого смысла, но поддающемся женскому влиянию».
Свои последние дни графиня Меренберг провела в доме дочери Софии в Каннах. Умерла она в марте 1913 года, отпевали ее в православном храме во имя Архангела Михаила. Память дочери поэта почтили русские соотечественники, оказавшиеся в то время на Лазурном Берегу, присутствовал на панихиде и король Швеции Густав V, свойственник графини по мужу. (Его августейшая матушка, до замужества принцесса София Вильгельмина Нассауская, – младшая сестра принца Николауса.) Из Франции последний путь Наталии Александровны лежал в Германию.
В некрологе, опубликованном в газете «Nassovia», упоминалось о любви графини к уединению: «Почившая графиня Меренберг мало отличалась в обществе, жила просто и слыла хорошей матерью своего семейства».
…Петербург – Висбаден; дача на Каменном острове – ротонда-усыпальница на старом немецком кладбище Альтенфридхоф.
Так просто прочерчен жизненный путь Наталии Пушкиной: от его начала до завершения. Но в эту точную графику вторглись таинственные знаки судьбы. В русском некрополе на холме Нероберг, возвышающемся над Висбаденом, есть неприметное надгробие с выбитой на нем редкой петербургской фамилией: Доливо-Добровольский, и покоится под ним сын владельца дачи на Каменном острове. Он родился в Петербурге в декабре 1824-го и умер в Висбадене в 1900-м, на пороге двадцатого века.
Вполне вероятно, Доливо-Добровольский-младший мог видеть Ташу Пушкину в младенчестве, а также встречаться с ней, уже графиней Меренберг, на висбаденском променаде либо в курзале.
Так неожиданно имя владельца дачи, где создавались пушкинские шедевры и где появилась на свет дочь поэта, запечатлелось в летописи немецкого Висбадена, в его «русской главе».
…Разбирая семейные бумаги после кончины отца (граф Меренберг скончался в январе 1965-го), Клотильда обнаружила старинный фотоальбом, принадлежавший ее прабабушке графине Наталии фон Меренберг. И много позже, получив приглашение в Россию, на пушкинские торжества, она приехала не с пустыми руками: бесценная реликвия была подарена ей музею-квартире поэта на Мойке.
Так уж случилось, что правнучка графини живет на соседней улице Рихард Вагнерштрассе, совсем неподалеку от фамильного особняка, словно своей привязанностью к родным местам утверждает незыблемость вековых традиций.
Сколько всевозможных благороднейших «пра» в ее родословии! Но Клотильда, хранимая столь могущественной «наследственной сенью», происхождением своим не кичится и ведет жизнь современной деловой женщины.
Клотильда фон Ринтелен – врач-психотерапевт. Профессионал высочайшего класса. И врачует людские души вот уже несколько десятилетий.
Она практична и основательна, что вовсе не исключает чувства сострадания к чужому горю и даже некоторой сентиментальности.
Оказавшись в Петербурге в начале 1990-х, она разыскала больницу, носящую имя ее прадеда Александра II. Клотильда была неприятно удивлена, увидев переполненные палаты, больничные койки в коридорах и какое-то всеобщее запустение. Но больше всего ей запомнился старик, дрожавший от холода под тонким бязевым одеяльцем…
Вернувшись в Висбаден, Клотильда приступила к решительным действиям: стала активно собирать лекарства, медицинское оборудование, теплые одеяла для петербургской Александровской больницы. (Верно, благотворительность – черта наследственная: ее прадед принц Николаус Нассауский снискал благодарность висбаденцев за помощь обездоленным и действенную поддержку Красного Креста.) Она нашла отклик в сердцах и простых горожан, и удачливых бизнесменов: помощь в Петербург шла не отдельными посылками, а целыми железнодорожными составами.
– В те непростые для России времена некий симпатичный молодой человек из Департамента по внешним связям мэрии Петербурга подписал важное для меня решение: мэрия брала на себя оплату гуманитарных грузовых перевозок из Германии. Этим молодым человеком был. Владимир Путин!
Недавняя встреча с ним, премьер-министром России, стала для Клотильды знаковой, и было это в Царском Селе, у памятника Пушкину, где 19 октября Владимир Путин приветствовал со славным лицейским юбилеем всех потомков поэта. И ее особо, как добрую знакомую и президента Немецкого Пушкинского общества!
В Петербурге Клотильда основала фонд «Александровская больница». Она любит этот царственный северный город, хотя однажды обмолвилась: «Мне порой очень грустно в Петербурге, ведь в нем погибли оба моих предка: царь и поэт…»
Впервые с немецкой праправнучкой поэта Клотильдой фон Ринтелен я встретилась в октябре 1991 года на праздновании юбилея Царскосельского лицея, в той самой аудитории, где некогда профессор немецкой словесности Фридрих Гауеншильд отчитывал своего ученика, кудрявого лицеиста Александра Пушкина, за нерадение к его предмету.
Судьба подарила меня еще одной памятной встречей с ней в октябре 2007-го. В ее родном Висбадене. И в ее доме.
Клотильда Георгиевна живет с мужем Энно (он тоже врач) и старшим сыном Александром; двое других – Николаус и Грегор – обзавелись своими семьями.
У нее трое внуков. Их имена и даты рождения по моей просьбе она записала на отдельном листке: «Юлиан Николаевич – 7 января 2003. Николай Николаевич – 17 ноября 2006. Фредерик Григорьевич – 11 декабря 2006».
Современные фотографии юного поколения фон Ринтелен гармонично вписались в интерьер гостиной, где на стенах давно уже заняли привычные места портреты их далеких предков: Александра Пушкина и принца Николауса Нассауского. А на книжных полках с фолиантами патриархов немецкой поэзии Гёте, Шиллера и Гейне соседствуют пушкинские томики.
Александр (он блестяще владеет русским!) недавно издал свою книгу, посвященную истории семьи Пушкиных-Нассауских-Романовых. На обложке – портреты красавицы-графини и ее принца: они неразлучны, как и прежде – в любви, в судьбе, в памяти далеких потомков…
Одна из самых дорогих реликвий для Клотильды – хранящийся у нее мраморный бюст ее прабабушки, где дочь поэта предстает во всем блеске молодости и красоты!
Но семейная реликвия редко находится дома, в гостиной, – она в музейной экспозиции[8]. Музей истории Висбадена совсем неподалеку от Бибрихского дворца, что красуется на берегу Рейна, и парадная лестница его помнит легкую поступь графини Меренберг, не раз бывавшей здесь со своим супругом на великосветских приемах…
Клотильда любит вспоминать о первом госте из России Ираклии Андроникове. Та знаменательная встреча произошла в 1967-м, более сорока лет назад.
Считалось, что в семье хранились пушкинские рукописи, но прочесть их никто не мог. Андроников объяснил тогда, что рукописи есть не что иное, как писарские копии писем Пушкина, сделанные, вероятно, еще при жизни Наталии Николаевны.
Ко времени встречи с Андрониковым первенцу Клотильды, сыну Александру, исполнился год. Гость поинтересовался:
– Имя дали в честь Пушкина?
Ответ Клотильды его удивил:
– Нет, в честь другого Александра.
Тем другим был русский император Александр II.
В памяти Ираклия Луарсарбовича осталась «высокая, с узкой талией, роскошными плечами и маленькой головой» молодая женщина. В ее облике он разглядел некое «сходство с женой Пушкина», а «в вырезе и изгибе ноздрей» – пушкинские черты.
Именно ему, замечательному исследователю, покорившему ее своим обаянием и влюбленностью в Пушкина, она и подарила интереснейший документ – свидетельство, выданное Наталии Дубельт в мае 1864 года на право жить с детьми отдельно от мужа, «основанное на Высочайшем повелении».
С детства Клотильда слышала о первой любви своей прабабушки: та страстно, со всем жаром юности влюбилась в князя Николая Орлова. Молодой человек также отвечал ей взаимностью, и дело шло к свадьбе.
Но… Неожиданно для всех Натали Пушкина вышла замуж за Михаила Дубельта. И никто не знал почему.
– Знаете, где был ответ? – Клотильда раскрывает настенный шкаф. – Да вот в этой коробке из-под посылки! Здесь хранился роман моей прабабушки Наталии! То были листы старой бумаги с готическим немецким текстом. Их моя тетя Александра де Элия, урожденная графиня фон Меренберг, прислала отцу из Аргентины. Наша радость – ведь мы думали, что получили ценную посылку от богатой тетушки и сможем теперь наладить нашу жизнь (время послевоенное, и жили мы бедно), – сменилась разочарованием: в пакете оказалась лишь кипа бумажных листов. Читать их никто не стал, и мой отец в расстройстве забросил ненужный подарок в шкаф, на антресоли!
Прошло много-много лет. Меня впервые пригласили в Россию, в город Пушкин, на юбилей Лицея, где учился мой великий предок. Странно: ему не давался немецкий, а я тогда не знала ни слова на его родном языке. Мне очень захотелось прочесть стихи Пушкина в подлиннике, и я начала брать уроки русского.
На рукопись она наткнулась случайно. И увидела, что некоторые слова написаны по-русски латинскими буквами! Значит, безымянный автор знал русский язык! Стала вчитываться в роман, разбирать фразы на старонемецком. И сделала открытие: автором романа была. Наталия Пушкина! Дочь поэта описала в нем свою молодость, историю любви и коварства. В те интриги, что плелись вокруг влюбленных, были замешаны тайная полиция, высшие чины царской России! И уж, конечно, сделано было все, чтобы расстроить брак Пушкиной с князем Орловым. И тогда юная Наталия из отчаяния и упрямства вышла замуж за Михаила Дубельта.
Вся эта история рассказана искренне, почти исповедально, от имени главной героини, носящей русское имя Вера.
Вот уж поистине книги имеют свою судьбу! Рукопись, обретенная в Висбадене, ныне переведена на русский, и публикация романа дочери Пушкина в России стала настоящей литературной сенсацией недавних лет! Да и сама жизнь Наталии Александровны, унаследовавшей красоту матери и вольнолюбивый страстный характер отца, так похожа на приключенческий роман…
А представление необычной книги состоялось в пушкинском музее в Москве, где Клотильда фон Ринтелен – всегда самая желанная гостья!
Издана книга и в Германии на языке оригинала. И все это благодаря энтузиазму далекой наследницы поэта.
…«Однако ж я ей обязан жизнию!» – эти последние строки пьесы Пушкин вложил в уста одному из ее героев, Францу, помилованному благодаря заступничеству «благородной девицы» Клотильды.
Верно, в слегка измененном виде те же слова могла бы произнести и сама Клотильда фон Ринтелен. Но и Александр Пушкин, подаривший жизнь своей праправнучке, обязан ей памятью!
– Когда Натали встретила на балу своего принца, они танцевали всю ночь напролет! – Клотильда не скрывает своего волнения. – Сколько потом было пересудов! Она выбрала свой путь и была счастлива с моим прадедом. И я не могу не быть бесконечно ей благодарной.
Разговор наш продолжился уже за ужином. И хотя Клотильда выглядела усталой после рабочего дня, но радушие ей не изменило. На столе шипели, источая дразнящие ароматы, жареные колбаски; муж Энно разливал по бокалам рейнское, а любимец семейства, упитанный бассет-хаунд, умильно поскуливал. За столом хозяйка развлекала всех смешными семейными историями. Показывала старые фотографии, письма. И вдруг заговорщицки мне улыбнулась:
– Сейчас вы увидите одну вещицу, которую я никому еще не показывала…
И в руке Клотильды кроваво-красными искорками сверкнула гранатовая подвеска.
– Это русская работа, и очень старинная. Мне досталось украшение от Элизабет фон Бессель, моей старенькой тетушки. Вот видите, какие необычно крупные камни – кабошоны, выложенные в виде креста!
Как появилась эта драгоценность у фрау Бессель, правнучки поэта? Клотильда может лишь предполагать, ясно одно: подарок перешел к ней от матери, урожденной Дубельт, а той в свою очередь от бабушки Наталии Пушкиной-Ланской.
Она не исключает, что редкостная вещица подарена Пушкиным жене в благодарность за рождение младшей дочери. Ведь от ожерелья, переданного ей от Нащокина, приятеля мужа, та была в восхищении, и Пушкин, чтобы доставить большую радость Натали, уже от себя преподнес и гранатовую подвеску! А та в свою очередь подарила ее дочери Наталии на рождение маленькой Таши Дубельт, Наталия Николаевна любила дарить внукам дорогие памятные вещицы, в том числе и драгоценности. Так гранатовая подвеска от Наталии-первой перешла к Наталии-третьей, внучке Пушкина. Наталия Дубельт, в замужестве фон Бессель, передала ее единственной дочери Элизабет…
Что ж, вполне жизненная версия. Но есть и другая.
История та началась в пензенской глубинке, а завершилась в Германии. Жизнь сама дописала неоконченный сюжет: роман любовный перерос в психологическую драму.
Итак, действующие лица:
Наталия Александровна, графиня фон Меренберг;
Елизавета Петровна Ланская, в замужестве Арапова, дочь Наталии Пушкиной-Ланской от второго брака; сводная сестра графини Меренберг;
Елизавета Николаевна, в замужестве Бибикова, ее дочь и автор меморий, она же – кузина Наталии фон Бессель;
Наталия Михайловна фон Бессель, урожденная Дубельт, внучка поэта;
Сильвестр Зенькевич, ссыльный поляк, управляющий имениями Араповых;
Александр Куприн – русский писатель.
Место действия: село Наровчат, имение Андреевка Пензенской губернии; немецкие города: Висбаден и Бонн.
Время действия: конец девятнадцатого – начало двадцатого века.
Даже если бы Куприн написал лишь «Гранатовый браслет», то и тогда, без сомнений, снискал титул величайшего русского писателя. Непостижимо, как история самой чистой и возвышенной любви, поведанная им, отразилась в судьбе родной внучки Пушкина!
Но обо всем по порядку.
Героиня любовного романа – Наташа Дубельт, названная в честь бабушки Наталии Николаевны, родилась в Петергофе в 1854 году. Детство ее счастливым назвать трудно, ведь с ранних лет ей довелось стать свидетельницей бесконечных родительских ссор и раздоров. Да и в юности она была лишена материнской любви…
Всего лишь несколько строк из воспоминаний Елизаветы Бибиковой:
«Дочь Натальи Александровны – урожденная Наталья Дубельт окончила институт, праздники проводила у деда и моя мать о ней заботилась.
Моя мать поселилась в деревне и ее взяла к себе. Жили в глуши, соседей не было, и Наталья тосковала».
И вот тут в ее безрадостную жизнь «беззаконной кометой» влетела Любовь.
Вновь слово рассудительной кузине Натали-младшей:
«В нее влюбился земский врач, ссыльный поляк, человек очень интеллигентный, образованный, но старше ее. Сделал ей предложение, мама запросила ее мать о согласии и просила помочь на приданое. Но тетка возмутилась и выписала ее к себе в Висбаден».
Роман, а то, несомненно, был любовный роман, чуть было не увенчавшийся счастливым замужеством.
Что вызвало тогда гнев графини Меренберг, после всех потрясений мирно живущей в тихом Висбадене? Чем так взволновало ее письмо из далекого Наровчата? Почему Наталия Александровна «возмутилась» и потребовала дочь к себе?
Ответ бесспорен: жених ее старшей дочери. История сохранила его имя: Сильвестр Мартин-Устин Зенькевич. Дворянин Виленской губернии, он был арестован в 1863-м по подозрению в подготовке восстания и выслан в глухую Пензенскую губернию. Да вдобавок был отлучен от церкви, что для католика явилось немалым испытанием! Но Сильвестр Зенькевич духом не пал. Благодаря блестящему образованию – за его плечами Сорбоннский университет, – стал управляющим имениями Араповых. Помогла ему в изгнании и дружба с сыном владельца усадьбы, Иваном Андреевичем. Видимо, не без участия Ивана Арапова Зенькевич был восстановлен в правах и в начале 1870-х освободился из-под строгого надзора полиции.
Но в глазах графини Меренберг будущий зять все равно оставался всего лишь ссыльным поляком, недостойным руки дочери!
…«Польский след» в «Гранатовом браслете». Он есть! Хозяйка дома, где снимал комнату несчастный чиновник со смешной фамилией Желтков, – полька, и своего квартиранта в разговоре с княгиней Верой называет «пан Ежий». Это к ней, доброй католичке, обращена последняя его просьба – повесить перед образом Мадонны гранатовый браслет, не принятый боготворимой им женщиной.
И вновь на страницах романа происходят «странные сближения». Трогательная сцена прощания: княгиня Вера пристально всматривается в лицо покойного…
Не хотел ли Куприн так потаенно соединить имена двух влюбленных: ссыльного поляка и внучки русского гения?
Но при чем здесь Куприн и его «Гранатовый браслет»? Мало ли таких историй могло случиться на просторах необъятной Российской империи?!
Да ведь и сам писатель родился в Наровчате! В августе 1870 года. Конечно, в силу своего нежного возраста (ему было лет пять-шесть, когда вокруг Натали Дубельт и Сильвестра Зенькевича разгорались нешуточные страсти) он не мог быть их свидетелем. Но о том несчастливом романе много позже, уже в Москве, куда юный Александр был определен в кадетское училище, рассказывала ему мать Любовь Алексеевна, происходившая из древнего татарского рода.
…По поверьям, гранат притягивает любовь, необычайную по накалу страстей. Магический камень влюбленных.
Так, может быть, гранатовую подвеску (с пятью драгоценными кабошонами!), ту самую, что извлекла из заветной шкатулки на Божий свет графиня из Висбадена, подарил невесте в преддверии свадьбы сам Сильвестр Зенькевич?!
На исходе девятнадцатого века гранатовый браслет метафизически трансформировался в гранатовую подвеску, таинственным образом «всплывшую» в Германии.
Академик Александр Цветков, знаток Куприна (и правнук Сильвестра Зенькевича!), убежден, что прототипом княгини Веры стала внучка поэта, а вовсе не госпожа Любимова, родственница жены писателя, в жизни которой случилась похожая любовная история. С юности он не раз слышал от матери, польки Софьи Хайновской, просившей сына (в который раз!) почитать вслух ее любимый «Гранатовый браслет»: «Ты ведь не знаешь, что твой прадед был влюблен во внучку Пушкина и пользовался взаимностью. И это с них Куприн списал сюжет».
Но почему тогда сам писатель, преклонявшийся перед «великой тенью Пушкина», о том нигде и никогда не обмолвился? По цензурным соображениям, полагает исследователь.
Ведь знаменитая повесть явилась откликом на запрещенную в России книгу «Не унывай», автор коей великий князь Михаил Михайлович посвятил своей любимой, графине Софи де Торби. Внучке поэта и сводной сестре Натали Дубельт!
Августейший автор выступил против осуждения высшим обществом морганатических браков. И хотя действие романа происходит в некоем загадочном королевстве, на его страницах повествуется история любви и женитьбы самого великого князя. Так что книга та, опубликованная в Англии, была у многих на слуху, а ее запрет в России лишь добавил популярности единственному литературному творению Михаила Романова. Именно тогда действовало негласное указание: романы с подобными сюжетами должны были подвергаться цензуре особого министерства при Императорском Дворе. Версия академика в ладу с хронологией: «крамольный» роман «Не унывай» увидел свет в 1908 году, а «Гранатовый браслет» – в 1910-м.
Брак Наталии Дубельт с опальным поляком, если бы и свершился, морганатическим не стал, – ведь ни жених, ни невеста не принадлежали к владетельным Домам. Скорее, их союз назвали бы мезальянсом.
Вероятно, будущего супруга, полковника прусской армии, подыскала для своей Наташи сама графиня Меренберг. Удачная партия для барышни из «медвежьего угла», по общему мнению. Но о какой любви могла идти речь? Ведь жених был старше избранницы почти на тридцать лет, – вот где неравный брак!
Внешне все выглядело благопристойно: заботливый супруг, дети, собственный дом. Натали фон Бессель казалась вполне счастливой в том кратком супружестве (длилось оно всего шесть лет, – столько лет было отпущено и жизни красавицы Натали с Пушкиным!). Но кто знает, как часто в мыслях уносилась она в забытую Богом Пензенскую губернию, вспоминая о былой возвышенной любви? И как ее отсвет вспыхивали кроваво-красные огоньки магических камней, волею безымянного ювелира сложенных в гранатовый крест.
Крест ее жизни, будто благодатным огнем опаленной Любовью…
Любовь стала для Наталии Дубельт спасением. Не случись романа в пензенской глубинке, не приняла бы ее матушка графиня Меренберг столь решительных мер, и как знать, она вполне могла повторить печальную судьбу своих близких: младшей сестры Анны, племянника Павла, тетушек Александры Араповой и Марии Гартунг, умерших от голода и болезней, сгинувших, кто в революционном Петрограде, кто в красной Москве…
Германии суждено было стать вторым отечеством для внучки Пушкина.
Некогда вдова поэта Наталия Николаевна вместе с дочерьми Марией и Наталией совершала путешествие по Германии – более всего из немецких городов ее восхитил Бонн. Вот лишь некоторые строки из ее писем в Россию:
«Посмотрим достопримечательности и окрестности Бонна, который мне кажется очаровательным, воздух великолепный».
«Я только что вернулась с прогулки, так как не захотела уехать из Бонна, не посмотрев его. Я им очарована, это один из красивейших городов из тех, что я видела. Я посвящаю эту неделю Бонну и его окрестностям».
«Ехали через Бонн. Восхитительный город …»
Ровно через тридцать лет ее внучка Наталия Дубельт оказалась в Бонне, идиллическом немецком городке с островерхими черепичными крышами и садиками на балконах, старой ратушей и Курфюрстским замком. Обосновалась там вместе с мужем, отставным полковником Арнольдом фон Бесселем.
«Я ее хорошо помню, – вспоминала Елизавета Бибикова, – она была пресимпатичная, живая, веселая и очень родственная. Я у нее была в Бонне в 1914 году».
В семействе Бессель было двое детей: сын Арнольд Николаус (он гордился близким родством с Пушкиным, владел русским языком и собирал портреты поэта) и дочь Элизабет.
В годы Второй мировой из-за своего русского происхождения правнук поэта не был послан на Восточный фронт, но в боях участвовал. В конце войны генерал-майор вермахта фон Бессель был назначен начальником лагерей для военнопленных во Франции, сам попал в плен к французам, где и погиб летом 1945 года.
Его сестра Элизабет, так и не испытавшая супружеского счастья, в одиночестве старела в родительском доме.
…Нет уже дома на Томасштрассе, 16, некогда принадлежавшего семейству фон Бессель, – современный Бонн заявляет свои права на заурядные городские кварталы. Свидетелями той былой жизни остались лишь величественная столетняя кирха из красного кирпича, служащая ныне пристанищем для обездоленных, да старое кладбище, где, верно, и похоронена Натали-младшая.
Знал ли Куприн о дальнейшей судьбе внучки Пушкина, прототипа своей героини, или то гениальное писательское предвидение? Ведь Бонн – город Бетховена! Время сохранило старинный дом, где появился на свет младенец Людвиг. А в середине девятнадцатого столетия благодарные горожане воздвигли прекрасный памятник композитору. В двадцать первом же имя Бетховена увековечили весьма необычно: в брусчатку, помнящую шаги немецкого гения, «вкраплены» его светящиеся портреты…
Не странно ли, что княгиню Веру влюбленный «телеграфист» Желтков чаще всего встречал. на «бетховенских квартетах»? И в предсмертной записке он просит ее помнить, что у «Бетховена самое лучшее произведение. L. van Beethoven. Son. № 2. op. 2. Largo Appassionato».
Необъяснимые параллели.
Бонн стал еще одним пушкинским городом в Германии. Необычное сочетание: в Бонне родился великий Бетховен – в Бонне появились на свет и правнуки Пушкина! В пушкинском наследии есть единственное упоминание о «музыкальном Бетговене», – так непривычно звучала в те времена славная фамилия. Бетховен и Пушкин. Прихотливо распорядилась судьба: в городе, освященном рождением немецкого гения, угасла жизнь внучки его русского собрата.
И как знать, не вдохновенная ли бетховенская соната, возродившая к жизни героиню «Гранатового браслета», звучала и в доме на Томас-штрассе в декабре 1926-го? Последним в жизни Натали фон Бессель.
Есть в том некая закономерность, что именно в Бонне, в памятном 1987-м, в год стопятидесятилетия со дня кончины поэта, возникло Пушкинское немецкое общество. Его создатель – доктор Рольф-Дитрих Кайль.
У него удивительная судьба. Как ни странно, но благодаря минувшей Второй мировой он обрел для себя Пушкина. Стал поклонником русского гения и его переводчиком. И случилось это в России, с которой воевала его страна.
В конце 1930-х произошло первое знакомство юного Кайля с русским поэтом, в памяти еще хранится имя его учительницы русского языка Елены Моравской. Помнит, как она читала «Сказку о царе Салтане…». Но время наступало совсем не сказочное: грянула война, и восемнадцатилетнего новобранца, призванного в действующую армию, отправили в Россию на Северный фронт.
До сих пор доктор Кайль счастлив тем, что ему не довелось сделать ни единого выстрела: он занимался радиоперехватом. В 1945-м попал в советский плен и долгие пять лет провел в лагерях для военнопленных: на Кольском полуострове, на Украине. Наступил год 1949-й, странным образом совместивший два юбилея: исполнялось сто пятьдесят лет со дня рождения Пушкина и двести лет – Гёте. Лагерное начальство (это был режимный лагерь на Украине близ районного центра с весьма подходящим названием Полонное), дабы не отстать от культурных веяний, предложило пленному Кайлю организовать вечер поэзии для его «соузников». Пушкинские томики без труда доставили в лагерь, а вот стихов Гёте не нашлось. Положение спасло то, что Кайль знал многие гётевские творения наизусть. Он помнит, как изумленно внимали его слушатели и пушкинским стихам, звучавшим на немецком.
Потом наступило долгожданное освобождение. Преподавал в Гамбургском университете, в Гамбургском университете, где защитил диссертацию о лирике Фета. Вступил в переписку с Борисом Пастернаком, послал ему несколько своих переводов и получил в ответ слова ободрения мастера и его собственную фотографию с дарственной надписью. В 1955-м бывший военнопленный посетил Москву с дипломатической миссией – как личный переводчик канцлера Аденауэра! И имел возможность лично познакомиться с высшим советским руководством: Булганиным, Молотовым, Хрущевым.
И все же дипломатическая стезя не стала главной в его жизни, все свободное время поглощал перевод пушкинских стихов и самого любимого творения поэта – романа «Евгений Онегин». Ныне признанного совершенным по точности, образности и тембру звучания. Поистине доктор Кайль – немецкий соавтор Пушкина!
Невозможно перевести на немецкий этот роман, сидя в кабинете. Доктор Кайль знает Россию изнутри, чувствует поистине загадочную (а уж тем более для немца!) русскую душу. Для точности и образности перевода, да и просто для души необходимо было ему видеть те уголки земли, где создавались божественные творения: простым паломником исходил он все тропы в окрестностях Москвы и Михайловского, Петербурга и Болдина, Яропольца и Гурзуфа, Бахчисарая и Пскова. В тиши российских усадеб и музеев постигал быт и атмосферу пушкинской эпохи.
Некогда Пушкин вывел четкую и образную формулу: «Переводчики – почтовые лошади просвещения». Доктор Кайль – ее ярый приверженец и последователь.
На книжных стеллажах в его рабочем кабинете соседствуют пушкинские томики (многие из них в переводе доктора Кайля!) с фолиантами немецких классиков, а гостиную украшают бронзовые бюсты Пушкина, Гёте и Гейне.
Он помнит наизусть давнюю просьбу любимого поэта: «Мне было бы весьма необходимо иметь книгу о Германии этого повесы Гейне».
Доктор Кайль любит вспоминать, как в гостях у него побывал академик Дмитрий Лихачев, – здесь же, в Бонне российский ученый отметил и свое восьмидесятипятилетие. Добрые отношения сложились и с праправнучкой поэта Клотильдой фон Ринтелен, она не раз приезжала к нему из Висбадена погостить.
Осенью 1993 года состоялось знакомство и с правнуком поэта: Григорий Григорьевич Пушкин был приглашен в Геттинген как участник международного пушкинского научного симпозиума. Доктор Кайль, сделав многозначительную паузу, торжественно объявил делегатам симпозиума, собравшимся на факультете славистики: «К нам приехал живой Пушкин!» Что тут началось! Зал стоя приветствовал Григория Пушкина.
Григорий Григорьевич обстоятельно поведал ученым об истории своей семьи, ее глубоких исторических корнях, о родственных связях с Германией. Кто-то из зала задал вопрос:
– А сами Вы пишите стихи?
– Нет, никогда. Мой прадед всем своим потомкам строго-настрого запретил баловаться стихотворчеством! Но однажды не удержался и написал.
– Прочтите! Прочтите! – послышалось со всех мест.
Григорий Григорьевич согласился:
И вновь зал разразился овациями, – очень уж понравился ученой публике немногословный остроумный человек, так похожий на своего великого прадеда!
Историческая справедливость восторжествовала: с кафедры прославленного Геттингенского университета, название которого обратилось всего лишь одной поэтической строкой в «Евгении Онегине», выступил правнук поэта, по праву родства носящий светозарную фамилию.
Доктору Кайлю не дает покоя тот же вопрос, что пушкинский Мефистофель задавал Фаусту:
Да, Пушкин в жизни был и необычайно счастлив, убежден доктор Кайль, и одновременно глубоко несчастлив.
Для его полного счастья и душевного спокойствия не хватало, пожалуй, одного – он никогда не бывал заграницей.
Я думаю, как обогатилась бы русская культура, и немецкая тоже, если бы Пушкину дарована была милость увидеть неведомые ему края! Как странно: его мечта осуществилась после жизни.
Некогда Орест Кипренский хотел представить портрет поэта в галереях самых известных европейских столиц. Но передвижная выставка, им задуманная, так и не состоялась.
А пушкинское посвящение художнику стало хрестоматийно известным.
Не перечесть всех городов в мире, где ныне «известен вид» поэта. А вот из немецких Пушкиным упомянут лишь Дрезден. Список можно продолжить: это Веймар и Дюссельдорф, где воздвигнуты памятники поэту, это Бонн, где живет блестящий переводчик и создатель Немецкого Пушкинского общества доктор Рольф-Дитрих Кайль, и, конечно, Берлин.
И все же самый пушкинский город в Германии – Висбаден. Вот уже третье столетие соединен он с русским гением кровными узами родства. Немецкий город земли Гессен с «пушкинской кровью».
Эта немецкая земля давно уже стала русской в самом прямом смысле: и фактически, и духовно. Сколь много русских голов сложено здесь в земле Гессен на юге Германии, в знаменитом курортном городке Висбадене. У каждого, кто покоится на холме Нероберг, свой скорбный путь на эту вершину.
Близ пятиглавого храма Святой Елизаветы, словно вознесшегося над городом, на русском погосте покоятся друзья и знакомцы Пушкина: Никита Всеволожский, княгиня Голицына, Николай Корф, брат лицеиста Модеста Корфа, Варвара Петровна, княгиня ди Бутера. Есть здесь надгробие тезки поэта генерал-майора Александра Сергеевича Пужинского, родом из 1799-го, пушкинского, года!
Никита Всеволожский – баловень судьбы, «счастливый сын пиров» и «лучший из минутных друзей» Пушкина. Под плитой серого гранита навеки упокоился тот, кто унес с собой в небытие образ живого Пушкина. Это к нему, к его памяти взывал поэт: «Не могу поверить, чтоб ты забыл меня, милый Всеволожский – ты помнишь Пушкина, проведшего с тобой столько веселых часов – Пушкина, которого ты видал и пьяного и влюбленного, не всегда верного твоим субботам, но неизменного твоего товарища в театре, наперсника твоих шалостей…»
Знакомство поэта с Всеволожским началось в Коллегии иностранных дел, где они оба начинали службу (Пушкин сразу же после выпуска из Лицея), продолжилось и в особняке Всеволожских на Екатерингофском проспекте, куда на свет «Зеленой лампы» «слетались» лучшие умы Петербурга, и в салонах петербургских «любителей кулис». А весной 1820-го Пушкин то ли «полу-продал», то ли «полу-проиграл» рукопись своих стихов Никите, ставшему законным владельцем заветной тетрадки на долгие пять лет.
«Я проиграл потом рукопись мою Никите Всеволожскому (разумеется, с известным условием), – сообщает Пушкин приятелю Петру Вяземскому. – Между тем принужден был бежать из Мекки в Медину, мой Коран пошел по рукам – и доныне правоверные ожидают его. Теперь поручил я брату отыскать и перекупить мою рукопись, и тогда приступим к изданию элегий, посланий и смеси».
Пушкин через брата Левушку проигранную рукопись все-таки выкупил, но она так и вошла в историю русской литературы как «тетрадь Всеволожского». И в том, что она не канула в вечность, не была потеряна, подарена или выброшена, а хранится ныне в Петербурге в Пушкинском Доме, есть бесспорная заслуга и самого Никиты Всеволодовича.
Как весело начиналась его жизнь! Сколько блаженных минут праздности и вдохновенья отпущено было свыше счастливцу Никите Всеволожскому! И как печально завершились его дни в немецком Бонне. От бесчестья (за долги Никите Всеволодовичу грозила долговая яма) его спас… сердечный приступ, завершившийся освободительницей-смертью. Но вместо главы семейства, в одночасье разрешившего для себя финансовые проблемы, в долговую яму отправили его вдову. Из житейской пропасти несчастную высвободил ее сын, тот самый «крошка Всеволодчик», которого Пушкин просил обнять в письме к другу, вместе с матерью бежавший в Россию. А вечным заложником на висбаденском кладбище остался его отец.
Черная бузина и мох в многолетнем противостоянии с гранитом одержали верх: надпись на надгробной плите почти исчезла. А вместе с ней и память о церемониймейстере, камергере, действительном статском советнике, знатоке французских водевилей, театрале, основателе «Зеленой лампы» Никите Всеволожском. «Лампа» его памяти вот-вот готова была погаснуть, если бы не одна странная женщина по имени Светлана, увлекшаяся историей Висбадена. Точнее, историей русского некрополя, старейшего в Европе. На ощупь, пальцами, как по системе Брайля, она сумела прочесть съеденные годами буквы: «Всеволожский».
Если бы только мог Никита Всеволодович, с каким чувством он поцеловал бы ей ручки!
Светлана Арро – хранительница русского некрополя, и словно в благодарность незримые собеседники раскрывают ей свои тайны.
Вот одна из самых удивительных историй. Есть на висбаденском погосте великолепная усыпальница, мимо которой невозможно пройти равнодушно. Под золотым мозаичным надгробием лежит русская аристократка, известная как «Графиня Любовь».
Урожденная княжна Варенька Шаховская. Она же – графиня Шувалова, графиня Полье и княгиня ди Бутера. Три судьбы, три ипостаси одной русской женщины. Так уж распорядилась судьба, что свыше ей был дарован божественный дар любви.
Да, она умела любить страстно, самозабвенно, жертвенно. Любовь и стала той спасительной силой, что смогла уберечь от забвения ее, одну из русских аристократок девятнадцатого столетия, ничем более не прославившую своего имени и не свершившую ровным счетом ничего для блага Отечества.
Трижды Варвара Петровна представала перед алтарем в подвенечном платье и трижды сменяла его на черный вдовий наряд.
Первым супругом юной княжны стал граф Павел Шувалов, отличившийся недюжинной храбростью на ратных полях войны 1812 года и в знаменитой «Битве народов» под Лейпцигом. Боевой генерал-адъютант скончался скоропостижно в декабре 1823-го, как считали, от следствий полученных ранений, оставив вдову с малолетними сыновьями. И Варвара Шувалова приняла на себя управление богатейшими имениями и несметными капиталами, проявив неожиданную для молодой светской дамы хозяйственную сметку.
Недолго она жила в Швейцарии. К этому времени относится воспоминание одного из ее соотечественников: «Милая эта женщина, чрезвычайно робкая и застенчивая, вменяла себе в общественную обязанность быть для всех гостеприимной…» Вдовство графини длилось ровно три года, и уже на исходе 1826-го она венчалась с новым избранником – швейцарцем Адольфом Полье.
На русский манер его величали Адольфом Антоновичем, был он французом, родом из швейцарской Лозанны, и перебрался в Россию после войны с Наполеоном. Графский титул даровал ему французский король Карл X, а в России граф Полье был пожалован в камергеры, а затем – в церемониймейстеры. Любимейшим занятием Адольфа Антоновича стало благоустройство парка в Парголово, роскошной усадьбе жены близ Петербурга.
Счастливое супружество длилось недолго: в марте 1830-го граф Полье неожиданно умер. Горю вдовы поистине не было предела. Лишь только спускались легкие петербургские сумерки, Варвара Петровна спешила в прекрасный парк, облагороженный неустанными трудами ее супруга, к гроту-усыпальнице, где отныне покоился ее незабвенный Адольф, и ночь напролет молилась там, призывая покойного мужа.
Вот как воспоминала о том Мария Каменская, урожденная графиня Толстая: «Весь грот, снаружи и внутри, был уставлен тропическими растениями. Плиту над телом покойного мужа графиня всякий вечер убирала своими руками богатейшими цветами. Но ей этого было мало; так как половину ночи она проводила в гроте, где было темно, то ей захотелось украсить так могилу своего Адольфа, чтобы и ночью она поражала своею красотою. И вот графиня придумала для этого такой способ: она стала приказывать деревенским девчонкам и мальчишкам собирать для нее светящихся червячков и, говорят, платила за них по пятиалтынному за штуку… И поползет живая иллюминация, переливаясь фосфорическим светом, по пальмам, розам и лилиям! А графиня сидит в гроте далеко за полночь, любуется этой картиной, обливается горючими слезами и со своим Адольфом разговаривает. Наконец, видно, ей спать захочется; пойдет домой отдохнуть, а мальчишки и девчонки караулят ее, и как только она уйдет, все шасть в грот! И давай опять собирать своих червячков. и опять продадут графине».
Не одни ребятишки подсмеивались над неутешной вдовой. Развлекалась и студенческая братия: «Приходит графиня; как всегда плачет, рыдает и упрекает обожаемого супруга за то, что он покинул ее одну на белом свете… И вдруг из недр земли страшный замогильный голос отвечает:
– Я здесь, я жду тебя, приди ко мне!..
Быстрее молнии улепетнула вдова из грота, студенты с громким хохотом убежали восвояси по Адольфовой аллее…»
Так ли то было в действительности либо высокие чувства графини, недоступные обывателям, стали причиной их же недоброжелательности?
Столь необычная скорбь вдовы-графини вызывала у петербуржцев не только благородные чувства сострадания и благоговения, но и. насмешки.
И все-таки история вынесла свой вердикт – скорбь и слезы экзальтированной вдовы не были рассчитаны ни на внешний эффект, ни на сочувствие общества. Спустя много лет, умирая, Варвара Петровна завещала сыновьям перенести прах графа Полье на место своего будущего упокоения.
Впервые Пушкин упоминает о графине в письме к невесте в июле 1830-го: «Завтра начну делать визиты вашим родным. Катерина Ивановна в Парголово (чухонской деревушке, где живет графиня Полье)».
Через несколько дней из Петербурга в Москву к невесте летит еще одно письмо: «Я еще не видел Катерины Ивановны, она в Парголове у графини Полье, которая почти сумасшедшая – спит до 6 часов вечера и никого не принимает».
Великое благо, что будущее неведомо смертным, – не дано было знать жениху-поэту, что кавалерственной даме и фрейлине императрицы Екатерине Ивановне Загряжской вновь выпадет схожая печальная миссия: утешать любимую племянницу, вдову Наталию Пушкину.
Однажды поэт с женой и свояченицами нанес визит графине-вдове в Парголово, где вместе со своей приятельницей жила и тетушка Загряжская. Подтверждением тому и письмо Надежды Осиповны дочери Ольге в Варшаву: «С тех пор, что мы в Павловском, Александр не подает признаков жизни; по слухам я знаю, что они веселятся, были в Петергофе и в Парголове у графини Полье».
Надо думать, тогда же поэт поклонился и праху Адольфа Полье.
В марте 1834-го Пушкин помечает в дневнике: «Из Италии пишут, что графиня Полье идет замуж за какого-то принца, вдовца и богача. Похоже на шутку; но здесь об этом смеются и рады верить».
А вот поэт из Михайловского в сентябре 1835-го спрашивает жену:
«…Графиня Полье вышла наконец за своего принца?»
Слухи подтвердились, но не так скоро: лишь в 1836-м Варвара Петровна обвенчалась с Георгием Вильдингом, князем ди Бутера, чрезвычайным посланником Королевства Неаполя и обеих Сицилий в Петербурге.
Чета Пушкиных не раз бывала в особняке неаполитанского посланника на званых вечерах и балах, где супруга поэта Наталия Николаевна, как, впрочем, и везде, блистала своей красотой и где дамы исправно направляли свои лорнеты в ее сторону, стараясь не пропустить ни мельчайшей подробности. Ведь в салоне княгини, словно на театральных подмостках, раскручивалась любовная интрига!
К слову сказать, «декорации» отличались великолепием: дворец княгини называли «волшебным очаровательным замком»! Анфилада роскошных салонов утопала в зелени и невиданных заморских цветах, источавших благоухание, все было напоено музыкой, – играл «потаенный» оркестр. А в большой зале, представленной в виде храма огня, гости замирали от восхищения: казалось, что она пылала, и в ее беломраморных с позолотой стенах отражались отблески невидимого пламени.
Гостья княгини, фрейлина Мария Мердер, вспоминала: «В толпе я заметила Дантеса. через минуту он появился вновь, но уже под руку с госпожой Пушкиной. До моего слуха долетело: “Уехать – думаете ли вы об этом – я не верю этому – это не ваше намерение”. Выражение, с которым произнесены эти слова, не оставляло сомнений насчет правильности наблюдений, сделанных мною ранее, – они безумно влюблены друг в друга!..»
Вероятно, и сама хозяйка, княгиня ди Бутера, также живо обсуждала все перипетии нового «романа», разворачивавшегося на ее глазах. Симпатии ее тогда были всецело на стороне дамского любимца – балагура и белокурого красавца Жоржа Дантеса.
И совсем не случайно в начале января 1837-го Варвара Петровна с супругом стали свидетелями со стороны жениха на свадьбе Екатерины Гончаровой и Дантеса. Пушкин, как известно, от участия в том семейном торжестве отказался, а Наталия Николаевна присутствовала лишь на венчании и на свадебном обеде не была.
Так как жених и невеста принадлежали к разным конфессиям, то и обряд венчания совершался дважды: в римско-католической церкви Святой Екатерины, что на Невском проспекте, и в православном Исаакиевском соборе.
Дальнейшие события известны: не пройдет и трех недель после злополучной свадьбы и в далекое средиземноморское королевство полетит пространная депеша посланника князя ди Бутера: «Эта дуэль оценивается всеми классами общества, а в особенности средним, как общественное несчастье, потому что поэзия Пушкина очень популярна, и общество раздражено тем, что находящийся на русской государственной службе француз лишил Россию лучшего из ее поэтов. Кроме того, едва прошло пятнадцать дней, как офицер сделал предложение сестре жены Пушкина, которая жила в доме покойного; говорят, что этот шаг был сделан лишь с целью прекратить пересуды, вызванные его частым посещением дома Пушкина. Дуэли здесь очень редки, и русские законы карают участников смертью…»
Следом за ней будет послана и другая, весьма лаконичная:
«Барон Геккерн, министр голландский, отправился вчера с тем, чтобы больше не возвращаться. Сын его, убийца г-на Пушкина, разжалован и отправлен на границу с фельдъегерем».
Неаполитанский посланник князь ди Бутера, весьма уважаемый и почитаемый в обществе, скончался в июне 1841-го. Столь же внезапно, как и два предыдущих мужа Варвары Петровны.
Княгиня-вдова в великой печали покидала Россию, отнявшую у нее трех супругов… И более уже никогда не возвращалась на родину. С легкостью меняла она страны, избирая для жительства то особняк в Париже, то сицилийское поместье, то виллу на берегу Женевского озера, и нигде не находя душевного спокойствия. Во всех странствиях свою благодетельницу сопровождала ее верная компаньонка Юлия Кюхельбекер, родная сестра лицейского приятеля Пушкина. И приятельница самого поэта. Александр Сергеевич хорошо был с ней знаком, ведь она служила посредницей между ним и Вильгельмом в издании сочинений ссыльного брата.
Княгиня ди Бутера скончалась в декабре 1870-го в небольшом швейцарском городке, успев отдать последнюю волю: похоронить ее в Висбадене на русском православном кладбище, близ храма Праведной Елизаветы, где она не раз молилась и исповедовалась настоятелю отцу Иоанну, и туда же, из России, перенести прах ее любимого Адольфа.
Чуть поодаль, под скромным крестом из каррарского мрамора, нашла свое вечное пристанище девица Кюхельбекер, так и не обретшая собственной семьи и всю жизнь делившая любовь между братом Вильгельмом и покровительницей-княгиней. Умерла Юлия Карловна в Париже, годом ранее своей патронессы…
Варвара Петровна оставила о себе добрую память, ее любили «за широкое гостеприимство, радушие и благотворительное сердце, которое не умело отказывать в помощи тем, кто к ней обращался».
Нет, не случайно Мария Каменская, оставившая весьма ироничные воспоминания о графине-вдове, словно повинившись перед ее памятью, воскликнула: «Мир праху ее!.. И да сбудется над ней священное обещание: “Она много любила и многое ей простится!”»
…Великолепную усыпальницу, украшенную мозаичной иконой Божьей Матери с младенцем Христом, – самую роскошную в русском некрополе, воздвигли сыновья почившей княгини графы Андрей и Петр Шуваловы. Величественный портал из черного и белого мрамора, равно как и мозаичное золотое панно работы лучших петербургских мастеров, были доставлены в немецкий городок земли Гессен из Северной столицы России.
Много позже, уже в двадцатом веке, в княжеской усыпальнице будет похоронена внучка Варвары Петровны, графиня Елизавета Воронцова-Дашкова. Статс-дама Высочайшего Двора, приближенная императрицы Александры Федоровны, супруга Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова, царского наместника на Кавказе и одного из близких друзей Александра III, она скончалась в Висбадене в незавидном статусе русской эмигрантки. После октябрьских потрясений ей пришлось покинуть любимый Воронцовский дворец в Алупке, последней владелицей которого ей довелось стать. А уже в восьмидесятые годы прошлого века рядом с Елизаветой Андреевной упокоился и ее внук граф Илларион Илларионович Воронцов-Дашков.
Ветвь Воронцовых-Дашковых «взросла» на старинном княжеском древе Шаховских благодаря супружескому союзу графини Софьи Воронцовой и графа Андрея Шувалова, родителей маленькой Елизаветы. Девочка получила свое имя в честь бабушки, Елизаветы Ксаверьевны Воронцовой, жены новороссийского губернатора, в которую некогда страстно и безнадежно был влюблен великий поэт. Пылкий роман с красавицей-графиней и стал фактически поводом для высылки Пушкина из южной Одессы на север, в сельцо Михайловское. А следствием самого романа, – и тому есть немало доказательств! – стало появление на свет девочки-смуглянки Софьи, которой не судьба была носить отчество и фамилию настоящего отца. И тайна рождения «дитя любви» передавалась уже ее потомками, хоть и вполголоса, но с чувством фамильной гордости.
Да и сам Александр Сергеевич не стал скрывать тайну рождения дочери от молодой супруги и чистосердечно признался в том своей Наташе. Позднее Наталия Николаевна рассказала эту историю своему любимцу, сыну Александру, – ведь Софья Воронцова приходилась ему единокровной сестрой. Об этом поведала своей племяннице Наталье Мезенцовой внучка поэта Анна Александровна, слышавшая о том из уст отца, генерала Пушкина.
Семейную тайну свято хранят и потомки Воронцовых. Не столь давно приезжавший в Россию профессор русской словесности из Массачусетса граф Александр Илларионович Воронцов-Дашков, праправнук смуглянки Софьи, обмолвился о своем необычном родстве с поэтом. В семье о том знали всегда, но говорить о давней фамильной истории считалось предосудительным.
Мне удалось найти редчайшее архивное свидетельство! Воспоминания Владимира Толстого, именованные как «Характеристики русских генералов на Кавказе». Мемуарист, близко знавший семейство Воронцовых, сообщает интимные подробности супружеской жизни графа Михаила Семеновича (новороссийскому наместнику был дарован также титул светлейшего князя), называя ее несчастливой из-за любвеобильности и непостоянства его жены:
«К жене своей князь Воронцов, по наружности, при посторонних был уважителен… Но наедине отпускал ей самые колкие намеки иногда даже дерзость, причем его лицо выражало наиглубочайшее презрение!.. Единственный его ребенок, дочь Иозефина, умерла в юности, остальные дети, носящие его имя, по чертам их лиц во все видение были не его дети, несмотря на это князь был постоянно добр и нежен к ним».
Не служит ли замечание мемуариста косвенным доказательством, что Воронцов растил дочь Пушкина Софью (вероятно, даже зная об этом!) и любил ее, как и остальных детей. Своих или не своих, кто может ныне ответить?
А черновая рукопись сохранила и вовсе удивительное признание:
Стихи написаны Пушкиным в Михайловском, в октябре 1824-го, сразу после получения письма от Елизаветы Воронцовой. Видимо, графиня сообщала в нем счастливую для поэта весть – о его скором отцовстве, и призывала возлюбленного сжечь то послание. Ведь оно заключало тайну, не предназначенную для чужих глаз.
Дочь Софья, незнаемая поэтом, появилась на свет в Одессе в апрельский день 1825 года. Был ли столь прекрасен ее жребий, некогда предреченный ей отцом? Судьба Софьи Воронцовой почти неизвестна, о жизни ее немного свидетельств. Но имя дочери поэта, скрытое под чужой фамилией, не затерялось в отечественной истории. Ей предстояло стать невесткой удивительной женщины Варвары Петровны, графини Шуваловой в первом замужестве, и продолжить славный графский род. И родословие русского гения – поистине родословие Любви!
«Утаённая» внучка Пушкина. Обломанная ветвь пушкинского фамильного древа на старом висбаденском кладбище: графиня Елизавета, внучка поэта, под сенью златоглавого русского храма Во имя Праведныя Елизавет.
«Если бы царь меня до излечения отпустил за границу, в Европу, – делится Пушкин заветной мечтой с Жуковским, – то это было бы благодеяние, за которое я бы вечно был ему и друзьям моим благодарен».
Нет, не отпустил поэта в дальние странствия император Александр I, не дал своего разрешения и его венценосный брат Николай I.
Романтическая Испания, где «поэзия пышно и величественно расцветала», Испания, подарившая миру шедевры Лопе де Веги, Кальдерона и Сервантеса, Испания, где «народная поэзия уже существовала прежде появления ее гениев», была для Пушкина страной поэтических грез, его мечтой – прекрасной и недостижимой…
Не дано было Пушкину самому, воочию, увидеть Испанию. Но он готовился к встрече с ней, серьезно и обстоятельно. Изучал испанский язык и, надо полагать, наслаждался его мелодикой, звучанием, словно созданным для поэзии. «Справедливее бы прибавить, – полагал отец поэта Сергей Львович, – что он выучился в зрелом возрасте по-испански».
Пушкин понимал язык настолько, считали современники, «что мог уловить смысл предложения и сделать перевод с испанского, так и на испанский без словаря». Способствовала тому и дружба с Сергеем Соболевским, одним из тогдашних русских испанофилов. Возможно, давний приятель и был первым учителем поэта – на учебнике испанского языка, что рядом с томиками Сервантеса стоял на полках домашней библиотеки в особняке на набережной Мойки, осталась дарственная надпись: «Пушкину от Соболевского…»
Поэт мог совершенствовать свои навыки и в беседах с испанским послом в Петербурге, не раз встречаясь с тем на светских раутах. Поддерживал с ним дружеские отношения, считая испанского дипломата своим поэтическим собратом. Тот был не чужд поэзии и его перу принадлежал сборник «Сочинения в стихах…» Да и княгиня Зинаида Волконская восторгалась блестящим поэтическим даром испанца.
Хрестоматийные строки не раскрывают имени собеседника пушкинской Татьяны, но оно известно – посол Королевства Испания в России Хуан Мигель Паэс де ла Кадена.
Знаком был Пушкин с испанской поэзией: с творениями Мелендеса Вальдеса и Томаса де Ириарте-и-Оронеса, в переводах его друзей – Рылеева, Батюшкова, Вяземского. Зачитывался Сервантесом, и одно из пушкинских творений вдохновлено рассказом испанского гения. Имя славного «рыцаря печального образа» не раз упомянуто поэтом, а самого Александра Сергеевича друзья в шутку называли на французский манер «Дон Кишотом нового рода».
Знал поэт древнюю историю Испании и ее трагедию – великое нашествие мавров. Но мавры принесли не только бедствия.
«Два обстоятельства имели решительное действие на дух европейской поэзии: нашествие мавров и крестовые походы, – заметил Пушкин. – Мавры внушили ей исступление и нежность любви, приверженность к чудесному и роскошное красноречие востока…»
В основе пушкинского «Родрика» – испанские предания и хроники о событиях восьмого века, когда последний готский король Родерик потерпел поражение от графа Юлиана, призвавшего себе в союзники мавров.
Причиной же мести королю стала дочь графа, соблазненная Родериком и принесшая бесчестие своему древнему роду.
Но и политические страсти, кипевшие в современной Пушкину Испании, не переставали занимать его воображение. Как горячо сочувствовал он испанской революции!
Словом, все было готово для встречи Пушкина с Испанией. Но прежде ему предстояло пройти свой круг испытаний.
В далеком 1830-м путь поэта лежал в иной «пленительный предел», в буквальном смысле слова, – в российскую глубинку, в нижегородское сельцо Болдино. В считанные дни, в ноябре, Пушкин завершил одну из «маленьких трагедий» о знаменитом обольстителе Дон Гуане, где кипели настоящие испанские страсти: любовь, ревность, смерть, – и на беловой рукописной странице изобразил своего героя у стен Мадрида…
«Байрон говорил, что никогда не возьмется описывать страну, которой не видал бы собственными глазами, – замечал поэт. – Однако ж в Дон Жуане описывает он Россию, зато приметны некоторые погрешности противу местности».
А сам Пушкин изобразил родину Дон Жуана – Испанию, не допустив ни единой ошибки!
Почему-то тогда в Болдине, родовой пушкинской вотчине, созданы были самые известные «испанские» творения поэта: «Я здесь, Инезилья…», «Пред испанкой благородной…», «Каменный гость». Словно именно здесь открывался для Пушкина виртуальный канал связи с Испанией.
Он смог почувствовать колорит, почти осязаемо передать краски и запахи далекой, невиданной страны…
Путь поэта в Мадрид и в Севилью начинался в безвестном прежде сельце. И для своего тайного путешествия Пушкину не нужно было испрашивать монаршего соизволения. Это был свободный и вдохновенный полет гения, и для него не существовало ни государственных границ, ни временных эпох.
В Мадриде моросил мелкий дождь. Желтые резные листья платанов, так похожие на кленовые, кружились и падали под ноги. Как осенью в России…
Странное совпадение – в сентябре двухтысячного мне довелось побывать в Болдине, где отмечался юбилей самой поэтической осени в мире, и чуть позже, в ноябре, – в самой Испании.
Неожиданно для себя я очутилась в Мадриде. Очутилась не одна, а со съемочной группой телеканала «Культура». И прилетели мы сюда снимать фильм об испанской пушкиниане.
Не иначе как сам Александр Сергеевич послал нам в помощь своего тезку – Александра Черносвитова, российского дипломата в Испании и директора Фонда «Александр Пушкин». Именно он, загоревшись идеей создания фильма, и организовал нашу поездку. Он же и провез, вернее, промчал нас на своей машине через всю страну – от Андалузии до Астурии, по пути исполняя самые замысловатые пожелания режиссера Галины Самойловой. Стал одновременно нашим переводчиком, водителем, гидом, научным консультантом и участником фильма – словом, добрым гением.
Александр Черносвитов и пригласил нас в мадридский парк «Фуэнте дель Берро». Как странно было видеть тут, в одном из красивейших уголков испанской столицы, среди тенистых аллей и живописных лужаек, где вальяжно прогуливались царственные павлины, памятник русскому поэту!
Вот уже более тридцати лет бронзовый Александр Сергеевич стоит здесь, под сенью лиственниц, кипарисов и благородного лавра, облокотившись в вечной задумчивости на обломок античной колонны…
Этому прекрасному творению скульптора Олега Комова пришлось совершить необычное путешествие – грузовым самолетом из Москвы по особому воздушному коридору он был доставлен в Мадрид.
Знаменательно, что Олегом Комовым создан и памятник Пушкину в заповедном Болдине, рядом с домом-музеем. Два памятника поэту – в Болдине и в Мадриде. Еще одна тайная нить, спустя полтора столетия соединившая Пушкина с Испанией, зримое воплощение его несбывшейся мечты.
«Комовский» Пушкин давно уже «прижился» в Мадриде, стал неотъемлемой частью испанской столицы. Каждый год в июне, в день рождения поэта, у его подножия собираются поклонники русского гения. Пушкинские стихи звучат на русском и испанском…
И каким иным, вещим смыслом полнятся теперь знакомые пушкинские строки:
Достигли «ворот Мадрита» и мы, как достиг их некогда герой «Каменного гостя» – славный Дон Гуан. Старинные городские ворота Пуэрта де Алкала, похожие на триумфальную арку, в центре оживленной мадридской площади кажутся островком, омываемым бесконечным потоком автомобилей…
Новенький посольский «Крайслер» мчался по автостраде с крейсерской скоростью: живописные пейзажи Андалузии мелькали как в волшебном калейдоскопе.
Путь наш лежал к воспетым Пушкиным берегам Гвадалквивира. И увидев наконец мелькнувшие в окне мавританскую Золотую башню, дворец Алькасар и узорчатую Хиральду, чудо-колокольню с тысячелетней историей, вслед за пушкинским Дон Гуаном готовы были воскликнуть: «Достигли мы ворот Севильи!»
Ведь именно эти слова, оставшиеся лишь в черновой рукописи, поэт первоначально вложил в уста своего героя.
Известно, что Пушкин взял за основу «Каменного гостя» старинную испанскую легенду о Дон Хуане, искусителе женских сердец. Ее герой, молодой повеса гранд Дон Хуан ди Тенорио, жил в Севилье в середине XIV столетия. Однажды под покровом ночи он прокрался в дом командора Калатравы с умыслом обольстить его прелестную дочь. Вбежавший на крик дочери отец в поединке с Дон Хуаном был им заколот. На могиле убитого, погребенного во францисканском монастыре, воздвигли статую. Позднее Дон Хуана заманили в монастырь, убили, и его внезапную смерть объяснили местью статуи командора.
Первым, кто взял на себя труд литературно обработать эту легенду, был испанский драматург эпохи Возрождения Тирсо де Молина (его настоящее имя – Габриэль Тельес). «Севильский озорник, или Каменный гость» – комедия в трех актах и восемнадцати картинах была завершена великим испанцем в 1630 году.
Магистр Тирсо де Молина стал поистине «крестным отцом» Дон Жуана, так звучало имя героя на французском.
С легкой руки магистра образ рыцаря-сластолюбца вдохновлял поэтов и композиторов иных эпох: Мольера и Моцарта, Байрона и Пушкина, Блока и Гумилева, Гофмана и А.К. Толстого.
Но сам поэт, по удивительному совпадению написавший «Каменного гостя» ровно через двести лет после Тирсо де Молина, вряд ли был знаком с его творением…
Странно, но при жизни поэта «Каменный гость» так и не был напечатан – пьеса увидела свет лишь спустя три года после гибели ее создателя. От поэтического замысла до его зримого воплощения прошло ровно тринадцать лет, – магическое число в жизни Пушкина.
…В старой Севилье, среди многих красот и достопримечательностей, есть печальное место, связанное с памятью Дон Хуана, – его могила. Перед часовней госпиталя Милосердия, великолепного памятника севильского барокко, под тяжелой мраморной плитой, покоится рыцарь ордена Калатравы Дон Мигель де Маньяра, еще один прототип великого обольстителя. По крайней мере, в том убеждены все севильцы. К концу своей веселой и беспутной жизни Дон Мигель раскаялся, раздал все свое состояние беднякам, возвел обитель милосердия, – городскую больницу, а сам завещал похоронить себя у порога часовни, чтобы верующие вечно попирали его прах в наказание за грехи. Удивительно, как реальность переплелась с поэтическим вымыслом.
Не случайно сама легенда о Дон Жуане возникла здесь, в Андалузии, где чувственная культура арабского Востока причудливо переплетается с европейской. А в самой Андалузии существует множество мифов о знаменитом обольстителе из Севильи.
По одному из них, некая цыганка предсказала Дон Хуану: «Ты будешь обладать всеми женщинами!» Другая добавила: «Ты победишь всех соперников!» Третья напророчила ему безбедную жизнь и вечно тугой кошелек, но напоследок сказала: «Остерегайся одного – приглашать в дом мертвецов». Дон Хуан, как известно, не внял ее советам…
Через века и сам он предстал в виде статуи, что горделиво высится ныне в центре небольшой севильской площади в старинном квартале Санта-Круз: бронзовый герой, с перекинутым через руку испанским плащом альмавивой, другой сжимая эфес шпаги, – по-прежнему красив, смел, удачлив. И чуть насмешлив. Севильцы именуют своего любимца Дон Хуаном-Насмешником – ведь тот позволял себе «шутить» и с собственной жизнью.
На постаменте надпись, что так созвучна характеру величайшего в истории любовника: «Здесь стоит Дон Хуан Тенорио, и нет мужчины выше его».
Единственный в мире памятник Дон Жуану. И воздвигнут он на его родине, в Севилье.
«Перечтите “Дон Жуана”, – советовал Достоевский, – и если бы не было подписи Пушкина, вы бы никогда не узнали, что это написал не испанец».
Путешествие продолжалось, и ехали мы через древнее королевство, а ныне горную провинцию Кастилия-Леон, на север Испании. Дождь то прекращался, словно смилостивившись на время съемок, то с небывалой силой припускался вновь. Из черных горных расщелин клубился густой белесый туман.
«Ничего, минуем перевал, – весело пообещал Черносвитов, – увидите настоящую Болдинскую осень! Более дождливого места в стране, чем Астурия, нет!»
Именно из Астурии маврам, покорившим почти всю Испанию, был дан достойнейший отпор, отсюда, с севера, началась освободительная Реконкиста (борьба испанцев за Пиренейский полуостров, захваченный арабами, в VIII–XV веках), что стоило, правда, гордому королевству потери собственного статуса. В знак былых заслуг перед нацией этой северной провинции было даровано исключительное право: наследник испанской короны традиционно носит почетный титул принца Астурийского.
Чтобы попасть из Мадрида в столицу Астурии Овьедо, пришлось преодолеть не одну сотню километров. Именно здесь была назначена наша встреча с доном Федерико Фьерро, переводчиком Пушкина на один из языков Испании – астурийский. И один из самых редчайших языков мира.
Средневековый Овьедо знаменит своим ажурным собором, шедевром позднего барокко, капеллой, где хранятся древние сокровища королей Астурии, и старинным Университетом, студентом которого некогда был генерал Рафаэль Риего-и-Нуньес.
В начале XIX века боевой генерал, возглавлявший многотысячную армию, получил королевский приказ: срочно выступить на подавление мятежа в южно-американской колонии. Но увлеченный либеральными идеями испанской конституции 1812 года, Риего отказался подчиниться и, по сути, возглавил восстание против короля Испании Фердинанда VII. Войско мятежного генерала было разбито, а сам он казнен страшной испанской казнью «гарротой» – удушением железным ошейником.
Стихотворение, по сути, – эпиграмма на графа Михаила Семеновича Воронцова, и при жизни поэта, именовавшего своего недруга «придворным хамом», распространялось лишь в списках. История его создания такова: в Тульчине, малороссийском городке, на торжественном обеде в честь смотра войск Александру I принесли депешу, в коей уведомлялось об аресте испанского генерала, что было равнозначно его казни. Император тотчас сообщил эту весть своим приближенным и гостям. Граф Воронцов раболепно воскликнул: «Какое счастливое известие, Ваше Величество!» И, улыбаясь, добавил: «Одним мерзавцем меньше».
Их имена – придворного льстеца, новороссийского генерал-губернатора и мятежного испанца, – удивительным образом соединятся в записках поэта.
«Старичок Инзов сажал меня под арест всякой раз, как мне случалось побить молдавского боярина, – вспоминал Пушкин о жизни в Бессарабии, – Правда – но зато добрый мистик в то же время приходил меня навещать и беседовать со мною об гишпанской революции, – не знаю, Воронцов посадил ли бы меня под арест, но уж верно не пришел бы ко мне толковать о конституции Кортесов».
Тогда же, в Кишиневе, а после и в Одессе, велись горячие споры о «мятежном вожде Риэго», его судьба занимала многие вольнолюбивые умы…
Генерал был казнен в Мадриде 26 октября 1823 года. Эхо далекой испанской революции, поднятой им, спустя два года отозвалось декабристским восстанием на Сенатской площади в Петербурге…
Память о бесстрашном генерале хранит и примостившееся в отрогах Кантабрийских гор село Тунья, где и поныне стоит его отчий дом. В центре горного села, рядом с собором, – памятник славному земляку: на бронзовом Рафаэле Риего – живой венок из вечнозеленого лавра.
В добротном крестьянском доме, где некогда появился на свет национальный герой, живут пожилые супруги, доброжелательно встречающие всех гостей. Старый дом, – так уж задумано, – не превратился в обычный музей, он – жилой, теплый. Здесь помнят и о визите далекого потомка короля Фердинанда VII, наследного принца Филиппа Астурийского. Любимца всей Испании, красавца и интеллектуала. (Будущий король Испании принц Филипп Астурийский, находясь с визитом в России, сделал неожиданное признание: он знает и любит пушкинскую поэзию!)
Профессор Федерико Фьерро сопровождал нас и в горную деревушку. Здесь хоть он и свой человек, но читать пушкинские строки в столь историческом месте, да еще перед телекамерой, ему довелось впервые.
Мог ли представить себе Александр Сергеевич, что его стихи «пробьются» через два столетия и прозвучат в родном доме генерала Риего? Да еще на его родном языке – астурийском!
Вот они, те фантастические сближения, что так любил подмечать поэт.
По странному стечению обстоятельств испанскому генералу было отпущено столько же земной жизни, что и российскому гению. И не менее удивительно, что в жизни Рафаэля Риего и Александра Пушкина были общие недоброжелатели и враги – император Александр I, граф Воронцов. И как причудливо соединились в новом столетии астурийская деревушка Тунья с пушкинской Одессой!
Необъяснимо, но и в Мадриде, и в Севилье, и в Овьедо, да и в других испанских городах, где никогда не бывал Пушкин, есть места, непостижимым образом связанные с его именем.
Мне довелось побывать в мадридском доме, в гостях у Ирины Новосильцовой, представительницы славной русской фамилии. Она и наследница рода Гончаровых, с которым, по словам поэта, он счастлив был породниться.
Ее бабушка Наталья Дмитриевна, урожденная Гончарова, провела юность в имении Полотняный Завод, и даже комната, что была отведена ей в фамильном дворце, прежде принадлежала ее тетушке красавице Натали. Жизненный путь Натальи Гончаровой-Новосильцовой завершился далеко от отчей усадьбы, эмигрантская судьба забросила ее за океан, в далекую Америку. А вот внучка Ирина обосновалась в испанской столице.
– Смотрите, вот эти рюмочки, «родом» из Полотняного Завода, мне достались от бабушки, – Ирина достает из буфета серебряные стопки старинной работы. – Может быть из них пил сам Александр Сергеевич? Ведь в усадьбе, куда он приезжал еще женихом, однажды праздновали его день рождения.
Предмет особой гордости Ирины Новосильцовой – домашняя библиотека, вернее, ее пушкинское собрание: книжные полки уставлены редкими изданиями стихов любимого поэта, – от миниатюрных томиков до академических фолиантов, на русском и испанском.
Встреча с Анхелем Гутьерресом, главным режиссером и директором мадридского Камерного театра, была назначена на шесть вечера. Из Севильи, где наша съемочная группа «отыскивала» следы пушкинского Дон Гуана на его исторической и «литературной» прародине, путь лежал в Мадрид. Пришлось преодолеть не одну сотню километров, чтобы попасть в театр к назначенному сроку.
И, конечно же, без помощи Александра Черносвитова, словно по волшебству перенесшего нас снова в испанскую столицу, мы вряд ли бы отыскали в хитросплетениях старинных улочек нужную нам – улицу святых Космы и Дамиана. И ровно в шесть, как было условлено прежде, оказались в театре.
Да, стоило исколесить почти весь Пиренейский полуостров от Бискайского залива до Гвадалквивира, преодолеть более трех тысяч километров в поисках загадочной, как Атлантида, пушкинской Испании, чтобы в самом центре Мадрида увидеть вдруг театральную афишу с родным ликом поэта! В тот воскресный ноябрьский вечер на сцене Камерного театра шла одна из пушкинских «маленьких трагедий» – «Моцарт и Сальери».
…Встретил нас сам Анхель Гутьеррес, невысокий подвижный человек. Темноглазый, с пышными седыми усами. Встретил просто и радушно, как добрых старых знакомцев.
Последние режиссерские напутствия актеру. И вот оно, рождение чуда – Пушкин звучит на испанском! Как и откуда мог почувствовать Хосе Луис Альковендас, молодой испанец, никогда не бывавший в России и не знающий ни слова по-русски, живой нерв пушкинской поэзии, как смог сердцем угадать нужную интонацию, мелодику стиха? Быть может, именно так, проникновенно и страстно, читал свои стихи сам поэт? Как знать, ведь «полуафриканская Гишпания» была Пушкину и по духу, и по культуре, и по крови, наконец, – отнюдь не чужой…
Анхель Гутьеррес прятал довольную улыбку в свои роскошные усы: Хосе Луис – его любимейший ученик, гордость и надежда.
Чуть позже молодой актер предстал на сцене в роли Моцарта. Это был пушкинский Моцарт. Светлый гений. Наивный и доверчивый, по-детски беззаботный и глубоко страдающий. И по тому, как долго рукоплескал зрительный зал артистам, не желая их отпускать, было ясно – это настоящий успех!
Уже после спектакля, когда разошлись последние зрители, в опустевшем крохотном фойе мы вновь беседуем с Анхелем Гутьерресом.
Как и почему он, испанский режиссер, обратился к далекой, казалось бы, пушкинской теме?
Разговаривать с ним легко, ведь Анхель, чистокровный испанец, считает себя… русским человеком. Он был одним из тех, кого и поныне в Испании называют «детьми войны». Гражданская война, огненным валом прокатившись в тридцатых по Испании, вторглась и в размеренный ход жизни родной астурийской деревушки Анхеля, втянув шестилетнего испанского мальчика, как и миллионы его соотечественников, в свой безумный водоворот.
Анхелю повезло: Россия, далекая и неведомая, приютила его, стала второй родиной. О годах, проведенных им в детском доме, о первых русских учителях и товарищах он и поныне вспоминает с неизменной теплотой.
Первое, что врезалось в память маленькому испанцу, когда после долгих странствий он оказался в довоенном Ленинграде, – обыкновенная школьная тетрадка с пушкинским профилем на обложке. Шел 1937 год, в советской стране торжественно отмечали столетнюю годовщину со дня гибели поэта. Легкое, веселое имя Пушкин, пушкинские стихи и сказки, которые читала воспитательница, тогда еще не совсем понятные, были его первыми детскими впечатлениями в России – оттого, верно, и самыми сильными.
Пройдет много лет. Анхель Гутьеррес успешно сдаст выпускные экзамены в ГИТИСе и уедет работать в Таганрог, в театр имени Чехова, – на родину своего любимого писателя. (Так и будет всю жизнь его сердце принадлежать двум российским гениям – Пушкину и Чехову.)
Вернется в Москву, начнет ставить спектакли в столичных театрах, писать сценарии. У него появится много друзей из театрального мира: Валерий Золотухин, Олег Ефремов, Николай Губенко, Владимир Высоцкий. Анхелю Гутьерресу предстоит сыграть особую роль в судьбе Высоцкого: своего приятеля Володю, молодого актера Театра имени Пушкина, отчисленного из труппы, он приведет в театр на Таганке – к Юрию Любимову.
Станет сниматься в кино. После премьеры фильма «Салют, Мария!», где Анхель Гутьеррес исполнит одну из главных ролей, придет известность – его начнут узнавать на улицах, в метро.
Попробует свои силы и на преподавательской стезе – в родном ГИТИСе. И все студентки его курса будут, конечно же, влюблены в импозантного профессора. И одна из них, красавица Людмила, станет его женой.
Но придет время, и Испания, настоящая родина, оставшаяся жить лишь в снах и смутных детских воспоминаниях, властно напомнит о себе. Голос крови, голос родной земли позовет его. Анхелю до сих пор больно вспоминать, сколь много пришлось перенести ему унижений в том, уже давнем, 1974-м, выслушать нелепых обвинений в предательстве советских идеалов, – ведь он уезжал на Запад, в буржуазную Испанию, в страну диктатора Франко.
А там, на севере Испании, в далекой деревушке, затерянной в Кантабрийских горах, еще жила его мать, с которой он был разлучен почти на сорок лет – на целую жизнь!
Анхель Гутьеррес уехал в Мадрид. Уехал один. Жене, разумеется, в заграничной визе отказали. А Людмила была готова следовать за своим Анхелем куда угодно – будь то испанская столица или безвестный таежный полустанок. И она победила: через три года ей разрешили выехать к мужу.
В Мадриде появилась на свет их дочь Александра. Если бы родился сын, был бы наречен Александром в честь любимого поэта – для Анхеля существовало лишь одно достойное имя в мире.
О своем театре Анхель может рассказывать без конца. После возвращения из России ему пришлось начинать режиссерскую карьеру буквально с нуля. Камерный театр (в Мадриде его называют Русским) – любимое детище Анхеля, где все, включая декорации, афиши, костюмы, сотворено при его участии или его руками.
На эмблеме театра красуется чайка. «Мхатовская» чайка, залетевшая из Камергерского переулка в Москве на старинную мадридскую улочку. Его маленький театр, считает Гутьеррес, продолжает здесь, в Мадриде, традиции Московского Художественного. И первые поставленные им спектакли, принесшие успех и известность, были чеховские пьесы из репертуара столь любимого и почитаемого МХАТа.
У Камерного театра появилась своя публика. Поклонники таланта «русского режиссера» приходят на полюбившийся спектакль по несколько раз. Есть в их числе и те, кто приезжает в мадридский театр из Барселоны, Овьедо, Валенсии и даже из Парижа. Наверное, прикоснувшись однажды к подлинному искусству, хочется еще и еще испытать это необычайно сильное чувство.
«Пушкина мало знают в Испании, – сетует Анхель. – Как и везде на Западе, больше знакомы с Достоевским, Толстым, Чеховым. Перевести Пушкина при всей ясности и гармоничности его поэзии фантастически трудно. Сохранить легкость пушкинской строки, ее ускользающую музыку, передать полутона чувств: и скрытую иронию, и затаенную печаль, и не растерять при этом смысла – это ли не сверхзадача?
Пушкин писал об Испании так, как будто он побывал здесь. Он прекрасно знал наших гениев, восхищался живостью народных сказок. Да и в самом поэте столь много от испанского характера, ведь он был и Дон Кихотом, и Дон Жуаном одновременно».
Анхель с грустью вспоминал, как некогда в России режиссер Сергей Герасимов задумал снять художественный фильм о Пушкине и в роли поэта он видел его, испанца. Не сбылось. Но с тех давних пор пушкинский томик у Анхеля всегда, – в кармане ли куртки, в режиссерском кабинете, на прикроватном столике.
«Я не могу объяснить, что заставило меня взяться за перевод “Моцарта и Сальери”, – размышляет он. – Возможно, чувство обиды, – ведь столько моих друзей лишены счастья слышать, понимать, а значит, и любить Пушкина! И хотя Испания – страна поэтов, но кто может заменить русского гения? Открыть Пушкина для испанцев – пока только моя мечта. И в будущем для новых поколений это, как знать, станет равновеликим открытиям Колумба».
«По-гишпански не знаю», – признавался как-то в одном из писем времен михайловской ссылки Александр Сергеевич. Позднее поэт приступил к изучению испанского языка, но что-то отвлекло его от занятий…
На рубеже двух столетий именно Анхелю Гутьерресу, соединившему в себе наследие России и Испании, двух поэтических держав, суждено было исполнить потаенную мечту поэта.
Как по-детски радовался Пушкин, когда по секрету сообщал приятелю, что «в Болдине писал, как давно уже не писал». Перечисляя новые стихи и повести, что привез он с собою в Москву, отдельной строкой пометил: «Скупой Рыцарь, Моцарт и Салиери, Пир во время Чумы, и Дон Жуан». И даже воскликнул: «Хорошо?»
Знать бы ему, каким далеким эхом отзовется щедрая Болдинская осень, как слова и образы, родившиеся в затерянном нижегородском сельце, обретут иное звучание, станут властителями новых сердец…
Незримое путешествие поэта в Испанию, совершенное им вдохновенной осенью 1830 года, вдруг стало явью – в Мадриде играют Пушкина!
Казалось бы, какая может быть связь между судьбой поэта и историей Мальты, далекого средиземноморского острова? И все же она есть.
Пушкин встречался с Великим магистром Мальтийского ордена! Правда, Александру Сергеевичу в ту пору не сравнялось и двух лет. Достопамятная встреча произошла в Петербурге, где с марта по ноябрь 1800 года маленький Александр жил с родителями. «Великим Магистром Державного ордена Святого Иоанна Иерусалимского» был не кто иной, как российский император Павел I.
Сам поэт с горькой иронией вспоминал: царь «велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку…».
Рождение Александра Пушкина, 26 мая 1799 года, пришлось на царствование Павла I. По Высшему промыслу, несколькими днями ранее на свет появилась великая княжна Мария Александровна, внучка императора. В честь праздника Вознесения Господня и по случаю счастливого прибавления в августейшей семье по всей Москве звонили колокола, а в храмах шли благодарственные молебны…
Какие же исторические события предшествовали рождению поэта?
В 1792 году конвент Франции лишает госпитальеров французских владений. Указом от 4 января 1797 года Павел I учреждает в России Великое приорство иоаннитов. В следующем году Наполеон во время экспедиции в Египет захватывает Мальту и присоединяет ее к Франции. Рыцари-иоанниты, опечаленные бесславной капитуляцией ордена, находят себе высочайшего покровителя – русского императора, – к нему обращены их надежды.
Глубоко возмущенный дерзостью Наполеона Павел тотчас же подписывает акт «О поступлении острова Мальта под защиту России». На исходе 1798 года в Санкт-Петербурге, в Зимнем дворце, Павел I торжественно провозглашен Великим магистром ордена Св. Иоанна Иерусалимского. На российского императора возложены знаки высокого сана: корона, рыцарская мантия, меч и крест. А в государственный герб Российской империи введен восьмиконечный Мальтийский крест.
Но история дружеских связей России и острова в Средиземном море (а точнее, трех островов – самой Мальты, Гоцо и Комино) восходит к более давним временам. От Петра I до Павла I – все российские монархи пытались установить доверительно-добрые отношения с маленькой, но гордой и красивой страной.
В Национальной библиотеке Мальты, в старинном рыцарском замке, что в историческом центре Ла-Валлетты, хранится настоящее сокровище – подлинники посланий августейших особ: Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны, Петра III и Екатерины II, – к Великим магистрам Мальтийского ордена. Мне посчастливилось читать эти старинные письма, написанные в весьма витиеватом стиле, свойственном той далекой эпохе.
«Преимущественнейший господин, мы не можем обойтися вашему преимуществу через сию нотификацию учинить, коим образом мы… по единодушному всего нашего российского народа желанию 28 сего месяца на всероссийский императорский престол щастливо вступили…» – сообщает Екатерина II радостную весть в июне 1762 года, тотчас же после дворцового переворота. И ставит свою царственную подпись: «Вашего преимущества благосклонная приятельница Екатерина».
В «Истории Петра» Пушкин отмечает, что император Петр Великий направил послание «мальтийскому гроссмейстеру».
Сподвижник Петра граф Борис Шереметев – первый русский посол на Мальте. Граф Шереметев, в будущем генерал-фельдмаршал, проявил чудеса героизма, сражаясь в рядах мальтийских рыцарей против турок. Он и стал первым в России, чей парадный камзол украсил мальтийский крест, усыпанный бриллиантами! Свершилось это знаменательное событие чуть более трехсот лет назад.
Царский указ весьма точно определял и цель его путешествия: «ради видения окрестных стран и государств… до Рима и до Мальтийского острова, где пребывают славные в воинстве кавалеры». Сам же Шереметев утверждал, что в столь долгий и опасный путь позвала его любовь к святым апостолам Петру и Павлу – небесным покровителям всех его побед. А на Мальту, «в лоно мальтийских кавалеров», отправился он, «дабы, видев их храброе и отважное усердие, большую себе восприяти к воинской способности охоту».
Но прежде Шереметев побывал в Вене, Риме и Венеции, где вел переговоры с важными особами. Принимали его со всеми почестями, угощали «сахарами и конфетами» на «ста осмидесяти блюдах» с великим множеством самых дорогих вин.
Свидетельствует о том в исторических разысканиях и Пушкин: «Шереметев, между тем, с таковым же великолепием путешествовал с своей стороны, и принят был везде с честию и торжеством. Папа и венецианский сенат оказали ему мало разницы в приеме с коронованными главами
На Мальту Борис Петрович отправился из Неаполя и для этой цели нанял два корабля: один из них должен был разведывать путь, на другом же разместилось русское посольство. Семь мальтийских галер сопровождали почетный караван. В море дозорные доложили: на рейде османские корабли! Борис Шереметев отдал приказ: догнать и атаковать! Погоня закончилась безрезультатно – неприятельские суда сумели ускользнуть от преследователей, но храбрость русского боярина была по достоинству оценена мальтийцами.
Как замечает Пушкин, «Шереметев в Мальте принят был в число кавалеров, несмотря на то, что был греческого вероисповедания и женат».
По сему торжественному случаю в 1698 году был дан знатный пир, о чем сохранилась запись: «в кушанье и питье многое было удовольствие и великолепность».
И, конечно же, посланник Петра I не без пользы для России провел время на Мальте. Более всего интересовала его мощная оборонительная система острова. В сопровождении мальтийских рыцарей он осмотрел крепость в Ла-Валлетте и нашел, что оная «зело искусно зделана и крепка и раскатами великими окружена, а паче же премногими и великими орудиями снабдена».
В Москву Шереметев вернулся в феврале 1699 года. (За столетие до рождения поэта!) Его триумфальное возвращение долго еще будоражило воображение патриархальных москвичей: «Князь Шереметев, выставляющий себя мальтийским рыцарем, явился с изображением креста на груди; нося немецкую одежду, он очень удачно подражал и немецким обычаям, в силу чего был в особой милости и почете у царя». Особый восторг вызывала и золотая шпага, усыпанная бриллиантами, – подарок Шереметеву от иноземцев.
Князем-то Борис Петрович не был, а вот графский титул получил от императора за заслуги перед отечеством в 1706 году. Мальтийский кавалер, генерал-фельдмаршал Шереметев, в Полтавской баталии командовавший центром русской армии, двенадцатью пехотными полками, воспет Пушкиным:
(Пушкин приятельствовал с графом Дмитрием Шереметевым, правнуком фельдмаршала. Некогда в его петербургском дворце, в правом флигеле, где размещалась мастерская Кипренского, появился на свет шедевр мастера – знаменитый портрет поэта!)
О Мальте Пушкин упоминает и в статье «Французская Академия»: «Арно не окончил путешествия. Долг дружбы задержал его в Мальте при начале завоевания… Арно находился при Бонапарте одним из ревностных участников военного переворота, который основал империю…»
Так что события исторические, происходившие на Мальте задолго до рождения поэта и имевшие резонанс в европейской политике, были ведомы Александру Сергеевичу.
Верно, есть в том своя неслучайность, что именно российский император Павел взял покровительство над островом, соединенным в христианской истории с именем апостола Павла.
Выброшенному после кораблекрушения на мальтийский берег святому апостолу, любимому ученику Христа, предстояло свершить там немало чудес, а также исполнить великую миссию – обратить язычников в христианскую веру.
Известно, что еще в детстве наставник цесаревича Панин подарил своему воспитаннику книгу «О благородных госпитальерах ордена Св. Иоанна Иерусалимского», ставшую для юного Павла любимой. Наследник зачитывался рыцарскими романами, и, конечно же, детские впечатления сказались в будущем и на государственных решениях императора, и на его личных пристрастиях.
История ордена восходит к временам первых крестовых походов. Тогда на Святой Земле в Иерусалиме рыцари основали странноприимный дом – госпиталь для паломников и раненых собратьев. И своим покровителем избрали святого Иоанна Крестителя, потому и стали называться иоаннитами, или госпитальерами.
После захвата турками Иерусалима, а затем островов Кипр и Родос, где нашли свое прибежище рыцари, орден остался без владений. И только после многих лет скитаний, гонимые отовсюду мусульманами, рыцари-госпитальеры, благодаря содействию императора Священной Римской империи Карла V, оказались, наконец, на Мальте. С того благословенного для них 1530 года орден стал именоваться Мальтийским.
Поначалу остров произвел на изгнанников удручающее впечатление: каменистая Мальта напоминала раскаленную сковородку на морской глади! Командир отряда рыцарей-первопроходцев в отчаянии доносил
Великому магистру: «Мальта – остров непригодный для жизни!»
Правда, до рыцарей кто только не побывал на Мальте: финикийцы и карфагеняне, римляне и византийцы, арабы и норманны! Все они некогда господствовали на острове, все оставили там свои нетленные следы. Древние мифические герои здесь так же реальны, как и герои исторические – в плену у прекрасной нимфы Калипсо томился Одиссей, и адмирал Нельсон проводил счастливые часы в объятиях леди Гамильтон.
Но «золотые века» мальтийской истории связаны с владычеством ордена иоаннитов, достигшим расцвета при Великом магистре Жане Паризо де ла Валлетты. Именно он сумел выдержать осаду и отразить сорокатысячное войско султана Оттоманской империи Сулеймана Великолепного. В 1565 году рыцари не сдали туркам Мальту, этот последний оплот христианства, ставший на пути мусульман к Европе. Великая осада вошла в историю как решающая битва между двумя мирами: христианским и исламским. В честь славного гасконца, Великого магистра, одержавшего победу, получил свое название и возведенный лучшими архитекторами мира город Ла-Валлетта, ставший столицей Мальты.
А вот Наполеону остров сдался без боя. Французский флот, направляясь в 1798 году к берегам Египта, зашел на Мальту якобы для пополнения запасов воды. И тут Наполеон Бонапарт неожиданно выдвинул ультиматум – сдать остров! И орден бесславно капитулировал. Вот тогда изгнанные рыцари и обратились за помощью к российскому императору Павлу I. В Кронштадте стояли под парусами корабли русской флотилии, готовые двинуться к мальтийским берегам по царскому приказу.
Орден, взятый под покровительство русским монархом, переместился в Северную столицу России, где появились непривычные для петербуржцев родовые командорства и Приория. Главная резиденция ордена расположилась в Санкт-Петербурге; мальтийские рыцари обосновались и в окрестностях столицы, на Каменном острове, где их трудами был возведен храм Рождества Св. Иоанна Предтечи. Позднее, в пушкинские времена, остров превратился в излюбленное место отдыха петербургской знати, – снимал там дачу для своего семейства и Александр Сергеевич. А в самом Предтеченском храме крещены трое детей поэта.
Мальтийский крест, по Высочайшему указу включенный в герб Российской империи, стал затем одной из высших государственных наград. (Старший сын поэта Александр Александрович Пушкин до конца своих дней носил мальтийский крест – пажеский юбилейный знак – на парадном генеральском мундире.)
Увлекшись идеей рыцарства, император Павел стал ее истовым приверженцем. И полный тайн и романтики рыцарский этикет возвел столь высоко, что причуды монарха уже не могли не вызвать глухого ропота придворных. И, конечно же, недовольства Православной церкви.
Великолепные мантии с белым мальтийским крестом, шляпы с плюмажем, посвящение в рыцари ударом шпаги по плечу – весь этот средневековый церемониал чрезвычайно нравился Павлу. И новый Михайловский замок, что спешно возводили в столице по велению императора, должен был напоминать рыцарский. Но ни мощные крепостные стены неприступного замка, ни глубокий ров вкруг него не смогли спасти Павла от неминуемой гибели: в ночь с 11 на 12 марта 1801 года император, отказавшийся подписать отречение от престола, был убит в спальне заговорщиками. Вначале его пытались душить шарфом, затем массивной табакеркой нанесли удар в висок…
Мальтийские госпитальеры вместе с потерей Великого магистра лишились и всех своих привилегий. Со смертью Павла, «романтического нашего императора», как называл его поэт, завершилась недолгая, но столь яркая история самых близких, почти родственных отношений России и маленького средиземноморского острова.
Никогда и не думала, что именно Пушкин откроет для меня загадочный, полный таинственных историй остров, да еще одарит удивительной находкой.
Так уж случилось, что благодаря почти мистическому содействию поэта я оказалась на Мальте, двумя веками прежде чуть было не ставшей российской губернией. На Мальту я прилетела в январе 1998-го принять участие в объявленной на острове «Пушкинской неделе» – страна готовилась к юбилею русского гения как к своему национальному торжеству.
Некогда лорд Байрон, проведший в красавице Ла-Валлетте несколько счастливых дней, воскликнул: «Этот город строили джентльмены для джентльменов!» Верно, позволительно будет чуть перефразировать английского классика: «Город этот строили поэты и для поэтов!»
Будто попадаешь в некий ирреальный мир: роскошные особняки в мавританском стиле соседствуют с величественными кафедральными соборами, мощные средневековые крепости – с изысканными дворцами… Все они так причудливо соединены крутыми улочками, каменными лестницами, террасами, мостами, что напоминают некое наглядное пособие по архитектуре минувших веков. И всюду вдоль берега залитого солнцем полуострова Скиберрас покачиваются на морских волнах белоснежные яхты и красно-желто-синие остроносые лодки, оставшиеся в наследство от финикийцев.
…Не успела даже расположиться в гостиничном номере, как услышала телефонный звонок: на другом конце провода незнакомый мужской голос сообщил, что меня хочет видеть помощник Президента господин Акилле Мицци.
И вот словно в фантастическом сне поднимаюсь по ступеням Дворца Великих магистров, прохожу сквозь строй стальных рыцарей, миную анфиладу парадных залов, мельком разглядывая живописные гобелены-полотна, и попадаю… в кабинет помощника Президента.
Господин Акилле Мицци готовит к печати книгу – первый перевод пушкинских стихов на мальтийский. Ему хотелось бы уточнить некоторые биографические подробности о поэте, – ведь большинство сведений он черпал из Британской энциклопедии и прочих английских изданий, явно устаревших. Отвечаю на вопросы, задаю их сама и постоянно ощущаю всю невероятность происходящего: в самом сердце Ла-Валлетты, в резиденции Великих магистров, беспрестанно упоминается имя русского поэта!
Чем пленил Александр Сергеевич моего собеседника, какие неведомые струны мальтийской души затронул?
Сам Акилле Мицци вспоминает, что прежде, читая Пушкина в английских переводах, восхищался лишь его умом, но когда стал работать с русским подстрочником и услышал подлинное звучание стихов, воспринял Пушкина сердцем. Как поэт поэта. Более того, он убежден, что мелодика, интонационный строй русского языка ближе к мальтийскому, нежели к английскому языку.
Акилле Мицци, помощнику Президента и поэту, удалось совершить чудо – подарить пушкинские стихи целому народу. Дорогой подарок, ценность и значимость которого, верно, оценят только со временем.
И, конечно, вряд ли бы его перевод был столь совершенен (а в этом убеждены многие ценители поэзии – и мальтийцы, и русские), если бы не дружеская помощь директора Российского центра науки и культуры на Мальте Елизаветы Золиной.
Венцом «Пушкинской недели» стало торжественное открытие русской часовни в президентском дворце Святого Антония. И презентация в ней книги пушкинских стихов. Весьма знаменательно, что свои переводы господин Акилле Мицци посвятил Валентине Терешковой, взявшей под свою опеку восстановление православной святыни.
Президент Мальты доктор Уго Мифсуд Бонничи, присутствовавший на торжестве, сказал, что Пушкин стал близок сердцу мальтийцев благодаря одухотворенному переводу Акилле Мицци. А самому Президенту посчастливилось стать самым первым слушателем и ценителем его поэтических переводов.
Глава государства рассказал почти неправдоподобную историю – но как не поверить Президенту? К нему в кабинет, как обычно, с рабочими докладами приходил помощник, а после обсуждения внутренних и внешних проблем, просил послушать, как звучат… стихи Пушкина на мальтийском. Переводы пушкинских шедевров приравнивались к делам государственным!
А затем Президент высказал и вовсе необычное предположение: прадед поэта, арапчонок Абрам Ганнибал, мог оказаться на Мальте (здесь делали остановку), когда его в числе других заложников везли с берегов Африки в Стамбул, во дворец турецкого султана.
Всего лишь версия, не подтвержденная историческими документами, но одно то, что прозвучала она из уст главы государства, говорит о страстном желании внести имя поэта в летопись Средиземноморского острова.
Именно на Мальте меня ждал необычный подарок. На одном из праздничных вечеров подошел незнакомец, представился: Джозеф Винценти, приор Мальтийского ордена, его православной ветви, находящейся под протекторатом Патриарха и главы Дома Романовых. И передал мне письмо. Пушкина!
Нет, не самого поэта, – его родного внука, долгие годы жившего в Брюсселе. Николай Александрович Пушкин осенью 1962 года побывал на Мальте, именно отсюда адресовано его послание профессору Дональду Харрисону Смиту. Внук поэта делится с профессором своими размышлениями об исторических путях России и Мальты, об императоре Павле I и августейших его потомках, волею рока оказавшихся в эмиграции, о судьбах русского дворянства и державных Романовых. Послание длинное и обстоятельное. И в конце его – подпись, удивительно напоминающая знакомый росчерк поэта…
Протянувшаяся из Ла-Валлетты в столицу Бельгийского королевства нить не прервалась: в Брюсселе живет последний носитель фамилии русского гения – Александр Александрович Пушкин. От своего деда Николая Александровича он унаследовал не только фамилию, но и любовь к истории и генеалогии, став главой Союза русских дворян в Бельгии. И еще одной весьма почетной и необычной обязанностью облечен Александр Пушкин: он – заместитель председателя Союза потомков командоров и наследственных рыцарей Великого российского приорства ордена Св. Иоанна Иерусалимского.
Мальтийская «Пушкинская неделя», вобравшая в себя литературные концерты в Российском центре науки и культуры, музыкальные программы на национальном телевидении, вечер в президентском дворце, прошла шумно и весело. Как тут было не поверить, что Пушкин – любимейший поэт на Мальте! Во всяком случае, энтузиазм, с которым мальтийцы разучивали пушкинские стихи и пели русские романсы, был неподдельным.
Так уж случилось, что завершились пушкинские торжества 10 февраля, и день памяти поэта совпал с днем апостола Павла, самым почитаемым на Мальте христианским святым. На празднично украшенных улицах развевались красочные штандарты с мальтийским крестом, во всех храмах Ла-Валлетты шли торжественные молебны, и над столицей самого поэтического в мире государства плыл колокольный звон…
Два века назад великий полководец Наполеон завоевал Мальту. Совсем недавно ее покорил великий поэт. Почти как Наполеон, без боя. Покорил своими стихами. А это – самая блистательная в мире победа.
В июне 1866 года в Цетинье случилось счастливое событие: у князя Николы I Петровича-Негоша, будущего короля Черногории, и его супруги Милены Вукотич родилась вторая дочь, нареченная Милицей.
А чуть ранее, в апреле того же года, Александр Пушкин, старший сын поэта, и его жена Софья радовались появлению на свет дочери Анны. Девочка родилась в подмосковной Лопасне, фамильной усадьбе Васильчиковых-Гончаровых, и стала шестым ребенком в семье полковника Пушкина.
Вот оно, первое зримое сближение их судеб: княжна Милица и внучка поэта Анна – ровесницы! И обе – из дружных многодетных семейств.
Черногорская столица Цетинье и сельцо Лопасня Серпуховского уезда Московской губернии: две точки на глобусе, разделенные пространством в тысячи верст.
Пройдет время, и юная княжна примерит форму воспитанницы знаменитого Смольного института благородных девиц. Россия станет ее вторым отечеством: черногорка Милица впитает русскую культуру с младых ногтей. С ней вместе в Санкт-Петербурге будут постигать азы наук и светского этикета сестры Стана и Любица-Зорка. Среди «смолянок» три сестры выгодно отличались своей начитанностью, стремлением к знаниям, любовью к православной вере.
Не случайно граф Витте утверждал, что «император Александр III оказывал внимание окончившим Смольный институт черногорским княжнам. И заключал: «Этого было достаточно, чтобы явились из царской семьи женихи». Женихи действительно нашлись: Стана, Анастасия Николаевна, вышла замуж за герцога Георгия Лейхтенбергского, а ее старшая сестра Милица венчалась с великим князем Петром Николаевичем. Свадьбу внука Николая I и дочери черногорского владыки в июле 1889-го (в том году Пушкину могло бы исполниться девяносто!) пышно отпраздновали в Петергофском дворце.
Статс-секретарь Александр Половцов оставил в дневнике памятную запись: «Государь очень доволен тем, что в его семейство входит не немецкая принцесса, а православная… черногорская…»
Милице Николаевне, после замужества получившей титул великой княгини, был пожалован орден Св. Екатерины 1-й степени. Вскоре состоялась и знаменательная встреча внучки поэта и великой княгини: Анна Пушкина стала исполнять должность фрейлины при великокняжеском Дворе.
Память князя Дмитрия Романова, внука Милицы Николаевны (родился он в эмиграции во Франции, а ныне живет в Дании), сохранила рассказы бабушки, слышанные им в детстве.
«Фрейлина, а позже гофмейстерина – официальный статус Анны Пушкиной. В действительности же, она считалась полноправным членом нашей фамилии, – вспоминает князь, – Честная, преданная, возвышенная натура, она была любима и пользовалась доверием деда и бабушки. Личная жизнь у внучки Пушкина не сложилась, может быть, поэтому всем сердцем она прилепилась к нашему семейству. Сопровождала Милицу Николаевну во всех путешествиях, проводила с ней долгие месяцы на французском Лазурном Берегу и крымском имении Дюльбер. А в Петербурге она жила во дворце моего деда на Фонтанке, где у нее были свои, очень уютные комнаты; пользовалась собственным экипажем…»
Анна Пушкина словно породнилась с семьей Милицы Николаевны: и семейные заботы великой княгини – рождение, воспитание детей (сына и трех дочерей), и светские обязанности становились ее личными. Без той духовной близости внучка поэта, обладая гордым и независимым характером, вряд ли могла прослужить столько лет при Дворе великокняжеской четы.
Нет в том сомнений: две замечательные женщины были сердечно привязаны друг к другу. Ведь сколь много случалось меж ними доверительных разговоров, задушевных бесед и, верно, когда они оставались наедине, все сословные перегородки, а равно светские условности исчезали. Не существовало уже ни великой княгини, ни фрейлины – делились друг с другом радостями, огорчениями и надеждами две подруги, две сестры.
Еще одна составляющая их дружбы – общность интересов. Ведь обе они отличались своей образованностью.
Анна Пушкина получила прекрасное домашнее образование, в совершенстве владела английским, французским, немецким, итальянским. Любила поэзию, литературу, музыку. Прекрасно разбиралась в живописи.
О княгине Милице современники отзывались как о начитанной и эрудированной даме, большой умнице, в великосветском кругу ее даже прозвали «черногорской интеллектуалкой». Досконально проштудировав православную литературу, она издала собственный труд «Избранные места из святых отцов». Изучила персидский язык, чтобы читать в подлинниках восточных мудрецов и мистиков.
С неудержимой силой влекло великую княгиню Милицу все таинственное и непознанное. Ее дворец на Фонтанке славился необычным салоном, где избранную публику знакомили с самыми именитыми гадателями и ясновидящими. Увлечение Милицы мистикой и оккультными науками разделяла и ее любимая Стана (после развода она вторично вышла замуж за великого князя Николая Николаевича-младшего, брата Петра Николаевича).
Стараниями сестер царю и царице представлен был французский хиромант и целитель Филиппом, а затем – и Григорий Распутин, сыгравший столь зловещую роль в истории царской семьи, да и всей императорской России. К слову сказать, позднее великие княгини Милица и Анастасия разочаровались в «святом старце», пытались бороться с его влиянием на императрицу, и верно, не единожды раскаивались в том, что так слепо и безоглядно вверились ему некогда.
Сестры-черногорки близки были к Николаю II и Александре Федоровне. Особо доверительно отношения сложились у венценосных супругов с великим князем Петром Николаевичем и Милицей. Государь даже стал крестным отцом Романа, единственного и столь долгожданного сына великокняжеской четы.
Но затем дружеские связи охладели, и два августейших семейства встречались лишь на официальных церемониях и церковных службах. Сопровождая великую княгиню, присутствовала на дворцовых торжествах и фрейлина Анна Пушкина.
26 июля 1914 года – день памятный для Анны Александровны: она назначена «исправляющею должность гофмейстерины при Ее Императорском Высочестве». В этом статусе внучка поэта оставалась до рокового семнадцатого.
Год стал переломным в истории России: он круто изменил жизнь миллионов ее сограждан, попавших под беспощадное «красное колесо». Канули в Лету казавшаяся незыблемой великая империя вместе с былой эпохой. Жизненные пути Анны Пушкиной и великой княгини Милицы разошлись навсегда.
Бывшей черногорской принцессе, обретшей и потерявшей Россию, предстояли долгие странствия: Крым, Италия (где она нашла приют у родной сестры Елены, бывшей замужем за королем Виктором-Эммануилом III), Франция, Египет…
Анна Пушкина сделала свой выбор: осталась на родине. Иначе поступить не могла – слишком ко многому обязывала ее лучезарная фамилия.
Бывшая фрейлина нашла свое место в стране с непривычным названием Советский Союз. Посвятила жизнь памяти русского гения, которого она, одна из немногих, имела право называть просто. дедом.
Но время диктовало свои законы: внучка гения – не профессия, в Стране Советов трудились все. Вот где пригодились ее прекрасное образование и знание языков, – она устроилась переводчицей зарубежной литературы.
Ей предстояло стать хранительницей бесценных фамильных реликвий: ладанки поэта с частицей Ризы Господней (долгие годы Анна Александровна берегла ее в глубочайшей тайне и лишь перед кончиной передала любимой племяннице Наталье Мезенцовой), пушкинской печатки из дымчатого топаза, альбомов. Знала Анна Александровна и великое множество устных семейных преданий.
Ведь она пользовалась исключительным доверием отца, – старый генерал рассказывал дочери Анне все, что слышал некогда от обожаемой им матери Наталии Николаевны. Щедро делилась знаниями и с маститыми пушкинистами, и многочисленными поклонниками поэта, – ее называли «живой пушкинской энциклопедией».
Анна Александровна, не познавшая счастья материнства, всю нерастраченную любовь вместила в осиротевших Сергея и Бориса Пушкиных, своих внучатых племянников. Вместе с ними она поселилась на Арбате: перед печальным пушкинским юбилеем тридцать седьмого года московские власти выделили Анне Александровне квартиру в новом доме.
И мог ли ведать поэт, после венчания привезший молодую жену в снятый им на Арбате дом, что через столетие старинные храмы, где он молился и слушал проповеди, снесут, а на месте одного из них возведут многоэтажку, где будут жить его внучка и далекие праправнуки?! Так уж случится, что Анна поселится в нескольких минутах ходьбы от первого семейного дома поэта, и у нее будет храниться редкостный портрет красавицы Натали, пушкинской Мадонны.
Анна Пушкина станет одной из первых защитниц своей удивительной бабушки, познавшей при жизни столь много самой тонкой лести и самой изощренной хулы.
Она слыла любимицей отца, генерала Александра Пушкина. Существует некое, никем не изученное «Родословие любви»: сам генерал – «рыжий Сашка» – любимец поэта, а он в свою очередь изо всех детей (а их было тринадцать!) выделял дочь Анну. Следственно, она имела неоспоримое право именоваться любимой внучкой поэта. Знаменательно, что и внешность Анна унаследовала дедовскую: будто пушкинский лик отразился в чертах неведомой ему внучки!
При всей своей скромности Анна Пушкина была в Москве личностью известной, – не чудо ли увидеть в лице современницы живые пушкинские черты?! Все, кому посчастливилось встречаться с Анной Александровной, поражались ее необычайному родственному сходству и не скрывали своего восторга. Особенно преуспели в том журналисты.
Вот некоторые строки из газетных заметок тех дней:
«Овал лица, разрез глаз, нос и эти особенные “пушкинские” руки – узкие, маленькие, с длинными, тонкими пальцами…»
«Очень похожа на поэта Анна Александровна. Несмотря на годы – лицо моложавое, выражение каждую минуту меняется, и особенно по-пушкински живут глаза».
Так что встреча художника Петра Кончаловского, увлеченно работавшего над образом русского гения, с его внучкой была предопределена. Прошла она весьма эмоционально: впервые увидев Анну Александровну, Кончаловский не смог сдержать радости. По словам Марины Мезенцовой, племянницы, «маленькая тетя Анна утонула в объятиях большого Петра Петровича».
Того душевного потрясения художник не забыл: «…Внезапно познакомился с живой внучкой поэта. Все, чего я не мог высмотреть в гипсовой маске, над чем трудился, мучился и болел, сразу появилось предо мною. И самое главное, я увидел у внучки, как раскрывался рот ее деда, какой был оскал зубов, потому что внучка оказалась буквально живым портретом деда, была ганнибаловской породы».
Для именитого живописца настал поистине звездный час: сама внучка поэта позировала для его картины «Пушкин в Михайловском»! Давняя и казавшаяся безумной мечта мастера: «увидеть лицо Пушкина», – вдруг свершилась…
Пожалуй, образ Анны Александровны наиболее зримо предстает в почти забытых мемуарах Надежды Чулковой: «Вспоминаю ее скромное улыбающееся лицо, очень добрые глаза. Как она была мила в общении с людьми! Тихая, кроткая, никогда не дававшая почувствовать своего значения как кровной родственницы великого поэта. Анна Александровна очень любила Наталью Николаевну, чтила ее память и не позволяла выражать никаких сомнений в честности Натальи Николаевны и невиновности ее в смерти Пушкина.
Она всегда возмущалась грубыми рассуждениями о жене Пушкина
И, верно, не было в том случайности, что именно ей перешла по наследству фамильная драгоценность: акварельный портрет Натали.
Наталия Николаевна представлена на нем в профиль, возможно, ее желание совпало с выбором художника, сумевшего передать одухотворенную красоту избранницы поэта. Вспомним князя Петра Вяземского, в то самое время приметившего, что Наталия Пушкина «со дня на день прекраснее, милее и ненагляднее, она и всегда была красавица, что ни пером описать, ни в сказке рассказать, но теперь нашла на нее тихая и светлая благодать».
Акварель написана английским живописцем Томасом Райтом в 1844-м, перед вторым замужеством Наталии Пушкиной. Вероятно, в преддверии свадьбы ее заказал жених генерал Петр Ланской, ведь благодаря ему осталась великолепная портретная галерея Наталии Николаевны.
Правда, Борис Борисович Пушкин, праправнук поэта, полагал, что заказчицей акварели могла стать и сама Натали, – портрет изначально находился в ее альбоме. Много позже лист с акварелью Райта был из него извлечен и стал «жить» своей особой жизнью: обрамленный в рамку портрет красавицы украсил скромное жилище ее внучки.
Мне довелось видеть его в московском доме Бориса Борисовича. Старинная акварель перешла к нему от любимой бабушки, как он ласково называл Анну Александровну, воспитавшую его вместе с братом. По моей просьбе портрет был снят со стены в гостиной, – на обороте читалась надпись, сделанная рукой былой владелицы Анны Пушкиной.
Давным-давно в Петербурге, во дворце на Фонтанке, этим живописным образом любовалась и княгиня-черногорка Милица…
Итак, жизнь навсегда развела пути внучки поэта и великой княгини, некогда столь сближенные. Знали ли они о дальнейших судьбах друг друга? Вряд ли. Ведь переписка с особами царской фамилии, покинувшими Россию и ставшими эмигрантами, приравнивалась к тяжкому преступлению. И все же какие-то вести долетали сквозь строжайшие кордоны.
Великой княгине суждено было пережить свою подругу, настроенная на мистический лад княгиня Милица, верно, усмотрела в том тайные знаки судьбы.
Анна Пушкина скончалась накануне пушкинского юбилея – 5 июня 1949 года. Последней из внуков поэта, живших в России. Будто Александр Сергеевич призвал любимую внучку к себе.
Милица Николаевна умерла в изгнании, в Египте. В сентябре 1951-го. Из Александрии ее прах перевезли на юг Франции, в Канны, где она упокоилась в православном соборе во имя Архангела Михаила вместе с супругом, скончавшимся ранее. (В том же храме отпевали и младшую дочь Пушкина, графиню Наталию фон Меренберг.)
Пожалуй, никто и никогда не задумывался о поэтической составляющей дружбы двух женщин: внучки русского гения и дочери черногорского короля-поэта.
Князь Никола I Петрович-Негош, первый правитель Черногории, увенчанный короной (коронован в августе 1910-го, в год пятидесятилетия своего царствования), снискал славу не только мудрого правителя, но и замечательного поэта. Истинную любовь подданных принесла сложенная им патриотическая песня «Там, там, за холмами…», что и поныне, в двадцать первом веке, распевают молодые черногорцы.
Но самым почитаемым владыкой в истории Черногории стал дальний предок Милицы Николаевны – Петр II Петрович-Негош, просветитель, философ и поэт. Подданные любовно называли его владыкой Раде, по мирскому имени Радивой.
Вот они те «странные сближения», что любил отмечать Пушкин и к проявлению коих трепетно относилась мистически настроенная великая княгиня!
В 1833 году Петр II Петрович-Негош побывал в Петербурге: за те несколько месяцев, что он провел в столице, ему удалось выполнить свою миссию: восстановить былые русско-черногорские связи.
Тогда же в Северной Пальмире Петр Негош был посвящен в сан епископа Черногорского (позже его утвердили в сане архиепископа, а затем – и митрополита). Хиротония прошла в Александро-Невской лавре в присутствии императора Николая I.
Но вот загадка: случилась ли в Петербурге встреча Петра Негоша с Пушкиным, поклонником коего был именитый черногорец? Документальных следов не осталось. И все же хочется верить, – на каком-либо светском рауте они виделись, но не были представлены друг другу
Можно лишь восхищаться образованностью и жаждой к знаниям двадцатилетнего господаря, с собой из России он привез одиннадцать сундуков с книгами Карамзина, Жуковского и Пушкина!
Пушкин станет кумиром Петра Негоша, а самого черногорского владыку нарекут самым страстным поклонником русского поэта на Балканах!
Так случилось, что второй его визит в северную страну совпал с печальной датой – он приехал в феврале 1837-го, когда вся Россия оплакивала Пушкина. Почти невероятно, но тому есть свидетельства – на сороковой день после смерти поэта в Святых Горах черногорец отслужил панихиду по Пушкину. На его священной могиле! Петр Негош имел на то право, ведь к тому времени он был облачен высоким церковным саном.
Господарь побывал в Святогорском монастыре, где обрел вечное пристанище его кумир, заглянул в домик поэта в сельце Михайловском, прошелся по воспетым Пушкиным тропам. И волею высших обстоятельств оказался первым иностранным паломником, посетившим пушкинские места!
Уже в Черногории в сборнике стихов Негоша увидит свет его посвящение русскому гению:
Поистине святые слова сумел найти Петр Негош о своем собрате: «Поэзией миропомазан»!
До последнего вздоха, а ему отпущено было тридцать семь лет земной жизни, столько же, сколько и Пушкину, он боготворил его. Да и умер Петр Негош осенью, любимой пушкинской порой…
О близкой кончине владыка знал – быстротечная чахотка вершила свое темное дело: счет жизни шел на дни. Он пожелал быть похороненным на вершине горы Ловчен, откуда видна вся Черногория – Црна Гора, у подножия родового села.
В осиротевшем кабинете, как и при жизни августейшего хозяина, отрешенно взирал с портрета Александр Сергеевич, и теснились на книжных полках томики пушкинских сочинений, некогда столь любовно читанных-перечитанных славным черногорцем. Поэтический союз, кровно соединивший Черногорию и Россию.
Владыка Раде и спустя столетия остался владыкой сердец своих соотечественников. Его нарекли святым Цетинским пустынником и Ловченским тайновидцем.
Знать бы далекой наследнице господаря (если бы великая княгиня Милица Николаевна, как к тому стремилась, могла прозреть будущее!), что на исходе двадцатого столетия в ее родном отечестве, в Подгорице, встанет великолепный памятник русскому гению и его избраннице. А вдохновенные строки, посвященные Пушкиным храбрым черногорцам – «славянским спартанцам», – отольются в бронзе на его пьедестале!
«По данному мне полномочию предлагаю тебе первое место на русском Парнасе… Милый брат по Аполлону! это тебе возможно!»
Если бы раньше мне кто-то сказал, что своему знакомству с древней страной буду обязана Александру Сергеевичу, и более того, мне придется выступить в афинском университете Пандио на международной конференции «Пушкин и Греция», я вряд ли поверила.
И тем не менее, узнав о грядущей поездке к берегам Эгейского моря, спешно стала перечитывать дневниковые записи поэта, его письма, стихи, воспоминания друзей – «греческая тема» в пушкинском наследии поистине неисчерпаема.
Иль пред Элладою посетуем печальной.
«С младых ногтей» Александр Пушкин впитал культуру великой Эллады, внесшей бесценный вклад в мировую цивилизацию. Все поэтические образы и символы, коими изобилуют страницы пушкинских рукописей, – Парнас, где брал начало знаменитый Кастальский источник, и Геликон, где из скалы била струя Иппокрены, высеченная ударом копыта крылатого Пегаса и дарующая вдохновение поэтам, – из древнегреческой мифологии:
И Парнас, двуглавая «фессальская гора», и Геликон, что счастливо избрали для себя Музы, они же Аониды, Пермесские девы, и божественный Аполлон, бог света, искусств – излюбленные поэтические образы.
И сами мифические девы, покровительницы поэзии: Эрато – муза лирической поэзии, Каллиопа – поэзии эпической и Полигимния – торжественных песнопений, также ведут свои «родословия» из Древней Греции. Одна из «сестер» и вручила русскому гению в его младенчестве свою волшебную свирель…
Грецию с полным на то правом можно назвать поэтической прародиной Пушкина. Первые впечатления юного поэта – открытие и проникновение в мир древних мифов, населенных богами и героями Эллады.
И каким чудесным образом отзовутся они в будущих его шедеврах!
На пушкинском Олимпе властвуют божества и герои: Зевс и Геркулес, Парис и Орион, Афина-Паллада и Афродита – Пафосская царица, легендарный Орфей, усмирявший своей игрой на лире диких зверей. И подобно мифическому певцу самого поэта современники нарекут Северным Орфеем. А провидец Батюшков остроумно заметит, что юному Пушкину «Аполлон дал чуткое ухо».
В лицейские годы Александр Пушкин зачитывался «Илиадой» и «Одиссеей», бессмертными творениями Гомера, трагедиями Софокла и Эврипида, штудировал сочинения древнегреческих мыслителей. И не дано было знать отроку-поэту, что в Греции в грядущих веках имя его станет национальной гордостью.
Греция – еще одна страна, куда так стремился поэт, и стремления его были благородны. Пушкин страстно желал сражаться за ее свободу, подобно своему поэтическому собрату и кумиру Джорджу Байрону.
Весной 1821 года князь Александр Ипсиланти во главе с греческими повстанцами переходит Прут и поднимает восстание против турок в дунайских провинциях. Поэт полон энтузиазма: «Дело Греции вызывает во мне горячее сочувствие».
«Греция восстала и провозгласила свою свободу… Восторг умов дошел до высочайшей степени, все мысли устремлены к одному предмету – к независимости древнего отечества. Все говорили об Леониде, об Фемистокле, все шли в войско счастливца Ипсиланти» – таковы пушкинские строки о первых днях греческой революции.
Пушкин почти уверен – Россия непременно начнет войну за освобождение Греции, и он будет в том участвовать: «…Если есть надежда на войну, ради Христа, оставьте меня в Бессарабии».
И не оттого ли поэт так пристально следил за борьбой греческого народа, что понятие «вольность» для него отождествлялось с названием прекрасной страны? Александр Пушкин великолепно знал не только ее древнюю историю, ее настоящее, но предвидел и будущее. Как сочувствовал он Греции, как жаждал ее скорейшей независимости! И подтверждением тому строки из кишиневского дневника поэта:
«Говорили об А. Ипсиланти; между пятью греками я один говорил как грек – все отчаивались в успехе предприятия Этерии. Я твердо уверен, что Греция восторжествует, и 25 000 000 турков оставят цветущую страну Еллады законным наследникам Гомера и Фемистокла».
Предвидение поэта сбылось: Турция по Адриано-польскому мирному договору признала автономию Греции, а вскоре – и сама Греция была провозглашена независимым государством.
Мысль о побеге в восставшую Грецию, «к берегам благословенной Эллады», не оставляла Пушкина и в годы его михайловской ссылки. Вот строки из письма Александры Воейковой, знакомой поэта, своему дядюшке Василию Жуковскому:
«Плетнев поручил мне… сказать <тебе>, что он думает, что Пушкин хочет иметь пятнадцать тысяч, чтобы иметь способы бежать с ними в Америку или Грецию. Следственно, не надо их доставлять ему».
Нет, не дано было Александру Пушкину вступить на святую землю Греции, но судьба словно взамен подарила ему встречи со многими достойнейшими ее представителями.
Дорожил поэт близким знакомством с князем Александром Ипсиланти, героем греческого восстания:
«Первый шаг Александра Ипсиланти прекрасен и блистателен. Он счастливо начал – и, мертвый или победитель, отныне он принадлежит истории – 28 лет, оторванная рука, цель великодушная! – завидная участь».
Александр Ипсиланти, участник Отечественной войны 1812 года, потерял руку в жестоком сражении под Дрезденом. В русской армии сумел сделать великолепную карьеру – дослужиться до генерал-майора, стать адъютантом Александра I.
В Кишиневе двадцатилетний Пушкин пережил увлечение гречанкой Калипсо Полихрони, как поговаривали, прежде бывшей возлюбленной Байрона:
И не раз ее резкий восточный профиль, отмеченный странной притягательностью, появлялся на страницах пушкинских рукописей.
Но, пожалуй, самая загадочная история – участие поэта в судьбе девочки-гречанки. Отец ее, Георгий Софианос, героически погиб 29 июня 1821 года под селением Скуляны на берегу Прута, где отряд греческих и молдавско-валашских повстанцев был жестоко разбит турками.
«Сражение под Скулянами, кажется, никем не описано во всей его трогательной истине, – начинается пушкинская повесть “Кирджали”, —… Сражение было жестоко. Резались атаганами. Кантагони и Сафьянос остались последние на турецком берегу. Сафьянос был убит…»
«Не знаю, получил ли ты очень нужное письмо, – вопрошает Пушкин Жуковского в октябре 1824 года, – на всякий случай повторю вкратце о деле, которое меня задирает заживо. 8-милетняя Родоес Сафианос, дочь грека, павшего в Скулянской битве героя, воспитывается в Кишиневе у Катерины Христофоровны Крупенской, жены бывшего вице-губернатора Бессарабии. Нельзя ли сиротку приютить? она племянница русского полковника, следственно может отвечать за дворянку. Пошевели сердце Марии, поэт! и оправдаем провиденье».
Небольшое пояснение: Мария – это вдовствующая императрица Мария Федоровна, супруга Павла I, попечительница многих благотворительных и воспитательных учреждений для детей дворянского происхождения.
Пушкин не оставляет надежд помочь сироте и сам настойчиво «шевелит сердце» друга: через месяц, в ноябре того же года, из сельца Михайловского вновь летит письмо в Санкт-Петербург, в Аничков дворец:
«Что ж, милый? будет ли что-нибудь для моей маленькой гречанки? она в жалком состоянии, а будущее для нее и того жалчее. Дочь героя, Жуковский! Они родня поэтам по поэзии».
Писем Пушкина к приятелю-поэту, наставнику августейших особ, имевшему влияние при Дворе, было отправлено немало, и судить о том можно по ответному посланию Василия Жуковского в Одессу:
«…Я не получал, не получал и не получал твоих писем. Итак, Бог судья тому, кто наслаждался ими. На последнее и единственное твое письмо буду отвечать двумя словами, ибо тремя некогда. Имя Сафианос прекрасное и для меня столь же священное, как и для Греции».
И далее продолжает: «Но не знаю, удастся ли мне почтить его так, как я бы желал. Поговорю с теми, кто это дело знает и кто что-нибудь по этому делу может. Если не получишь никакого от меня отзыва – то знай, что не удалось. Если же удастся, то лень исчезнет и напишу подробно…»
Значит, Пушкин еще в мае 1824-го, из Одессы, просил Жуковского (и не единожды!) похлопотать за сироту. В то самое время, когда, казалось, его должна была волновать лишь собственная будущность: тут и неприятности по службе – ненавистная командировка в южные уезды для сбора сведений о саранче, и личные счеты с всесильным графом Воронцовым, и любовные переживания – прощание с милой Амалией. Но как заботила поэта судьба маленькой гречанки, как искренне желал ей помочь!
Пятилетнюю Родоес Пушкин впервые повстречал летом 1821 года в кишиневском доме Крупенских, где частенько бывал, и даже однажды отпраздновал свой день рождения. Поддерживал самые дружеские отношения с главой семейства Матвеем Егоровичем, вице-губернатором и членом верховного суда Бессарабии, и с его супругой Екатериной Христофоровной, урожденной Комнено. Хозяйка, воспитанница Смольного института, тщеславилась своим происхождением, якобы идущим от византийских императоров, о чем и любила рассказывать гостям. В доме царила непринужденная атмосфера, в ходу были розыгрыши и шутки, чему свидетельством любопытное воспоминание: «Пушкин бывало нарисует Крупенскую – похожа, расчертит ей вокруг волоса – выйдет сам он».
Нельзя исключить, что супруга вице-губернатора приходилась дальней родственницей сиротке, взятой на воспитание, ведь в жилах ее также текла греческая кровь. Но почему так несладко жилось маленькой
Родоес в доме приемных родителей и отчего так жалка была ее судьба? Можно лишь предполагать…
Но сколь долго поэт помнил о несчастной девочке!
Она – дочь героя, и как важно было это для Пушкина, чтившего память далеких предков, прославленных в российской истории, и гордившегося собственным родословием.
Какова судьба сироты, что стало с ней в дальнейшем? И что можно разузнать о Родоес Софианос ныне, спустя века? «Племянница русского полковника» – вот, пожалуй, единственная зацепка. Следует ли из этого, что брат ее матери был русским дворянином, или родной дядюшка по отцу состоял на русской службе? Вероятней последнее. Я нашла сведения, что брат Георгия Софианоса числился подполковником Камчатского пехотного полка в дивизии М.Ф. Орлова.
Со времен бессарабской жизни поэта сохранились две любопытные записки: в одной вице-губернатор просит Пушкина немедленно пожаловать к нему, в другой – сам поэт обращается к неизвестному: «Вот, полковник, записка Крупенского, которую я только что получил. Будьте добры, подождите меня». Ясно одно – неизвестный полковник был вхож в дом Крупенских.
Среди кишиневских друзей Пушкина числились и полковник Николай Алексеев, «бессарабский отшельник», и полковник Иван Липранди, послуживший поэту прототипом Сильвио в повести «Выстрел»… Были ли связаны они родством с маленькой Родоес?
«Сказывают, что Сильвио, во время возмущения Александра Ипсиланти, предводительствовал отрядом этеристов и был убит в сражении под Скулянами».
Не в этих ли заключительных словах пушкинской повести и кроется разгадка? Сильвио, подобно Георгию Софианосу, погиб под Скулянами. Он же – Иван Петрович Липранди, русский полковник. Не его ли родная сестра в замужестве носила фамилию греческого героя?
Возможно, следы девочки-гречанки следует искать в Псковской губернии, где жила сестра Екатерины Крупенской – Елизавета, супруга опочецкого уездного предводителя дворянства (затем – псковского губернатора, сенатора и тайного советника) Алексея Никитича Пещурова. Того самого, кому был поручен надзор за опальным поэтом в Михайловском и о ком Пушкин весьма непочтительно отзывался в письмах.
А быть может, поиск нужно вести в Варшаве, куда переехала к мужу сестра поэта Ольга Павлищева, – в ее письмах часто упоминается имя Петра Христофоровича Софиано (фамилия явно греческого происхождения, слегка переиначенная на итальянский лад). Среди варшавских знакомых четы Павлищевых считалось, что Петр Софиано неравнодушен к Ольге Сергеевне. Именно он, чиновник канцелярии наместника Царства Польского И.Ф. Паскевича, первым получил из Петербурга депешу о гибели поэта на дуэли и сообщил скорбную весть супругу Ольги Сергеевны, а затем и ей.
Или тайну маленькой гречанки хранят кишиневские архивы?
Так или иначе, но имя ее больше нигде не упоминается. Может потому, что сироту, как и мечтал поэт, удалось благодаря влиятельным связям пристроить в достойное воспитательное заведение?
Не маленькую ли Родоес нарисовал Пушкин на черновой рукописи среди множества портретов друзей и знакомых по кишиневской жизни? И не ее ли профиль остался на другом рукописном листке, среди толкований древнерусских слов? В Болдине, осенью 1830-го, Пушкин помечает: «Усобица – война», память относит его к недавнему прошлому – жизни в Бессарабии, к войне греков с турками, – и поэт по ассоциации рисует головку девочки, дочери павшего воина. Если бы нашлось тому подтверждение, то и эти пушкинские рисунки перестали быть безымянными.
… Втайне я надеялась, что мое выступление в Афинах принесет свои плоды – поможет прояснить судьбу маленькой гречанки, носившей столь звучную историческую фамилию и за которую так горячо хлопотал Пушкин. Действительно, давняя история вызвала самый живой отклик аудитории. И греческие поклонники поэта уверяли, что будут признательны за малейшие сведения о дочери этериста Родоес Софианос, но поиск должен вестись одновременно в России и Греции. Свою помощь предложили и греческие студенты Института русского языка имени. Пушкина.
Быть в Афинах и не побывать в этом необычном институте невозможно. В его стенах имя русского поэта произносится с особым благоговением. Да и сами студенты, изучающие язык и культуру далекой России, видят знакомый пушкинский профиль повсюду – в учебных аудиториях, на обложках книг и блокнотов, значках – ведь он символ Афинского института.
Некогда Гоголь нашел все объясняющие слова: «И как верен его (Пушкина) отклик, как чутко его ухо! Слышишь запах, цвет земли, времени, народа. В Испании – он испанец, с греком – грек…» Как-то сам Пушкин заметил Николаю Гнедичу, переводчику «Илиады» Гомера: «Незнание греческого языка мешает мне приступить к полному разбору Илиады вашей. Он не нужен для вашей славы, но был бы нужен для России».
У ректора Стасиса Янникоса – давняя заветная мечта: открыть памятник великому поэту рядом с институтом, в заросшем тенистом садике.
Автор пушкинского памятника – знаменитый Карл Брюллов! История необычна: сразу же после трагической смерти Пушкина, в марте 1837-го, Брюллов предложил свой оригинальный проект памятника. Художник мыслил воплотить в аллегорической композиции идеальные представления о поэте. Гения поэзии являл собой Аполлон с лирой в руках, – рядом с ним, на вершине мифического Геликона, – крылатый Пегас; из скалы струился бы источник, символ вечного вдохновения…
То был самый первый в мире проект памятника Александру Сергеевичу Пушкину! Но замысел великого художника остался лишь в эскизах, по счастью, сохранившихся.
Стасис Янникос, ректор Афинского института, верит, что именно этот памятник русскому гению будет воздвигнут на воспетой им древней и прекрасной земле Эллады.
В истории человечества маленький остров – всего-то 80 км в длину и 40 в ширину! – сумел занять достойное место.
За три века до нашей эры Родосу, вернее шести тысячам его защитников, пришлось сдерживать натиск сорока тысяч македонцев. Вольнолюбивый остров подвергся суровой осаде за то, что посмел иметь собственное мнение и не подчиниться воле Деметрия Полиоркета, требовавшего участия родосцев в его войне с египтянином Птоломеем I.
В память славной победы в 280 году до н. э. родосцы воздвигли гигантский монумент, ставший одним из чудес Древнего мира наравне с висячими садами Семирамиды, египетскими пирамидами и маяком в Александрии. Материал для отливки 32-метровой статуи бога солнца Гелиоса «любезно» предоставили македонцы, бросив на произвол судьбы осадные орудия.
История сохранила имя ваятеля – Харес из родосского города Линдос. Двенадцати лет не хватило создателю чуда, чтобы довести дело своей жизни до конца. Уже после его смерти статую установили у входа в бухту Мандраки, укрепив мощными железными скобами и каменными блоками. Родосский колосс, символ победы, служил и маяком для кораблей – горящий факел в руке Гелиоса виден был за десятки миль.
Колосса погубило сильнейшее землетрясение, случившееся в 225 году до н. э., – исполин рухнул, расколовшись на множество кусков. Бронзовые осколки пролежали у входа в бухту еще целых восемь столетий, пока предприимчивые арабы, покорившие к тому времени Родос, не переправили обломки колосса в Сирию, где успешно продали бронзу некоему еврею-торговцу. Караван из 900 верблюдов увозил свой тяжеловесный «товар» в неизвестном направлении… Что затем отлили из той бронзы – орудия или монументы? – история умалчивает.
Так уж сложилось, что художники Средневековья изображали колосс стоящим у входа в бухту, с поднятой над головой чашей-факелом, с колчаном солнечных стрел за спиной и с проплывавшими между ног-столпов исполина галерами. Не все историки считают достоверной эту версию, но в силу своей образности именно она признана классической.
Таким мог видеть Родосское чудо и Александр Пушкин, упомянувший о нем в «Истории Петра»: «Петр построил в Кронштадте и над фарватером сделал он план башни наподобие Родосского колосса, под которую подходили бы военные корабли, с подзорной светелкой и фонарем».
…На том самом месте, у входа в бухту Мандраки, где некогда высился колосс, на двух мраморных колонах горделиво замерли бронзовые олени. Появление их живых собратьев на Родосе связывают с одним поверьем: прежде остров кишел ядовитыми змеями, отпугнуть коих мог лишь олений запах, – завезенных на Родос оленей считали избавителями от змеиного нашествия.
Как ни странно, но очертания колосса ощутимы и ныне, будто его незримый контур навеки впечатался в небесную лазурь. Родосский исполин – «визитная карточка» острова и в двадцать первом столетии. Изображение его можно встретить повсюду: на майках, винных этикетках, открытках, сувенирных магнитах. Да и сам Родос, словно магнит, намертво сцепившийся с гладью Эгейского моря.
И как магнит во все века притягивал к себе завоевателей: египтян, персов, римлян, крестоносцев, турок. За две тысячи лет до новой эры остров «пришелся по вкусу» минойцам, финикийцам и ахейцам. Упоминает о родосцах в своей «Илиаде» Гомер, ведь островитяне прославились в Троянской войне: из тысячной флотилии кораблей, что направил Агамемнон, царь Микен и предводитель ахейцев, покорять Трою, девять были из маленького Родоса! Не случайно жива еще старая пословица: «Десять родосцев – десять кораблей!»
В реальности родосцы владели флотом всего из пятидесяти боевых кораблей, числом вполне достаточным, чтобы вызвать у пиратов, коим было чем поживиться у богатых здешних берегов, страх и должное уважение. Морские законы на Родосе соблюдались неукоснительно!
Именно их император Марк Аврелий положил в основу морских законов Рима, легших в основу морского права Венецианской республики и Византии.
Маленький Родос внес щедрую лепту в копилку мировой культуры и заслужил похвалу Горация, назвавшего его «преславным островом».
Здесь явился миру шедевр античного рококо – изящная беломраморная статуя Афродиты Родосской, юной девы с волнистыми волосам. И еще одна мраморная Афродита почитается великолепным образцом эллинистической пластики. История ее обретения удивительна: в 1929 году рыбаки, закинувшие сети в северной оконечности острова, неподалеку от пляжа, обнаружили необычный улов – статую прекрасной женщины. Афродиту, поистине явившуюся из пены, окрестили Морской. Столетия пребывания на дне Эгейского моря не лучшим образом сказались на благородных чертах древней красавицы. Но большого вреда причинить не смогли: полуобнаженная богиня – само совершенство…
Не счесть, скольким поэтам и философам античности снисходило в оливковых рощах Родоса божественное вдохновение! На вершине горы Монте Смит (современное свое название она получила в честь английского адмирала), у подножия величественного храма Аполлона, на мраморных ступенях античного театра, некогда восседали знаменитые ученики не менее знаменитой родосской школы риторики: Цицерон, Юлий Цезарь, Марк Антоний.
И все же самый блистательный век Родоса – рыцарский! Если не золотой, то уж точно железный.
Семь столетий назад рыцари ордена Святого Иоанна, известные как рыцари-госпитальеры или иоанниты, купили остров Родос у пиратов, составив по всем тогдашним правилам купчую. Иоанниты, превратив Родос в свою резиденцию, сотворили, по сути, еще одно чудо света – неприступную крепость. И с поистине рыцарской доблестью отстаивали свой остров и его столицу, названную также Родосом, от любых посягательств.
Шли годы, десятилетия. Менялись Великие магистры ордена: Фульк де Вилларе, Элион де Вийнев, Пьер де Обюссон, Эмери де Амбуаз, Вийе де Иль Адам, – их деяния давно уже стали достоянием истории.
Несколько веков Родос являл собой христианский форпост в Средиземноморье: древние византийские базилики мирно уживались с соборами и храмами, возведенными рыцарями-католиками.
Рыцарское государство представляло собой прообраз объединенной Европы. Самые отважные представители «восьми языков», таково было деление рыцарей в зависимости от родной страны и разговорного языка, считали делом чести отстаивать Родос от посягательств захватчиков всех мастей. За каждым из «языков» был закреплен свой бастион и часть крепостной стены: северо-запад охраняли французы, южнее до башни Св. Георгия простирались владения немцев, далее «вступали» в свои права рыцари Оверна и Арагона (башни Св. Марии и Испанская башня), затем до бастиона Коскину держали оборону английские рыцари, восток, юг крепости и порт были под надежным прикрытием рыцарей Италии, Прованса и Кастилии.
Случались и скорбные страницы в истории рыцарского владычества. Так турки сумели высадиться в Линдосе, одном из богатейших родосских городов, и устроили там кровавую резню: море у берегов окрасилось в багряный цвет…
Турки нападали на остров, но и рыцари порядком досаждали им. Не случайно Родос именовали «христианским шипом» в теле мусульманской Турции, болезненным и постоянно напоминающим о себе.
Но более рыцарский остров походил на рыбью кость, застрявшую в «турецком горле»: маленькая, а царапает больно! И ничего с ней не поделаешь. Домашние «методы лечения» не давали эффекта, и турки решились-таки на экстренную «хирургическую» операцию.
В июне 1522 года двести тысяч турецких солдат высадились на острове, а к берегам Родоса подошел вражеский флот из четырехсот кораблей.
Силы были явно неравны – туркам противостояли всего шесть тысяч защитников крепости!
Турки осадили крепость, и начался жестокий штурм. Главный удар приняли на себя рыцари из Испании, Англии и Прованса, стойко державшие оборону. Вот уже пала Испанская башня и… вновь отбита у неприятеля!
Может, и на этот раз рыцарская фортуна не отвернулась бы от защитников Родоса, и история ордена Святого Иоанна, равно как и мировая история, была бы иной. Но нашелся предатель. Великий канцлер ордена Андре де Амарал, ведавший всеми боеприпасами и знавший военные тайны, сумел сообщить султану о слабых местах обороны. Измену раскрыли: предатель и его слуга-сообщник публично казнены, но дни рыцарской славы Родоса были уже сочтены.
Все еще со свистом летели пушечные ядра, все еще развевался над цитаделью штандарт Великого магистра, но уже велись секретные переговоры об условиях сдачи острова.
Почетная капитуляция была подписана – Сулейман Великолепный проявил неслыханное великодушие: оставшимся в живых ста восьмидесяти рыцарям и еще пяти тысячам родосцев разрешалось отплыть из Родоса на кораблях.
Ах, как потом, много позже, жалели наследники султана, что выпустили из рук отважных иоаннитов и что Родос не стал братской могилой для славных сынов Арагона, Прованса и Кастилии.
1 января 1523 года вместе с рыцарями покидала родные берега и чудотворная икона Филермской Божьей Матери, именуемая так по месту святой обители на вершине лесистой горы Филеримос. Святыне предстояли долгие-долгие скитания.
Впрочем, скитания были уготованы и бесприютным рыцарям Святого Иоанна. Вначале страной, приютившей их, стала Италия, а уж после нашелся подходящий остров. Заручившись покровительством своего небесного заступника, Святого Иоанна, рыцари вскоре превратили Мальту в неприступную крепость. Но через двести лет остров-цитадель сдался – таки на милость победителя – великого корсиканца. Словно злой рок тяготел над иоаннитами – ровно два века владычества было отведено им на Родосе и столько же на Мальте!
Фактически наследников родосских рыцарей, изгнанных с Мальты Наполеоном, взял под свое покровительство русский император Павел I, с детских лет питавший безмерный восторг к подвигам госпитальеров. И последняя резиденция Павла, Михайловский замок, не просто повторяет архитектуру некоего средневекового рыцарского замка, но удивительным образом напоминает родосский Дворец Великих магистров.
История связала Родос с Россией через «посредничество» Мальты. Легко вообразить, в какой восторг пришел бы русский император, доведись ему побывать на Родосе и воочию увидеть зримое воплощение своей мечты – рыцарскую твердыню во всем блеске и величии ратной славы!
Прибывшие в Петербург ко Двору русского царя рыцари привезли и свою святыню – икону Филермской Божьей Матери, писанную, по преданию, евангелистом Лукой с юной девы Марии и вывезенную с Родоса их славными предками. Долгие годы, вплоть до октябрьских потрясений 1917-го, чудотворный образ хранился в Большой церкви Зимнего дворца, и перед ним молились все российские цари и царицы. Молился и русский гений Александр Пушкин, не единожды бывавший на придворных службах с красавицей женой.
… Богоматерь с острова Родос разделила судьбу русских эмигрантов и после долгих странствий по Европе оказалась в Черногории, в Народном музее Цетинье. А в давным-давно опустевшую Филермскую обитель, что возвели рыцари на красивейшей горной вершине и откуда как на ладони виден город-крепость Родос, ныне привезен список одной из самых чтимых в православном мире икон. Но родосцы не теряют надежды, что небесная покровительница острова вновь вернется к ним.
История рыцарского Родоса кровным образом соединена с отечественной историей. Если и проводить исторические параллели, то Родос, как символ мужества, сродни и Брестской крепости, и Севастополю, и Сталинграду.
…А на оставленном рыцарями Родосе царил ужас: греки, коренные обитатели острова, подверглись жестоким гонениям, а из разрушенных христианских храмов (по договору с Великим магистром турки клялись не трогать церкви) словно грибы «прорастали» минареты турецких мечетей.
Пушечные ядра, разбросанные по крепостному рву или сложенные в пирамиды, напоминают гигантские бильярдные шары. Среди них есть и самые древние – снаряды из мрамора, что били по крепости из катапульт македонцев, атаковавших Родос под предводительством Деметрия Полиоркета, есть ядра каменные и железные, что летели в рыцарскую цитадель из турецких метательных машин в Средние века.
«Игроки» давно забросили свои железные «кии», и больше никто никому не забивает в «лузы» «шары». А поверхность «бильярдного стола» затянула зеленым ворсом сама природа. Кто победил в той давней «игре»? Во всяком случае не македонцы, не рыцари и не турки. Всех их вместе взятых, бесстрашных защитников крепости и не менее отважных захватчиков, победило Время. А былые подвиги запечатлелись на страницах исторических хроник столь же прочно, как фамильные гербы Великих магистров, вмурованные в крепостных стенах Родосской цитадели.
Сама крепость являет собой непревзойденный образец военной архитектуры: строительство ее велось целых два века, с XIV по XVI, – ровно столько потребовалось времени, чтобы довести до совершенства систему обороны. Толщина крепостных стен доходит до двенадцати метров!
Восемь ворот, имеющие свои имена: ворота Амбуаз, в память Великого магистра ордена француза Эмери де Амбуаза, ворота Св. Иоанна и Св. Анастасии… ведут в Старый город.
Город не просто старый, а древнейший на земле! Вот уже два с половиной тысячелетия в нем кипит жизнь: его постоянным жителям даровано право держать здесь свои лавки и магазины, таверны и гостиницы. По лабиринту мощенных черно-белой галькой узеньких улочек (одни их названия чего стоят: Рыцарей, Аристотеля, Гиппократа!) бродят толпы туристов. Родос как Вавилон, где смешались века, культуры, расы, языки! И как Ноев ковчег, где все жаждут спасения от серых будней, впитывая в себя солнце, наслаждаясь шедеврами искусства минувших веков и невероятными земными красотами.
На греческом Родосе, как и в Греции, есть всё. Остров на перепутье многих цивилизаций вобрал в себя античные шедевры эллинов; базилики византийцев; средневековое наследие рыцарей – величественный Дворец Великих магистров, защищенный могущественными бастионами и крепостными стенами; турецкие мечети; православные монастыри и зримое воплощение итальянской мечты, – воссозданные в начале минувшего столетия термы и чудесные здравницы. Перечислять всё, чем знаменит Родос, занятие бесконечно долгое.
И всё же до недавнего времени известная сентенция, что на Родосе, как и в Греции, все есть, легко подвергалась сомнению. А Пушкин?! Теперь любой уважающий себя родосец кивнет утвердительно: да, и Пушкин тоже есть!
Бронзовый Александр Сергеевич получил новое «гражданство» – греческое, и утвердился на славном острове Родос, взятом с незапамятных времен под покровительство богом солнца Гелиосом. Вот уж поистине Солнце русской поэзии на самом солнечном в Европе острове!
Прослеживается параллель: когда-то у входа в гавань Мандраки возвышалась гигантская статуя Гелиоса, знаменитый Родосский колосс-маяк. Родосский колосс простоял совсем недолго, а память о нем запечатлелась в веках.
Пушкин – колосс русского духа, и появление бронзового поэта на далеком острове можно причислить к новым чудесам света. Да и от Родоса рукой подать до берегов африканской прародины поэта.
Но для того чтобы Александр Сергеевич достиг берегов священной Эллады, понадобилось не одно столетие. Появлению его на Родосе предшествовало одно весьма неприметное событие: в 1980 году юная гречанка Федра из горной родосской деревушки Монолитос, нарушив родительский запрет, купила билет на самолет в Москву. И оказалась в России, тогда – Советском Союзе. Путь ее лежал еще дальше, в Северную столицу, где она стала студенткой факультета журналистики Ленинградского университета. Так впервые она оказалась в пушкинском Петербурге и узнала, что значит имя поэта для русских. Север был противопоказан не только Пушкину, в чем поэт сам и признавался, но стал «вреден» и для южанки Федры Маландри. В прямом смысле. Долгие шесть месяцев она провела в одной из ленинградских клиник с тяжелейшим заболеванием лёгких. Из-за болезни пришлось перевестись в Москву, в МГУ.
Здесь она постигала азы журналистики, русский язык и вместе с ним – пушкинскую поэзию. В Москве познакомилась с будущим мужем, студентом-ливанцем, в Москве появился на свет сын Симон. Потом вернулась на родину, но связь с Россией и университетом не потеряла. На Родосе у нее своя школа русского языка, где учатся и дети из смешанных русско-греческих семей, и взрослые, те, кому по жизни необходимо знание русского. Помимо работы в школе, у Федры Маландри есть одна неформальная должность – она помогает русским на Родосе, оказавшимся в непростых жизненных ситуациях, и деятельно участвует во всех событиях, связующих культуры Греции и России. Русский консул на Родосе со звучным античным именем Федра!
Так что вовсе не случайно московский скульптор Григорий Потоцкий привез пушкинский бюст домой на улицу Родиу, к Федре Маландри. На временное хранение.
Случилось так, что я прилетела на Родос одновременно с бронзовым Александром Сергеевичем и вместе с Федрой приняла участие во всех хлопотах, связанных с установкой памятника в городе Родосе, столице Додеканеса. Так еще со времен Византийской империи именовалась провинция с «размытыми» границами, состоявшая из двенадцати Эгейских островов, – на самом деле греческих островов в Додеканесе, если считать и самые крохотные, куда больше!
14 сентября 2009 года на заседании мэрии города Родоса, куда, кстати, вправе прийти любой родосец и задать любые вопросы представителям власти (и как тут не вспомнить, что Греция – родина демократии!), в числе насущных городских проблем депутаты обсуждали, где будет установлен бронзовый пушкинский бюст. Более того, приняли поистине судьбоносное решение – назвать одну из улиц столицы именем Пушкина и воздвигнуть на ней памятник русскому гению! Мэр Родоса господин Хатзис Хатзиефтимиу поддержал решение коллег.
И все-таки почему современные греки с таким почтением относятся к поэту, жившему столетия назад в далекой России? Как ни удивительно, но помнят страстное желание молодого Пушкина отстаивать свободу Греции с оружием в руках! Его стихи (пушкинская поэзия уже давно звучит на языке Эллады) трогают сердца вольнолюбивых греков и поныне.
… Плывет греческий остров-баркас, и о борта его бьются волны двух морей – Эгейского и Средиземноморского.
Пушкин – единственный из новых мировых поэтов – ясен, как древние эллины, оставаясь сыном своего века.
Так уж случилось, что Кипр оказался на перекрестке цивилизаций, и завоеватели, а в них во все века недостатка не было, оставили не только следы разрушения, но и «отпечатки» собственной культуры, веры, языка.
Во все века остров притягивал к себе персов, римлян, византийцев, турок, британцев. На смену краткому благоденствию являлись тяжелые времена: остров не единожды грабили персы и турки. Снискал Кипр и титул богатейшего государства, – в его гаванях теснились корабли, груженные зерном, амфорами с вином и оливковым маслом, восточными шелками и драгоценной керамикой из Египта, Франции, Персии.
Несколько столетий Кипр являл собой христианский форпост в Средиземноморье: древние византийцы строили крепости и монастыри вдоль горного хребта Пентадактилос.
А потом настал так называемый франкский период: в 1191 году английский король Ричард Львиное Сердце, совершая Крестовый поход на Святую землю, высадился в Лимассоле. Рыцари-крестоносцы превратили Кипр в свою резиденцию, в остров-крепость.
Зримая память о рыцарских временах – величественный замок в Колосси, защищенный бастионами и крепостными стенами.
Подобно Родосу, Кипр вобрал в себя множество культур: шедевры эллинов соседствуют с базиликами византийцев; башни венецианцев с турецкими мечетями. Предмет национальной гордости киприотов – памятники античной культуры Пафоса, православные храмы и монастыри времен Византийской империи в горах Троодос, – включены в список объектов мирового культурного значения.
Золотой век кипрского искусства. Творения безымянных мастеров – расписные амфоры, статуи и мозаики – обратились ныне бесценными экспонатами археологических музеев. Среди них – беломраморные статуи Афродиты, самой почитаемой богини античного Кипра.
Афродиту, явившуюся из морской пены, окрестили «пеннорожденной». Согласно древнему мифу, Киприда (именно так величалась богиня любви!) вступила на кипрский берег недалеко от Пафоса. Отсюда и другое ее название – Пафосская царица. До сих пор сотни туристов из самых разных стран приезжают полюбоваться на живописную бухту, где произошло столь знаменательное событие.
Сколь много вдохновенных пушкинских строк, обращенных к богине Афродите! К ней же, именуемой Кипридой, Венерой, Киферой…
Остров богини любви издревле славится своими винами. Старейшее в Европе с медовым вкусом и загадочным ароматом красное вино «Коммандария», название не менялось в течение. восьми столетий!
Кипрские виноделы готовят его из древнейших сортов винограда: Мавро и Ксинестери. Впервые чаши с благородным напитком рыцари ордена тамплиеров поднимали за здоровье бесстрашного Ричарда Львиное Сердце под сводами замка Колосси, близ завоеванного им Лимассола.
Знакомо было это вино, равно как и рыцарские пристрастия, и Александру Сергеевичу. Подтверждением тому пушкинские «Сцены из рыцарских времен»:
Замок Ротенфельда
Рыцари ужинают.
Славное вино!
<…>
За здоровье наших избавителей!
Ротенфельд! Праздник наш прекрасен; но ему чего-то недостает.
Знаю, кипрского вина; что делать – все вышло на прошлой неделе.
На Кипре вина вдоволь, и в двадцать первом веке впору поднимать бокалы с «Коммандарией» за самого Пушкина!
Не чудо ли – в Лимассоле, большом портовом городе, в приморском парке близ знаменитой набережной, своеобразной галереи авангардной скульптуры, найти памятник русскому гению?! И, слава Богу, исполненный в традициях классики. Бронзовый Александр Сергеевич под сенью стройных пальм, в окружении ярких средиземноморских цветов…
К памятнику поэту, установленному здесь тринадцать лет назад, не зарастает «народная тропа». Идут поклониться памяти русского гения его соотечественники, коих немало на славном острове; спешат в парк школьники и студенты, изучающие русский язык; приходят греки, среди них немало выходцев из России, а значит, и любовь к Пушкину у них в крови, на генетическом уровне.
Открылось еще одно обстоятельство, отрадное для киприотов: в фамильном древе Пушкина есть и «греческая ветвь». Родоначальник ее грек Степан Ховра прибыл из крымской Балаклавы на Русь, где верой и правдой служил великому князю Василию I. Далекий потомок Ховры адмирал Иван Михайлович Головин, по прозвищу Бас, сподвижник Петра Великого, вошел в историю отечественного флота как один из его создателей. Адмиральской дочке Екатерине Головиной, в замужестве Пушкиной, судьба определила стать прабабушкой поэта.
Помнят греки-киприоты и о дружбе Пушкина с их знаменитым соотечественником Иоаннисом Каподистриасом. Граф Иван Антонович Каподистриа, так звучит его имя на русском, не раз выручал опального поэта из сложнейших жизненных обстоятельств. Республиканец по убеждениям граф Каподистриа, друг и покровитель поэта, возглавлявший в России Коллегию иностранных дел в царствование Александра I, стал первым в истории Греции президентом!
Такие вот давние духовные и кровные связи поэта с греческой прародиной. А памятник Пушкину на Кипре – русская страница в многовековой истории славного острова.
Варвара Бубнова – как много значило это имя в художественной жизни России начала двадцатого века! В Петербурге и Москве сотни поклонников новых невиданных доселе живописных течений – авангарда и супрематизма, – осаждали галереи и выставочные залы. Выставки с участием Варвары Бубновой и ее друзей Маяковского и Татлина, Гончаровой и Ларионова, Лентулова и Малевича, объединенные в творческие сообщества «Союз молодежи», «Ослиный хвост» и «Бубновый валет», эпатировали почтенную публику. Были дерзки, вызывающи, необычны. Имели шумный, скандальный успех.
Но судьба не менее оригинально разложила жизненный пасьянс самой художницы. Ее «Бубновый валет» лег… на восток.
Некогда молодые друзья Варвары Бубновой провозгласили в своем печально знаменитом манифесте:
«Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее иероглифов.
Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода современности.
Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней…»
Знать бы им, что пушкинские строки, преобразившиеся в иероглифы (не без помощи Варвары Бубновой!), станут еще более понятными. Для миллионов японцев.
В начале 1920-х вместе с матерью художница отправилась в Японию в гости к сестре. Студентка Петербургской консерватории по классу скрипки Анна Бубнова, став женой вольнослушателя Университета по фамилии Оно, уехала вместе с мужем на его родину, в Токио. Визит к сестре Анне несколько затянулся – в Стране восходящего солнца Вареньке Бубновой суждено было прожить почти… сорок лет! И стать основоположницей новой, прежде неведомой науки – японской пушкинистики.
Революционные вихри и семейные коллизии занесли двух русских барышень в экзотическую Японию. Но они не только не затерялись в чужой стране, но и привнесли в ее древнейшую культуру новые животворные импульсы. Сотням и тысячам японцев была сделана своеобразная «русская прививка».
«Если бы не она, – писала газета “Цусё симбун”, – переводы русской литературы в Японии не достигли бы, наверное, такого высокого уровня».
Мне довелось побывать в токийском университете «Васэдэ», где Варвара Дмитриевна многие годы читала курс лекций по русской литературе, и даже слышать в магнитофонной записи одну из них, посвященную «Евгению Онегину». Она читала последнюю главу романа, пушкинские строки о магическом кристалле, и пыталась объяснить их смысл японским студентам.
Знать бы ей, что незримые лучи загадочного кристалла чудесным образом преломились и сквозь ее жизнь.
С Пушкиным Варвара Бубнова состояла в родстве не только духовном, но и кровном. Ее матушка, Анна Николаевна, в девичестве носила звучную нерусскую фамилию Вульф. Обрусевшие потомки шведа Гарольда через дворян Ржевских, ведущих свое родословие от легендарного Рюрика, породнились с Пушкиными.
Александр Сергеевич был близок со многими из обширного клана Вульфов – дружил с тригорскими барышнями Анной и Евпраксией, их братом Алексеем и матушкой Прасковьей Александровной. Посвятил поэтические строки и милой Зизи, Евпраксии Николаевне, в замужестве баронессе Вревской, и ее старшей сестре Анне, безнадежно влюбленной в поэта, и томной Нетти, Анне Ивановне Вульф. И еще одна Анна, Анна Керн, подарившая русской поэзии «чудное мгновенье», – из того же славного рода и появилась на свет в доме своего родного деда Ивана Петровича Вульфа, орловского губернатора.
И со старейшиной рода Павлом Ивановичем, владельцем тверского села Павловское, поэт был в дружеских отношениях. Гостил в Малинниках у Алексея Вульфа. Любил бывать и у его дядюшки Ивана Ивановича Вульфа, берновского помещика.
В этом живописном тверском краю, овеянном поэтическими грезами, в старинной берновской усадьбе прошло детство Вареньки Бубновой и ее сестер. До глубокой старости помнила она рассказ своего деда Николая Вульфа, как четырнадцатилетним подростком, вбежав в спальню поэта, застал он Александра Сергеевича лежащим на диване в глубочайшей задумчивости и с тетрадкой в руках. Поэт что-то писал, возможно, как считали в семье, главу из «Евгения Онегина». В детстве сестры так часто слышали имя поэта, что всерьез полагали: он – самый близкий и любимый родственник.
Вблизи имения, на реке Тьме, был таинственный русалочий омут, воспетый Пушкиным, где, по легенде, от несчастной любви утопилась дочка здешнего мельника. В юные годы Вареньке довелось стать свидетельницей рождения уже живописного шедевра – с замиранием сердца следить, как великий Левитан оживляет своей чудесной кистью холст. А в заросшем усадебном парке возвышалась горка с романтическим названием «Парнас», любимое место поэта. И по семейным преданиям, некогда на старой березе, что росла близ вульфовского особняка, поэт начертал стихотворные строки: «Прости навек! Как страшно это слово!»
В родном Бернове были написаны Варварой Бубновой и самые первые ее живописные этюды, здесь она провела свою счастливую осень 1913-го вместе с мужем Владимиром Матвеем, сокурсником по петербургской Императорской Академии художеств…
Воспоминания детства и юности стали для Варвары Бубновой той живительной силой, что помогла ей выжить и «укорениться» в чужой и такой необычной стране.
В Японии Варвара Дмитриевна основала новое художественное направление: у нее появилось множество учеников и последователей. Слава лучшего литографа Японии сохранилась за нею и по сей день. Нет ни одной солидной книги по современному японскому искусству, где бы ни упоминалось имя русской художницы.
Да, она сумела глубоко проникнуть в древнюю культуру страны, постичь ее сакральный смысл, потаенный от чужих глаз. Особенно привлекала ее черно-белая живопись тушью «суйбоку-га», зародившаяся еще в XIV веке. И как вспоминала сама Варвара Дмитриевна, она училась у старых мастеров «мудрому распределению на плоскости тяжести изображения и легкости пустой белой бумаги».
И еще: художница считала своей главной заслугой издание пушкинских книг в Японии. Она иллюстрировала «Пиковою даму» и «Евгения Онегина», «Каменного гостя» и «Сказку о царе Салтане», «Моцарта и Сальери» и «Медного всадника». И признавалась, что только творчество и поэзия спасали ее от тоски по родине. Помогала переводить Пушкина на японский любимым ученикам: Накаяме Сёдзабуро, Уэде Сусуму, Ёнэкаве Масао.
В Японии Варваре Бубновой пришлось пройти и великие испытания: страшное по своей разрушительной силе землетрясение 1923 года, бедствия Второй мировой войны. Во время бомбардировки Токио одна из американских бомб в мгновение ока уничтожила ее дом, мастерскую, библиотеку и все картины… Всю ее многолетнюю работу. Все пришлось начинать заново.
Так уж случилось, что в Токио сестры Варвара и Анна взяли на воспитание японскую девочку. Девочка приходилась племянницей Анне Бубновой-Оно по мужу и звали ее… Йоко. Да, да, именно этой девочке, воспитаннице русских сестер, суждено будет войти в историю мировой рок-музыки, став избранницей легендарного Джона Леннона.
Русская краска в яркой жизненной палитре Йоко Оно… Не могла не рассказывать она своему именитому супругу о русских тетушках, что заменили ей в детстве материнскую ласку. Как знать, не общение ли со столь неординарными и возвышенными натурами сформировало пристрастия и характер девочки? И не звуки ли русской скрипки в артистичных руках Анны Бубновой пробудили у маленькой японки страсть к музыке? А первые уроки живописи, данные Варварой Бубновой маленькой Йоко, стали, по сути, ее судьбой.
Давняя история, связавшая воедино пути таких разных людей – русских сестер Бубновых, японки Йоко Оно, англичанина Джона Леннона.
И еще – столетнего москвича Дмитрия Алексеевича Вульфа. Не столь давно, при жизни хозяина, в его небольшой квартире неподалеку от Патриарших прудов, хранились ордена Японской империи – Драгоценной Короны и Восходящего Солнца, коими были удостоены тетушки Варвара и Анна Бубновы. А старая грамота в бамбуковом пенале, заверенная именной печатью самого императора Японии Хирохито, дарована Варваре Бубновой за выдающийся вклад в культуру его страны.
…В ноябре 1999-го в токийском университете «Васэдэ» я познакомилась с одним из учеников Варвары Дмитриевны, профессором Кэйдзи Касама, ныне главой Общества японских пушкинистов.
Творчество Пушкина (по-японски – «Пу си кин») японцы, как и все, что они делают, изучают весьма основательно. Выпускают даже журнал «Японский пушкинист»!
Но первые переводы Пушкина появились в Стране восходящего солнца еще в девятнадцатом веке, так что традиция эта давняя. «Капитанская дочка» увидела свет в переводе Такасу Дзискэ в 1883 году.
Называлась она «Касин теси-року», что читалось как «Думы цветка и мечты бабочки. Удивительные вести из России». Но поистине удивительными оказались иллюстрации к пушкинской повести! О России художник Цукиоки Ёситоси имел весьма смутное представление: Гринев был представлен им в форме французского офицера с орденской лентой через плечо, Пугачев явно напоминал африканца, а Екатерина II, похожая на японку, под пальмой читала прошение бедной Маши! Русский журнал «Нива» не обошел вниманием сей знаменательный факт: «Стоит посмотреть на изображение императрицы Екатерины, читающей просьбу Мироновой о помиловании Гринева, или сцены, где Гринев в полосатом костюме прощается с возлюбленной в присутствии отца Герасима и его попадьи, одетых во что-то невозможное, – чтобы прийти в восхищение от трогательной наивности и фантазии японского художника».
Первая пушкинская книга в Японии стала уже достоянием истории и библиографической редкостью. С тех пор сменилось не одно поколение блистательных переводчиков русского гения.
В юбилейном пушкинском году Кэйдзи Касама наконец-то удалось исполнить свою давнишнюю мечту – побывать в достославном сельце Берново, навсегда вошедшем в историю мировой поэзии.
Все переводчики Пушкина в Стране восходящего солнца – ученики Варвары Дмитриевны. Переводить Пушкина на европейские языки – дело многотрудное, переводить русского гения на японский – кажется и вовсе несбыточным. Все же пушкинская поэзия обрела новый голос. Как-то поэт пошутил, что имеет твердый доход лишь с 36 букв русской азбуки. Знать бы ему, что в грядущем поэтическая дань будет идти в копилку всемирной культуры и с арабской вязи, и с латиницы, и с японских иероглифов. И ученики Варвары Бубновой, ставшие в Японии маститыми учеными-русистами, будут приезжать в Михайловское и Петербург, в Берново и Болдино, чтобы там, в родных местах поэта, постичь тайну пушкинских строк. И любовь к русскому гению, словно генетически, передается уже новым поколениям студентов токийского университета «Васэдэ».
В конце 1960-х, вернувшись из Японии, сестры Варвара и Анна Бубновы решили побывать в отчем доме. Сопровождал их в той, уже исторической, поездке племянник Дмитрий Вульф, а для тетушек – просто Митенька. Весть о приезде именитых гостей тут же разнеслась по Бернову. Спешили, что было сил, их седовласые ровесницы, некогда служившие в господском доме, торопились на встречу с возгласами: «Барышни Вульф приехали!» А «барышни» (обеим было уже за восемьдесят) и не скрывали своих слез, счастливых и горьких… Радостно было вновь увидеть свое родовое гнездо после полувековой разлуки, и горько оттого, что так все безвозвратно изменилось.
…Нет, тысячу раз прав был гвардии капитан-поручик и тайный советник Иван Петрович Вульф, когда на исходе восемнадцатого столетия решил поставить в сельце Бернове каменный господский дом. Место для него было выбрано отменное – на горке, с видом на окрестные леса, храм Успенья и речку Тьму.
Добрейшей души человек, Иван Петрович был обожаем своим большим семейством и бесчисленной дворней. А детьми (их было девять: шестеро сыновей и трое дочерей) – буквально боготворим.
Давно уже нет деревянного дома в Малинниках, что отошел его сыну Николаю и где так любил гостить Александр Пушкин; нет дома и в Павловском, в стенах коего явлены были прекрасные пушкинские стихи, – в их числе и шедевр мировой поэзии «Зимнее утро». Не сохранились усадьбы братьев Федора и Петра Вульфов в Нивах и Соколове, а барский особняк в Бернове, родовое гнездо, стоит, словно забытый временем.
Целая история Россия трех минувших столетий намертво въелась в его метровые каменные стены. Здесь любили рассказывать гостям о славном предке шведе Гарольде Вульфе, что приехал на Русь в царствование Федора Алексеевича, был наречен Гаврилой и дослужился до полковника; добрым словом поминали матушку Екатерину I, что своим милостивым указом «за раны и за понесенные в службе многие труды» даровала Петру Гавриловичу Вульфу, отцу хозяина дома, тверские земли, кои в стародавние времена принадлежали боярам Берновым и где спрятал свои сокровища старицкий князь Андрей Храбрый, опасаясь «венчанного гнева» Ивана Грозного.
Хозяйка дома Анна Федоровна, урожденная Муравьева, с гордостью вспоминала, как она вместе с дочерью Катенькой Вульф (в замужестве Полторацкой) представлялась самой государыне Марии Федоровне, супруге императора Павла.
В хлебосольном берновском доме, где собирались именитые гости, к праздничному столу, сервированному приборами с фамильным гербом: разъяренным волком, держащим в передней лапе разящий меч, – подавали полутораметровых запеченных осетров.
А в парке, разбитом на английский манер, резвились два братца-сорванца: Александр и Никита Муравьевы, будущие декабристы. И очень досаждали мальчишескими проказами своим кузинам – Анне Полторацкой (в будущем супруги боевого генерала Е.Ф. Керна) и Анне Вульф. Девочки тогда же поклялись, что никогда и ни при каких обстоятельствах не выйдут замуж за этих забияк.
Но самые сокровенные истории дома связаны с именем Александра Пушкина, что любил заезжать сюда и где ему так легко писалось.
Правда, к тому времени, когда здесь бывал поэт, владелец усадьбы, «бесподобный дедушка Иван Петрович», как называла его внучка Анна Керн, ушел в лучший мир, и хозяином берновского дома стал его младший сын Иван, отставной поручик лейб-гвардии Семеновского полка.
Иван Иванович Вульф прославился тем, что завел гарем из крепостных девок, с коими нажил дюжину детей. Деревенские красавицы обид на барина не держали, напротив, почитали за счастье иметь дитя от Ивана Ивановича, – тот всегда был восприемником младенцев на крестинах, щедро одаривал молодых матерей. Так что сколько далеких потомков сельского дон-жуана, «утаенных Вульфов», и поныне здравствуют в тверском краю, история умалчивает.
Надежда Гавриловна, законная супруга Ивана Ивановича Вульфа и мать его шестерых детей, измен неверного мужа стерпеть не смогла и уехала в свою псковскую деревеньку.
Пушкин озорно и весело подсмеивался над чудачествами любвеобильного барина и сообщал Алексею Вульфу, что дядюшка его отныне «на строгой диете»: посещает «своих одалисок» лишь раз в неделю.
В Бернове Пушкин всегда был желанным гостем. И не только по-приятельски заезжал к Ивану Ивановичу и его домочадцам, но и неделями пользовался этим гостеприимным кровом. Комната с камельком на втором этаже и окнами в сад всегда ждала поэта.
«Здесь мне очень весело, ибо я деревенскую жизнь очень люблю, – писал Пушкин приятелю из тверских владений Вульфов. – Здесь думают, что я приехал набирать строфы в Онегина и стращают мною ребят как букою. А я езжу по пороше, играю в вист… и таким образом прилепляюсь к прелестям добродетели…»
Любил Александр Сергеевич приезжать в Берново и по весьма приятной причине: там жили прелестные дочери Ивана Ивановича – Екатерина, прозванная Минервой, бывшая уже замужем, и младшая, на выданье, Анна, или по-домашнему Нетти.
Анне Вульф адресованы и непоэтические пушкинские строки:
«В Бернове я не застал уже Минерву. Зато Netty, нежная, томная, истерическая, потолстевшая Netty здесь. Вот уже третий день, как я в нее влюблен».
С берновской усадьбой связано имя красавицы Анны Керн, оставившей мемуары о чудесном доме и милом дедушке, о семейном клане Вульфов и дружбе с кузиной, о радужных днях детства – самых счастливых в ее долгой, полной превратностей, удивительной жизни.
…Грустно было входить в дом, где ничто не напоминало о былом. Старому «берновскому замку» пришлось немало претерпеть: после революции в родовом «вульфовском гнезде» обосновалась коммуна, и, конечно же, сельские коммунары никоим образом не способствовали сохранению исторического облика дома. В военные годы – и того хуже: первый этаж особняка гитлеровцы отвели под конюшню, на втором разместили лазарет, на самом же верху – командный пункт и огневую точку. И дом стал отличной мишенью для советской артиллерии. Но его мощные стены, возведенные рачительным хозяином в конце восемнадцатого века, смогли выдержать и прямую пушечную наводку. После войны в барском особняке разместилась сельская школа.
… Сестры бродили по парку, искали и не находили памятных с детства мест – старое имение жило лишь в их памяти.
«Для меня в детстве, и отчасти в юности, самым прекрасным был сад моих дедов, – вспоминала Варвара Дмитриевна. – И до сих пор я его иногда вижу во сне. Он был старый и огромный. В нем были аллеи лип и берез, глухой еловый лесочек с овражками. Здесь обитала тень великого Пушкина: он ходил по этим аллеям, жил в этом доме».
Именно на той памятной встрече сестер Бубновых с сельчанами было произнесено заветное слово «музей»! И Варвара Дмитриевна, несмотря на преклонные годы, с энтузиазмом приступила к эскизам по воссозданию парка и пушкинского музея в родной усадьбе. Уже тогда художница подарила будущему собранию первые экспонаты: свои картины и литографии, книги – переводы Пушкина, – вышедшие с ее иллюстрациями в Японии, фамильные реликвии. С тех дней стали происходить удивительные события: родовой дом будто вновь собирал, аккумулировал свои ценности. Старые стены словно магнитом притягивали вещи былых владельцев – иначе как чудом трудно назвать возвращение не только милых безделушек, картин и чайных сервизов, но и целых мебельных гарнитуров работы здешних крепостных мастеров.
На закате жизни судьба подарила Варваре Бубновой и светлые дни: в июне 1971-го в Бернове, в деревянном усадебном флигеле, был открыт первый пушкинский музей; а ровно пятью годами позже, уже в особняке, – настоящий, полнокровный музей поэта.
Не довелось знать замечательной художнице, что на исходе двадцатого века в отчем доме, ставшем музеем русского гения, ей и ее творчеству будет посвящена обширная экспозиция. Стены одной из комнат второго этажа украсят ее литографии и картины с японскими ландшафтами. Станут музейными экспонатами фарфоровый чайник и лаковая шкатулка, привезенные Варварой Дмитриевной из Японии, а в стеклянных витринах разместятся книги о ней и сборники переводов пушкинских поэм и романов ее учеников: Осакавы Седзи и Кусаки Сотокити. Какие прочные незримые нити связали тверское село Берново с японским мегаполисом Токио!
В мае 1986 года в музее открылась выставка «Варвара Бубнова – русская художница в Японии», к столетию со дня ее рождения. До своего юбилея Варвара Дмитриевна не дожила всего лишь три года… Счастлива была бы художница, родом из девятнадцатого столетия, узнав, что и в далеком двадцать первом ее имя будут благоговейно произносить в Японии, где прошли самые плодотворные годы, и в тверском краю, сохранившем память юных лет.
Долгое-долгое путешествие русской странницы Варвары Бубновой завершилось. Здесь, в пушкинском Бернове. В отчем доме.
Одна из недавних сенсаций – «явление» в Москве Йоко Оно, самой, пожалуй, известной японки в мире. Вдова Джона Леннона, композитор, художница, снискавшая шумный успех своими авангардными инсталляциями. В российской столице Йоко представила новый выставочный проект, вызвавший бурную дискуссию в художественном мире. Столетие назад ее первая учительница живописи Варвара Бубнова почти так же эпатировала почтенную публику.
В тот свой приезд в Россию, в июне 2007 года, Йоко Оно совершила и давно задуманное путешествие в Берново, в имение русских тетушек, о котором так много слышала в детстве. «Мне кажется, – сказала она, – что я вернулась в свой дом из долгого-долгого путешествия. Здесь, в этих стенах, меня не покидает странное чувство, что я – наполовину русская».
Причудливо тасуется карточная колода. Нет, тысячу раз прав был русский классик!
Разве можно сопоставить такие разновеликие события, как появление на свет в Царскосельском дворце в мае 1868-го цесаревича Николая, долгожданного наследника русской короны, и рождение в городке Такэда префектуры Оита в обедневшей самурайской семье сына Такэо?! В 1868-м, чуть ранее. Русский «принц» и японский «нищий»!
И тем не менее именно в том далеком году и начинается незримое сближение: параллели их судеб делают почти неуловимый крен.
Наследник лепечет первые слова, постигает школьные науки, предается светским забавам, влюбляется в очаровательную Малечку Кшесинскую и, наконец, достигнув двадцати двух лет, отправляется в кругосветное плавание.
Японский мальчик Такэо также делает свои первые шаги. Обучается в токийской школе, поступает в военно-морское училище в Цукидзи, овладевает мастерством дзюдо и начинает нести службу в морском сторожевом отряде.
За кормой крейсера «Память Азова», на котором со своей свитой путешествует великий князь Николай Александрович, остались Египет, Греция, Индия, Цейлон, Сингапур, Китай…
И вот впервые перед взором августейшего путешественника забрезжили берега неведомой Японии, – красивые, словно на драгоценной лаковой шкатулке.
«Розовые вершины вереницей встают перед нами над окутанным светлой мглою горизонтом, – 15 апреля 1891 года записал в путевой дневник князь Ухтомский. – Вот он ближе, синее, определеннее: это – Япония!»
И кто бы мог предсказать в те дни, что именно в этой загадочной, почти фантастической стране так неожиданно и трагично завершится долгое путешествие?! И для Наследника. И для всей Империи. Роковое происшествие явится прологом будущей Русско-японской войны и вовлечет
Россию в чреду смертоубийственных конфликтов. И как кровавый итог – гибель венценосной семьи.
От тихого городка Отсу (Оцу) до Екатеринбурга пролежит долгий путь, вместивший в себя войны, бунты, революции, перевороты… От удара японской сабли полицейского Цуда Сандзо на улочке Отсу до револьверного выстрела чекиста Юровского в подвале Ипатьевского дома.
Но царская кровь впервые прольется в Японии. Отсу – Екатеринбург: города на крови! Незримый терновый венец царя-мученика будет тайно примерен в безвестном прежде японском городке. Словно в том несчастливом для цесаревича году, в цифрах его составляющих, закодирована сама смерть: 1891–1918!
Россия могла бы пойти по иному пути, и судьба ее сложилась иначе, если бы. Но история, как известно, не любит сослагательного наклонения. И все же, если бы не мгновенная реакция греческого принца Георга, или Джорджи, как его называли в близком кругу…
Ничто не предвещало дурного в тот весенний день. Напротив, наследник и сопровождавшие его Барятинский, Кочубей, Оболенский, принц Георг в самом веселом расположении духа возвращались после осмотра местного храма. Молодые люди воспользовались услугами рикш, что доставило им почти детскую радость: остроты, смех, шутки нарушили патриархальную тишину городка. Компания шумных и развязных европейцев вызвала ярость местного полицейского. К гневу стража порядка добавилась еще изрядная порция национального шовинизма, – с саблей наперевес он кинулся к чужеземцам.
«В это время я получил удар по правой стороне головы над ухом, повернулся и увидел мерзкую рожу полицейского, который второй раз на меня замахнулся саблей в обеих руках. Я только крикнул: “Что тебе?” и выпрыгнул через дженрикшу на мостовую».
Именно в эту драматическую минуту Джорджи, склонный, по мнению светских сановников, к действиям, кои «не могут служить образцом для Великих князей и принцев», молниеносно выбил саблю из рук фанатика.
(Много позже по пятнам крови на рубашке, что была на цесаревиче в день нападения и ныне хранящейся в Эрмитаже, будет определена подлинность останков царя-мученика!)
В те апрельские дни с первых полос японских газет не сходила горячая новость – в Отсу на жизнь российского наследника совершено покушение! Все в Стране восходящего солнца – от божественного императора до торговца рисовыми лепешками – живо обсуждали это злосчастное происшествие. Слова – русский, Россия, цесаревич, Петербург – будут повторяться столь часто, что Хиросэ Такэо, флотскому лейтенанту, придет в голову дерзновенная мысль – увидеть далекую северную страну, а для этого свершить невероятное: изучить ее фантастически сложный язык!
И Хиросэ начинает действовать. Его желание удивительным образом совпадает с государственными интересами: военно-морское ведомство в Японии нуждается в полных и более точных сведениях о русском флоте. Бывший морской атташе в России капитан-лейтенант Ясиро Рокуро становится первым учителем русского языка Хиросэ.
Остается достойным удивления, как терпеливо и неустанно, с истинно японским трудолюбием следовал Хиросэ своей мечте, не упуская любой возможности. В порту Йокосука пришвартовался крейсер «Нахимов», и Хиросэ знакомится с русскими офицерами, пытаясь вступить с ними в разговор. Однако все скоро изменится с началом японо-китайской войны: Ясиро вновь будет отправлен в Петербург, а Хиросэ назначен командиром торпедного катера. В письмах к друзьям в то время он постоянно сетовал, что нет у него настоящего учителя, кто уделял бы ему хотя бы по полчаса ежедневных занятий.
В канун Нового 1897 года в своем дневнике новоиспеченный капитан-лейтенант записывает самое заветное желание: «Усердное изучение русского языка».
Молодой русский государь Николай II тоже ведет дневник, и на его страницах появляется запись:
«Дай Бог, чтобы следующий 1897 год прошел бы также благополучно, но принес бы больше тишины и спокойствия».
…Хиросэ не был в числе блестящих выпускников военно-морского училища (среди восьмидесяти курсантов он занимал лишь 64-е место), и рейтинг его, говоря современным языком, считался невысоким. Но именно Хиросэ (никто из молодых офицеров так настойчиво не стремился в северную страну!) получил рекомендацию отправиться в Россию для совершенствования русского языка. И для выполнения особых сверхсекретных задач. Да, ему была уготовлена роль разведчика. Под крылом военно-морской миссии в Петербурге. И вот в июле 1897-го Хиросэ Та-кэо услышал слова долгожданного приказа.
Его ждала Россия. Как в зеркальном отражении он почти повторил путь наследника русской короны к японским берегам. Корабль, отшвартовавшийся из Йокогамы, миновав Китай и обогнув Индию, через Суэцкий канал вошел в Средиземное море и вскоре достиг Южной Франции. Из Марселя поезд через Париж и Берлин домчал Хиросэ до города, чье название долгие годы музыкой звучало в его душе. Осенью, любимой пушкинской порой (тогда Хиросэ ничего не говорило это русское имя), он наконец-то увидел Петербург!
Северная столица России стала той географической точкой, где на долгих пять лет жизненные пути японского капитан-лейтенанта Хиросэ Такэо и русского царя Николая II оказались максимально сближенными. Не исключена возможность, что им суждено было встретиться в Северной столице.
В том же сентябре, спустя два дня, как Хиросэ оказался в Петербурге (по прихоти Его Величества Случая он поселился на Пушкинской улице!) стажер японского посольства представил его учительнице русского языка некой Сперанской. Все шло благополучно: способный ученик постигал «великий и могучий», а в свободные часы вместе со своей наставницей прогуливался по великолепным петербургским проспектам. Но как-то во время одной из доверительных бесед Сперанская весьма непочтительно отозвалась о японском императоре. Сдержанный, особенно в женском обществе, Хиросэ неожиданно вспылил, наговорил своей учительнице массу дерзостей (благо, благодаря ее стараниям, он мог уже это сделать на русском!) – и навсегда покинул ее дом.
Но к заветной цели Хиросэ продолжал двигаться упорно, и весной 1899-го он – уже студент Петербургского университета! И вот в тот знаменательный для России год – год столетия со дня рождения русского гения, – в скромной квартирке японского студента на книжной полке выстроились семь томов пушкинских стихов и поэм. Студент Хиросэ неожиданно для себя стал поклонником русского поэта!
И как-то, читая стихи, Хиросэ начертал на листе иероглифы, в которые трансформировались гордые пушкинские строки:
Именно это поэтическое кредо русского гения оказалось столь созвучным душе самурая! То был перевод поэзии великого Пушкина на японский язык! И самый первый в истории Страны восходящего солнца!
Вольной студенческой жизнью Хиросэ суждено было наслаждаться недолго. Его ждала иная судьба: приказом из Токио он был назначен военным атташе посольства Японии. Стал получать высокое жалованье: четыре тысячи йен (правда, большую часть он отсылал в Японию старику-отцу и больному младшему брату). По долгу службы совершал поездки по Волге, в Крым и на Кавказ, досконально изучил балтийское побережье. И никогда, ни при каких обстоятельствах не изменил избранному раз и навсегда аскетическому образу жизни. Атташе Хиросэ имел самую безупречную репутацию: не курил, не пил русской водки, оставался равнодушным к женским чарам. И все же любовь настигла его.
Именно в столь значимом для Хиросэ 1899-м произошло его знакомство с дочерью контр-адмирала Ковалевского шестнадцатилетней Ариадной.
Встречи их были целомудренно-романтическими: домашние вечера (танцевать Хиросэ не умел, и Ариадна пыталась научить его простейшим бальным па), прогулки в Летний сад, катание на санях зимой…
Минуло два года, и в альбоме повзрослевшей барышни, среди привычных рисунков и стихов, появилось необычное посвящение: загадочные иероглифы, словно некий шифр, и рядом созвучные им пушкинские строки:
То было тайным признанием в любви. Впрочем, Хиросэ был предельно откровенен. «Вероятно, перевод несколько отличается от стихотворения Пушкина, но сейчас эти стихи выражают мои подлинные чувства к вам», – так, по семейным воспоминаниям, сказал тогда Ариадне влюбленный военно-морской атташе. Глаза растроганной барышни наполнились слезами…
Но любовная идиллия вскоре была разрушена самым простым и безжалостным образом – депешей, доставленной в японское посольство. Приказ предписывал: «капитану третьего ранга Хиросэ. вернуться на родину через Сибирь и по пути обследовать различные районы этого края».
16 января 1902 года на Николаевском вокзале Ариадна Ковалевская прощалась с тем, кому суждено было стать ее первой девичьей любовью. Японец. Странный выбор для юной петербургской барышни!
Хиросэ снял со своего самурайского меча гарду, – щиток, отделявший рукоятку от лезвия, инкрустированный перламутром – и протянул ее русской девушке. Для самурая оружие – это сердце воина. Частицу своего сердца он оставлял ей, Ариадне Ковалевской.
На память Ариадна подарила Хиросэ серебряные часы: крышка их автоматически открывалась, и на ее обратной стороне виднелся гравированный изящный вензель в виде буквы «А».
…Машинист дал последний гудок, состав тронулся, поплыл перрон, растаяла в морозной тьме хрупкая девичья фигурка.
То было последним путешествием японского капитана: через всю заснеженную Россию, Урал и Сибирь поезд пробивался к Владивостоку, и часы, что серебряным сердцем бились в нагрудном кармане Хиросэ, исправно отсчитывали месяцы, дни и минуты последних лет его жизни.
Таинственная нить, связующая его с Ариадной, да и со всем белым светом, будет вскоре оборвана ударом русской торпеды. В тот день Хиросэ Такэо исполнится тридцать шесть лет. Чуть меньше, чем его любимому поэту.
Когда-то по этому пути через Сибирь, но уже из Японии в Россию, возвращался русский наследник. Траектории их судеб вновь скрестились.
Веселые фейерверки по случаю празднования нового 1904 года неожиданно сменились грозными пушечными раскатами.
«26-го января. Утром у меня состоялось совещание по японскому вопросу; решено не начинать самим.
…В 8 час. Поехали в театр; шла “Русалка”…
Вернувшись домой, получил от Алексеева телеграмму с известием, что этой ночью японские миноносцы произвели атаку на стоявших на внешнем рейде “Цесаревич”, “Ретвизан” и “Палладу” и причинили им пробоины. Это без объявления войны. Господь, да будет нам в помощь!»
«27 января. Утром пришла другая телеграмма с известием о бомбардировании японскими судами Порт-Артура и о бое с нашею эскадрою. Незначительные повреждения получили “Полтава”, “Диана”, “Аскольд” и “Новик”. Потери незначительны. В 4 часа был выход в Собор через переполненные залы к молебну. На возвратном пути были оглушительные крики “ура”!
Вообще отовсюду трогательные проявления единодушного подъема духа и негодования против дерзости японцев».
«Мы, Николай Вторый, Император и Самодержец Всероссийский.
Объявляем всем Нашим верным подданным:
… Японское Правительство отдало приказ своим миноносцам внезапно атаковать Нашу эскадру, стоявшую на внешнем рейде крепости Порт Артура.
По получении о сем донесения Наместника Нашего на Дальнем Востоке, Мы тотчас же повелели вооруженною силою ответить на вызов Японии.
Дан в Санкт-Петербурге в двадцать седьмой день января в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четвертое…»
До сих пор живуча одна из самых ненаучных и в то же время психологически оправданных причин Русско-японской войны – давняя и стойкая нелюбовь Николая II к Японии. Шрам от удара японской сабли кровоточил в душе русского царя. Долго еще будет вспоминать он тот злосчастный день, чуть было не стоивший ему жизни.
«29 апреля. Вот уже четыре года прошло с тех пор, что Бог спас меня в Японии рукою Джорджи!».
«29 апреля. Оцу. После прогулки пошли к молебну в красной гостиной; горячо благодарил Бога за спасение, ниспосланное им рукою Джорджи в Японии».
«29 апреля. После завтрака пошли к молебну в память Оцу!»
Отсу – Порт-Артур – Цусима. Какая странная и страшная закономерность!
Да, дорого будет стоить российскому обществу пренебрежение к каким-то «япошкам», осмелившимся столь дерзновенно напасть на могущественный имперский флот.
«Несчастнейшая из несчастнейших войн и затем как ближайшее последствие – революция… Что Бог сулит нам далее?.. Жаль царя. Жаль России…
В главных чертах в 1904 году война протекала в следующих событиях: 31 марта погиб наш броненосец «Петропавловск» с адмиралом Макаровым и частью команды…
17 и 18 апреля мы проиграли Тюренченский бой. 28 апреля японцы высадились в Бицзыво, что было началом гибели Порт-Артура. 28 мая произошел морской бой у Порт-Артура, где мы опять потеряли несколько судов. 17–23 августа мы проиграли большой бой при Ляояне и начали отступление к Мукдену.
22 декабря пал Порт-Артур, а затем дальнейший наш разгром уже происходил в 1905 году…»
Но о победе японской империи в войне с Россией капитану Хиросэ уже не дано было знать.
Еще одно удивительное обстоятельство – он погиб в Страстную субботу, и в тот день в дневнике русского царя появилась краткая запись:
«27 марта. Утром шел снег и попеременно дождь. Затем имел доклад Фредерикса, выложил яйца для христосования завтра и пошел гулять. Погода прояснилась…»
Фатальное для России число:
Двадцать семь лет пролегло от Отсу до Екатеринбурга!
27 января был брошен вызов: дуэльный поединок между Россией и Японией начался!
27 января был смертельно ранен на дуэли Александр Пушкин!
Это число стало роковым и в судьбе японского собрата поэта – капитана Хиросэ.
27 марта 1904 года русская торпеда пустила ко дну японский боевой корабль «Фукуи-мару». Хиросэ Такэо не был в первых рядах тех, кто сразу же прыгнул в спасательные шлюпки, не был он и во втором эшелоне ищущих пути к спасению. Хиросэ остался на корабле: он пытался найти своего раненого боевого друга. Кодекс самурайской чести сродни кодексу дворянской.
Матросы слышали, как с криком: «Сугино, где ты?!» капитан метался по тонущему кораблю. Оба они – и капитан Хиросэ, и мичман Сугино – были вычеркнуты из списка живых тем мартовским днем. И волны Желтого моря навечно сомкнулись над японским «Варягом».
Русская торпеда достигла цели – пробоина оказалась смертельной для вражеского корабля. Но она, словно ударом самурайского меча оборвав жизнь Хиросэ, вознесла его на вершину славу – в божественный пантеон героев нации. На десятилетия превратив скромного капитана второго ранга в образец для подражания. Биографию первого героя штудировали японские школьники, писатели и поэты воспевали подвиг Хиросэ, скульпторы изображали героя в бронзе.
Хиросэ суждена будет великая посмертная память: его нарекут «Гун Сином» – «Богом войны», возведут в его честь храм. В столице империи, в Токио, национальному герою воздвигнут величественный памятник.
… А в далекую Японию долго еще приходили письма на имя погибшего капитана. И почтовые служащие, в недоумении покачивая головами, все пытались разобрать странный обратный адрес: Россия, Санкт-Петербург, мадемуазель Ариадне Ковалевской.
Хиросэ Такэо – японский самурай с каплей русской крови. Принявший смерть от тайно любимой им России. Почти по Пушкину.
Я приношу пользу миру, в этом весь смысл, вся радость жизни.
Пушкин и Андерсен никогда не встречались при жизни. А вот их юбилеи отпраздновали почти одновременно: в России и Дании.
…Будущий сказочник родился в апреле 1805 года в старинном датском городке Оденсе. Его отец был простым башмачником, и в детстве маленький Ханс Кристиан мало чем отличался от своих сверстников.
Все изменилось для него в четырнадцать лет. В этом юном возрасте он, потеряв отца, принял первое самостоятельное решение: отправиться в Копенгаген на поиски счастья. А счастье виделось ему в будущей актерской профессии. Актером Андерсену так и не суждено было стать, но благодаря первым своим пьесам он получил стипендию и возможность учиться в латинской школе. Потом будут первые поэтические опыты, не оставшиеся без внимания датских знатоков искусств, позже придет и настоящая литературная слава.
Более всего на свете великий сказочник любил путешествовать – за свою жизнь Ханс Кристиан Андерсен совершил двадцать девять путешествий, побывал во многих странах Европы, Азии и Африки, познакомился с известнейшими людьми своего времени: Диккенсом и Дюма, Бальзаком и Гюго, Россини и Листом.
Но вот в России побывать ему не пришлось и с русским гением Александром Пушкиным так и не довелось встретиться. Никогда не пересекались судьбы двух поэтов, двух сказочников. Они жили в разных государствах, их разделяло огромное пространство – тысячи земных верст и сотни морских миль.
Андерсен, бесспорно, знал имя русского поэта – ему была суждена более долгая жизнь. Более того, он стал счастливым обладателем пушкинского автографа. Исполняя давнюю мечту писателя, его приятельницы, дочери цензора поэта, послали в дар Андерсену страницу пушкинской рукописи. (Ныне бесценный листок хранится в Королевской библиотеке Копенгагена.) В пушкинском же наследии – поэмах, повестях, да и просто в дружеской переписке, – имя великого датского сказочника не упоминается.
И все же в их судьбах, уже посмертных, случались удивительные пересечения, или, как любил говаривать Александр Сергеевич, «странные сближения».
В далеком Датском королевстве в 1835-м опубликован первый сборник сказок Андерсена, а в России увидели свет пушкинские «Сказка о рыбаке и рыбке» и «Сказка о золотом петушке».
В одно время жили два великих сказочника и дарили миру свои чудесные сказки… И какое грустное совпадение: в 1837-м, в роковом для русского гения году, в Дании появилась самая печальная и самая поэтичная сказка Андерсена – «Русалочка».
Есть в том какой-то знак свыше – памятники Андерсену и Пушкину воздвигли в одном и том же 1880 году: датскому сказочнику в Копенгагене, в Королевском парке, а русскому поэту в Москве, на Страстной площади.
Правда, проект памятника, созданный скульптором Аугустом Собю, был представлен самому Андерсену – он знал, что будет увековечен в бронзе и что благодарные сограждане воздадут ему должную память.
Пушкин лишь предчувствовал, что заслужил бессмертие, незадолго до смертельного поединка написав провидческие строки:
И еще одна тайная нить протянулась из Дании в Россию, от Андерсена к Пушкину. Сентябрьским днем 1866 года на пристани Копенгагена старый сказочник провожал юную принцессу Дагмар. На корабле «Шлезвиг» она отправлялась в Петербург, чтобы стать женой великого князя Александра Александровича и в будущем русской царицей. Тогда Андерсен пожелал прелестной невесте счастья в чужой стране и втайне вздохнул об ее участи: «Вчера на пристани, проходя мимо меня, она остановилась и протянула мне руку. У меня навернулись слезы. Бедное дитя! Всевышний, будь милостив и милосерден к ней!»
Из старого лебединого гнезда, что зовется Данией, как писал сказочник, выпорхнула лебедь со славным именем…
Принцессе Дагмар, ставшей супругой наследника русской короны, а затем могущественного императора Александра III, суждено было объединить два бессмертных имени – Пушкина и Андерсена. Воспитанная на сказках доброго датского гения, в России она, постигая русский язык, читала и переписывала в свою тетрадь стихи и сказки Александра Пушкина.
И не дано было ведать юной прекрасной принцессе, что более чем через полвека ей придется покинуть ставшую ей родной страну, где все будет походить на страшную сказку. И что в Крыму, в одном из дворцов, принадлежавших семье Романовых, где она, вдовствующая императрица, найдет временное убежище, ее жизнь и покой будет охранять офицер Белой гвардии Николай Пушкин. Родной внук русского гения!
История любит неожиданные повороты…
Так уж случилось, что через своих потомков, породнившихся с царской династией Романовых, Пушкин оказался в свойстве и с Датским королевским домом. В чреде звучных имен датских монархов и ныне здравствующая королева Маргрете II, столь любимая своими подданными. Наследники царской четы императора Александра III и императрицы Марии Федоровны (датской принцессы Марии-Софии-Фредерики-Дагмар) приходились троюродными братьями и сестрами правнукам поэта!
Пушкинское древо раскинуло свои ветви над миром – потомки поэта живут во Франции и Англии, Италии и США, Швейцарии и Швеции. Как знать, не изберут ли в будущем наследники Пушкина себе новую родину – сказочное королевство Данию?
Когда-то, в начале восемнадцатого столетия, здесь побывал прадед поэта Абрам Ганнибал – Петр Первый, отправившийся в длительное заграничное путешествие, взял с собой и своего любимца.
Случился тот исторический визит 5 июля 1716 года: посольство русского царя, в коем был и темнокожий арап, прибыло в Копенгаген и пробыло там до 16 октября 1716 года.
Рассказывают, что тогда, немало подивив горожан, русский царь въехал на коне на самый верх Круглой башни, а Екатерина I, дабы не отстать от мужа, решила въехать туда же в карете, запряженной тройкой лошадей. Прежде все – и вельможи, и простолюдины – совершали восхождение на эту высочайшую башню во всей тогдашней Европе пешком, по крутому каменному пандусу. Это та самая знаменитая тридцатипятиметровая башня, возведенная в правление короля Дании Кристиана IV и увековеченная в андерсеновской сказке «Огниво»: «У собаки, что сидит там на деревянном сундуке, глаза – каждый с Круглую башню
Двадцатилетний Абрам Ганнибал, вместе со своим повелителем очутившийся в Датском королевстве, был поражен виденными им чудесами и красотой старого Копенгагена. Довелось ему побывать и в окрестностях столицы, в великолепном замке Фредериксбор, где у своего венценосного собрата Фредерика IV, короля Дании и Норвегии, почти месяц гостил русский царь. В честь этого достопамятного события в одном из парадных залов дворца, ставшего ныне национальным историческим музеем, установлен бронзовый бюст Петра I.
Пушкин в своей «Истории Петра» записал, что англичане хотели поссорить царя с датчанами, «но он остался тверд и старался только не ссориться с Данией».
Правнуку царского арапа Александру Пушкину не пришлось увидеть Копенгаген, не довелось побывать и в Датском королевстве. Но поэт прекрасно знал историю и культуру древней страны. Был знаком с датским посланником Блумом. Самая тесная дружба связывала его с Владимиром Далем, сказочником и создателем «Толкового словаря живого великорусского языка». Русским по духу и датчанином по крови.
Еще один знаменательный факт из недавнего времени: в 1999-м в Университете города Оденсе прошла первая пушкиниана на датской земле.
На родине великого Андерсена! Победитель, восемнадцатилетний студент Уффе Хабекост Серенсен, читал пушкинскую «Сказку о золотом петушке» на русском и датском. И был награжден за свой оригинальный перевод поездкой в Москву, на родину Пушкина!
Не столь давно в Копенгагене, в Русском центре науки и культуры, прошел юбилейный вечер, где чествовали память двух добрых гениев. Все его гости и участники стали свидетелями события, поистине знакового, – слияния, взаимопроникновения культур Дании и России, когда Андерсена называли русским сказочником, а Пушкина – датским поэтом.
Не случайно Ханс Кристиан Андерсен однажды заметил: «Я рад, что мои произведения читаются в великой России».
Россия подарила миру Пушкина, Дания – Андерсена. И эти бессмертные имена – общее бесценное достояние.
Но помимо земных сближений судеб, есть и поистине космические связи.
Сорок лет назад крымский астроном Николай Черных открыл малую планету и дал ей имя датского сказочника. Чуть позже он совершил новое открытие: на звездном небосклоне появилась планета Пушкин. В бескрайней Вселенной, между орбитами Марса и Юпитера, свершают вечный полет две малых планеты, носящие имена ярчайших звезд мировой литературы – Пушкина и Андерсена.
Нет границ во Вселенной. Нет их и в сказочных мирах. Нет земных рубежей для поэзии…
Космические орбиты малых планет и земные орбиты людских судеб подчас пересекаются самым загадочным и непостижимым образом.
Казалось бы, ну какое отношение могли иметь любовные перипетии дядюшки поэта Василия Львовича Пушкина, случившиеся на заре девятнадцатого столетия, к рождению современной Крымской астрофизической обсерватории? А связь эта – самая непосредственная, даже родственная.
Но обо всем по порядку. На исходе бурного XVIII века в большом фамильном клане Пушкиных произошли два знаменательных события: лейб-гвардии Измайловского полка подпоручик Василий Пушкин венчался с девицей Капитолиной Вышеславцевой, а в семье его младшего брата Сергея Пушкина, женатого на «прекрасной креолке» Надежде Ганнибал, появился на свет новорожденный, нареченный Александром.
Младенца крестили в Богоявленском храме, что в Елохове, 8 июня 1799 года, и надо полагать, что молодая чета Василия и Капитолины Пушкиных была в числе приглашенных на семейное торжество.
К слову сказать, дядюшка и его супруга были самыми желанными гостями у Сергея Львовича и Надежды Осиповны Пушкиных. Братьев связывала нежная дружба и общность духовных интересов: оба они страстно любили литературу, и особо – французскую, играли в домашнем театре, славились своими колкими остротами и изысканными каламбурами, а Василий Львович, помимо прочих увлечений, снискал известность и как поэт. Не случайно спустя годы подросший гениальный племянник будет называть дядюшку своим «парнасским отцом».
Блестящая светская карьера Василия Пушкина, как писал его современник, «умножалась еще женитьбой на красавице Капитолине Михайловне». И, безусловно, сам Василий Львович немало тщеславился красотой и успехами в свете своей супруги.
Но, несмотря на добродушный, веселый и совершенно беззлобный характер Василия Пушкина, семейная жизнь его не заладилась. Всего через семь лет супружества (венчалась чета Пушкиных в московском храме Святой Троицы в мае 1795-го) Капитолиной Михайловной было произнесено роковое слово «развод». Скандал вышел знатный: во всех московских гостиных только и разговору было о том, как ловко выманила Капитолина Пушкина письмо у своего романтического мужа, ставшее уликой его измены с «дворовой девкой»!
Госпожа Пушкина подала прошение о разводе за любовную связь супруга с вольноотпущенной Аграфеной Ивановой. В том же злосчастном для Василия Пушкина 1802 году супруги разъехались, хотя то считалось нарушением закона: до суда «самовольное расторжение брака» строжайше запрещалось.
Дабы отвлечься от семейных неурядиц, Василий Львович предпринял увлекательнейшее путешествие в Париж и Лондон, откуда вернулся с богатыми впечатлениями от встреч с консулом Наполеоном, трагиком Тальма и с… обновленным гардеробом. Но ни новейшего покроя фраки и панталоны, ни ухищрения французской парфюмерии не спасли Василия Львовича от семейного банкротства.
Вот как в феврале 1806-го пытался оправдаться Василий Львович: «Жена моя, Капитолина Михайловна, желая выйти замуж за другого, разными происками, через усердствующих ей посредников, вынудила у меня письмо, которое, будучи в беспамятстве, я написал. Теперь духовная консистория, не зная почему, требует меня к формальному суду…»
Но в июне того же года супруги Пушкины были разведены. Церковные власти признали Василия Пушкина виновным: Синод наложил на неверного мужа епитимью, наказание в виде поста и длительных молитв, с полугодовым отбыванием в монастыре. Но самой суровой карой было иное – Пушкину запрещалось когда-либо вступать в новый брак!
Викарий Августин разъяснял князю Голицыну причину подобных строгих мер: «Светлейший князь, дело сие началось по формальному оной Пушкиной, обвиняющей мужа своего в нарушении к ней верности, которое подтверждается собственноручным письмом его, коим он признает себя нарушителем, т. к. он привязан к другой женщине, от которой никогда отстать не может».
Хотя сам московский викарий пытался кончить дело миром: «Старались примирить жену с мужем, жена осталась совсем непреклонною».
Нет, Василий Львович не был обделен женской лаской, нашел себе и подругу жизни – Анну Николаевну Ворожейкину, московскую купчиху. Долгие годы состоял с ней в гражданском браке, прижил двух детей: дочь Маргариту и сына Льва, официально считавшихся его воспитанниками. Перед кончиной Василий Львович очень беспокоился за их будущность, вернее, за их наследственные права.
Ну, а Капитолина Михайловна, столь жестоко наказавшая своего ветреного супруга, вскоре вновь стояла под венцом: сердце двадцатипятилетней красавицы пленил бравый секунд-майор Иван Акимович Мальцов. Именно он много позже рассказывал, что будто бы впервые повстречал известную красавицу, ведшую за руку маленького арапчонка, в «Юсуповском саду».
Капитолина Михайловна предпочла неродовитого Ивана Мальцова (купеческий род Мальцовых получил дворянство лишь в царствование императрицы Екатерины II) русскому аристократу Василию Пушкину, – «шестисотлетнему дворянину», выводившему свой род от легендарного Ратши.
Но, следуя женской логике, она сделала верный выбор: второй супруг вскоре наследовал богатства своего отца, крупного российского промышленника и сахарозаводчика.
Вероятнее всего, красавица Капитолина познакомилась со своим новым избранником в доме своего деверя. Есть свидетельство, что на званых литературных вечерах у Сергея Львовича, вместе с такими именитыми гостями, как поэт Иван Дмитриев и историк Николай Карамзин, бывал и сахарозаводчик Сергей Акимович Мальцов. Он ли представил госпожу Пушкину своему младшему брату, сам ли Иван Акимович был зван к Пушкиным на домашние вечера, где «на десерт» гостей потчевали французскими куплетами и новыми творениями Расина и Вольтера, уже не узнать. Во всяком случае, история, что приключилась затем с Василием Пушкиным, была почти в духе комедий Мольера, что так мастерски он декламировал…
Купцы Мальцовы славились своей деловой хваткой, патриарх рода Василий Иванович еще с 1720-х владел стеклянными заводами. Внесли свою весомую лепту в умножение фамильных богатств и его далекие потомки.
Но особо преуспел в предпринимательстве (сказалась купеческая кровь!) Сергей Иванович, сын Капитолины и Ивана Мальцовых, родившийся в 1808 году. Его стараниями в Калужской губернии выросли машиностроительные заводы, из ворот которых вышли одни из первых в России паровозы. По наследству перешли к Сергею Мальцову и калужские стеклянные заводы, и земли в самом благодатном уголке России – южном побережье Крыма. Там с виноградных плантаций золотыми струями лились первоклассные крымские вина, умножая и без того безмерный мальцовский капитал.
Династию Мальцовых продолжил и появившийся на свет в 1848 году наследник, сын Сергея Ивановича, Николай. Мальчику исполнилось тринадцать, когда его бабушка, прославленная некогда красавица Капитолина Михайловна, отошла в мир иной. Вместе с ней ушли в небытие и воспоминания о семействе Пушкиных, о самых первых днях, месяцах, годах жизни ее племянника Александра, коему суждена была столь славная и великая судьба.
К сожалению, никто из друзей поэта не разыскал Капитолину Мальцову (известно, что скончалась она в феврале 1861-го в селе Дятькове Брянского уезда), не расспросил о младенчестве русского гения, не записал ее воспоминаний. К тому времени лишь первые пушкинисты Павел Анненков и Петр Бартенев скрупулезно собирали биографические сведения о поэте, и забот у них было предостаточно: живы были еще близкие друзья Пушкина, его вдова, родная сестра.
Да и кто тогда помнил о своенравной былой красавице, ровно семь лет приходившейся «парнасской тетушкой» Александру Сергеевичу? А ведь она, единственная, пожалуй, могла ответить на вопрос, что и поныне занимает биографов поэта: где, на какой улице стоял тот самый московский дом, где в светлый праздник Вознесения Господня под колокольный благовест появился на свет младенец Александр?
Посмею предположить, что Капитолина Михайловна все же рассказывала о памятных днях своей молодости сыну, а, возможно, и внуку. Быть может, вспоминала удивительные подробности первых лет жизни поэта, известных лишь ей одной, – его детские шалости, забавные суждения. И, бесспорно, в свое время следила за успехами знаменитого племянника – магическое имя Пушкина было на устах у всей читающей России.
Не могла Капитолина Михайловна забыть об Александре Пушкине и по другой, довольно значимой причине, – двое ее племянников (по мужу) Иван Сергеевич и Сергей Сергеевич Мальцовы числились приятелями поэта. Особо дружеские отношения сложились у Александра Пушкина с Иваном Сергеевичем Мальцовым, единственным из сотрудников русского посольства в Персии при Грибоедове, кто остался в живых после разыгравшейся там трагедии. Он был в числе приглашенных в московский дом Веневитиновых, где Пушкин читал друзьям «Бориса Годунова», встречался с поэтом и в Петербурге. И, конечно же, тетушке было лестно о том слышать.
Капитолине Михайловне суждено было пережить своих обоих супругов: Василия Пушкина – более чем на тридцать лет, Ивана Мальцова – на семь.
О жизни ее известно совсем немного, не осталось даже ни единого изображения знаменитой красавицы – ни портрета, ни дагерротипа. Можно лишь предположить, что прожила госпожа Мальцова свою жизнь, начавшуюся так бурно, тихо и безбедно, и старость ее скрашивалась заботами весьма состоятельного сына. Но не дано было ей знать, что фамилию Мальцовых прославят не несметные богатства, накопленные ее любимцем Сергеем, а странная прихоть родного внука Николая.
После кончины Сергея Ивановича Мальцова в 1893-м все его заводы и богатейшие поместья, в том числе и на Южном берегу Крыма, наследовал его сын Николай Сергеевич.
Николай Мальцов слыл человеком весьма эрудированным: воображение молодого богача занимали философские и исторические труды, а его библиотека вызывала завистливые вздохи многих известных библиофилов. Но более, чем иные науки, влекла его к себе астрономия. И Николай Сергеевич заболел, всерьез и надолго, «звездной болезнью».
В самом начале двадцатого века вблизи дороги, что соединяла Ялту с Севастополем, среди роскошных вилл и дачных теремов, выросло странное сооружение: башня с огромным куполом. В необычной башне размещался телескоп, из окуляра которого Николай Сергеевич созерцал небесные светила, и то были по-настоящему звездные часы в его жизни.
Астрономия становилась главным смыслом жизни Николая Мальцова и требовала от него все больше времени и больше затрат. И вот уже для своей любительской обсерватории возводится им новая, более высокая башня, а в знаменитой фирме «Цейс» заказывается самый совершенный телескоп. Крым, словно божественным промыслом, создан был для астрономических наблюдений: ясное небо, необычайно прозрачный воздух, горы…
И, как знать, чем бы в дальнейшем обернулась исследовательская страсть любителя-астронома, если бы не всемогущий случай. Возвращаясь из своей экспедиции на Ай-Петри, петербургский астроном Алексей Павлович Ганский заметил вблизи Симеиза купол неизвестной ему прежде обсерватории. Уже из Пулково ученый отправил ее владельцу
Николаю Мальцову письмо с предложением о встрече. Знаменательная встреча двух исследователей небесной сферы состоялась в Царском Селе, и Николай Сергеевич, взволнованный и растроганный тем вниманием к его скромным трудам, что оказал ему известный ученый, тут же высказал решимость подарить собеседнику свое любимое детище – обсерваторию в Симеизе. Алексей Ганский столь щедрый дар принял, но распорядился им столь же благородно – тут же передал его Пулковской обсерватории.
В июле 1908 года в бывшей «мальцовской башне» был установлен двойной цейсовский астрограф и сделаны первые снимки крымского неба. Дату эту можно считать днем рождения Симеизской обсерватории, первой в России, где исследовались природа Солнца и звезд и где всецело властвовала самая молодая тогда наука – астрофизика.
Наверное, неординарный поступок «звездного мецената», сделавшего российской науке столь дорогой подарок, по значимости мог бы быть сравним с деянием Павла Третьякова, завещавшего свои живописные сокровища Москве. Но еще долгие годы Николай Сергеевич опекал свое детище: приобретал для Симеизской обсерватории на свои сбережения новейшее оборудование, присылал фотопластинки, книги и научные журналы.
И вот свершилось: директор Пулковской обсерватории академик О.А. Баклунд объявил Николаю Мальцову об его избрании почетным членом Российской академии наук! То было дорогим признанием – поистине астроном-любитель ворвался в академическую науку как «беззаконная комета» в круг «расчисленных светил». На сохранившейся старинной фотографии Николай Сергеевич запечатлен с директором Пулковской обсерватории: двое ученых мужей степенно, на равных, обсуждают некий научный труд.
А вскоре Николая Мальцова ждала еще одна радостная весть, быть может, самая счастливая в его жизни: в апреле 1913 года астроном Симеизской обсерватории Григорий Неуймин открыл малую планету и дал ей имя Мальцовия, в его честь!
То был последний мирный год в России. Вслед за ним наступил почти первозданный хаос: Первая мировая война, перевороты, бунты и революции. И земные невзгоды надолго отучили людей вглядываться в звездное небо…
В водовороте людских судеб затерялись и следы Николая Сергеевича Мальцова, – и где в двадцать первом столетии узнать о его жизни, трудах и мечтаниях?
И вновь – Его Величество Случай! Однажды, оказавшись в Каннах, я зашла в старую русскую церковь во имя Архангела Михаила, что на бульваре императора Александра III. Ее история теснейшим образом переплетена с судьбами потомков Пушкина. Дьякон Сергей Всеволожский, рассказывая об именитых прихожанах храма: дочери поэта, его внуков и правнуков, – упомянул имя. Николая Мальцова, основателя крымской обсерватории. Как затейливо соединились во французском средиземноморском городке имена внуков Александра Пушкина и внука Капитолины Мальцовой, некогда тетушки поэта! Более того, оказалось, что и сам Сергей Сергеевич Всеволожский – потомок мальцовского рода. Его матушка Мария Сергеевна принадлежала к этой славной фамилии и доводилась внучатой племянницей крымскому астроному.
Николай Сергеевич Мальцов семьей так и не обзавелся. Наследники Мальцовых ныне – внуки и правнуки его родного брата Ивана Сергеевича, – живут в Париже и Брюсселе. И как знать, не хранится ли в их семейных архивах среди фамильных реликвий, что взяли с собой на память о России братья Мальцовы, и портрет далекой прародительницы – красавицы Капитолины? Быть может, запечатлевший ее облик в то самое время, когда она именовалась госпожой Пушкиной?
…Братья Николай и Иван Мальцовы покинули Крым в смутном 1919 году. И судьбы их почти классически повторяют крестные пути русских эмигрантов или тех, кто так и не смог жить вдали от России: Севастополь, Стамбул, Ла-Валлетта, Париж. На Мальте пути братьев разошлись: Иван Сергеевич принял для себя роковое решение вернуться в Крым, где вместе с супругой Ириной, урожденной княжной Барятинской, и был вскоре расстрелян большевиками; Николай Сергеевич отправился дальше, во Францию.
Последние годы его жизни прошли на Французской Ривьере, в небольшом курортном городке, в доме для престарелых эмигрантов, известном как Русский дом. Здесь, в прекрасной Ментоне, в ограде церкви Пресвятой Богородицы и Николая Чудотворца, и нашел свое последнее пристанище подвижник русской науки, заброшенный сюда неласковой эмигрантской судьбой.
Кто может сказать ныне, любил ли Николай Мальцов романс «Гори, гори, моя звезда!», столь популярный в его время? Но не слышать прославленного русского романса он просто не мог.
Его заветная звезда, безымянная миллионы и миллиарды лет и обретшая красивое имя, схожее с названием цветка – Мальцовия, светит и над Симеизом, и над Царским Селом, и над Ментоной.
… Нет уже ныне славной Симеизской обсерватории, основанной стараниями Николая Мальцова. Но именно она стала предтечей снискавшей мировую известность Крымской астрофизической обсерватории, что в поселке Научном, близ Бахчисарая.
И так уж распорядилась судьба или так сложились звезды, но имя Николая Мальцова, данное малой планете, стало первым русским именем, зазвучавшим в космосе. Русском космосе!
Спустя десятилетия его тезка, известный астроном Николай Черных, откроет сотни малых планет – в космическую «Книгу памяти» будут вписаны великие имена наших славных соотечественников. И в их числе, быть может, самое лучезарное, самое звездное – Александр Пушкин.
Знают об этом лишь избранные – есть Внеземной пушкинский праздник. Каждые шесть с половиной лет Пушкин встречается с Землей! Именно таков период обращения малой планеты, носящей имя великого поэта. В рассчитанный астрономами день, в так называемый момент оппозиции, планета приближается к Земле на минимальное расстояние – всего лишь на каких-то. 300 миллионов километров!
Но разглядеть ее на небосклоне можно разве только в сверхмощные телескопы: малая планета действительно мала. Диаметр планеты Пушкин – всего 23 км, а свет, который она отражает, в десять тысяч раз слабее света звезд, видимых простым глазом.
И все-таки явление в апреле 2001-го небесного светила, хоть и невеликого по вселенским меркам, событие неординарное – оно словно предварило чреду пушкинских дат и юбилеев в третьем тысячелетии.
Малая планета Пушкин была открыта крымским астрономом Николаем Черных в августе 1977 года. Именно он, по праву первооткрывателя, и дал ей имя в честь русского гения.
…Когда-то, в далеком 1820-м, Михаил Сперанский сравнивал юного Пушкина с. метеором. «Самая неправильность полета означает тут силу и предприимчивость. Я так же, как и ты, – обращается он к дочери Елизавете, – заметил сей метеор. Он не без предвещания для нашей словесности». Вот уж поистине провидческие строки!
Небесные пути малых планет, или астероидов, как их еще называют, пролегают между орбитами Марса и Юпитера. Когда-то именно там находилась еще одна большая планета, которая в результате вселенской катастрофы взорвалась и распалась на куски. Обломки этой погибшей планеты, гигантские и совсем малые, продолжили свое вечное вращение – так возник целый хоровод малых планет, известный пояс астероидов между Марсом и Юпитером.
О существовании планеты, давшей жизнь тысячам небесных тел, как ни странно, догадывались еще на заре человеческой цивилизации: шумеры называли ее Тиамат, греки – Фаэтон. Древний миф был воссоздан римским поэтом Овидием на страницах его знаменитых «Метаморфоз».
«Родословие» малых планет ведет свой отсчет с 1 января 1801 года. Словно открытие первой из них было приурочено к торжественной встрече девятнадцатого столетия – века «теоретического штурма» космоса.
…По семейному преданию, именно в эту ночь полуторагодовалый Саша Пушкин проснулся и вбежал в гостиную, где родители и гости поднимали бокалы с шампанским за новый век. Мать будущего поэта, Надежда Осиповна, сочла это неожиданное появление сына добрым знаком…
В новогоднюю ночь, более двухсот лет назад, астроном из Палермо Джузеппе Пиацци увидел в свой телескоп слабо светящуюся малую звездочку – это и была Церера, первая и самая крупная из малых планет, обнаруженная астрономами. В общем-то, ее искали: научная интуиция уже тогда подсказывала ученым, что должны быть небесные тела где-то между орбитами Марса и Юпитера. И астрономов, пытавшихся отыскать новые светила, будто сбежавшие от всемогущего Солнца, в шутку прозвали тогда «отрядом небесной полиции». Счастье улыбнулось итальянцу Джузеппе Пиацци – он вошел в историю астрономии как первооткрыватель малой планеты.
Удивительно, как близко по времени совпали два юбилея: «звездный» и пушкинский!
Необычна история телескопа, с помощью которого супруги Черных совершили многие свои открытия, – он принадлежал раньше самому… Адольфу Гитлеру! Фюрер, как известно, увлекавшийся разными оккультными науками, в том числе и астрологией, заказал телескоп в подарок своему другу и союзнику Муссолини. Но дуче полюбоваться на звезды так и не пришлось. Наступил победный сорок пятый. И новенький прибор, изготовленный по самой совершенной немецкой технологии, попал в «плен» к советским войскам. А затем был отправлен в Крым в качестве репарации за разгромленную фашистами обсерваторию в Симеизе.
Все-таки удивительными парадоксами изобилует жизнь. Ведь именно благодаря «гитлеровскому» телескопу были открыты и малая планета Пушкин, и планеты в честь пушкинистов-фронтовиков Семена Гейченко и Андрея Черкашина!
Как пророчески звучит евангельское откровение: «Радуйтесь тому, что имена ваши написаны на небесах!» И космос принял их на вечное хранение.
За сотни миллионов километров от Земли мчатся по своим орбитам планеты, носящие имена ее великих граждан, – особый культурный космический слой. И космос, прежде пугавший своей не поддающейся пониманию беспредельностью, становится близким, доступным, даже родным…
Но есть и обратная сторона медали: астероиды таят в себе скрытую опасность. Время от времени появляются предупреждения ученых о возможном столкновении какого-либо из них с Землей. Последствия, если таковые произойдут, будут для землян катастрофичными: сильнейшие землетрясения, пожары, цунами. Реальность превзойдет, не дай Бог, конечно, самые мрачные предсказания писателей-фантастов. Угроза эта не вымышленная: во многих странах мира существует служба наблюдений за астероидами, сближающимися с Землей.
Однако пугаться не стоит, утверждают астрономы, в ближайшие сто лет ни один из изученных астероидов с Землей не столкнется. Но это вовсе не означает, что нашей планете не грозят космические катаклизмы. Есть астероиды, словно вырвавшиеся из небесного хоровода, они мчатся по вытянутым эллиптическим орбитам и могут близко подлетать к Земле. Время от времени они попадают в земную орбиту, и обнаружить эти астероиды-«невидимки», если они к тому же находятся против Солнца, очень сложно.
Недавняя научная сенсация: с помощью космического аппарата получены снимки астероида Эрос. Астероид, длина которого достигает 30 километров, напоминает по форме орех арахиса. На поверхности «орешка» обнаружены гигантские кратеры и каменные глыбы. А детальное изучение снимков позволило сделать и вовсе ошеломляющие выводы: слоистая структура самого Эроса объясняется тем, что когда-то он был частью планеты, на которой таяли мощные ледники.
Открытие для человечества более чем важное, ведь астероиды, содержащие в своем составе воду и кислород, в будущем могут стать базой для пилотируемых космических кораблей. Как знать, может, и малая планета Пушкин послужит науке?!
Поэтические строки из пушкинской поэмы «Бахчисарайский фонтан». И не дано было знать поэту, что рядом с Бахчисараем, древней ханской столицей, в грядущем столетии вырастет необычный космический город, поселок Научный, и что именно здесь, в Крыму, столь любимым и воспетым им, будет открыта малая планета, нареченная его именем.
«Закатилась звезда светлая, Россия потеряла Пушкина!» – давным-давно горестно восклицала Екатерина Карамзина.
Ей вторил сын Андрей Николаевич:
«Милый, светлый Пушкин, тебя нет!.. Бедная, бедная Россия! Одна звезда за другою гаснет на твоем пустынном небе…»
Взошла пушкинская звезда! Планета по имени Пушкин. Воистину, нерукотворный памятник поэту. Вознесшийся куда выше «Александрийского столпа». На космическую высоту!
Вот уже восемнадцать лет минуло со дня моего знакомства с одним из величайших скульпторов минувшего столетия Михаилом Аникушиным. В Доме архитекторов, старинном московском особняке, что в Гранатном переулке, был званый вечер. Волею судеб я оказалась за одним столиком с Михаилом Константиновичем. И, конечно же, весь вечер мы проговорили о Пушкине: я – о родословии поэта, Михаил Константинович – о своих работах. Горевал, что столько его замыслов все ждут еще своего часа, да вряд ли при нынешних временах и дождутся. Лики поэта остались в его петербургской мастерской лишь в гипсе и пластилине. А это, увы, материал не для вечности…
Рассказал Мастер в тот вечер и об удивительной истории, что давным-давно приключилась с ним.
В конце сороковых годов работал он, тогда еще молодой скульптор Михаил Аникушин, над памятником Пушкину, вполне рукотворным, и дело двигалось успешно. Установить памятник поэту надлежало в Ленинграде в 1957-м, к славной дате – двухсотпятидесятилетию со дня основания города. Да, да, именно так. Никакой ошибки здесь нет.
Вообще-то, юбилей Петербурга-Ленинграда надлежало отметить согласно исторической дате еще в 1953-м, но в том далеком году страна «осиротела» – умер Иосиф Сталин – и торжества отложили. Как оказалось – на целых четыре года!
Но творческий конкурс на создание в Ленинграде памятника, достойного русского гения, не прерывался. И вот Михаил Аникушин, преодолев все мыслимые и немыслимые препятствия: суровые отборочные комиссии и строжайшие худсоветы, – вышел вдруг победителем. Именно его проект памятника Пушкину был единогласно признан лучшим! А сам молодой ваятель, в качестве поощрения, был послан в творческую командировку в Италию. В достопамятные советские времена то было поистине царским подарком!
Встреча ли с шедеврами мировой культуры, сам ли воздух солнечной Италии, напоенный чудотворными соками, послужили тому причиной, но только вернувшийся из странствий Аникушин вдруг разочаровался в собственном творении. И вновь стал пропадать целыми днями на заводе, где шла уже отливка памятника, а ночами – в собственной мастерской. Но памятник Пушкину был почти готов, и потому переделывать его скульптору предстояло уже за собственные, кровные советские рубли. Ведь государственные средства были израсходованы. Но что значили деньги в сравнении со страстным желанием мастера дотянуться до мировых образцов, воздать должное русскому гению!
Близился долгожданный час. И, наконец, он пробил! Свершилось: на площади Искусств перед Русским музеем бронзового Александра Сергеевича водрузили на пьедестал – массивный куб красного полированного гранита. К вечеру того беспокойного июньского дня уставший от волнений Михаил Константинович присел у подножия памятника, да так там и заснул. А наутро (тот день мог стать и последним в его жизни!), проснувшись с первыми солнечными лучами, молодой ваятель взобрался на ставший уже родным монумент и, удобно устроившись на бронзовом плече Александра Сергеевича, стал наносить последние «штрихи» – шлифовать завитки пушкинских кудрей.
И вдруг одно неосторожное движение! Нога предательски заскользила по металлу… В ушах застыл пронзительный крик уличных зевак, стоявших неподалеку. И в то же мгновение будто кто-то незримый подхватил его: скульптор беспомощно повис в воздухе, на восьмиметровой высоте…
Все оцепенели: случилось чудо – бронзовый Пушкин «подхватил» своего ваятеля тяжелой десницей! Будто в благодарность.
Это уж после свидетели необычайного происшествия расскажут Михаилу Аникушину, что, падая, он зацепился курткой за правую руку Александра Сергеевича, ту самую, что вольно и широко, в порыве божественного вдохновения откинул поэт.
Скольких творческих мук стоила скульптору именно эта рука, как не давался сам жест, все время казавшийся ему наигранным и манерным, какая гора эскизов и всевозможных гипсовых слепков осталась в мастерской!
– Не знаю, не знаю, материалист, конечно, скажет, что я зацепился случайно, – продолжал Михаил Константинович, – но и сейчас, когда минуло почти сорок лет, я помню живое прикосновение Александра Сергеевича. Он протянул мне руку! И верю – Пушкину обязан своим чудесным спасением. И еще, – я точно могу назвать свой «звездный час» – 17.00 девятнадцатого июня 1957 года: именно в то мгновение с пушкинского памятника спал белый покров…
Восхищенных отзывов о творении молодого скульптора было тогда предостаточно. Но самыми дорогими для Аникушина стали строки письма, полученного им из Брюсселя от Николая Александровича Пушкина, родного внука поэта: «В Вашем Александре Сергеевиче столько жизни и естественности, что кажется, вот-вот, он сойдет с постамента и пойдет по парку. Вами передано не только физическое сходство, но и самый характер деда, его живость и подвижность».
Не постигнуть разумом и через сто лет, и через триста: живой Пушкин и вдруг… статуя? Как горьки и недоуменны строки Марины Цветаевой!
Таинственные параллели мифов и реалий. Непознанная метафизика явлений…
Пушкинский «каменный гость» оживает буквально на несколько часов, дабы покарать обидчика, и бронзовый Пушкин «протягивает» руку, чтобы спасти своего поклонника. Пожатье бронзовой десницы. Не странно ли?
«Все, что касается души города или души человека, – все тайна», – так считал некогда сам ваятель.
… Нет уж на белом свете замечательного человека Михаила Аникушина, а творения его продолжают жить своей особой жизнью. Немыслимо ныне представить Петербург без памятника Пушкину, символа северной российской столицы.
Мне посчастливилось видеть и памятник поэту в Гаване, дар Михаила Константиновича кубинской столице. Красуется он в одном из старейших гаванских парков, в окружении королевских пальм и старых магнолий, словно в некоем сказочном Лукоморье. На тропическом острове в Атлантике (о котором даже не упоминал поэт!) в начале июня, как и в России, отмечают дни рождения Александра Пушкина. Гаванские ребятишки восторженно читают здесь пушкинские стихи на русском и испанском, разыгрывают театрализованные сценки. А влюбленные, коих немало на прекрасном острове, назначают «у Пушкина» свидания.
Бронзовый бюст поэта «прописался» и в столице британского королевства. Мастер по просьбе английских пра…правнучек Александра Сергеевича герцогинь Александры Аберкорнской и Наталии Вестминстерской создал скульптурный образ поэта. Для бронзового Пушкина было забронировано обычное кресло в салоне авиалайнера, взявшего курс из Петербурга на Лондон. Михаил Константинович «сопровождал» поэта в том его полете к берегам туманного Альбиона. И далее – в лондонское предместье потомков поэта старинный замок Лутон Ху, где до недавнего времени был единственный в королевстве пушкинский музей.
При жизни Пушкин вовсе не мечтал увековечить собственную персону в мраморе и бронзе. Напротив, отказывался от лестных предложений именитых ваятелей. Некогда в одном из писем к жене Пушкин, сообщая своей Наташе московские новости, сетовал: «Здесь хотят лепить мой бюст. Но я не хочу. Тут арапское мое безобразие предано будет бессмертию во всей своей мертвой неподвижности…»
«Арапское безобразие», так досаждавшее поэту при жизни, с веками трансформировалось в самый романтический и любимый миллионами пушкинский облик. И рукотворные памятники поэту в двадцатом и двадцать первом столетиях «расселились» по странам и континентам безо всяких на то виз и разрешений. Так странно и прихотливо исполнились давние мечтания Пушкина – побывать в чужих краях.
Знать бы поэту, что в грядущем памятники, запечатлевшие его африканские черты, появятся в мировых столицах – в Брюсселе и Вене, в Париже и Риме, в Дели и Мадриде, в Осло и Вашингтоне, в Лимассоле и Аддис-Абебе! «Известен вид» Александра Пушкина на всех континентах – в огромных мегаполисах и скромных деревеньках: в Шанхае и Бернове, в Сантьяго и Болдине, в Мехико и Полотняном Заводе, в Михайловском и Квебеке. И все же, среди великого множества монументов, лишь двум из них суждено будет обрести поистине всенародную любовь – опекушинскому памятнику поэту в Москве и памятнику в Петербурге. Имя петербургского скульптора Михаила Аникушина навеки соединится с именем русского гения.
… На память о давней встрече с Мастером у меня остался его рисунок: на листке, вырванном из блокнота, – пушкинский профиль. Словно неведомый автопортрет поэта.
Он вечно тот же, вечно новый…
Удивительно, но первый наш «невыездной» поэт, Пушкин, мечтавший о «чуждых странах», уже после земной жизни покорил огромные пространства. «Веселое имя» Пушкин почти одинаково звучит на испанском и арабском, японском и французском, греческом и датском. И что для поэзии государственные границы!
Гению многое дано предвидеть. Но даже Пушкин, предсказавший себе всероссийскую и европейскую славу, не мог и помыслить, что его герои «заговорят» на таких экзотических языках, как суахили и хинди, сингальском и тамильском, бемба и нянджа, мальтийском и люксембургском!
А пушкинские рукописи будут почитать драгоценностями самые известные хранилища мира: Королевская библиотека Стокгольма, Центральный архив Праги, Государственный архив Кракова, библиотека Гарвардского университета…
По слову поэта и сбылось: «Мира ясный Гений»!
Двухсотлетие со дня рождения Пушкина и двухсотлетие рождения Пушкина-поэта. Как сближены два юбилея! Всего лишь пятнадцать лет разделяют их.
По собственному признанию поэта, сочинять он начал с тринадцати лет. Первое, даже не юношеское, а отроческое стихотворение «К Наталье», обращенное к крепостной актрисе, написано лицеистом Александром Пушкиным в 1813-м! А первые стихи «К другу стихотворцу» увидели свет в журнале «Вестник Европы» 1814-м. Два века пушкинской поэзии!
Пушкин живет своей особой жизнью, неподвластной человеческому разуму, избрав носителями собственной памяти миллионы людей в самых разных уголках земного шара.
Но и физическое бессмертие даровано поэту: более трехсот его потомков с полным на то правом называют русского гения своим пра. прадедушкой!
Пушкинские гены, словно посланцы далекой России, странствуют по свету, соединяя страны и континенты. Они даруются особам королевской крови и внукам перуанских индейцев, бельгийцам и китайцам, французам и полинезийцам, калмыкам и итальянцам, грузинам и немцам, украинцам и англичанам. Всемирная пушкинская семья…
Когда-то Белинский пророчески заметил, что Пушкин «принадлежит к вечно живущим и движущимся явлениям, не останавливающимся на той точке, на которой застала их смерть».
Вечный странник Пушкин: его путешествие вне времени и пространства продолжается.
Корвет «Або» – парусное судно Черноморского флота, имевшее на борту до 14 пушек, несло в феодосийской гавани брандвахтенную службу: наблюдение за движением и соблюдением судоходных правил. Капитан корвета, державшего курс на Севастополь, принял на борт прославленного генерала Раевского, его домочадцев и друзей с обязательством доставить путешественников в Гурзуф. На рейде близ Гурзуфа «Або» бросил якорь, на воду спустили шлюпки, и пассажиры благополучно достигли берега.
Ночной собеседник поэта капитан Иван Дмитриев – настоящий «морской волк», награжденный за восемнадцать морских кампаний орденом Св. Георгия.
По другой известной версии, Пушкин плыл на бриге «Мингрелия» – быстроходном двухмачтовом судне с парусами и открытой батареей. Капитан корабля – Михаил Константинович Станюкович, в будущем начальник Севастопольского порта и военный губернатор города; отец известного писателя-мариниста Константина Станюковича. Но, судя по архивным данным, летом 1820-го «Мингрелия» крейсировала у абхазских берегов.
Поэт делает примечание: «Из Тамани в Керчь», но упоминает в письме две части света, столь для него притягательные. «Из Азии. в Европу» – почти что кругосветка, неосуществленная пушкинская мечта.
Пушкин не мог посетить Севастополь – закрытый город, где базировался российский флот, не имея на то специального разрешения. Пятью годами позже там удалось побывать Грибоедову благодаря своему дипломатическому статусу.
Сераскир – звание главнокомандующего турецкими войсками до 1826 года, затем – должность военного министра.
Эрзерум (Эрзурум) – главный город Анатолии (Азиатской Турции), в нем проживало до 100 000 жителей.
Поэт знал итальянский язык, «язык Петрарки и любви».
Канны.
Клотильда фон Ринтелен передала бюст графини Наталии фон Меренберг в Государственный музей А. С. Пушкина в Москве, прежде заказав копии реликвии для своих троих сыновей.
«Пусть другие воспевают славный Родос»