Низкий поклон Гарольду Вульфу, что в семнадцатом столетии отважился покинуть родную Швецию для неведомой ему России! Знать бы бесстрашному шведу, сколько его далёких наследниц станет адресатами пушкинской лирики: Анна Керн и Катенька Вельяшева – обе по матери Вульф, Анна (Нетти), Евпраксия (Зизи), Анна (Аннета), урождённые Вульф!

Аннета, она же Анна Николаевна, так и не сменившая свою нерусскую девичью фамилию. Самая преданная обожательница поэта. До последнего дня Пушкина и до своего последнего часа…

«Я был свидетелем твоей златой весны» – Александр Пушкин встретил Анну в пору и своей «златой весны», они почти ровесники: она – на пороге восемнадцатой, он – девятнадцатой. Тог!да, летом 1817-го, Пушкин впервые приезжает в Михайловское и знакомится со своей тригорской соседкой.

Надо отдать должное Анне Вульф: она остроумна, впечатлительна, мечтательна и немного сентиментальна. Обожает поэзию – зачитывается Байроном и Томасом Муром, ирландским поэтом-романтиком, – что не может не импонировать Пушкину.

Встречи их продолжатся и со временем станут всё более желанными для Анны. Все её чувства и помыслы сконцентрированы лишь на одном: быть рядом с Александром, видеть его, жертвенно служить ему.

Анна Вульф. Предполагаемый портрет.

Неизвестный художник

Весной 1826 года Прасковья Александровна, матушка большого семейства Осиповых-Вульф, к слову, и сама очарованная Пушкиным, увозит дочь подальше от «беды». Из Малинников летят к Пушкину горькие жалобы Анны: «…Вы разрываете и раните сердце, которому не знаете цены».

А вот и весьма неординарное суждение Алексея Вульфа, брата Анны, «доверенное» им другу-дневнику: «Эти два дня (11–12 сентября 1828 года. – Л.Ч.) не оставили после себя много замечательного. Я видел Пушкина, который хочет ехать с матерью в Малинники, что мне весьма неприятно, ибо от того пострадает доброе имя и сестры и матери, а сестре и других ради причин это вредно».

Минул ещё год в жизни поэта, насыщенный странствиями и любовью. В сентябре 1829-го Пушкин вернулся в Москву из полного военных опасностей Арзрумского похода и тотчас – к Гончаровым на Большую Никитскую, где его ожидала довольно прохладная встреча. Зато на Пресне, в доме сестёр Ушаковых Катеньки и Лизоньки, – там Пушкин бывает чуть ли не всякий день, – его всегда ждут.

Альбом Елизаветы Ушаковой, подобно скрытой камере, запечатлел отзвуки тех салонных бесед – острых шуток и любезностей, каламбуров и признаний, что звучали в пресненском доме.

Мелькают на альбомных страницах профили и ножки Катеньки Ушаковой, портреты Натали Гончаровой, этой неприступной крепости «Карс», и её строгой маменьки, будущей тёщи поэта, рисунки котов и котят с их любезной «хозяйкой» Лизонькой, сценка взятия Арзрума и автопортреты поэта…

О! Альбом! Живи сто летНашу память сохраняя!..Без тебя и нас как нет…Ах! Живи нас вспоминая!

Давным-давно эти полушутливые, но полные надежды строчки украсили альбом некоей барышни пушкинской поры. Вот и заветный «Ушаковский» альбом, счастливо уцелевший в водовороте времени, сохранил память о влюблённой Анне Вульф. Пушкин изобразил её в полный рост, задумчиво глядящей на дорогу, рядом с полосатым верстовым столбом и отметкой «235» – сто9⌂лько верст разделяли Москву и тверское сельцо Малинники.

Под исполненным пером рисунком Пушкин надписал и тотчас густо зачеркнул: «je vous attends à M (?)», что в переводе с французского – «я жду вас в М(?)». Не из Малинников ли слышался поэту тот немой призыв?! Любовная нить, связующая поэта с барышней Анной Вульф, столь непрочная и эфемерная, продолжает виться…

Как-то вдруг, в одночасье московская жизнь и вместе с ней общество милых «пресненских харит» наскучили поэту. И вот уже дорожный возок исправно «отсчитывает» рвы и колеи знакомых тверских просёлков.

Анна Вульф. Рисунок А.С. Пушкина.

Из альбома Елизаветы Ушаковой. 1829 г.

Достигнув сельца Павловского, Пушкин попадает в объятия добрейшего Павла Ивановича Вульфа, хозяина усадьбы. Приветствует его и хозяйка, «гамбургская красавица» Фредерика Ивановна, Фриценька, – её, как желанный трофей, муж-победитель привёз из немецкого похода.

И почти сразу по приезде (известен день – среда 16 октября) поэт наносит визит в Малинники, где застает одинокую Анну Вульф: она, бедная, страдает флюсом и не может радоваться жизни, ехать с сестрами в Старицу взглянуть на «новых уланов». Вместе они сочиняют письмо Алексею Вульфу, приятелю поэта, где Пушкин игриво объясняет причину внезапного приезда: «Проезжая из Арзрума в Петербург, я своротил вправо и прибыл в Старицкий уезд для сбора некоторых недоимок. Как жаль, любезный Ловлас Николаевич, что мы здесь не встретились! то-то побесили б мы баронов и простых дворян!» И далее живо и весело описывает нравы обитателей Вульфовых усадеб.

Среди деревенских забав, удовольствий и трудов летит время, вот уже и ноябрь, близится воскресенье. День рождения пушкинского шедевра! Эту дату – «3 ноября» – Пушкин выводит под первыми строфами «Зимнего утра».

Но почему дано такое название? Поэт всегда точен в словах, событиях, деталях – ведь на календаре всего лишь начало ноября. Верно, по некоему капризу природы зима в тверском краю в тот год выдалась необычайно ранней, выпал снег и ударили первые морозцы.

Другая странность. Вот, обращаясь к любимой, поэт предлагает запрячь в санки «кобылку бурую». И тут же в следующих строках – новый призыв: предаться бегу «нетерпеливого коня»?! Да не мог же Пушкин допустить столь явную несуразицу!

Обратимся к черновикам. Там всё в соответствии: не кобылку, а «коня черкасского» изначально до́лжно было запрячь в сани. Не показался ли породистый скакун поэту слишком вычурным для простой деревенской прогулки?

И главное, почему это гениальное творение не относят к любовной пушкинской лирике? «Зимнее утро», так повелось, включено в школьные учебники как чудесные стихи о природе. А ведь они – о любви, и отнюдь не платонической!

Самый животрепещущий вопрос: кто она, безымянная красавица, кою поэт призывает то открыть «сомкнуты негой взоры», то промчаться с ним в санях по первому снегу? И почему имя той женщины, разделившей ночь любви с Пушкиным, не вызвало доселе интереса у целой армии пушкинистов?!

Ответ прост: никто уже за давностью и неимением малейших зацепок не сможет назвать то имя! Но попробуем отважиться на поиски безвестной счастливицы и восстановить ход тех промелькнувших дней…

Силуэты сестёр: Анны и Евпраксии (Зизи) Вульф.

Неизвестный художник. 1820-е гг.

Кто из старицких красавиц мог осмелиться на подобное? Невозможно и помыслить – все барышни: и хорошенькая Катенька Вельяшева, и томная Нетти, и Машенька Борисова, «цветок в пустыне, соловей в дичи лесной, перла в море», – под присмотром строгих маменек и тётушек! И только над влюблённой Анной Вульф в тот день нет надзора – она грустит и ждёт в своём доме.

Сияет озаренным светомНаш дом

«Наш дом» – трижды упоминается в черновиках. Но в беловую рукопись эти строчки не вошли. Дом в Малинниках…

Деревянный усадебный особняк, окруженный парком, спускающимся к берегу Тьмы. Для поэта всегда отводилась в нём комната. «Старый помещичий одноэтажный дом времен Пушкина отлично сохранился, – свидетельствовал в 1899 году тверской краевед И.А. Иванов, – он выстроен из корабельного леса. Посредине широкое, открытое крыльцо поддерживается колоннами из толстых сосновых брёвен, комнаты низкие, глубокие и мрачные; кое-где остались еще потолки с матицами; окна небольшие, и их мало… мебель старинная красного дерева, кресла жёсткие, неудобные, с закругленными цельными деревянными спинками; на стенах висят два-три зеркала в старинных красивых рамах красного дерева».

Достоянием дома, его тёплым «сердцем» была старая большая печь.

Вся комната янтарным блескомОзарена. Весёлым трескомТрещит затопленная печь.Приятно думать у лежанки.

Полузабытая ныне лежанка. Как толкует Даль, лежанка – это «припечек, длинный и низкий выступ из печи, с оборотами, на которых лежат и греются».

Принято считать: «Зимнее утро», как и «Зима. Что делать нам в деревне?», стихи, явившиеся на свет днём ранее, написаны в сельце Павловском Старицкого уезда Тверской губернии. Так ли это? Почему бы не предположить (что столь естественно): Пушкин на денек отъехал от добрейшего Павла Ивановича и его Фриценьки. Ведь Малинники, где ждёт не дождётся его страстная обожательница Анна, всего-то в двух верстах!

Утешить и утешиться. Как это по-донжуански! Вспомним, что легендарный испанский искуситель не только обольщал женщин, но и утешал их своей любовью.

Пушкин не указал «место рождения» стихов: обозначить «Малинники» – всё равно что нанести удар по репутации бедной влюблённой Анны.

…«Звездою севера явись», а в черновиках – «другой Авророю явись» – вот слова, что должны пробудить спящую красавицу. Вряд ли это некий воображаемый образ, слишком реалистично выписана обстановка сельского жилища, где обитает нежная дева, жизненны и точны детали.

Но Анна Вульф в красавицах не числилась. Более того, Пушкин имел обыкновение подтрунивать над её внешностью. Как тут не вспомнить строки из его письма: «Носите короткие платья, потому что у вас хорошенькие ножки, и не взбивайте волосы на височках, хотя бы это и было модно, так как у вас, к несчастью, круглое лицо». Как обидно было читать Анне эти «дружеские» советы! Ведь следом шло бурное объяснение в любви-нелюбви обворожительной кузине Анне Керн…

Но Аннета – как называли её близкие да и сам поэт – умела ждать и любить. Преданно, мучительно. Надеясь и не надеясь. Оттого она – почти всегда печальная.

И брат Алексей записывал в дневнике: «Сестра грустит, бедная, кажется, её дела идут к худому концу: это грустно и не знаю, чем помочь, будет только хуже».

Ему жаль вечно печальной сестры. Что же предпринять? Сделать внушение Пушкину? Просить, угрожать, взывать к его душе?! Всё пустое. Ему-то, знатоку «науки страсти нежной», истинному «магистру разврата», известно лучше других: и друга потеряешь, и сестре навредишь….

Печальная! Вот кодовое слово, тайный шифр стиха!

И ты печальная сидела —И ты печальная гляделаПечально ты сидела

Настало утро, чудесное ноябрьское утро. Счастливейшее в жизни Анны Вульф! Вместе с Пушкиным… Ей так не хочется просыпаться от волшебного сна, открывать полные чувственной неги глаза.

«Красавица» не капризничает, она бессловесна, она согласна со всем, чего бы ни пожелал любимый. Запрячь кобылку, – слуге велено запрягать, кататься в санях – значит кататься! И там лишь, где мило сердцу поэта. Правда, в черновике осталась строчка, для неё утешительная: «Где мы гуляли…» Но Анне не дано было её прочесть.

Как странно, в стихах всё в противостоянии: солнце – мороз, кобылка – конь, красавица – некрасавица (в жизненном подтексте). Между этими полюсами и пробегает Божья искра!

В воспоминаниях другой Анны, Анны Керн, есть удивительные строки: «Прочитав в Одессе романс Дельвига “Прекрасный день, счастливый день, и солнце и любовь…”, в котором так много ясности и счастия, он (Пушкин) говорил, что прочувствовал вполне это младенческое излияние поэтической души Дельвига…»

Какая необычная перекличка: «Мороз и солнце» – «солнце и любовь»; «День чудесный» – «Прекрасный день»! Запавшие в душу строчки друга, явившиеся в южном приморском городе, аукнулись в заснеженном тверском сельце.

Жаль, но это так: «Зимнее утро» отнюдь не любовная лирика. Да, есть в рукописи – и в беловом варианте, и в черновом – обращения к безымянной подруге: «ангел мой», «мой нежный друг», «друг прелестный». Но не слышно в них биения бешеного сердца и тока горячей крови! Да, была близость, но без упоения, без страсти, без любви…

Трудно не согласиться с одним из маститых пушкинистов старой школы, полагавшим, что Пушкина «занимала откровенная влюблённость в него Анны Николаевны, ибо от мужских побед он никогда не отказывался».

Поэт верен себе: призывы к красавице бестемпераментны, не более как любезности. И не она – героиня стихов, а – лазоревые небеса, искрящаяся подо льдом река, серебряная в инее ель, само свежее морозное утро – во имя их вылились из-под пера эти строки!

Знатные «недоимки» для отечественной поэзии собрал Пушкин в Вульфовых поместьях!

То был поистине звёздный час и для «тверской Авроры»! Пушкин сравнил Анну с богиней утренней зари, от коей произошли все звёзды на небосводе и все земные ветры: от северного Борея до ласкового Зефира. Крылатая Аврора, с венцом из сияющих лучей, восседала на колеснице, запряжённой крылатыми скакунами.

А в жизни «Аврора» каталась в санках с впряжённой в них бурой кобылкой. И не покорялись ей ни звёзды, ни ветры…

Обыгрывая имя Анна, что с древнееврейского значит «благодать», Пушкин словно напророчил ей безотрадную судьбу.

Да, бедная и немолодая Анна Николаевна, скучающая, одинокая среди сестёр, – родной и двоюродных, – обретших семейное счастье, томящаяся в бездействии, она мечется меж родными усадьбами, Псковом и Петербургом, не находя себе места. Прежде столь милое Тригорское, полное сладостных воспоминаний, почти ненавистно ей. Нигде и ни в чём нет отрады её бедному сердцу. Письма Анны исполнены жалобами то на непонимание и скупость матери, то на дурную погоду, то на тоску.

«Ей везде скучно. Сестра своею ленью просто нетерпима», – жалуется на неё младшая Евпраксия из своего псковского имения Голубово. «Сестра сидит всё в Тригорском, и, несмотря на все прелести природы, на пение соловьев, которыми она окружена была, она не знает, что делать от тоски… всё читает, читает, вздыхает и даже плачет от скуки», – нет, не понять баронессе Вревской, чадолюбивой матери и счастливой супруге, всю горечь одиночества бедной Анны. Не отвлечь её от безрадостных мыслей ни природным красотам, ни соловьиным трелям!

«Аннет целует тебя и очень тебя любит, – передает приветы дочери Ольге Сергей Львович, – но она ненавидит Тригорское, и это часто делает её весьма рассеянной. Чтобы её похитили вооруженной силой… мне думается, она бы не хотела, однако добрая свадьба не была бы для неё лишней».

Письмо отца поэта датировано 1834-м, но четырьмя годами ранее Анна ещё смела надеяться на перемены в судьбе. Брат Алексей получает из Малинников вести: «Сестра в первом своем письме сообщает печальное известие, что Кусовников[1] оставляет Старицу, а с ним все радости и надежды её оставляют. Это мне была уже не новость. Во втором же она пишет только о Пушкине, его волокитствах за Netty…» А в июне до Анны Вульф доносится слух, страшнее которого и быть не может: Пушкин женится на Гончаровой, первой московской красавице!

Жизнь старой девы. В ней нет, да и не было ничего хорошего. Как воспринимали старую деву в пушкинские времена? Сочувствовали? Злорадствовали? Жалели? Но уж точно не завидовали. Анна Вульф, видно, хоть более и не тешила себя мыслью о замужестве, но с мечтами и любовью расставаться не желала.

«И Пушкина я так живо вспоминаю, – спустя годы признавалась она, – и refrain его:

Из письма к Евпраксии Вревской знаем, что желание Анны побывать в петербургском доме Пушкиных пока не сбылось, но зато от сестры поэта она в курсе всех домашних новостей: «Он (Пушкин) очень счастлив, что Император разрешил ему издавать журнал… Ольга говорит, что он якобы очень ухаживает за своей свояченицей Алек<сандриной> и что его жена стала большой кокеткой» (фр.) (12 февраля 1836 года).

Верно, последнее известие доставило Анне Николаевне некое чисто женское удовлетворение…

Многое в отношениях поэта и Анны разъясняют воспоминания её кузины Анны Керн: «Однажды, говоря о женщине, которая его страстно любила, он (Пушкин) сказал: “И потом, знаете ли, нет ничего безвкуснее долготерпения и самоотверженности” (фр.). В том, что эта женщина, о коей поэт упоминал красавице Керн, – Анна Вульф, у пушкинистов сомнений нет.

Анна Николаевна Вульф. Фотография. Из фамильного альбома Д.А. Вульфа. Публикуется впервые

«Впрочем, – продолжает мемуаристка, – Пушкин увлекался не одними остротами; ему, например, очень понравилось, когда я на его резкую выходку отвечала выговором: “Зачем вы на меня нападаете, ведь я такая безобидная!” (фр.) И он повторял: “Как это верно сказано: действительно, такая безобидная!” (фр.) Продолжая далее, он заметил: “То ли дело ваша кузина, вот тут есть с кем ссориться!”» (фр.)

Да и сам поэт как-то небрежно обронил в письме: «С Анеткою бранюсь, надоела!» Надоела… Слишком влюблена и слишком доступна. Женщина без тайны неинтересна, как прочитанная книга.

Отдадим должное Анне: всю неистраченную любовь и нежность к Пушкину она сумела перенести на его родителей. Мать поэта Надежда Осиповна тяжело больна, и Анна всеми силами старается хоть как-то облегчить её страдания.

«Мадемуазель Вульф все еще с нами, – сообщает из Петербурга в феврале 1835-го Сергей Львович дочери Ольге, – это очень меня радует, и я не знаю, как отблагодарить Прасковью Александровну, что она нам её прислала».

Месяцем ранее Надежда Осиповна успокаивает дочь: «Меня оживил приезд Аннет и Эфрозины (Евпраксии Вревской. – Л.Ч.). Я так рада, что они со мною. Последняя уезжает через 3 дня, но Аннет останется до весны… Эти добрые соседки заставляют меня верить в истинную дружбу. Они столько принимают участия во всём, что нас касается».

Подтверждением и письмо Анны младшей сестре: «Здоровье Надежды Осиповны не лучше… Это придает много горести моей здешней жизни…»

Но и другие печали поджидали её. Видимо, мадемуазель Вульф стоило немалых нравственных усилий отправиться в дом Баташова на Дворцовой набережной, что у Прачечного моста, где снимал для своего разросшегося семейства квартиру Пушкин. Случилось то в конце зимы либо в начале весны 1836-го.

Огорчению Анны не было предела: она-то мечтала видеть обожаемого ею Александра, беседовать с ним, вспоминать минувшее. А тот весьма ловко препроводил былую возлюбленную в детскую. Малыши, их к тому времени было трое: Маша, Саша и Гриша устроили гостье тёплый прием. «Дети их так меня полюбили и зацеловали, – уныло признавалась Анна Николаевна, – что я уже не знала, как от них избавиться».

Горько сознавать ей, что Пушкин «с каждым днем становится всё более эгоистичным и всё более тоскующим». «Эгоистичным» – конечно же, по отношению к ней…

Какой увидел тогда Анну поэт? Сестра Ольга (в том же феврале) сочла нужным сообщить мужу в Варшаву о переменах, случившихся с подругой: «Аннет Вульф толста, толста, – это какое-то благословенье божье: фигура её состоит из трёх шаровидностей – сначала голова, сливающаяся с шеей, потом идут плечи с грудью, затем зад с животом. Но по-прежнему хохотушка и остроумна и доброе дитя».

«Добрая свадьба», на кою как на исцеление душевных страданий милой соседки возлагал надежды Сергей Львович, так и не случилась в жизни Анны. Она грустила, печалилась и… толстела.

В обществе Анна Николаевна за мнимым весельем маскирует извечную свою тоску. И, похоже, ей это удается. Снова строчки из письма сестры поэта, относящиеся уже к году 1841-му: «Аннет Вульф толста, как Корсаков (поэт А.А. Римский-Корсаков, известный своей тучностью. – Л.Ч.), – и всегда весела, словно зяблик; вчера мы обедали вместе у моей невестки (Н.Н. Пушкиной. – Л.Ч.), которая хороша, как никогда».

Анна Николаевна Вульф.

Рисунок-шарж Н.И. Фризенгоф. 1841 г.

Сравнение, сделанное лучшей подругой, вызвало бы обиду Анны Николаевны. Сколько же насмешек пришлось ей перенести – не счесть!

В августе того же года гостившая в Михайловском у вдовы поэта Наталия Ивановна Фризенгоф, художница-любительница, сделала в альбоме очередной набросок: располневшая, схожая с колобком Аннет Вульф в необъятно пышной юбке сидит, отвернувшись от художницы, явно не желая позировать (та, вероятно, делала шарж-набросок исподтишка), держа в руке платочек. Рисунок снабжен насмешливой подписью: «Anqe de Triqorsky» (Тригорский Ангел).

Ревность к былой обожательнице мужа, верно, ещё жила в сердце Наталии Николаевны. Вспомним, что у неё хранились не только рукописи поэта, но и вся его переписка, письма Анны в том числе, – ведомо о том было её подруге и родственнице Наталии Фризенгоф. Отсюда и явная недоброжелательность.

…Последняя встреча. Она случилась накануне дуэли, в Петербурге, в доме на Васильевском острове, где у родных остановилась баронесса Евпраксия Вревская и куда на встречу к младшей сестре приехала Анна. Пришёл и Пушкин.

Тот январский вечер, когда ещё никто не знал, что он станет последним в жизни поэта, скорбно отпечатался в памяти любящей, но не любимой Анны. И не думалось ли ей позже, что, будь на месте сестры, не позволила бы свершиться злодеянию и похитить столь прекрасную жизнь?! Она любила жертвенно.

Не было для бедной Анны ничего на свете драгоценнее томика, подаренного в давний и памятный для неё день. На титульном листе размашисто красовалось посвящение: «Дорогой Имянинице Анне Николаевне Вульф от нижайшаго ея доброжелателя А. Пушкина. В село Воронич 1826 года 3 февраля из сельца Зуёва». (Село Воронич – это Тригорское, а Зуево – Михайловское, как порой именовали пушкинскую усадьбу.)

Позже дарственная надпись, исключая лишь подпись Пушкина, кем-то была густо вымарана. Возможно, самой Анной Николаевной, не желавшей на склоне лет компрометировать своё имя, чего так страшилась она и в молодости. Знаменательно, что верхний угол книжной обложки украшал красный сургучный оттиск заветного перстня-талисмана, подарка графини Елизаветы Воронцовой!

И другими сокровищами дорожила Анна: гравированным портретом Байрона, подаренным ей Пушкиным (брат Алексей по её просьбе заказал рамку для портрета); альбомом, где поэт собственноручно вписал куплет из «Романса» Антона Дельвига. Стихов, полных безысходной нежности:

Как точно угаданы – то ли Дельвигом, автором сокровенных строк, то ли Пушкиным, вспомнившим их и перенесших на альбомную страницу, – жизнь и судьба Анны Вульф! До своего смертного часа хранила она те поистине нетленные богатства.

Перед кончиной Анна решилась сжечь письма Пушкина, читанные-перечитанные ею, что так трепетно берегла она от чужих глаз. Уж не пример ли любимого ею ирландца Томаса Мура, сжегшего завещанные ему записки Байрона, подвиг её на то безрассудство?! По легенде, последнюю волю просила она исполнить племянницу-баронессу… Лишь два пушкинских послания чудом избежали печальной участи.

Здесь, у стен храма Успения Божьей Матери в селе Берново, обрела свой последний приют Анна Вульф.

Фотография автора. 2004 г.

Страшилась ли Анна, что письма попадут в недобрые руки? Боялась ли, что их прочтет мать? Возможно. Но та же Прасковья Александровна, прощаясь с миром, подивила близких единственной просьбой: сжечь послания обоих мужей, всех семерых детей, родных, оставив лишь письма Пушкина!

Её дочь предала огню даже переписку с задушевной подругой Анной Керн, – ведь там хранилось немало откровений, соединённых с именем поэта. «Мы с ней потом переписывались до самой её смерти, начиная с детства», – свидетельствовала красавица кузина.

Покинула земной мир Анна Вульф в Малинниках, в том самом доме, где витали призраки былого счастья. В сентябре 1857 года (двадцать лет Анна жила ещё с именем Пушкина!) обрела она свой последний предел. Чёрный деревянный крест увенчал её скромную могилку, приютившуюся у стен церкви Успения Божьей Матери… Прасковья Александровна имела несчастье оплакать дочь, хоть и не нежно ею любимую.

И может быть, тайная награда Анне – за одиночество и горькую женскую судьбу, за злые шутки родни и соседей, за тяжкие материнские попрёки, за несбыточные и несбывшиеся надежды, за её любовь – вечно сияющее «Зимнее утро»!

Пушкин – А.Н. Вульф

Март – май 1825 г. Михайловское

Девочке, наречённой Анной и появившейся на свет в феврале 1800 года в доме её деда, орловского губернатора Ивана Петровича Вульфа, «под зелёным штофным балдахином с белыми и зелеными перьями страуса по углам», была уготована необычная судьба.

Ей посвятит бессмертные стихи Александр Пушкин. И… полные сарказма строки.

«Как поживает подагра вашего супруга?.. Божественная, ради Бога, постарайтесь, чтобы он играл в карты и чтобы у него сделался приступ подагры, подагры! Это моя единственная надежда!.. Как можно быть вашим мужем? Этого я так же не могу себе вообразить, как не могу вообразить рая», – в отчаянии писал влюблённый Пушкин из своего Михайловского красавице Анне.

…За месяц до семнадцатилетия Анна Полторацкая стала женой Ермолая Фёдоровича Керна. В юные годы Анна жила с родителями в Полтавской губернии, в Лубнах, где стоял тогда расквартированный конно-егерский полк, – его молодые офицеры составили кружок поклонников младой красавицы. Но родители видели мужем дочери дивизионного генерала Керна, чей мундир сиял от множества боевых наград. «Имея виды на него, батюшка отказывал всем просившим у него моей руки и пришел в неописанный восторг, когда услышал, что герой ста сражений восхотел посвататься за меня, – вспоминала Анна. – …Батюшка… сторожил меня, как евнух, всё ублажая в пользу безобразного старого генерала».

Анна Керн. Неизвестный художник.

1820—1830-е гг.

«А буду ли я любить его, когда сделаюсь его женою?» – наивно вопрошала юная невеста. «Разумеется», – отвечали ей.

Жених по тем временам числился в стариках – ему шел пятьдесят третий год. «От любезничаний генерала меня тошнило, я с трудом заставляла себя говорить с ним и быть учтивою, – признавалась Анна. – А родители всё пели похвалу ему… Зная желание родителей, я предвидела, что судьба моя решена родителями, и не видела возможности изменить их решение».

В январе 1817 года сияющая девственной красой Анна, в белоснежном платье и с венком флёрдоранжа на милой головке, вышла из городского собора уже генеральшей Керн.

Замужество без любви не принесло счастья. «Его (мужа) невозможно любить, мне не дано даже утешения уважать его; скажу прямо – я почти ненавижу его», – лишь дневнику могла поверить Анна горечь своего сердца.

В начале 1819 года генерал Керн (справедливости ради нельзя не упомянуть о его боевых заслугах: не раз являл он солдатам образцы воинской доблести и на Бородинском поле, и в знаменитой «Битве народов» под Лейпцигом, участвовал во взятии Парижа) прибыл в Петербург по делам службы. Вместе с ним приехала и Анна. Тогда же в доме родной тётушки Елизаветы Марковны, урожденной Полторацкой, и её супруга Алексея Николаевича Оленина, президента Академии художеств, она впервые встретилась с Пушкиным.

Был шумный и веселый вечер, молодёжь забавлялась играми в шарады, и в одной из них царицу Клеопатру представляла Анна. Девятнадцатилетний Пушкин не мог удержаться от комплиментов в её честь: «Позволительно ли быть столь прелестной!» Несколько шутливых фраз в её адрес молодая красавица сочла дерзкими…

Генерал Ермолай Фёдорович Керн. Художник Д. Доу.

Из Военной галереи Зимнего дворца. 1822 г.

Позже Анна Вульф, наперсница в сердечных делах кузины, передаст ей восторги поэта: «Ты произвела сильное впечатление на Пушкина во время вашей встречи у Олениных; он всюду говорит: “Она была ослепительна”».

Им суждено было встретиться лишь через шесть долгих лет. В 1823-м Анна, бросив мужа, уехала к родителям в Лубны. А вскоре стала любовницей богатого полтавского помещика Аркадия Родзянко, поэта и приятеля поэта по Петербургу.

«В течение 6 лет я не видела Пушкина, но от многих слышала про него, как про славного поэта, и с жадностью читала: Кавказский пленник, Бахчисарайский фонтан, Разбойники и 1-ю главу Онегина…» – вспоминала Анна и, «восхищенная Пушкиным», мечтала встретиться с ним. Своими восторгами она делилась с любимой кузиной Анной Вульф, не без основания полагая, что та перескажет их Пушкину.

А вот и сам Пушкин вопрошает Родзянко: «Объясни мне, милый, что такое А.П. Керн, которая написала много нежностей обо мне своей кузине? Говорят, она премиленькая вещь – но славны Лубны за горами». С этого шутливого вопроса и началась переписка поэта с Анной.

В июне 1825 года по пути в Ригу (Анна задумала примириться с супругом) она неожиданно заехала в Тригорское к тётушке Прасковье Александровне Осиповой, частым и желанным гостем коей был её сосед Александр Пушкин.

У тётушки Анна впервые услышала, как Пушкин читал «своих Цыган», и буквально «истаивала от наслаждения» от дивной поэмы и голоса поэта: «…Я никогда не забуду того восторга, который охватил мою душу. Я была в упоении…»

А вскоре всё семейство Осиповых-Вульф на двух экипажах отправилось с ответным визитом в соседнее Михайловское. Вместе с Анной Пушкин бродил по аллеям старого заросшего сада, и та романтическая ночная прогулка обратилась одним из любимых воспоминаний поэта.

Анна Керн. Рисунок А.С. Пушкина.

Октябрь 1829 г.

«Каждую ночь гуляю я по саду и повторяю себе: она была здесь – камень, о который она споткнулась, лежит у меня на столе, подле ветки увядшего гелиотропа[3], я пишу много стихов – всё это, если хотите, очень похоже на любовь…»

Как больно было читать эти строки Анне Вульф, адресованные другой Анне, – ведь она так пылко и безнадежно любила Пушкина! Поэт писал ей в Ригу в надежде, что Аннета передаст письмо своей замужней кузине.

«Ваш приезд в Тригорское оставил во мне впечатление более глубокое и мучительное, чем то, которое некогда произвела на меня встреча наша у Олениных. Лучшее, что я смогу сделать в моей печальной деревенской глуши, – это стараться не думать больше о вас. Если бы в душе вашей была хоть капля жалости ко мне, вы тоже должны были бы пожелать мне этого…»

И Анна Петровна никогда не забудет той лунной июльской ночи, когда гуляла с поэтом по аллеям Михайловского сада…

А на следующее утро Анна уезжала, и Пушкин пришел проводить её. «Он пришел утром и на прощанье принес мне экземпляр 2-й главы Онегина[4], в неразрезанных листках, между которых я нашла вчетверо сложенный почтовый лист бумаги со стихами:

Я помню чудное мгновенье…»

Потом, когда Анна собиралась «спрятать в шкатулку поэтический подарок», поэт внезапно выхватил у нее листок со стихами, и ей насилу удалось его вернуть.

Много позже Михаил Глинка положит чудесные стихи на музыку и посвятит романс любимой – «смолянке» Екатерине Керн, дочери Анны Петровны. «Ему хотелось сочинить на эти слова музыку, – напишет адресат и владелица автографа, – вполне соответствующую их содержанию, а для этого нужно было на каждую строфу писать особую музыку, и он долго хлопотал об этом». Уступая просьбам Глинки, Анна Петровна передаст ему пушкинский автограф, который тот, на беду, затеряет…

Не судьба будет Катеньке Керн носить фамилию гениального композитора. Она предпочтет иного мужа – Михаила Шокальского. И сын, появившийся на свет в том супружестве, океанограф и путешественник Юлий Шокальский прославит свою фамилию. (Именем знаменитого учёного-географа названы острова, океанские проливы, подводные хребты, горные пики, ледники и одна из московских улиц.)

Удивительные связи прослеживаются в судьбе внука Анны Керн: Юлий станет воспитанником и другом Григория Александровича Пушкина, сына поэта, и оставит о нем бесценные воспоминания. Почти каждое лето, приезжая в Михайловское, он будет гулять по аллеям старого господского сада. Где одна из них – липовая – столь памятная для его незабвенной бабушки, будет названа в её честь.

Ну а как сложилась судьба самой Анны? В браке с генералом, помимо Екатерины, родились еще две дочери: Александра и Ольга, но одна умерла в юности, вторая – в детстве…

Примирение с мужем было недолгим, и вскоре произошел окончательный разрыв. Жизнь Анны Керн изобилует любовными приключениями, в числе её поклонников – Алексей Вульф, («Никого… не любил и, вероятно, не буду так любить, как её», – признавался он); Сергей Соболевский; Александр Никитенко, цензор, профессор Санкт-Петербургского университета…

Это строки посвятил Анне влюблённый Лёвушка Пушкин. Более того, и престарелый отец семейства Сергей Львович не избежал чар обворожительной Анны: «…Я ещё не влюблён в вас, но именно с вами хотелось бы мне прожить оставшиеся мне ещё последние печальные годы». Правда, случится то ненужное признание гораздо позже, уже после смерти жены и сына-поэта.

Ну а прежде сам Александр Сергеевич отнюдь не поэтически сообщит о победе над доступной красавицей в письме к приятелю Соболевскому. «Божественная» непостижимым образом трансформировалась в «вавилонскую блудницу»!

Анна Керн. Художник А. Арефов-Багаев.

Предполагаемый портрет. Начало 1840-х гг.

Ещё на заре христианства евангелист Иоанн Богослов указал на греховную порочность древней блудницы: «И жена облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства её; и на челе её написано имя: тайна».

Бесчисленные романы Анны Керн, не бывшие ни для кого тайной, не переставали удивлять прежних любовников. «Вот завидные чувства, которые никогда не стареют! – восклицал Алексей Вульф. – После столь многих опытностей я не предполагал, что еще возможно ей себя обманывать…» Всякий раз она трепетно благоговела «перед святынею любви», – любила искренно и страстно.

Анне Керн выпала горечь оплакать обожаемого ею Пушкина: в феврале 1837-го в полумраке придворного храма Спаса Нерукотворного Образа в слезах молилась она за его бессмертную душу…

И всё же судьба была милостива к этой удивительной женщине, одаренной при рождении немалыми талантами и в жизни испытавшей не одни лишь наслаждения. Почти в сорокалетнем возрасте, в пору зрелой красоты, Анна Петровна встретила свою настоящую любовь.

Счастливый случай изменил её жизнь: уступая просьбам двоюродной тётушки Дарьи Полторацкой, жившей в далеком черниговском сельце, Анна стала навещать её сына Сашу, воспитанника Первого Петербургского кадетского корпуса, и приглашать юношу к себе.

Будущий артиллерийский офицер Александр Марков-Виноградский (он приходился Анне Петровне троюродным братом и был младше ее на двадцать лет!), бывая в гостях у очаровательной кузины, страстно в нее влюбился…

В том счастливом, но незаконном союзе – формально Анна еще замужем – в 1839-м появится на свет сын Александр. Позднее, сочетавшись узами Гименея, супруги узаконили малыша, уменьшив возраст сына на три года.

(Много лет спустя его дочь Аглая, урожденная Маркова-Виноградская, подарит Пушкинскому Дому бесценную реликвию – миниатюру, запечатлевшую милый облик её родной бабушки.)

Некогда влюблённый Пушкин предрекал Анне, что «когда Керн умрёт – вы будете свободны, как воздух…». В июле 1842-го «свободная» Анна обвенчалась с любимым, сделав, по мнению батюшки Петра Полторацкого, безрассудный шаг: выйдя замуж за бедного офицера, она лишилась солидной пенсии, что полагалась ей как вдове генерала, – генерал Керн умер в феврале 1841 года. Анне Петровне пришлось отказаться и от привычного обращения: «Ваше Превосходительство» (так согласно «Табели о рангах» именовали лиц в чинах третьего и четвертого классов), что сулило, помимо почтительности, немало выгод: к примеру, ей, как генеральше, вне очереди меняли на почтовых станциях лошадей. Кроме всего, за «своеволие» Анна лишилась отцовского расположения, а значит – финансовой поддержки и вдобавок – наследственных прав!

Александр Марков-Виноградский, второй супруг Анны Петровны. Фотография. 1850-е гг.

Но и Александр принес в жертву любви будущую офицерскую карьеру. Прослужив всего два года в армии, он принужден был выйти в отставку в чине подпоручика, чтобы иметь возможность жениться на своей «душечке»: «Благодарю тебя, Господи, за то, что я женат! Без неё, моей душечки, я бы изныл, скучая. Всё надоедает, кроме жены, и к ней одной я так привык, что она сделалась моей необходимостью! Какое счастье возвращаться домой! Как тепло, хорошо в её объятьях. Нет никого лучше, чем моя жена. Семейная жизнь, освящённая любовью, есть величайшее счастье – она уравновешивает все несчастья наши».

И как тут не вспомнить давнее пророчество поэта, оставленное им в письме к тригорской соседке Прасковье Александровне: «Правда, она (Анна Керн) ветрена, но – терпение: ешё лет двадцать – и ручаюсь Вам, она исправится!»

…Супруги перебрались на житьё в деревушку Сосницы Черниговской губернии, где числилось всего-то пятнадцать душ – «фамильное гнездо» Александра Васильевича.

Молодой муж любил свою Анну нежно и самозабвенно. Вот образец восторженного преклонения перед любимой женщиной, милый в своей безыскусности и искренности.

«У моей душечки глаза карие. Они в чудной своей красе роскошествуют на круглом личике с веснушками. Волоса этот шёлк каштановый, ласково обрисовывает его и оттеняет с особой любовью… Маленькие ушки, для которых дорогие серьги лишнее украшение, они так богаты изяществом, что залюбуешься. А носик такой чудесный, что прелесть!.. И всё это, полное чувств и утончённой гармонии, составляет личико моей прекрасной».

Александр Васильевич не перестаёт умиляться красоте своей жены: «Вечер, освещённый луною… И эти глазки блестящие – эти нежные звёздочки – отразятся в душе моей радостью. Краса их светлая заиграет во мне восторгом, так тепло от них! Их ласковый цвет, их свет нежный целуют в сердце меня своими лучами! От них так ясно в душе, при них всё живёт радостию».

К слову, Анна Петровна по-женски тщеславилась тем, что её находили похожей на прусскую королеву Луизу и что будто бы на это сходство обратил внимание сам император Александр I, очарованный красотой королевы.

Более сорока лет жизни Анны с её избранником прошли в любви и… лишениях. Порой даже «полфунта кофе» являлось для супругов некоей несбыточной мечтой. Вместе они растили единственного сына.

Анна, как не единожды признавалась, находила утешение в том, что вместе с мужем «выработала себе счастье». Вот постулаты философии бедности, коим следовали супруги!

«Бедность имеет свои радости, и нам всегда хорошо, потому что в нас много любви… может быть, при лучших обстоятельствах мы были бы менее счастливы, – размышляла она в письме к сестре мужа Елизавете Васильевне, по мужу Бакуниной. – …Мы, отчаявшись приобрести когда-нибудь материальное довольство, дорожим всяким моральным впечатлением и гоняемся за наслаждениями души и ловим каждую улыбку окружающего мира, чтоб обогатить себя счастьем духовным. Богачи никогда не бывают поэтами… Поэзия – богатство бедности» (Сентябрь 1851 г.)

«Муж сегодня поехал по своей должности на неделю, – сообщала Анна Петровна золовке в другом письме, – а может быть, и дольше. Ты не можешь себе представить, как я тоскую, когда он уезжает! Вообрази и пожури меня за то, что я сделалась необыкновенно мнительна и суеверна! я боюсь, – чего ты думала? Никогда не угадаешь! – боюсь того, что мы оба никогда ещё не были, кажется, так нежны друг к другу, так счастливы, так согласны!»

После долгих мытарств Александр Васильевич выхлопотал-таки место в Петербурге: сначала в семье князя Сергея Алексеевича Долгорукова, тайного советника и члена Государственного Совета, а затем – в Департаменте уделов. Денег вечно не хватало, и Анне Петровне приходилось подрабатывать переводами.

И только в 1855 году супруги Марковы-Виноградские перебрались в Северную столицу.

К этому времени относятся и литературные труды Анны Петровны: она пишет воспоминания о Пушкине, Дельвиге, Глинке, Мицкевиче. Вступает в переписку с Павлом Васильевичем Анненковым, биографом Пушкина, и получает от него блистательный отзыв: «Заметками этими Вы поставили себя на степень летописца известной эпохи и известного общества…»

«…Только одна умная женская рука, – уверяет её Анненков, – способна так тонко и превосходно набросать историю сношений, где чувство своего достоинства вместе с желанием нравиться и даже сердечной привязанностью, отличаются разными и всегда изящными чертами, ни разу не оскорбившими ничьего глаза и ничьего чувства…»

Как благодарен ей первый русский пушкинист за те бесценные мемуары! И даже сам, уже довольно маститый литератор, просит автограф у автора – былой пушкинской музы, ставшей при жизни легендой.

Судьба сведёт Анну Петровну ещё с одним великим человеком – Иваном Сергеевичем Тургеневым. Он побывал у неё в гостях в день именин хозяйки – 3 февраля 1864 года, о чём не преминул сообщить во Францию возлюбленной Полине Виардо: «Вечер провел у некой мадам Виноградской, в которую когда-то был влюблен Пушкин. Он написал в честь её много стихотворений, признанных одними из лучших в нашей литературе. В молодости, должно быть, она была очень хороша собой и теперь еще при всем своем добродушии (она не умна) сохранила повадки женщины, привыкшей нравиться. Письма, которые писал ей Пушкин, она хранит как святыню. Мне она показала полувыцветшую пастель, изображающую ее в 28 лет – беленькая, белокурая, с кротким личиком, с наивной грацией, с удивительным простодушием во взгляде и улыбке… немного смахивает на русскую горничную а-ля Параша. На месте Пушкина я бы не писал ей стихов».

Жёстко. Но вряд ли и Александр Сергеевич, окажись он «на месте» Тургенева, полюбил бы – да ещё столь пламенно и безответно! – отнюдь не обаятельную, хотя, безусловно, талантливую певицу Полину Виардо.

Слава Богу, Анне Петровне не довелось прочесть сей пристрастный отзыв, чуть сглаженный замечанием: «Приятное семейство, немножко даже трогательное!»

В ноябре следующего года Александр Васильевич вышел в отставку с чином коллежского асессора и весьма скромной пенсией. В Петербурге на неё было не прожить – пришлось супругам покинуть блестящую столицу.

Начались новые скитания: сельцо Сосницы, Москва, тверские поместья, Киев, Лубны…

Александр Васильевич всю жизнь вел не лишенные наблюдательности и остроумия записи: «…Лубны достойны замечания по своему древнему живописному положению и прекрасному климату. Верно, тут в древности промышляли лубом, а может, как некоторые думают, любовью, и от того и город получил свое название».

В «Записках» Маркова-Виноградского немало острот, шуточных стихов и эпиграмм, приписываемых Пушкину, кои со слов любимой «душечки» и современников поэта он добросовестно переносит в тетради. Поистине, его записки-дневники настоящий кладезь для будущих историков, ведь на старых страницах оживают воспоминания об известнейших личностях: Николае I, Крылове, Александре II, Жуковском, графе Михаиле Вильегорском, князе Сергее Долгоруковом, Филиппе Вигеле… Достало в них места и необычным свидетельствам: так, поэт Евгений Баратынский имел якобы намерение жениться на Ольге Пушкиной!

Живо и образно повествует Александр Васильевич о близких ему семействах: Полторацких, Вревских, Мамоновых, Понафидиных, Львовых, Олениных, Безобразовых…

Странствиям супругов, казалось, несть конца. Не было и своего дома – останавливались Марковы-Виноградские то у родных, то у друзей. А бедность с пугающей быстротой гналась за ними по пятам. Анна Петровна пыталась заняться переводами – такие попытки она делала прежде, еще при жизни Пушкина, обращаясь к нему за советом, – но из той затеи ничего не вышло. Дошло до того, что ей пришлось расстаться с последним сокровищем – письмами Пушкина: продать их по пяти рублей за штуку!

Надо отдать должное Алексею Вульфу, кузену и былому любовнику Анны, однажды он пришел на помощь, прислав ей сто рублей. «Бедная моя старушка прослезилась, – с умилением замечал её муж, – и поцеловала радужную бумажку, так она пришлась кстати…»

Есть в том некая странность: Александр Васильевич никогда не называл жену по имени, а только ласково, по-домашнему: «мамаша», «старушка», «голубушка моя родная», «моя милая голубушка». Престарелая «блудница» долгой страдальческой жизнью вполне искупила былые грехи.

Защитой от вечной бедности, граничившей с нищетой, служила Анне поэтическая слава, словно в утешение данная ей свыше. Екатерина Синицына, «поповна», бывшая воспитанница Павла Ивановича Вульфа, вспоминала: «Через несколько лет встретила я в Торжке у Львова А.П. Керн, уже пожилою женщиною. Тогда мне и сказали, что это героиня Пушкина – Татьяна[5].

Эти стихи, говорили мне при этом, написаны про её мужа, Керн, который был пожилой, когда женился на ней. Анна Николаевна Вульф, по моему мнению, не подходила к Татьяне, она была уже зрелая, здоровая такая, когда я её видела».

Да и сама Анна Петровна свято веровала в «родственную» сопричастность с милой Татьяной, приводя тому знакомые поэтические доводы:

«Вот те места, в 8-й главе Онегина, которые относятся к его воспоминаниям о нашей встрече у Олениных:

Памятная для «поповны» встреча состоялась в 1878 году, – именно тогда Марковы-Виноградские поселились в Торжке. Оттуда они часто наезжали в окрестные имения к друзьям и родным: в Митино, Прямухино, Василево.

«Вчера вернулись из Митина, от суеты, от беспорядка которого бежали как угорелые, – пишет в сентябре Александр Васильевич. – Несмотря на ласки, внимание и любезности милых, добрых родных, несмотря на здоровый воздух и красоту митинского парка и леса, нам тяжела митинская суетливая, рассеянная жизнь, зависящая от прислуг, гостей и разных внешних случайностей». Несладка жизнь бедных родственников!

Анна Петровна Маркова-Виноградская(Керн) в последние годы жизни. Фотография. (Из дореволюционного издания.)

Конец 1870-х гг.

Супруги прожили вместе долгие годы, терпя нужду и бедствия, но не переставая нежно любить друг друга. А судьба продолжала наносить Анне жестокие удары, будто испытывая на христианскую кротость и стойкость. Не совладав с тяжёлой болезнью, скончался у неё на руках страдалец Александр Васильевич. Последний свой день – 28 января 1879 года – он встретил в тверском имении сестры.

Вскоре Марков-Виноградский-младший извещает двоюродного дядюшку: «Многоуважаемый Алексей Николаевич! С грустью спешу уведомить, отец мой 28 генваря умер… при страшных страданиях в доме Бакуниных в селе Прямухине. После похорон я перевез старуху мать несчастную к себе в Москву – где надеюсь её кое-как устроить у себя, и где она будет доживать свой короткий, но тяжело-грустный век! Всякое участие доставит радость бедной сироте-матери, для которой утрата отца незаменима».

В Москве, в доме на Тверской-Ямской, в бедно меблированных комнатах и предстояло былой красавице Анне прожить свои последние дни. И скончалась она в том же 1879-м, недоброй памяти году…

Анне Петровне суждено было пережить обожаемого мужа всего лишь на четыре месяца. И словно ради того, чтобы однажды майским утром, незадолго до кончины, под окном своего московского дома услышать сильный шум: шестнадцать лошадей, запряженных цугом, по четыре в ряд, с грохотом тащили огромную платформу с гранитной глыбой – пьедесталом будущего памятника Пушкину. Узнав причину необычного уличного шума, Анна Петровна облегченно вздохнула: «А, наконец-то! Ну, слава Богу, давно пора!..»

Осталась жить легенда: будто бы траурный кортеж с телом Анны Керн на своем скорбном пути встретился с бронзовым памятником Пушкину, который везли на Тверской бульвар, к Страстному монастырю.

Так в последний раз они повстречались,Ничего не помня, ни о чем не печалясь.Так метель крылом своим безрассуднымОсенила их во мгновении чудном.Так метель обвенчала нежно и грозноСмертный прах старухи с бессмертной бронзой,Двух любовников страстных, отплывающих розно,Что простились рано, а встретились поздно.

Явление редкостное: и после смерти Анна Керн вдохновляла поэтов, – доказательством чему «Баллада о вечном мгновении» Павла Антокольского. Поэтическое завершение земного пути.

«Теперь уже смолкли печаль и слёзы, и любящее сердце перестало уже страдать, – сетовал князь Николай Голицын в июле 1880-го. – Помянем покойную сердечным словом, как вдохновлявшую гения-поэта, как давшую ему столько “чудных мгновений”. Она много любила, и лучшие наши таланты были у ног её. Сохраним же этому “гению чистой красоты” благодарную память за пределами его земной жизни».

Куда ж летишь прелестный Гений…

Эта строчка так и осталась в черновом автографе. «Гением чистой красоты» нарек её Александр Пушкин, – она же называла поэта «гением добра».

Последний свой приют Анна Петровна обрела на погосте сельца Прутня Тверской губернии. Из-за весенней распутицы гроб с её телом не смогли довезти до сельского кладбища в Прямухине, что под Торжком, где прежде похоронили мужа.

Памятный камень на могиле Анны Керн в Прутне, близ Торжка. Фотография автора. 2003 г.

Минет без малого полтора столетия, и безвестная прежде Прутня станет местом паломничества. Как-то спонтанно сложился странный языческий ритуал: молодожены из Торжка и окрестных сёл спешат сюда, чтобы поднять бокалы с шампанским… над могилой Анны Керн. Вот они, причуды памяти далёких потомков!

Но и Анна, прежде язычница в любовных утехах, подобно раскаявшейся Марии Магдалине, снискала себе великую и добрую память. Ранее наш современник Дмитрий Алексеевич Вульф, связанный кровным родством с Анной Керн, решил облагородить место упокоения возлюбленной поэта: над её могилой распростер свои мраморные крылья скорбный ангел. Ныне того ангела нет… За чугунной цепью лишь могильный камень с выбитыми на бронзовой его «странице» бессмертными строками:

Я помню чудное мгновенье:Передо мной явилась ты…

Мгновение – и вечность. Как близки эти, казалось бы, несоизмеримые понятия! «Образ промелькнувший перед нами, который мы видели и который не увидим больше никогда», – эти пушкинские строки обращены к красавице Анне.

«Прощайте! Сейчас ночь, и ваш образ встает передо мной, такой печальный и сладострастный: мне чудится, что я вижу ваш взгляд, ваши полуоткрытые уста. Прощайте – мне чудится, что я у ваших ног… – я отдал бы всю свою жизнь за миг действительности. Прощайте…»

Странное пушкинское – то ли признание, то ли прощание.

Анна Керн. Биографические подробности её жизни уже не столь и важны для земной женщины, обратившейся в Музу.

Среди воспетых Пушкиным счастливиц, а значит – бессмертных, есть особая каста былых богинь: увядшие красавицы оставили свои неувядаемые воспоминания.

Не так-то много тех, кто на склоне лет решились взяться за перо. Безоговорочно: пальма первенства среди мемуаристок – за Анной Керн! «Чудотворкой» или «чудотворицей» в шутку назвал её Пушкин. Но она и сотворила настоящее чудо, оставив потомкам записки, где задолго до изобретения видео, диктофона и прочих чудес техники предстаёт живой Пушкин! Слышен его вдохновенный голос и заразительный смех, зримо его присутствие…

Не зная о том и, быть может, сама того не желая, Анна Петровна оказалась причисленной к беспокойному цеху пушкинистов. Ей, избраннице, посчастливилось созерцать диво – рождение пушкинских стихов! Обладая цепкой памятью, живым умом и зорким глазом, она не поленилась перенести те впечатления на страницы «Воспоминаний».

Как-то Александр Сергеевич зорко подметил, как непросто быть автором мемуаров: «Писать свои Mémoires заманчиво и приятно. Никого так не любишь, никого так не знаешь, как самого себя. Предмет неистощимый. Но трудно. Не лгать – можно; быть искренним – невозможность физическая. Перо иногда остановится, как с разбега перед пропастью – на том, что посторонний прочёл бы равнодушно».

Анна Керн:

«Зимой 1828 года Пушкин писал Полтаву и, полный её поэтических образов и гармонических стихов, часто входил ко мне в комнату, повторяя последний, написанный им стих; так, он раз вошел, громко произнося:

Он это делал всегда, когда его занимал какой-нибудь стих, удавшийся ему, или почему-нибудь запавший ему в душу. Он, напр., в Тригорском беспрестанно повторял:

Посещая меня, он рассказывал иногда о своих беседах с друзьями и однажды, встретив у меня Дельвига с женою, передал свой разговор с Крыловым, во время которого, между прочим, был спор о том, можно ли сказать: бывывало? Кто-то заметил, что можно даже сказать бывывывало. “Очень можно, проговорил Крылов, да только этого и трезвому не выговорить!”

Рассказав это, Пушкин много шутил. Во время этих шуток ему попался под руку мой альбом – совершенный слепок с того уездной барышни альбома, который описал Пушкин в Онегине, и он стал в нем переводить французские стихи на русский язык и русские на французский.

В альбоме было написано:

Пушкин перевел:

Под какими-то весьма плохими стихами было написано: “Ecrit dans mon exil” \'7bНаписано в моем изгнании (фр.)\'7d. Пушкин приписал:

Дмитрий Николаевич Барков написал одни всем известные стихи не совсем правильно, и Пушкин вместо перевода написал следующее:

Так несколько часов было проведено среди самых живых шуток, и я никогда не забуду его игривой веселости, его детского смеха, которым оглашались в тот день мои комнаты.

В подобном расположении духа он раз пришел ко мне, и, застав меня за письмом к меньшей сестре моей в Малороссию, приписал в нем:

В этот самый день я восхищалась чтением его Цыган в Тригорском и сказала: “Вам бы следовало, однако ж, подарить мне экземпляр Цыган в воспоминание того, что вы их мне читали”. Он прислал их в тот же день, с надписью на обертке всеми буквами: Ея Превосходительству А.П. Керн от господина Пушкина, усердного ея почитателя. Трактир Демут, № 10.

Несколько дней спустя он приехал ко мне вечером и, усевшись на маленькой скамеечке (которая хранится у меня как святыня), написал на какой-то записке:

Писавши эти строки и напевая их своим звучным голосом, он при стихе:

заметил, смеясь: Разумеется, с левой, потому что ехал назад.

Как неприятно был поражён Пушкин, заехав в Голубово, псковскую усадьбу милой Зизи, к тому времени титулованной баронессы, когда вместо хрупкого прелестного создания взору его предстала… прозаическая раздобревшая барыня.

«Вревская очень добрая и милая бабёнка, но толста, как Мефодий, наш псковский архиерей. И не заметно, что она уже не брюхата: всё та же, как тогда ты её видела», – делится он впечатлениями с ревнивой Натали. Визит к баронессе состоялся в сентябре 1835-го. Ровно через год – новая встреча, о коей Пушкин извещает поэта-приятеля Языкова: «Поклон вам… от Евпраксии Николаевны, некогда полувоздушной девы, ныне дебелой жены, в пятый раз уже брюхатой, и у которой я в гостях».

Время немилосердно к женской красоте! Подобно вечно неудовлетворённому скульптору природа вносит в своё творение всё новые резкие штрихи, словно не желая понимать, что разрушает изначально прекрасный образ.

А минуло-то всего пять лет со дня замужества Евпраксии Вульф, и будто вчера Пушкин желал молодой супруге всех мыслимых благ на свете…

Эуфрозина – так, на французский манер, звали младшую сестру Анны Вульф, – отсюда и её уменьшительно-ласковые имена, позволительные лишь в домашнем кругу: Зизи и Зина.

Баронесса Евпраксия Вревская.

Художник А. Арефов-Багаев.1841 г.

Сколько минут счастья и вдохновения подарила поэту милая Зизи! В девочке-подростке с прелестным личиком и стройной фигуркой с узенькой талией проглядывала будущая красавица. О, эта осиная талия, что навек осталась запечатлённой в онегинских строфах!

За ним строй рюмок узких, длинных,Подобно талии твоей…

Но и в эпистолярном наследии поэта достало места девичьей талии.

«…На днях я мерился поясом с Евпраксией, и тальи наши нашлись одинаковы, – делится он «открытием» с братом Лёвушкой. – Следовательно из двух одно: или я имею талью 15-летней девушки, или она талью 25-летнего мужчины. Евпраксия дуется и очень мила…»

Пушкину весёло подтрунивать над трогательно наивной Зизи, – очень уж забавно она обижалась.

Зачем я ею очарован?

Будущая баронесса и мать огромного семейства, она словно примеряла на себя роль хозяйки дома, угощая гостей сваренной ею жжёнкой.

Александр Сергеевич и в жизни, и в поэзии воздал должное божественным горячим напиткам: жжёнке (готовят ее из рома или коньяка, сахара, лимона и пряностей, затем поджигают и тушат вином); пуншу (арака, чай, вода, лимонный сок, сахар смешиваются и поджигаются); глинтвейну (в красное вино добавляют пряности и ставят на огонь); грогу (в водку добавляют сахар, воду и лимонный сок) и даже гоголю-моголю (желток сбивается с сахаром и ромом). Но со жжёнкой, приготовленной изящными ручками юной тригорской барышни, ничто не могло сравниться!

Восхищения друзей брата Алексея – Николая Языкова и Пушкина, их поэтические восторги и похвалы доставляли юной Зизи немало радости.

«Сестра моя Euphrosine, бывало, заваривает всем нам после обеда жжёнку: сестра прекрасно ее варила, – много позже вспоминал Алексей Вульф, – да и Пушкин, её всегдашний и пламенный обожатель, любил, чтобы она заваривала жжёнку… и вот мы из этих самых звонких бокалов, о которых вы найдете немало упоминаний в посланиях ко мне Языкова, – сидим, беседуем да распиваем пунш. И что за речи несмолкаемые, что за звонкий смех, что за дивные стихи то того, то другого поэта сопровождали нашу дружескую пирушку!»

Жжёнке, что собственноручно варила Евпраксия Вульф, посвящен поэтический диалог друзей – Языкова и Пушкина. Ах, как сладостно вспоминал Языков о дружеских пирушках, «когда могущественный ром с плодами сладостной Мессины», вступив в союз «с вином, переработанным огнём», «лился в стаканы-исполины!».

Обычно застенчивый Языков преображался и восторженно воспевал то ли волшебный напиток, то ли его создательницу.

Какой огонь нам в душу лилиСтаканы жжёнки ромовой!Её вы сами сочиняли:Сладка она была, хмельна;Её вы сами разливали, —И горячо пилась она!..

И то юное и весёлое счастье Евпраксия Николаевна помнила до конца своих дней, бережно храня «свидетеля» и «участника» тех дружеских застолий – серебряный ковшик с длинной ручкой, коим она разливала по бокалам сладкую хмельную жжёнку.

Юная Зизи любила музицировать, извлекая нежными пальчиками из рояля звуки, что некогда снизошли на Бетховена и Шопена. Посему и удостоилась музыкального подарка Пушкина – нотного альбома с произведениями божественного Россини. Поистине, в очаровательную Зизи невозможно было не влюбиться. Не устоял и Пушкин.

Нет, эти строки-наброски вдохновлены не Евпраксией Вульф, но так легко соотносятся с её пленительным образом.

Как легка и безоблачна влюблённость поэта! Ей, Зизи, в феврале 1828-го он дарит четвёртую и пятую главы «Евгения Онегина» с красноречивой надписью: «Твоя от твоих».

Небольшое пояснение: «Твоя от Твоих Тебе приносяще о всех и за вся» произносится во время литургии, когда в алтаре начинается священное действо – возношение Святых Даров и дьякон поднимает ритуальные чашу и дискос над престолом. Теологи толкуют молитву так: «Всё, что есть на этом свете, создано Богом и принадлежит Ему. И что мы можем принести Ему в дар? Только то, что и так Его».

Но какой тайный смысл вложил Пушкин в каноническую молитву, обыграв запомнившиеся ему необычные слова и обратив их в дарственную надпись? Над расшифровкой этой краткой строчки билось не одно поколение пушкинистов.

Если о прототипе Татьяны Лариной жарко спорили современники и особенно современницы, то на образ её младшей сестры Ольги претенденток почти не было. Так легко поддаться соблазну: милая и легкомысленная героиня словно списана с Евпраксии Вульф! Или, вернее, она даровала Ольге и свой чарующий облик, и весёлый беззаботный характер.

Пушкин в Тригорском. (Силуэты.) Художник Н.Ильин. 1936 г.

А вот и Алексей Вульф (не без фамильной гордости!) доверяет суждения дневнику: «…Любезные мои сестрицы суть образцы его (Пушкина) деревенских барышень, и чуть не Татьяна ли одна из них».

Но пушкинист Анненков безапелляционен: «Две старшие дочери г-жи Осиповой от первого мужа – Анна и Евпраксия Николаевны Вульф – составляли два противоположные типа, отражение которых в Татьяне и Ольге “Онегина” не подлежит сомнению, хотя последние не носят на себе по действию творческой силы ни малейшего признака портретов с натуры, а возведены в общие типы русских женщин той эпохи».

Так ли безоговорочно это суждение? К слову, и «общие типы» имеют свою первооснову, а расплывчатые умозрительные видения не могут вдохновить настоящего художника.

Да и сам Пушкин, словно раззадоривая будущих биографов, хранил глухое молчание на сей счёт, позволяя каждой из возможных претенденток ощутить себя то верной Татьяной, то ветреной Ольгой.

Внушить к себе любовь Пушкин умел. И юная Евпраксия не избежала тех чар. Как развивались их отношения: была ли то мимолетная влюблённость или яркий, но краткий роман? – никому не дано знать. Нет ни писем, ни откровений.

Можно судить лишь по впечатлениям Алексея Вульфа, зорко подмечавшего все изменения в жизни младшей сестры. «У неё было расслабление во всех движениях, которое её почитатели назвали бы прелестной томностью, – мне это показалось похожим на положение Лизы, на страдание от не совсем счастливой любви, в чем, я, кажется, не ошибся».

Тогда, осенью 1828 года, в Малинниках, старший брат угадывал виновника перемен в поведении сестры, – по его мнению, «её молодое воображение вскружено неотразимым Мефистофелем». И неслучайно Алексей Вульф сравнивал Евпраксию с кузиной Лизой Полторацкой, страдавшей от его продуманно-изощрённой «системы» обольщения. К слову, младшей сестры другой возлюбленной Алексея – Анны Керн.

Да ещё Екатерина Синицына, «поповна», в конце 1880-х (к тому времени уже старушка) оставила свои безыскусные, а потому достойные веры воспоминания. Вероятно, домашний бал, который она со всеми подробностями сохранила в памяти, прошёл в сельце Павловском в январе 1829 года: «Когда вслед за этим мы пошли к обеду, Александр Сергеевич предложил одну руку мне, а другую дочери Прасковьи Александровны, Евпраксии Николаевне, бывшей в одних летах со мной; так и отвел нас к столу. За столом он сел между нами и угощал с одинаковой ласковостью как меня, так и её. Когда вечером начались танцы, то он стал танцевать с нами по очереди, – протанцует с ней, потом со мной и т. д. Осипова рассердилась и уехала. Евпраксия Николаевна почему-то в этот день ходила с заплаканными глазами. Может быть, и потому, что Александр Сергеевич вынес портрет какой-то женщины и восхвалял её за красоту, все рассматривали его и хвалили. Может быть, и это тронуло её, – она на него все глаза проглядела».

Кто она, та красавица на портрете, заставившая пролить слёзы ревности милой Зизи – графиня Воронцова, Каролина Собаньская или (но это почти невероятное предположение!) Натали Гончарова? Вряд ли поэт мог иметь портрет московской красавицы, едва только познакомившись с ней.

А гнев матушки Евпраксии легко объясним: ей претило, что Пушкин будто уравнивал в правах её барышню-дочь с неродовитой «поповной», не обделяя ни одну, ни другую своим драгоценным вниманием.

Уже летом следующего года женская половина тригорского дома живо обсуждала появление нового лица – поклонника Зизи и претендента на её руку барона Бориса Вревского.

Борис Александрович был отпрыском, к несчастью незаконным, знатного княжеского рода. Его отец блистательный князь Александр Куракин (сенатор, вице-канцлер, он в детстве воспитывался с будущим императором Павлом, окончил Лейденский университет, достиг успехов на политическом поприще, став чрезвычайным послом в Вене и Париже) дал побочному сыну фамилию по названию родового сельца Вревское. Он же исхлопотал у австрийского императора для сына и титул барона.

Родившийся в Париже Борис Вревский был образован (за его плечами – Благородный пансион при Санкт-Петербургском университете, где юный барон постигал науки на одном курсе с Львом Пушкиным), учтив, обладал хорошими манерами. Вдобавок ко всему, владея псковским имением Голубово, числился соседом семейства Осиповых-Вульф.

Так что Прасковьей Александровной выбор был сделан в пользу титулованного соседа, поручика в отставке лейб-гвардии Измайловского полка. Похоже, что именно ей, а не простодушной Зизи, покорившейся желанию матери.

«Теперь ты можешь наверное приехать в сентябре и вероятно найдешь меня замужем, потому что Борис торопит маменьку и никак долее июля не хочет ждать свадьбы, – как-то совсем нерадостно признается Евпраксия брату Алексею. – Маменька хлопочет. Бедная! Ей хотелось бы все моё приданое прежде приготовить, но это будет теперь невозможно. Мне досадно, что моя свадьба ей так много хлопот наделает: я бы желала, чтоб все эти приготовления делали удовольствие, а не огорчали бы её. Это дурное предвестие моему супружеству! Видно мне не суждено знать, что такое земное счастие… Теперь я прощаюсь с приятными воспоминаниями и верю Пушкину, что все, что пройдет, то будет мило, – теперь я привыкла немного слушать, когда назначают день моей свадьбы, а прежде мне так было грустно об ней слышать, что я насилу могла скрывать свои чувства».

Тем днём, к коему столь жертвенно готовила себя бедная невеста, утешаясь чудесными пушкинскими стихами, стало 8 июля 1831 года.

Так уж случилось, что почти одновременно, в одном и том же году, произошли великие изменения в жизни поэта и в судьбе Евпраксии Вульф.

Пушкин, познавший уже радость супружества, поздравляет милую Зизи с замужеством, столь важной переменой в её жизни. Из Царского Села, где поселился с молодой женой поэт, летят в Тригорское его хозяйке Прасковье Осиповне проникновенные строки: «…Сударыня я поздравляю вас письменно и желаю м-ль Евпраксии всего доступного на земле счастья, которого столь достойно такое благородное и нежное существо».

Почти никто не знал, что незадолго до замужества Зизи тихая драма разыгралась в семье поэта: сердце юной супруги терзали первые муки ревности. Как страшилась Натали своей, как ей мнилось, соперницы, прелестной соседки мужа! И известные строчки в «Евгении Онегине», посвящённые мадемуазель Евпраксии, только усиливали её страхи и сомнения.

Легко домыслить, как Пушкин успокаивал свою Наташу, объясняя ей иной, скрытый смысл тех поэтических строк: пьян в те годы он бывал вовсе не от любви к милой соседке, а всего лишь от превосходной жжёнки, что так искусно варила она.

Ведомо было о душевных терзаниях Натали и Анне Вульф. Она, сама безответно влюблённая в поэта, самоотверженно ринулась на защиту младшей сестры. «Как вздумалось вам ревновать мою сестру, дорогой друг мой? – увещевала Анна молодую супругу поэта. – Если бы даже муж ваш и действительно любил сестру, как вам угодно непременно думать, – настоящая минута не смывает ли всё прошлое, которое теперь становится тенью, вызываемой одним воображением и оставляющей после себя менее следов, чем сон. Но вы – вы владеете действительностью, и всё будущее только перед вами».

Баронесса Евпраксия Вревская. Фотография. Конец 1870-х – начало 1880-х гг.

И хоть сама Анна страстно любила Пушкина и до последних дней свято хранила воспоминания о днях, когда ещё жива была надежда на ответное чувство, нашла в себе силы утешить бедную Натали. Несчастной Анне легко дались нужные слова – она перестрадала их долгими бессонными ночами.

Натали ей ответила. Но вот что? Письмо её неизвестно.

…И Наталия Николаевна, и Евпраксия Николаевна с завидным постоянством рожали детей. И делали то на удивление почти синхронно: в мае 1832-го в семействе Пушкиных родилась дочь Мария, а у супругов Вревских – первенец Александр, к несчастью умерший в младенчестве.

Летом 1833-го у Пушкиных появился сын Александр, а у Евпраксии – дочь Мария. Весной 1834-го семейство Вревских пополнилось ещё одним сыном, названным Александром.

И жизнь могущая даётИ пышный цвет, и сладкий плод.

В начале следующего года Евпраксия, в ожидании нового чада, встретилась с Пушкиным в Петербурге. Поэт хоть и был поражён, увидев некогда хрупкую «полувоздушную» Зизи, сохранил предельную деликатность. О чём сама Евпраксия Николаевна доверительно сообщала супругу: «Поэт находит, что я нисколько не изменилась фигурою, и что, несмотря на мою беременность, он меня любит всегда. Он меня спросил, примем ли мы его, если он приедет в Голубово; я ему ответила, что очень на него сердита: какого он об нас мнения, если задает мне подобный вопрос!..» Тогда же она шутя напророчила Пушкину, что и у него в скором будущем ожидается пополнение в семье.

Сбылось: в 1835 году у четы Вревских появился на свет Николай, у Пушкиных – сын Григорий!

Новый, 1836-й принёс каждому семейству по дочери: Вревским – Прасковью, Пушкиным – Наталью. На том негласное «соревнование» двух дам закончилось. Далее Евпраксия Вревская произвела на свет ещё восемь маленьких баронов и баронесс.

Из всех детей плодовитой Евпраксии Николаевны сын Александр Вревский (не в честь ли обожаемого ею Пушкина получивший имя?!) достиг больших успехов на жизненном поприще, став генерал-губернатором обширного Туркестанского края.

История сохранила имя и сына прославленного генерал-губернатора – барона Павла Вревского. Именно ему, любимому внуку, завещала Евпраксия Николаевна фамильные раритеты, связанные с памятью первого поэта России. Позднее, уже после кончины бабушки-баронессы, Павел Александрович передал их в Санкт-Петербург, в Пушкинский Дом.

Любопытна история одной книги из собрания Вревских. Это томик «Евгения Онегина» с красным кожаным корешком, без обложки, изданный в 1833 году. Дарственная пушкинская надпись, сделанная карандашом, почти стёрта: «Баронессе Евпраксии Николаевне Вревской. 22 сент 1835 Михайловское». На листе перед шмуцтитулом баронесса подписала по-французски: «Подарено моему дорогому Павлу на память о его посещении Голубова 3 января 1877 г. его бабушкой Е. Вревской». Вверху надписи Павел Александрович сделал пометку: «Прошу не стирать карандаш, ибо это почерк поэта А.С. Пушкина».

Как знать, не вспоминались ли баронессе на закате жизни эти весёлые и мудрые пушкинские строки?

Придёт, придёт и наше время,И наши внуки в добрый часИз мира вытеснят и нас!

Внуков у Евпраксии Николаевны, как и детей, было превеликое множество. Но, пожалуй, лишь барон Павел Вревский оказался достойным доверия милой бабушки, воспетой русским гением.

В хронике пушкинских дней баронессе Вревской уготована особая роль: она единственная, кто удостоилась быть посвящённой в тайну предстоящей дуэли поэта. Единственная, с кем в свои последние дни был предельно откровенен Пушкин.

Евпраксия Николаевна виделась с ним часто. Она приехала в Петербург к деверю, барону Степану Вревскому, и остановилась в его доме на Васильевском острове. Туда же, вечером 26 января 1837 года, накануне поединка, направился и Пушкин, – в те январские дни он нередко бывал у баронессы. В другом доме, что на набережной Мойки, уже накрывали стол, но беззаботно, как прежде, обедать с женой, детьми и свояченицами в тот ещё мирный вечер поэт не мог. Он желал выговориться, излить сердечную тревогу милой Зизи – ей одной Пушкин мог довериться свободно, без страха огласки. И объясниться в преддверии рокового дня…

«Евпраксия была с Александром Сергеевичем все последние дни его жизни, – сообщал сестре поэта её муж барон Вревский. – Она находит, что он счастлив, что избавлен от тех душевных страданий, которые так ужасно его мучили последнее время его существования».

Канун дуэли. О чём говорил Пушкин с Евпраксией январским вечером в доме на Васильевском острове, и могла ли та отговорить поэта от пагубного шага? Да, она пыталась предостеречь Пушкина, страша его возможным сиротством малых детей и горькой участью будущей вдовы. Он же отвечал, что Государь не оставит его семью без попечения. И приводил столь убедительные доводы, поведал такие ужасающие следствия той адской тайной игры, – где его честь и честь жены могли быть попраны самым безжалостным образом и в которую, как в водоворот, он был втянут, – что Евпраксия Николаевна растерялась и испугалась…

Вернувшись из Петербурга в Тригорское, уже после злосчастного поединка, баронесса в подробностях передала матери свой последний разговор с Пушкиным.

«Я почти рада, что вы не слыхали того, что говорил он перед роковым днём моей Евпраксии, которую он любил, как нежный брат, и открыл ей свое сердце, – свидетельствовала Прасковья Александровна. – Моё замирает при воспоминании всего услышанного. – Она знала, что он будет стреляться! И не умела его от того отвлечь!»

Даже по этому отрывку из письма хозяйки Тригорского к Александру Тургеневу можно судить, какие страсти бушевали в сердце поэта и хранительницей каких страшных секретов оказалась её дочь!

Отношения Евпраксии Вревской с Натали Пушкиной не задались с самого начала, да и трудно требовать того от женщин, раздираемых ревностью и обидами.

Вот, узнав о желании вдовы поэта посетить могилу Пушкина, Евпраксия Николаевна негодует, как эта женщина, пусть косвенно, но причастная к гибели любимца России, смеет даже думать о приезде в эти святые места?! «Она просит у маменьки разрешения приехать отдать последний долг бедному Пушкину, – пишет она брату Алексею в апреле 1837 года. И раздражённо восклицает: – Какова?»

В свою очередь, и у Наталии Николаевны были к ней вполне обоснованные претензии: почему баронесса Вревская, зная о предстоящей дуэли, не пожелала предупредить её, жену, о грозящей опасности?! И не ложится ли зловещим образом вина за гибель Пушкина на баронессу?

Баронесса Евпраксия Вревская.

Рисунок-шарж Н.Н. Фризенгоф. Август 1841 г.

Обе искренне не желали понять друг друга, и у каждой было достаточно оснований для смертельных обид.

И всё же Евпраксия Николаевна несколько смягчилась по отношению к былой сопернице. В августе 1841 года она принимает Наталию Николаевну вместе с детьми у маменьки, в родном тригорском доме. И опять, как в случае с Анной Вульф, приятельница вдовы поэта Наталия Фризенгоф, рисуя портреты обитательниц дома, не поскупилась придать желчный комизм образу баронессы Вревской, – та предстаёт на рисунках оплывшей и жеманной барыней.

Безобидные на первый взгляд портреты-шаржи, – но так и сквозит в них насмешка и открытая неприязнь! – донесли отнюдь не дружественную атмосферу той встречи: противостояние былых муз поэта не завершилось с его уходом. Но жизнь, великая устроительница судеб, развела их дальнейшие пути…

Евпраксия Николаевна тихо и красиво старела в окружении детей и внуков, сохраняя приятные глазу черты. На поздних фотографиях она выглядит добродушной, умиротворённой и все ещё не растерявшей привычку нравиться. Баронесса счастлива и покойна. И чуть загадочна – в своем долгом безбедном супружестве она словно берегла некую тайну.

Напоследок судьба будто потешила её женское самолюбие: Евпраксии Николаевне довелось стать свидетельницей небывалого торжества – в июне 1880 года над московской Страстной площадью вознёсся бронзовый Пушкин. А она помнила прикосновения его тёплых, живых, а не бронзовых губ и рук. И как память о кратком юном счастье хранила заветные стихи и послания поэта.

Баронесса Евпраксия Вревская. Фотографии.

Конец 1870-х – начало 1880-х гг.

Поверим семейной легенде: Евпраксия Николаевна и в замужестве, не убоявшись возможной ревности супруга, берегла письма Пушкина, не желая с ними расставаться. (Важно помнить, барон Борис Вревский сумел сохранить приятельские отношения с Александром Сергеевичем, глубоко почитая его гений!) И всё же письма исчезли.

Нет, она не сожгла их, подобно старшей сестре Анне. Но перед смертью, в марте 1883-го, передав дочери Софье большую пачку писем Пушкина, взяла с неё слово: не отдавать их никому, ни под каким предлогом. Видимо, было в тех посланиях нечто большее, чем светские любезности, очень сокровенное, что баронессе Вревской, уже прощавшейся с жизнью, не хотелось предавать огласке.

О неизвестных пушкинских письмах к Евпраксии Николаевне стало известно. К Софье Борисовне, её дочери, зачастили тогда учёные мужи, убеждая наследницу продать либо передать им эпистолярное наследие великого поэта. Казалось, ещё немного, и престарелая баронесса уступит велеречивым уговорам. «Я чувствовала, что решение моё слабеет. И вот, чтоб не поддаться окончательно их уговорам и не нарушить воли матери, я предала всю пачку писем сожжению», – так на склоне лет Софья Борисовна, последняя владелица родовых усадеб: Тригорского и Голубова, объясняла домашнему врачу решение сжечь письма поэта.

Не было на беду того златоуста, кто убедил бы баронессу Софью Вревскую нарушить материнское слово, свершив подвиг непослушания во имя самого Пушкина! И всех поклонников русского гения, настоящих и будущих. И тогда неведомый пласт пушкинских чувств, разноцветье его поэтических слов сбереглись бы для нас.

Горят ли рукописи? Классик двадцатого столетия Михаил Булгаков утверждал, что нет. А вот письма горят, и горят очень жарко.

1825

В январе нового, 1829-го в Старицах царило веселье – давали святочные балы. И Александр Сергеевич не обошел их вниманием: с удовольствием танцевал, не скупился на комплименты уездным барышням и усердно ухаживал за синеглазой Катенькой Вельяшевой, дочерью местного исправника.

В его доме гремел бал. Старицкие барышни как завороженные не спускали глаз с необычного гостя, следя за каждым его движением. Поэт блистал остроумием, был ловок и весел.

Екатерина Синицына, дочь священника, в девичестве Смирнова, – та самая, которую Пушкин величал то «поповной», то «Клариссой», – впервые увидела знаменитого поэта: «Показался он мне иностранцем, танцует, ходит как-то по-особому, как-то особенно легко, как будто летает; весь какой-то воздушный, с большими ногтями на руках. “Это не русский?” – спросила я у матери Вельяшева, Катерины Петровны. “Ах, матушка! Это Пушкин, сочинитель, прекрасные стихи пишет”, – отвечала она. Здесь мне не пришлось познакомиться с Александром Сергеевичем. Заметила я только, что Пушкин с другим молодым человеком постоянно вертелись около Катерины Васильевны Вельяшевой. Она была очень миленькая девушка; особенно чудные у ней были глаза».

Катенька на пороге своей шестнадцатой весны – о как любил этот девичий возраст Пушкин! – была чудо как хороша.

И приятель поэта Алексей Вульф, прибыв прежде в Старицу, тотчас приметил юную кузину, сразившую воображение искушенного ловеласа: «Здесь я нашёл две молодых красавицы: Катиньку Вельяшеву, мою двоюродную сестру, в один год, который я её не видал, из 14-летнего ребенка расцветшую прекрасною девушкою, лицом, хотя не красавицею, но стройною, увлекательною в каждом движении, прелестною, как непорочность, милую и добродушную, как её лета. Другая… Первые два дня я провел очень приятно, слегка волочившись за двумя красавицами».

И вновь откровения Вульфа, восхищенного прелестной кузиной: «…Она очень стройна и имеет много приятного во всех своих движениях и обращении. Мне бы очень приятно было ей понравиться».

Катенька Вельяшева. Рисунок А.С. Пушкина на рукописном листе «Романа в письмах». Октябрь – ноябрь 1829 г.

Мечтание почти несбыточное, – слава девичьего соблазнителя уже летела по старицким весям. Как подмечала «поповна», близкие боялись оставлять Катеньку «наедине с Алексеем Николаевичем Вульфом, который любил влюблять в себя молоденьких барышень и мучить их».

Дом в Старице, где зимой 1829 года Пушкин веселился на святочном балу. Фотография автора. 2019 г. Публикуется впервые

На том святочном балу Вульф усердно добивался благосклонности девушки, заручившись поддержкой Пушкина, чей «светский блестящий ум очень приятен в обществе, особенно женском». «С ним я заключил оборонительный и наступательный союз против красавиц, отчего его и прозвали сестры Мефистофелем, а меня Фаустом. Но Гретхен (Катенька Вельяшева), несмотря ни на советы Мефистофеля, ни на волокитство Фауста, осталась холодною: все старания были напрасны».

И старик Гёте принят был «союзником» в ту давнюю любовную игру: Катенька Вельяшева «примерила» на себя образ Гретхен, Пушкин – Мефистофеля, Алексей Вульф – Фауста. «Героиня», однако ж, проявила завидную стойкость, нарушив тем классический сюжет. Осталось лишь «удовольствие бесить Ивана Петровича» Вульфа, влюблённого в Катеньку. Тридцатилетний владелец окрестного сельца, он давно и трогательно ухаживал за Катенькой: днями напролет сиживал подле юной барышни, держа ее маленькую ручку в своей, шепча нежности… И вдруг, нарушив его блаженство, явились дерзкие соперники, «образ мыслей» коих он посчитал «американским».

Но события разворачивались не в далёкой Америке, а в забытой Богом тверской глубинке. И радости здесь были свои, безыскусные: катания на санях с бутылками шампанского, «которые морозили, держа на коленях», поездки в Свято-Успенский монастырь и окрестные деревушки, домашние балы и праздники. Но пришёл конец и деревенскому веселью.

На обратном пути из Старицы в Петербург (поистине, дорожная муза была благосклонна к страннику-поэту – не изведать, сколь много вдохновенных строк родилось под цокот лошадиных копыт и перестук колес) Пушкин сочинил игривое посвящение милой Катеньке.

В Петербург Пушкин возвращался с Алексеем Вульфом, и некоторые стихотворные строки приятели, забавляясь, сочиняли вместе. Поэт в «авторстве» «любезному Ловласу Николаевичу» не отказывал. «…Дорогою говорили про современные отечественные события, про литературу, про женщин, про любовь и прочее, – вспоминал о той поездке Алексей Николаевич. – Пушкин говорит очень хорошо, пылкий, проницательный ум его обнимает быстро предметы. Нравы людей узнает он чрезвычайно быстро. Женщин же он знает, как никто…»

Катенька Вельяшева. Рисунок А.С. Пушкина на черновике стихотворения «Подъезжая под Ижоры». Октябрь – ноябрь 1829 г.

Как ни странно, но обещание вернуться «по прежню следу» Пушкин исполнил до означенного срока – в октябре он вновь в знакомых краях!

Одним из первых, кто имел радость прочесть посвящение юной племяннице, стал добрейший Павел Иванович Вульф, приложивший руку к созданию «дорожного» шедевра.

«Павел Иванович стихотворствует с отличным успехом, – сообщает приятелю Пушкин. – На днях исправил он наши общие стихи следующим образом:

Подъезжая под ИжорыЯ взглянул на небесаИ воспомнил ваши взоры,Ваши синие глаза».

И добавляет: «Не правда ли, что это очень мило».

Не забыт и сам адресат – Катенька Вельяшева, с коей Пушкин уже успел повидаться: «Гретхен хорошеет и час от часу делается невиннее…» Ревнивая Анна Николаевна, – ведь они вместе сочиняют послание брату Алексею, – согласиться с тем замечанием не желает.

Не только в стихах, но и в прозе запечатлена «младая грация»: образ Машеньки, одной из героинь пушкинского «Романа в письмах», задуманном и начатом в тверском краю, как полагают, восходит к Катеньке Вельяшевой. Весьма схожий портрет: «Стройная, меланхолическая девушка лет семнадцати, воспитанная на романах и на чистом воздухе».

О ней же: «Маша хорошо знает русскую литературу – вообще здесь более занимаются словесностию, чем в Петербурге… Теперь я понимаю, за что Вяземский и Пушкин так любят уездных барышень. Они их истинная публика».

Уездная барышня, выросшая «под яблонями и между скирдами», взлелеянная «нянюшками и природой». Она из тех, полагает герой повести, кто «гораздо милее наших однообразных красавиц, которые до свадьбы придерживаются мнения своих матерей, а там – мнения своих мужьев».

Наталья Ивановна Вельяшева, урожденная Вульф, мать Катеньки.

Фотография из фамильного альбома Д.А. Вульфа. Первая половина 1850-х гг. Публикуется впервые.

И еще одно тайное упоминание о Катеньке Вельяшевой, скрытое за инициалами, не ускользнуло от пристального взора пушкинистов: «Танцевали до пяти часов. К.В. была одета очень просто; белое креповое платьице, даже без гирлянды…»

Но не явилась бы на свет милая барышня, не будь другого романа, семейного. Вот как о том вспоминала кузина Катеньки Анна Керн: «Помню, как бабушка Анна Фёдоровна (А.Ф. Вульф, урожденная Муравьева. – Л.Ч.) долго не соглашалась на брак своей дочери Наталии Ивановны с Василием Ивановичем Вельяшевым, добрейшим человеком, но игроком, получившим из-за карт большую неприятность, как, согласившись потом по убеждению сыновей, устроила парадный сговор… пригласила гостей, и когда все уселись и Василий Иванович подошел к ней, она взяла руку дочери, положила её в руку жениха и торжественно сказала: “Василий Иванович, примите руку моей дочери…” Потом быстро ушла, сказав дочери тихо: “Твоя свадьба – мой гроб”… После этого она скоро умерла. Наталия Ивановна и Василий Иванович были очень добры, любили друг друга и были счастливы, хотя он и разорился от карт, но жена всё ему прощала».

В архиве столетнего москвича Дмитрия Алексеевича Вульфа мне довелось видеть фотографию его родственницы Наталии Вельяшевой, урожденной Вульф: на ней пожилая дама в чепце и с кроткой полуулыбкой. Неизвестный прежде снимок (а ведь он интересен уже тем, что вызволяет из небытия ещё один образ, знакомый Пушкину!) сделан незадолго до кончины Наталии Ивановны в 1855 году. В семейном альбоме хранилась и фотография Анны Вульф. Её облик известен прежде лишь по портретным наброскам, сделанным рукой Пушкина. А живописный портрет Анны Вульф, случайно обнаруженный в одном из антикварных московских магазинов, увы, всего лишь… предполагаемый: работа французского миниатюриста Э. Мартена именовалась как «Портрет неизвестной в вишнёвом платье». В каталоге «Портретная миниатюра XVIII–XIX веков» из собрания пушкинского музея на Пречистенке значится: «Атрибутирован М.Ю. Барановской как портрет Анны Николаевны Вульф, тригорской знакомой А.С. Пушкина. Отсутствие других её изображений делает атрибуцию спорной».

Александр Васильевич Вельяшев, брат Катеньки.

Художник П. Соколов. 1847 г.

Так что фотографии из архива наследника исторической фамилии не просто редчайшие, – уникальные!

…Упокоилась Наталия Ивановна Вельяшева вместе с супругом, пережившим её всего на год, на родовом погосте, что на берегу тихой Тьмы, под покровом храма Успения Божьей Матери. На надгробных плитах начертана трогательная эпитафия: «Здесь погребены два друга, два нежнейших родителя».

В счастливом супружестве родились сыновья: Александр, Иван, Николай, Павел, Пётр и единственная дочь Екатерина…

Один из братьев – ротмистр лейб-гвардии Уланского полка Александр Вельяшев. Сделал блестящую военную карьеру, за «отличную, усердную и ревностную службу» был пожалован многими орденами и золотой саблей с надписью «За храбрость». Но не ратные заслуги оставили память о нём в потомстве. Вот любопытная надпись, начертанная старинным слогом на обороте портрета: «Александр Васильевич Вельяшев. Тверской помещик, женатый на П.Н. Рюминой и погребенный с нею в Новодевичьем Московском монастыре. Родственник пушкинских Вульфов, брат Вельяшевой (в замужестве Жандр), которой посвящены стихи Пушкина: “Подъезжая под Ижоры, я взглянул на небеса, и я воспомнил Ваши взоры, Ваши синие глаза”».

Стихотворные строчки явно записаны по памяти и потому неточны. Важно, что стихи эти, бывшие на слуху у многих поколений Вульфов, Жандров, Вельяшевых, обратились семейным достоянием. Скромная Катенька, не свершившая заслуг перед Отечеством, прославила и уберегла от забвения весь свой род: бабушек, родителей, братьев…

И последнее упоминание о милой красавице – в письме Пушкина. В последний же его приезд на берега тихой Тьмы.

Летом 1833-го после долгих хлопот Пушкин отправляется на Урал, по следам самозванца Пугачева. По пути в Москву решает заехать в знакомое тверское сельцо. Правда, мысль та приходит поэту не вдруг, его попутчик Алексей Вульф свидетельствует: «В начале августа Александр Сергеевич и я поехали вместе и доехали до Торжка, в Торжке разъехались. Я поехал в свою деревню, а он с каким-то приятелем, чуть ли не к Вульфам».

Отсюда летит письмо к жене в Петербург, на дачу Миллера, что на Чёрной речке: «Ты не угадаешь, мой ангел, откуда я к тебе пишу: из Павловска, между Берновым и Малинников, о которых, вероятно, я тебе много рассказывал. Вчера, своротя на проселочную дорогу к Яропольцу, узнаю с удовольствием, что проеду мимо Вульфовых поместий, и решился их посетить. В 8 часов вечера приехал я к доброму моему Павлу Ивановичу, который обрадовался мне, как родному. Здесь я нашел большую перемену. Назад тому 5 лет Павловское, Малинники и Берново наполнены были уланами и барышнями; но уланы переведены, а барышни разъехались; из старых моих приятельниц нашел я одну белую кобылу, на которой и съездил в Малинники; но и та уж подо мною не пляшет, не бесится, а в Малинниках вместо всех Анет, Евпраксий, Саш, Маш etc. живёт управитель Парасковии Александровны, Рейхман, который поподчивал меня шнапсом. Вельяшева, мною некогда воспетая, живет здесь в соседстве. Но я к ней не поеду, зная, что тебе было бы это не по сердцу».

Катенька Вельяшева. Рисунок А.С. Пушкина на черновике письма к А.Х. Бенкендорфу. Август 1828 г.

Где же это, «в соседстве»? Катенька Вельяшева могла жить тогда с родителями в усадьбе Марицыно, близкой от Малинников. Место то почиталось в высшей степени романтичным: господский дом стоял на высоком правом берегу Тьмы, откуда открывался чудесный вид на окрестные дали.

Неподалеку находилась и другая не менее живописная усадьба Вельяшевых с поэтическим названием Васильки. В уездных ведомостях за 1828 год дана сухая канцелярская справка: «Сельцо Васильки… в нем жительствует помещик штаб-ротмистр Василий Иванович Вельяшев, у него в семействе: 1 двор, 4 мужеска пола 4 женска. При нем дворовых людей: 27 мужеска пола 30 женска».

А на исходе двадцатого века от Васильков остались лишь заросшие руины барского дома, конный двор да парк с аллеей из вековых лип.

Живёт версия, особо близкая сердцам старичан: Пушкин не сдержал-таки обещания и навестил Катеньку!

Но красоты воспоминаньеНам сердце трогает тайком…

Но доказательства? Кроме поэтических. Хоть и расплывчатые, но они есть. Дочь воспетой красавицы Варвара Жандр, дожившая девицей до 1907 года, уверяла (со слов матери), что Пушкин неоднократно гостил в их семействе: не только в Старице, но и в усадьбе. Воспоминания те, давным-давно напечатанные в местной газете, давно и утеряны.

А вот хроника тех дней восстановлена чуть ли не по часам. Приехав в Павловское воскресным вечером 20 августа, поэт на следующий день побывал в Малинниках, о чем известил жену. Гипотеза смелая: в понедельник, по возвращении Пушкина, Павел Иванович уговорил-таки его навестить племянницу Катеньку, жившую по соседству. По всей вероятности, радушный хозяин желал показать Пушкину другую свою усадьбу – в то время Марицыно числилось за Павлом Вульфом. (Много позже оно вкупе с другой деревенькой перейдет «в вечное и потомственное владение» к «гвардии поручику» Николаю Вельяшеву, крестному сыну Фредерики, супруги Павла Вульфа и «гвардии капитанше» Екатерине Жандр.) Нелишне вспомнить, что Павел Иванович, по словам его воспитанницы-поповны, считал визиты Пушкина «за большое удовольствие и честь для себя».

Итак, погостив утром в Марицыне либо в Васильках, приятели вернулись в Павловское. Откуда после полудня поэт и продолжил далее путь.

Дотошным исследователям не даёт покоя вопрос: почему Пушкин, выехав из Павловского во вторник утром, как то принято считать, достиг Яропольца лишь поздним вечером в среду?

В «Летописи жизни и творчества» поэта тот «спорный» день означен так: «Август, 22. Вторник. Пушкин уезжает из Павловского в Ярополец. Он собирался выехать “чем свет”, но, вероятно, задержался, так как в Ярополец приехал лишь 23-го к вечеру».

Что могло задержать его в том недолгом пути? Уж не визит ли (к слову, вполне дружеский) к Катеньке Вельяшевой?!

Никогда более поэт не обмолвился о синеглазой красавице. Зато Алексей Вульф зорко следил за судьбой кузины: в апреле 1834-го Катенька Вельяшева сменила свою девичью фамилию, обвенчавшись с Александром Жандром. Летом того года он видел «молодых» Жандров, приехавших из Твери. Алексей Николаевич пристрастен: «…Об них скажу только, что Катенька дурнеет, а муж её страсть имеет особенную ездить на ко́злах и неприлично ревнив».

Нет, недаром стоял в Торжке полк бравых улан. Один из них – боевой офицер Жандр – и стал избранником Катеньки. Известен его послужной список: из Пажеского корпуса выпущен корнетом в 1829 году в лейб-гвардии Уланский полк. Участвовал в Польской кампании, попал в плен и освобожден. После семилетней службы во Владимирском уланском полку (с февраля 1832-го) переведен в лейб-гвардии Конно-гренадерский полк, из него, уже полковником, – в Ямбургский уланский полк. С апреля 1856-го – командует Новотроицко-Екатеринославским кирасирским полком, а в январе 1861 года выходит в отставку в завидном чине генерал-майора.

Екатерина Васильевна Жандр, урожденная Вельяшева.

Фотография

Так что Екатерине Васильевне всего несколько лет, – она умерла в один год с мужем, – суждено было величаться генеральшей. В феврале скорбного 1865-го ей должно было сравняться пятьдесят два года… Однако на фотографии, вероятно последней, она предстает старушкой в домашнем полосатом платье и кружевном чепце.

О жизни Екатерины Жандр свидетельств почти не осталось. «Вообрази мое удивление и радость увидеть Катиньку Жандр, – восторженно восклицала Анна Вульф в письме к брату. – Я села возле неё, и так мы пробыли весь вечер вместе. Она, мне кажется, почти совсем не переменилась и, кажется, очень довольна своей судьбой, чему я очень рада».

Встреча та случилась летом 1836 года во время праздничного фейерверка в Красном Селе, под Петербургом. К тому времени Екатерина Васильевна растила свою годовалую Вареньку и, верно, была по-матерински счастлива.

Ещё одна загадка связана с её именем. Когда впервые поэт встретил Катеньку Вельяшеву?

Ответ в дневнике, коему исправно доверяла мысли и чувства Варвара Черкашенинова, занося на его страницы все значимые события в своей девичьей жизни. Жила она в сельце Сверчкове, что в шестнадцати верстах от Малинников, и была близко знакома с семейством Осиповых-Вульф.

По традиции пушкинисты с недоверием относятся к её свидетельствам. Ведь сам дневник – документ пушкинской эпохи, бывший экспонатом Старицкого краеведческого музея, сгорел в пламени минувшей войны. Остались лишь выписки из него, сделанные чьей-то заботливой рукой, – и умысла фальсификации в том не усмотреть. Так вот 23 ноября 1828 года Варвара Васильевна помечает: «День назад я с Катей была в Малинниках… Собралось много барышень из соседних деревень… В центре этого общества находился Александр Сергеевич. Я не сводила с него глаз, пока сестра Катя толкнула меня локтём».

Среди гостей значились сёстры Ермолаевы, Маша Борисова, Катенька Вельяшева… Пушкин, внимая просьбам давней своей обожательницы Анны Вульф, будто прочитал гостям экспромт:

Теперь одно моё желанье,Одна мечта владеет мной:У ног любимого созданьяНайти и счастье и покой.

Тому ноябрьскому дню и суждено было стать точкой отсчёта знакомства поэта с будущим милым «адресатом». Подтверждением и обнаруженный уже в ином столетии рисунок Пушкина – набросанный его рукой осенью 1828-го портрет Катеньки. Отвлекшись на миг от письма к Бенкендорфу, где пришлось, и довольно тягостно для поэта, объясняться по делу о «Гаврилиаде», он будто выплеснул прямо поверх черновика пленительный девичий облик.

Как узнаваемы её черты: нежный профиль с задорно вздернутым носиком и лукавым взглядом!

Ещё два портрета очаровательной юной барышни «взойдут» на пушкинских рукописях – не скоро «прощался» с её образом поэт.

Екатерина Васильевна Жандр, урожденная Вельяшева.

Фотография. Первая половина 1860-х гг.

…Молчалива навек Катенька Вельяшева – ни одного звука не сорвалось с её милых губ. Или не расслышали тот тихий лепет современники? Нет её писем, нет воспоминаний. Но среди великих и славных имён – царей, бояр, воевод и патриархов, – вписанных в историю древней Старицы, не затерялось имя воспетой Пушкиным синеокой красавицы.

Где обрела свой последний земной приют Екатерина Васильевна? Никто не знает ответа.

Не столь давно одному из псковских краеведов посчастливилось отыскать на древнем погосте в селе Щир, что в Струго-Красненском районе (а прежде Лужском уезде), мраморный надгробный памятник с уцелевшей надписью: «Вдова генерал-лейтенанта Дарья Ивановна Жандр, ск<ончалась> 26 декабря 1862 г. на 76 г <оду> от рождения».

Дарья Ивановна Жандр, урождённая Альбрехт, доводилась Екатерине Вельяшевой свекровью. В начале февраля 1865-го под сенью Воскресенской церкви упокоился и Александр Жандр, супруг Катеньки. Видно, она не сумела или не захотела пережить ту горькую потерю, в том же году прервался счёт её дней. И, вероятно, упокоилась рядом с мужем, на святой псковской земле.

1829

На закате дней Анна Алексеевна ещё сияла в отблесках былой девичьей славы. Незабвенное время, когда на Фонтанке, в петербургском доме, исполняла замысловатые па в мазурке с Вяземским и Пушкиным (ах, как легко и весело скользили по паркету её маленькие ножки!), читала в альбоме поэтические восторги Гнедича и Козлова, разгадывала шарады вместе с Мицкевичем, внимала шутливым тостам Крылова….

Анна Оленина. Художник П. Соколов. Около 1825 г.

Блестяще образованная, владевшая французским, английским и итальянским языками, знавшая свет (фрейлина императриц Марии Фёдоровны и Елизаветы Алексеевны), умная собеседница и неплохая певица, Анна Оленина считалась завидной невестой.

Но, несмотря на множество предложений, замуж вышла поздно, на тридцать втором году. Избранником её стал Фёдор Александрович Андро, полковник лейб-гвардии Гусарского полка и сослуживец Михаила Лермонтова. Жених приходился побочным сыном графу Александру де Ланжерону, участнику Отечественной войны 1812 года, новороссийскому генерал-губернатору и устроителю Одессы, в прошлом – французскому эмигранту. С будущим мужем Анны Александр Сергеевич был знаком, знал и его отца, встречался со старым графом в Симферополе, Одессе и Петербурге. Граф де Ланжерон числил себя поэтом и драматургом и, как замечал пушкинист Бартенев, «мучил Пушкина чтением своих стихов и трагедий».

Фёдор Андро в начале службы – адъютант при наместнике Царства Польского Светлейшем князе Варшавском и графе Эриванском Иване Фёдоровиче Паскевиче, затем – вице-президент Варшавы. Позднее стал сенатором варшавских департаментов.

Будучи незаконным наследником, он так и не смог добиться права носить титул графа де Ланжерона. Известно прошение Анны Алексеевны к императору Николаю I о дозволении её мужу величаться графским титулом и фамилией отца, однако собранные во Франции свидетельства в России сочли недостаточными.

Тем не менее супруги благодаря родственным и светским связям в Париже сумели обзавестись дипломом о графском достоинстве и, будучи за границей, именовались графом и графиней де Ланжерон.

Вместе с супругом Анна Алексеевна прожила в Варшаве сорок лет, в совершенстве изучив польский язык. Воспитывала детей – дочерей: Александру, Софию, Антонину и сына Фёдора. Не чуждалась благотворительности, покровительствуя молодым талантам.

В памяти близких Фёдор Александрович Андро остался как «видный, красивый, голубоглазый блондин, весьма аккуратный, честный до щепетильности, формалист. Хотя он имел весьма доброе сердце, но тяжёлый нрав, вспыльчивый, обидчивый, не терпевший возражений».

Муж Анны оказался ревнивцем. Ревновал к былому, особенно к Александру Пушкину, ко всем поклонникам его имевшей в свете успех жены. «К её блестящему прошлому он относился скептически, – отмечала внучка Ольга Оом, урождённая баронесса Сталь фон Гольстейн, – с затаённым чувством, и поэтому всё, что некогда наполняло её девичью жизнь, не должно было более существовать, даже, как воспоминание».

Фёдор Александрович Андро. Художник С. Дама. 1853 г.

Как-то Анна Алексеевна позволила мужу прочесть свои давние дневниковые записи. Разразилась невероятно бурная сцена ревности, после коей она, вся заплаканная, убрала дневник, альбомы, переписку с подругами в сундук и отправила «в ссылку» на чердак. Более – до 1885 года, года смерти супруга, – ничьи чужие взгляды не касались заветных страниц.

Овдовев и похоронив мужа во Франции, в фамильном склепе графского замка Ланжерон, Анна Андро вернулась в Малороссию, в волынское имение младшей дочери Антонины, где мирно, в семейном кругу проводила последние отпущенные судьбой дни.

А внуки донимали Анну Алексеевну расспросами, просили поведать о днях юности, о знаменитостях, некогда целовавших ей ручки. Но более всего желали слышать её рассказы о встречах с великим Пушкиным!

«Из нашей памяти никогда не изгладится та умилительная картина, которая предстала перед нашими глазами, когда мы застали Анну Алексеевну, нашу милую 77-летнюю бабушку – точно помолодевшей при воспоминании о прошлом… – вспоминала внучка Ольга Николаевна. – Всё любимое, пережитое воскресало в её памяти.

Из сундука были уже вынуты нашей бабушкой и лежали около неё на столе всевозможные предметы: веера с автографами великих людей и художников, другие с миниатюрными портретами отца и матери, окаймлённые веночками из незабудок; разные художественные “carnets de bal” (бальные карточки) с именами Пушкина, Вяземского и других её кавалеров, с которыми она должна была танцевать экосезы, попурри или мазурки; зрительные театральные трубки её отца, афиши, отпечатанные на розовом и белом атласе, крошечные коробочки для мушек, принадлежавшие её матери…

Тут же лежала вылитая из бронзы, в натуральную величину, скульптура Гальберга, прелестная рука бабушки, служившая её отцу пресс-папье на рабочем столе. Рядом находилась отлитая тем же художником из бронзы ножка Анны Алексеевны, узенькая и маленькая, которая была восторженно воспета великим поэтом».

(Из всех раритетов сохранились бальная туфелька барышни Аннет и её бальная книжечка – ныне они в пушкинском музее на Пречистенке.)

Память Анны Алексеевны казалась безмерной: в ней любовно сберегались малейшие подробности облика поэта, по её замечанию, «самого интересного человека своего времени», – жесты, усмешки, любимые словечки. Будто наделённая божественной силой, она вызывала его из небытия, – то влюблёно задумчивого, то желчно язвительного, то раскатисто хохочущего.

«Всё, что относилось к памяти Пушкина, бабушка хранила с особой нежностью. Она всегда говорила, что “в его обществе никому никогда скучно не могло быть – такой он был весёлый, живой, интересный, особенно в интимном кругу, когда он чувствовал, что к нему относятся доброжелательно”».

Анна Алексеевна Андро, по запискам внучатого племянника, «была древняя, но удивительно бойкая старушка, сохранившая память и ясность ума». Она любила открывать старинные альбомы с изящными застежками, с листами, испещрёнными рисунками и стихами. Иногда зачитывала записи из дневника, что вела с юных лет и бережно хранила.

«С особой теплотой, – подтверждает мемуарист, – она (Анна Алексеевна) вспоминала о Пушкине, о его блестящих дарованиях, о том, что где бы он ни показывался, он сейчас же делался центром собрания. Меня очень интересовало, почему она не вышла за него замуж. Она всегда отмалчивалась, но, в конце концов, можно было вывести такое заключение: она не была настолько влюблена в Пушкина, чтобы идти наперекор семье. Семья же её была против этого брака, ввиду, главным образом, буйной, неудержной натуры Пушкина, которая, по её понятиям, не могла обеспечить тётушке мирное благоденственное житьё. Тем не менее, тётушка была увлечена Пушкиным. Это видно из того, что она имела с ним тайные свидания».

Правда, «тайные свидания», о коих доверительно сообщила тётушка дотошному племяннику, назначались в Летнем саду, средь гуляющей публики и куда мадемуазель Оленина являлась в сопровождении… англичанки-гувернантки. «Во время одной из своих молодых страстей, – вспоминал князь Пётр Вяземский, – это было весною, он (Пушкин) почти ежедневно встречался в Летнем саду с тогдашним кумиром своим. Если же в саду её не было, он кидался ко мне или к Плетнёву и жалобным криком восклицал:

Где Бренский? Я Бренского не вижу!

Разумеется, с того времени и красавица пошла у нас под названием Бренской».

Князь же и поясняет смысл той шутки: Пушкин, не жаловавший драматурга Озерова, из всех его сочинений «затвердил одно полустишье: «Я Бренского не вижу».

Племянник был настойчив в расспросах о Пушкине. Анна Алексеевна, доверившись ему, призналась: «Пушкин делал мне предложение».

«И почему же вы не вышли?» – с недоумением воскликнул тот. «Он был вертопрах, – покачала головой тётушка, – не имел никакого положения в обществе и, наконец, не был богат».

Но подчас Анна Алексеевна отвечала иначе: «Видно, не суждено было» или же: «Такова была воля Божья».

«Её игривый и пытливый ум, искреннее влечение к искусствам, поэзии и наукам, – свидетельствовала Ольга Николаевна Оом, – скоро создали ей при дворе и свете исключительное положение. Это были те “пленительные грехи”, которые, по выражению Гнедича, делали её “гордостью семьи и радостию света”».

Но как прелестна была юная Анна! Даже дряхлеющие мэтры не могли противостоять обаянию юности, грации и ума – столь редкостного сочетания для молодой особы. Ей посвящали поэтические строки славный баснописец Иван Андреевич Крылов; тонкий лирик, знаменитый слепец Иван Козлов; переводчик «Илиады» Николай Гнедич…

Анна Оленина. Художник О. Кипренский. 1828 г.

Кисть и карандаш лучших портретистов девятнадцатого века – Соколова, Кипренского, Гау, Гагарина, Гампельна – будто вступили в негласное соревнование – кто из них ярче и живей перенесёт на холст и бумагу пленительные черты юной девы?

И как тут было устоять Пушкину, ценителю и поклоннику женской красоты?! Апрелем 1828-го помечено письмо князя Вяземского жене княгине Вере: «Пушкин думает, что он влюблён».

Итак, светлый месяц май. Приятель поэта Пётр Вяземский по обыкновению в подробностях описывает свои светские успехи. Каким игривым выдался бал у Олениных второго мая 1828 года! «У них очень добрый дом, – в очередном письме замечает супруг. – Мы с Пушкиным играли в кошку и мышку, т. е. волочились за Зубовой-Щербатовой… которая похожа на кошку, и за малюткой Олениной, которая мала и резва, как мышь».

На третий день – новый бал, на сей раз в доме у новобрачных Мещерских, где танцы длились до утра: «С девицею Олениною танцевал я pot-pourri (попурри) и хвалил её кокетство. <…> Пушкин думает и хочет дать думать ей и другим, что он в неё влюблён, и вследствие моего pot-pourri играл ревнивого».

«Девица Оленина, – замечает ироничный Вяземский, – довольно бойкая штучка: Пушкин называет её “драгунчиком” и за этим драгунчиком ухаживает». (Любопытно, что в оригинале письма, написанном по-французски, «dragon» можно перевести и как «драгун», и как «дракон», – такой вот столь любимый князем каламбур.)

Вскоре Пушкину предстоит увлекательная морская прогулка в Кронштадт вместе с Олениными. Всей дружной компанией на пироскафе провожали английского художника Джорджа Доу, – он, по заказу самого Государя, писал портреты героев Отечественной войны 1812 года, для Военной галереи Зимнего дворца. Тогда же знаменитый живописец набросал с натуры и карандашный портрет Пушкина – увы, ныне неизвестный. Но зато известны пушкинские строки, обращённые к англичанину-портретисту: «Зачем твой дивный карандаш рисует мой арапский профиль…» А в рабочей тетради поэта появилась краткая запись о памятной поездке: «9 мая 1828. Море. Ол. Дау».

Другая пушкинская «зарубка»: «20 мая 1828 При». Кажется, благодаря словоохотливому Вяземскому значимая пометка легко расшифровывается: «Ездил я с Мицкевичем вечером к Олениным в деревню в Приютино, вёрст за семнадцать. Там нашли мы и Пушкина с его любовными гримасами». Эти строки, адресованные жене, помечены следующим днём – 21 мая 1828 года. Но для поэта 20 мая было памятно милой оговоркой Анны, когда вместо учтивого «Вы» она обратилась к нему с доверительным «ты»!

Приютино. (В центре акварели изображены супруги Алексей Николаевич и Елизавета Марковна Оленины с младшей дочерью Анной.) Художник И. Иванов. 1825 г.

«Деревня довольно мила, – продолжает князь, – особливо же для Петербурга: есть довольно движения в видах, возвышения, вода, лес. Но зато комары делают из этого места сущий ад. Я никогда не видал подобного множества; поневоле пляшешь камаринскую. Я никак не мог бы прожить тут и день один. На другой день я верно сошёл бы с ума и проломил себе голову об стену. Мицкевич говорил, что это кровавый день. Пушкин был весь в прыщах и, осаждаемый комарами, нежно восклицал: сладко».

Вот она, сила духа, удвоенная силой любви!

Приехавший с Кавказа именитый гость Олениных Александр Грибоедов привёз из «Грузии печальной» мелодию народной песни. Михаил Глинка, восхищённый её напевностью и лиричностью, придал песне классическую музыкальную форму. Анеточка-малютка, как звали юную Оленину в близком кругу, однажды напела ту мелодию Пушкину – она могла слышать её от самого Глинки, ведь композитор давал ей уроки музицирования. К слову, сама Анна почитала за «счастье учиться у него!».

В следующий приезд к Олениным Александр Сергеевич явился с поэтическим подарком – стихотворением «Не пой, волшебница, при мне» (именованном позже как «Не пой, красавица, при мне»), и волшебница-Аннета весьма мило распевала новый романс.

Любовь разгоралась в сердце поэта, и её зримых примет становилось всё больше: мелькали на рукописных страницах маленькие ножки в бальных туфельках, перевитые лентами, головки миниатюрной красавицы, инициалы и анаграммы её имени.

А двадцать пятого мая – новая поездка на пироскафе в Кронштадт. На сей раз с Грибоедовым, Вяземским, Олениными и английской супружеской парой. Грибоедов познакомил Пушкина с советником английского посольства в Персии Кэмпбеллом и его молодой женой.

Анна Оленина. Рисунок А.С. Пушкина.

Из альбома Елизаветы Ушаковой. 1829 г.

Дружеская компания, интересные собеседники, но поэт явно не в духе. Князь Вяземский отметил перемену в настроении приятеля: «Пушкин дуется, хмурится, как погода, как любовь». Свой двадцать девятый год рождения – 26 мая – поэт отметил грустным стихотворением «Дар напрасный, дар случайный» и на черновом листке невзначай набросал милые черты Анны. И рядом – строчки незавершённого стиха: «Но ты забудь меня, мой друг…»

В воскресный день Пушкин вновь в приютинской усадьбе – дарит Аннет Олениной поэтический шедевр «Ты и вы».

В июне 1828-го юная Анна никак не могла решиться, кого же из двух претендентов на её руку – Меендорфа или Киселёва – ей выбрать? Хотя, по собственному же признанию, она была «не влюблена в них».

Мудрый Крылов дал здравый совет: «…Я желал бы, чтоб вы вышли за Киселёва и, ежели хотите знать, то он сам того желал, но он и сестра говорили, что нечего ему соваться, когда Пушкин того ж желает».

А светский Петербург, жадный до сплетен и интриг, уже полнился слухами о неслыханной дерзости поэта. «Мне бы только с родными сладить, а с девчонкой я уж слажу сам», – якобы заявил приятелям Пушкин. Те дерзостные слова долетели и до Анны Олениной, чем чрезвычайно разозлили благодушную красавицу. По привычке доверять чувства дневнику она записала на его странице, что пришла в ярость «от речей, которые Пушкин держал на мой счёт».

Однако у Пушкина объявились защитники: князь Сергей Голицын, известный по прозвищу Фирс, будучи свидетелем того разговора, пытался убедить Олениных, что сказано было «не совсем так», а интригу закрутила Варвара Дмитриевна Полторацкая, тётушка невесты, желая, чтобы супругом Анны стал её брат Николай.

Анна Оленина. Рисунок А.С. Пушкина.

Из альбома Елизаветы Ушаковой. 1829 г.

Да, Пушкин получил отказ, довольно резкий, и от отца барышни Алексея Николаевича Оленина, президента Академии художеств и директора Публичной библиотеки (а прежде он был так добр к Пушкину, даже нарисовал виньетку к поэме «Руслан и Людмила», что поэт посчитал то доказательством «любезной благосклонности»), и строгой маменьки Елизаветы Марковны.

Случилось то на исходе августа 1828 года. А уже первого сентября Пушкин сетует князю Вяземскому: «Я пустился в свет, потому что бесприютен». На что Пётр Андреевич, словно наслаждаясь рождённым им каламбуром, язвительно замечает: «Ты говоришь, что ты бесприютен: разве уже тебя не пускают в Приютино?»

Пятого сентября на именинах Елизаветы Марковны, что всегда пышно праздновались в семье Олениных, опечаленный поэт сообщил Анне, что вынужден уехать в свою деревню.

Непростыми для Пушкина выдались те дни: шло разбирательство по хождению в списках вольнодумной элегии «Андрей Шенье», велось дело об авторстве богохульной «Гавриилиады», и ему приходилось давать показания, оправдываться…

Причиной отказа в руке Анны Олениной мог послужить и секретный надзор, учреждённый за поэтом в июне 1828 года, о чём, бесспорно, знал отец невесты. Ведь сам Алексей Николаевич, как член Государственного совета, поставил свою подпись под протоколом следственной комиссии. Нет, весьма политически неблагонадёжным и даже опасным человеком виделся Оленину его будущий зять!

Да и молва о близких отношениях поэта с красавицей Анной Керн, племянницей Елизаветы Марковны, как и она, носившей в девичестве фамилию Полторацкая, способствовала расстройству желанной для Пушкина свадьбы.

Минуло меньше года после неудачного сватовства, но как всё изменилось! В марте 1829 года поэт, влюблённый уже в Натали Гончарову, вернулся в Москву, теша себя надеждой, как и прежде, быть ласково принятым в гостеприимном доме Ушаковых. Ведь не зря московские маменьки и тётушки прочили старшую из сестёр умницу Екатерину за стихотворца Пушкина.

Вернулся в Москву и тотчас к ней, к Катеньке. Однако какая дурная весть – его Ушакова помолвлена! По семейному преданию, Пушкин, узнав «плоды своего непостоянства», растерянно воскликнул: «С чем же я-то останусь?» И получил от чужой невесты достойный ответ: «С оленьими рогами!»

Какой болезненный укол для самолюбия поэта! Намёки же о рогах и рогоносцах особенно несносны, даже болезненны для него!

В альбоме Елизаветы Ушаковой, младшей сестры Екатерины, осталась жанровая сценка: на ней мадемуазель Оленина представлена с удочкой в руках, а на её крючок уже попался некий несчастный с оленьими рогами, – другие же «рыбы-женихи» ещё барахтаются в озерце.

На альбомных страницах появился и другой отнюдь не дружеский рисунок-шарж, намекавший на злополучное сватовство поэта. Авторство принадлежит, вероятно, обеим сестрицам: Пушкин будто на коленях (его фигура лишь слегка прорисована) целует руку повернувшейся спиной к нему Аннет Олениной. В левом углу рисунка бегут строчки, имитирующие прямую речь «героини»:

Но время Аннет Олениной безвозвратно миновало – с «ангелом Рафаэля» произошла непостижимая метаморфоза:

Рисунок сестёр Ушаковых (?), изображающий Анну Оленину в виде «рыбачки» женихов. Из альбома Елизаветы Ушаковой. 1829 г.

небесное создание вдруг превратилось в капризное и жеманное существо. А на «царственный трон», воздвигнутый в сердце поэта, входила уже другая юная красавица.

Анна Оленина. Рисунок-шарж сестёр Ушаковых (?).

Из альбома Елизаветы Ушаковой. 1829 г.

Маленькая Оленина постоянно напоминала о себе, хотя память та была недоброй. Вот в «Евгении Онегине» Пушкин «приводит» семейство Олениных к княгине Татьяне, в светскую гостиную героини:

Тут <Лиза> дочь его былаУж так жеманна, так малаТак неопрятна, так пискливаЧто поневоле каждый гостьПредполагал в ней ум и злость;В углу важна и молчалива

Слава Богу, хоть в уме-то не отказал Александр Сергеевич той, что некогда называл «моей Олениной»!

Первоначально в рукописи восьмой главы было начертано: «Annette Olenine тут была». Затем Пушкин решительно меняет имя и, обыграв фамилию, называет гостью «Лизой Лосиной». Ну а имя Лиза не прямой ли намёк и на Елизавету Марковну, несостоявшуюся тёщу, что так резко отвергла предложение жениха-поэта?

Пушкинская месть изощрённа, убийственна:

Тут был отец её пролазНулёк на ножках

Дело в том, что у Алексея Николаевича Оленина имелась особая монограмма: буква «О» с вписанной в неё «А», словно «одолжившей» ей ножки. Отсюда и обидное сравнение с нулём, да ещё на ножках!

Тут был её отецО двух ногах нулёк горбатый

Под этими строчками Пушкин изобразил даже монограмму Оленина! И в другой вариации поэт весьма злобно поминает всё семейство:

Так бестолкова, так пискливаЧто вся была в отца и мать

И ещё раз, словно уточняя:

Что вся казалося в отца

По счастью, ни самой Анне, ни её почтенному родителю не довелось прочесть тех желчных строк, оставшихся в черновиках. То ли благоразумие поэта восторжествовало, то ли былая обида бесследно канула в Лету? Либо новая любовь, любовь к Натали всевластно подчинила себе его мысли и чувства.

Известно, по крайней мере, о двух встречах с былой музой. Среди записей графини Долли Фикельмон есть весьма любопытная: «Вчера, 12-го, мы доставили себе удовольствие поехать в домино и масках по разным домам. Нас было восемь… Мы очень позабавились, хотя маменька (Елизавета Михайловна Хитрово. – Л.Ч.) и Пушкин были тотчас узнаны, и вернулись ужинать к нам».

Всё объясняет письмо самой графини, отправленное поэту накануне, январским днем 1830-го: «Решено, что мы отправимся в нашу маскированную поездку завтра вечером. Мы соберёмся в 9 часов у матушки. Приезжайте туда в чёрном домино и с чёрной маской. Нам не потребуется Ваш экипаж, но нужен будет Ваш слуга – потому что наших могут узнать. Мы рассчитываем на Ваше остроумие, дорогой Пушкин, чтобы всё это оживить».

Анна Алексеевна Оленина. Художник В. Гау. 1839 г.

Верно, надежды графини оправдались, ведь, по её словам, участники святочного маскарада изрядно «позабавились». В тот беззаботный вечер поэт, скрывавшийся под чёрной венецианской маской, был, разумеется, узнан Анной Олениной, в доме которой побывала вся весёлая компания.

И только одной Анне было невесело, второго февраля она оставила в дневнике грустные строчки: «Пустота, скука заменили все другие чувства души. Любить? Я почти уверена, что более на это неспособна, – но это всё равно!»

Следующая и, вероятно, последняя встреча с Анной случится тремя годами позже. В её альбоме под посланием «Я вас любил» Александр Сергеевич начертал по-латыни: «Plusqueparfait – давно прошедшее». И поставил год: 1833-й.

«Завещая мне этот альбом, Анна Алексеевна выразила желание, чтобы этот автограф с позднейшей припиской не был предан гласности, – свидетельствовала внучка Ольга Николаевна Оом. – В тайнике своей души сохраняла она причину этого пожелания: было ли это простое сожаление или затронутое женское самолюбие, мне неизвестно…»

Спорным стал адресат стихотворения «Когда б не смутное влеченье». «Это стихотворение было признано императором Николаем I непристойным и не было разрешено к печати, – писала Ольга Оом в 1936 году к парижскому изданию дневника своей бабушки. – В нашей семье достоверно известно, что оно было написано в “Приютинской тиши” и относилось к Анне Алексеевне».

Всего лишь фамильная легенда, ведь стихотворные строки родились в дороге, под перестук колёс дорожной коляски и цокот лошадиных копыт во время путешествия поэта на Урал, «по следам самозванца». Да и спустя пять лет (для Пушкина – другая жизнь!) вряд ли вспоминал он о ножках «малютки Олениной» и желал с ней остаться.

Да, Государь почёл это стихотворение «как совершенно пустое», и поэтическое творение Пушкина так и не увидело свет при жизни его создателя.

«Батюшке я сама во многом обязана, от его истинного глубокого знания и мне кое-что перепало. В его разговорах, выборе для меня книг и в кругу незабвенных наших великих современников: Карамзина, Блудова, Крылова, Гнедича, Пушкина, Брюллова, Батюшкова, Глинки, Мицкевича, Уткина, Щедрина и прочих почерпала я всё, что было в то время лучшего», – признавалась Анна.

К оленинскому кружку принадлежал и другой российский гений – Михаил Лермонтов. В день рождения Анны, что праздновался в семейном кругу в августе 1839-го, он посвятил имениннице экспромт: «Приветствие больного гусарского офицера и поэта г. Лермонтова Анне Алексеевне Олениной в её альбом».

Спустя десять лет кузен Анны, известный библиофил Сергей Полторацкий, сделал пометку: «Оленина Анна Алекс… 1. Посвящение поэмы “Полтава” 2. “Я вас любил”… 3. “Её глаза”… Подтвердила мне это сама, сегодня, и сказала ещё, что стихотворение “Ты и вы” относится к ней».

И в рукописном труде: «Мой словарь русских писательниц» пунктуальный Сергей Дмитриевич отметил: «Оленина Анна Алексеевна. 1828. Посвящение ей “Полтавы”… Две строфы. 16 стихов… Печатано курсивом без обозначения имени Олениной». Правда, вопрос, кому адресовано посвящение поэмы, и поныне спорен. Но вот рисунки поэта на рукописи «Полтавы», узнаваемые профили Анны Олениной и анаграммы её имени («ettenna eninelo», «Olenina», «Eli Eninelo») словно подтверждают версию кузена-библиофила. И даже однажды, позволив себе замечтаться, поэт вывел на листе «Annette Pouchkine».

Нет, не судьба была Анне носить магическую фамилию – Пушкина. Но сколько пушкинских шедевров явилось миру благодаря милой умнице!

«Старость приносит иные воззрения и утешения: она торит дорогу к смерти и дарует надежду на бессмертие», – записала некогда в своём дневнике Анна Оленина. Она удостоилась «поэтического счастья», о коем мечтала в юности.

…Её не стало в декабре 1888 года, а чуть ранее, в августе, Анна Алексеевна отметила восьмидесятилетний юбилей. Она долго болела и скончалась «истинной христианкой на руках своей любимой дочери Антонины Фёдоровны Уваровой, оплакиваемая родными и друзьями».

Архив Анны Алексеевны после её кончины разделили меж собой дочери…

У соборной стены Свято-Троицкого Корецкого женского монастыря, что прежде числился в Волынской губернии, а ныне – Ровенской области Украины, на её могиле поставлен памятник. На чёрном граните старинным слогом выбито: «Анна Алексеевна Андро, рождённая Оленина род. 11 Августа 1808 г. сконч. 15 Декабря 1888 г. Миръ праху Твоему. Незабвенной матери отъ дочерей, невестки и внука».

Анна Алексеевна Андро, урождённая Оленина.

Художник И. Макаров. (Фрагмент). 1851 г.

Рядом, на мемориальной доске – подробное описание жизни и заслуг: «…Оленина была щедрой благодетельницей Корецкого женского монастыря, которому она в свое время пожертвовала много пахотной земли и лес, а также дарила свои средства на содержание, бывшей в то время при монастыре школы-приюта девочек сирот. Вечная ей память!»

А вот и некролог, написанный неизвестным автором в том далёком декабре: «Необыкновенный ум, светлая душа и чистое русское сердце покойной надолго оставили по себе во всех знавших её самое искреннее, самое неизгладимое чувство любви».

Ну а Ольга Николаевна Оом отозвалась также возвышенным слогом о любимой бабушке: «Любовь к Родине одухотворяла её жизнь – она гордилась славой России, и ей выпало счастье радоваться её величию».

Умница Анна вела дневник, добросовестно занося на его страницы все события своей девичьей жизни, словно со стороны наблюдая за движениями молодой и неопытной души. Благодаря исповедальным записям, сохранившим колорит пушкинской эпохи, Анна Оленина, сама того не ведая, вступила в единоборство с Его Величеством временем.

Дневник или «драгоценный Журнал», как называла его сама Анна, являвший собой альбом с золотым обрезом и тиснённой золотом надписью: «Annette», увидел свет в 1936 году в Париже. Издан был с сокращениями и тиражом всего двести экземпляров.

Ровно через тридцать лет дневник Анны Олениной, сам подлинник, передал в дар России её парижский правнук Владимир Николаевич Звегинцов. Вместе с портретом прабабушки, копией с оригинала Карла Брюллова, рисованной Поповым в 1842 году. «Вы не можете себе представить, какой камень спал с моей души после того… (как) удалось все эти предметы вернуть домой, на Родину», – признавался даритель.

Анна Алексеевна Андро, урождённая Оленина. Копия художника Попова с портрета работы К. Брюллова. 1842 г.

На титульном листе дневника – надпись по-французски: «В юности живут в мире, созданном воображением. Мало-помалу лета и рассудок разрушают иллюзорные упования на поэтическое счастье и не оставляют после них ничего, кроме ощущения суровой действительности и убеждения в ничтожности бытия. Старость приносит иные воззрения и утешения: она торит дорогу к смерти и дарует надежду на бессмертие.

Приютино, 1828 22 сентября». И по-русски:

Я всё грущу: но слёз уж нет,И скоро, скоро бури следВ душе моей совсем утихнет«Е<вгений> О<негин>»

Из дневника Аннет Олениной:

Как много ты в немного днейПрожить, прочувствовать успела!В мятежном пламени страстейКак страшно ты перегорела!Раба томительной мечтыВ тоске душевной пустотыЧего еще душою хочешь?Как покаянье плачешь тыИ как безумие хохочешь[7].

<Среда> 20 июня 1828

Вот настоящее положение сердца моего в конце бурной зимы 1828 года, но слава Богу, дружбе и разсудку, они взяли верх над разстроенным воображением моим, и холодность и спокойствие заменило место пылких страстей и весёлых надежд. Всё прошло с зимой холодной, и с жаром настал сердечный холод!

<…>

Juillet 1828. (<Суббота> 7 июля 1828)

Тётушка уехала более недели, я с ней простилась и могу сказать, что мне было очень грустно. Она, обещая быть на моей свадьбе, с таким выразительным взглядом это сказала, что я очень, очень желаю знать, об чем она тогда думала. Ежели брат ея за меня посватывается, возвратясь из Турции… что сделаю я? Думаю, что выйду за него. Буду ли щастлива, Бог весть. Но сумневаюсь. Перейдя пределы отцовскаго дома, я оставляю большую часть щастья за собой. Муж, будь он ангел, не заменит мне всё, что я оставлю. Буду ли я любить своего мужа? Да, потому что пред престолом Божьим я поклянусь любить его и повиноваться ему. По страсти ли я выду? НЕТ, потому что 29 марта я сердце схоронила и навеки. Никогда не будет во мне девственной любови и, ежели выду замуж, то будет супружественная. И так как супружество есть вещь прозаическая без всякаго идеализма, то и заменит разсудок и повиновение несносной власти ту пылкость воображения и то презрение, которыми плачу я теперь за всю гордость мущин и за мнимое их преимущество над нами. Бедные твари, как вы ослеплены! Вы воображаете, что управляете нами, а мы… не говоря ни слова, водим вас по своей власти: наша ткань, которою вы следуете, тонка и для гордых глаз ваших неприметна, но она существует и окружает вас. Коль оборвете с одной стороны, что мешает окружить вас с другой. Презирая нас, вы презираете самих себя, потому что презираете которым повинуетесь. И как сравнить скромное наше управление вами с вашим гордым надменным уверением, что вы одни повелеваете нами. Ум женщины слаб, говорите вы? Пусть так, но разсудок ея сильнее. Да ежели на то и пошло, то отложа повиновение в сторону, отчего не признаться, что ум женщины так же пространен, как и ваш, но что слабость телеснаго сложения не дозволяет ей выказывать его. Да что ж за слава быть сильным, вить и медведь людей ломает, зато пчела мёд даёт.

Я уже писала к тётушке, и вот послание, которое сочинила ей.

Искавши в мире идеалаИ не нашед его,Анета щастия искалаВ средине сердца своего.Все в 20 лет ей надоело:Веселье, балы и пиры.Младое шастье улетело,И Юности прекрасные дарыКак призрак милой исчезаютИ скоро, скоро пропадают.Ещё 5 лет Анета прожила,Настали годы и разсудка,Почти и молодость прошла,Ведь 25 – не шутка.Уж образ милой, молодойВсё понемножку изчезает,Супруг не идеальной, а простойЕго всё понемногу заменяет.Не Аполлон уж Бельведерской,Не Феба дивный ученик.А просто барин Новоржевской:Супругу 40 лет, да с ними и парик.И правда, Грации забылиЕго при колыбели посетить,Умом и ловкостью забыли наделить,Зато именьем наградили.(нрзб) в мир глупцомПредставлен был своим отцом.Но он ухаживал усердно,Вздыхал, потел, кряхтел.Душ 1000 щитал наверно,Чуть в мир поэзии не залетел,Чтоб лучше нравиться любезной.Что ж оставалось сделать бедной?Она с рукой разсудок отдала.А сердце? Бросила с досады,И ум хозяйством заняла,Уехавши в его посады.И так она принуждена забытьТо love, d'aimer, amar[8], любить,Заняться просто садом,Садить капусту “рядом”,Разходы дома проходитьИ птичной двор свой разводить.

<…>

* * *

<Вторник> 17 Июля <1828>

<…>

В тот день, как возвращались мы из города, разговорилась я после обеда с Ив<аном> Анд<реевичем> Крыловым об наших делах. Он вообразил себе, что Двор скружил мне голову, и что я пренебрегала бы хорошими партиями, думая вытти за какого-нибудь генерала: в доказательство, что не простираю так далеко своих видов, назвала я ему двух людей, за которых бы вышла, хотя и не влюблена в них. Меендорфа и Киселева. При имени последняго он изумился. “Да, – повторила я, – и думаю, что они не такие большие партии, и уверена, что вы не пожелаете, чтоб я вышла за Краевскаго или за Пушкина. – Боже избави, – сказал он, – но я желал бы, чтоб вы вышли за Киселева и, ежели хотите знать, то он сам того желал, но он и сестра говорили, что нечего ему соваться, когда Пушкин того ж желает”. <…>

Но может быть всё к лучшему, Бог решит судьбу мою. Но я сама вижу, что мне пора замуж, я много стою родителям, да и немного надоела им: пора, пора мне со двора. Хотя и то будет ужасно. Оставя дом, где была щастлива столько времени, я вхожу в ужасное достоинство Жены! Кто может узнать судьбу свою, кто сказать, выходя замуж даже по страсти: я уверена, что буду щастлива. Обязанность жены так велика, она требует столько abnégation de lui-même (самоотречения), столько нежности, столько снисходительности и столько слёз и горя. Как часто придётся мне вздыхать об том, кто пред престолом Всевышняго получил мою клятву повиновения и любви… Как часто, увлекаем пылкими страстями молодости, будет он забывать свои обязанности! Как часто будет любить других, а не меня… Но я преступлю ль законы долга, буду ли пренебрегать мужем? НЕТ, никогда. Смерть есть благо, которое спасает от горя: жизнь не век, и хоть она будет несносна, я знаю, что после неё есть другой мир, мир блаженства. Для него и для долга моего перенесу все нещастия жизни, даже презрение мужа. Боже великой, спаси меня!

Я хотела, выходя замуж, жечь Журнал, но ежели то случится, то не сделаю того. Пусть все мысли мои в нём сохранятся; и ежели будут у меня дети, особливо дочери, отдам им его, пусть видят они, что страсти не ведут к щастью, а что путь истиннаго благополучия есть путь благоразумия. Но пусть и они пройдут пучину страстей, они узнают суетности мира, научатся полагаться на одного Бога, одного Его любить пылкой страстью. Возможно, Он один заменяет всю любовь земную, Он один дарит надежду и щастие не от мира сего, но от блаженства Небеснаго.

(<Вторник> 17 июля <1828>)

Собрание происшествий и событий

О память сердца, ты сильнейРазсудка памяти печальной.

Батюшкова

<…>

Батюшков прав, говоря, что память сердца сильнее памяти рассудка: я едва ли смогу рассказать, что произошло со мной накануне, однако могу передать слово в слово разговоры, происходившие много месяцев назад. Пушкин и Киселев – вот два героя моего романа. Серж Голицын Фирс, Глинка, Грибоедов и, особенно, Вяземский – персонажи более или менее интересные. Что же до женщин, то их всего три: героиня – это я, на втором плане – моя тётушка Варвара Дмитриевна Полторацкая и мадам Василевская. Надо сказать, что в романе много характеров, и есть даже ужасающие… Но начнем. Как назвать этот роман? Думаю… вот, нашла!

Непоследовательность или Любовь достойна снисхожденья

(Я говорю от третьего лица. Я опускаю ранние годы и перехожу прямо к делу). <…>

Однажды на балу у графини Тизенгаузен-Хитровой (Елизаветы Михайловны Хитрово. – Л.Ч.) Анета увидела самого интересного человека своего времени, отличавшегося на литературном поприще: это был знаменитый поэт Пушкин.

Бог, даровав ему Гений единственной, не наградил его привлекательною наружностью. Лицо его было выразительно, конешно, но некоторая злоба и насмешливость затмевала тот ум, которой виден был в голубых или, лучше сказать, стеклянных глазах его. Арапской профиль, заимствованный от поколения матери, не украшал лица его, да и прибавьте к тому ужасные бокембарды, разтрепанные волосы, ногти как когти, маленькой рост, жеманство в манерах, дерзкой взор на женщин, которых он отличал своей любовью, странность нрава природнаго и принужденнаго и неограниченное самолюбие – вот все достоинства телесные и душевные, которые свет придавал Русскому Поэту 19 столетия. Говорили ещё, что он дурной сын, но в семейных делах невозможно знать; что он разпутной человек, да к похвале всей молодежи, они почти все таковы. И так всё, что Анета могла сказать после короткаго знакомства, есть то, что он умён, иногда любезен, очень ревнив, несносно самолюбив и неделикатен.

(Среди странностей поэта была особенная страсть к маленьким ножкам, о которых он в одной из своих поэм признавался, что они значат для него более, чем сама красота. Анета соединяла со сносной внешностью две вещи: у неё были глаза, которые порой бывали хороши, порой простоваты, но её нога была действительно очень мала, и почти никто из молодых особ высшего света не мог надеть её туфель.

Пушкин заметил это её достоинство, и его жадные глаза следовали по блестящему паркету за ножкой молодой Олениной. Он только что вернулся из десятилетней ссылки: все – мужчины и женщины – спешили оказать ему знаки внимания, которыми отмечают гениев. Одни делали это, следуя моде, другие – чтобы заполучить прелестные стихи, и благодаря этому, придать себе весу, третьи, наконец, – из действительного уважения к гению, но большинство – из-за благоволения к нему имп<ератора> Николая, который был его цензором.

Анета знала его, когда была ещё ребенком. С тех пор она пылко восхищалась его увлекательной поэзией.

Она собиралась выбрать его на один из танцев. Она тоже хотела отличить знаменитого поэта. Боязнь быть высмеянной им заставила её опустить глаза и покраснеть, когда она подходила к нему. Небрежность, с которой он у неё спросил, где её место, задела ее. Предположение, что Пушкин мог принять её за простушку, оскорбляло её, но она кратко ответила: «Да, мсье», – и за весь вечер не решилась ни разу выбрать его. Но настал его черед, он должен был делать фигуру, и она увидела, как он направился к ней. Она подала руку, отвернув голову и улыбаясь, ибо это была честь, которой все завидовали.

………………………….

Я хотела писать роман, но это мне наскучило, я лучше это оставлю и просто буду вести мой Журнал.

* * *

Я перечитала своё описание Пушкина и очень довольна тем, как я его обрисовала. Его можно узнать среди тысячи.

Но продолжим мой драгоценный Журнал.) (фр.)

13 Août.

<Понедельник> (13 августа) <1828>

В субботу были мои рожденья. Мне минуло 21 год! Боже, как я стара, но что же делать. У нас было много гостей, мы играли в барры, разбегались и после много пели. Пушкин или Red Rover[9], как я прозвала его, был по обыкновению у нас. Он влюблен в Закревскую и все об ней толкует, чтоб заставить меня ревновать, но при том тихим голосом прибавляет мне нежности. <…>

<Среда> 19 Сентября. <1828>

Что Анета, что с тобою? Всё один ответ,Я грущу, но слёз уж нет.

Но об чем? Об неизвестности. Будущее всё меня невольно мучит. Быть может быть замужем и – <быть> нещастной. О, Боже, Боже мой! Но всё скажу из глубины души: Да будет воля Твоя! Мы едем зимой в Москву к Вариньке, я и радуюсь и грущу, потому что последнее привычное чувство души моей… <…>

5-го Сентября Маминькины имянины. Неделю перед тем мы ездили в Марьино. Там провели мы 3 дня довольно весело. Мы ездили верхом, филозофствовали с Ольгой и наконец воротились домой. <…>

За обедом приезжает Голицын, потом и Пушкин. Как скоро кончили обед, Маминьку уводят в гостиную и садятся играть в карты. А я и актеры идем все приготовливать, через два часа все-все готово. Занавесь поставлена, и начинается шарада прологом. Я одна сижу на сцене! Как бьётся у меня сердце. <…>

<Пятница> 21 Сентября <1828>

<…>

У нас (с Алексеем Чичуриным, одним из поклонников Анны. – Л.Ч.) пошла переписка на маленьком кусочке бумажки. В последний раз, как он здесь был, он выпросил у меня стихи Пушкина на мои глаза. Я ему их списала и имела неблагоразумие написать свою фамилию, также списала стихи Вяземскаго и Козлова, и Пушкина. Я написала ему на бумажке просьбу, чтоб он вытер имя мое, и, когда спросила, сделает ли он это, он сказал: “Неужели думаете, что не исполню Вашего малейшого желания”. Я извинилась тем, что боюсь, чтоб они не попали в чужие руки: “Ах, Боже мой, я это очень понимаю и исполню”. <…>

25 <сентября 1828> вт<орник>

<…>

Вечером мы играли в разные игры, все дамы уехали. Потом молодежь делали разные typ de passe-passe (фокусы) и очень поздно разъехались. Прощаясь, Пушкин сказал мне, <что он должен уехать в свои имения, если только ему достанет решимости – добавил он с чувством. В то время, как в зале шли приготовления, я напомнила Сержу Гол<ицыну> его обещание рассказать мне о некоторых вещах. Поломавшись, он сказал мне, что это касается поэта. Он умолял меня не менять своего поведения, укорял маменьку за суровость, с которой она обращалась с ним, сказав, что таким средством его не образумить. Когда я ему рассказала о дерзости, с которой Штерич разговаривал со мной у графини Кутайсовой о любви Пушкина, он объявил, что тоже отчитал его, сказав, что это не его дело, и что я очень хорошо ему ответила. А когда я выразила ему свое возмущение высказываниями Пушкина на мой счет, он мне возразил: “По-вашему, он говорил: “Мне бы только с родными сладить, а с девчонкой уж я слажу”, – не так ли? Но вить это при мне было, и не так сказано, но вить я знаю, кто вам сказал и зачем. Вам сказала Вар<вара> Д<митриевна>”. И тут я подумала, что у него такие же веские доводы, как и у меня, и умолкла> (фр.) <…>

Что-то будет со мною в эту зиму, не знаю, а дорого бы дала знать, чем моя девственная карьера кончится. УВИДИМ».

Заветному дневнику поверяет Анна свои тревоги и надежды: «Сама вижу, что мне пора замуж: я много стою родителям, да и немного надоела им. Пора, пора мне со двора, хотя и это будет ужасно. Оставив дом, где была счастлива столько времени, я войду в ужасное достоинство жены!»

Особенно волнуют её возможные измены будущего супруга: «…Как часто, увлекаемый пылкими страстями молодости, будет он забывать свои обязанности! Как часто будет любить других, а не меня… Но я преступлю ли законы долга, будучи пренебрегаема мужем? Нет, никогда!»

Вот он, «милый идеал»! Словно заговорила пушкинская Татьяна…

* * *Увы! Язык любви болтливый,Язык неполный и простой,Своею прозой нерадивойТебе докучен, ангел мой.Но сладок уху милой девыЧестолюбивый Аполлон.Ей милы мерные напевы,Ей сладок рифмы гордый звон.Тебя страшит любви признанье,Письмо любви ты разорвешь,Но стихотворное посланьеС улыбкой нежною прочтешь.Благословен же будь отнынеСудьбою вверенный мне дар.Доселе в жизненной пустыне,Во мне питая сердца жар,Мне навлекал одно гоненье,Иль лицемерную хулу,Иль клевету, иль заточенье,И редко хладную хвалу.

1828

То Dawe, ESQr.

Зачем твой дивный карандашРисует мой арапский профиль?Хоть ты векам его предашь,Его освищет Мефистофель.Рисуй Олениной черты.В жару сердечных вдохновенийЛишь юности и красотыПоклонником быть должен гений.

1828

В рукописи пометка Пушкина: «9 мая 1828 Море Ол, Дау».

Ты и вы

Пустое вы сердечным тыОна обмолвясь заменила,И все счастливые мечтыВ душе влюбленной возбудила.Пред ней задумчиво стою;Свести очей с неё нет силы;И говорю ей: как вы милы!И мыслю: как тебя люблю!

1828

Строки, оставшиеся в черновой рукописи:

Холодный вы на нежный тыОшибкой вы переменили —Пред ней задумчивый стоюПолувесёлый, полуслезный —И говорю – Как вы любезны —А мыслю – как тебя люблюПред ней восторженный стою —Веселый вместе и унылыйЯ говорю – вы очень милы —А мыслю – я тебя люблю.

1828

В альбоме Анны Олениной её рукой сделана пометка: «А.А. ошиблась, говоря Пушкину Ты, и на следующее воскресенье он привёз эти стихи».

Её глаза

Она мила – скажу меж нами —Придворных витязей гроза,И можно с южными звездамиСравнить, особенно стихами,Её черкесские глаза.Она владеет ими смело,Они горят огня живей;Но, сам признайся, то ли делоГлаза Олениной моей!Какой задумчивый в них гений,И сколько детской простоты,И сколько томных выражений,И сколько неги и мечты!..Потупит их с улыбкой Леля —В них скромных граций торжество;Поднимет – ангел РафаэляТак созерцает божество.

1828

Поэтический ответ на стихи князя Вяземского, воспевшего глаза фрейлины Александры Россет. На рукописи осталась необычная подпись: «Арап Пушкин».

* * *Не пой, красавица, при мнеТы песен Грузии печальной:Напоминают мне онеДругую жизнь и берег дальный.Увы! напоминают мнеТвои жестокие напевыИ степь, и ночь – и при лунеЧерты далекой, бедной девы!..Я призрак милый, роковой,Тебя увидев, забываю;Но ты поешь – и предо мнойЕго я вновь воображаю.Не пой, красавица, при мнеТы песен Грузии печальной:Напоминают мне онеДругую жизнь и берег дальный.

1828

Первоначально: «Не пой, волшебница, при мне…»

Предчувствие

Снова тучи надо мноюСобралися в тишине;Рок завистливый бедоюУгрожает снова мне…Сохраню ль к судьбе презренье?Понесу ль навстречу ейНепреклонность и терпеньеГордой юности моей?Бурной жизнью утомленный,Равнодушно бури жду:Может быть, еще спасенный,Снова пристань я найду…Но, предчувствуя разлуку,Неизбежный, грозный час,Сжать твою, мой ангел, рукуЯ спешу в последний раз.Ангел кроткий, безмятежный,Тихо молви мне: прости,Опечалься: взор свой нежныйПодыми иль опусти;И твое воспоминаньеЗаменит душе моейСилу, гордость, упованьеИ отвагу юных дней.

1828

* * *Город пышный, город бедный,Дух неволи, стройный вид,Свод небес зелено-бледный,Скука, холод и гранит —Всё же мне вас жаль немножко,Потому что здесь поройХодит маленькая ножка,Вьётся локон золотой.

1828

* * *Я вас любил: любовь ещё, быть может,В душе моей угасла не совсем;Но пусть она вас больше не тревожит;Я не хочу печалить вас ничем.Я вас любил безмолвно, безнадежно,То робостью, то ревностью томим;Я вас любил так искренно, так нежно,Как дай вам Бог любимой быть другим.

1829

Московская барышня давным-давно минувшего века – Катенька Ушакова. Несостоявшаяся невеста поэта. Соперница «первой романтической красавицы» Натали Гончаровой.

Вернее, волею судеб именно Натали суждено было стать её соперницей. Хотя бы потому, что встреча семнадцатилетней Катеньки Ушаковой c поэтом состоялась намного раньше – осенью 1826 года.

Та давняя осень была особо примечательной – в Москву после двухлетнего изгнания вернулся знаменитый Пушкин! Древняя столица встречала поэта как героя и триумфатора. «Пушкин, молодой и известный поэт, здесь, – полнится слухом Москва. – Альбомы и лорнеты в движении».

Екатерина Ушакова. Неизвестный художник.

Конец 1820-х – начало 1830-х гг.

«Мгновенно разнеслась по зале весть, что Пушкин в театре, – восторженно, по первым впечатлениям запишет в своем девичьем дневнике Ушакова-младшая, Елизавета, – имя его повторялось в каком-то общем гуле; все лица, все бинокли были обращены на одного человека…» Этот знаменательный день – 12 сентября 1826 года – навсегда останется в памяти и её старшей сестры. А вскоре, на одном из весёлых рождественских балов, чем всегда славилась древняя столица, и сама Екатерина познакомится с поэтом.

Во всяком случае, уже в декабре Пушкин получает приглашение от главы семейства посетить его дом. И с тех пор становится там самым частым и желанным гостем…

Когда я слышу голос твойИ речи резвые, живые —Я очарован, я горю…

Это поэтическое признание, обращенное к Екатерине Ушаковой, датировано апрелем 1827-го. Значит, и знаменитое пушкинское «очарован» было адресовано первой ей, Катеньке, а затем уже чудесным образом трансформировалось в экспромт «очарован – огончарован».

По удивительному совпадению дома двух красавиц были, по московским меркам, совсем близко: Гончаровых – на Большой Никитской, а Ушаковых – на Средней Пресне. По этим двум улицам пролегал излюбленный в то время маршрут поэта.

И в девичьем альбоме Ушаковой-младшей портреты Екатерины и Натали, в изобилии представленные там, – в опасной близости, на соседних страницах.

Имена двух претенденток на сердце поэта – «моя Гончарова» и Ушакова «моя же» – упомянуты почти одновременно и в известном письме Пушкина к Вяземскому.

Кто же она, будущая госпожа Пушкина? Шутка шуткой, но похоже, что еще в начале 1830-го разрешить этот мучивший поэта вопрос было весьма болезненно. А тремя годами ранее для московских кумушек он был положительно решен.

Из дневника Елены Телепневой, приятельницы сестер Ушаковых (22 июня 1827 г.):

«Вчерась мы обедали у N, а сегодня ожидаем их к себе; чем чаще я с ними вижусь, тем более они мне нравятся! Меньшая очень, очень хорошенькая, а старшая чрезвычайно интересует меня, потому что, по-видимому, наш поэт, наш знаменитый Пушкин, намерен вручить ей судьбу жизни своей, ибо уже положил оружие своё у ног её, то есть, сказать просто, влюблён в неё. Это общая молва, а глас народа – глас Божий. Еще не видавши их, я слышала, что Пушкин во все пребывание свое в Москве только и занимался, что N: на балах, на гуляньях он говорил с нею, а когда случалось, что в собрании N нет, то Пушкин сидит целый вечер в углу задумавшись, и ничто уже не в силах развлечь его».

От острого взора современницы ничто не ускользает: «В их доме все напоминает о Пушкине: на столе найдете его сочинения, между нотами “Чёрную шаль” и “Цыганскую песню”, на фортепианах его “Талисман”, в альбоме – несколько листочков картин, стихов и карикатур, а на языке беспрестанно вертится имя Пушкина».

Истинная правда, Катенька Ушакова любила поэта самозабвенно. Так уж случилось, что именно Пушкину суждено было стать первой и, может быть, единственной любовью этой насмешливой, острой в суждениях, не по годам проницательной барышни. К тому же не лишенной и привлекательности. Чего стоит хотя бы её словесный портрет, сохранившийся в памяти современника и записанный с его слов пушкинистом Петром Бартеневым: «Блондинка с пепельными волосами, тёмно-голубыми глазами» и густыми косами, нависшими до колен. Не преминул безымянный свидетель особо отметить её «очень умное выражение лица».

А вот и приятель поэта Алексей Вульф записывает в дневнике: «Говоря о Москве, нельзя умолчать о первой её красе – о девицах; искони ими она богата и славится. Одну из этих пресловутых (Екатерину Николаевну Ушакову), знакомую мне понаслышке много уже лет по дружбе с Пушкиным, Александром. Этот тип московских девушек был со мною чрезвычайно любезен так, как будто бы мы уже знали друг друга…» Впрочем, о сестрицах Ушаковых поговаривали, что обе они отмечены «живым умом и чувством изящного».

Золотой блеск литературы ХIХ столетия почти затмил одно из ее потаенных богатств – эпистолярное наследие. Жанр, зачастую безыскусный и не предназначенный для чужих глаз, а оттого – искренний и трепетный. Старые письма – самые беспристрастные документы эпохи. Эти пожелтевшие хрупкие листки обладают необычайной силой – с легкостью пробивать тяжкие пласты столетий: напрямую, безо всяких толкователей и посредников, обращаться к человеческим сердцам.

Из письма Елизаветы брату И.Н. Ушакову (26 мая 1827 г.):

«По приезде я нашла большую перемену в Катюше, она ни о чем другом не может говорить, кроме как о Пушкине и о его сочинениях. Она их знает все наизусть, прямо совсем рехнулась. Я не знаю, откуда в ней такая перемена. В эту самую минуту, пока я вам пишу, она громко читает “Кавказского пленника” и не дает мне сосредоточиться…»

На листе – надпись на французском: «1827 года мая 26». Памятный для Екатерины день – рождение Пушкина.

Из письма Екатерины (приписка к письму младшей сестры):

«Он уехал в Петербург, – может быть, он забудет меня, но нет, нет, будем верить, будем надеяться, что он вернется обязательно…

Екатерина Ушакова. Рисунок А.С. Пушкина.

Из альбома Елизаветы Ушаковой. 1829 г.

Город опустел, ужасная тоска (любимое слово Пушкина). До свидания, дорогой брат, остаюсь твоя Катичка, а кое для кого ангел».

В отдалении от васС вами буду неразлучен,Томных уст и томных глазБуду памятью размучен…

В мае, перед отъездом в Петербург, Пушкин заглянул к Ушаковым и на прощанье записал эти стихи в альбом Катеньке. Просто до обыденности: уехал и забыл. Вот уж поистине:

Мы знаем – вечная любовьЖивет едва ли три недели…

Да, поэт пережил новую страсть, хоть и скоротечную, вспыхнувшую в нем с необычайной силой, к милой Аннет Олениной. Чуть было не ставшей его супругой. Но и в её глазах Пушкину виделась та же поэтическая томность, что прежде – у «ангела» Катеньки:

И сколько томных выражений,И сколько неги и мечты!..

Были и другие «петербургские» увлечения, не столь, правда, яркие и сильные: и Аграфена Закревская, «беззаконная комета», и роскошная, полная неги красавица-полька Елена Завадовская…

Изнывая в тишине,Не хочу я быть утешен…

А для Екатерины Ушаковой эти полтора года разлуки обратились вечностью. Не зря близкие называли её Сильфидой, прорицательницей – за особый, редкий дар ясновидения.

И всё же Пушкин вернулся в Москву. Вернулся только в декабре 1828-го. Словно для того, чтобы в канун новогодия встретить на рождественском балу юную Натали и в январе вновь исчезнуть из столицы. Лишь в марте 1829-го поэт появляется в Первопрестольной. Невероятная весть – его Ушакова помолвлена!

И вот здесь, быть может, единственный раз в жизни Пушкин предпринял несвойственные ему действия: собрал «компромат» на своего соперника и предоставил его батюшке невесты – Николаю Васильевичу Ушакову.

Претендент на руку и сердце Катеньки – князь Александр Долгоруков, закаленный в жарких схватках войны 1812 года, а в ту пору – адъютант военного министра Горчакова, был на пятнадцать лет старше невесты. Числил себя писателем и даже поэтом, – позднее он издаст сборник сочинений в прозе и стихах.

Из письма В.Л. Пушкина князю П.А. Вяземскому (8 августа 1828 г.):

«Старшая Ушакова идёт, говорят, замуж за Долгорукова… Однако помолвка еще не объявлена».

Свадьба Катеньки считалась делом почти решённым – Василий Львович, дядюшка поэта, был в курсе всех московских судьбоносных событий.

И однажды в его доме на Старой Басманной за праздничным столом собрались в одночасье все участники классического «треугольника».

Из письма князя П.А. Вяземского жене (19 декабря 1828 г.):

«Мы вчера ужинали у Василия Львовича с Ушаковыми, пресненскими красавицами, но не подумай, что это был ужин для помолвки Александра. Он хотя и влюбляется на старые дрожжи, но тут сидит Долгорукий горчаковский и дело на свадьбу похоже…»

Из письма В.Л. Пушкина князю П.А. Вяземскому (4 апреля 1829 г.):

«Вот тебе новость. Кн. Долгорукой не женится на Ушаковой. Ему отказали; но причины отказа мне не совсем известны. Говорят, будто отец Ушаков кое-что узнал о нём невыгодное. Невеста и бывший жених в горе… Жаль бедной девицы и жаль, что родители её поступили в сем случае неосторожно и позволили дочери обходиться с женихом слишком ласково».

Какие сведения раздобыл Пушкин, порочащие достоинство и честь жениха, история умалчивает, но поэт достиг желаемого – в руке Екатерины князю было отказано. Можно было спокойно вздохнуть… и продолжить как ни в чем не бывало посещения ушаковского дома на Пресне. Иногда до трёх раз в день! Вновь возобновились игривые ухаживания (в том числе и за младшей, Елизаветой), дружеская пикировка, рисунки в альбомах сестёр, памятные подарки. Екатерине, накануне её дня рождения (третьего апреля 1829 года ей исполнялось двадцать лет) поэт преподносит только что увидевшую свет его новую поэму «Полтава». Подписывает: «Екатерине Николаевне Ушаковой от Пушкина». Ставит дату – «1 апреля» – и подчеркивает её, надо полагать, отнюдь не случайно.

Екатерина Ушакова. Рисунок А.С. Пушкина с подписью: «Трудясь над образом…» Из альбома Елизаветы Ушаковой. 1 апреля 1829 г.

В тот же первоапрельский день, день веселья и розыгрышей, поэт запечатлел на альбомной странице Катеньку в полный рост, с обернутым вкруг шеи длинным шарфом (видимо, Екатерина Николаевна к шарфам питала особое пристрастие), с лорнеткой в руке. И снабдил рисунок поэтической строчкой: «Трудясь над образом прелестной У<шаковой>…» Возможно, трудились над портретом сообща и Екатерина, и Пушкин – слишком характерны оба рисовальщика.

Всё было почти так же, как и той прежней счастливой весной. Казалось, мир и покой вновь воцарились в растревоженной душе Катеньки. Но испытания для нее только начинались, и не дано было юной Сивилле предсказать ход дальнейших событий…

Почти одновременно – в тот же месяц и в тот же год! – Пушкин переступил заветный порог дома на Большой Никитской. Но какие удивительные превращения происходят вдруг с самим поэтом: остроумный, веселый, непринужденный – в семействе Ушаковых; робкий, даже застенчивый – в гостях у Гончаровых!

Две избранницы, две очаровательные московские барышни непостижимым образом (и довольно долго!) сосуществуют в сердце поэта. Но мира быть не могло. Сёстры Ушаковы – против сестёр Гончаровых, вернее, против одной, младшей Наталии. Война была объявлена.

Свидетелем тех давних баталий стал альбом Елизаветы Ушаковой, счастливо сохранившийся до наших дней. О его значимости судили уже приятели поэта. «Альбом, в котором заключаются стихи Пушкина, есть драгоценность, и он же должен быть сохранен, как памятник того золотого времени, когда у девиц были альбомы», – полагал поэт Николай Языков ещё в 1846 году. Да и остроумец дядюшка Василий Львович именовал альбом «памятником души». Лёгкая салонная игра свершила, казалось бы, невозможное: светская беседа, что давным-давно звучала в гостиной, застыла на альбомных страницах…

Страница из альбома барышни. Первая половина XIX в.

Каким только нападкам не подвергалась бедная Натали, как только не высмеивали её сестрицы Ушаковы, дав волю своим злым язычкам! Один из рисунков в альбоме (кто был его автором – Катерина или Лиза, уже не узнать) запечатлел Натали в весьма комичном виде: с носовым платочком в руке, в каких-то несуразных туфлях, стоящей в луже слёз. Рисунок сопровождался целым «монологом» от имени плачущей «героини»:

«Как вы жестоки. Мне в едаких башмаках нельзя ходить, они мне слишком узки, жмут ноги. Мозоли будут».

Намёк более чем прозрачный: туфельки малы, и Золушке не бывать принцессой. Сестры подсмеивались над Натали вовсе не дружески – нужно же было найти хоть один изъян в «первой московской красавице». И удар был направлен с меткостью снайпера – в самую чувствительную, болевую точку поэта, известного своей слабостью к маленькой женской ножке.

Небольшое отступление. Свадебные туфельки Натали хранятся ныне в Петербурге, в доме на Мойке. На их узеньких следах различима цифра «4», что соответствует современному тридцать седьмому размеру. И, бесспорно, ножка юной красавицы полностью гармонировала с её, по тем временам высоким, ростом!

Натали Гончарова. «Карсъ, Карсъ, брать…». Рисунок-шарж из альбома Елизаветы Ушаковой. 1829 г.

На рисунке изображены и тянущиеся к Натали руки с длинными хищными ногтями (известна любовь Александра Сергеевича к длинным ногтям). В левой руке, с тщательно выписанным огромным перстнем («визиткой» поэта!) – письмо барышне. Под рисунком надпись: «Карс! Карс, брать, брать, Карс!»

Предание, сохраненное в семье Ушаковых, объясняет, почему Пушкин так шутливо называл Натали, представлявшейся ему столь же неприступной, как и турецкая крепость Карс. Но в этом прозвище заключалась и надежда – ведь крепость несколько раз бралась русскими войсками, и в последний раз незадолго до описываемых событий – в 1828 году. Кстати, любопытный исторический факт – в России была выбита медаль «На взятие Карса»!

И у самого поэта еще свежи были воспоминания, когда в июне 1829-го во время своего путешествия в Арзрум ему довелось-таки добраться до Карса.

Пушкин торопится в Карс, мысль, что русская армия уже выступила из Карса, заставляет поэта спешить. «До Карса оставалось мне ещё 75 вёрст», – отметит он. Не странно ли, что спустя год Пушкин обозначит именно эту памятную для него цифру в письме к невесте, – кою сравнивали с неприступной крепостью Карс: «Я в 75 верстах от вас, и Бог знает, увижу ли я вас через 75 дней»?!

Наконец, Пушкин достигнет желанной цели и, взирая на грозную крепость, подобно орлиному гнезду, укрепившуюся в отвесных скалах, будет поражен, как русские «могли овладеть Карсом»!

Из письма Екатерины брату И.Н. Ушакову (январь – март 1830 г.):

«Карс день со дня хорошеет, равномерно как и окружающие её крепости, жаль только, что до сих пор никто не берет штурмом – … недостаток пушек и пороху».

Натали Гончарова. «Kars, kars…».

Рисунок-шарж из альбома Елизаветы Ушаковой. 1829 г.

Слово «пушек» в письме жирно подчеркнуто, и, верно, неслучайно. Похоже, тогда для Екатерины забрезжила слабая надежда, что «штурм» крепости отменяется – Пушкин почти отказался от бесплодных попыток взять «Карс», ведь с «маминькой Карса» он явно не ладил…

Ещё один рисунок в альбоме. Сюжет почти тот же: Натали изображена в полный рост – и к ней тянутся готовые вот-вот сомкнуться вкруг изящной шейки… пушкинские руки. Видимо, сама художница, осознав, что шутка переходит грань дозволенного, тут же решительно их перечеркнула. В чем подтекст рисунка? Нет ли здесь зримой ассоциации: Отелло – Пушкин; мавр – арап?

Зачем Арапа своегоМладая любит Дездемона,Как месяц любит ночи мглу?

А по краю страницы вновь, словно пароль, начертано «имя» – Карс.

Некоторые портреты Натали в «Ушаковском альбоме» лишь слегка «зашифрованы». Вот рядом с профильным изображением юной особы в замысловатом головном уборе ровным, явно женским почерком сделана надпись:

«Любовь слепа средь светаИ кроме своего —Бесценного предметаНе видит ничего».

А чуть ниже проставлены инициалы: «Н.Г.».

Стихи эти, если их можно таковыми назвать, очень уж дамские. И авторство их угадывается: Екатерина либо Елизавета Ушаковы. Видно, той же девичьей рукой путем нехитрой операции подправлен и «слишком» правильный профиль «Н.Г.»: носик её еще раз прорисован: слегка «вздернут» и заострен. Над рисунком проставлена цифра – 130. Вероятно, такая нумерация являлась продолжением некоего флирта между сестрами и поэтом, иллюстрацией к его знаменитому «донжуанскому списку», точнее, к двум спискам, представленным на тех же альбомных страницах.

Пушкин будто примеряет на себя образ Дон Жуана, знаменитого искусителя женских сердец, а счёт его победам (порой просто астрономический!) «ведут» сестры. Самый большой номер – с множеством нулей – «выставлен» над портретом Натали!

Вели – умру; вели – дышать я будуЛишь для тебя….

Отголоски той альбомной игры эхом отозвались и в одном из посланий поэта.

Из письма Пушкина княгине Вере Вяземской (конец апреля 1830 г.):

«Моя женитьба на Натали (это, замечу в скобках, моя стотринадцатая любовь) решена».

В «портретной галерее» «кисти» сестёр Ушаковых есть ещё одно изображение Наталии Гончаровой. И, стоит заметить, не лишённое художественных достоинств.

Соперница представлена в необычном ракурсе: со спины, в изящной шляпке, украшенной перьями, и с веером в руках. На ней – нарядное кружевное платье, с тщательно выписанными ажурными воланами, идущими по спинке и пышным рукавам; на шее – жемчужная нить. В верхнем левом углу надпись: «О горе мне! Карс! Карс! Прощай бел свет, прощай, умру».

Натали Гончарова. «О горе мне! Карсъ!».

Рисунок из альбома Елизаветы Ушаковой. 1829 г.

Разгадка рисунка – в раскрытом веере, в который вписаны слова католической молитвы: «Stabat Mater dolorosa».

Именно это старинное песнопение, повествующее о страданиях Девы Марии, исполненное в марте 1829-го на домашнем музыкальном вечере сестрами Ушаковыми, так некогда восхитило стихотворца и журналиста князя Шаликова: «Две прекрасные хозяйские дочери пели первую часть «Stabat Mater» знаменитого Перголези, уже 100 лет существующей – во всей славе и свежести, и пели, как ангелы…»

Конечно же, этот ангельский дуэт (сопрано – у Екатерины, контральто – у Елизаветы) мог слышать не раз и Пушкин. Во всяком случае, история создания стихотворения «Жил на свете рыцарь бедный…» («Легенда», как первоначально именовал его поэт) связана именно с этим латинским гимном:

Проводил он целы ночиПеред ликом пресвятой,Устремив к ней скорбны очи,Тихо слезы лья рекой.Полон верой и любовью,Верен набожной мечте,Ave, Mater Dei кровьюНаписал он на щите.

«Ave, Mater Dei» – «Радуйся, Матерь Божия».

До роковой для Екатерины Николаевны развязки – свадьбы поэта – оставалось чуть менее двух лет. Но на «щите» Пушкина уже пылали строки поэтической молитвы к Прекрасной Даме, к его Мадонне.

Поистине всё смешалось в те дни в доме Ушаковых! Такие частые посещения семейства, где были две дочери на выданье, обязывали считать поэта женихом. Но Ушаковы-родители всерьёз Пушкина как будущего мужа Катеньки, похоже, не воспринимали. А сам поэт вовсе не желал прерывать приятельских отношений с милыми сестрицами. И в одно из своих посещений, в сентябре 1829-го, он подарил Екатерине только что вышедшую книгу его стихотворений с дарственной надписью: «Всякое даяние благо – всяк дар совершенен свыше есть». Надписал на оборотной стороне обложки и ещё одну, довольно странную строчку: «Nec femina, nec puer…» (Ни женщина, ни мальчик – лат.)

Екатерина Ушакова. Рисунок А.С. Пушкина. 1829 г.

Считается, Пушкин намекает якобы на непосредственный, по-мальчишески резвый характер Катеньки. Но не возвращает ли это необычное посвящение вновь к сердечным сомнениям поэта? И не перекликается ли оно со стихотворением, написанным ещё в пору его прежней влюблённости и обращённым к Екатерине Ушаковой? Вернее, с одной лишь строкой: «Но ты, мой злой иль добрый гений…»

Пушкин, проштудировавший ещё в лицейские годы мифы Греции и Рима, не мог не знать о древнем культе гениев – божественных прародителей рода. Два гения – злой и добрый – предполагалось у каждого человека, от коих и зависели его поступки, характер, будущая судьба. Собственных гениев имели не только граждане, но и города. Гению Рима на Капитолийском холме был посвящен щит с надписью: «Или мужу, или жене». Простым смертным не дано было знать, кто же гений, покровительствующий городу – мужчина или женщина? Равно как и его имя. Это знание даровалось лишь избранным и сохранялось ими в величайшей тайне, дабы враги не смогли переманить гения-покровителя к себе.

«Ни женщина, ни мальчик» – надпись, сделанная поэтом также на латыни. Не рождает ли она далекие, но вполне возможные ассоциации: тогда, в сентябре, Пушкин вовсе не желал, чтобы Катеньку Ушакову, без сомнения, его доброго гения, «переманил» бы некий условный враг? Ведь такую опасность, в лице князя Долгорукова, ему удалось отвести минувшей весной.

Не прошло и месяца, как Пушкин вновь уехал из Москвы: вначале в Тверскую губернию, потом в Петербург. Правда, время от времени он посылает Екатерине дружески шутливые поклоны.

Из письма Пушкина С.Д. Киселеву, жениху Елизаветы Ушаковой (15 ноября 1829 г.):

«В Петербурге тоска, тоска… Кланяйся неотъемлемым нашим Ушаковым. Скоро ли, боже мой, приеду из Петербурга в Hôtel d’ Angleterre (московская гостиница «Англия». – Л.Ч.) мимо Карса! по крайней мере мочи нет, хочется».

Однажды, в конце года, написала ему и Катенька. Но вот о чем, сказать уж не сможет никто – письмо её не сохранилось…

Пушкин откликнулся на ее послание (к слову сказать, анонимное!) своим последним поэтическим приветом:

Я вас узнал, о мой оракул!Не по узорной пестротеСих неподписанных каракул…

Более того, «Ответ» был напечатан вскоре же – в январском номере «Литературной газеты» за подписью «Крс». Принято считать, что это – сокращенная анаграмма прозвища поэта «Сверчок». А не логичней ли прочесть его как «Карс»? Ведь подпись, по сути, и заключает в себе ответ – Екатерине ясно давалось понять, кому отныне принадлежит сердце поэта. И если этот посыл верен, то каким же тогда иным, по-рыцарски благородным видится пушкинское послание!

Из писем Екатерины брату И.Н. Ушакову (апрель 1830 г.):

«Алексей Давыдов был с нами в собрании и нашел, что Карс должна быть глупенька, он, по крайней мере, стоял за ее стулом в мазурке более часу и подслушивал её разговор с кавалером, но только и слышал из её прелестных уст: да-с и нет-с»;

«Карс все так же красива, как и была, и очень с нами предупредительна, но глазки ее в большом действии, её А.А. Ушаков прозвал Царство Небесное, но боюсь, чтобы не ошибся, для меня это сущее чистилище…»

Предчувствие её не обмануло, боялась она не зря. Как любила Екатерина заглядывать в будущее, как не терпелось ей приоткрыть новую страницу тайной книги бытия! Но будущность виделась ей не в романтическом флере, ведь рядом, даже и в горьких, полных иронии мечтаниях уже не было Пушкина…

Из письма Екатерины брату И.Н. Ушакову (23 мая 1830 г.):

«Скажу про себя, что я глупею, старею и дурнею; что ещё годика четыре, и я сделаюсь спелое дополнение старым московским невестам, т. е. надеваю круглый чепчик, замасленный шлафор, разодранные башмаки и которые бы немного сваливались с пяток, нюхаю табак, браню и ругаю всех и каждого, хожу по богомольям, не пропускаю ни обедню ни вечерню, от монахов и попов в восхищении, играю в вист или в бостон по четверти, разговору более не имею, как о крестинах, свадьбах или похоронах, бью каждый день по щекам девок, в праздничные дни румянюсь и сурмлюсь, по вечерам читаю Четьи-Минеи или Жития святых отцов, делаю 34 манера гран-пасьянсу, переношу вести из дома в дом…»

Своеобразный кодекс старой девы, изложенный двадцатилетней барышней. Какая меткость и острота суждений! И какая самоирония – качество, столь редкое для женщин! И что за бойкое перо! Но как боялась Катенька подобной судьбы!

«На мой взгляд, нет ничего более отвратительного, чем старая дева – этот бич человеческого рода…» И сколько горечи в её словах!

Размышляла о том же и соперница Катеньки. Правда, двадцать лет спустя…

Из письма Наталии Николаевны мужу П.П. Ланскому (13 июля 1849 г.):

«В конце концов можно быть счастливой, оставшись в девушках, хотя я в это не верю. Нет ничего более печального, чем жизнь старой девы, которая должна безропотно покориться тому, чтобы любить чужих, не своих детей, и придумывать себе иные обязанности, нежели те, которые предписывает сама природа. Ты мне называешь многих старых дев, но проникал ли ты в их сердца, знаешь ли ты, через сколько горьких разочарований они прошли и так ли они счастливы, как кажется…»

Как сходны их суждения! И обе они, по счастью, избежали этой так страшившей их участи.

И всё-таки как странно – красавица, умница, Екатерина Ушакова долгие годы оставалась в старых девах. Что тому причиной? Не было равного Пушкину? Быть почти невестой гения и вдруг разом потерять его любовь…

«Говоря о Москве, нельзя умолчать о первой её красе – о девицах; искони ими она богата и славится, – записал в декабре 1836-го Алексей Вульф. – Одну из этих пресловутых (Екатерина Ушакова), знакомую мне понаслышке много уже лет по дружбе с Пушкиным, Александром. Этот тип московских девушек был со мною чрезвычайно любезен так, как будто бы мы уже знали друг друга с тех пор, как друг о друге слышали; обо мне, однако, слухи дошли до нее, вероятно, не так давно, как я об ней слыхал».

По счастью, Екатерина избежала так страшившей её горькой участи. Вышла замуж поздно, после рокового 1837-го. Год свадьбы неизвестен – во всяком случае, ей было уже под тридцать. Классическая «перезревшая» невеста. Её суженым стал вдовец, прапорщик лейб-гвардии Измайловского полка, впоследствии коллежский советник Дмитрий Николаевич Наумов. Жених, а потом и супруг Екатерины Николаевны вошёл в историю пушкинистики своим «подвигом» Герострата. Именно он в первый год женитьбы (по другим сведениям – до свадьбы) потребовал уничтожить два девичьих альбома невесты с драгоценными рисунками и посвящениями поэта. Однажды в приступе ревности Наумов изломал и её золотой браслет с зелёной яшмой – подарок Пушкина (видимо, привезенный им из арзрумского похода – по золоту шла надпись на турецком). Екатерина Николаевна носила любимый ею браслет на левой руке, между локтем и плечом, там, где он был сокрыт пышным рукавом платья. (Из золота ревнивец-муж распорядился сделать лорнет, а яшму отдал тестю.) Будто вместе с былыми свидетельствами любви могла кануть в Лету и сама любовь…

Гораздо позже и сама Екатерина Николаевна почти повторила безумный поступок своего супруга. В преклонном возрасте, незадолго до кончины, велела дочери принести заветную шкатулку, где долгие годы хранила письма Пушкина (все же утаила их от супруга!), и сжечь их. И как ни умоляла её дочь оставить как память эти бесценные листки, она упрямо повторяла: «Мы любили друг друга горячо, это была наша сердечная тайна, пусть она и умрёт с нами».

Александр Пушкин. Автопортрет поэта.

Из альбома Елизаветы Ушаковой. 1829 г.

В пушкинский музей на Пречистенке в дар правнучкой Екатерины Николаевны передана шкатулка из московского дома Ушаковых. Быть может, в этой шкатулке, датированной первой четвертью XIX века, и хранились пушкинские письма?

Непостижимо – казалось бы, делалось всё, чтобы эта тайна ушла в небытие. Но она вовсе не хотела умирать, упрямо пробиваясь тонкими ростками через толщу столетий.

Есть некая удивительная закономерность: необычные находки будто сами собой свершаются к юбилейным датам. Так, в 1937-м, в столетнюю годовщину гибели поэта, пушкинисту С.Д. Коцюбинскому удалось разыскать в Крыму архив Ивана Николаевича Ушакова. И обнаружен он был в то самое время, когда вот-вот мог исчезнуть без следа. В числе рукописных документов хранились и адресованные старшему брату Ивану письма сестер Екатерины и Елизаветы.

Судьба ушаковского собрания непроста. По смерти Ивана Ушакова все семейные бумаги перешли к младшему брату Владимиру, а после его кончины в 1878 году – к сыну Григорию. (Владимир Ушаков, отец Григория, женился на крепостной – поступок по тем временам более чем смелый!) В свою очередь, его наследник – Николай Григорьевич Ушаков, внучатый племянник сестер, и стал хранителем семейных бумаг. Жил он в 1930-х годах в Симферополе и занимал скромную должность счетовода. К фамильному архиву относился весьма ревностно, благоговел перед семейными реликвиями, но отказывался показывать их кому-либо. И даже, когда просьбы нетерпеливых пушкинистов стали походить на требования, пообещал сжечь (фамильная черта!) все бумаги. Понять Николая Григорьевича можно – в те годы принадлежность к дворянскому роду отнюдь не приветствовалось: из солнечного Крыма легко можно было угодить в Заполярье или на Колыму.

Однако Коцюбинскому путём сложнейших, подчас курьезных переговоров удалось убедить владельца архива передать семейные бумаги в государственный фонд. Найденный архив был приобретен дворцом-музеем в Алупке, там и хранился. Так счастливо были спасены старые письма, словно наполненные живыми голосами.

«В Москве новостям и сплетням нет конца, она только этим и существует, не знаю, куда бы я бежала из неё и верно бы не полюбопытничала, как Лотова жена. Скажу тебе про нашего самодержавного поэта, что он влюблен (наверное, притворяется по привычке) без памяти в Гончарову меньшую. Здесь говорят, что он женится, другие даже, что женат. Но он сегодня обедал у нас, и кажется, что не имеет сего благого намерения, mais on ne peut répondre de rien (но нельзя отвечать ни за что – фр.).

Его брат Лев приехал с Кавказа и был у нас, он очень мил и любезен и кампанию сделал отлично, весь в крестах. Вот его bon mot (острота – фр.) про А. Серг., когда он его увидел бегущего на гулянье под Новинским за коляской Карсов:

Из письма Екатерины брату И.Н. Ушакову (28 апреля 1830 г.).

Под посланием её подпись: «Барышня с Пресни».

Екатерина Ушакова. Рисунок А.С. Пушкина с подписью:

«Трудясь над образом…» (Принадлежал родственникам Е. Наумовой-Ушаковой, утрачен после 1917 года.)

В скорую свадьбу поэта не верила, пожалуй, лишь одна Екатерина. Не хотела верить. И как всё изменилось для нее за один, казалось бы, месяц. Ведь еще в марте все было по-иному. В свете судачили о скорой свадьбе Пушкина, называя невестой именно её. А князь Вяземский вполне серьёзно уверял, что «из несбыточных дел это еще самое сбыточное».

И как быстро наметился перелом – светская молва словно точнейший барометр. Уже в апреле князь Пётр делится с женой радостной новостью: на обеде у Сергея Львовича, отца поэта, пили за здоровье Пушкина-жениха!

А вот и дядюшка Василий Львович сообщает Вяземскому о грядущей свадьбе: «Александр женится. Он околдован, очарован, огончарован. Невеста его, сказывают, милая и прекрасная. Эта свадьба меня радует и должна утешить брата моего и невестку».

…И не дано было знать пресненской барышне Катеньке Ушаковой, что тем же числом, что и ее письмо к брату, было помечено и жизненно важное для Пушкина послание.

Письмо шефа корпуса жандармов и начальника III Отделения Его Императорского Величества канцелярии Александра Христофоровича Бенкендорфа с известием, что император благосклонно отнесся к «предстоящей женитьбе» поэта на Натали Гончаровой и уверением, что «никогда никакой полиции не давалось распоряжения иметь… надзор» за ним, прежде всего предназначалось будущей тёще, «маминьке Карса», опасавшейся за политическую благонадежность жениха своей Ташеньки. И надо полагать, было незамедлительно ей представлено.

Преград для свадьбы больше не существовало. Словно прорвалась некая плотина, и события понеслись стремительным потоком.

В начале апреля 1830 года поэт вновь делает предложение, и оно принято!

«Я был счастлив, счастлив совершенно, а много ли таковых минут в бедной жизни человеческой?»

«Ожидание решительного ответа было самым болезненным чувством жизни моей… Я женюсь, т. е. я жертвую независимостию, моею беспечной, прихотливой независимостию, моими роскошными привычками, странствиями без цели, уединением, непостоянством.

Я готов удвоить жизнь и без того неполную. Я никогда не хлопотал о счастии – я мог обойтиться без него. Теперь мне нужно на двоих – а где мне взять его…

Отец невесты моей ласково звал меня к себе… Нет сомнения, предложение мое принято. Надинька, мой ангел, – она моя!..

Отец и мать сидели в гостиной. Первый встретил меня с отверстыми объятиями… У матери глаза были красны. Позвали Надиньку – она вошла бледная, неловкая. Отец вышел и вынес образа Николая Чудотворца и Казанской Богоматери. Нас благословили. Надинька подала мне холодную, безответную руку. Мать заговорила о приданом, отец о саратовской деревне – и я жених.

Итак, уж это не тайна двух сердец».

(Именно Натали сохранила этот исповедальный пушкинский набросок.)

«Счастливейшим из людей» называл себя Пушкин весной 1830 года. И подтверждением его близкому счастью стали… пригласительные билеты, коими родители Гончаровы оповещали друзей и родных о грядущем торжестве: помолвки их дочери «Натальи Николаевны с Александром Сергеевичем Пушкиным, сего Майя 6 дня 1830 года».

Не нужно иметь большого воображения, чтобы представить, каким потрясением стала эта весть для Катеньки Ушаковой, дошедшей до нее в тот же день! Её соперница, эта «неприступная крепость» Карс, с тихой радостью «сдалась» на милость победителя.

Как провидчески перекликаются пушкинские строки из «Путешествия в Арзрум»: «Участь моя должна была решиться в Карсе…» и автобиографического отрывка: «Участь моя решена. Я женюсь… Та, которую любил я целые два года, которую везде первую отыскивали глаза мои, с которой встреча казалась мне блаженством – боже мой – она… почти моя».

А чуть ранее, в конце марта, один из знакомцев поэта сообщает брату московские новости: «Ушакова меньшая идёт за Киселева… О старшей не слышно ничего, хотя Пушкин бывает у них всякий день почти».

Екатерина Ушакова виделась с поэтом в Москве 30 апреля 1830 года. Тогда, в храме Святых Бориса и Глеба, что на Поварской, венчалась ее младшая сестра Елизавета с Сергеем Киселевым, приятелем поэта, а Пушкин был поручителем со стороны жениха. А незадолго до самой свадьбы имя Екатерины вновь упоминается в письме поэта вместе с именем Натали.

Ещё однажды, в июне того же года, бедная Катя виделась с Пушкиным. Сведений об их встречах более нет. Но долго, ещё очень долго сердце Екатерины Николаевны будет болезненно сжиматься об одном лишь упоминании любимого имени.

С.Д. Киселев жене из Петербурга (19 мая 1833 г.):

«Под моими окошками на Фонтанке… народ копошится, как муравьи, и между ними завидел Пушкина (при сем имени вижу, как вспыхнула Катя). Я закричал, он обрадовался, удивился и просидел у меня два часа».

Наталия Николаевна вот-вот должна была разрешиться от бремени вторым ребенком. Об этом тоже сообщает супруге Сергей Дмитриевич, но как-то очень уж не по-доброму:

«…Я зван в семейственный круг, где на днях буду обедать, мне велено поторопиться избранием дня, ибо барыня обещает на днях же другого орангутанца произвести на свет».

Не мог тогда он и в самом деле предположить, что это «домашнее» послание, предназначенное лишь жене Елизавете, будет опубликовано, войдёт и в «Летопись жизни и творчества А.С. Пушкина».

Екатерина Ушакова. Неизвестный художник.

Раскрашенная литография

…Будучи уже в зрелых летах, – ей было за пятьдесят, – Екатерина Николаевна задумала оставить свои мемории потомкам.

Е.Н. Ушакова, в замужестве Наумова, племяннику Н.С. Киселеву (начало 1860-х гг.):

«Моё повествование о Пушкине будет очень любопытно, в особенности описание его женитьбы».

Благое желание исполнено так и не было. Но всё же, вольно или невольно, именно ей, Екатерине Ушаковой, любимой и отвергнутой, и суждено было это свершить: воскресить былыми письмами, быть может, самые счастливые и самые тревожные дни в жизни поэта.

Екатерина Николаевна скончалась в июне 1872 года в возрасте шестидесяти трёх лет, пережив былую соперницу, Наталию Николаевну, почти на десятилетие. А спустя три месяца, в сентябре того же года, умерла и её младшая сестра Елизавета, в семействе которой был сохранён бесценный «Ушаковский альбом».

На месте старинного особняка, что красовался некогда на Пресне, – типовая кирпичная «пятиэтажка», не отмеченная даже скромной архитектурной мыслью. Нет поблизости ни вековых лип, ни садовых беседок, ни затейливых гротов – ничего, что бы хоть чем-то напоминало о былой московской усадьбе. Все обычно: цветочные горшки на подоконниках, развешенное на балконах белье, белые тарелки антенн…

«Смертельный приговор» дому Ушаковых «отцы города» подписали в не столь уж далеком 1964-м. Видимо, без особых раздумий. Сколько же можно насчитать подобных невосполнимых потерь!

Московский дом Ушаковых на Пресне. Художник В. Ковригин.

Перерисовка с фотографии. 1936 г.

Осталась лишь фотография старого дома, вероятно, одна из последних, – перед самым его сносом. Уцелел хранящийся в московском архиве и план ушаковской усадьбы, так прочно соединенной с именем Пушкина. Двухэтажный особняк (первый этаж – каменный, второй – деревянный) своим парадным фасадом – шестиколонным портиком – выходил на Среднюю Пресню, вход же был со двора. За домом начинался небольшой, но прекрасный сад, посередине которого высился каменный грот, а в дальнем углу сада – резная беседка.

В 1821 году статский советник Николай Васильевич Ушаков перебрался со своим семейством из Тверской губернии в Москву, где и поступил на службу в Комиссию по делам строительства. Тогда Пресня, считавшаяся городской окраиной, была одним из любимых мест прогулок москвичей, так называемых пресненских гуляний.

«Я помню, – свидетельствовал знакомец поэта Филипп Вигель, – …случалось мне с товарищем проходить по топким и смрадным берегам запруженного ручья Пресня. Искусство умело тут из безобразия сотворить красоту… Два раза в неделю музыка раздавалась над сими прудами, стар и мал, богат и убог толпились вокруг них».

Здесь были насажаны великолепные цветники, сооружены искусственные водопады, построены затейливые беседки, и дважды в неделю играл оркестр. «Сие место, – как писалось в старинном путеводителе, – было некогда подобно Неглинной в болотистом и тинистом состоянии. Вкус и искусство все преобразили. Деревья, непрестанно питаемые прохладною влагою, пышно раскидывают зеленые ветви свои и как будто бы любуются собою в прозрачной поверхности обширных прудов. Какое гулянье и какие виды!»

На Пресненских гуляньях москвичи не раз встречали и Пушкина, прогуливающегося вместе с очаровательной Катенькой Ушаковой.

По счастью, сохранились старинные литографии, где Пресненские пруды представлены во всей красе, с романтическими беседками и горбатыми мостиками, соединявшими берега. Когда-то, чтобы добраться до Ушаковых, Пушкин – то в экипаже, а то верхом – должен был обязательно проехать по одному из них…

Малый Предтеченский переулок ведет к храму. Собор красив и величественен, весь словно сияет первозданной белизной стен, украшенных небесно-голубыми медальонами с ликами святых, и золотом крестов. Храм Рождества Святого Иоанна Предтечи (отсюда и название здешних переулков) счастливо уцелел в смутные годы безвременья. И даже службы в нем так ни разу не прекращались с самого начала его основания – семнадцатого столетия!

Глава семейства Николай Васильевич Ушаков был одним из почётных прихожан храма. И в 1828 году, когда возникла необходимость в постройке новой теплой каменной трапезной, он был одним из тех, кто поставил свою подпись под прошением к московскому митрополиту Филарету: «Статский советник Николай Васильев сын Ушаков руку приложил». Причем имя его поставлено в списке третьим, сразу же за именами настоятеля и старосты.

В прошении упоминалось и имя архитектора Фёдора Михайловича Шестакова, которому поручалось «смотрение… за прочностью постройки, равно и за приличием и благолепием отделки внутренней и внешней». Но именно архитектор Фёдор Шестаков возглавлял и строительство храма Большого Вознесения – приходского храма семьи Гончаровых, того самого, где в феврале 1831-го венчался поэт.

И над головой невесты Наталии Гончаровой держали брачный серебряный венец, украшенный образком-медальоном… Святой Екатерины! Имена двух соперниц каким-то чудесным, причудливым образом соединились ещё раз…

Вот ведь удивительно – домов, родовых гнёзд двух известных московских семейств давным-давно нет и в помине, а храмы, ревностными прихожанами которых они были, стоят и поныне. И так же, как в былые времена, звучат под их вековыми сводами молитвы, теплятся перед святыми образами лампады…

Бывал ли в Предтеченском храме Александр Сергеевич? Есть ли тому свидетельства?

Вернемся в самое счастливое время для Екатерины Ушаковой – в весну 1827 года. Тогда она любила и была любимой.

Когда я вижу пред собойТвой профиль, и глаза, и кудри золотые…

Под стихотворными строками рукой Пушкина проставлена дата: «3 апр. 1827». В тот день Катеньке исполнилось восемнадцать лет! И по счастливой случайности семейное торжество совпало с величайшим православным праздником – Светлым Христовым Воскресением!

И можно с уверенностью предположить, что поэт, приехавший в гости к Ушаковым, прежде со всем семейством (замечу, весьма набожным) побывал на утренней пасхальной службе, а после уж зван был и на праздничный обед, данный в честь именинницы. Что косвенно подтверждает и упоминание в поэтическом посвящении Катеньке, пусть и в полушутливом контексте, завершения молитвы, произносимой в церковной литургии.

Вне всяких сомнений, храм на Пресне навеки соединил имя одной из его прихожанок – Екатерины Ушаковой с именем русского гения Александра Пушкина. Нет, не венчальным обрядом. Памятью сердца.

Как же хотелось пушкинистам века двадцатого сделать выбор вместо Пушкина! Каких только барышень, с их точки зрения обладавших нужными качествами, не прочили в жёны поэту! «Не перейди ей дорогу пустенькая красавица Гончарова, – в сердцах восклицал Викентий Вересаев, – втянувшая Пушкина в придворный плен, исковеркавшая всю его жизнь и подведшая под пистолет Дантеса, – подругою жизни Пушкина, возможно, оказалась бы Ушакова, и она сберегла бы нам Пушкина ещё на многие годы».

То была бы другая жизнь и другая история…

Отдадим должное Катеньке Ушаковой – она достойно сражалась за свою любовь. Но Пушкину нужна была только его Наташа.

И не знак ли то свыше, что предложение поэта было принято 6 апреля 1830 года, в Светлое Воскресение?! С этого благословенного дня юная Наталия Гончарова стала невестой русского гения.

<Ек. Н. Ушаковой>

1827

Париж – судьбоносный город для мадемуазель Елизаветы Браницкой. Именно в блистательном Париже, куда из родной усадьбы Белая Церковь, что в Малороссии, где Елизавета безвыездно провела свою юность, отправилась она вместе с графиней-матерью, и случилась встреча с будущим супругом.

«Там увидел он (граф Михаил Воронцов) если не молоденькую, то весьма моложавую суженую свою, – свидетельствовал мемуарист Филипп Вигель. – Она не могла ему не понравиться: нельзя сказать, что она была хороша собой, но такой приятной улыбки, кроме её, ни у кого не было, а быстрый, нежный взгляд её миленьких небольших глаз пронзал насквозь. К тому же польское кокетство пробивалось в ней сквозь большую скромность, к которой с малолетства приучила её русская мать, что делало её ещё привлекательней».

Граф Михаил Семёнович Воронцов, имевший к тому времени чин генерал-лейтенанта, также оставил памятную запись в дневнике: «Сопроводив… корпус до границы России… я вернулся в Париж в январе месяце 1819 года. Там я познакомился с графиней Лизой Браницкой и попросил её руки у матери. Получив согласие, в феврале я отправился в Лондон к отцу, чтобы получить его благословение на брак…»

Жениху исполнилось тридцать шесть лет, невесте же на ту пору сравнялось двадцать шесть – возраст далеко не юный, а для барышни на выданье почти критический.

Графиня Елизавета Воронцова. Неизвестный художник (круг Джорджа Доу). Алупкинский музей-заповедник. 1823–1824 гг.

В апреле того же 1819 года Михаил Семёнович предстал со своей избранницей перед алтарём парижской православной церкви. Партия считалась блестящей: невеста принесла богатое приданое, а состояние графа, и без того внушительное, удвоилось.

Хотя граф Воронцов и колебался, беря в жёны графиню Браницкую, дочь польского шляхтича, но, предвидя возможные для себя осложнения, дал обещание не привлекать к государственной службе ни одного поляка.

Медовый месяц (и не один!) будто растаял в Париже: молодая чета, являясь на балах и светских раутах, свела знакомство с известными политиками, модными художниками и артистами. И лишь осенью аристократический Париж был покинут ради северной российской столицы. В Петербурге в самом начале 1820-го Елизавета Ксаверьевна разрешилась дочерью, но жизнь малютки была измерена лишь тремя днями.

«Бедный Воронцов чрезвычайно огорчён, – сообщает будущий московский почт-директор Александр Булгаков. – Жене его прежде десяти дней не скажут; для здоровья её как нельзя лучше. Её уверили, что нельзя принести дитя, потому что в сенях холодно. Она согласилась ждать дней десять. Бедная мать!»

Чтобы развеять горесть молодой супруги, граф спешно увёз её в Москву, затем в Киев и далее – в заграничное путешествие. Мелькали за окнами дорожной кареты Венеция и Вена, Милан и Верона, Париж и Лондон…

В Лондоне – шёл май 1821 года – графиня Воронцова благополучно родила дочь Александру, чем бесконечно порадовала супруга. Светская жизнь в кругу английской аристократии обрела свою полновесность: чета Воронцовых в июле того же года присутствовала в Виндзоре на коронации короля Георга IV, о коем ходил исторический анекдот, будто корона для церемониала была взята им напрокат у богатого ювелира, поскольку из-за огромных долгов английский монарх не смог выкупить её в собственность.

Из чопорного Лондона граф и графиня вновь перебрались в любимый Париж, оттуда путь их лежал в Россию.

В мае 1823-го Воронцовы пышно праздновали назначение главы семейства на должность генерал-губернатора Новороссийского края и полномочного наместника Бессарабии. Михаилу Семёновичу дарован титул светлейшего князя. Через месяц – новое известие: Елизавета Ксаверьевна высочайше пожалована орденом Святой Екатерины, отныне она и кавалерственная дама. Радостная весть застает её в родном имении Белая Церковь. Но ей не дано пока знать о грядущем судьбоносном событии: июльском явлении Пушкина в Одессе.

Одесса. Приморский бульвар. Художник Гординский. Конец 1830-х гг.

Он прибывает из Кишинёва, чтобы брать здесь морские ванны, останавливается в «Hôtel du nord» на Итальянской улице, откуда каждый день направляется в кофейню Пфейфера на Дерибасовской пить божественный напиток. Обед в весёлой кампании в ресторации француза Отона. Ну а вечерами Пушкин – завсегдатай оперного театра, где даёт представления итальянская труппа. Иногда, надев архалук и феску, захаживает в казино, что близ любимого театра. Но чаще его видят на одесских улицах в чёрном сюртуке, в чёрной шляпе на голове и с железной палкой в руке. Вольный «европейский образ жизни» после кишинёвских скучных будней.

Уж к морю отправляюсь я.Потом за трубкой раскаленной,Волной соленой оживленный,Как мусульман в своем раю,С восточной гущей кофе пью.

«Здоровье моё давно требовало морских ванн, я насилу уломал Инзова, чтоб он отпустил меня в Одессу, – я оставил мою Молдавию и явился в Европу», – так о кардинальном изменении в жизни писал Пушкин брату.

Уже в августе поэт безумно влюблён в «негоциантку молодую» Амалию Ризнич и однажды, чтобы унять приступ дикой ревности, пробегает «пять вёрст с обнажённой головой, под палящим солнцем».

Но сентябрь остужает жаркие страсти: шестого сентября из Белой Церкви в Одессу, «к позднему обеду», приезжает графиня Воронцова. Вот она, точка отсчёта тайного сближения судеб!

Елизавета Ксаверьевна носит под сердцем дитя, графиня на последних месяцах беременности и временно обустраивается на даче, ожидая завершения отделки городского дома. В те сентябрьские дни, тотчас после её приезда, и происходит знакомство с поэтом. И на рукописных листках со стихотворными строками его рука, «забывшись», впервые рисует гордые профили графини Воронцовой. Впрочем, в опасной близости от них проступают и черты младой Амалии.

Амалия Ризнич (слева) и графиня Елизавета Воронцова. Рисунок Пушкина. 1829 г.

В октябре в семье генерал-губернатора случилось пополнение: родился сын Семён. Вскоре, оправившись от родов, графиня Елизавета Воронцова уже блистает в свете, принимая в новом роскошном особняке весь цвет одесской аристократии. Словом, всё было готово к встрече с самым значимым человеком в жизни графини Воронцовой – Александром Пушкиным. И он не замедлил явиться…

Графиня Елизавета Воронцова. Художник П. Соколов. Около 1823 г.

Гости, а в их числе и Пушкин с восторгом созерцают игру хозяйки дома в любительских спектаклях, внимают звукам органа, что извлекает та из редкостного инструмента своими изящными пальчиками.

Вот словесный портрет её, живо рисующий облик обворожительной графини: «Ей было уже за тридцать лет, а она имела все право казаться еще совсем молоденькою. С врождённым польским легкомыслием и кокетством желала она нравиться, и никто лучше неё в этом не успевал. Молода она была душою, молода и наружностию. В ней не было того, что называют красотою; но быстрый, нежный взгляд её миленьких небольших глаз пронзал насквозь; улыбка её уст, которой подобной я не видал, казалось, так и призывает поцелуи».

Пушкин, известно, по-особому ценил и польское кокетство, и польское легкомыслие. И общество графини, вкусившей недоступную поэту парижскую жизнь, побывавшей в европейских столицах, о коих он только грезил, не могло быть неинтересным Пушкину.

Свидетельницей любви поэта к милой графине стала княгиня Вера Вяземская, в то самое время отдыхавшая в Одессе и часто сопровождавшая влюблённую пару в романтических прогулках к морю.

Графиня Елизавета Воронцова. Художник Д. Хейтер. 1832 г

«Я становлюсь на огромные камни, вдающиеся в море, смотрю, как волны разбиваются у моих ног, – пишет она, – иногда у меня не хватает храбрости дождаться девятой волны, когда она приближается с слишком большою скоростью, тогда я убегаю от нее, чтобы через минуту воротиться. Однажды мы с графиней Воронцовой и Пушкиным дождались её, и она окатила нас настолько сильно, что пришлось переменять платье…»

Княгиня Вера стала поверенной во всех любовных перипетиях поэта, его огорчениях и надеждах, и всячески пыталась оградить друга от светского злословья.

Граф Воронцов рвал и метал: в письмах в Петербург к высшему начальству он назойливо повторял просьбу: избавить его от «поэта Пушкина». «И желая добра самому Пушкину, – аргументировал просьбу граф, – я прошу, чтоб его перевели в другое место, где бы он имел и больше времени, и больше возможности заниматься, и я буду очень рад не иметь его в Одессе…»

Но и Пушкин не остаётся в долгу, все мелочные придирки чиновника высокого ранга, все поручения, как то: отчёта о борьбе с саранчой – ранят его самолюбие и приводят в бешенство.

«…Я устал зависеть от хорошего или дурного пищеварения того или другого начальника, – в раздражении пишет он приятелю, – мне надоело, что со мною в моем отечестве обращаются с меньшим уважением, чем с первым английским шалопаем, который слоняется среди нас со своею пошлостью и своим бормотанием».

Вспомним и убийственную по своему сарказму эпиграмму:

Полу-милорд, полу-купец,Полу-мудрец, полу-невежда,Полу-подлец, но есть надежда,Что будет полным наконец.

«Не странно ли, что я поладил с Инзовым, а не мог ужиться с Воронцовым, – вопрошает Пушкин давнего приятеля, – дело в том, что он начал вдруг обходиться со мной с непристойным неуважением, я мог дождаться больших неприятностей и своей просьбой предупредил его желания. Воронцов – вандал, придворный хам и мелкий эгоист. Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое».

Кажется, сама ревность, страшная и искусно скрываемая, водит пером Воронцова. Очередное послание «Его Сиятельству графу Нессельроде»:

«Он (Пушкин) находится здесь и за купальный сезон приобретает еще множество восторженных поклонников своей поэзии, которые, полагая, что выражают ему дружбу лестью, служат этим ему злую службу, кружат ему голову и поддерживают в нем убеждение, что он замечательный писатель, между тем он только слабый подражатель малопочтенного образца (лорд Байрон)… <…>

По всем этим причинам я прошу Ваше Сиятельство испросить распоряжений Государя по делу Пушкина. Если бы он был перемещен в какую-нибудь другую губернию, он нашел бы для себя среду менее опасную и больше досуга для занятий. Я повторяю, граф, исключительно в его интересах я обращаюсь с этой просьбой».

Сила и власть на стороне генерал-губернатора. И первого августа 1824 года добрейший дядька Никита Козлов погрузил в дорожную коляску нехитрые пожитки поэта, княгиня Вера Вяземская взмахнула платком, и экипаж тронулся в путь. С грустью покидал Пушкин милую ему Одессу – долгая дорога лежала на север, в Псковскую губернию, в сельцо Михайловское.

Пушкин, как сообщал бытописатель Одессы, покинул город «к общему огорчению одесской молодежи и особенно дам». Долго ещё не могли забыть поэта его пылкие поклонницы. Однажды письмо Пушкина, адресованное одному из знакомцев, «южные дамы» выпросили и «разделили между собою по клочкам: всякой хотелось иметь хоть строку, написанную рукой поэта».

А княгиня Вера, возвратившись домой, сообщает мужу грустную новость: «Приходится начать письмо с того, что меня занимает сейчас более всего, – со ссылки и отъезда Пушкина, которого я сейчас проводила до верха моей огромной горы, нежно поцеловала и о котором я плакала, как о брате, потому что последние недели мы были с ним совсем как брат с сестрой. Я была единственной поверенной его огорчений и свидетелем его слабости, так как он был в отчаянии от того, что покидает Одессу, в особенности из-за некоего чувства, которое разрослось в нём за последние дни…»

И заклинает супруга: «Молчи, хотя это очень целомудренно, да и серьёзно лишь с его стороны». Да, она желала именно так думать. Или, вернее, говорить всем о целомудренности чувств Пушкина для его же блага.

Вместе с Пушкиным отправился в «путешествие» и подарок графини – заветный перстень-талисман с сердоликом, который он не снимал с руки; второй парный перстень Елизавета Воронцова заказала для себя.

Ольга Сергеевна, сестра поэта, свидетельствовала, что, «когда приходило из Одессы письмо с печатью, изукрашенною точно такими же каббалистическими знаками, какие находились и на перстне её брата, – последний запирался в своей комнате, никуда не выходил и никого не принимал к себе».

Да, письма Елизаветы Воронцовой поэт «читал с торжественностью, запершись в кабинете». И затем бросал заветные листы в камин.

А.С. Пушкин. Худ. В. Тропинин. (На указательном пальце правой руки изображён витой золотой перстень-талисман.) 1827 г.

«Пушкин по известной склонности к суеверию, – замечал его биограф Павел Анненков, – соединял даже талант свой с участью перстня, испещрённого какими-то каббалистическими знаками и бережно хранимого им».

Знаки эти отнюдь не являлись каббалистическими, – востоковеды ещё в конце девятнадцатого века смогли расшифровать древнюю караимскую и неведомую для Пушкина надпись: «Симха, сын почётного рабби Иосифа, да будет благословенна его память».

Поэт любил носить сердоликовый перстень на указательном либо на большом пальце – и тому остались зримые свидетельства: перстень можно разглядеть на прижизненном портрете Александра Сергеевича кисти Василия Тропинина. На большом пальце правой руки изображен перстень с изумрудом, а на указательном художник запечатлел золотое кольцо витой формы, по описанию схожее с заветным перстнем. Правда, самого сердолика не видно, так как кольцо-печатка развернуто и камень обращен к тыльной стороне ладони. На другом портрете Пушкина (работы Карла Мазера), уже после смерти поэта заказанном его задушевным другом Павлом Нащокиным, сердоликовый перстень чётко прорисован на большом пальце левой руки. Павел Воинович особо заботился о достоверности портрета, обо всех характерных деталях и даже позировал художнику в клетчатом пушкинском архалуке.

Но и сам Александр Сергеевич на черновом листе запечатлел собственную руку с перстнем-талисманом на указательном пальце, рядом набросал портрет неизвестной дамы, стоящей вполоборота, – уж не графини ли Воронцовой?!

Этот лист входил в собрание парижской Пушкинианы страстного коллекционера, избравшего для себя псевдоним Онегин. Ещё при жизни собирателя пушкинских реликвий указом императора Александра III псевдоним был официально преобразован в фамилию. По одной из версий, Александр Фёдорович Онегин, родившийся в 1845 году в Царском Селе, приходился побочным сыном одному из великих князей.

…Оттиски же перстня-печатки уцелели на письмах поэта к Дельвигу, Катенину, Великопольскому.

Перстень-талисман. Рисунок А.С. Пушкина.

Из парижской коллекции А.Ф. Онегина

Судьба пушкинского перстня достойна отдельного рассказа. На смертном одре Пушкин подарил его Василию Жуковскому, не отходившему от постели умирающего в скорбные январские дни в доме на Мойке.

«Перстень мой есть так называемый талисман; подпись арабская, что значит не знаю, – в июле 1837-го сообщал Жуковский. – Это Пушкина перстень, им воспетый и снятый мною с мёртвой его руки».

Василий Жуковский встретился как-то с графиней Воронцовой на одном из концертов. Князь Вяземский, бывший на том концерте, вспоминал: «Сегодня Герберт, племянник графа Воронцова исполнял на концерте романс “Талисман” на стихи Пушкина. Он не знал, что поёт о своей волшебнице тётке…»

Магический перстень по наследству перешел к сыну Жуковского – Павлу Васильевичу, в будущем – известному художнику и автору проекта памятника Александру II в московском Кремле. В свои зрелые лета Павел Жуковский подарил перстень-талисман Ивану Тургеневу.

Как радовался и торжествовал писатель, получив бесценное сокровище! «Я очень горжусь обладанием пушкинского перстня, – повторял он, – и придаю ему, так же как и Пушкин, большое значение. После моей смерти я бы желал, чтобы этот перстень был передан графу Льву Николаевичу Толстому… Когда настанет и “его час”, гр. Толстой передал бы мой перстень по своему выбору достойнейшему последователю пушкинских традиций между новейшими писателями».

В 1880 году перстень, в специально изготовленном для него футляре, впервые был представлен российской публике на пушкинской выставке.

Иван Сергеевич мыслил сделать талисман поэта своеобразной литературной эстафетой, но этой мечте сбыться не довелось… После смерти Тургенева во Франции перстень стал достоянием возлюбленной писателя, певицы Полины Виардо, и та (честь ей и хвала!) передала реликвию в Петербург, в музей Александровского лицея, снабдив подарок памятной запиской: «Перстень этот был подарен Пушкину в Одессе княгиней Воронцовой. Он носил почти постоянно этот перстень (по поводу которого написал своё стихотворение “Талисман”) и подарил его на смертном одре поэту Жуковскому. От Жуковского перстень перешел к его сыну, Павлу Васильевичу, который подарил его мне. Иван Тургенев. Париж. Август 1880».

Известен день, когда пушкинский талисман вернулся в Россию, – это случилось 29 апреля 1887 года. Ровно тридцать лет прославленный перстень покоился в своем сафьяновом футляре в лицейском музее, привлекая взоры бесчисленных поклонников Пушкина.

А в роковом для России семнадцатом перстень был украден. В опустевшей музейной витрине остался лишь его сургучный оттиск, футляр с золотыми буквами: «П. Б.А. Л.» (Пушкинская библиотека Александровского лицея) да записка Тургенева…

Газета «Русское слово», вышедшая 23 марта того же года, скупо констатировала: «Сегодня в кабинете директора Пушкинского музея, помещавшегося в здании Александровского лицея, обнаружена пропажа ценных вещей, сохранившихся со времен Пушкина. Среди похищенных вещей находился золотой перстень, на камне которого была надпись на древнееврейском языке».

Думается, история сердоликового перстня, воспетого Пушкиным, таинственного талисмана, с коим поэт пожелал расстаться лишь в последние земные часы (но лишь завещая перстень Жуковскому, так и не сняв его с руки!), не должна так обыденно завершиться.

Небольшое отступление. В июле 2000 года мне довелось выступать в Крымской астрофизической обсерватории, что близ Бахчисарая. В тот день астрономы-первооткрыватели супруги Николай и Людмила Черных вручили мне свидетельство о малой планете, названной в честь моего отца, составителя уникального пушкинского древа. Попросили меня рассказать собравшейся учёной публике о его подвижническом труде, ярких открытиях в области генеалогии поэта.

Выступление моё закончилось, потянулись с вопросами слушатели. И вдруг один из них, седовласый сотрудник обсерватории, специалист в области динамики малых тел Солнечной системы, поведал мне необычную историю. Он, будучи избран в Крымский областной Совет народных депутатов, на одном из заседаний познакомился со своим коллегой, караимом по национальности. В доверительной беседе тот поделился семейной историей: давным-давно графиня Елизавета Воронцова обратилась к его прадеду, богатому караимскому купцу, с поручением заказать точную копию старинного перстня. Желание графини прадед исполнил, только заказал не парный перстень, как та велела, а ещё один – для себя. И тот перстень с сердоликом, родной «собрат» пушкинского талисмана, по сей день хранится в семье как память об успешном прадеде-караиме, удостоившемся доверия прекрасной графини.

Правдоподобность истории не вызывает сомнений. Не секрет, графская чета Воронцовых поддерживала деловые и дружеские связи с богатыми караимскими купцами, в их числе с Авраамом и Гавриилом Фирковичами.

Но как найти имя нынешнего владельца сердоликового перстня?! Беда в том, что за давностью лет почтенный крымский астроном запамятовал фамилию рассказчика-депутата. Так что реликвию, сопряженную с именем Пушкина, стоит сегодня искать в Крыму.

…Пушкин веровал в магическую силу перстня-талисмана, свидетеля былой страсти. И, верно, любил созерцать туманно-красноватое свечение камня сердолика. Загадочный любовный амулет, навечно соединённый с именем обворожительной графини.

Милый образ не скоро покинет поэта: не единожды выведет его рука на чистых листах строки, навсегда обессмертившие имя Елизаветы Воронцовой.

Но и властительного супруга графини, вернее, его «милостей» долго ещё не сможет забыть Пушкин. Так, в письме к Александру Бестужеву, критику, размышляя о всемирной литературе, и русской в том числе, помянет он графа недобрым словом: «Мы (писатели) не хотим быть покровительствуемы равными. Вот чего подлец Воронцов не понимает. Он воображает, что русский поэт явится в его передней с посвящением или с одою – а тот является с требованием на уважение, как шестисотлетний дворянин, – дьявольская разница!»

Графиня Елизавета Воронцова. (Её профиль нижний справа.)

Рисунок Пушкина. Из альбома Елизаветы Ушаковой. 1829 г.

Да вот и Вигель весьма тонко свидетельствует в пользу поэта: «…Как все люди с практическим умом, граф весьма невысоко ценил поэзию; гениальность самого Байрона ему казалась ничтожной, а русской стихотворец в глазах его стоял едва ли выше лапландского. А этот водворился в гостиной его жены и всегда встречал его сухими поклонами, на которые, впрочем, он никогда не отвечал. Негодование возрастало, да и Пушкин, видя явное к себе презрение начальника, жестоко тем обижался и, подстрекаемый Раевским, в уединенной с ним беседе часто позволял себе эпиграммы».

Любопытны и суждения самого Пушкина о резкой перемене в его жизни, когда принужден был он покинуть милую Одессу и… милую графиню. О них поведал Иван Иванович Пущин, единственный из друзей, кто дерзнул навестить опального поэта в Михайловском: «Пушкин сам не знал настоящим образом причины своего удаления в деревню; он приписывал удаление из Одессы козням графа Воронцова из ревности; думал также, что тут могли действовать некоторые смелые его бумаги по службе, эпиграммы на управление…»

Иван Пущин, оставив воспоминания много-много позже после достопамятной встречи, не без горечи заметит: «Уцелели бы все эти дорогие подробности, если бы тогда при нас был стенограф». Увы…

Спустя годы Александр Сергеевич записал новость, слышанную им от прибывшего из Одессы знакомца: «Болховской (Яков Дмитриевич Бологовский, отставной офицер, советник. – Л.Ч.) сказывал мне, что Воронцову вымыли голову по письму Котляревского (героя). Он (т. е. Болховской) очень зло отзывается об одесской жизни, о гр. Воронцове, о его соблазнительной связи с О. Нарышкиной etc. etc. – Хвалит очень графиню Воронцову».

Это последнее упоминание Пушкина о Елизавете Воронцовой, что осталось на страницах его дневника, помеченное днём 8 апреля 1834-го. Именно тем воскресным днём Пушкин и Бологовский в числе других представлялись императрице Александре Фёдоровне. Там, в петербургских дворцовых покоях, и состоялся тот памятный разговор. И, верно, поэту приятно было слышать лестные отзывы о былой возлюбленной.

В Одессе у Пушкина появился не мнимый, а реальный соперник – Александр Раевский, имевший с графиней довольно долгую связь.

Друг Александра Пушкина и его «злой гений» одновременно. «Язвительные речи» Александра Раевского, исполненные «хладного яда», обладали странной притягательностью. Саркастический ум и скептицизм приятеля поначалу приводили в восторг молодого Пушкина – поэт не сомневался: его друг «будет более нежели известен». Пушкин и обессмертил его имя, посвятив необычному приятелю стихотворения «Демон», «Коварность» и, вероятно, «Ангел».

И Раевский, и Пушкин были влюблены в красавицу-графиню Елизавету Воронцову, оба домогались её расположения, и оба в том преуспели. Но Александр Николаевич, и тому есть немало доказательств, употребил весьма сомнительные средства для устранения соперника. И как следствие хитроумного шантажа – обострение отношений Пушкина с всесильным губернатором Михаилом Воронцовым и высылка поэта из Одессы в Михайловское.

«Я не буду входить в тайну связей А.Н. Раевского с гр. Воронцовой, – рассуждал всезнающий Вигель, – но могу поручиться, что он действовал более на её ум, чем на сердце или чувства… Как легкомысленная женщина, гр. Воронцова долго не подозревала, что в глазах света фамильярное ее обхождение с человеком, ей почти чуждым, его же стараниями перетолковывается в худую сторону… Козни его, увы, были пагубны для другой жертвы. Влюбчивого Пушкина нетрудно было привлечь миловидной Воронцовой, которой Раевский представил, как славно иметь у ног своих знаменитого поэта… Вздохи, сладкие мучения, восторженность Пушкина, коих один он был свидетелем, служили ему беспрестанной забавой. Вкравшись в его дружбу, он заставил его видеть в себе поверенного и усерднейшего помощника… Ещё зимой чутьем слышал я опасность для Пушкина и раз шутя сказал ему, что по африканскому происхождению его всё мне хочется сравнить его с Отелло, а Раевского с неверным другом Яго. Он только что засмеялся».

Известно сочувственное письмо Раевского из Малороссии, адресованное Пушкину в августе 1824-го: «Ради Бога, дорогой друг, не предавайтесь отчаянию, берегитесь, чтобы оно не ослабило вашего прекрасного дарования, заботьтесь о себе, будьте терпеливы, ваше положение изменится к лучшему. Поймут несправедливость той суровой меры, которую применили к вам. Ваш долг перед самим собой, перед другими, даже перед вашей родиной – не падать духом; не забывайте, что вы – украшение нашей зарождающейся литературы…»

А вот и поэт из Михайловского тревожится об Александре Раевском: «Мне сказывали, что А. Раевский под арестом. Не сомневаюсь в его политической невинности. Но он болен ногами, и сырость казематов будет для него смертельна».

В начале 1826-го Раевского арестовали в Белой Церкви, вменив ему в вину участие в заговоре декабристов.

Однако для Александра Раевского всё закончилось благополучно, и он вновь вернулся в Одессу. Но Елизавета Ксаверьевна встретила его холодно, почти удалив от себя. Роман закончился грандиозным скандалом, вспыхнувшим летом 1828 года. Именно тогда граф Михаил Воронцов удостоился высочайшей чести – принять в своём одесском дворце, что на Приморском бульваре, августейшую императорскую чету: Николая I и Александру Фёдоровну. В один из июньских дней, когда Елизавета Ксаверьевна направлялась с дачи на встречу с императрицей, её карету грубо остановил Александр Раевский с хлыстом в руках. Довольно громко, сделав свидетелями бурной размолвки городских зевак, он упрекал графиню в холодности, а в завершение дерзко воскликнул: «Заботьтесь хорошенько о наших детях!»

О том необычайном происшествии долго ещё злословили в московском и петербургском свете. «Жена моя вчера была у Щербининой[10], – в декабре того же года сообщал осведомлённый Александр Булгаков брату Константину в Петербург, – которая сказывала, что Воронцов убит известной тебе историей графини, что он всё хранит в себе ради отца и старухи Браницкой, но что счастие его семейственное потеряно. Меня это чрезмерно огорчает… Я не хочу еще верить этому… Кто более Воронцова достоин быть счастливым?.. Но эта заноза для души чувствительной, какова Воронцова, ужасна!»

Михаилу Семёновичу не стоило большого труда добиться высочайшего повеления о высылке Александра Раевского, своего чиновника по особым поручениям, в Полтаву. Причём без права выезда из губернии. Предлог был найден, конечно же, иной, – резкие обвинительные речи Раевского, задевавшие честь многих знатных особ.

Строгий запрет со временем был снят: Раевский обосновался в Москве, где счастливо женился на Екатерине Киндяковой. Через пять лет овдовел, единственной отрадой в жизни стала дочь Александра. Когда она, повзрослев, вышла замуж, Александр Николаевич покинул Россию и поселился во Франции, в Ницце.

Парадоксально, но не сырость казематов Петропавловской крепости, как некогда тревожился Пушкин, а полуденный воздух Ниццы стал для Раевского смертельным…

И на русском кладбище «Кокад», что на Лазурном берегу, появилась мраморная плита с жизнеописанием полковника в отставке и камергера: «Здесь покоится полковник Александр Николаевич Раевский. Родился на Кавказе в крепости Св. Георгия. Вступил в службу в 1810-м. Участвовал во всех боях славного 1812 года. Вышел в отставку в 1822-м. Скончался в Ницце 23 октября 1868 года. Господи! Прими душу усопшего».

…Графу Владимиру Сологубу не составило труда «объяснить себе, как такие люди, как Пушкин, герой 1812 года Раевский и многие другие, без памяти влюблялись в княгиню Воронцову». Не зря современники, упоминая грацию, обаяние и «неукоснительное щегольство» Елизаветы Ксаверьевны, нарекли её «одной из привлекательнейших женщин» своей эпохи.

История любви поэта и графини Воронцовой имела очень долгое продолжение. Так уж случилось, что она «перешагнула» границы Российской империи…

Есть на русском кладбище в Висбадене великолепная усыпальница, мимо которой невозможно пройти равнодушно. Под золотым мозаичным надгробием лежит титулованная особа, известная как «Графиня Любовь».

Урожденная княжна Варенька Шаховская. Она же – графиня Шувалова, графиня Полье и княгиня ди Бутера. Три судьбы, три ипостаси одной русской женщины. Так уж распорядилась судьба, что свыше ей был дарован божественный дар любви.

Да, она умела любить страстно, самозабвенно, жертвенно. Любовь и стала той спасительной силой, что смогла уберечь от забвения её, одну из русских аристократок девятнадцатого столетия, ничем более не прославившей своего имени и не свершившей ровным счётом ничего для блага Отечества.

Трижды Варвара Петровна представала перед алтарем в подвенечном платье и трижды сменяла его на чёрный вдовий наряд.

Первым супругом юной княжны стал граф Павел Шувалов, отличившийся недюжинной храбростью на ратных полях войны 1812 года и в знаменитой «Битве народов» под Лейпцигом. Боевой генерал-адъютант скончался скоропостижно в декабре 1823-го, как считали, от следствий полученных ранений, оставив вдову с малолетними сыновьями. Один из них – Андрей Шувалов в будущем станет мужем Софьи Воронцовой, дочери графини Елизаветы Воронцовой и… Александра Пушкина.

Вдовство графини длилось ровно три года, и уже на исходе 1826-го она венчалась с новым избранником – швейцарцем Адольфом Полье.

На русский манер его величали Адольфом Антоновичем, был он французом, родом из швейцарской Лозанны и перебрался в Россию после войны с Наполеоном. Графский титул даровал ему французский король Карл X, а в России граф Полье был пожалован в камергеры, а затем – в церемониймейстеры. Любимейшим занятием Адольфа Антоновича стало благоустройство парка в Парголове, роскошной усадьбе жены близ Петербурга, где после скорой кончины он и был погребен в марте 1830-го.

Горю вдовы, казалось, не было предела. Но минули годы, и в 1836-м Варвара Петровна обвенчалась с Георгием Вильдингом, князем ди Бутера, чрезвычайным посланником Королевства Неаполя и обеих Сицилий в Петербурге.

Чета Пушкиных не раз бывала в особняке неаполитанского посланника на званых вечерах и балах, где супруга поэта Наталия Николаевна, как, впрочем, и везде, блистала своей красотой и где дамы исправно направляли свои лорнеты в её сторону, стараясь не пропустить ни мельчайшей подробности.

Посланник князь ди Бутера, весьма уважаемый и почитаемый в обществе, скончался в июне 1841-го. Столь же внезапно, как и два предыдущих мужа Варвары Петровны.

Княгиня ди Бутера, пережив трёх мужей, умерла в декабре 1870-го в небольшом швейцарском городке, успев отдать последнюю волю: похоронить её в Висбадене на русском православном кладбище, близ храма Праведной Елизаветы, где она не раз молилась и исповедовалась настоятелю отцу Иоанну, и туда же, из России, перенести прах её любимого Адольфа.

Варвара Петровна оставила о себе добрую память, княгиню любили «за широкое гостеприимство, радушие и благотворительное сердце, которое не умело отказывать в помощи тем, кто к ней обращался».

Великолепную усыпальницу, украшенную мозаичной иконой Божьей Матери с младенцем Христом, – самую роскошную в русском некрополе, воздвигли сыновья почившей княгини Андрей и Пётр Шуваловы. Величественный портал из черного и белого мрамора, равно как и мозаичное золотое панно, работы лучших петербургских мастеров, были доставлены в немецкий городок земли Гессен из северной столицы России.

Много позже, уже в двадцатом веке, в княжеской усыпальнице будет похоронена внучка Варвары Петровны, она же и внучка Елизаветы Ксаверьевны, графиня Елизавета Воронцова-Дашкова. Статс-дама Высочайшего Двора, приближённая императрицы Александры Фёдоровны, супруга Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова, царского наместника на Кавказе и одного из близких друзей Александра II, она скончалась в Висбадене в незавидном статусе русской эмигрантки.

Графиня Елизавета Воронцова-Дашкова.

Художник А. Кабанель. 1870-е гг.

Некогда Елизавета Андреевна владела баснословными богатствами, ей принадлежали: дворец в Алупке, усадьбы Парголово, Андреевское, доходный дом в Петербурге, железоделательный завод, маслобойни, нефтеносные участки… Объединив имения Шуваловых, Воронцовых и Воронцовых-Дашковых и став во главе майората, Елизавета Андреевна обрела статус крупнейшей российской землевладелицы.

По воспоминаниям современников, прежде в России графиня Елизавета Андреевна даже «иностранных царственных принцесс встречала кивком головы». Да и в присутствии царской семьи «оставалась самой собой: суровой, неподдельно важной и малодоступной».

Великий князь Андрей Владимирович, сетуя об участи графа Воронцова-Дашкова, в январе 1915 года записал в дневнике: «Графиня к нему никого не пускает, принимает лично все доклады и управляет всем Кавказом лично, как гражданской частью, так и военною».

Её надменность приводила подчас к тому, что гости побаивались сидеть рядом с ней за столом, а некоторые офицеры предпочитали вовсе не посещать пышные приёмы, что устраивал наместник, признаваясь, что «не могли преодолеть “страха”, охватывавшего их в присутствии величественной графини». Но справедливости ради нельзя не упомянуть об ином мнении, – говорили, что «она была строга и сурова прежде всего к себе, а потом ко всем».

Как и многие дамы высшего света, Елизавета Андреевна не чуждалась благотворительности, особо уделяя внимание обществу Красного Креста. Одно время она возглавляла Кавказский комитет помощи пострадавшим от войны, и её радением во дворце наместника был обустроен склад для помощи раненым.

А в 1905-м, во время Русско-японской войны, часть корпусов Воронцовского дворца переоборудовали под лазарет для раненых офицеров. В годы Первой мировой петербургский особняк Воронцовых-Дашковых стал пристанищем для воинов-инвалидов.

Смелость и твёрдость характера всегда были присущи Елизавете Андреевне. Ещё в декабре 1914 года после волнений, случившихся в Тифлисе, ей посоветовали покинуть Кавказ. На что графиня Воронцова-Дашкова резко заявила: «Только трусы убегают. Вместо того чтобы организовать защиту родной земли, родного города, часть населения, особенно армяне, позорно бегут, не жалея на это средств. Я не уеду».

Позднее ей вместе с супругом пришлось всё-таки покинуть Кавказ и перебраться в Алупку, где вскоре, в январе 1916 года граф Воронцов-Дашков умер. Императрица Александра Фёдоровна оставила памятную запись: «Бедная графиня Воронцова. Она будет тосковать по своему милому старому мужу…»

Графиня Елизавета Воронцова-Дашкова, последняя владелица Воронцовского дворца, на костюмированном балу в Зимнем дворце.

Петербург. Фотография. 1903 г.

Последний раз Елизавета Андреевна виделась с императрицей в феврале 1917 года. После октябрьских потрясений её путь лежал в Ессентуки, где графиню ждали арест и тюрьма в Пятигорске. Затем благодаря счастливому случаю она оказалась в Крыму, и после всех злоключений, вместе с семьёй младшей дочери, на английском корабле, взявшем курс на Мальту, в апреле 1919 года навсегда покинула Россию. И любимый Воронцовский дворец в Алупке, последней владелицей коего ей довелось быть.

Елизаветы Андреевны не станет в 1924-м. Так уж совпало, что ровно сто лет назад Александр Пушкин приветствовал весть о скором появлении на свет её матери Софьи, милого его сердцу дитя!

…А в восьмидесятые годы прошлого века рядом с Елизаветой Андреевной упокоился и её внук граф Илларион Илларионович Воронцов-Дашков.

Ветвь Воронцовых-Дашковых «взросла» на старинном княжеском древе Шаховских благодаря супружескому союзу графини Софьи Воронцовой и графа Андрея Шувалова, родителей маленькой Елизаветы. Девочка получила своё имя в честь бабушки, Елизаветы Ксаверьевны Воронцовой, в которую некогда страстно и безнадежно влюблен был великий поэт. Пылкий роман с красавицей-графиней и послужил фактически поводом для высылки Пушкина из южной Одессы на север, в сельцо Михайловское. А следствием самого романа – и тому есть немало доказательств! – стало появление на свет девочки-смуглянки Софьи, которой не судьба была носить отчество и фамилию настоящего отца. И тайна рождения «дитя любви» передавалась уже её потомками, хоть и вполголоса, но с чувством фамильной гордости.

Графиня Елизавета Воронцова с дочерью Софьей.

Художник Н. Алексеев. Конец 1840-х гг.

Да и сам Александр Сергеевич не стал скрывать тайну рождения дочери от молодой супруги и чистосердечно признался в том своей Наташе. Позднее Наталия Николаевна рассказала эту историю своему любимцу, сыну Александру, ведь Софья Воронцова приходилась ему единокровной сестрой. О пылком романе, приключившемся в Одессе, поведала Наталье Мезенцовой её родная тётушка и внучка поэта Анна Александровна, слышавшая о том из уст отца, генерала Пушкина.

Наталья Сергеевна Мезенцова, правнучка поэта, перед кончиной в марте 1999-го, юбилейного пушкинского года, успела издать свои воспоминания: и памятные строки обрели статус документального свидетельства.

Семейную тайну свято хранят и потомки Воронцовых. Не столь давно побывавший в Москве профессор русской словесности из Массачусетса граф Александр Илларионович Воронцов-Дашков, праправнук смуглянки Софьи, обмолвился о своем необычном родстве с поэтом. В семье о том знали всегда, но говорить о давней фамильной истории считалось предосудительным.

Сонечка, младшая дочь Елизаветы Ксаверьевны, круглолицая, с пухлыми губками, так внешне не походила на своих братьев и сестёр! «Среди блондинов-родителей и других детей – она единственная была темноволоса», – особо подчеркивала известный пушкинист Татьяна Цявловская, считавшая Софью родной дочерью поэта.

Графиня Софья Михайловна Шувалова. Петербург.

Фотография. 1870-е гг.

Не странно ли, что и сам князь Михаил Семёнович в «Мемуарах… за 1819–1833 годы» упоминает всех своих детей, – всех, кроме дочери Софьи?! Непростительная для отца забывчивость…

Мне удалось найти редчайшее архивное свидетельство! Воспоминания Владимира Толстого, именованные как «Характеристики русских генералов на Кавказе». Мемуарист, близко знавший семейство Воронцовых, сообщает интимные подробности супружеской жизни графа Михаила Семеновича, называя ее несчастливой из-за любвеобильности и непостоянства его жены:

«К жене своей князь Воронцов, по наружности, при посторонних был уважителен… Но наедине отпускал ей самые колкие намеки, иногда даже дерзость, причем его лицо выражало наиглубочайшее презрение!.. Единственный его ребенок, дочь… умерла в юности, остальные дети, носящие его имя, по чертам их лиц во все видение были не его дети, несмотря на это, князь был постоянно добр и нежен к ним».

Не служит ли это замечание косвенным доказательством, что Воронцов растил дочь Пушкина Софью (вероятно, даже зная об этом!) и любил ее, как и остальных детей. Своих или не своих, кто может ныне ответить?

Дитя, не смею над тобойПроизносить благословенья.Ты взором, мирною душой,Небесный ангел утешенья.Да будут ясны дни твои,Как милый взор твой ныне ясен.Меж лучших жребиев землиДа будет жребий твой прекрасен.

А черновая рукопись сохранила и вовсе удивительные признания:

Прощай о милое дитяЯ не скажу тебе причиныТы равнодушно обо мнеМолву со временем услышишьПрощай, дитя моей любвиЯ не скажу тебе причиныПрощай прелестное дитяЖиви шутяМоей таинственной любвиБыть может, о судьбе моейОна со временем услышит

Эти стихотворные строки легли на бумажные листы в Михайловском, в октябре 1824-го, сразу после получения письма графини. Видимо, Елизавета Воронцова сообщала счастливую для Пушкина весть – о его скором отцовстве, и призывала возлюбленного сжечь то послание. Ведь оно заключало тайну, не предназначенную для чужих глаз.

Прощай, письмо любви, прощай! Она велела…

Софья, дитя «таинственной любви», появилась на свет в Одессе в апрельский день 1825 года. Был ли столь прекрасен её жребий, некогда предреченный ей отцом-поэтом? Судьба Софьи Воронцовой почти неизвестна, о жизни ее немного свидетельств.

Но имя дочери поэта, скрытое под чужой фамилией, не затерялось в отечественной истории. Ей предстояло стать невесткой удивительной женщины Варвары Петровны, графини Шуваловой в первом замужестве, и продолжить славный графский род. И родословие русского гения – поистине родословие Любви!

«Утаённая» внучка Пушкина… Обломанная ветвь пушкинского фамильного древа на старом висбаденском кладбище: графиня Елизавета, внучка поэта, под сенью златоглавого русского храма «Во имя Праведныя Елизавет».

Так уж случилось в жизни обеих женщин, любимых поэтом, что судьба дважды сводила их. Первая встреча Натали с Елизаветой Воронцовой произошла в 1832 году, – тогда молодую супругу представил графине сам Александр Сергеевич.

Вторая, уже после смерти поэта, – на вечере у графов Лавалей, петербургских знакомых Пушкина, в 1849 году. О ней Наталия Николаевна, к тому времени уже Ланская, подробнейшим образом поведала супругу: «В течение всего вечера я сидела рядом с незнакомой дамой, которая, как и я, казалось, тоже не принадлежала к этому кругу петербургских дам и иностранцев-мужчин. Графиня Строганова представила нас друг другу, назвав меня, но умолчав об имени соседки… Я спросила у графини, кто эта дама.

Мраморный бюст графини Елизаветы Воронцовой, работы французского скульптора Дени Фуатье, в зимнем саду дворца в Алупке. Фотография автора. 2018 г. Публикуется впервые

Это была графиня Воронцова-Браницкая. Тогда всякая натянутость исчезла, я ей напомнила о нашем очень давнем знакомстве, когда я ей была представлена под другой фамилией, тому уже 17 лет. Она не могла придти в себя от изумления. “Я никогда не узнала бы вас, – сказала она, – потому что, даю слово, вы тогда не были и на четверть так прекрасны, как теперь, я бы затруднилась дать вам сейчас более 25 лет. Тогда вы мне показались такой худенькой, такой бледной, маленькой, с тех пор вы удивительно выросли”. <…> Несколько раз она меня брала за руку в знак своего расположения и смотрела на меня с таким интересом, что тронула моё сердце своей доброжелательностью. Я выразила ей сожаление, что она так скоро уезжает и я не могу представить ей Машу; она сказала, что хотя она и уезжает очень скоро, но я могу к ней приехать в воскресенье в час дня, она будет совершенно счастлива нас видеть. По знаку своего мужа она должна была уехать и, протянув мне ещё раз руку, она опять повторила, что была очень рада снова меня увидеть».

Наталия Николаевна по-женски кокетливо описала наряд, в коем в тот августовский вечер предстала перед графиней Воронцовой: «Я была в белом муслиновом платье с короткими рукавами и кружевном лифом, лента и пояс пунцовые, кружевная наколка с белыми маками и зелёными листьями, как носили этой зимой и кружевная мантилья…»

Любопытно замечание Наталии Николаевны о некоем знаке, сделанном для её собеседницы, – князю Воронцову (он был пожалован княжеским титулом в 1845-м, а в 1852-м – титулом светлейшего князя) отнюдь не импонировал одушевлённый разговор жены с вдовой столь не любимого им Пушкина, и князь резко прервал общение двух дам!

Да и обещанная встреча в Петербурге, куда воскресным днём отправилась с дачи Наталия Николаевна с дочерью Машей, не состоялась. Михаил Семёнович поспешил увезти супругу в Петергоф, дабы избежать нежелательной для него гостьи.

Как знать, не произносил ли Пушкин подобных слов возлюбленной графине, уже переступившей порог юности? Давным-давно в Одессе…

Что говорила она, былая красавица, в свои «осенние досуги»? Елизавета Воронцова успела ответить поэту (ему лично!), «что воспоминания – это богатство старости» и что она придает «большую цену этому богатству». И каждый день, будто в утешение, читала Пушкина! Так свидетельствовал Пётр Бартенев, лично знавший старую графиню, добавляя, что она «до конца своей долгой жизни сохранила о Пушкине тёплое воспоминание». А ему, первому биографу поэта, стоит верить…

И не лучшей ли похвалой Бартеневу служат остроумные строки, обращённые к нему князем Вяземским: «…Вы не только издаёте архив, но Вы и сами архив во плоти и в духе»?!

Пётр Иванович оставил и весьма характерные строки о Елизавете Воронцовой: «Она сама была одарена тонким художественным чувством и не могла забыть очарований пушкинской беседы. С ним соединились для неё воспоминания молодости».

И всё же, по рассказу домоправителя Воронцовой, человека к ней приближённого, графиня или, вернее, княгиня – ей было тогда под семьдесят, – сожгла «небольшую связку с письмами Пушкина». Не странно ли хранить её столько лет и вдруг расстаться с милым сокровищем?! Ведь и причины-то явной не было. Опасаться неудовольствия ревнивца-мужа тоже не приходилось, – к тому времени она уже именовалась вдовой. Нет, не желала Елизавета Ксаверьевна, чтобы интимные признания поэта – мольбы, жалобы, слова любви, – обращенные лишь к ней, стали общественным достоянием!

«Наши письма наверное будут перехватывать, прочитывать, обсуждать и потом торжественно предавать сожжению», – некогда предрекал Пушкин. И хотя эти ироничные строки обращены к красавице Анне Керн, но судьба посланий поэта к былым музам оказалась именно такой. Счастливое исключение составляет лишь Натали Гончарова, сберегшая все письма мужа к ней, – невесте и жене.

Как удивительно ныне видеть фотографию Елизаветы Ксаверьевны, вероятно, последнюю в её жизни! На ней – утонувшая в старинном массивном кресле старушка в тёмном платье, с кружевной накидкой на голове. Она кажется отрешенной от суетных земных дел и вполне умиротворённой. Лишь взгляд её внимательных глаз по-прежнему жив и ясен.

Графиня Елизавета Воронцова в старости.

Фотография. Конец 1870-х гг.

Такой богиня Золотого века предстала юному Дмитрию Мережковскому, когда он, будущий апологет века Серебряного, вместе с отцом, поощрявшим поэтические опыты сына, приглашён был к светлейшей княгине. Для четырнадцатилетнего подростка встреча с Елизаветой Воронцовой, с именем коей соединены строки пушкинского «Талисмана», – да ещё в интерьерах роскошного дворце в Алупке! – стала ярчайшим впечатлением всей жизни! «Я не знал, – спустя много лет признавался Дмитрий Мережковский, – что имею счастье целовать ту руку, которую полвека назад целовал Пушкин».

И не эта ли встреча-соприкосновение с живой музой поэта побудила найти его столь всеобъемлющие и проникновенные слова: «Что Пушкин для нас? Великий писатель? Нет, больше: одно из величайших явлений русского духа. И ещё больше: непреложное свидетельство о бытии России. Если он есть, есть и она…»

…Немало сил и душевного рвения Елизавета Ксаверьевна приложила к тому, чтобы в безвестной деревушке Алупке возрос сказочный по красоте дворец, окружённый великолепным парком с гротами, ущельями, водопадами и прудами, в глади коих отражались царственные лебеди. Более всего хозяйка Воронцовского дворца дорожила своим розарием, где благоухали сотни редкостных и изысканных кустов роз.

Парадная «львиная» лестница Воронцовского дворца. Алупкинский музей-заповедник. Фотография автора. 2018 г.

…Она успела порадоваться свадьбе внучки Елизаветы Шуваловой, или Лили – по-домашнему, названной в её честь, ставшей графиней Воронцовой-Дашковой. Венчание состоялось в январе 1867 года, и, как вспоминал современник, княгиня «уж чересчур без меры» радовалась счастливой для неё вести. Внучка (она же и внучка Пушкина!) графиня Елизавета Воронцова-Дашкова, в дальнейшем стала её преемницей и хозяйкой фамильного дворца в Крыму.

Сорт роз, названный в честь графини Елизаветы Воронцовой в 1828 году. Алупкинский музей-заповедник.

Фотография автора. 2018 г. Публикуется впервые

День 15 апреля 1880 года оказался последним в жизни старой графини. Как жаль, что совсем немного не дожила она до триумфа того, кому в давние годы дарила божественные часы любви! Да, ей не случилось видеть открытия величественного памятника Пушкину в Москве, этого поистине всенародного торжества. Не пришлось прочесть призывы одесских газет к горожанам: «Поспешите своими пожертвованиями осуществить дело увековечения памяти Пушкина в Одессе. Принесите вашу дань в честь искусства, засвидетельствуйте перед грядущими поколениями свою благодарность за чýдные строки, которыми поэт запечатлел былое степей Бессарабии, скал Тавриды и нашего города – этой столицы Юга; заплатите ваш долг за восхитительные картины нашего многошумящего моря!..»

Не довелось, прогуливаясь по Приморскому бульвару, встретиться с былым воздыхателем, бронзовым Александром Пушкиным. Так уж совпало, что пушкинский памятник-фонтан (!) с лаконичной надписью на постаменте «А.С. Пушкину граждане Одессы» украсил Приморский бульвар в апреле 1889 года, ровно через девять лет после кончины Елизаветы Воронцовой.

Посмертную судьбу Елизаветы Воронцовой можно назвать трагической. Похоронив мужа, светлейшего князя и генерал-фельдмаршала Михаила Семёновича Воронцова, в ноябре 1856-го в одесском кафедральном Спасо-Преображенском соборе, через четверть века, и она упокоилась рядом с ним.

Но советская власть не пощадила великолепный собор, и в тридцатые он разделил участь многих намоленных русских храмов… Правда, перед сносом собора из княжеского саркофага извлекли останки титулованной четы, перевезли их в Красную Слободку, беднейший одесский район, и бросили там, на задворках местного кладбища. Память о былых заслугах и былой славе (и поэтической!) сослужила добрую службу: прах Воронцовых был предан земле по православному чину. Похоронили их простые одесситы.

И лишь по прошествии многих лет, уже в наши дни, состоялась церемония перезахоронения: Михаил Семёнович и Елизавета Ксаверьевна Воронцовы вновь упокоились рядом в возрождённом кафедральном соборе – том самом, где некогда Пушкин слушал пасхальную заутреню и на возглас священника: «Христос воскресе!» – вместе с народом восклицал: «Воистину воскресе!»

Графиня Елизавета Воронцова – Пушкину

26 декабря 1833 г. Одесса

Каролина Собаньская, потаённая и самая загадочная муза поэта, прожила полную интриг и любовных похождений жизнь. В веке семнадцатом либо восемнадцатом её окрестили бы авантюрьерой.

Ей шёл девяносто второй год, когда былая красавица отошла в мир иной. Та, которой Пушкин сделал однажды удивительное признание: «Я рождён, чтобы любить вас…»

В её альбом рукой Пушкина вписаны чудные поэтические строки, ей адресованы, быть может, самые страстные письма поэта. Это её, Каролину, уже в другом столетии Анна Ахматова нарекла «светской злодейкой».

Судьба красавицы интриганки достойна приключенческого романа. Жизнь её окружена таинственным флёром. Не осталось ни портрета, ни фотографии очаровательной польки, причастной к… тайному политическому сыску. Разве что профили милой головки с ниспадающими кудрявыми прядями, набросанные Пушкиным на рукописных листах. Она с лёгкостью, как бальные перчатки, меняла мужей и поклонников, страны и города.

Словно и само время сумела провести красавица-полька. Ей было уже под шестьдесят, когда она предстала перед алтарём парижского собора с новым избранником. И последнему своему мужу адресовала полные любви и нежности послания.

Неоценимая заслуга Собаньской – она хранила память давнего русского поклонника и в глубокой старости, чему доказательством автографы в ее альбомах, запечатлевшие лёгкий бег пушкинского пера.

Каролина Розалия Те́кла Собаньская, она же – урождённая графиня Ржевуская, она же – «утаённая графиня» Витте, госпожа Чиркович, мадам Лакруа.

Она – любовница всесильного графа Витте и тайный агент генерала Бенкендорфа, адресат лирики Александра Пушкина и Адама Мицкевича. Ею восторгались, её ненавидели, превозносили, остерегались, презирали и страстно… любили.

Каролина Собаньская. «Глаза и кудри опустив…» Рисунок А.С. Пушкина. Ноябрь 1823 г.

Вся жизнь Каролины напоминала бесконечный венецианский карнавал с множеством масок. Видимо, она столь заигралась и так часто их меняла, что не осталось ни одного подлинного её изображения – ни портрета, ни фотографии. (Хотя дотошные исследователи нашли в одном из варшавских музеев копию вроде бы её портрета, то ли фотографию с него.)

Но остались рисунки Пушкина (всего лишь предполагаемые портреты Каролины!) – профили и милые головки на черновиках «Кавказского пленника» и «Евгения Онегина». Причём некоторые из них мирно «соседствуют» с портретами графини Воронцовой – две красавицы с польской кровью сумели раздразнить поэтическое воображение поэта!

Похоже, самый известный портрет Каролины Собаньской, набросанный рукой поэта и, пожалуй, самый достоверный, явлен был в ноябре 1823-го. Чувственно-томная красавица, «глаза и кудри опустив», предстала на чистом листе в необычном антураже, вне поэтических набросков, но среди так называемых «адских» рисунков поэта, графических замыслов «Влюблённого беса». Случайность ли?! Но у Пушкина случайности крайне редки.

Первая встреча с ней случилась в Киеве, в начале февраля 1821-го (тогда же в парижском журнале появился первый в заграничной печати хвалебный отзыв об авторе «Руслана и Людмилы», «бывшего воспитанника Царскосельского лицея, ныне состоящего при Бессарабском генерал-губернаторе, всего 22-х лет»), следующая – уже в Одессе.

«Г-жа Собаньская ещё не вернулась в Одессу, следовательно, я ещё не мог пустить в ход ваше письмо, – сообщает Пушкин Александру Раевскому в октябре 1823-го, – во-вторых, так как моя страсть в значительной мере ослабела, а тем временем я успел влюбиться в другую, я раздумал».

Буквально не стоит относиться к пушкинским признаниям, ведь они адресованы «другу» с явно демоническими наклонностями.

Роковая красавица и ревностная католичка Каролина Собаньская. Спустя семь лет (о, для поэта бесконечность!) Пушкин помнил её христианский жест, «когда ваши влажные пальцы коснулись моего лба – это прикосновение чувствуется мною до сих пор – прохладное, влажное».

Сопоставив все факты, историки наполнили жизнью ещё один пушкинский день: Одесса, 11 ноября 1823 года, крестины младенца Семёна Воронцова. Таинство крещения, при стечении множества именитых гостей, среди коих значились Александр Сергеевич и Каролина Адамовна, прошло в кафедральном Спасо-Преображенском соборе. «Оно (прикосновение) обратило меня в католика», – иронизирует по сему поводу Пушкин. Пикантность ситуации состояла в том, что символический «обряд крещения» поэта Собаньская произвела на глазах графини Воронцовой, матери новорождённого.

И тем же ноябрьским днём Пушкиным помечены стихи «Простишь ли мне мои ревнивые мечты», обращенные, так уж традиционно считается, к… Амалии Ризнич.

Заглядывая в будущее, можно увидеть и необычное пересечение тех же лиц и имён. В 1827 году Каролине удалось пристроить одну из сестёр, выдав ее замуж за негоцианта Ивана Ризнича, овдовевшего после ранней смерти своей обворожительной Амалии. «Одна из наших новостей, могущая тебя интересовать, – писал Пушкину из Одессы его знакомец Василий Туманский, – есть женитьба Ризнича на сестре Собаньской, Виттовой любовницы. <…> Новая м-м Ризнич вероятно не заслужит ни твоих, ни моих стихов по смерти; это малютка с большим ртом и с польскими ухватками».

Ну а саму Каролину за глаза называли «одесской Клеопатрой»!

Образ Каролины Собаньской преследовал очарованного поэта и в сельце Михайловском, где явилась миру трагедия «Борис Годунов». Исследователями пушкинского наследия давно подмечено: Каролина щедро «даровала» свои черты надменной красавице Марине Мнишек.

Да, известна и другая претендентка на образ тщеславной панны – Екатерина Раевская, в замужестве Орлова. «Моя Марина – славная баба, настоящая Катерина Орлова. Знаешь её? – вопрошал Пушкин приятеля Вяземского. И добавлял: – Однако не говори никому».

И всё же характер Каролины, её облик да и начало жизненного пути необычайно схожи с гордячкой Мнишек, мечтавшей о московском престоле и воссевшей на него, хоть так и бесславно.

«Но, конечно, это была странная красавица, – размышлял создатель «Бориса Годунова». – У нее была только одна страсть: честолюбие, но до такой степени сильное и бешеное, что трудно себе представить. Посмотрите, как она, вкусив царской власти, опьяненная несбыточной мечтой, отдается одному проходимцу за другим, деля то отвратительное ложе жида, то палатку казака, всегда готовая отдаться каждому, кто только может дать ей слабую надежду на более уже не существующий трон. Посмотрите, как она смело переносит войну, нищету, позор, в то же время ведет переговоры с польским королем как коронованная особа с равным себе, и жалко кончает свое столь бурное и необычайное существование. Я уделил ей только одну сцену, но я ещё вернусь к ней, если Бог продлит мою жизнь. Она волнует меня как страсть» (фр.).

Яркая строчка о Марине Мнишек из того же пушкинского письма: «Она ужас до чего полька, как говорила кузина г-жи Любомирской». Ах, как отзыв Каролины, – а то была она, загадочная «кузина», – импонировал Пушкину, ведь как точно угадан им женский национальный характер! Но тот отклик легко переадресовать и к самой польской красавице.

Да и многие исторические персонажи трагедии – Мнишеки, Ходкевичи, Вишневецкие – числились предками панны Каролины Ржевуской, наследницы знатного, но обедневшего польского рода. Упомянут в «Борисе Годунове» и Собаньский, «шляхтич вольный».

Самозванец 

<…>

Ты кто такой?

Поляк 

Собаньский, шляхтич вольный.

Самозванец 

Хвала и честь тебе, свободы чадо!

…Краткая канва жизни самой Каролины. Родилась в Малороссии, в семье киевского губернского предводителя дворянства графа Адама Ржевуского. Приходилась сестрой известному польскому историку-романисту Генрику Ржевускому. Воспитывалась у тётушки-графини Розалии в Вене, где получила превосходное светское образование. Шестнадцати лет отдана замуж за подольского богача-помещика Иеронима Собаньского. (Жених был старше невесты на тридцать три года!)

Аристократическая Вена, помнившая юную Каролину.

Фотография автора. 2019 г. Публикуется впервые

После рождения дочери Констанции двадцатилетняя Каролина покинула нелюбимого мужа, сумев добиться развода (отдельного вида на жительство) в Подольской римско-католической консистории. В двадцать пять она становится любовницей красавца-графа Ивана Осиповича Витта, снискавшего сомнительную славу «донжуана». Генерал-лейтенант от кавалерии и начальник военных поселений в Новороссии, он же – и организатор тайного сыска за неблагонадежными подданными Александра I, а позже и его венценосного брата, на юге России, свою любовницу (и помощницу в тайных делах!) боготворил и возвёл для её балов и светских раутов роскошный дворец в Одессе. Каролина очень быстро стала обладательницей светского «титула», прославившись как «блистательная красавица польского общества русского юга».

Да, «блистательная красавица», нетерпимая к революционным смутам, Каролина исполняла деликатные поручения всесильного покровителя благодаря острому уму, женским чарам и некоей дерзости. Даже мемуарист Филипп Вигель, настроенный скептически к большинству своих современников, заметил: «Она (Каролина) была существо особое». Первоначально, подобно многим, он был «ослеплен её привлекательностию». Но вскоре жёстко оценил «деяния» красавицы, – узнав, что была та в числе «жандармских агентов», не мог сдержать гневного восклицания: «Сколько мерзостей скрывалось под щеголеватыми её формами!»

Тот же Вигель восхищался умением госпожи Собаньской пренебрегать условностями света, ведь она, и об этом не забывали, была лишь любовницей графа Витта: «Мне случалось видеть в гостиных, как, не обращая внимания на строгие взгляды и глухо шумящий ропот негодования, с поднятой головой бодро шла она мимо всех не к последнему месту, на которое садилась, ну право, как бы королева на трон. Много в этом случае помогали ей необыкновенная смелость (ныне её назвал бы я наглостью) и высокое светское образование».

Ну чем не Марина Мнишек?!

Да, Каролина умна и тщеславна, ветрена и весела и в течение почти двадцати лет умела внушать невенчанному «супругу», графу Витту чувство любви и обожания к собственной особе.

Но всему приходит конец: граф оставляет любовницу. Скорей всего, из-за неудовольствия российского самодержца. Началось всё в августе 1831-го, когда после подавления польских повстанцев граф Иван Осипович Витт назначается военным губернатором Варшавы. Вместе с ним в польской столице появляется и несравненная Каролина, где у неё своя «миссия»: скрытых мятежников в покорённой Варшаве предостаточно.

Исполнительного Витта прочили на должность председателя Временного правительства Польши, но проницательный Николай I посчитал иначе: «Назначить Витта председателем никак не могу, ибо, женившись на Собаньской, он поставил себя в самое невыгодное положение, и я долго оставить его в Варшаве никак не могу. Она самая большая и ловкая интриганка и полька, которая под личиной любезности и ловкости всякого уловит в свои сети, и Витта будет за нос водить…»

Наместник Царства Польского и светлейший князь Варшавский Иван Фёдорович Паскевич, напротив, убеждён в благонадежности Каролины, о чём и уведомляет монарха: «Преданность её законному правительству не подлежит сомнению; она дала в сем отношении много залогов… Напротив того, родственные связи госпожи Собаньской с поляками по сие время были весьма полезны».

Но у Николая I своё твёрдое мнение на сей счёт, а с царём не поспоришь. «Долго ли граф Витт даст себя дурачить этой бабой, – в сердцах вопрошает он верного Паскевича, – которая ищет одних своих польских выгод под личной преданностью, и столь же верна г. Витту как любовница, как России, быв ей подданная? Весьма хорошо бы было открыть глаза графу Витту на ее счет, а ей велеть возвратиться в свое поместье на Подолию».

Итак, наместник, генерал-фельдмаршал Паскевич вопреки собственной позиции отдаёт приказ: госпоже Собаньской срочно покинуть Варшаву!

Каролина всеми силами пытается оправдаться перед могущественным шефом. «Смею сказать, – в волнении пишет она генерал-адъютанту Бенкендорфу, – что никогда женщине не приходилось проявить больше преданности, больше рвения, больше деятельности в служении своему монарху, чем проявленные мною часто с риском погубить себя…»

Но, перечисляя свои заслуги в области политического сыска, она прибегает к уловке явно дурного толка, есть в том письме признание о своём якобы «глубоком презрении» к Польше, – «к стране, к которой я имею несчастье принадлежать».

«И вот я поражена в самое сердце! – восклицает красноречивая Каролина. – Я не чувствую унижения, я не жалуюсь на то, что должна уехать, страдающая душой и телом. Я падаю лишь под бременем мысли, что гнев Его Величества хоть на минуту остановился на той, второй религией которой на этой земле были преданность и любовь к монарху!»

И наконец, Каролина применяет чисто женский приём – мыслит разжалобить педанта Бенкендорфа, взывая к его чувствам: «Вы знаете, что я порвала все связи и что я дорожу в мире лишь Виттом. Мои привязанности, мое благополучие, мое существование, – всё в нем, всё зависит от него. Если пребывание в Варшаве мне воспрещено, да побудит вас милосердие сообщить мне об этом положительно, чтобы я могла позаботиться обеспечить себе приют. Расстроенное здоровье и положение, грозящее стать неисправимым, делают это убежище необходимым. Я вас прошу об этом ответе, генерал, во имя чести, во имя религии!»

Строки как отчаянный вопль вселенского масштаба: «Вам известно, генерал, что у меня в мире нет ни имени, ни существования, жизнь моя смята, она окончена…»

Да, госпожа Собаньская, похоже, искренне горюет об утраченном ею имени, но что за мистическая перекличка с обращенными к ней пушкинскими стихами!

Письмо, написанное изящным дамским почерком и на безупречном французском, не затерялось среди прочих бумаг секретного архива. И судя по пометке: «4 декабря 1832 г.», пунктуальный Александр Христофорович ответил пани Собаньской.

Заклинания её, увы, напрасны, – всесильный шеф корпуса жандармов и начальник III Отделения Его Императорского Величества не может изменить ход событий: в отношениях невенчанной «четы» пробежала зловещая тень.

А что же Пушкин?! Да ему неведомы все шпионские страсти, что кипели вокруг обожаемой некогда красавицы. И помыслить не мог, чем занималась его пани и какие страшные обвинения «нависли» над её кудрявой головкой! В первых числах декабря, с женой и маленькой дочкой, он переезжает на новую петербургскую квартиру, в доме на Морской, где на чистых листах уже «прорастают» главы будущего русского детектива «Дубровский», или, как говаривали в старину, разбойничьего романа.

Ещё в 1834-м, когда граф и Каролина почти расстались, «чету» пытался примирить французский маршал Огюст Фредерик де Мармон, герцог Рагузский, навестивший Витта в Ореанде, крымском имении графа. Сохранились благие советы именитого француза госпоже Собаньской: «Ради себя самой оставьте ему надежду на то, что не все кончено. Существуют взаимные интересы, которые должны обновить связи, казалось, предназначенные распасться. Воспоминания имеют столько прелести, когда они говорят о живой и преданной привязанности, и как отказаться от того нежного и трогательного, что они содержат в себе. И разве тот, кто интересует вас, не обладает столькими сердечными качествами?»

Бывший адъютант Наполеона был восхищён поместьем Витта и чудесными крымскими видами, но более всего маршала пленила «очаровательная мадам Собаньская».

Да, взаимных обид у Каролины и её покровителя накопилось предостаточно…

Вид крымской Ореанды, где мечтал бродить Пушкин близ возлюбленной Каролины. Фотография автора. 2018 г.

Публикуется впервые

Минет два года, и любовная связь с графом Виттом, следившим не только за декабристами на юге, но и за опальным поэтом на севере, в Михайловском, прервётся. Случится то в 1836 году, а ещё через четыре года титулованный любовник (и соратник!) упокоится близ стен крымского Свято-Георгиевского монастыря, к коему ранее совершил своё знаменитое паломничество Александр Пушкин.

Каролина, ей слегка за сорок, вовсе не желает оставаться одной: она выходит замуж за адъютанта графа, сербского дворянина, капитана лейб-гвардии драгунского полка Степана Христофоровича Чирковича. Ей грезится тихое семейное счастье: «Я убеждена, что Бог в бесконечном милосердии к каждому из своих чад хотел для меня этого союза: он был необходим для моей натуры, которая не может обойтись без руководителя и неизбежной поддержки в свободном, независимом положении…»

Как изысканно, быть может изощрённо, объясняет она мистически настроенной и весьма религиозной княгине Анне Голицыной необходимость нового брака. Замужество необходимо не только, «чтобы обеспечить мою старость хлебом насущным», пишет Каролина подруге, но и «чтобы заставить меня потерять привычку к счастию и ласке, всё более и более расслаблявшую мою природную изнеженность».

Каролина всё ещё прекрасна. Судя по восторженной похвале брата княгини Голицыной, литератора и путешественника Николая Всеволожского: «Редко встречал я женщин, столь прелестных во всех отношениях». Знакомство состоялось в крымском поместье сестры Анны, где любила бывать любимая ею красавица полька.

Ещё одно удивительное откровение, уже госпожи Чиркович: «…Мой муж, впрочем, сопровождал меня в мои безумные и светские годы, и он требует во всех моих привычках перемены, которая обеспечит мне его уважение».

Замужество с добропорядочным Чирковичем, человеком строгих нравственных правил, недолгое, – в 1846-м, овдовев, Каролина гостит то у сестры Эвелины Ганской в её малороссийской усадьбе, то совершает заграничные вояжи в Германию и Францию, пытаясь развеять тоску одиночества. И, наконец, оседает в Париже, где вновь выходит замуж.

…Представить только: в юности, живя в Вене, панна Каролина брала уроки музыки у самого Сальери! Много позже, вспоминая те дни, в беседах с Пушкиным она, бесспорно, упоминала о привычках маэстро, его пристрастиях. Верно, имя великого завистника часто звучало в рассказах его польской ученицы. Особенно после смерти Антонио Сальери в 1825 году. Возможно, как отзвук тех давних бесед и явилась пушкинская заметка: «В первое представление “Дон Жуана”, в то время когда весь театр, полный изумлённых знатоков, безмолвно упивался гармонией Моцарта, раздался свист – все обратились с негодованием, и знаменитый Сальери вышел из залы, в бешенстве, снедаемый завистию.

Памятник Моцарту, любимому композитору Каролины Собаньской.

Вена. Фотография автора. 2019 г. Публикуется впервые

Королева Франции Мария Лещинская, прабабушка Каролины.

Художник Ш.-А. ван Лоо. 1730-е гг.

Сальери умер лет 8 тому назад. Некоторые немецкие журналы говорили, что на одре смерти признался он будто бы в ужасном преступлении – в отравлении великого Моцарта.

Завистник, который мог освистать “Дон Жуана”, мог отравить его творца».

К слову, Каролина играла и всего Моцарта, и, по воспоминаниям тех, кому посчастливилось бывать на фортепианных вечерах в одесском и петербургском её салонах, делала то превосходно. В роскошных салонах европейски образованной красавицы звучала музыка, велись интеллектуальные беседы, затрагивались острые вопросы политики.

Красавица полька могла поведать Пушкину не только о Моцарте и Сальери, величественной имперской Вене, но и своих исторических предках: прабабушке Марии Лещинской, королеве Франции, супруге Людовика XV; княгине Розалии Любомирской, признанной европейской красавице, что в свои двадцать пять, из-за сочувствия к судьбе Марии-Антуанетты, сложила, как и несчастная королева, голову на эшафоте в кровавые дни Французской революции; пленнице крымского хана польской княжне Марии Потоцкой да и о многом другом, что хранилось в её милой головке.

Верно, рассказывала и о венской тётушке Розалии, оставшейся в ранние годы без матери, так жестоко казнённой (в память матери и была названа осиротевшая девочка!); о красоте, уме и обаянии своей наставницы.

Статс-дама российского двора Розалия Ржевуская пользовалась особым покровительством обоих императоров: Александра I и Николая I. Да и царский брат, великий князь Константин Павлович, «всегда отличал Розалию Ржевускую, по красоте и по уму достойную его внимания», притом «любил шутить над её клерикальностью и часто обращался к ней с священными текстами». Сама пани всю свою жизнь вела дневники, запечатлевшие многие эпохальные события, много позже опубликованные в Риме.

Розалия Ржевуская, тётушка Каролины и её наставница.

Художник И.-Б. Лампи Старший. 1814 г.

Историки полагают, что, будучи привечена и австрийским двором, она могла оказывать услуги политического свойства определённым службам Российской империи.

Венский салон Ржевуской, как утверждала светская молва, «слыл первым в Европе по уму, любезности и просвещению его посетителей», а его набожная хозяйка была «прекрасна, как любовь, и образованна, как отцы церкви». Среди завсегдатаев венского салона можно было встретить весь цвет тогдашней элиты: известных политиков, художников, философов, писателей, дипломатов. Вот где формировался характер Каролины, оттачивался не только художественный вкус юной панны, но и её политические воззрения.

Каролина Собаньская, она же «Эллеонора», именно так, в честь героини романа «Адольф» пера Бенжамена Констана, именовал Пушкин фатальную красавицу. Чтением этого французского любовного романа некогда в Одессе наслаждались оба: Пушкин и Каролина.

Важно, Пушкин высоко ценил этот роман. Его главный герой Адольф, питомец Геттингена, юноша остроумный и насмешливый, знакомится в доме некоего графа с его любовницей Эллеонорой, очаровательной полькой, хотя и особой далеко не юной. Она возвышенна, чувствительна и делит с графом не только любовное ложе, но и множество житейских тягот и опасностей.

Сердце Адольфа жаждет любви, и красавица-полька, откликнувшись на его любовный зов, покидает своего покровителя, принося в жертву и своё роскошное существование, и даже репутацию верной любовницы. Вместе они уезжают в Варшаву.

Но любовь Элленоры начинает уже тяготить Адольфа. Интрига следует за интригой, и, в конце концов, по замыслу автора, прекрасная Эллеонора тихо угасает. Безутешный Адольф, с «озлоблённым умом» и мятущейся душой, пускается в странствия. Но, заключает романист, «отвергнув существо, которое его любило», он ничего не извлекает «из свободы, обретенной ценой стольких горестей и слёз». И перемена мест – никчемный способ затмить угрызения совести…

Судьба Эллеоноры разительно отличается от жизни той, которую Пушкин желал называть этим именем. И неслучайно, ведь поначалу жизненные пути литературной героини и фатальной красавицы Каролины разительно схожи.

«Демонический след», оставленный госпожой Собаньской, так и не развеялся в столетиях. И никому не узнать, что в феврале 1830-го творилось в сердце поэта, влюблённого в Натали Гончарову и обуреваемого страстью к Каролине. Как же раздирала душу Пушкина борьба между светом и тенью, между Ангелом и Демоном! Меж Мадонной и роковой искусительницей!

Недоумевал и князь Пётр Вяземский, свидетель душевных метаний друга, он искренне не желал понять: «Как можно свататься, любя другую женщину!» Он же упоминает светскую красавицу в письме из Петербурга: «Собаньская умна, но слишком величава». И поручает жене: «Спроси у Пушкина, всегда ли такова…»

К слову, величавостью манер славилась и младшая сестра Каролины – Эвелина Констанция Ганская, одесская знакомая поэта. Всего за полгода до смерти Оноре де Бальзака она стояла под венцом с великим французом, некогда обмолвившимся, что любовь её часто напоминает милостыню, брошенную нищему. Почти неправдоподобно, но те же слова прозвучат в неотправленном пушкинском письме к Каролине!

Эвелина Ганская, младшая сестра Каролины Собаньской.

Художник Ф.-Г. Вальдмюллер.1835 г.

В Бердичеве, в костёле Святой Варвары, 4 марта 1850 года Бальзак венчался с возлюбленной. И тотчас после свадьбы отправил письмо поверенной в его сердечных делах мадам Карро: «Только Вы должны узнать от меня о счастливой развязке великой и прекрасной драмы сердца, длившейся шестнадцать лет. Три дня тому назад я женился на единственной женщине, которую любил, которую люблю ещё больше, чем прежде, и буду любить до самой смерти». Что и исполнилось…

Сам же Бальзак, обожая очаровательную Эвелину, более чем скептически относился к своей не менее очаровательной свояченице Каролине. Удивительный феномен: какую же умопомрачительной силы страсть могли внушать красавицы пани из рода Ржевуских!

И всё же как в пору влюблённости в юную невинную барышню писать строки другой, зрелой и сполна познавшей любовь даме: «Вам обязан я тем, что есть самого судорожного и мучительного в любовном опьянении, так же, как и всё, что в нём есть самого ошеломляющего»?!

Мной овладев, мне разум омрачив…

Письмо как выплеск чувств, как исповедь, доверенная бумаге. Скорей всего, послание так и не было отправлено – всего лишь черновик. Точнее, два черновика, найденные среди бумаг Пушкина. Обратив сокровенные чувства в строчки на французском, он будто желал избавиться от любовного наваждения. И как можно скорее: «…Я рождён, чтобы любить вас и следовать за вами – всякая другая забота с моей стороны – заблуждение или безрассудство».

Без той любовной горячки не смог бы и Онегин «написать» княгине Татьяне те заветные слова, без коих русская поэзия заметно бы поблекла:

Нет, поминутно видеть вас,Повсюду следовать за вами,Улыбку уст, движенье глазЛовить влюблёнными глазами,Внимать вам долго, пониматьДушой всё ваше совершенство,Пред вами в муках замирать,Бледнеть и гаснуть… вот блаженство!

Необычное родство чувств автора и его литературного героя первой «разглядела» Анна Ахматова, вслед за ней, и независимо от поэтессы, – Владимир Набоков.

Так уж сложились звёзды, что именно 6 апреля 1830 года – в Пасхальное воскресенье и в день помолвки Александра Пушкина с Натали Гончаровой – вышла «Литературная газета» со стихотворением «В альбом» («Что в имени тебе моём»), тайно обращённым к Каролине.

…Никому и никогда боле не писал Пушкин столь страстных любовных признаний: здесь и клятвы, и мольбы, тонкая лесть и заклинания. Сравнивает с одной «из идеальных женщин». И даже запрещённый приём, столь несвойственный Пушкину, применен к гордой пани: «Но вы увянете, эта красота когда-нибудь покатится вниз как лавина».

Быть может, то единственный раз, когда пророчество Пушкина не сбылось. «Шпионка» Каролина сумела обыграть и саму природу. Нет, её красота не понеслась подобно лавине, чем так страшил её поэт. Она если и старела, то красиво и очень-очень медленно.

Итак, Каролине сорок. Мемуарист Болеслав Маркевич: «Я помню её еще в тридцатых годах в Киеве, в доме отца моего, – помню как теперь пунцовую бархатную току со страусовыми перьями, необыкновенно красиво шедшую к ее высокому росту, пышным плечам и огненным глазам».

Вот отзыв о ней, пятидесятилетней, что оставила племянница Анна Мнишек, дочь Эвелины: «Тётя Каролина обедала у Раковских. Она ослепительно прекрасна. Я не думаю, чтобы она была когда-либо красивее, чем сейчас. Быть может, это лебединая песня её красоты, но существует и такая красота, которая никогда не исчезает».

Ей почти шестьдесят, и она вновь под венцом: любит и любима. Её новый и последний избранник – поэт, переводчик и драматург Жюль Лакруа моложе невесты на четырнадцать лет. Но, похоже, ни его, ни её эта разница не смущает, и даже в свои семьдесят восемь (!) Каролина получает от мужа поэтическое признание в вечной любви – один из его сонетов посвящен обожаемой супруге.

История, не сохранив ни единого портрета красавицы-польки, сберегла её послания к мужу-французу.

Ах, если бы эти слова относились к Пушкину – что за великий пример единения человеческих душ был бы явлен миру! «Демон» на склоне лет переродился в ангела.

Пожалуй, самый тонкий психологический портрет красавицы (уже далеко не первой молодости, но всё ещё обольстительной) оставил сын польского классика Владислав Мицкевич: «Беседуя с ней, чувствуешь, что она в тебя влюблена, именно в тебя, только в тебя! И хорошо ещё, если, выйдя от неё, когда остынет кровь, сумеешь осознать, что истинных её чувств ты не раскроешь никогда».

Верно, те же противоречивые чувства владели некогда и Александром Сергеевичем. И не им одним. Адам Мицкевич, сгоравший от страсти к Каролине, заклинал: «О если б ты лишь день в душе моей была…»

Однажды и у Пушкина вырвалось признание: «Было время, когда ваш голос, ваш взгляд опьяняли меня». Вот он, «милый демон», искушающий с лёгкостью, очарованием и такой силой!

Ещё одна ипостась Каролины – собирательница. Коллекция редких автографов, собранных ею, внушительна: есть росчерки пера Марии-Антуанетты (несчастная королева оставила записку в тюремной камере), Адама Мицкевича, Пушкина, английских политических деятелей Питта и Веллингтона, французских писателей Шатобриана, Лафонтена, мадам де Сталь…

Как же не любил Александр Сергеевич писать мадригалы законодательницам светских гостиных, как негодовал лишь при одной мысли о том!

А в изящный альбом пани Каролины, в зелёной сафьяновой обложке, писал, быть может, даже с восторгом. Иначе вряд ли воскресным январским днём или вечером появились на его страницах завораживающие строфы:

На левой стороне листа поэт оставил подпись: «Alexandre Pouchkine». Владелица автографа не поленилась сделать на французском памятную надпись: «Александр Пушкин, которого я просила написать в альбом своё имя на листе моего альбома. 5 января 1830 в Петербурге».

«На холмах Грузии». Пушкинский автограф из альбома Каролины Собаньской, хранившийся в Париже. Рукой владелицы – надпись на французском: «Импровизация Александра Пушкина в Петербурге в 1829»

Как ни странно, но, не отвечая на любовь или страсть Пушкина, она оказалась верна его имени и его памяти. Только благодаря тому неведомому чувству и сохранился в Париже XXI века лист из альбома Каролины, с вписанным на его странице поэтическим шедевром: «На холмах Грузии…»

Первым, кто обнаружил архив Каролины Собаньской в парижской библиотеке Арсенал, её эпистолярное наследие, оказался праправнук Пушкина Георгий Воронцов-Вельяминов! Ознакомившись с ним, он убедился, что Каролина Собаньская была необыкновенной женщиной, наделенной многими талантами, но не очень-то и счастливой, ведь ей пришлось пережить единственную дочь.

И, размышляя, пришел к пониманию природы любовного помрачения поэта: «Её отношения с Пушкиным – удивительный эпизод его биографии. Пушкин называл её демоном, страстно любил и боялся. Его тянуло к ней, как мотылька тянет к огню, но в какой-то момент что-то оттолкнуло его от Собаньской. Скорее всего, это было предчувствие, которым он был так наделён. Ведь он ничего не знал о её тайной жизни».

Право, Каролина была сентиментальна – берегла засушенный полевой цветок, не забыв подписать сам конвертик: «Подарок Ядвиги Любомирской в день моего отъезда из Одессы 26 июня 1848».

Цветок засохший, безуханный.Забытый в книге вижу я;И вот уже мечтою страннойДуша наполнилась моя:Где цвел, когда? какой весною?И долго ль цвел? и сорван кем…

«Вспомните хотя бы этот цветок или память о Крыме, которая встаёт с каждой страницы её записок», – не переставал удивляться своей находке парижский наследник Пушкина.

Там же в библиотеке Арсенал хранится и открытка на французском, весьма памятная для её былой владелицы: «Мадам Каролина Чиркович, урожденная графиня Ржевуская, имеет честь сообщить о своей свадьбе с г-ном Жюлем Лакруа. Париж, 6 ноября 1851 года». Известно лишь, что счастливая пара после свадьбы обосновалась на богемном Монмартре.

Разбирая старые записки и письма, Георгий Михайлович наткнулся на послание, обрамленное траурным ободком и глубоко его тронувшее. Всего за полгода до кончины девяностолетняя Каролина оставляет духовное завещание мужу, последние тринадцать лет для коего мир погрузился во тьму: «Мой любимый Жюль, я тебе писала много писем. <…> О да, с тобой я была самая счастливая из женщин. Ты был моей любовью, моим счастьем, моей совестью, моей жизнью. Но смерть нас не разлучит. Я всегда буду около тебя, с тобой и придёт день, когда мы будем вместе вечно. Думай обо мне, молись за меня и старайся не быть слишком несчастным. Твоё страдание тревожило бы мой покой на небесах. Если ты меня любишь, как и раньше, заботься о себе, как о ребёнке, которого я тебе вручаю. Думай об огромном счастье, которое ты дал мне за всю мою счастливую жизнь. Я умру, обожая тебя, тебя благословляя. Заботься о себе ради любви ко мне. Я всегда буду подле тебя, и в этой жизни мне жаль только покидать тебя, мой дорогой и обожаемый муж. Благословляю тебя. К. Лакруа. 14 ноября 1884 года».

То были не просто красивые слова, – долгие годы она трепетно ухаживала за больным ослепшим мужем.

Есть в том некая странность: с мадам Каролиной Лакруа не встретился один из преданнейших поклонников Пушкина Александр Фёдорович Онегин, в 1879-м перебравшийся в Париж и основавший там, в собственной квартире, первый в мире музей русского гения, прообраз Пушкинского Дома. Да, тайна плотной завесой окутала и земное существование красавицы-польки.

Если бы такая гипотетическая встреча состоялась, то неведомая страница жизни русского гения была бы прочитана. Да и поколения пушкинистов перестали гадать, кто же такая «N.N.» в «донжуанском списке» поэта? И, бесспорно, страстный собиратель пушкинских реликвий раздобыл бы портрет той, что некогда дарила поэту мучительные и незабываемые мгновения любви…

Каролина Лакруа отошла в мир иной в июле 1885-го, – в правление президента Третьей Республики Жюля Греви. (Титулярным императором Франции именовался тогда Наполеон Жозеф, племянник Наполеона I.) Итак, родившись в Российской империи в царствование Екатерины II, она пережила её сына Павла I, её внуков – Александра I и Николая I, правнука Александра II и скончалась при русском самодержце Александре III, праправнуке великой государыни. Но уже не в России…

Париж, где прошли последние годы Каролины Собаньской.

Фотография автора. 2009 г.

В том далёком году здравствовали ещё все дети Пушкина, а внуки поэта были молоды и полны жизненных сил. Как и семнадцатилетний наследник русского престола, будущий Государь Николай II, о котором Каролина Адамовна была наслышана.

И жив ли тот, и та жива ли?И нынче где их уголок?Или уже они увяли,Как сей неведомый цветок?

Её отпевали в знаменитой парижской церкви Мадлен, похоронили на столь же известном кладбище Монпарнас. Но надгробие, впрочем, как и портреты былой красавицы, ныне, и кажется безвозвратно, утрачено. Земные следы таинственным образом исчезли…

Понимала ли Собаньская величие пушкинского гения? Бесспорно, иначе вряд ли столь трепетно хранила бы бесценный альбомный лист. Соприкоснувшись с гением Пушкина, она будто обожгла душу, и тот незримый «ожог» не зарубцевался за всю её предолгую жизнь. Самая таинственная из муз поэта, она сберегла его стихотворные шедевры. По слову Пушкина и сбылось:

Скажи есть память обо мне,Есть в мире сердце, где живу я.

После кончины Каролины Адамовны пожелтевший листок, где рука поэта начертала строфы о ночных холмах Грузии и своих грёзах, стал достоянием иных владельцев. Уже в наши дни радением меценатов лист почти двухсотлетней давности из парижского альбома вновь очутился на берегах Невы, в Санкт-Петербурге, «соединившись» с рукописями поэта в родном для них Пушкинском Доме.

Пушкин – Каролине Собаньской

2 февраля 1830 г. Петербург

(Черновик неоконченного письма)

В мае 1829-го, в предгорьях Северного Кавказа, в Георгиевске, всего за несколько дней до своего тридцатилетия, Александр Пушкин написал строки, которым в грядущем, как и их творцу, суждено будет обрести бессмертие:

Кому посвящена эта божественная элегия, музыкой льющиеся стихи?

«Тобой, одной тобой». Каким бесспорным кажется ответ! Конечно же, юной невесте поэта, оставленной в Москве.

Натали… Невеста ли? Как мучительна неопределённость! Горькое и сладостное чувство одновременно. Отказано в её руке под благовидным предлогом – слишком молода – и одновременно подарена слабая надежда. Неудавшееся сватовство. Душевное потрясение поэта так велико, что ни на день, ни на час он уже не может оставаться в Москве! Все решилось будто само собой первого мая. Получив от свата Толстого ответ, Пушкин не медлил: в ту же ночь дорожная коляска выехала за городскую заставу, и московские купола и колокольни растаяли в предрассветной мгле.

Путь Пушкина лежал на Кавказ, куда он не мог попасть как верный подданный, посылая письма генералу Бенкендорфу и испрашивая разрешения у своего венценосного цензора стать «свидетелем войны». А тут, словно свыше, пришло решение: Кавказ как спасение от душевной муки, Кавказ как самое горячее место империи, где в схватках с воинственными горцами вершилась на глазах история России.

Можно ослушаться царя, можно самовольно умчаться из Москвы и даже из России. Но не уехать и не убежать от нее – образ юной Натали, такой далекой и недоступной, невозможно изгнать из памяти. Он уже властно вторгся в его жизнь. И противиться тому невозможно.

…Строки, родившиеся в предгорьях Северного Кавказа, увидели свет в Петербурге в 1830 году. И друзья Пушкина, читая «На холмах Грузии» в альманахе «Северные цветы», полагали, что сей драгоценный поэтический подарок предназначен его невесте. Верно, и Натали, повторяя вслух, словно признание, эти чудные строки, втайне испытывала минуты великого душевного торжества. И не в эти ли счастливейшие мгновения ее жизни в сердце робкой красавицы, почти еще девочки, просыпалась любовь?..

Неслучайно ведь острая на язычок фрейлина Александра Россет, не питавшая особых чувств к юной супруге поэта, насмешливо замечала, что та любит лишь стихи мужа, посвященные ей. И в том, что среди этих неназванных поэтических посвящений, ведомых лишь одной Натали, были и «На холмах Грузии», тайной не считалось.

Итак, вне сомнений – стихи, написанные Пушкиным на Кавказе, адресованы невесте. Княгиня Вера Вяземская посылает их летом 1830-го Марии Волконской в далекую сибирскую ссылку. Вместе с номерами «Литературной газеты». Княгиня, добрый друг Пушкина и поверенная многих его сердечных тайн (ведь стихи он переписал для нее и, видимо, по ее же просьбе, когда в начале июня гостил у Вяземских в Остафьеве), считает нужным пояснить, что новое творение автор посвятил своей невесте Натали Гончаровой.

Имя московской красавицы тогда, как и все перипетии сватовства и женитьбы Пушкина, у всех на устах и вызывают живейший интерес как в солнечном Риме, так и в Петровском Заводе, в промерзлой Сибири.

Княгиня Мария Николаевна Волконская, урождённая Раевская, с сыном Николаем. Художник П. Соколов. 1826 г.

Мария Николаевна не замедлила откликнуться: она, конечно же, благодарна приятельнице за дружескую память и за присланные ей стихи «На холмах Грузии», которые она уже сообщила друзьям, и, подобно строгой критикессе, проводит их литературный анализ.

«В двух первых стихах поэт пробует голос; звуки, извлекаемые им, весьма гармоничны, нет сомнения, но в них нет ни связи, ни соответствия с дальнейшими мыслями нашего великого поэта, и, судя по тому, что вы мне сообщаете о той, кто вдохновляет его, мысли и свежи и привлекательны, – пишет княгиня Волконская. – Но конец… это конец старого французского мадригала, это любовная болтовня, которая так приятна нам потому, что доказывает нам, насколько поэт увлечен своей невестой, а это для нас залог ожидающего его счастливого будущего».

И добавляет: «Поручаю Вам передать ему наши самые искренние, самые подлинные поздравления».

Но что-то в тоне её послания слегка настораживает. Подсознательное скрытое раздражение сквозит в строках, быть может, еле уловимая ревность. Ведь для неё все это не более чем «любовная болтовня», и чувства и слова первого русского поэта явно обветшали. Так ли полагала она на самом деле? Прежней богине, музе, поистине прекрасной и героической женщине не так легко уступать пьедестал. Пусть даже и не в реальной жизни – ведь судьба давно уже развела их пути. Да и разделяет её и Пушкина огромное пространство – чуть ли не вся Российская империя пролегла между ними.

Мария Раевская (внизу листа справа). Рисунок А.С. Пушкина на рукописи «Евгения Онегина» и автопортрет поэта в образе старика. Октябрь – ноябрь 1823 г.

Знать бы ей, что минет столетие, и учёные мужи, разбирая рабочие тетради поэта, вдруг объявят её, черноокую красавицу Марию Волконскую, «утаённой любовью», вдохновившей поэта на создание этого поэтического шедевра. Да и не только его. И в качестве самого весомого аргумента приведут пушкинские строки, обнаруженные в черновике «Полтавы», точнее, в посвящении поэмы: «Что ты единая святыня / Что без тебя мир / Сибири хладная пустыня…»

Мария Николаевна Волконская. Дагеротип. 1845 г.

Да, есть прямая географическая отсылка – указание на Сибирь, куда вслед за мужем-декабристом Сергеем Волконским, сосланным на каторгу, отправилась и она. Не явное ли доказательство того, что и пушкинская поэма окрылена любовью к Марии Волконской? Явились и опровержения спорной версии: пустыня любая – аравийская или сибирская – всего лишь символ одиночества. Ведь когда-то и влюблённый Наполеон писал своей Жозефине: «Весь мир без тебя – пустыня».

…Ну а приверженцы старой школы пушкинистики напомнят о другой, самой первой поездке поэта на Кавказ, когда Мария, тогда ещё Раевская, дочь славного боевого генерала, была девственно очаровательным созданием. И Александр Пушкин долгие годы не мог забыть и её кудрявую головку, и прелестные ножки…

Я снова юн и твойЯ твой по прежнему – тебя люблю я вновьИ без надежд и без желанийКак пламень жертвенный чиста моя любовьИ нежность девственных мечтаний…Как было некогда, я вновь тебя люблю

Бесспорно, эти строчки из черновых автографов того же стихотворения к юной Натали не имеют никакого отношения.

Прошли за днями дни – сокрылось много летГде вы, бесценные созданьяИные далеко, иных уж в мире нетСо мной одни воспоминанья

Но тогда и это признание не имеет прямого обращения к Марии Волконской. И так ли уж печалилось сердце поэта о той давней юношеской страсти?

Пожалуй, самую оригинальную версию выдвинул Юрий Тынянов: пушкинская элегия посвящена почтенной Екатерине Карамзиной, вдове великого историка, любовь к которой поэт, оказывается, утаивал всю свою жизнь.

Где вы, бесценные созданья…

Верное слово далось не сразу. Поэт подбирал ему замену: «любимые, знакомые»…

Какой ареал поиска! Это куда обширнее знаменитого «донжуанского списка» поэта! Ведь к «бесценным и любимым», а тем более к «знакомым» Александра Сергеевича можно отнести почти всех особ женского рода, встречавшихся на его жизненном пути!

…Душа мояИх образ тайный сохранила…

Всем достанет места в волшебной стране воспоминаний – былые музы и соперницы мирно уживаются в ней: утончённая графиня Воронцова и крепостная Ольга Калашникова, «малютка» Оленина и покинувшая земную обитель экстравагантная Амалия Ризнич, искательница приключений Каролина Собаньская и преданная Анна Вульф…

Мария Николаевна Волконская. Москва. Фотография. 1857 г.

Не прощание ли это с прежними богинями и с той из них, чьё имя утаено и чей образ всё ещё горит в сердце поэта? Но в нем, словно на пепелище былых страстей, уже властно пробивается новый росток. Всходит светлое имя – Натали. Да, все они, «бесценные созданья», были, но она одна есть.

Всё тихо – на Кавказ идет ночная мглаВосходят звезды надо мноюМне грустно и легко…

Пушкин – самый строгий и беспощадный собственный цензор. Первоначальные наброски, эти вулканические выбросы чувств и эмоций, словно убираются им в глубины памяти. И прекрасные стихи, составившие бы честь любому поэту, так и останутся в черновых рукописях, доступных одним дотошным исследователям. Отныне бесценное право на жизнь даровано только восьми строфам. И в каждой – Её незримый образ.

Восемь оставленных строк. Но и они – всего лишь приближение к авторскому замыслу, последняя ступень к совершенству. Еще несколько штрихов мастера:

…Тобой, одной тобой – мечтанья моегоНичто не мучит, не тревожитИ сердце живо вновь – и любит от тогоЧто не любить оно не может.

На том же листке поэт вдруг ставит отточие и, словно задумавшись, рисует ангела. Но ангел вполне земной – он не витает в облаках, а ступает по тверди.

Спустился ли он с небес на грешную землю? Небесное ли то создание или юная дева с трогательными карнавальными крылышками, стройная, с модной, вполне светской прической, «глаза и кудри опустив», в бальных туфельках со скрещенными тесемками робко делает шаг? Куда? Что влечет её? На одном уровне с её башмачками, с той условной «землёй», размашисто выведена надпись на французском «Pouchkine». Пушкина… Как неожиданно… Кто она?

Ну да, конечно же, совсем недавно, всего год назад, Пушкин чертил на рукописях анаграммы другого имени – Аннет Олениной. Но Анне Алексеевне не довелось сменить свою девичью фамилию и гордо именоваться госпожой Пушкиной. А в мае 1829 года лишь одна юная особа имела все права в недалёком будущем называться именно так.

Странно, никто из исследователей не связал нарисованного Пушкиным ангела с подписью самого поэта. И не логично ли тогда предположить, что и пушкинский рисунок вовсе не абстрактен. Стоит лишь пристальней вглядеться в него – и увидеть милый знакомый профиль, чуть заостренный характерный «гончаровский» подбородок, грациозно наклоненную головку, довольно высокую фигуру, и даже разглядеть очерченную, отнюдь не маленькую, не «оленинскую» ножку. И вспомнить строки из письма поэта, отправленного матери невесты – его признание в том, что, уезжая на Кавказ, он увозит «в глубине своей души» «образ небесного существа», обязанного ей жизнью, вспомнить, что поэт любил называть свою Наташу ангелом и целовать в письмах к невесте кончики ее воображаемых крыльев. И, как знать, не имел ли ангел, «запечатлённый» поэтом на рукописной странице, земного имени – Наталия?

«На холмах Грузии». Черновой автограф. 1829 г.

Пушкин обычно не подписывал своих рисунков – они рождались, как и стихи, безудержно и вдохновенно. Графические наброски и строки в рабочих тетрадях поэта – неделимое действо, великое таинство творчества. Сколько еще осталось неразгаданных пушкинских рисунков – почти столько же предположений и версий, кто из бесчисленных знакомцев поэта удостоился высокой чести быть запечатленным его быстрым пером!

Как разгадать сокровенные мысли русского гения, движения его души?

Кого твой стих боготворил?

Но на этой рукописной странице есть подпись. И поэтические строки, и зримый образ избранницы, и мечты, и потаенные надежды – все словно вобрал в себя старинный лист.

…Натали еще только делает шаг навстречу судьбе. Первый, жертвенный. Пушкин его уже сделал.

Каким необычным был для Пушкина год 1828-й от Рождества Христова! Сколь много вместил он в себя любви и творческих озарений, отчаяния и призрачных надежд на счастье. А начинался он под знаком любви к Аннет Олениной. Уже произнесено заветное «моя»: «Глаза Олениной моей!»

В честь её слагались будущие шедевры пушкинской лирики, на рукописных страницах мелькали то ее головка с ниспадавшими локонами, то перевитые лентами маленькие ножки в бальных туфельках.

Нет, не судьба… Крушение надежд, мечтаний. Гостеприимное оленинское Приютино не стало родным для поэта. «Я пустился в свет, потому что бесприютен». И вновь мучительные подспудные поиски своего Дома, желание жить и «познать счастье».

Из двадцать первого столетия, как из космической выси, легко созерцать и оценивать чьи-то далекие чужие жизни, их причудливую вязь во времени и пространстве.

Итак, декабрь 1828 года. Предновогодняя Москва полнится слухами – Пушкин приехал! Приехал так нежданно, что никого из друзей не успел (или не захотел?) оповестить.

«Декабрь. 6… Приехал в Москву Пушкин», – записывает в дневник знакомец поэта историк Михаил Погодин.

А следом – ещё одна временная зарубка: 12 декабря. Князь Пётр Вяземский сообщает жене: «Здесь Александр Пушкин; я его совсем не ожидал. Он привез славную поэму “Мазепа”, но не Байроновского, а своего. Приехал он недели на три, как сказывает, еще ни в кого не влюбился, а старые любви его немного отшатнулись…»

Пушкин прибыл в Первопрестольную из Тверской губернии, из Малинников, столь милых его сердцу «Вульфовых поместий». Ему так не терпится показать друзьям новую поэму. Написана она была еще осенью, написана на едином дыхании, в те счастливейшие мгновения, когда под напором поэтических строк рушатся незримые плотины и стихи текут мощно и вольно. «Сильные характеры и глубокая трагическая тень, набросанная на все эти ужасы, – вот что увлекло меня, – признавался сам поэт. – “Полтаву” написал я в несколько дней; далее не мог бы ею заниматься и бросил бы все».

Натали Пушкина. Художник А. Брюллов. Конец 1831 – начало 1832 г.

«В первый раз Пушкин читал нам “Полтаву” у Сергея Киселева при Американце Толстом и сыне Башилова…» – вновь свидетельствует князь Вяземский. А поблизости от шереметевского особняка на Поварской, где жил тогда полковник в отставке Сергей Дмитриевич Киселёв, буквально в пяти минутах ходьбы – стоило лишь по Скарятинскому переулку выйти на Большую Никитскую – стоял ничем не примечательный, весьма прозаического вида деревянный одноэтажный дом с антресолями, и три его окна с распахнутыми ставнями безучастно смотрели на улицу.

Узнал ли ты приют укромный,Где мирный ангел обитал…

И жила в том доме со своими сестрами и братьями, строгой матушкой и отцом, страдавшим тяжким душевным недугом, шестнадцатилетняя Таша Гончарова, соединенная кровным родством с одним из героев пушкинской «Полтавы» – украинским гетманом Дорошенко. Жила обычной жизнью московской барышни: мечтала о первых балах и поверяла свои девичьи секреты сёстрам Катеньке и Азе, исправно посещала службу в приходском храме, как то было заведено в семье, и прилежно училась, исписывая своим легким летящим почерком одну за другой тетрадки по всемирной истории и мифологии, немецкому синтаксису и географии.

И не могла знать тогда юная Натали, что судьба уже готовит ей встречу с НИМ, её суженым, её супругом! И что в те декабрьские дни Александр Пушкин уже в Москве, и чтобы видеть его, не надо даже закладывать экипаж – Он совсем рядом, в доме на соседней улице! Читает друзьям свою новую поэму…

Как сладок юности покой!

Преддверие встречи. Тайное сближение судеб. Время начало свой незримый отсчет.

День встречи поэта и Натали – какими странными непредсказуемыми путями вела к нему судьба! Если заглянуть в историю рода Пушкиных-Гончаровых, то представится величественно-трагическая картина.

День этот предопределен всем ходом истории – не только русской, но и общемировой. Не притязания бы Османской империи к землям Черного континента, так и остался бы маленький Ибрагим в Абиссинии, в отчем доме, а не стал бы заложником турецкого султана. А значит – не привезен бы в Россию, в подарок русскому царю Петру I!

Должен был прибыть в Киев ко двору великого князя Всеволода II Ольговича далекий предок поэта серб Ратша, граф Савва Рагузинский доставить из Константинополя в Москву арапчонка, засидевшаяся в девках Мария Пушкина выйти замуж за сына царского арапа, гетман Петр Дорошенко потерпеть поражение и попасть в плен к московскому царю, генерал Иван Загряжский похитить лифляндскую баронессу, калужский купец Афанасий Гончаров построить полотняные заводы, его правнук Николай встретить в Петербурге красавицу Наталию Загряжскую, а подпоручик лейб-гвардии Измайловского полка Сергей Пушкин увлечься «прекрасной креолкой»… И будто бы все эти разновеликие события – интриги, похождения, злодейства, царствования, войны – имели собой одну-единственную цель: привести Александра Пушкина и юную Наташу Гончарову на Тверской бульвар в дом Кологривовых.

Пройдет не более двух недель, и на исходе декабря поэт увидит ее в этом старом московском доме на балу у танцмейстера Йогеля. Кончился рождественский пост, и по всей предновогодней Москве нескончаемой чередой шли балы.

Пётр Андреевич Йогель был известен нескольким поколениям москвичей, и слава о его балах, что давал он в особняках московской знати, гремела по всей столице. Лев Толстой оставил их описание на страницах романа «Война и мир»: «У Йогеля были самые веселые балы в Москве. Это говорили матушки, глядя на своих “подросточков”, выделывающих свои только что выученные па; это говорили и сами подростки, танцевавшие до упаду; это говорили взрослые девицы и молодые люди, приезжавшие на эти балы с мыслию снизойти до них и находя в них самое лучшее веселье… Особенного на этих балах было то, что не было хозяина и хозяйки: был, как пух летающий, по правилам искусства расшаркивающийся добродушный Йогель… было то, что на эти балы еще езжали те, кто хотел танцевать и веселиться, как хотят этого тринадцати– и четырнадцатилетние девочки, в первый раз надевающие длинные платья».

Вот на таком весёлом рождественском балу и свела судьба Пушкина и Натали. «В белом воздушном платье, с золотым обручем на голове, она в этот знаменательный вечер поражала всех своей классической, царственной красотой. Александр Сергеевич не мог оторвать от нее глаз… Она стыдливо отвечала на восторженные фразы, но эта врожденная скромность, столь редкая спутница торжествующей красоты, только возвысила ее в глазах влюбленного поэта»[11].

Натали Гончарова в тот знаменательный вечер будет прекрасна, как юная богиня.

Он подойдет к ней, завороженный и покорённый юной царственной красотой. А она, увидев подле себя знаменитого поэта, словно сошедшего к ней небожителя, в ореоле славы и всеобщей любви, смущенная его комплиментами, опустит прекрасные глаза. И это естественное движение чистой души скажет ему главное. Она будет узнана!

А влюбленный поэт будет вспоминать: «Когда я увидел ее в первый раз, красоту ее едва начинали замечать в свете. Я полюбил ее, голова у меня закружилась…» И на странице рукописи меж стихотворных строк легкое перо поэта впервые набросает ее милый образ.

С этого благословенного дня в жизнь Пушкина, в его мечтания и надежды полновластно войдет робкая красавица Натали Гончарова. Войдет, чтобы остаться в ней навсегда.

«Пушкин познакомился с семейством Н.Н. Гончаровой в 1828 году, когда будущей супруге его едва наступила шестнадцатая весна. Он был представлен ей на бале и тогда же сказал, что участь его будет навеки связана с молодой особой, обращавшей на себя общее внимание», – так писал П.В. Анненков. Вероятней всего, о первой встрече с Пушкиным рассказала ему сама Наталия Николаевна! Неслучайно биограф поэта однажды заметил: «По стечению обстоятельств никто так не поставлен к близким сведениям о человеке, как она».

И как точно это необычное свидетельство соотносится с признанием Пушкина невесте: «…Заверяю вас честным словом, что буду принадлежать только вам, или никогда не женюсь». И, надо полагать, слово свое сдержал, – ведь сказано то не пылким юношей, но зрелым мужем, знающим цену и словам, и поступкам.

…Черновая рукопись «Полтавы» – потаённый дневник Пушкина. Эти драгоценные листы запечатлели великое таинство – рождение поэмы. Не удивительно ли найти средь них и эти первые строки?

Позже поэт наречет дочь страдальца Кочубея иным именем, но имя Натальи (ее имя!) будет названо.

Шестнадцатилетняя Натали – Таша, Наталия, младшая из сестер Гончаровых… И эти пушкинские строки поистине пророческие!

Судьба!

«Итак, я в Москве, – такой печальной и скучной, когда вас там нет. У меня не хватило духу проехать по Никитской», – признавался невесте поэт.

Сколь много значила в жизни Пушкина эта старинная московская улица! «Её высокоблагородию милостивой государыне Наталье Николаевне Гончаровой. В Москве, на Никитской в собственном доме» – так будет адресовать свои послания невесте Александр Пушкин.

Впервые в дом юной красавицы ввел поэта граф Фёдор Иванович Толстой в апреле 1829 года. Граф Толстой – личность колоритнейшая. Имел необычное по тем временам прозвище – «Американец». Когда-то за свои дерзости во время первого кругосветного плавания он был ссажен Крузенштерном на один из Алеутских островов, сдружился там с аборигенами (и даже обучил их карточной игре, а себе «на память» сделал многоцветную татуировку!), потом по льдам пешком дошёл-таки до русского берега и через всю Россию добрался до Петербурга.

Известный дуэлянт (на его счету одиннадцать загубленных жизней!), он чуть было не стрелялся и с самим Пушкиным. Слава Богу, общие приятели примирили их. Заядлый картёжник, авантюрист. Прославился многими чудачествами. Но снискал славу и отчаянного храбреца: отличился в Русско-шведской войне, сражался при Бородино, был ранен и представлен к ордену Святого Георгия. Не единожды был разжалован в рядовые за участие в поединках, и всякий раз беспримерной храбростью «возвращал» офицерские эполеты.

И как знать, многие из его подвигов, порой преступных, давным-давно бы канули в Лету, если бы не одно (не самое ли важное деяние в его жизни?) – он был сватом Пушкина. Именно через графа Фёдора Толстого поэт передал предложение руки и сердца Натали Гончаровой.

Ну а сам Александр Сергеевич ещё долго будет вспоминать дорогую услугу графа. «Видел я свата нашего Толстого», – сообщит он жене из Москвы в одном из последних к ней писем.

А весной 1829 года Пушкин будет писать матери невесты Наталии Ивановне Гончаровой: «…Граф Толстой передал мне ваш ответ: этот ответ не отказ, вы позволяете мне надеяться. Не обвиняйте меня в неблагодарности, если я всё ещё ропщу, если к чувству счастья примешиваются ещё печаль и горечь; мне понятна осторожность и нежная заботливость матери! – Но извините нетерпение сердца больного и опьяненного счастьем. Я сейчас уезжаю и в глубине своей души увожу образ небесного существа, обязанного вам жизнью».

Но той весной в руке Натали поэту было отказано – Наталия Ивановна сослалась на молодость дочери. Правда, отказ был не окончательным – оставалась надежда…

Пушкин уезжает на Кавказ в действующую армию, подвергается смертельному риску, участвует в сражении, совершает полные опасностей путешествия. «Он был на блистательном поприще побед и торжества Русского воинства, наслаждался зрелищем, любопытным для каждого, особенно для Русского», – велеречиво сообщает о возвращении поэта «Северная пчела». Целых пять месяцев Пушкин разлучен с Натали.

И после долгих странствий в первый же день по приезде он спешит на Никитскую, в дом Гончаровых.

Было утро, дети пили чай в столовой, а мать, Наталия Ивановна, еще почивала в постели. Вдруг раздается на крыльце стук, и вслед за ним в столовую из прихожей, где торопливо раздевается Пушкин, влетает калоша. Первый его вопрос – о Наталии Николаевне, за ней тотчас посылают, но она не смеет выйти без разрешения своей строгой маменьки. А маменька еще не проснулась. Таким остался этот сентябрьский день в памяти Сергея Гончарова – младшего брата Натали.

Московский дом Гончаровых на Большой Никитской.

Художник А. Васнецов. 1880-е гг.

Осенью того же года Пушкин часто, чуть ли не ежедневно бывает на Пресне, в доме сестер Ушаковых, старшая из которых, Екатерина, ему далеко не безразлична.

Позже приятель поэта Николай Смирнов оставит воспоминания о тех днях, и многое станет ясным: «В 1831 году он женился на Гончаровой. Все думали, что Пушкин влюблен в Ушакову; но он ездил, как после сам говорил, всякий день к сей последней, чтоб два раза в день проезжать мимо окон первой».

Да и племянник Екатерины, Николай Киселёв, вспоминал: «Пушкин езжал к Ушаковым часто, иногда во время дня заезжал раза три».

Сколько же раз приходилось Пушкину проезжать по Никитской и возвращаться мимо дома Гончаровых в слабой надежде увидеть мелькнувший в окне тонкий силуэт красавицы!

Тайно думать о невесте…

Давным-давно нет гончаровского дома на Большой Никитской. Он был снесен ещё в конце позапрошлого века за ветхостью, а на его месте выстроен изящный каменный особняк, где разместилось посольство Королевства Испании.

Не секрет – у первой московской красавицы Натали до замужества было немало воздыхателей. В их числе – и студенты Московского университета, целый кружок ее поклонников. Ими даже выпускался рукописный журнал «Момус» (в греческой мифологии – бог насмешки и порицания), и на его страницах появлялись стихи и сценки, живописующие страдания безнадежно влюбленного в барышню Гончарову студента Давыдова.

Вот первые строки «Элегии», что увидели свет на страницах студенческого журнала:

Подпись: «Эраст Фаев. 2 генваря 1831. Гранатный переулок».

Любопытно, что тем же январским днем датировано и письмо Пушкина к Вяземскому, где поэт называет себя уже женатым человеком! «Если бы я был холост, то съездил бы туда (в Петербург. – Л.Ч.)», – пишет он приятелю.

Продолжаем перелистывать старинный журнал. Далее на его страницах представлена сценка под названием «Два разговора об одном предмете», где под персонажами Изразцовой и Фузеина[12] (намек более чем прозрачный!) выведены Гончарова и Пушкин:

Уже потом, после свадьбы, Пушкин беззлобно посмеивался над своим молодым и неудачливым соперником, а тогда страсть студента Давыдова (в искренности его чувств к Натали сомнений нет!) заставила поэта-жениха изрядно понервничать. Как знать – всё могло обернуться и по-другому. А вдруг неискушенная в сердечных делах Натали не смогла бы противиться столь пылким ухаживаниям и предпочла бы себе в мужья не именитого поэта, а человека молодого, преданного ей, подающего надежды – будущего учёного?! И верно обладавшего какими-то неведомыми ныне достоинствами.

Неспроста же приятель поэта и сам поэт Николай Языков в октябре 1830-го сообщал брату как свершившийся факт, что свадьба Пушкина расстроилась и его Мадонна выходит замуж за князя (!) Давыдова. Отголоски московских сплетен долетели тогда и до Пушкина.

Первое упоминание о сопернике-студенте – в письме к невесте из Болдина в ноябре того же года:

«Прощайте, мой ангел, будьте здоровы, не выходите замуж за г-на Давыдова и извините мое скверное настроение».

Не забывает о нем Пушкин и после свадьбы: в письмах к жене он не единожды напоминает ей о былом обожателе: «У Вяземской… увидел я твоего Давыдова – не женатого (утешься)»;

«Сегодня еду слушать Давыдова, не твоего супиранта, а профессора; но я ни до каких Давыдовых, кроме Дениса, не охотник»;

«Твой Давыдов, говорят, женится на дурнушке. Вчера рассказали мне анекдот, который тебе сообщаю. В 1831 году, февраля 18 была свадьба на Никитской в приходе Вознесения. Во время церемонии двое молодых людей разговаривали между собою. Один из них нежно утешал другого, несчастного любовника венчаемой девицы. А несчастный любовник, с воздыханием и слезами, надеялся со временем забыть безумную страсть etc. еtc. еtc. Княжны Вяземские слышали весь разговор и думают, что несчастный любовник был Давыдов. А я так думаю, Петушков или Буянов или паче Сорохтин. Ты как? не правда ли, интересный анекдот?»

Последнее письмо отправлено жене в сентябре 1832-го – в Москве все еще судачат о свадьбе поэта, наделавшей столько шума. Конечно, Пушкин называет «супиранта» Давыдова любовником своей Натали с изрядной долей иронии, сравнивая его с «героями» собственного романа «Евгений Онегин» и поэмой дядюшки «Опасный сосед». Да и в пушкинскую эпоху любовниками нередко называли влюбленных.

Известно, что Давыдов состоял членом студенческого кружка, куда входили В. Щербаков, А. Недремский, Б. Берс и Сорохтин. Но даже имени бедного студента не сохранилось. Только его начальная буква – В. Владимир ли? Василий? Бог весть…

Пушкин видел поклонника своей невесты в декабре 1831 года в доме Вяземских, что в Большом Чернышевском переулке. Вряд ли в аристократическое семейство на званый вечер («вечер у Вяземского» – упоминает Пушкин в предыдущем письме к жене) был приглашен бедный неродовитый студент. Благодаря дневниковой записи Александра Ивановича Тургенева известны некоторые гости, что собрались в тот декабрьский день у Вяземских: графиня Е.П. Потемкина, княгиня А.В. Голицына (Ланская), Пушкин, Денис Давыдов, граф Ф.И. Толстой. К слову сказать, фамилии гостей даны без имен и в сокращенном варианте. Можно ли с точностью утверждать ныне, кто из Давыдовых в этом перечне упомянут Тургеневым?

Поэт Николай Языков в письме к брату назвал Давыдова князем. Но в истории русского дворянства князей Давыдовых не было. Сам же дворянский род Давыдовых – старинный, берущий начало в XV веке и породнившийся со многими историческими русскими фамилиями. Возможно, В. Давыдов был связан дальним кровным родством с Верой Федоровной Вяземской, урожденной княжной Гагариной, либо его родители поддерживали дружеские отношения с княгиней.

Да и княжны Вяземские, о коих упоминает в письме поэт, барышни Мария Петровна и Прасковья (Полина) Петровна, прекрасно знали студента Давыдова, вхожего в их дом. И то, что сам студент присутствовал на торжестве венчания в храме, куда посторонние не допускались, не свидетельствует ли о близком его знакомстве с Вяземскими?

Соперник самого Пушкина пылкий «супирант» Давыдов! Слово ныне забытое и означавшее – «поклонник», «обожатель».

Среди студенческой братии сохранилось имя еще одного воздыхателя Натали: Федора Фоминского, заслужившего весьма нелицеприятный отзыв Александра Сергеевича.

«Вечер провел дома, где нашел студента дурака, твоего обожателя, – сообщал Пушкин жене из Москвы в декабре 1831-го. – Он поднес мне роман Теодор и Розалия, в котором он описывает нашу историю. Умора».

Автор сего творения (полное его название весьма витиевато: «Неведомые Теодор и Розалия, или Высочайшее наслаждение в браке. Нравоучительный роман, взятый из истинного происшествия») воспевал радости и нравственные ценности супружеского союза. «Сколь трогательно зрелище, когда две разного пола особы, которые без наималейшей корысти, единственно по собственной доброй воле и сердечному влечению друг друга избрали, предстоя пред троном Всевышнего… соединяют руки вместе и сердца свои… Кто знает изящнее и приятнее на земле удовольствие?» – эти сентенции молодого сочинителя, верно, немало позабавили Александра Сергеевича.

Были в романе Фоминского и строки, напрямую обращенные к поэту: «Бесподобный автор Онегина! Ты превосходно изобразил Истомину, но живописующая кисть твоя должна упасть к ногам твоей богини».

Расточал свои комплименты юной Натали и князь Платон Мещерский. Он состоял на службе при московском архиве Коллегии иностранных дел, оттого-то Пушкин именует его «Архивным». (Пройдет время, и «архивный юноша» Платон Алексеевич станет чиновником особых поручений при Министерстве внутренних дел, статским советником.)

Пушкин не раз встречался с князем Мещерским в московских литературных салонах: у Зинаиды Волконской, «царицы муз и красоты», и Александра Булгакова. Князь был богат, остроумен, «джентльмен с ног до головы», и при желании мог легко вскружить голову молоденькой барышне – неслучайно его называли «тогдашним Московским львом». Сохранился и его словесный портрет: «Молодой человек замечательно умный, образованный и хотя не красавец в прямом смысле этого слова, но обладавший весьма приятной наружностью. Он был среднего роста, брюнет, с матовой белизной лица и выразительными черными глазами».

Уже в Петербурге до Пушкина доходят слухи о светских успехах Натали Гончаровой. Поэта тревожат известия из Москвы, и в ответном письме Вяземскому он как бы невзначай спрашивает приятеля: «Правда ли, что моя Гончарова выходит за Архивного Мещерского? – И полушутя, чтобы скрыть свои опасения, добавляет: – Что делает Ушакова, моя же?» Так что волнения Пушкина были отнюдь не напрасными.

Нет, за князя Мещерского Наталия Гончарова замуж не вышла. Не захотела. Не только Пушкин, как принято считать, но и она сама сделала свой выбор.

И сделала его, робкая и покорная, казалось бы, Наташа вопреки желанию своей матушки. Ведь Пушкин в глазах Гончаровой-матери не считался выгодной партией для ее дочери. Не благонадежен, некрасив и, главное, не богат. А калужское имение Полотняный Завод, давно уже переставшее приносить баснословные доходы, как в былые времена при патриархе гончаровского рода Афанасии Абрамовиче, на грани разорения. Поправить дела мог разве что удачный брак Натали… Да и выдать замуж младшую дочь первой, когда две старшие – девицы «на выданье» – значило нарушить веками заведенный порядок.

Сколько копий было сломано в словесных баталиях – вышла замуж Наталия Гончарова по любви или без оной? И как-то повелось, что в любви к поэту ей традиционно отказывают. Предлоги выдвигаются самые разные: не понимала, кто просит ее руки, потому как не читала Пушкина; хотела скорей вырваться из-под тяжелой родительской опеки, не знала… не желала…

И как самый важный аргумент в пользу того, что Натали никогда не любила своего жениха и мужа, приводится письмо поэта к матери невесты.

И вот в декабре 1830-го Пушкин, вырвавшись из своего «болдинского заточения», вновь в Москве. Первый визит на Никитскую принес разочарование: Наталия Ивановна устроила поэту-жениху далеко не любезный прием. Но примирение всё же состоялось, и Гончарова-мать вместе с будущим зятем и дочерью совершает паломничество по московским монастырям и соборам, возит их на поклонение к чудотворной Иверской иконе Божией Матери.

А по Москве – только и разговоров что о предстоящей свадьбе Пушкина! Ещё летом князь Вяземский тревожился, «чтобы в Петербурге Пушкин не разгончаровался: не то что влюбится в другую, а зашалится, замотается». И весьма прозаически объяснял причину влюблённости приятеля: «В Москве скука и привычка питают любовь его».

Как занимала друзей и недругов поэта его женитьба, перераставшая в их письмах в событие чуть ли не вселенского масштаба! О будущей свадьбе летят сообщения в Петербург, Париж, Рим, Бухарест.

Позже Пётр Вяземский уже серьёзным образом анализирует тогдашнее душевное состояние друга: «Пушкин поражён был красотой Н.Н. Гончаровой с зимы 1828–1829 года. Он, как сам говорил, начал помышлять о женитьбе, желая покончить жизнь молодого человека и выйти из того положения, при котором какой-нибудь юноша мог трепать его по плечу на бале и звать в неприличное общество».

Первоначально поэт мыслил венчаться в домовой церкви князя Сергея Михайловича Голицына на Волхонке, но митрополит Московский Филарет не дал на то разрешения. И тогда выбор пал на храм Большого Вознесения у Никитских ворот, приходской храм невесты.

Потянутся томительные дни ожидания. И вот наконец решено – свадьба назначена на среду, 18 февраля 1831 года, последний день перед Великим постом, когда по церковным канонам можно венчать. А накануне, во вторник, Пушкин проводит в снятом им доме на Арбате свой знаменитый «мальчишник».

Шуточные куплеты князя Вяземского Пушкин как память о прощании с холостой жизнью сохранил. Сам же поэт, по воспоминаниям, был необычайно грустен. Возможно, его одолевали те же мысли о будущности, видевшейся «не в розах, но в строгой наготе своей».

Тем же вечером после дружеской пирушки Пушкин спешит к невесте, на Большую Никитскую. По заведенному тогда свадебному этикету невеста также прощалась со своей девичьей жизнью, собирая подруг на «девичник»…

А на следующий день, февральским утром, Пушкина ждало неприятное известие: Наталия Ивановна послала сказать будущему зятю, что свадьбу придется отложить, поскольку… «у неё нет денег на карету».

Но этот досадный случай никоим образом не мог считаться серьезным препятствием: Пушкин деньги послал, и к парадному крыльцу гончаровского дома, к «тещину терему», был подан свадебный экипаж! И отсюда, из дома на Никитской, свершила свой путь к храму Большого Вознесения Наталия Гончарова, чтобы предстать перед алтарем со своим женихом Александром Пушкиным.

Невеста была очень хороша под венцом, «совершенством красоты» называли ее те, кому посчастливилось быть в числе приглашенных на торжественный обряд.

Венчанию предшествовал так называемый брачный обыск – жениха и невесту троекратно «обыскивали», проверяли, не дали ли они ложных показаний. И подтвердилось, что:

«1-е – они православную веру исповедуют… 2-е – между ими плотского, кровного и духовного родства, т. е. кумовства, сватовства… не имеется… 3-е – состоят они в целом уме и к сочетанию браком согласие имеют вольное и от родителей дозволенное, жених и невеста первым браком; 4-е – лета их правильны, – жених имеет от роду 31 год, а невеста 18 лет. И в том сказали самую сущую правду…

К сему обыску… Александр Сергеев сын Пушкин руку приложил.

К сему обыску Наталия Николаевна дочь Гончарова руку приложила».

Храм еще строился, и венчали молодых в одном из действовавших его приделов, в трапезной. И в церковной метрической книге появилась обычная по тем временам запись: «Февраля восьмого на десять числа в доме коллежского Асессора Николая Афанасьевича Гончарова женился 10 класса Александр Сергеич Пушкин 1-м браком. Понял за себя Коллежского Асессора Николая Афанасьевича Гончарова дочь девицу Наталию Николаевну Гончарову».

По воспоминаниям друзей, венчание поэта было омрачено странными явлениями: «упали с аналоя крест и Евангелие, когда молодые шли кругом», в руках у жениха погасла свеча. При обмене колец одно из них упало на пол. И поэт посчитал их за дурные приметы. «Tous les mauvais augures (все плохие предзнаменования – фр.)», – сказал тогда побледневший Пушкин.

«Самая свадьба поэта была ознаменована многими дурными приметами, которые, по народному поверью, не предвещают счастья и благоденствия молодым. Посещая дом невесты, Пушкин обратил внимание на вывеску гробовщика, жившего насупротив окон квартиры Гончаровых. Это неприятное memento mori заронило в ум Пушкина первую мысль написать “Гробовщика” – одну из повестей Белкина… Заметим еще, что в феврале 1831 года над Москвою тяготело всеобщее уныние, следствие недавней холеры…»

Наталия Николаевна Пушкина. Художник В. Гау. 1844 г.

Ровно через шесть лет все те роковые приметы, о коих упоминали знакомцы Пушкина и сам поэт, сбылись…

«Итак, свершилась эта свадьба, которая так долго тянулась, – сообщал брату Александр Булгаков. – Ну да как будет хороший муж! То-то всех удивит, никто этого не ожидает, и все сожалеют о ней. Я сказал Грише Корсакову быть ей milady Byron (миледи Байрон). Он пересказал Пушкину, который смеялся только».

Все недобрые пророчества померкли перед таким долгожданным и выстраданным счастьем.

«Я женат – и счастлив, – писал Пушкин вскоре после женитьбы, – одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось – лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что кажется я переродился».

Летит письмо и к «Милостивому государю дедушке Афанасию Николаевичу» в Полотняный Завод: «Спешу известить Вас о счастии моем и препоручить себя Вашему отеческому благорасположению, как мужа бесценной внучки Вашей Натальи Николаевны…» Делает приписку к письму супруга и Натали: «Любезный дедушка! Имею счастие известить Вас наконец о свадьбе моей…»

Дом Хитрово на Арбате, в приходе церкви Живоначальной Троицы, – первый семейный дом Пушкина. Поэт нанял второй этаж арбатского особняка загодя до свадьбы – 23 января 1831 года. Владельцы дома – губернский секретарь Никанор Никанорович Хитрово и его супруга Екатерина Николаевна той зимой, испугавшись холеры, уехали из Москвы в свое имение в Орловской губернии. Московская квартира была нанята поэтом ровно на полгода – до 22 июля.

После венчания в ее стенах был дан праздничный свадебный ужин, торжеством распоряжался брат поэта Лёвушка. Князь Пётр Вяземский, его десятилетний сын Павлуша и Павел Воинович Нащокин приехали на Арбат до новобрачных и на пороге дома благословили их святым образом.

Посажеными родителями со стороны жениха стали князь Петр Вяземский и графиня Елизавета Потемкина, со стороны невесты – ее двоюродный дядя Иван Нарышкин, сенатор и тайный советник, и Анна Малиновская, жена начальника Московского архива Министерства иностранных дел и мать близкой подруги Натали Катеньки Долгоруковой.

В доме на Арбате молодым супругам предстояло прожить счастливейшие дни в их жизни. Но его стены помнят и слёзы юной Натали.

Княгиня Вера Вяземская (со слов Натали Пушкиной):

«Муж её в первый же день брака, как встал с постели, так и не видал ее. К нему пришли приятели, с которыми он до того заговорился, что забыл про жену и пришел к ней только к обеду. Она очутилась одна в чужом доме и заливалась слезами».

Так ли оно было на самом деле? Свидетельств тому нет, да и быть не может. Вспомнить хотя бы пушкинский наказ жене: «Никто не должен знать, что может происходить между нами; никто не должен быть принят в нашу спальню. Без тайны нет семейственной жизни».

Бытует, правда, некая легенда: поэт, в слезах восторга, якобы простоял всю ночь на коленях у брачного ложа! Но эта пастораль слабо согласуется с живым пушкинским темпераментом!

О, как милее ты, смиренница моя!О, как мучительно тобою счастлив я,Когда, склоняяся на долгие моленья,Ты предаешься мне нежна без упоенья,Стыдливо-холодна, восторгу моемуЕдва ответствуешь…

Живо и еще одно предание, также документально не подтвержденное, будто бы во время свадебного ужина Пушкин увлекся с друзьями беседой о литературе, и бедная невеста от обиды не смогла сдержать слёз…

А двадцатое февраля – день памятный для Натали. Впервые она получила приглашение на бал как госпожа Пушкина! Бал был дан в особняке Анастасии Щербининой, дочери знаменитой россиянки – княгини Екатерины Дашковой, первой женщины, возглавившей Санкт-Петербургскую Императорскую академию наук и Императорскую Российскую академию.

Один из гостей почтенной Анастасии Михайловны Александр Кошелев, чиновник Министерства иностранных дел, в будущем издатель, оставил памятную запись: «Вчера на бале у Щербининой встретил Пушкина. Он очень мне обрадовался. Свадьба его была 18-го, т. е. в прошедшую среду. Он познакомил меня со своею женою, и я от неё без ума. Прелесть как хороша».

Наталия Николаевна Пушкина. Художник В. Гау. 1843 г.

А через два дня снова праздник – благотворительный маскарад (в пользу пострадавших от холеры) в Большом театре!

Александр Булгаков, как всегда, добросовестно сообщает брату все московские сплетни и новости: «Был изрядный ужин… За одним столом сидели мы и Пушкин-поэт; беспрестанно подходили любопытные смотреть на двух прекрасных молодых. Хороша Гончарова бывшая… На Пушкина всклепали уже какие-то стишки на женитьбу; полагаю, что не мог он их написать, неделю после венца; не помню их твердо, но вот à peu près (приблизительно – фр.) смысл:

Хочешь быть учтив – поклонись,Хочешь поднять – нагнись,Хочешь быть в раю – молись,Хочешь быть в аду – женись!

…Он, кажется, очень ухаживает за молодою женою и напоминает при ней Вулкана с Венерою».

В завистниках и злопыхателях у молодой четы недостатка не было.

Некий Протасьев, передавая светскую болтовню некой мадмуазель Софи, приписывает эти вирши уже самому поэту:

«Скажу тебе новость – Пушкин, наконец, с неделю тому назад женился на Гончаровой и на другой день, как говорят, отпустил ей следующий экспромт:

Кто хочет быть ученУчисьКто хочет быть спасенМолисьКто хочет быть в адуЖенись.

Счастливое супружество!»

Пушкин о том «экспромте», сочиненном якобы им, знал и, разумеется, восторга по этому поводу не испытывал…

На девятый день после свадьбы Натали впервые пришлось выступить в роли хозяйки – Пушкины приглашали к себе гостей на Арбат.

Александр Булгаков (28 февраля 1831 г.):

«Пушкин славный задал вчера бал. И он, и она прекрасно угощали гостей своих. Она прелестна, и они как два голубка. Дай Бог, чтобы всегда так продолжалось… Ужин был славный; всем казалось странным, что у Пушкина, который жил все по трактирам, такое вдруг завелось хозяйство…»

В числе приглашенных к Пушкиным был и старый князь Юсупов.

А первого марта пришелся на последний день Масленицы. Катанье в санях (в них участвовал и нареченный молвой жених Натали князь Платон Мещерский), блины у Пашковых. Москва, как говорили, тряхнула стариной. Праздникам и веселью, казалось, не будет конца. Как и поздравлениям поэту с женитьбой.

Екатерина Карамзина:

«Я повторяю свои пожелания, вернее сказать надежду, чтобы ваша жизнь стала столь же радостной и спокойной, насколько до сих пор она была бурной и мрачной, чтобы нежный и прекрасный друг, которого вы себе избрали, оказался вашим ангелом-хранителем, чтобы ваше сердце, всегда такое доброе, очистилось под влиянием вашей молодой супруги…»

Пётр Плетнев:

«Поздравляю тебя, милый друг, с окончанием кочевой жизни… Полно в пустыне жизни бродить без цели. Все, что на земле суждено человеку прекрасного, оно уже для тебя утвердилось. Передай искреннее поздравление мое и Наталье Николаевне: целую ручку ее».

А в ответ на несохранившееся письмо своей обожательницы Елизаветы Хитрово, вероятно также с поздравлениями, Пушкин холодно замечает: «Суматоха и хлопоты этого месяца, который отнюдь не мог бы быть назван у нас медовым, до сих пор мешали мне вам написать».

Итак, из своего арбатского дома в марте 1831 года, в один и тот же день, Пушкин отправляет письма в Санкт-Петербург сразу двум адресатам: Елизавете Михайловне Хитрово и другу-издателю Петру Александровичу Плетневу.

Елизавете Михайловне он сетует на семейственные хлопоты и затруднения, на отсутствие политических новостей из Польши, благодарит за участие в судьбе брата. И сообщает: «Надеюсь, сударыня, через месяц, самое большее через два, быть у ваших ног. Я живу этой надеждой…»

Плетневу же пишет, что собирается провести лето с женой в Царском Селе, и просит присмотреть там для себя недорогую квартиру. А ещё обращается к приятелю с просьбой переслать ему нужные книги «в дом Хитровой на Арбат», а в скобках замечает: «Дом сей нанял я в память моей Элизы; скажи это Южной ласточке, смугло-румяной красоте нашей».

Кто же она, эта таинственная смуглянка? Открываю академическое издание писем поэта за 1831–1833 годы и в примечаниях читаю: «Южная ласточка, смугло-румяная красота наша – Александра Осиповна Россети (впервые высказал это предположение Я.К. Грот), впоследствии Смирнова, одна из замечательнейших женщин петербургского света 20—30-х годов XIX века».

Елизавета Михайловна Хитрово.

Художник О. Кипренский. 1816–1817 гг.

Значит, Элиза – это «черноокая Россети». В её жилах текла грузинская кровь. Князь Вяземский действительно как-то называл фрейлину Россет (Россети) ласточкой, и была она необычайной красавицей. Допустим, что и Пушкин назвал так в своем письме Александру Россет, но отчего тогда он просит передать, что дом на Арбате нанят в её память? Нелогично. Ещё одна «утаённая любовь» Александра Сергеевича?

Пушкин называет неведомую красавицу «моей Элизой». Раскрываю знаменитый «донжуанский» список Пушкина – запись, сделанную поэтом в альбом Елизаветы Ушаковой. В нем значится две Элизы, точнее: Элиза и Елизавета. Первая следует в списке за Амалией (Ризнич). Как давным-давно установлено, это Елизавета Ксаверьевна Воронцова, – ей, красавице-графине, Пушкин посвятил немало вдохновенных строк.

Но кто же упомянутая в списке Елизавета? Ищу разъяснения в академических трудах: «Т.Г. Цявловская и Б.В. Томашевский считают наиболее подходящей кандидатурой для упомянутой Елизаветы – Елизавету Михайловну Хитрово (1783–1839). Но в таком случае список теряет свою смысловую доминанту – Е.М. Хитрово была влюблена в Пушкина, но не пользовалась его взаимностью».

Остаётся обратиться к пушкинским письмам. Ведь на них, по образному замечанию философа, «запеклась кровь событий». Письма к Елизавете Хитрово. Они подчеркнуто сдержанны, полны светского такта и учтивости.

Его обожательница исправно присылает ему новые журналы, книги, статьи: «Как я должен благодарить вас, сударыня, за любезность, с которой вы уведомляете меня хоть немного о том, что происходит в Европе! Здесь никто не получает французских газет…»;

«Ваши письма – единственный луч, проникающий ко мне из Европы».

Пушкину словно приоткрывается окно в недоступный ему мир, мир за границами Российской империи.

Ну а письма самой Елизаветы Михайловны к поэту? Они совсем иные – страстные, исполненные любви и жертвенности!

«Любите меня, потому что я чувствую, что сердце моё истерзалось по вас»;

«Я размышляла, боролась с собой, страдала, и вот, – я уже дошла до того, желаю, чтобы вы скорее женились… чтобы вы забыли прошлое, а будущее ваше принадлежало всецело вашей жене и детям! Отныне – моё сердце, мои сокровенные мысли – станут для вас непроницаемой тайной, а письма мои будут такими, какими им следует быть – океан ляжет между вами и мною… Рассчитывайте на меня на жизнь и на смерть, располагайте мною во всем без стеснения. <…> Утопив в слезах мою любовь к вам, я всё же останусь тем же страстно любящим, кротким и безобидным существом, которое готово пойти за вас в огонь и в воду – ибо так я люблю даже тех, кого люблю мало!» – пишет Елизавета Михайловна Пушкину накануне его женитьбы.

А ещё раньше, когда слухи о сватовстве поэта к красавице Натали Гончаровой только достигли Петербурга, она требует у него написать «правду, как бы она ни была для меня горестна». Ровно через три дня после помолвки Пушкина в Москву уже летит следующее ее письмо: «Вы совершенно не считаетесь со мной. Сообщите мне о вашей женитьбе и о ваших планах на будущее… Долли и Катрин просят вас рассчитывать на них, чтобы руководить вашей Натали».

Пушкин отвечает: «…Покровительницы, которых вы так любезно обещаете, слишком блестящи для моей бедной Натали. Я всегда у их ног так же, как и у ваших».

Разумеется, сорокасемилетняя Елизавета Хитрово прекрасно сознавала, что шансов когда-либо стать супругой поэта у нее нет. И всё же, всё же… Она добра, умна, великодушна: «Запретите мне говорить вам о себе, но не лишайте меня счастья быть вашим поверенным. Я буду говорить вам о большом свете, об иностранной литературе – о возможной перемены министерства во Франции, – увы, я у самого источника всех сведений, мне не хватает только счастья».

Она готова остаться просто другом, лишь бы иметь возможность писать своему кумиру, слышать его. Неужели и главный её довод не возымеет действия?!

«Я боюсь за вас: меня страшит прозаическая сторона брака! Кроме того, я всегда считала, что гению придаёт силы лишь полная независимость и развитию его способствует ряд несчастий, что полное счастье, прочное и продолжительное, прибавляет жиру и превращает скорее в человека средней руки, чем в великого Поэта!..»

Александр Сергеевич не преминул опровергнуть страхи своей обожательницы: «Что касается моего брака, то ваши размышления о нем были бы вполне справедливы, если бы вы обо мне судили менее поэтически. На самом деле я просто добрый малый, который не хочет ничего иного, как заплыть жиром и быть счастливым. Первое легче второго».

Пушкин – великий насмешник. Слава Богу, что пылкой Елизавете Михайловне не суждено было прочесть этих строк.

Пушкин – князю Петру Вяземскому:

«Если ты можешь влюбить в себя Элизу, то сделай мне эту большую милость. Я сохранил свою целомудренность, оставя в руках её не плащ, а рубашку, и она преследует меня и здесь письмами и посылками. Избавь меня от Пентефреихи!»

Иосиф и жена Пентефрия

Это писано другу весной 1830 года, когда Пушкин собирается просить руки прекрасной Натали. Свою страстную поклонницу он уподобляет супруге библейского Пентефрея (или Пантифрея), возмечтавшей о любви к юному Иосифу.

Пушкину, видимо, нравилось это ветхозаветное предание. По крайней мере, он не раз вспоминал древнюю притчу о целомудренном юноше, с которым шутливо сравнивал себя, в том числе и в письмах к жене.

…Прекрасный Иосиф из-за злых козней родных братьев, желавших его погибели, волей рока оказывается в Египте. Там юноша, проданный в рабство, попадает в дом Пентефрея, начальника телохранителей могущественного фараона, и вскоре становится любимым слугой своего господина. Неожиданно в немолодой уже супруге Пентефрея вспыхивает безудержная страсть к молодому красавцу – но Иосиф равнодушен к ее полным соблазна речам. Тогда госпожа, оставшись как-то наедине с Иосифом, приступает к более решительным действиям. Но Иосиф тверд и пытается бежать из ее опочивальни. В отчаянии супруга Пентефрея хватает юношу за полы плаща, но тщетно… Женская месть не знает границ – коварная обольстительница обвиняет слугу в покушении на ее целомудренность, а в качестве доказательства предъявляет мужу оставшийся в ее руках плащ Иосифа. И разгневанный супруг заключает безвинного красавца в темницу…

Любопытны строки из письма поэта к невесте, отправленного из Петербурга в конце июля 1830 года: «На этих днях я ездил к своей Египтянке. Она очень заинтересовалась вами. Заставила меня нарисовать ваш профиль, выразила желание с вами познакомиться, – я беру на себя смелость поручить её вашему вниманию. Прошу любить и жаловать».

Что за таинственная «Египтянка», которую поэт просит Натали «любить и жаловать»? Пушкинист Борис Львович Модзалевский давал такое толкование: «Личность этой “Египтянки” неизвестна: быть может, это то же лицо, которое Пушкин в письме к Плетневу от 26 марта 1831 г., называл: “южная ласточка, смуглорумяная красота наша (в этом последнем письме, быть может, можно видеть Александру Осиповну Россетти?)”»

Но вспомним библейскую притчу – жена Пентефрея, так домогавшаяся прекрасного Иосифа, была… египтянкой. Следовательно, упоминавшиеся поэтом и «Пентефреиха», и «Египтянка» – одно и то же лицо! И можно с уверенностью утверждать, что в пушкинском письме к невесте речь идет о Елизавете Михайловне Хитрово.

Бесспорно, Натали Гончаровой, знавшей и саму ветхозаветную притчу, и историю отношений будущего мужа с госпожой Хитрово (надо думать, что Пушкин весьма забавно рассказывал невесте о сердечных притязаниях бедной Элизы), было понятно, кто эта «Египтянка», которую жених шутя называет своей.

Характерно, что в письме к невесте, написанном по-французски, лишь одна фраза: «Прошу любить и жаловать» – на русском. Пушкин словно пытается предупредить Натали о слухах, что могут дойти и до неё, – о некоей его любовной связи с Елизаветой Хитрово.

Такой полушутливый тон, когда речь будет идти о госпоже Хитрово, сохранится и в письмах к жене: «Да кланяйся и всем моим прелестям: Хитровой первой. Как она перенесла мое отсутствие? надеюсь с твердостию, достойной дочери князя Кутузова».

Ну а в том 1830 году, когда Пушкин из Петербурга отправляет письмо мадемуазель Натали Гончаровой, почти одновременно летит и другое послание – мать поэта Надежда Осиповна сообщает дочери Ольге в Михайловское: «Александр был у Эрминии, а вчера был даже в её ложе…»

Елизавету Михайловну за глаза называют Эрминией, в честь героини модной тогда поэмы Тассо «Освобожденный Иерусалим», страстно и безнадежно влюбленной в юного героя. Так что поводов позлословить у петербургской публики было тем летом предостаточно.

Но какой же портрет Натали, вернее, её профиль Пушкин нарисовал по настоянию своей обожательницы? О нем ничего не известно. Зато история другого портрета невесты поэта теснейшим образом связана с именем Елизаветы Михайловны.

Но для этого вновь обратимся к письмам.

Князь Пётр Вяземский – жене Вере Фёдоровне (26 мая 1830 г.):

«Сегодня минул 31 год жениху. Я поздравлял сегодня… (Елизавету Хитрово. – Л.Ч.) с новорожденным, писал ей, что доныне не знал я, что они близнецы Духом (Духов день. – Л.Ч.). Но её ничем не удивишь… Она точно видит перст Божий в соединении этих двух праздников».

Два письма: собственное и Елизаветы Хитрово, присланное ему ранее, князь отсылает жене, в свою подмосковную усадьбу Остафьево. И вскоре вновь адресует послание супруге.

Князь Пётр Вяземский – жене (30 мая 1830 г.):

«Скажи Пушкину, что он плут. Тебе говорит о своей досаде, жалуется на Эрминию, а сам к ней пишет. Я на днях видел у нее письмо от него, не прочел, но прочел на лице её, что она довольна. Неужели в самом деле пишет она ему про Лубовь…»

Верно, все также дружески подтрунивали над чувствами чистосердечной Елизаветы Михайловны оба приятеля – Пушкин и Вяземский – уже в Остафьеве, куда в начале июня приехал погостить к одному поэту другой. Не могли друзья не вспоминать о страстной Эрминии, подсмеиваясь над ее необычайной влюбчивостью. Тогда же, верно, князь показал приятелю и то письмо Хитрово, что прежде он отослал жене и где были такие строки: «Благодарствую за то, что Вы сообщили мне о дне рождения Пушкина. Я ничуть не удивлена тем, что день его рождения приходится в Духов день. Более того, я нахожу, что иначе и быть не может». И Пушкин на этом же листке, на послании своей обожательницы запечатлел… лик Натали! Что тому причиной? Быть может, просто не оказалось под рукой листа чистой бумаги? Набросал ли профиль Натали поэт случайно, задумавшись, нарисовал ли портрет невесты по просьбе приятеля Петра Андреевича или княгини Веры Фёдоровны? Уже не узнать…

Не пройдет и двух месяцев, как в Петербурге Елизавета Хитрово будет настойчиво просить поэта нарисовать для нее профиль невесты. Ей так не терпится увидеть облик той, которую она не вправе считать даже соперницей, скорее – счастливицей: ведь именно Натали выпал жребий стать женой боготворимого ею Пушкина.

Натали Гончарова. Рисунок А.С. Пушкина на листе письма Елизаветы Хитрово к Петру Вяземскому. Май 1830 г.

И Пушкин по памяти рисует в альбоме своей «Египтянки» точно такой же профиль Натали, что и оставленный им недавно в Остафьеве.

Всего лишь версия, но остается неопровержимым фактом – два портрета Натали Гончаровой – известный и утраченный, набросанные рукой поэта, связаны с именем Елизаветы Хитрово.

Она оставляет за собой лишь одно право – любить Пушкина и заботиться о нём с материнской нежностью. «…Вы заставили меня трепетать за ваше здоровье, – пеняет Елизавета Михайловна поэту. – … Вам слишком хорошо известна моя беспокойная судорожная нежность».

«Лечитесь, будьте благоразумны, – вновь просит она Пушкина, – ну, можно ли швыряться такой прекрасной жизнью?» А в письме князю Петру Вяземскому, адресованному в сентябре 1830-го, страшного холерного года, есть и такие строки: «Как отпускаете вы Пушкина – среди всех этих болезней? А невеста его – сумасшедшая, что отпускает его ехать одного. Раз уж надо, чтобы он женился, я бы хотела, чтобы это уже свершилось и чтобы жена, мать и сестра – все это думало лишь о том, чтобы за ним ухаживать».

По счастью, Натали не дано было знать ни об этом письме Елизаветы Хитрово, ни о более позднем, адресованном князю Вяземскому: «Я была очень счастлива свидеться с нашим общим другом… Жена очень хороша и кажется безобидной».

В Петербурге салон Елизаветы Михайловны почитался одним из лучших в столице. «В летописях Петербургского общежития имя её осталось так же незаменимо, как было оно привлекательно в течение многих лет, – свидетельствовал князь Вяземский. – Утра её (впрочем, продолжавшиеся от часа до четырёх пополудни) и вечера дочери её, графини Фикельмон, неизгладимо врезаны в памяти тех, которые имели счастье в них участвовать. Вся животрепещущая жизнь Европейская и Русская, политическая, литературная и общественная, имела верные отголоски в этих двух родственных салонах».

Но в свете о Елизавете Хитрово ходило множество самых невероятных сплетен и анекдотов. И все – о необыкновенной её влюбчивости либо о слишком откровенном, более чем смелом декольте. Отсюда и прозвище: «Лиза Голенькая». Ещё осенью 1823-го, когда жившая за границей и уже вторично овдовевшая Елизавета Хитрово наведалась в Москву, Пётр Вяземский не преминул сообщить о том Александру Тургеневу: «Третьего дня мать (Елизавета Хитрово) говорила о себе… и так спустила шаль – не с плеч, а со спины, что видно было, как стало бы её ещё на три или на четыре вдовства».

Эта особенность мадам Хитрово весьма занимала её современников, о чём те не без иронии отмечали в письмах и дневниках:

«У Елизаветы Михайловны были знаменитые своей красотой плечи; она по моде того времени часто их показывала – и даже сильно их показывала»;

«Она (Елизавета Хитрово) не переставала оголять свои плечи и любоваться их белизною и полнотою»;

«Это истина совсем голая, как плечи нашей приятельницы».

А Василий Перовский, внебрачный сын графа Алексея Разумовского, как-то обронил относительно Елизаветы Михайловны, что «пора бы давно набросить покрывало на прошедшее».

В ход была пущена злая эпиграмма, будто бы сочинённая острословом Сергеем Соболевским:

Верно, какие-то отзвуки светских злословий долетали и до ушей Елизаветы Михайловна. Принимала ли она их близко к сердцу или по доброте своей прощала обидчикам? Слишком много пришлось ей самой претерпеть в жизни, чтобы снисходительно и великодушно относиться к людским слабостям…

Ей не довелось, по счастью, знать, что и обожаемый ею Пушкин также подсмеивался над ней. Вот в пору своей «детородной» Болдинской осени, беспокоясь о судьбе Елизаветы Хитрово, – в России буйствует холера, – поэт вопрошает Петра Вяземского: «Кстати: о Лизе голенькой не имею никакого известия». А незадолго до свадьбы сообщает Петру Андреевичу: «Лиза голенькая пишет мне отчаянное политическое письмо». В другом послании делится с приятелем планами об издании журнала «с помощью Божией и Лизы голенькой».

Елизавета Михайловна Хитрово – дочь генерал-фельдмаршала Кутузова, светлейшего князя Смоленского. Третья и самая любимая его дочь. Вдова героя Аустерлица флигель-адъютанта, штабс-капитана графа Фердинанда (на русский манер – Фёдора) Тизенгаузена, павшего молодым на поле брани. Михаил Илларионович восхищался своим зятем-героем и горевал о его ранней смерти. Ещё прежде он писал своей «дорогой Лизе»: «Ежели быть у меня сыну, то не хотел бы иметь другого как Фердинанд».

(К слову, героизм графа вдохновил Льва Толстого: подвиг Фердинанда Тизенгаузена, когда тот со знаменем в руках повел в атаку дрогнувший батальон и был смертельно ранен, повторяет герой романа «Война и мир» князь Андрей Болконский.)

Елизавета Тизенгаузен, оставшись вдовой в двадцать два года, страдала безмерно: горю её, казалось, не было предела. Мыслила даже самовольно расстаться с жизнью, и отцу, будущему спасителю России, приходилось спасать любимую дочь. «Лизанька, мой друг сердечный, у тебя детки маленькие, я лучший твой друг и матушка; побереги себя для них», – заклинал он свою бедную Лизу.

От того недолгого брака остались две дочери: Екатерина и Дарья – Долли – её светское и домашнее имя. Через шесть лет вдовства Елизавета Михайловна вышла замуж за генерал-майора Николая Фёдоровича Хитрово и в 1815 году уехала с ним в Италию, где тот был назначен русским поверенным в делах во Флоренции. После смерти второго супруга Елизавета Хитрово ещё несколько лет жила в Италии с двумя дочерьми – их называли «любезным Трио», – а затем возвратилась в Россию, в Петербург. Отсюда и «Южная ласточка» – ласточки ведь всегда возвращаются домой.

Дочь Елизаветы Михайловны Долли, шестнадцатилетняя красавица, в Италии вышла замуж за австрийского посланника при Королевстве обеих Сицилий в Неаполе графа Луи-Шарля Фикельмона. В 1829 году зять Елизаветы Хитрово граф Фикельмон получил пост австрийского посланника в Петербурге. В великолепном посольском особняке на Дворцовой набережной, где проходили дипломатические рауты и великосветские салоны, Елизавета Михайловна имела счастье видеть поэта, говорить с ним, втайне любить его. Быть может, безо всякой на то надежды. Кто знает?..

Сёстры: графини Долли Фикельмон и Екатерина Тизенгаузен на фоне Везувия. Художник А. Брюллов. 1825 г.

«Рассчитывайте на меня на жизнь и на смерть, располагайте мною во всем без стеснения». Элиза – так она подписывала письма Пушкину.

И то были не просто слова. «Друзей своих любить не мудрено, – размышлял князь Вяземский, – но в ней (Елизавете Хитрово) дружба возвышалась до степени доблести. Где и когда нужно было, она за них ратовала, отстаивала их, не жалея себя, не опасаясь за себя неблагоприятных последствий, личных пожертвований от ярой битвы не за себя, а за другого».

Елизавета Хитрово и в молодости не слыла красавицей. «Она скорее некрасива, чем красива, но очень романтически настроена, не мажется, в моде, хорошо играет трагедию и горюет о своём первом муже, покойном графе Тизенгаузене… а также о своем славном старике отце Кутузове», – вспоминал один из гостей из числа тех, кого так радушно принимали в доме Елизаветы Михайловны во Флоренции.

А эти ироничные, хоть и благодушные строки принадлежат фрейлине Александре Россет: «Первый танцевальный вечер был у Элизы Хитровой. Она приехала из-за границы с дочерью графиней Тизенгаузен, за которую будто сватался Прусский Король. Элиза гнусавила, была в белом платье очень декольте; её пухленькие плечи вылезали из платья; на указательном пальце она носила Георгиевскую ленту и часы фельдмаршала Кутузова… Пушкин был на этом вечере и стоял в уголке за другими кавалерами… Элиза вошла в гостиную, грациозно легла на кушетку и позвала Пушкина». Действие то, как указывала Александра Осиповна, происходило в конце 1828 года.

«Она (Елизавета Хитрово) никогда не была красавицей, – повествует граф Владимир Соллогуб, – но имела сонмище поклонников, хотя молва никогда и никого не могла назвать избранником, что в те времена была большая редкость. Елизавета Михайловна не отличалась особенным умом, но обладала в высшей степени светскостью, приветливостью самой изысканной и той особенной всепрощающей добротой, которая только и встречается в настоящих больших барынях».

Елизавета Михайловна Хитрово.

Рисунок А.С. Пушкина. Август – сентябрь 1828 г.

В салоне Хитрово, «самом оживлённом и самом эклектическом», продолжает мемуарист, «кроме представителей большого света, ежедневно можно было встретить Жуковского, Пушкина, Гоголя, Нелединского-Мелецкого и двух-трёх других тогдашних модных литераторов». А в спальне хозяйки салона, где она поздними утрами, ещё нежась в постели, принимала избранных гостей, имелась именная мебель: любимое «кресло Пушкина», «диван Жуковского», «стул Гоголя»…

Ей прощались все странности за неизменную благожелательность и безмерную доброту. Она умела любить страстно, жертвенно.

«Некоторая беспечность нрава Пушкина, – уверял Николай Михайлович Смирнов, супруг Александры Россет, в будущем калужский и петербургский губернатор, – позволяла часто им овладевать; так, например, Хитрово, женщина умная, но странная… возымела страсть к гению Пушкина и преследовала его несколько лет своею страстью. Она надоела ему несказанно, но он никогда не мог решиться огорчить её, оттолкнув от себя, хотя, смеясь, бросал в огонь её ежедневные записки; но, чтобы не обидеть её самолюбие, он не переставал часто навещать её в приемные часы её перед обедом».

…И после свадьбы, в своём счастливом упоении жизнью, Пушкин помнит о душевных муках преданной ему Элизы. Ему хочется чем-то приободрить, утешить стареющую и страдающую от любви к нему женщину. Пусть приятель Пётр Плетнев передаст ей слова привета (сам он не может и не должен этого делать), пусть скажет, что дом Хитрово на Арбате он нанял в её память. Скорее всего, это не более чем простое совпадение, но Пушкину хочется, чтобы она думала именно так.

«Пишите же, дитя, – призывает поэта пылающая «языческой любовью» Елизавета Михайловна. – Любите меня – потому что ради вас я испортила себе много крови».

Безусловно, имя Елизаветы Хитрово занесено рукой Пушкина в его известный «донжуанский список», соединивший навеки имена всех женщин, любимых поэтом или любивших его. Но, пожалуй, более, чем любви Пушкина, Елизавета Михайловна удостоилась его дружбы.

И в последних числах января 1837-го, когда толпы людей осаждали дом на набережной Мойки, Елизавета Хитрово была в числе немногих допущенных к смертельно раненному Пушкину. В те скорбные дни, когда у подъезда, по свидетельству очевидца, «теснился весь город, дамы, дипломаты, авторы, знакомые и незнакомые», и пройти к поэту не было никакой возможности, госпоже Хитрово удалось попасть в его кабинет. «К нему никого не пускали, но Елизавета Михайловна Хитрово преодолела все препятствия: она приехала заплаканная, растрёпанная и, рыдая, бросилась в отчаянии на колени перед умирающим поэтом», – вторит другой мемуарист, Александр Яковлевич Булгаков.

Елизавета Михайловна имела горькое счастье видеться с Пушкиным всего за два часа до его кончины… А позже, в церкви Спаса Нерукотворного Образа, что на Конюшенной площади, где отпевали Пушкина, она одна заходилась в безудержных рыданиях, оплакивая «друга и славу России».

Но и самой Елизавете Хитрово ненамного дано было пережить любимого ею поэта – она скончалась в мае 1839-го.

Но вернемся в год 1834-й, когда все ещё живы.

Пушкин проводит лето в Петербурге. Собирает исторические материалы о Петре I и подумывает об отставке. Проводит вечера у Екатерины Андреевны Карамзиной и играет в карты у Смирновых.

Он живет на Пантелеймоновской улице, в доме Оливье. Как обычно, много пишет и частенько прогуливается по тенистым аллеям Летнего сада с… Елизаветой Хитрово. Петербуржцы подсмеиваются над этой странной парой: ведь и Пушкин, и Хитрово – особы, слишком известные здешней публике. И Надежда Осиповна, крайне недовольная светскими пересудами, сетует в письме к дочери: «Александр очень занят по утрам, потом идет в Летний сад, где гуляет со своею Эрминией. Такое постоянство молодой особы выдержит все испытания, и твой брат очень смешон».

У слухов – быстрые крылья. Долетели они и до Полотняного Завода в Калужскую губернию. И естественно, вызвали обиду и ревность Наталии Николаевны. Она молода (ей немногим за двадцать), красива и принуждена сидеть в деревенской глуши с двумя малыми детьми (а у них – то золотуха, то зубки режутся), в то время как её знаменитый муж на виду у всего Петербурга прогуливается с небезызвестной дамой – «и в Летний сад гулять водил…».

«Донжуанский» список поэта.

Из альбома Елизаветы Ушаковой

А ей поездки в Калугу – единственное развлечение! – и то возбраняются. «Прошу тебя, мой друг, в Калугу не ездить. Сиди дома, так будет лучше», – пишет ей Пушкин. Наташа прямодушна и бесхитростна, всю свою обиду и высказала в том ныне потерянном ее письме к мужу.

«Нашла за что браниться!.. за Летний сад… Да ведь Летний сад мой огород. Я вставши от сна иду туда в халате и туфлях. После обеда сплю в нем, читаю и пишу. Я в нём дома», – отшучивается он.

Елизавета Хитрово так и не удостоилась посвящений поэта – с её именем не связан ни один из пушкинских шедевров. Лишь графиня-поэтесса Евдокия Ростопчина откликнулась элегией на кончину Хитрово, упомянув её «осеннюю, но свежую красу»:

Прощальный гимн воспойте ей, поэты!В вас дар небес ценила, понялаОна душой, святым огнем согретой, —Она друг Пушкина была!..

Князь Пётр Вяземский, узнав о смерти Елизаветы Михайловны, записал в дневнике точные и проникновенные слова: «Вырвано главное звено, которым держалась золотая цепь, связывающая сочувственный и дружеский кружок».

«Умерла одна из самых модных и вместе самых странных наших дам: Елизавета Михайловна Хитрово, – довольно холодно отметил барон Модест Корф. – При остром, но вместе очень циническом уме она, будучи уже в летах, жила всё с молодежью и до самой смерти представляла роль какой-то девочки, наивной инженю… <…> Она была в большой милости у Государя и в особенной дружбе с вел. князем Михаилом Павловичем, который посещал её часто и крайне любил её… беседу. Она простудилась после последнего бала кн. Юсупова, где на возвратном пути взбесились лошади, и она принуждена была в холодную ночь в бальном костюме идти пешком. Смерть её увеличивает наши многочисленные трауры, потому что половина большого света была с нею в родстве».

За год до кончины Елизаветы Хитрово русский живописец Пётр Соколов запечатлел её образ: она сидит в кресле, одетая в закрытое платье, приличествующее летам, с воздушным голубым бантом на груди, в левой руке держит дорогие реликвии отца – часы, по которым он сверял время в Бородинском сражении, и ленту ордена Св. Георгия.

Елизавета Михайловна Хитрово.

Художник П. Соколов. 1838 г.

Ту акварель Елизавета Михайловна послала дочери Долли в Рим и получила её ответ: «Твой портрет Соколова очень хорош, он доставил мне большую радость: я как будто наяву вижу тебя в своём большом кресле, но мне только хотелось, чтобы ты была менее грустной».

Сорок лет назад итальянским князем Клари-и-Альдрингеном портрет замечательной его русской прародительницы был подарен Москве, где и обрёл достойное место в пушкинском музее на Пречистенке.

…На могиле Елизаветы Михайловны в Александро-Невской лавре радением дочерей установлено надгробие, изваянное искусным итальянским скульптором. Графиня Долли Фикельмон, знавшая о необычайной привязанности маменьки к Пушкину, просила сестру Екатерину прислать ей в Вену портрет поэта, который особо дорог ей как знак памяти покойной матери.

Елизавета Хитрово. Пылкая, восторженная обожательница поэта, она же: «Южная ласточка», «Египтянка», «Эрминия», «моя Элиза». Кто, как не она, с такой искренностью и восторгом мог воскликнуть: «…Как я люблю, когда вас любят!»?

«Прощайте, прекрасная и добрая» – Пушкин при жизни словно попрощался с ней на века. Но их имена вновь прозвучат вместе в новой истории России.

Случится то в 1925 году, когда во дворце князей Юсуповых на Мойке, в тайнике, недоступном для чужих глаз, обнаружили неожиданное сокровище: письма Пушкина! Но для того, чтобы их найти и прочесть, должны были свершиться две революции и две войны: Первая мировая и Гражданская.

Грозной прелюдией тех роковых событий стало убийство «святого старца» Григория Распутина, что приключилось в декабре 1916-го в подвалах юсуповского дома, – и одним из участников громкого убийства стал сам хозяин дворца, красавец-аристократ князь Феликс Юсупов.

Высланный волею Государя Николая II (и августейшего родственника!) из столицы, он весной 1917-го ненадолго вернулся в Петроград. Только для того, чтобы с помощью верных слуг понадежнее спрятать фамильные сокровища: полотна великих мастеров: Ван Дейка, Коро, Фрагонара, Герена; драгоценный фарфор и серебро; скрипки Амати и Страдивари. Путь наследника бессметных сокровищ лежал в Крым, а оттуда во Францию. В Россию ни князю Юсупову, ни его супруге Ирине Романовой, племяннице последнего русского царя, вернуться из эмиграции была не судьба…

Осиротевший дворец пролетарские власти передали дипломатическим представительствам Швеции и Германии, но вскоре национализировали. Затем, в 1925 году, юсуповский дворец перешел в ведение работников просвещения. В октябре того же года в богатейшей библиотеке князей Юсуповых – а книжное собрание насчитывало восемь тысяч томов! – были найдены неизвестные пушкинские письма и автограф поэтического послания «К вельможе». Раритеты хранил в себе тайник, искусно встроенный в книжный шкаф. Поистине находка века! Двадцать шесть писем, адресованных поэтом Елизавете Хитрово, и одно, вместе со стихами, – её дочери Екатерине Тизенгаузен.

«Само собой разумеется, графиня, что вы будете настоящим Циклопом, – уверял её Пушкин накануне костюмированного бала в Аничковом дворце (назначенном на четвёртое января 1830 года), в коем Екатерине предназначалась роль мифического Циклопа. – Примите этот плоский комплимент как доказательство моей полной покорности вашим приказаниям. Будь у меня сто голов и сто сердец, они все были бы к вашим услугам…» (фр.)

Именно она, графиня Екатерина Тизенгаузен, фрейлина Высочайшего Двора, и стала ключевой фигурой в этой почти фантастической истории. По семейной легенде Екатерина состояла в любовной связи с королем Фридрихом Вильгельмом IV и родила от прусского монарха сына Феликса. Да и светская молва косвенно подтверждала сей факт. Елизавета Михайловна взяла внука на воспитание и в шестилетнем возрасте – в 1826 году – привезла его в Россию. В Петербурге юного Феликса Эльстона (фамилию мальчику дали в честь героя одного английского романа) ожидали блестящая военная карьера и удачная женитьба на графине Елене Сумароковой. В сентябре 1856-го царским указом повелевалось присоединить к его фамилии титул и фамилию тестя, не имевшего сыновей. Так Феликс Эльстон стал именоваться графом Сумароковым-Эльстон. За боевые отличия – участие в покорении Кавказа – граф произведен в генерал-лейтенанты. И жалован Государем пятью тысячами десятин земли в вечное пользование.

Его сын Феликс Феликсович, женившись на красавице княжне Зинаиде Юсуповой, соединил не только ветви двух старинных генеалогических древ, но и баснословные родовые богатства. Благодаря супружеству он был возведен в княжеское достоинство с условием, что княжеский титул наследует старший сын. Правда, наследником высокого титула и всех бессчетных богатств суждено было стать его младшему сыну, – старший Николай погиб в дуэльном поединке, – князю графу Сумарокову-Эльстону.

Умер именитый изгнанник, свидетель и участник поистине эпохальных событий, в сентябре 1967-го вдали от родины… Восьмидесятилетним старцем он упокоился на парижском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Именно князю Феликсу Юсупову судьба определила стать последним владельцем бесценных пушкинских писем, что так счастливо уцелели в его фамильном дворце на Мойке.

Пушкин – Е.М. Хитрово

18 июля 1827 г.? Петербург

«Не знаю, сударыня, как выразить вам всю свою благодарность за участие, которое вам угодно было проявить к моему здоровью; мне почти совестно чувствовать себя так хорошо. Одно крайне досадное обстоятельство лишает меня сегодня счастья быть у вас. Соблаговолите принять мои сожаления и извинения, равно как и выражение моего глубокого уважения.

18 июля. Пушкин» (фр.).

Письмо запечатано сердоликовым перстнем-талисманом.

Ровно в четырнадцать часов сорок пять минут пополудни 29 января 1837 года Наталия Пушкина стала вдовой, надолго облачившись в чёрный траурный наряд… Её великую скорбь не пощадила светская молва, – вот упрёки, брошенные молодой вдове вскоре после смерти мужа.

Екатерина Карамзина:

«Бедный, бедный Пушкин, жертва легкомыслия, неосторожности, опрометчивого поведения своей молодой красавицы-жены, которая, сама того не подозревая, поставила на карту его жизнь против нескольких часов кокетства».

Софья Карамзина:

«Бедный, бедный Пушкин! Она его никогда не понимала. Потеряв его по своей вине, она ужасно страдала несколько дней, но сейчас горячка прошла, остается только слабость и угнетенное состояние, и то пройдет очень скоро».

Мне не смешно, когда маляр негодныйМне пачкает Мадонну Рафаэля…

Того, кто единственный мог ее защитить, уже не было на белом свете…

А в двадцатом веке ненависть к жене поэта словно набирала новые обороты.

Пётр Щеголев:

«В дремоте было сковано ее чувство. Любовь Пушкина не разбудила ни ее души, ни её чувства… Наталья Николаевна дала согласие стать женой Пушкина – и осталась равнодушна и спокойна сердцем…»

Викентий Вересаев:

«И какое могло быть духовное общение между Пушкиным и малообразованной шестнадцатилетней девочкой, обученной только танцам и уменью болтать по-французски?»

Ни одна еще женщина в истории русской литературы не была столь нещадно оклеветана, как Наталия Пушкина. И преуспели в том две непревзойденные поэтессы Серебряного века Анна Ахматова и Марина Цветаева.

Вслушаемся в их голоса. Первой облачилась в «судейскую мантию» Марина Цветаева:

«Почему Гончарова всё-таки вышла замуж за Пушкина, и некрасивого, и небогатого, и незнатного, и неблагонадежного? Нелюбимого. Разорение семьи? Вздор!.. Страх перед страстью. Гончарова за Пушкина вышла из страху…»

«Гончарова за Пушкина вышла без любви, по равнодушию красавицы, инертности неодухотворенной плоти – шаг куклы! – а может быть и с тайным содроганием».

Итак, Цветаева отказывает в любви Натали к поэту. Слава Богу, сохранилось письмо юной Натали деду Афанасию Николаевичу, главе семейства, где она защищает честь своего жениха: «Я с прискорбием узнала те худые мнения, которые Вам о нем внушают, и умоляю Вас по любви Вашей ко мне не верить оным…» Уверяет дедушку, что благословение маменьки дано согласно с её «чувствами и желаниями»!

Другое письмо. Пишет одна светская дама: «Утверждают, что Гончарова-мать сильно противилась браку своей дочери, но что молодая девушка ее склонила… Она кажется очень увлеченной своим женихом, а он с виду так же холоден, как прежде…»

А ведь это уже не просто частные письма, но исторические свидетельства!

Следующий пункт обвинения – «пустышка», недостойная любви Пушкина. О каком духовном общении гения с малообразованной барышней, умевшей лишь болтать по-французски да танцевать, может идти речь?!

Известна аудиозапись, сделанная в мае 1965 года, где Ахматова весьма резко судит о Гончаровой.

Анна Ахматова:

«…Совсем не очень красивая, абсолютно ничтожная, абсолютно скучная, пустая, никакая».

Марина Цветаева:

«Тяга Пушкина к Гончаровой… тяга гения – переполненности – к пустому месту… Были же рядом с Пушкиным другие, недаром же взял эту! (Знал, что брал.) Он хотел нуль, ибо сам был – всё».

Мне довелось читать записи юной Натали, хранящиеся в Российском государственном архиве древних актов. Это поистине бесценные сокровища – непознанная духовная Атлантида, – с помощью которых легко реконструировать мир ее детства. Не удивительно ли, что детские Наташины тетрадки стали достоянием истории, документами государственной важности? И доподлинно свидетельствуют, что у Натали Гончаровой, избранницы поэта, тоже был свой лицей – Полотняно-Заводский. Никому, правда, не ведомый.

Глава семьи, дедушка Афанасий Николаевич Гончаров, на образование внуков не скупился, приглашал на дом студентов прославленного Московского университета. Именно они и давали некогда уроки младшим Гончаровым: Наташе и брату Сергею.

В одной из чудом уцелевших тетрадок Натали Гончаровой есть и ее сочинение о просодии – искусстве стихосложения, поражающее глубиной литературных познаний десятилетней девочки. В столь нежном возрасте она могла не только отличить «ямб от хорея», но и достаточно свободно ориентироваться в русской поэзии. «Кто хочет писать Русские стихи, тот должен иметь предварительное понятие о стопе, о строфе, о рифме…» Так начинает свое сочинение Наташа Гончарова и далее размышляет о том, чем различаются между собой ямб и хорей, дактиль и анапест и в чем особенность пиррихия. Пишет «о стихе дактило-хореическом» и «анапесто-ямбическом».

Известный поэт и профессор Литературного института Владимир Костров, увидев сочинение юной Таши, не мог сдержать удивления: «Да этим премудростям я учу первокурсников, для девочки же – познания удивительные!»

Ученические записи хранят немало размышлений, любопытных заметок, поэтических описаний и наблюдений. В архивном собрании собраны тетради по всемирной истории, синтаксису, географии, античной мифологии. Все это – своеобразная лаборатория становления ее личности, духовного мира. Это её шаги навстречу к Пушкину!

Да, случись все иначе, учили бы ее лишь рукоделию, танцам, правилам этикета, как-то и принято было в дворянских семьях начала девятнадцатого века. И превратилась бы Наталия Гончарова в милую уездную барышню, воспитанную на «чувствительных романах»…

А еще Натали тонко чувствовала живопись, – и долгие годы ее связывала дружба с великим Айвазовским, – любила музыку, театр.

Хорошо играла в шахматы, и, как утверждал славный хранитель пушкинского заповедника Семён Степанович Гейченко, считалась одной из лучших шахматисток Петербурга.

«Говорят, она столь же умна, сколь и прекрасна, – пишет о ней современница, – с осанкой богини, с прелестным лицом».

Да, поверим, наконец, суждениям самого Пушкина: «Ты баба умная…»

Ещё один упрек: и Анна Ахматова, и Марина Цветаева обвиняли жену поэта, что та не понимала Пушкина, да и всю жизнь была равнодушна к поэзии.

Анна Ахматова:

Счастье или грусть —Ничего не знать наизусть,В пышной тальме катать бобровой.Сердце Пушкина теребить в руках,И прослыть в веках —Длиннобровой,Ни к кому не суровой —Гончаровой.

Равнодушна к поэзии?! Так ли? Но ведь она и сама была поэтессой! Правда, утаённой. И тому есть доказательства.

Мне посчастливилось найти детское стихотворение Наташи Гончаровой. Написано оно по-французски, адресовано брату Ивану и хранится в отделе рукописей Российской государственной библиотеки.

Пусть пройдет без невзгод твой жизненный путь.Светом дружбы украсятся дни.О сердечности нашей, мой друг, не забудь,Навсегда ее сохрани.

На память от искренне тебе преданной сестры Натали Гончаровой. 23 февраля 1822 года».

Таше Гончаровой всего лишь девять лет!

Другое редкое свидетельство, относящееся к маю 1830-го, – приезду Пушкина к невесте, в калужскую усадьбу Гончаровых Полотняный Завод. У Натали, как и у всякой барышни, был свой заветный девичий альбом. И она просила жениха написать ей на память стихи.

Стихотворные строчки легко ложатся на альбомные страницы. Натали читает их и, не боясь выглядеть смешной в глазах знаменитого поэта, отвечает ему: в стихах признается в любви! Альбом этот, поистине бесценный, ныне не сохранился. И никогда уже не услышать и тех канувших в небытие стихов Пушкина, и поэтических опытов его невесты. Но остались воспоминания.

«Я читал в альбоме стихи Пушкина к своей невесте и ее ответ – также в стихах, – сообщает В.П. Безобразов весной 1880 года академику Я.К. Гроту. – По содержанию весь этот разговор в альбоме имеет характер взаимного объяснения в любви».

Тогда Пушкина это забавляло. Возможно, он даже хвалил невесту за удачные рифмы. Но пройдет не так много времени, она станет его женой, и отношение к поэтическому творчеству молодой супруги изменится.

Как-то Натали дерзнула послать свои стихи на отзыв мужу. «Стихов твоих не читаю. Черт ли в них; и свои надоели. Пиши мне лучше о себе, о своем здоровье», – так безжалостно пресек Пушкин ее робкие поэтические опыты.

Ах как жаль, что о них не дано было знать строгим критикессам Натали – Марине Цветаевой и Анне Ахматовой. Как знать, резкость суждений их о жене поэта смягчилась бы. Ведь она была одной с ними, поэтической крови…

Вновь слово Марине Цветаевой:

«…Не хотя, но не противясь – как подобает Елене, рожала детей… Безучастность в рождении, безучастность в наименовании, нужно думать – безучастность в зачатии их».

Вспомним, что за шесть лет супружества Наталия Николаевна родила четверых детей. И носила, и рожала их очень тяжело.

Стоит лишь перечитать ее письма, воспоминания людей, ей близких, чтобы убедиться – «первая романтическая красавица» Натали Гончарова была и прекрасной матерью, нежной и самоотверженной.

Ей суждено было продолжить знаменитый пушкинский род, стать его хранительницей. Свою жизнь, всю без остатка, посвятила она детям, сумела воспитать их достойными имени их великого отца. И о себе оставила добрую память в семьях далеких потомков.

Более всего Наталия Николаевна заботилась о воспитании детей. И даже в самые трудные годы вдовства большую часть своих скромных средств она тратила на подготовку сыновей к гимназии. А пока дети были малы и могли обходиться без учителей, уроки которых стоили дорого, Наталия Николаевна и сама каждодневно, подобно домашней учительнице, вела с детьми занятия. Ее познания, полученные в детстве и в юности, позволяли это делать.

Анна Ахматова:

…Пунш – и лепетБальных башмачков по хриплымПоловицам. И – как призрак —В полукруге арки – птицей —Бабочкой ночной – Психея!Шепот: «Вы еще не спите?Я – проститься…» Взор потуплен.(Может быть, прощенья проситЗа грядущие проказыЭтой ночи?) …

Марина Цветаева:

«Зал и бал – естественная родина Гончаровой. Гончарова только в эти часы была. Гончарова не кокетничать хотела, а быть. Вот и разгадка Двора и деревни. А дома зевала, изнывала, даже плакала. Дома – умирала. Богиня, превращающаяся в куклу…»

Сколько же забот, помимо рождения и воспитания детей, предстояло ей нести! Сам Пушкин тревожился, оставляя молодую жену одну с малыми детьми (зачастую без денег!), как-то она справится с таким ворохом домашних дел? Да еще поручал ей вести собственные дела, связанные с изданием книг, журналов, просил о встречах с нужными ему людьми: с Гоголем, Плетневым. Как трогательно звучат просьбы поэта к своей Наташе:

«Мой Ангел, одно слово: съезди к Плетневу и попроси его, чтоб он к моему приезду велел переписать… все указы, относящиеся к Пугачеву»;

«Твое намерение съездить к Плетневу похвально… съезди, женка, спасибо скажу».

Спрашивал её советов, делился с ней творческими планами!

Вот и кукла!

«Тебя, мой ангел, люблю так, что выразить не могу», – это ведь тоже Пушкин!

Не только поэт восхищался своей Натали, называя ее Мадонной, так ее «окрестили» и в свете. От красавицы Пушкиной невозможно было отвести глаз: что-то магически притягательное было в ее образе. Современники признавались, что ее поэтическая красота «проникает до самого сердца», что это образ, который можно созерцать бесконечно, наслаждаясь «совершеннейшим созданием Творца».

И эту божественную красоту не могли простить ей обе поэтессы Серебряного века: пусть и виртуально, они ревновали Натали к их кумиру Пушкину, воспринимали её как враждебный и неприемлемый для каждой из них женский тип. Обе представляли себя на её месте, забывая о том, что Пушкину нужна была лишь его Наташа… Поистине непримиримое женское соперничество.

И самое серьёзное обвинение. Обе – и Анна Ахматова, и Марина Цветаева – абсолютно бездоказательно «назначили» Наталию Николаевну виновной в гибели поэта.

Анна Ахматова:

«Мы имеем право смотреть на Наталью Николаевну как на сообщницу Геккернов в преддуэльной истории. Без её активной помощи Геккерны были бы бессильны».

Марина Цветаева:

«…Как Елена Троянская повод, а не причина Троянской войны… так и Гончарова не причина, а повод смерти Пушкина, с колыбели предначертанной. Судьба выбрала самое простое, самое пустое, самое невинное орудие: красавицу»;

«Гончарову, не любившую, он взял уже с Дантесом in dem Kauf (в придачу – нем.), то есть с собственной смертью… Изменила ли Гончарова Пушкину или нет, целовалась или нет, все равно – невинна. Невинна потому, что кукла невинна, потому что судьба, невинна, потому что Пушкина не любила».

Когда смертельно раненного Пушкина внесли в дом, более всего он тревожился, как бы не испугать жену. «Бедная жена, бедная жена!» – восклицал поэт. «Что бы ни случилось, ты ни в чем не виновата и не должна себя упрекать, моя милая!» «Она, бедная, безвинно терпит, – говорил он доктору Спасскому, – в свете ее заедят». И в своих предсмертных муках он, муж, будучи уверен в её чистоте, тревожился и предсказывал будущие страдания своей Наташи.

Много позже Наталия Николаевна признавалась: «Я слишком много страдала и вполне искупила ошибки, которые могла совершить в молодости…» Заметьте, «могла совершить»!

И сам Дантес, один из главных действующих лиц кровавой драмы, сделал необычное признание. И ему можно верить, так как писалось оно не для публики: «Она осталась чиста и может высоко держать голову, не опуская ее ни перед кем в целом свете. Нет другой женщины, которая повела бы себя так же».

Стоит ещё раз вчитаться в строки из писем князя Петра Вяземского – в них ключ к запутанной дуэльной истории:

«Пушкин и его жена попали в гнусную западню, их погубили»;

«…Адские сети, адские козни были устроены против Пушкина и жены его».

Анна Ахматова:

«…Никакого культа Пушкина после его смерти в доме вдовы не было».

Вряд ли поэтессе было ведомо письмо вдовы Наталии Пушкиной, отправленное ей в июне горького 1837-го из Полотняного Завода в Болдино к управляющему с просьбой доставить ей незамедлительно «книги, бумаги, письма, и вещи, все без остатку» покойного мужа.

Словно слышится ее живой голос, тихий, но твердый в том своем великом горе. Не понимала, не знала цену гения?! А это забытое ее письмо, как много говорит оно ныне!

Наталия Николаевна Пушкина-Ланская.

Художник Т. Нефф. 1856 г.

Вот откровение, ставшее известным благодаря Софье Карамзиной, – она переписывает строки из письма, адресованного ей Натали: «Я выписала сюда все его (мужа) сочинения, я пыталась их читать, но у меня не хватает мужества: слишком сильно и мучительно они волнуют, читать его – все равно, что слышать его голос, а это так тяжело!»

Нет, она не забыла и никогда не сможет забыть мужа.

Ведь именно вдова поэта, исполнив свой «сердечный обет», воздвигла в Святых Горах памятник-надгробие Пушкину!

У Натали Николаевны немало заслуг перед отечественным пушкиноведением: она сохранила все рукописи поэта, его письма, исполняя давний наказ мужа: «Чтоб не пропала ни строка пера моего для тебя и для потомства». (И вряд ли без радения Наталии Николаевны всё это бесценное богатство хранилось бы ныне в Пушкинском Доме!)

Она научила детей боготворить их великого отца. Вступилась за честь Пушкина, когда опекун детей поэта г-н Отрешков-Тарасенко вздумал украденные им пушкинские автографы преподнести известной библиотеке. Эдакий пиар середины XIX века!

Казалось бы, до старых ли рукописей Пушкина его вдове, обремененной житейскими повседневными заботами? Господин Отрешков просчитался.

«Не хочу и не могу оставить без внимания клеймо, нанесенное имени отца их», – пишет Наталия Николаевна издателю Павлу Анненкову. Это ли равнодушная красавица, кукла без души и сердца, и уж тем более без характера? Сколько душевной боли и негодования в письме вдовы поэта, и как борется она за светлое имя покойного мужа – никакая тень не должна омрачить его!

И барону Корфу, называя пушкинские рукописи «фамильной драгоценностью», Наталия Николаевна пишет, «что дети Пушкина за счастье почтут принести в дар Императорской публичной библиотеке те же самые автографы, но только от своего имени»! Нет, не желала она «видеть имя народного поэта и честного человека – имя Пушкина, нашу фамильную гордость, нашу родовую славу» – рядом с именем низкого человека. Письмо как вызов на поединок! У неё была своя дуэль…

Наталия Николаевна Пушкина-Ланская.

Фотография. 1850-е гг.

«Бог правду видит, да не скоро скажет». Это о ней, жене поэта, столько претерпевшей во мнении людском (о чем и предрекал в свои последние часы Пушкин!) и при своей недолгой жизни, и многие годы уже после смерти.

И что судить через века – достойна или нет быть женой поэта Наталия Гончарова? И мог ли Пушкин ошибиться, обладая величайшей сверхчеловеческой прозорливостью? Это выбор гения.

Простим им, прекрасным поэтессам века Серебряного Марине Цветаевой и Анне Ахматовой, ведь и они были детьми своего времени, и многое, что открылось в двадцать первом веке, им не дано было знать! Вот он, жизненный принцип Марины Цветаевой в действии: «Единственный судья – будущее!»

Наталия Гончарова – одна из самых прекрасных и загадочных женщин своего времени. Она осталась в поэтической истории России Мадонной. Пушкинской Мадонной на все времена.

Да, и сомнения, и тревоги, и раздумья о будущем не были чужды Пушкину. Но и предчувствуя грядущие беды и потрясения, он не отрекся от неё, своей Наташи.

История земной любви Пушкина с течением лет теряет подробности обыденной повседневной жизни, превращаясь в самое гениальное его творение – роман в стихах и прозе, письмах и воспоминаниях. Написанный на одном дыхании, набело, без черновиков и набросков – как пишется и сама жизнь.

Любовь к Натали – потаённый роман, тайнопись которого еще предстоит постичь. Он созидался в том же временном пласте, что и всемирно известные пушкинские поэмы и повести. Либо поэтические шедевры были явлены в мир в одно и то же время с ним, неизданным романом, который, по аналогии с любимым детищем поэта, мог быть назван именем его главной героини – «Наталия Гончарова».

И все в нем неразделимо – и судьба его творца, и жизнь героини: любовь, злодейство, смерть, ревность…

Будучи женой поэта, Натали сполна довелось испытать муки ревности, верной спутницы любви. Поводы к тому были, и вовсе не надуманные. Вспомнить хотя бы свидетельство Софьи Карамзиной о частых и искренних страданиях «мучениями ревности» жены Пушкина, возникающих из-за того, что «посредственная красота и посредственный ум других женщин не перестают кружить поэтическую голову ее мужа…».

Однажды поэт получил от жены и пощечину, давшую ему повод с гордостью рассказывать друзьям о «тяжеленькой руке» своей Мадонны.

Но вот что важно – ревновала Натали, будучи ещё невестой! Пушкин решительно отметал всякие подозрения: «Как могли вы подумать, что я застрял в Нижнем из-за этой проклятой княгини Голицыной? Знаете ли вы эту кн. Голицыну? Она одна толста так, как все ваше семейство вместе взятое, включая и меня».

До сих пор пушкинисты в неведении: кто же та особа, доставившая столько переживаний юной Натали? Анна Сергеевна Голицына, урожденная Всеволожская, имение которой находилось в тридцати верстах от Болдина? Либо иные княгини Голицыны – Евдокия Ивановна, Наталия Григорьевна, Прасковья Николаевна?

Пушкину приходилось вечно оправдываться: «Теперь послушай, с кем я путешествовал, с кем провел я 5 дней и 5 ночей. То-то будет мне гонка! с пятью немецкими актрисами, в желтых кацавейках и в чёрных вуалях. Каково? Ей-Богу, душа моя, не я с ними кокетничал, они со мною амурились… И как маленькой Иосиф вышел чист от искушения»;

«Я веду себя хорошо, и тебе не за что на меня дуться»;

«Твоя Шишкова ошиблась: я за ее дочкой Полиной не волочился»;

«…Опасения насчет истинных причин моей дружбы к Софьи Карамзиной очень приятны для моего самолюбия»;

«С Соллогуб я не кокетничаю, потому что и вовсе не вижу…»

И, может быть, именно эти ревнивые строчки Натали, продиктованные любовью, и которых нам не дано знать, были особенно дороги поэту?

Ревновала Натали мужа и к баронессе Евпраксии Вревской, – прежде ей, милой Зизи, влюблённый поэт расточал свои восторги.

Ревностью, тем же любовным недугом, был одержим и Пушкин, хоть и не желал в нем признаваться: «Я не ревнив, да и знаю, что ты во все тяжкое не пустишься; но ты знаешь, как я не люблю все, что пахнет московской барышнею… Если при моем возвращении я найду, что твой милый, простой, аристократический тон изменился, разведусь, вот те Христос, и пойду в солдаты с горя»;

«Женка, женка! я езжу по большим дорогам, живу по 3 месяца в степной глуши… – для чего? – Для тебя, женка; чтоб ты была спокойна и блистала себе на здоровье, как прилично в твои лета и с твоею красотою. Побереги же и ты меня. К хлопотам, неразлучным с жизнию мужчины, не прибавляй беспокойств семейственных, ревности…»;

«Гуляй, женка; только не загуливайся, и меня не забывай. Мочи нет, хочется мне увидать тебя причёсанную á la Ninon, ты должна быть чудо как мила».

Наталии Николаевне довелось встретить печальные торжества: не случившуюся «серебряную» свадьбу, четверть века со дня кончины поэта и пятидесятилетие со дня его рождения. И год, когда Пушкину могло бы сравняться шестьдесят, последний юбилей мужа в ее жизни…

Тридцать пять лет – со дня встречи с поэтом и до своей кончины – Наталия Николаевна прожила с его именем. Почти столько, сколько отпущено было Пушкину земной жизни. Она пережила его на двадцать семь лет, долгих лет душевных страданий.

И всё же Пушкину не довелось стать свидетелем увядания милой Натали. Бог уберёг его от этого невесёлого зрелища.

…Летом 1834-го Натали вместе с детьми уехала погостить в Полотняный Завод. Сёстры Екатерина и Александра, безвыездно живущие в родовой усадьбе, умоляют младшую Ташу взять их с собой в Петербург, «вытащить из пропасти». Слишком безрадостной казалась барышням Гончаровым перспектива доживать век старыми девами в калужской глуши.

Добрая Наташа поделилась раздумьями с мужем о будущности сестёр, мечтая устроить их судьбу с тем, чтобы обе они получили фрейлинский шифр, и прочитала его ответ: «Охота тебе думать о помещении сестёр во дворец. Во-первых, вероятно откажут; а во-вторых, коли и возьмут, то подумай, что за скверные толки пойдут по свинскому Петербургу».

Главное, что тревожит Пушкина, – злые светские пересуды: «Ты слишком хороша, мой ангел, чтоб пускаться в просительницы. Погоди; овдовеешь, постареешь – тогда, пожалуй, будь салопницей и титулярной советницей».

Супруг словно страшит свою Наташу незавидной будущностью. Участь салопницы, обычно женщины в летах, действительно жалка: это та, кто вечно ходит в изношенном салопе, прося в богатых домах на бедность.

Странное пушкинское пророчество, сбывшееся лишь наполовину. Да, Наталии Николаевне пришлось испить горькую вдовью чашу… Но не довелось достигнуть преклонных лет, обратиться в старуху. Будто природа не смогла допустить увядания одного из самых своих прекрасных и совершенных творений.

Сколько же горя за минувшие годы вместила её трепетная душа! Строки, написанные Наталией Николаевной много позже после смерти Пушкина, полны непреходящей боли: «Не могу… выразить, какое тяжелое впечатление произвело на меня это печальное зрелище. Сколько воспоминаний вызвало оно во мне. Я снова увидела покойного стоящего в дверях своей гостиной, в парадной форме, встречающего гостей, и его жену, сияющую от сознания своей красоты и успеха. Зала полна, сверкает огнями, танцы, музыка, всюду веселье, а теперь скорбь, слёзы, монахи… Мрачное настроение не оставляло меня весь вечер».

В свете молчаливость Наталии Николаевны принимали за холодность и высокомерие. Ей ведомо было о том: «Несмотря на то, что я окружена заботами и привязанностью всей моей семьи, иногда такая тоска охватывает меня, что я чувствую потребность в молитве. Эти минуты сосредоточенности перед иконой, в самом уединенном уголке дома, приносят мне облегчение. Тогда я снова обретаю душевное спокойствие, которое часто раньше принимали за холодность и в ней меня упрекали. Что поделаешь? У сердца есть своя стыдливость. Позволить читать свои чувства мне кажется профанацией. Только Бог и немногие избранные имеют ключ от моего сердца».

И редкостной красотой своей не возгордилась, искренне считая ее не собственной заслугой, но даром Божьим. Значит, зачем-то дана была она ей. За красоту свою и претерпела. Таков Вышний промысел: вся ее жизнь – испытание. Наталия-мученица.

Ею восхищались, ею любовались. Даже там, где суетные мысли о женских прелестях непозволительны. Сколь много было красавиц в Москве и Петербурге! Сколь много блистательных имен, ныне безвестных и давно канувших в Лету! Но её имя осталось. В истории России, в антологии мировой поэзии, в памяти потомков…

Промелькнул краткий век Наталии Гончаровой-Пушкиной, земной, робкой, грешной и святой.

«Кто без греха, бросьте в нее камень!» Библейская притча, памятная всякому, не уберегла вдову поэта от горьких и неправедных упреков!

Наталия Николаевна переносила их с кротостью и смирением, и лишь однажды во время заграничного путешествия, когда дочь Александра нашла в гостинице якобы забытую на столе книгу и, не подозревая дурного, начала читать матери статью о Пушкине и его роковой встрече с Наталией Гончаровой, «той бессердечной женщиной», погубившей поэта, она, помертвев, воскликнула: «Никогда меня не пощадят, и вдобавок перед детьми!»

Всю свою жизнь Наталия Николаевна по пятницам (день смерти Пушкина) постилась и молилась… В молитвах черпала силы, молитвы спасали от отчаяния – в первые дни после кончины поэта близкие всерьёз опасались за её рассудок.

В том страшном горе дано было Наталии Пушкиной и утешение: её муж не стал убийцей! Но жертвой. Великой искупительной жертвой. Бог отвел его руку от тяжкого преступления. Пушкин умер как христианин, исповедовавшись и причастившись святых тайн. И всех простив.

После гибели мужа Наталия Николаевна тяжело болела: несколько дней не прекращались страшные конвульсии, ночами напролет она рыдала и призывала к себе Пушкина… С большим трудом её спасли от безумия.

В те горькие февральские дни Натали было ниспослано утешение. Беседы со священником, духовником царской фамилии, Василием Бажановым. Князь Пётр Вяземский пишет, что каждый день вдова поэта исповедуется о. Бажанову и что он «очень тронут расположением души ея и также убежден в непорочности ее». Более того, называет свою духовную дочь «ангелом чистоты».

Свидетельство поистине бесценное, но, к несчастью, не расслышанное в хоре голосов родных, друзей, приятелей, недругов поэта, судивших молодую вдову.

Да, Натали Пушкиной суждено было ещё раз стоять под венцом. После семилетнего вдовства. Её вторым мужем стал генерал Пётр Петрович Ланской, трепетно любивший красавицу-жену и заботившийся не только о ней, её спокойствии и благополучии, но и о детях – своих и Пушкина. Их брак продлился долгие девятнадцать лет.

Наталия Николаевна Пушкина-Ланская.

Ницца. Фотография. 1863 г.

…В мае 1863-го, к великой радости Наталии Николаевны, закончилось наконец-то двухлетнее путешествие, предпринятое для её лечения: из Ниццы она вернулась в Петербург.

Тогда же, по возвращении жены, генерал Ланской снял квартиру в доме на Екатерининском канале. Отсюда, из Петербурга, летят её весточки младшим дочерям: Александре, Софье и Елизавете Ланским, гостившим у старшего брата Александра Пушкина, в его подмосковной усадьбе.

«Я не получила приглашения в Царское Село на обед, который Государь (Александр II. – Л.Ч.) даёт в честь греческого короля… – делится невесёлой новостью Наталия Николаевна и шутя добавляя: – Моя старость не может служить украшением».

Осенью того же года Наталия Николаевна, будучи на крестинах внука в Москве, вернулась в Петербург. В дороге, в холодном вагоне поезда простудилась.

Всех детей она, уже смертельно больная, благословила, всем близким сказала добрые слова, со всеми попрощалась.

Придет ужасный час, твои небесны очиПокроются, мой друг, туманом вечной ночи,Молчанье вечное твои сомкнет уста…

Утром 26 ноября Наталия Николаевна, по своей воле, приобщилась святому таинству. Сумрачный осенний месяц (поистине чёрный и в пушкинской летописи: письмо барону Геккерну отправлено в ноябре, – первый вызов брошен!) мистически отразится в хронологическом зеркале, став последним в земной жизни Натали: ноябрь 1836 – ноябрь 1863.

В памяти дочери Александры скорбный осенний день запечатлелся в мельчайших подробностях: «Когда часы пробили половину десятого вечера, освобожденная душа над молитвенно склоненными главами детей отлетела в вечность!.. Несколько часов спустя мощная рука смерти изгладила все следы тяжких страданий. Отпечаток величественного, неземного покоя сошел на застывшее, но все еще прекрасное чело…»

Как напоминает ее христианская кончина смерть поэта! Бесценное свидетельство, оставленное ее дочерью. Жизнь Наталии Николаевны благодаря первой записи деда Афанасия Николаевича Гончарова о рождение внучки и последнего свидетельства дочери Александры может быть просчитана до дней и даже часов! Самых счастливых и самых скорбных…

И рукой Александры Ланской на обороте последней фотографии матери начертана надпись, что скончалась та «в Петербурге на Екатерининском канале, у Казанского моста, в доме Белгарда». Неподалеку от величественного Казанского собора.

Странный каприз судьбы. Из окон изящного дома, словно любующегося собой в зеркале Екатерининского канала, Наталия Николаевна могла видеть известный в Петербурге книжный магазин.

Дом на Екатерининском канале (ныне – канал Грибоедова), где умерла вдова поэта. Петербург. Фотография автора. 2011 г.

То была книжная лавка, принадлежавшая при жизни Пушкина книгопродавцу Сленину, и находилась она на углу Невского проспекта. Когда-то именно здесь, в её витрине была выставлена копия знаменитой «Мадонны» Рафаэля. И у славной картины часами простаивал влюбленный поэт, сравнивая ее со своей прекрасной невестой, похожей на белокурую флорентийскую мадонну «как две капли воды». И не здесь ли родились строки пушкинского сонета, даровавшие вечную жизнь Натали? Незримые тайные нити, связующие в одну цепь давно минувшие и забытые дни…

А на исходе того рокового 1863 года, в декабре, в газете «День» появится некролог, написанный Петром Бартеневым: «26 ноября сего года скончалась в Петербурге на 52-м году Наталья Николаевна Ланская, урожденная Гончарова, в первом браке супруга А.С. Пушкина. Ее имя долго будет произноситься в наших общественных воспоминаниях и в самой истории русской словесности. К ней обращено несколько прекрасных строф, которые и теперь, через 35 лет, когда все у нас так быстро меняется и стареет, еще приходят на память невольно и сами собой затверживаются. С ней соединена была судьба нашего доселе первого, дорогого и незабвенного поэта. О ней, об ее спокойствии заботился он в свои предсмертные минуты. Пушкин погиб, оберегая честь её. Да будет мир её праху».

И уже в другом столетии, двадцатом, в правоте тех слов не усомнится поэт-изгнанник Георгий Адамович и облечет их в некую формулу, незыблемую ипостась ее судьбы, ошибочно даровав ей графский титул: «Она не графиня Ланская, а опять и навсегда – Пушкина, по имени первого мужа, давшего ей бессмертие».

Могила Н.Н. Пушкиной-Ланской в Александро-Невской лавре.

Фотография автора. 2009 г.

И как ни покажется странным, но именно Наталия Николаевна, а не пушкинисты Павел Анненков и Пётр Бартенев, что так и не смогли поделить меж собой почетное первенство, стала первым биографом поэта.

«Коли Бог пошлет мне биографа», – словно посмеиваясь, но и с надеждой записал некогда Пушкин. И не дано было знать поэту горькую истину, что судьба готовила Натали к этой тяжелой и, казалось бы, несвойственной ей миссии – стать хранительницей его духовного наследства. И его памяти.

«…Чтоб не пропала ни строка пера моего для тебя и для потомства», – наставлял прежде жену, то ли в шутку, то ли всерьёз, Александр Сергеевич. Она сохранила все письма поэта, его рукописи и дневники – все, вплоть до расписок и счетов. Сберегла и письма друзей к Пушкину.

И ведь Пушкин знал, что его Наташа, подобно всем Гончаровым (вот уж истинно «гончаровская кровь»!), трепетно относилась ко всем семейным бумагам. Письма друзей и родственников, адресованные ей, были разложены по отдельным конвертам, и на них Наталия Николаевна имела обыкновение проставлять годы, надписывать имена и фамилии своих корреспондентов. Переписка со вторым супругом была собрана и сшита ею в отдельные тетради.

А пушкинские письма она, эта «легкомысленная красавица» и «бессердечная кокетка», как злословили о ней в свете, хранила особенно бережно. Знала их ценность для новых поколений. И даже перед кончиной, на пороге вечности, Наталия Николаевна заботилась о дальнейшей судьбе дорогих посланий: просила Марию, старшую дочь, уступить все письма отца, предназначенные первоначально ей, младшей – Наталии, оставшейся после развода с мужем с тремя малыми детьми на руках, и за чью будущность она так тревожилась.

Но ещё прежде, с первых лет вдовства, она воспитала в детях, знавших отца по ее рассказам, любовь к нему. Наталия Николаевна научила детей беречь все связанное с его именем – священную память об отце только мать могла взрастить в детских, еще не окрепших умах.

И не благодаря ли этому внушенному Наталией Николаевной чувству все рукописи поэта, семейные реликвии и письма, составляющие бесценную часть его наследства, собраны ныне воедино в Пушкинском Доме, в его сердце – рукописном отделе, и в музее-квартире на Мойке?! Большинство раритетов – дары её детей, внуков и даже далеких, никогда не ведомых ей праправнуков.

Можно ли сомневаться, что письма покойного мужа и вовсе не имели для нее цены? Наталия Николаевна сберегла их, но, увы, не сберегла своих посланий к нему. Вернее, не она, – её далёкие наследники…

Вечный вопрос: любила ли Натали Пушкина? Кто даст ответ? Она сама – в своих письмах-дневниках. И как ни парадоксально звучит, но лишь благодаря ее второму супругу генералу Петру Ланскому знаем – любила!

Именно в письмах к нему – признание (скрытое, тайное, читаемое между строк) любви к Пушкину.

Да, судьба послала ей второго супруга. Любила ли она его? Да, любила. Но чувство это скорее походило на благодарность. И она, помнившая пылкую любовь поэта, как-то очень спокойно замечает мужу: «Ко мне у тебя чувство, которое соответствует нашим летам; сохраняя оттенок любви, оно, однако, не является страстью, именно поэтому это чувство более прочно, и мы закончим наши дни так, что эта связь не ослабнет».

Она научила Ланского не ревновать к прошлому. И эти ответные строки Наталии Николаевны обращены вовсе не к нему: «Будь спокоен, никакой француз не мог бы отдалить меня от моего русского. Пустые слова не могут заменить такую любовь, как твоя… Я больше не в таком возрасте, чтобы голова у меня кружилась от успеха. Можно подумать, что я понапрасну прожила 37 лет. Этот возраст дает женщине жизненный опыт…»

Наталия Николаевна Пушкина-Ланская.

Художник И. Макаров. 1863 г.

Она достигла возраста поэта, перешла тот трагический рубеж. Через много-много лет она все еще пишет Пушкину, будто то – прерванная переписка, требующая продолжения – ведь она столько не рассказала ему, недоговорила…

Натали:

«…Счастье, из сострадания ко мне, снова вернулось вместе с тобой».

Пушкин:

«…Верьте, что я счастлив, только будучи с вами вместе».

Натали:

«К несчастью, я такого мнения, что красота необходима женщине. Какими бы она ни была наделена достоинствами, мужчина их не заметит, если внешность им не соответствует. Это подтверждает мою мысль о том, что чувственность играет большую роль в любви мужчин. Но почему женщина никогда не обратит внимания на внешность мужчины? Потому что ее чувства более чисты».

Пушкин:

«Первая любовь всегда является делом чувствительности: чем она глупее, тем больше оставляет по себе чудесных воспоминаний. Вторая, видите ли, – дело чувственности. Параллель можно было бы провести гораздо дальше».

Натали:

«Замужество прежде всего не так легко делается, и потом – нельзя смотреть на него как на забаву и связывать его с мыслью о свободе… это серьезная обязанность и надо делать свой выбор в высшей степени рассудительно».

Пушкин:

«Женат – или почти. Все, что бы ты мог сказать мне в пользу холостой жизни и противу женитьбы, всё уже мною передумано. Я хладнокровно взвесил выгоды и невыгоды состояния, мною избираемого. Молодость моя прошла шумно и бесплодно. До сих пор я жил иначе как обыкновенно живут. Счастья мне не было… Мне за 30 лет. В тридцать лет люди обыкновенно женятся – я поступаю как люди, и вероятно не буду в том раскаиваться. К тому же я женюсь без упоения, без ребяческого очарования. Будущность является мне не в розах, но в строгой наготе своей. Горести не удивят меня: они входят в мои домашние расчеты. Всякая радость будет мне неожиданностию».

Натали:

«Союз двух сердец – величайшее счастье на земле, а вы хотите, чтобы молодые девушки не мечтали об этом, значит, вы никогда не были молоды, никогда не любили».

Пушкин:

«Не лишайте меня этой любви и верьте, что в ней все мое счастье».

Натали:

«Потеря всякой надежды на чувство ожесточает характер женщины. Печально пройти по жизни совсем одной».

Пушкин:

«Ты разве думаешь, что холостая жизнь ужасно как меня радует? Я сплю и вижу, чтоб к тебе приехать…»

Натали:

«Какая женщина равнодушна к успеху, который она может иметь, но клянусь тебе, я никогда не понимала тех, кто создавал мне некую славу. Но довольно об этом, ты не захочешь мне поверить, и мне не удастся тебя убедить».

Пушкин:

«Ты видишь, моя женка, что слава твоя распространилась по всем уездам. Довольна ли ты?.. Прощай, моя плотнинькая брюнетка…»;

«Радуюсь, что ты хорошеешь…»

Натали:

«…Если речь идет о моей внешности, – преимущество, которым я не вправе гордиться, потому что это Бог пожелал мне его даровать…»

Пушкин:

«…Будь молода, потому что ты молода – и царствуй, потому что ты прекрасна»;

«Женка, женка, потерпи до половины августа, а тут уж я к тебе и явлюсь и обниму тебя, и детей расцелую».

Натали:

«Я тебе очень благодарна за то, что ты обещаешь мне и желаешь еще много детей. Я их очень люблю, это правда, но нахожу, что у меня их достаточно, чтобы удовлетворить мою страсть быть матерью многодетной семьи… Благосостояние и счастье их – одна из самых главных моих забот».

Пушкин:

«Ты молода, но ты уже мать семейства, и я уверен, что тебе не труднее будет исполнить долг доброй матери, как исполняешь ты долг честной и доброй жены»;

«Целую тебя, душа моя, и всех ребят, благословляю вас от сердца».

Натали:

«…Чем больше я окружена детьми, тем больше я довольна».

Пушкин:

«Я всё ещё люблю Гончарову Наташу…»

Натали:

«Ничто не может заполнить пустоту, которую оставляет любовь…»

Даже смертельная пуля Дантеса не смогла прервать их духовную связь, – они должны были сказать друг другу что-то важное. Он успел это сделать. Она – нет. И эта вечная недосказанность – одна из причин ее неосознанного душевного беспокойства.

Любила Натали или не любила? Её тайна, её трагедия, а может, и смысл жизни – в ином: до конца своих дней она не переставала любить Пушкина! Любовь – это дар, данный ей Богом, и по силе, быть может, не уступавший пушкинскому гению!

Письма Наталии Николаевны – в духовном наследстве поэта. По сути, это целый непознанный пласт в пушкиноведении. К слову, ведь и большинство писем Александра Сергеевича к Натали (драгоценная часть эпистолярного наследства поэта!) ответные, а значит – вызваны к жизни ее же посланиями.

«Я не люблю писать писем. Язык и голос едва ли достаточны для наших мыслей – а перо так глупо, так медленно – письмо не может заменить разговора», – признавался двадцатилетний поэт. Ему не раз пришлось изменить собственное суждение, а письма его к Натали, пожалуй, не менее увлекательны, чем любой из пушкинских романов.

Невесте, «мадемуазель Натали Гончаровой», адресовано четырнадцать писем; жене, «милостивой государыне Наталье Николаевне Пушкиной», – шестьдесят четыре! И это за семнадцать месяцев разлуки, выпавших на их недолгую супружескую жизнь. Разлуки физической, но не духовной – Пушкин пишет жене отовсюду, где оказывается волей прихотливой судьбы: из Москвы и Казани, Петербурга и Болдина, Михайловского и Торжка, Нижнего Новгорода и Оренбурга.

Так часто поэт никогда и никому не писал, разве что князю Петру Вяземскому: дотошные исследователи подсчитали, что своему приятелю Пушкин отправил семьдесят два письма. Но с ним Пушкина связывала почти двадцатилетняя дружба. С Натали жизнь свела поэта всего на восемь неполных лет, начиная со дня встречи. Он писал ей, своей Наташе, иногда делая приписку: «В собственные руки. Самонужнейшее», писал все, что лежало на сердце, словно исповедовался. И был крайне зол, когда полиция вскрывала его письма к жене.

«В его (Пушкина) переписке так мучительно трогательно и так чудесно раскрыта его семейная жизнь, его любовь к жене, что почти нельзя читать это без умиления, – восхищался Александр Куприн. – Сколько пленительной ласки в его словах и прозвищах, с какими он обращается к жене! Сколько заботы о том, чтобы она не оступилась, беременная, – была бы здорова, счастлива! Мне хотелось бы когда-нибудь написать об этом… Ведь надо только представить себе, какая бездна красоты была в его чувстве, которым он мог согревать любимую женщину, как он при своем мастерстве слова мог быть нежен, ласков, обаятелен в шутке, трогателен в признаниях!..»

Письма – как естественное течение жизни. Та фантастическая река безвременья, куда можно войти не единожды. Как легко открыть томик пушкинских писем к жене, изданный в серии «Литературные памятники», читать и перечитывать знакомые строки, забывая, что предназначались они не для чужих глаз, а лишь одной Натали!

Но, может, коль она их сберегла – не выбросила, не растеряла, не сожгла – значит, разрешила прикоснуться и к своей жизни, давно принадлежащей истории. На то была ее воля!

В письмах – живой Пушкин.

Наталия Николаевна сохранила письма мужа, но не сумела сберечь собственные. Не захотела? Или причиной тому, по ее же собственным словам, «стыдливость сердца»?

Искать письма Наталии Николаевны стали лишь в начале двадцатого века. Непростительно поздно? Нет. Ведь еще живы были все ее дети, все семеро. И вряд ли они согласились бы с публикацией писем покойной матери, зная наверное, что то не пришлось бы ей по душе.

Да и памятен был громкий скандал, вспыхнувший после того, как графиня Наталия Меренберг, младшая дочь поэта, передала для печати письма отца Ивану Сергеевичу Тургеневу, который и опубликовал их в «Вестнике Европы» в 1878 году. Сыновья Пушкина Александр и Григорий были настолько этим возмущены, что собирались ехать в Париж, чтобы поквитаться с писателем. И, как жаловался сам Тургенев, «поколотить меня за издание писем их отца!».

По одной из версий, старший сын Александр Пушкин, уступая просьбе матери, сжег её письма к отцу. Как тут не вспомнить, что и Екатерина Николаевна, в девичестве Ушакова, давняя соперница Натали, перед кончиной просила дочь сжечь все пушкинские послания к ней. Сама, по доброй воле. Не хотела, чтобы ее любовь стала предметом обсуждения досужих потомков. Неужели эта печальная история повторилась словно в зеркальном отражении?

Нет, не верится. Не в «гончаровской» природе – уничтожать письма или документы: рядные записи, свидетельства, заводские книги. Казалось бы, старые и вовсе ненужные… Гончаровы – хранители.

История поисков писем Наталии Николаевны – настоящий детектив. Вернее, неоконченная научно-приключенческая повесть длиною почти полтора столетия. Но будем верить в её счастливое завершение. Как и Пушкин, обращавшийся к прекрасной невесте Натали: «Между тем пишите мне… – ваши письма всегда дойдут до меня».

Письма невесте – лишь на французском, жене Пушкин пишет только по-русски.

«Целую кончики ваших крыльев, как говаривал Вольтер людям, которые вас не стоили» – это невесте.

«Поцелуй-ка меня, авось горе пройдет. Да лих, губки твои на 400 верст не оттянешь» – это жене.

«Моя дорогая, моя милая Наталья Николаевна, я у ваших ног» – это невесте.

«…Если ты поплакала, не получив от меня письма, стало быть ты меня еще любишь, женка. За что целую тебе ручки и ножки» – это жене.

Бумажный лист, самый вечный на свете материал, донес в своей первозданности все оттенки чувств, отголоски былых страстей и житейских забот, сохранив лёгкость и «свободу разговора».

Пушкин – Натали Гончаровой

Начало июня 1830 г. Москва

«Итак, я в Москве, – такой печальной и скучной, когда вас там нет. У меня не хватило духу проехать по Никитской, еще менее – пойти узнать новости у Аграфены. Вы не можете себе представить, какую тоску вызывает во мне ваше отсутствие. Я раскаиваюсь в том, что покинул Завод – все мои страхи возобновляются, еще более сильные и мрачные. Мне хотелось бы надеяться, что это письмо уже не застанет вас в Заводе. – Я отсчитываю минуты, которые отделяют меня от вас» (фр.).