© Шпица К., текст, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

«А не рано ли?» – удивленно поднимали брови некоторые знакомые, когда, отвечая на их вопрос о моих творческих планах, я рассказывала, что собираюсь писать книгу о своей жизни. Им вторили, не выбирая выражений, совершенно незнакомые и оттого куда менее стеснительные подписчики из Инстаграма. И хотя, по моему мнению, это нетактично – без спросу высказывать человеку хоть маломальский скепсис относительно его планов (только если это не прыжок из окна) – я могу их понять. Дело тут, полагаю, не в своевременности, а в моральном праве писать автобиографию. Я сама задавалась много раз одним вопросом настолько беспристрастно, насколько это вообще возможно по отношению к собственной персоне. Он первым возник в моей голове, когда издательство предложило мне сотрудничество: «Да кто я такая, чтобы писать книгу о себе?» Потом со стороны въедливого самосознания поступили уточняющие вопросы, чтобы ответчица – то есть я – покрепче призадумалась: «А хватает ли моих заслуг в профессиональной сфере, чтобы вещать о пути к успеху?», «А достаточно ли я хороша в глазах общественности как мать, чтобы делиться родительским опытом?», «А не рано ли говорить о плодах моего воспитания, пока сыну всего 9 лет и мы даже не нюхали пороху пубертата?», «Выдала бы я сама себе орден за заслуги в сфере удачных межполовых взаимоотношений?», «Чувствую ли я себя настолько счастливой, чтобы претендовать на звание магистра счастья?» и т. д.

Вопросы продолжали осаждать мой мозг, штурмуя живущие в какой-то из его долей узкую артистическую и широкую человеческую совести. В голове канонадой взрывался попкорн мыслей, и каждое раскрывшееся зерно здравого смысла теснило череп и выдавливало из его внутреннего пространства кислород. На душе от таких допросов с пристрастием светлее и легче не становилось, а желание сесть и написать не пропадало. В итоге для решения вопроса – «писать или не писать?» – я воспользовалась тем же принципом, которым руководствуюсь всю свою жизнь: «Захотела – сделала!» Все самые прекрасные события происходили со мной именно тогда, когда я не думала долго о причинах и следствиях, а поддавалась порыву без зубодробительного целеполагания и рационализации.

Протащив свою совесть по всем инстанциям для получения индульгенции на писательство, я пришла к выводу, что в 35 лет уже можно любить свою жизнь и себя в ней настолько открыто, чтобы позволить себе поделиться своими историями и жизненным опытом с другими людьми. Даже если вы – тот, кто держит сейчас в руках книгу или пробегает взглядом эту страницу в электронном приложении, – будете единственным человеком, кого мой рассказ вдохновит, мой труд уже будет ненапрасным! Хотя зачем кокетничать? Я девушка амбициозная и люблю быть полезной, поэтому очень надеюсь, что как можно больше людей найдут для себя удовольствие в более близком знакомстве со мной.

Слово – один из моих главных инструментов. И это не о репликах в спектакле или кино. Довольно часто я испытываю некие неудобства из-за своей внешности. Да-да! На вид я – хрупкое и милое, безобидное существо, вечная девочка. Но первое бессловесное впечатление не мой конек. Моя сила – в откровенном разговоре, благодаря которому человек напротив меня узнает. Я лабрадор в теле чихуахуа или, наверное, лучше сказать, в теле шпица, ведь у меня такая фамилия, что грех не пошутить, да? (Кстати, в мои школьные годы эта порода собак была еще неизвестна и по сей день единственной кличкой в ходу у моих друзей остается моя фамилия без каких-либо ассоциаций с собаками.) Как раз от несоответствия внешности и внутреннего содержания иногда мне приходится страдать, причем на разных уровнях: и бытовом, и творческом.

Если бы не известность, мне на кассе супермаркета не продавали бы без паспорта то, что без него не продается. Помню, на позднем сроке беременности я возникла пред лицом кассира с большим животом и бутылкой вина. Мой гинеколог посоветовала при тонусе матки, который случался в последнем триместре, выпивать перед сном 50 миллилитров красного сухого, и я пришла в магазин за «медикаментами». Продавщица потребовала паспорт. Я ей говорю: «Усы, лапы и хвост – вот мои доку́менты!»[1], имея в виду свой живот, которой явно не от переедания. Ответ был в духе: «Этим вы дома можете заниматься». Раз в столетку меня не узнали в магазине, где я завсегдатай.

Недавно во дворе нашего жилого комплекса мальчишки, задорно матерясь и бравируя подступающим взрослением, пытались вовлечь меня в свои подростковые межгендерные догонялки, легонько ущипнув за спину. Придав своему сопрано максимального баса, на который способна, стоя перед ними во весь свой 160-сантиметровый рост в кепке, солнечных очках, в шортах российского 40-го размера и сандалиях 36-го, я попыталась задавить юношей авторитетом: «Молодые люди, ну вы бы хоть при взрослых матюки попридержали!» А в ответ: «Ой, простите, мы не знали, что вы взрослая». Хорошо, что ущипнули не за попу, а то бы совсем сконфузились.

Бывало, что в очереди на кассе магазина особо нетерпеливые меня шпыняли: «Девочка, давай быстрее». Кстати, не могу не заметить, как часто чувствуется пренебрежение к детям и подросткам со стороны взрослых. Побывав на их месте засланным казачком, ответственно заявляю: «Младших тоже надо уважать!» Как на паспортном контроле! Там меня однажды очень вежливо и ласково при приближении к окошку спросили: «Девушка, с кем вы летите?» Я молча уставилась на вопрошающую даму, соображая, надо ли перечислять моих спутников – членов съемочной группы. Сотрудница добавила: «Где ваши родители? Проход для семейных групп в соседнем окне». Потом мы дружно хохотали, когда я подошла поближе и меня наконец узнали.

Мне крайне повезло, что люди, как правило, меня узнают и в очередях в магазине, и на почте, и на паспортном контроле, поэтому имеют примерное представление о моем возрасте, а значит, мы можем применять в общении друг с другом подходящий поколенческий код. А как бы мне жилось, не будь у меня этой визитной карточки – известности? Очень интересно представить, через какое количество предубеждений пришлось бы пробиваться. Вот так и живу.

Во всех ситуациях, когда моя внешность приводила к недоразумениям, единственное, что расставляло все на свои места, – речь. Жаль, что это так не работает в кино. Внешний образ имеет огромное значение, и никакое образование и высокие мысли не позволят мне сыграть, образно выражаясь, баскетболистку в составе победоносной сборной. Вряд ли с помощью ролей, за которые я берусь, можно полноценно понять мое внутреннее нутро. Многое из того, что я бы хотела сыграть, мне попросту недоступно в силу внешности. Но, конечно же, чтобы быть счастливым, надо не жалеть о том, чего нет, а ценить то, что есть. так и поступаю. Все сыгранные мной роли я очень люблю, но, признáюсь, мне этого мало. И именно недостаток самовыражения в кино движет мною при принятии многих творческих решений. Я реализую себя в разных сопутствующих актерству направлениях: пою и танцую, читаю стихи в поэтических проектах, с удовольствием даю мастер-классы и провожу встречи с детьми, на карантине записывала сказки для отдельного аккаунта, озвучила недавно аудиокниги, а также склонна вписываться в любые интересные околотворческие авантюры.

Я люблю трудные задачи. Писать книгу, касающуюся собственной биографии, хорошо, когда ты уже зрелый человек и твои поступки заимели даже самые отдаленные последствия, а события жизни стали подтверждением некогда высказанных постулатов. Легко говорить об итогах, а ты попробуй обнажить процесс. Мне будет интересно перечитать свою книгу лет через 10 и понять, насколько я была права. К тому же я планирую в процессе дать себе несколько обещаний, которые придется сдержать. Написать книгу в 35 – хороший способ не отклоняться от курса.

Рассказывать буду правдиво, но не могу обещать исчерпывающего объема истины. Сразу должна предупредить, что оборвавшиеся любовные истории в деталях по полочкам раскладывать не стану, потому что фактическая информация неминуемо касается других людей. Даже годы спустя все это может вызвать ненужные кривотолки, возможно, даже испортить кому-нибудь жизнь, так как сухие факты чреваты чужой интерпретацией. Они ложатся на образ человека тенью, глубина и силуэт которой зависят от того, с какой стороны и как близко поднести источник света. Не хочу уродовать силуэты теней прошлого и делать лишний вклад в осуждение кого-либо, в том числе и себя самой.

Я заметила, что у правды о личной жизни есть особенности: она требует деликатности в обращении и имеет срок годности. В отличие от пищи, чем она старше, тем годнее. Свежая правда имеет примеси бурных эмоций, а выстоявшаяся – фильтруется опытом. А еще почему-то ее охотнее воспринимают от людей пожилых и еще лучше – от умерших. Даже их ошибки романтизируются. Прочитанное в мемуарах почивших – легенда, а сказанное с пылу с жару ныне здравствующими становится сводкой из желтой прессы. Рассказ о былом любовном треугольнике со страниц книги того, чьи окна уже смотрят на закат, воспринимается как глубокая любовная драма, а то же самое, поведанное по горячим следам участниками событий, пребывающими в расцвете сил, отдает в глазах людей пошлостью, часто таковой и не являясь. Послевкусие правды будто не для современников. Поэтому я воздержусь от разоблачений.

Факты из биографии, как слова из песни – не выкинешь, а вот люди взрослеют, учатся у «сына ошибок трудных»[2], меняются со временем. И порой того, кого хотел когда-то ударить в сердцах за причиненную боль, годы спустя захочешь разве что пожалеть, а то и вовсе обнять. К тому же не имею желания, как говорил мой любимый психолог Михаил Литвак, «украшать собой чью-то биографию», равно как и возвеличивать собственную значимость в ваших глазах за счет мужчин, с которыми мне выпадала честь, а порой попутно и «нечисть», побывать рядом. Я в целом, включая сводки с любовного фронта, опущу то, что не имело большого значения для формирования моей личности. Имена тех, кому позволила сделать мне больно, называть не стану, чтоб вы поняли суть, но не думали о персоналиях, ведь когда осознал цену поступка, не важно, кто именно его совершил. Разве что непосредственно субъекты деяний могут узнать самих себя на этих страницах.

Дорогая передача, пользуясь случаем, хочу передать привет и благодарность всем, кого так или иначе затронет повествование. Без вас моя жизнь была бы беднее на множество и трудных, и прекрасных мгновений. Итак, хочется – делаю. Потом посмотрим, что из этого получится. Будет ли это кому-то полезно? Обещаю, по крайней мере, несколько наших стопроцентно вкусных семейных кулинарных рецептов. Ну, а если серьезно, я уверена, что мы с вами – людьми разных профессий, верований и взглядов – найдем много общего, потому что законы жизни одни для всех и все мы хотим быть счастливыми. Да, собственная физиология и общество диктуют нам условия и ограничения, те или иные, они есть у каждого. Даже идеальная красота ставит нас в определенные рамки, ведь любой общепризнанный абсолют блага ставит своего обладателя в зависимость от распоряжения им. И, конечно же, никто не застрахован от предрассудков и субъективного восприятия окружающих. Природа дала нам всем инструментарий для счастья. У каждого свои методы и разные причины радоваться, но всем нам это необходимо, хотя бы мимолетно.

Мы, люди, не можем обходиться друг без друга. Судьбы наши взаимозависимы. Одним своим появлением на свет каждый из нас запускает цепную реакцию, вовлекаясь сам и вовлекая других в круговорот жизни. Поэтому гораздо больше я хочу рассказать о людях, без которых меня бы не было ни как единицы в генофонде, ни как творческой личности, нежели о самой себе.

У меня есть еще один вопрос, который нужно решить, но с наскоку не получается. И, быть может, пока я пишу, я как раз найду на него ответ. Я поделюсь с вами ближе к концу, что это за вопрос и к какому выводу я пришла.

Как насчет эксперимента? Предлагаю совместить исповедь, лекцию, мастер-класс, стендап, книгу рецептов, личный дневник и беллетристический роман под одной обложкой! Я даже подумываю о том, чтобы писать о себе в третьем лице, посмотреть на события со стороны, как в кино, будто я сама умозрительно снимаю автобиографический фильм, извлекая из памяти и облекая в плоть себя и других важных для меня людей из разных периодов жизни. Как пошлó – поймете уже в следующей главе.

Я приглашаю вас в гости на беседу, художественное чтение и просмотр цикла короткометражек о жизни. Мне пока нельзя пить ничего, кроме воды (это безопасный эксперимент над здоровьем), но вы себе налейте самого любимого чаю. Я больше всего люблю чай с горными травами – лавандой, чабрецом, душицей – и медом вприкуску. А иногда так хочется обычного черного, с лимоном и сахаром, как из школьной столовой, только очень горячего (это у нас семейное по папиной линии). Если бы вы были у меня в гостях, то я бы непременно предложила бы вам чайную церемонию и бутерброд из нарезного батона, сливочного масла и сыра, чтобы стало как можно уютнее и теплее. Располагайтесь и давайте знакомиться. «Пульт» у меня в руках, буду перематывать в разные стороны, но обещаю доходчиво комментировать каждый эпизод.

Пока мы не начали, сердечно благодарю моих любимых мужа и родителей, всех близких друзей и чутких коллег, которые сказали: «Пиши, тебе есть что рассказать». В моей жизни им принадлежат большие роли.

1985 год. Сыктывкар. Аэропорт. Зал ожидания. Вечер. Нетерпеливыми, но подконтрольно медленными, усмиряющими тревогу шагами пространство прорезает молодой мужчина, отсчитывая время своего ожидания. От кресла до окна, от окна до стены и обратно, по лестницам вверх и вниз – он слоняется бесприютно по зданию аэропорта. На улицу не выбегал, потому что не курит. Иначе, может, и выскочил бы ненадолго, толкнув порывисто и нервно стеклянную дверь, а просто воздухом подышать – нет, это слишком далеко от желанного самолета. Даже повернуться спиной к стене, за которой на летном поле стоят авиалайнеры, боязно, как будто это может отсрочить вылет. Обычно разговорчивый и способный завести теплую беседу с любым попутчиком, мужчина сегодня молчалив и погружен в сумбур своих мыслей. В его голове слайд сменяется другим так быстро, что резкость не успеваешь навести, и ни один из них невозможно ухватить, чтобы заземлиться. Слайд, призывающий к действию выпить, голову не посетил, потому что, пусть и нервы, но нет такой привычки – махнуть стопочку. Может, это помогло бы не так психовать из-за приятного, но холодного и оттого очень раздражающего голоса из громкоговорителя, который регулярно выдает все новые и новые объявления, а заветные слова из него никак не раздаются. Анатолий Васильевич Шпица ждет, чтобы невидимая женщина-диспетчер из радиорубки, где вершатся судьбы, наконец-то произнесла: «Началась посадка на рейс Сыктывкар – Пермь».

Мужчина прилетел час назад из Инты, а впереди было еще целых 2 часа до пересадки. Погрузившись в мысли и отчего-то чувствуя сильное волнение вместо радостного предвкушения, он протоптал квадратные метры здания аэропорта вдоль и поперек. Тревожился, будто бы о чем-то уже знал. Хотя складывалось все очень удачно: на шахте пошли навстречу, дали отгулы, в авиакассах на Комсомольской посчастливилось купить билеты на идеально подходящий рейс. И вот теперь оставалось дождаться. Бродя меж будущих авиапопутчиков, Анатолий иногда на миг замирал среди людского муравейника то с серьезным лицом, то с блуждающей улыбкой, искрящейся на кончиках темных с позолотой усов. Окрыленный удивительными чувствами, он трепетно ждал полета.

Молодой, стройный, красивый, больше похожий на кинозвезду, чем на шахтера, – он, непрерывно перемещаясь, включался, как лампочка то тут, то там по всему аэропорту. «Светящийся» мужчина 3 дня тому назад неожиданно стал отцом и теперь спешил в Пермь на выписку из роддома. Перечитывал в уме сфотографированные памятью телеграммы. Первую получил 28 октября: «Ухту не вылетай, Галя попала больницу»[3]. Какое счастье, что она не успела вылететь в Ухту, как они планировали, а то ведь все могло случиться и в самолете. Вторая телеграмма пришла 29-го. Анатолий прочел ее, когда пришел домой с ночной смены. Узкая бумажная полоска, вклеенная в открытку с щекастым зайчонком, со словами «Поздравляем дочкой» так и стояла перед глазами.

Слайд выдернул из головы все тот же голос диктора, который теперь казался самым дружелюбным на свете: «Уважаемые пассажиры…» Это было приглашение на посадку!

С толпой попутчиков прошел в зал вылета. Сна от волнения ни в одном глазу, ладони немного потеют, сжимая ручку наскоро собранной без обычной помощи жены сумки. И вот уже электрический свет в вечернем аэропорту стал казаться очень теплым, гостеприимным, как свет прихожей в доме, куда приятно возвращаться и откуда легко провожают, заботливо попросив присесть на дорожку. Прошло вечных полчаса, и тут громкоговоритель плюнул трещащей нотой новой «песни» – Анатолий всем телом подался к выходу на трап. И как только тело могло так опередить звук… А звучало: «Пермь не принимает, покиньте зал вылета до новых распоряжений». Внутри все оборвалось. Так вот почему он так волновался. Задержку рейса объявили минимум до утра. А ведь утром, максимум днем, Галю надо уже забрать. Оставаться в аэропорту было немыслимо трудно. И Анатолий, стряхнув разочарование и отчаяние с плеч, стал думать, как ему действовать.

В это время, отдав свою новорожденную дочь после вечернего кормления, как полагается, нянечке, которая унесла ее в общую детскую, Галя сидела в палате совершенно одна, неприкаянно озираясь по сторонам и мучаясь вопросом: «Как быть?» На нее с соседних коек смотрели с немым укором завитки свернутых матрасов. Всех выписали еще до полудня. Под окном то и дело раздавались смех и умиление на разный лад, пока поток выписывающихся и встречающих не иссяк. А Галина Федоровна Карповская теперь терзалась в палате, оставшись одна среди этих разноцветных матерчатых улиток, которые отправили в жизненный путь состоявшихся матерей с их детьми – новыми людьми – и отдыхали до следующих. Они будто молча упрекали Галю за то, что она задерживается. Женщина мучилась дилеммой: дожидаться застрявшего в Сыктывкаре мужа или выписаться в срок. Вопросов было много: «Придумает ли он что-то или нет? Почему не принимает Пермь?» И как было странно, что ее выписывают, как обычную родильницу, ведь у Кати явные признаки недоношенности. Еще бы, на месяц с лишним раньше родилась, и никакие внутривенные препараты, которые кололи Гале несколько часов, ее не остановили. И даже кювез не понадобился. Вот и говори после этого, что у 8-месячных низкая выживаемость.

Галя всегда отличалась гиперответственностью и повышенной совестливостью и, как истая комсомолка, не любила попирать справедливые правила (она даже родила в день рождения комсомола!). Но из роддома ее гнал не системный характер. Представить одинокую ночь, когда она и днем-то вздрагивала от каждого плача из далекой детской, Галя не могла. Сердце от этих звуков разрывалось. Как продолжать быть тут, когда уже утром можно будет прижать к груди дочь и никому не отдавать, ни в какие чужие, хоть 300 раз профессиональные руки, а самой оберегать ее недостаточно заросший родничок, пеленать и мыть. И почему только нельзя быть с ребенком в роддоме вместе, кто придумал эти свидания по часам?!

Где-то там в Сыктывкаре Толя с холодной испариной на лбу и с застывшим взглядом светлых серых глаз, обращенным внутрь, пытался изобрести из воздуха осточертевшего аэропорта машину времени и не мог себе представить, как же это он не заберет из роддома дочь, а Галя – тут в палате не могла представить, как можно было бы добровольно отказаться от воссоединения с дочкой сию минуту и ждать мучительно еще сутки.

Анатолий купил билет до Кирова, прилетел туда, но ситуация в Перми не менялась, и он помчался на железнодорожный вокзал, где все подходящие поезда уже ушли, и впереди был чудовищно большой перерыв, беспощадный – до самого вечера…

Он позвонил Гале в роддом, а она из телефонной будки, не пускаясь в долгие объяснения, решительно сказала, что всех выписали и ждать не собирается. В ее голосе был будто взгляд в сторону, но своим неусыпным взором через разделяющее людей пространство она смотрела не на мужа. Галя делала стены прозрачными, чтобы видеть дочь присущим лишь матерям зрением. Анатолий не стал спорить. Что в голове у едва родившей, да еще в таких обстоятельствах, женщины – сложно вообразить. Но, что греха таить, обиделся. Интересно, пройдет ли обида, пока доберется, примирится ли разум с сердцем и с каким чувством он явится на порог? И как же получилось, что Катя так рано родилась? Все ли с ней хорошо?

Пожалуй, то, что мой папа не успел на выписку из роддома – самый драматичный момент в истории нашей семьи. Могу себе представить его досаду и боль. Мне самой до сих пор за папу обидно. Когда я представляю всю ту самолетную западню, мне вместе с ним горько, хочется вернуться туда, изменить хоть что-то, чтобы он успел, чтобы у него не было даже в самом крохотном уголке сердца этой неутоленной тоски, этой, в контексте всей жизни, не такой уж большой ранки, которая до сих пор нет-нет да вспомнится и саднит. В семейном архиве есть той ране свидетельство. Поняв, что не успевает, папа отправил маме телеграмму: «Галинка, родная! Прости, что нет рядом тобой, спасибо дочку! Крепко целую. Люблю вас, Толя».

Так сложилось. Когда папа наконец-таки добрался до Перми и уже подошел к двери маминой квартиры, он был все еще окутан дымкой досады и грусти. Не так… Не так он хотел! И эта пелена, будто легкое полотно шелка, невесомое, белесое, почти прозрачное, занавесив дверной проем, немного придержала шаг через порог, но только ненадолго. Мама улыбнулась и сказала: «Ну иди же, смотри».

Никто не ожидал моего рождения именно в Перми, поэтому кроватки не было. На пол спустили антресоль от стенки «Хельга», застелили и сдвинули в угол. Там я сверточком и лежала, когда меня впервые увидел папа. Пришел, увидел, полюбил.

На следующий день оказалось, что никто, кроме него, не может меня мыть. Мама боялась: на вид я была хрупкая, как красненькая тропическая лягушонка. А папа и любил, и мыл без страха. Объясняет, смеясь, что был молодым смелым дураком: «Шо там мыть? Несколько квадратных сантиметров, на руку положил да помыл». Я родилась 45 см, 2,9 г. Врач сказала, что, если бы мама доносила положенный месяц, родилась бы у нее богатырша. Так что мой первоначальный вес был не так уж и мал для 8-месячной. Но мама – есть мама. Она огибала собой наш помывочный дуэт, просачиваясь тревожным вниманием в каждую щель между моим телом и папиными руками, одним взглядом уплотняя в этих промежутках воздух, контролируя скольжение детского мыла и поддерживая шею, которую и так, конечно же, надежно держали. Папа говорит, что она была похожа на пантеру рядом со своим детенышем.

Любовь между ними, любовь ко мне и заботы счастливого родительства, конечно же, вытеснили ту обиду. Никто не был виноват. Очень важно все вовремя проговаривать, рассказывать подробно о своих чувствах и мотивах и с помощью этого 100 раз убедиться в том, что вы друг друга услышали, и если нужно будет, повторять разговор еще и еще. Не должно быть у двоих недомолвок: они с годами превращаются в прокисшую правду. Будто смотришь на бутылку с просроченным молоком – выпил бы, а уже нельзя. Представляешь, как бы ты ее пил – вкусно, аж усы над губой белые. А время-то упущено.

Идут по парку две Гали – обладательницы курсовки в Сочи, волею судеб соседки по съемной курсовочной квартире, направляются на пляж. Обе прилетели в город вчера. Разместились, в квартире и познакомились. Наутро решили погулять и позагорать. Единственное «клевое» место, которое знала одна из Галь – не Карповская, – был парк «Ривьера» и одноименный пляж. Туда она и повела другую, Карповскую. Они шли к морю, а навстречу нарядные дети – в школу. На дворе было 1 сентября. Кому портфели, а кому – купальники.

Главная в этой истории Галя – будущая мама девочки Кати – в этот день надела легкий зеленый сарафан с разноцветными мелкими цветочками пастельных тонов, что очень шло к ее глазам. А на ногах были бледно-зеленые босоножки на каблучке. Мужчины сворачивали головы, с ней это происходило всегда и везде. И под аккомпанемент этих восхищенных взглядов и перехваченных дыханий легкой походкой под ручку с новой подружкой Галя приблизилась к лестнице, ведущей на пляж.

За спиной очень тяжелый, болезненный развод, перед глазами – галька и море. Это потом весь пляж усеют всевозможные палатки и рекреационные зоны, а 1 сентября 1984 года пляж «Ривьера» был виден как на ладони. Галя обвела его взглядом слева направо и остановилась на молодом человеке метрах в ста по диагонали. Он сидел, повернувшись в три четверти к ней на шезлонге, почти у самой воды, пристально разглядывая что-то на своей красивой, деликатно мускулистой, с привлекательным рельефом и почти безволосой груди. Как она смогла это прорентгенить с такого расстояния – загадка зрения, которое, раз уж на то судьба, бывает зорче орлиного. Галя сказала подружке – тезке (будем называть ее далее Галкой): «Смотри, какой там парень симпатичный сидит!» Галка ответила: «Ого, ты глазастая!» Галя сняла свои чудные, изящные, достойные феи босоножки, чтоб уберечь эту красивую и непомерно дорогую для нее покупку от камней, взяла их за тоненькие перемычки, и они с подружкой двинулись проверить, алмаз ли Галин глаз.

Чутье Галю не подводило раньше, не подвело сейчас и не подведет потом ни разу за всю жизнь. Вблизи молодой человек оказался столь же хорош, как и издалека. Стало интересно, кем он работает, раз может себе позволить шезлонг за 25 копеек в час… Кинули подстилки рядом. Он явно косил глазом на Галю, но разговор не заводил, не знакомился. Эх! Проходит 5 минут, 10, полчаса – молчит. Стесняется? Вдруг он встал, достал деньги из кармана дорогих джинсов и куда-то ушел. В трусах. Вернулся. Без «подкатного» мороженого. Значит, не за ним ходил. Ладно-ладно.

«Молодой человек, пока вас не было, на ваши джинсы покушались, а я отбила», – взяла дело в свои руки Галя.

«Я очень Вам благодарен. И приглашаю вас покататься на катамаране. Меня зовут Анатолий». Пока он вместе с работником проката выкатывал катамаран к воде, Галя быстро взяла его паспорт из залоговой ячейки и шустро пролистала до графы «Дети». Пусто. Значит, можно! Ура!

Через 4 дня они сняли квартиру на двоих, а еще через неделю он уехал. Она пошла с подружками кататься на тарзанке. Упала и сломала ногу. На танцы больше не ходила. Конкуренцию Анатолию никто не составил. Тоже ура!

Да… Сколько же всего сошлось в день знакомства моих родителей! Ведь надо же было им друг друга увидеть! Одновременно! Не только мама сразу увидела папу издалека. Он рассказывал, что, сидя почти спиной к той лестнице, тоже вдруг почувствовал, как колыхнулось слева сзади что-то зеленое, как будто затылком увидел, ей-богу. Мама папе сразу понравилась, будучи еще цветным пятнышком на горизонте, размытым и четким в одно и то же время. В ней восхитило все: искристая копна целующихся с ветром и солнцем волос, и ладная фигурка, и зеленое платье, и босоножки ему в тон – на стройных ногах. Когда папа понял, что мама с подругой идет к нему оттуда, сверху, как богиня с Олимпа, он глазам поверить не мог, чуть не задохнулся от волнения. И отчаянно стеснялся заговорить. Говорит, что, если бы она сама этого не сделала, он, скорее всего, так бы и не решился. Любовь не имеет счетчика инициатив! Хорошо, что джинсы были дорогие и что мама нашла, как пошутить.

Все это произошло, благодаря тому, что мои родители до своей встречи кардинально изменили планы. Мама – задолго, папа – за пару дней. Мама собиралась в круиз в мае, но не нашла 250 рублей, слишком это было для нее дорого, и перенесла отпуск на сентябрь, взяла курсовку в Сочи. Так что нехватка денег может быть весьма полезным для судьбы препятствием. А папа сначала приехал по своей шахтерской путевке в санаторий где-то в Краснодарском крае. Ему там не понравилось, через несколько дней он плюнул и уехал в Сочи. Очень важно слушать свои желания! Мама прилетела из Перми 31-го вечером, папа – из Инты ближе к ночи. И оба рано утром пошли на пляж. Спасибо соседке Галке за то, что привела туда маму.

Детям очень интересно хоть в сотый раз слушать, как познакомились родители. И я тоже с замиранием сердца слушаю и каждый раз со странным, безотчетным, бесполезно запоздалым волнением думаю о том, что любой шаг мог изменить траектории их путей. И еще я поэтому прислушиваюсь к себе на любом дорожном перекрестке, на любой развилке и иду домой, например, то через арку сквозь двор, то через улицу вдоль дома. Мне то нужно поспешно запрыгнуть в вагон метро, пока двери не успели закрыться, то медленно идти, даже если опаздываю, и спокойно слушать, как глухо клацают прорезиненные челюсти вагона за вбежавшими в последний момент пассажирами. Я слушаю голос внутри, пытаюсь понять, как хочется мне поступить в этот момент, и иду туда, где легче дышится. Потому что не хочу пройти мимо счастливого варианта судьбы.

Когда я была маленькой, я знала только эту часть истории знакомства – романтичную, радужную, полную счастливых случайностей, по-киношному сказочную. Когда выросла, мне доверились больше. И тогда я поняла, что, пока человек доберется до своего счастья, ему через многое, возможно, придется пройти. И что бы ни происходило, надо заставлять себя вспоминать, что то, что кажется личной трагедией, по прошествии времени может оказаться всего лишь частью пути, шагом навстречу судьбе.

Как я уже упомянула, на момент встречи с моим папой мама год как была разведена. Пережила развод тяжело: с первым мужем они были вместе 13 лет. Целую жизнь! Он был ее первой любовью, познакомились еще в школе.

В 16 мама родила мою старшую сестру Лену, и они с возлюбленным поженились и жили долгое время счастливо, были образцовой комсомольской семьей, продолжали учиться, ездили везде втроем с моей сестрой на слеты и соревнования, ходили в походы. У них были и прочие атрибуты крепкого союза. Они любили друг друга столько, сколько им было отмерено, пока жизнь не сделала крутой поворот в темноте, абсолютно нежданный, предательски не указанный на карте. Он ушел к другой. И на несколько лет вовсе исчез не только из маминой жизни, но и из жизни моей сестры. Жить потом было трудно: мама работала на трех работах, они с Леной собирали бутылки и ели порой одни только макароны с сахаром. А моя сестра оставила в прихожей пальто и старые ботинки своего отца, чтобы подружки, которые приходили в гости, думали, что у нее есть папа…

Первый брак моего папы продлился не так долго – 3 года. Женился по молодости, скоропалительно, имея гипертрофированное чувство долга и определенные представления о чести. А когда папа встретил мою маму, его отношения с первой супругой уже изживали себя. Вернувшись в Инту, он в тот же день как на духу объяснился с женой и попросил развода. Моей маме сообщил об этом в письме. Когда она прилетела из Сочи обратно в Пермь, конверт уже ждал ее дома. Мамина сестра, глядя на адрес «Республика Коми, город Инта», сказала: «Тебе тут какой-то чукча письмо прислал».

Невероятно несправедливо и грустно то, что довелось испытать двум моим самым родным женщинам – маме и сестре, и первая жена моего папы наверняка пережила душевную боль. Но ведь если бы этого всего не произошло, меня бы попросту не было!

Галя, вскинувшись в полусне, сидит на тахте, за спиной ковер на стене впитывает яркий, разбавленный морозцем и оттого еще более искристый и диковинный северный солнечный свет из окна. Толи рядом нет, а его половина кровати уже остыла. Он сегодня в раннюю смену. Вместе с ним Галя встала под утро, собрала ему тормозок и попыталась хоть ненадолго уснуть. Вышло наполовину, достигла мастерства полудремы. А Катя посапывает, поджав мозольку посреди верхней губы, натруженную сосанием материнской груди. Катя опять плохо спала ночью. Вернее, плохо спала Галя. И так уже 4 месяца. Дочка будто бы с самого рождения перепутала ночь со днем, и график никак не выправлялся. Ночью она лежала в кроватке, не кричала, не плакала, а только лишь кряхтела, но тревожное материнское чувство все равно Гале спать не позволяло. Днем дочь дрыхла безмятежно, как в утробе, а мать не могла себя заставить прилечь. Золотое правило взаимодействия с грудными детьми: «Пока спит дитя, поспи и ты» – ею должным образом воспринято не было. Ее захватили материнские и женины заботы: стирала, гладила пеленки, содержала квартиру в идеальной чистоте. Ей всегда хотелось порадовать Толю вкусными завтраками, обедами и ужинами, а готовила она великолепно. Ее стараниями за несколько месяцев их совместной жизни Толя сменил 46-й размер одежды на 48-й, а то ведь был на вид совсем юнцом в свои 27 лет. Теперь, обласканный, заматерел.

На работу Галя выходить совсем не спешила. Под заботой мужа она могла полностью погрузиться в материнство. Старшая дочь Лена пока еще была в Перми, потому что не захотела переезжать в Инту. Ни в какую. Отношения с отчимом складывались гладко, и совсем не в них была причина протеста. Лена хотела закончить 9 классов в родном городе. Пожелание высказывалось в ультимативной форме с применением запрещенных приемов психологического воздействия, и Галя с мужем таки пошли у нее на поводу. Правы они были или нет, как сказать? Время покажет. Да и до конца года не так уж много осталось, а за старшей дочкой присмотрит сестра Надя.

Галя была радостно и вдохновленно полностью посвящена своей новой семье. И даже колющее иногда чувство то ли вины, то ли тревоги по отношению к старшей дочери не могло омрачить тех моментов, когда она чувствовала себя любимой и защищенной.

Вот бы Катя еще начала ночами спать. Мечта! не спит, и все, глазками лупает в темноту и кряхтит о чем-то своем. Почему так? Галя вспомнила, как дочка деловито кряхтела на пеленальном столе, с легкостью расправившись с первым в ее жизни вдохом «на суше». «Здравствуйте, товарищи, я прибыла пораньше, очень не терпелось. Что вы говорите? Признаки недоношенности? Так, ну с ними разберемся. Спорим, в кювез даже не положите? Маму мне выдайте побыстрее». Лежала, бухтела, пока акушерка проводила все необходимые манипуляции, и вдруг будто улыбнулась, и на щечках заиграли ямочки. Толины ямочки! Какое счастье! Ну и заставила же поволноваться!

Нежданно-негаданно 27 октября у Гали заболело внизу живота. И в Перми так же неожиданно грянули морозы, а у Лены зимняя одежда еще не готова. И Гале пришлось надставлять на старую Леночкину шубку рукава. «Вот только доделаю и поеду в больницу», – решила она. Торопилась, волновалась, но оставить дочь без теплой одежды не могла. Хотелось дотянуть до утра, чтобы не будить сестру Надю и соседей. Дома не было телефона, а «Скорую» вызвать могли только они.

К 4 утра шубка была готова. И терпеть уже стало невмоготу. «Надя, буди Надю, надо вызвать „Скорую“». Сестра сходила, разбудила соседку – тезку, – приехала скорая, и Галю увезли. Лена узнала об этом только утром, когда проснулась. И пошла в школу с волнительным осознанием будущего сестринства и в шубке, которую украшали новенькие искусно надставленные манжеты.

Галя снова легла в объятия одеяла, откинувшись на подушку, и вспомнила, как она лежала в палате роддома на капельнице, ощущая похожий сладостный покой. Врачам тогда удалось остановить схватки. И зачем только они с Надей пошли на «Босоногого Гэна»?! Надо же было понимать, что для беременной женщины мультфильм о ядерной войне – не лучший выбор. Ох, и наревелась она тогда! Когда вернулись домой, каждой клеточке ее тела было грустно, плохо, а в крови будто плавали микроскопические льдинки, и всех героев ей было бесконечно жаль. А потом заболело внизу живота. Катину земную жизнь запустило искусство кино.

Схватки прекратились, медсестра сняла катетер, и Галя, счастливая от облегчения, пошла к телефонному автомату сообщить сестре, что все хорошо: «Надя, все отлично, все обошлось. Ой, Надя, я пошла рожать». В тот момент внутри как будто дернулась пружинка нежным, но упрямым щелчком. И ногам стало тепло, отошли воды. Врач сказала: «Мамочка, не волнуйтесь. Значит, ребенку так надо! Сердцебиение хорошее. Будем рожать». И ночью через 4 часа Катя уже порадовала свою маму Толиными ямочками. Новорожденную дочку потом студентам показывали, как удивительного недоношенного младенца, очень сильного и жизнелюбивого. Галя с самого начала беременности чувствовала, что у нее необычный ребенок. И такие роды совсем ее не удивили.

Из нежности воспоминаний Галю выдернуло странное ощущение. Она лежала, как обычно, положив одну руку на грудь, касаясь в задумчивости указательным пальцем подбородка, и вдруг поняла, что под ладонью слишком нежно, слишком легко. Ее грудь была ошеломляюще пуста. Галя встревожилась и стала вглядываться в спящее лицо дочери, пытаясь взглядом поторопить ее пробуждение. Будто уловив тревогу матери, Катя зашевелилась, и женщина взяла ее на руки, чтобы маленький ротик уткнулся в пышное тепло в поисках соска и припал к источнику. Но через несколько минут раздался отчаянный плач. Молоко не приходило.

Даже в наше прогрессивное время сложно бывает понять, почему у женщины пропадает молоко, и не всегда даже при истинном желании кормящей матери удается восстановить лактацию. А тогда это было тем более непросто. Что только мама ни пробовала, но как бы они с врачом ни бились – не удалось, молоко пропало. И меня перевели на смесь. В этом ли был заключен пусковой механизм моей болезни – неясно. Может быть, просто совпадение. Но факт, что вскоре у меня появилась сыпь на щеках, чуть позже на локтевых сгибах, потом она зажглась красными пятнами и под коленями. Родители впали в отчаяние от неизвестности и непонимания причин. Смеси меняли, но диагноз остался неизменным на долгие годы: нейродермит. Впрочем, он и сейчас у меня есть, так как бывших атопиков не бывает. Но, научившись с этим жить и сведя проявления к минимуму, я могу теперь даже шутить на тему диатеза. А в детстве было иногда тяжеловато. Я помню растерзанные бинты на локтях и коленях: из-за ночного зуда сквозь сон я добиралась до кожи под повязками и чесалась с остервенением, не жалея своего тела, до ощущения жара под ногтями и физического удовольствия. Вид кровоточащих расчесов был привычной картиной каждого нового дня. Меня лечили, кожвендиспансер стал регулярной точкой нашего семейного жизненного маршрута. Водили к разным специалистам, пробовали все мыслимое и немыслимое: антигистаминные, ванны с крахмалом или с ромашкой, дегтярную и цинковую мази, разные грязи и воды и даже – о боги – уринотерапию! Стоит перед глазами картина: стеклянный стакан с желтоватым веществом, что мне предстояло выпить, а рядом вафельный стаканчик пломбира, который был призван подсластить пилюлю. Мама меня не заставляла, но я честно попыталась – ужасные ощущения. За сим данный метод оздоровления был нами единодушно отвергнут. Здравый смысл остановил маму вовремя.

В больнице с сильнейшей аллергией я лежала 3 раза. Первый раз в 6 лет. Среди ночи сильно заболел живот над пупком и отяжелели веки. Забрали по «Скорой» и поставили диагноз: отек Квинке. Смутно помню, что со мной происходило в больнице. Воспоминания обрывочные: темнота, после отбоя ругается нянечка; если идешь в туалет, то ты крадешься туда, чувствуя себя преступником, а днем в туалете другие дети, стыдно же делать все необходимое при них, чтобы сдать материалы для анализов; то неприятное чувство, когда медсестра безучастно произносит фамилии; горькие таблетки, от которых тошнит; одиночество. Приободряло то, что больница была прямо напротив нашего дома. Я думала о том, что мама выйдет на балкон и сразу увидит ее из окна. Второй отек Квинке случился ближе к старшим классам. Во время гастролей со школьным франкофонным театром у меня разразилась очень сильная аллергия, я каким-то образом дотерпела до возвращения в Пермь, но с поезда мы направились прямиком в аллергоцентр. Ребята провожали меня сочувственными взглядами. И аналогичная ситуация случилась во время круиза по Волге с театром-студией «Код». Наша каюта была в трюме. Наутро я проснулась с отекшими глазами, скорее всего, среагировала на корабельную пыль. И каждый новый день мне становилось все хуже и хуже. На стоянке в Казани меня отвели в отделение «Скорой», где поставили укол дипроспана. По настоянию врача на теплоходе мне выделили каюту стерильного медицинского изолятора. Стало лучше. Помню, как я спускалась со своего этажа в столовую и мне встретилась одна из педагогов другого театрального коллектива, которая сказала: «Вот теперь ты, Катя, настоящая». А я еще не вполне оправилась, была подавлена, грустила, и как это часто бывало в подобные периоды, хотелось снять с себя кожу и промыть ее ключевой водой, прежде чем надеть обратно. Хотелось спать и не хотелось натыкаться на свое отражение в случайных зеркалах. Я переживала не из-за красоты, а из-за того, что видно мое нездоровье. Слова едва знакомой мне женщины меня возмутили и вызвали внутри душный протест. Во-первых, я не могла взять в толк, как может человек во время болезни быть настоящим. Во-вторых, задело то, что, видимо, ей не нравился мой характер.

Я уже в детстве отлично знала, чего хочу от каждого конкретного человека или дела, адекватно оценивала свои способности, ко всему подходила очень ответственно, требовала от себя не меньше, чем от других, но дипломатичностью и хитростью не отличалась, прямоту мою считали заносчивостью, а мне просто хотелось больше доверия и более сложных заданий. Ла́вров по заслугам тоже хотелось, не скрою. Я пыталась, конечно, быть мягче, но у меня редко получалось. Меня обсуждали за спиной, и это раздражало. Я не понимала, почему люди в лицо говорят одно, а за спиной – другое. Почему, если человек совершил ошибку, ему нельзя сказать о своих чувствах и разобраться в ситуации? Лишить честной обратной связи в личных отношениях, по-моему, то же самое, что уволить с работы без объяснения причин. Тогда, на лестнице, я тоже не получила толкового ответа на вопрос, что не так со мной «ненастоящей».

На грустных мыслях о своей болезни я никогда надолго не застревала, труд меня отвлекал и исцелял. Вернувшись домой из круиза, я почти всю ночь просидела с конспектами и элеутерококком, поспала часа 2 и утром сдала на 5 экзамен по истории за 9 класс. До больницы тогда дело не дошло.

Болезнь ослабевала по мере моего взросления и сдалась, когда я переехала в Москву. Возможно, мне больше подходил московский климат, а возможно, решающим оказалось то, что я оторвалась от родителей. К родительской любви часто примешана тревога, и кто знает, очень вероятно, что меня вылечили полная самостоятельность и личный кокон, который, как броня, отсеивал беспокойство мамы и папы. Любовь к ребенку идет рука об руку с тревогой за него. А тот, кто постиг искусство любви без страха – хозяин своей жизни и лучший тыл для своих детей. Но это очень трудно и стоит огромных усилий над собой. Которые я и прилагаю, чтоб быть достаточно хорошей мамой для своего сына. Посмотрим лет через 6, насколько я в этом преуспею.

Пока я не начала писать эту книгу, я не задумывалась всерьез, как повлияла на меня болезнь, какого счастья у меня бы не было, если бы несчастье не помогло, и ограничили ли меня в чем-то мои неприятности с кожей. Конечно, если бы проявления болезни не пошли на спад, как актрисе мне было бы сложно. Это вполне себе можно считать противопоказанием. Сейчас я борюсь с пигментацией на лице как следствием давних длительных воспалений, но это сущая мелочь по сравнению с тем, что могло бы быть.

Поразмыслив, могу с уверенностью сказать, что болезнь принесла мне гораздо больше благ, нежели страданий. Да, я мечтала о лечебном тональном креме, который бы скрыл пятна на лице, чтобы на меня не глазели все подряд с сочувственным взглядом. Да, мне было неприятно проснуться с сыпью в какой-то ответственный день, и трудно было заниматься физкультурой, потому что от пота все чесалось. Но болезнь дала мне главное – стремление к здоровью. А когда я заметила, что пятна на лице становились бледнее именно в те моменты, когда я была очень счастлива или увлекалась каким-то любимым делом, я поняла, что между мыслями и физическим состоянием есть связь.

Болезнь приучила меня быть осознанной, ответственной, внимательной по отношению к себе и сделала для меня здоровый образ жизни витальной необходимостью. В одном из своих детских дневников я дала себе обещание: «Быть здоровой всегда и везде, быть здоровой в любой среде». В детстве я мечтала именно об этом, а не о красоте. Поскольку атопический дерматит – явление мультифакторное, мне пришлось по ходу жизни разбираться во всех законах функционирования такой загадочной штуки, как человеческий организм. Это спровоцировало большой интерес к медицине и психологии, а мое любопытство впоследствии распростерлось намного шире, чем того требовала специфика моей проблемы. Эти знания теперь меня часто выручают.

С детства мне было не сложно ограничивать себя в неподходящей еде. Еще будучи ребенком, я довольно легко выдержала длительную диету, назначенную аллергологом из пермского медицинского центра, где меня лечили. У меня был большой список запрещенных продуктов: на полгода исключила пшеницу, картофель, молоко, на 2 года – томаты, яйца, мед, шоколад, цитрусовые, свинину, темное куриное мясо и некоторые другие продукты. Я видела, что это срабатывает, поэтому не возникало метаний: съесть или не съесть. Хочешь чистую кожу – соблюдаешь. Зачем себе умышленно вредить?

Во время беременности у меня не было ни одного пищевого заскока или неумеренного аппетита. Выражение «ест за двоих» с юности казалось мне оправданием слабости и следствием элементарной глупости. Ни разу я не отправила отца своего ребенка в ночи за каким-нибудь кулинарным изыском. У меня почти не было токсикоза, недели 2 помутило на раннем сроке и отпустило, зато ко мне вернулся мой старый друг дерматит. Первые месяцы мне досаждала интенсивная мелкая красная сыпь на лице, поэтому и мысли не приходило о какой-то вредной, но насыщенной вкусом еде. Вот я и не набрала лишних килограммов. Отчасти повезло, наверное, с гормональным фоном, но я уверена, что правильное питание – это база, не уступающая в важности генетике.

Когда понадобилось немного похудеть для первой роли, я тоже сделала это без особого труда. Режиссер посоветовал мне Кремлевскую диету. Я ее изучила и когда не нашла в ней ничего опасного, то провела месяц до съемок, считая углеводные баллы. Полноценно питаясь, мне удалось похудеть с 52 кг до 49. Результат в зеркале мне понравился, камере – тоже. При моем росте разница в 3 килограмма – это весьма ощутимо. Сниженное употребление быстрых углеводов я сделала пожизненным принципом и нахожусь стабильно в своем весе уже много лет.

Диета в понимании многих людей – кратковременное ограничение для достижения быстрого результата, но это заблуждение. Диета – это пожизненная философия питания. Своего избранного рациона надо придерживаться всю жизнь, делая иногда небольшие исключения, чтобы не превратиться в зануду без блеска в глазах. Организму и так хватает стрессов, и в наших силах избавить его от гастрономического «тяни-толкая». И в крайности впадать не стоит. Я противница длительного голодания и веганства. И я не трезвенница. Могу иногда с удовольствием выпить – в хорошей компании. А какой мой папа делает из дачных яблок сидр…

Сейчас масса способов узнать о подходящем индивидуальном питании: от анализов на скрытую непереносимость и генетических тестов до рекомендаций по ведам и хьюман-дизайну. Я попробовала на себе все! Удивительно, но выкладки разных методик во многом совпадают. Опыт показал, что для меня идеально раздельное питание в сочетании с исключением запрещенных продуктов. Это поддержка организма изнутри.

Но я, конечно, интересовалась и способами воздействия извне. Список того, что я испытала на себе, – обширный: и грязи, и ванны, и массажи, и китайская медицина, и аккупунктура, и диагностика по пульсу, и исследование по методу Фолля, иглорефлексотерапия, кинезиотерапия, остеопатия – все это, выполненное профессионалом, отлично помогает. Теперь мне для здоровья на регулярной основе нужны 4 специалиста: нутрициолог, остеопат, гомеопат и психолог. Также с большим интересом я сделала генетический тест. У меня нет оснований не доверять полученным результатам, потому что все, что со мной происходило, объективно подтверждает верность и точность расшифровки ДНК. Такое исследование имеет практическую ценность, оно экономит время, которое отнимают сомнения. Сомнения – бич человеческой натуры. Избавьте себя от них, и энергии станет в разы больше. При информационном буме современности сложно не растеряться, поэтому на все надо смотреть с холодной головой с позиции логики и эмпирического опыта.

Я хорошо сведуща в различных видах медицины. Мне удается применять преимущества разных систем, даже конфликтующих друг с другом. Я высоко оцениваю вклад доказательной медицины в развитие цивилизации, вместе с тем много лет для решения своих задач использую гомеопатию. И мне все равно, плацебо это или нет, ведь мне помогает. Я не средневековый мракобес, поэтому, конечно, отдаю себе отчет в том, что с некоторыми острыми состояниями могут справиться только арсенал аллопатии и реанимационная бригада. Но стоит попробовать поработать с хроническими проблемами с помощью гомеопатических методов. Антибиотики я пила в последний раз в 14 лет, когда прямо перед гастролями заболела ангиной. Доктор назначил мне их без всяких анализов. Ангину мне вылечили за день, но у меня возникли побочные явления, с отголосками которых я до сих пор периодически сталкиваюсь. Помогают в такие моменты только осмеянные не раз доказательной медициной гомеопатические горошинки. Уже много лет, если заболеваю ОРВИ, сразу исключаю из рациона животный белок, увеличиваю дневную норму воды, снижаю нагрузки и связываюсь со своим гомеопатом, которая ведет меня до полного выздоровления. К антибиотикотерапии прибегать ни разу не пришлось, хотя мой доктор в случаях серьезного инфекционного заболевания не исключает применения антибиотиков по строгим показаниям, основанным на анализах крови.

Природа загадочна, в ней еще много непостижимого, несмотря на развитие технологий и успехи человечества в попрании законов естественного отбора. Есть то, что не покоряется рациональности, и иногда происходят вещи, которые традиционная медицина не может объяснить. Так почему бы не воспользоваться «ненаучным» методом, если он спасает? Приведу вам примеры из своей жизни и моих близких. Мама всегда была большой фантазеркой и выдумщицей, верила в чудеса, особенно в детстве. Как-то раз она залезла на шкаф и спрыгнула оттуда с зонтиком. Не полетела – сломала ногу. Перелом был открытый, сложнейший, поэтому мама долго лежала в больнице. Несмотря на все усилия врачей и проведенные операции, воспаление не сдавало позиций, начался гнойный процесс. Ситуация достигла критической точки. Врачи приняли решение ампутировать всю ступню с частью кости выше голеностопного сустава. В назначенный день операции в больницу прибежал мамин отец. Он буквально снял ее с операционного стола и унес со словами: «Пусть лучше моя дочь умрет, но не будет жить без ноги». Он отвез маму к какой-то бабушке – целительнице – в деревню под Пермью, и та «заговорила» ей ногу. Нога начала отдавать гной, за пару часов вылилось несколько стаканов. Рана затянулась. Сейчас моей маме 65, она катается на самокате и рассекает на горных лыжах. Дедушка спас ей ногу.

Когда мне было лет 16, я поехала в гости в Таганрог к бабушкиному племяннику, двоюродному брату моего папы. В его семью ходил экстрасенс-целитель. И, поскольку я мучилась от аллергии, дядя предложил мне попробовать его методы. Я была в великолепном расположении духа, всегда интересовалась всякими метафизическими вещами и с энтузиазмом согласилась. Ничего особенного тот человек со мной не делал: я легла, он просто подержал в руках мою голову, потом положил ладони на грудь чуть ниже яремной ямки, а затем я начала плакать. В голос. Всю жизнь я плачу без слез: у меня раздувает глаза, распухает и краснеет нос, а вся влага уходит сразу в носоглотку, минуя слезные каналы. Редкая слеза способна выкатиться из моих глаз, они только немного на мокром месте. Но тогда слезы лились по щекам ручьями, затекали в уши и на подушке вокруг моей головы образовались мокрые пятна. Я проплакала 2 часа. Обострение, с которым я приехала в гости, резко прошло, и впоследствии новых высыпаний не было около 2 лет. Буду ли я долго думать о том, как у «волшебника» это получилось? Нет. Буду только благодарна. Я и позже сталкивалась с людьми, обладающими необъяснимыми с позиции науки способностями, но я не разузнавала у них о моем будущем, а разбиралась с текущей проблемой.

Я никогда и никому не рекомендовала своих «сверхъестественных» специалистов, не делилась их контактами, потому что заметила, что помочь возможно далеко не каждому, не все к этому готовы и открыты новому опыту. А я не хотела бы потом выслушивать негатив. Если человек способен вместить в себя подобное знание, дорога приведет его по нужному адресу.

Вот так во мне уживаются рациональность и антинаучность. Хотя, может, просто наука еще не шагнула так далеко, чтоб объяснить «волшебное» какой-нибудь квантовой физикой?

Мое же стремление к естественности науке никак не противоречит. Организму надо облегчить задачу самоисцеления, предпринять все возможное, чтоб он не разучился сам латать бреши, ведь у него есть все механизмы для этого. Таблетки, которые пьют бездумно, – это костыли при здоровых ногах. И прежде чем закинуть в себя что-то «на всякий случай», нужно подумать о печени.

Я не принимаю обезболивающее, когда болит голова. Мне помогает такой способ: нужно пить по стакану горячей воды каждые 15 минут, а между ними – лежать в тишине, прикрыв глаза, и медленно дышать. Редкий случай, когда требуется больше 3 стаканов. Очень многие неполадки в теле возникают от неосознаваемого хронического обезвоживания. А когда хочется сунуть в рот чего-то сладенького – стоит выпить стакан-другой воды. Если через 15 минут чувство голода пройдёт, значит, на самом деле организм хотел пить, а не есть. Очень рекомендую книгу Ферейдуна Батмангхелиджа «Ваше тело просит воды». Она меняет жизнь!

Остеопатия мне помогла справиться со многими проблемами позвоночника. Если бы не остеопат, я не знаю, смогла ли бы я докататься в «Ледниковом периоде» после сотрясения мозга от падения головой на лед.

А о психологии еще будет отдельный рассказ. Помощь хорошего специалиста нельзя недооценивать. Пока не будет порядка в голове и гармонии в душе, бесполезно мучить тело. При любом настораживающем явлении в организме я открываю справочник по психосоматике, чтобы выяснить, что там навертело мое бессознательное.

Я во всем за естественность, за минимум вмешательства, за доверие своему телу, веру в его возможности и за синтез широких знаний. Да, мне сложно представить, как можно добровольно вкалывать себе в тело посторонние вещества: отключать мышцы ботоксом, увеличивать губы, вставлять импланты в ягодицы, в общем, злоупотреблять пластической хирургией ради мнимого самосовершенствования. Ведь внешнее не изменит внутреннего. Но я высоко ценю, например, завоевания реставрационной пластической хирургии, которая дарит полноценную жизнь без психологических травм людям с врожденными уродствами и последствиями несчастных случаев, женщинам после удаления груди. Мне ясно, сколько талантливых людей мы не увидели бы в расцвете сил и мастерства, если бы не чудеса кардиохирургии, понимаю, почему многие выбирают перевязку фаллопиевых труб или вазэктомию в качестве средства контрацепции, я сама могла бы погибнуть при родах, если бы не кесарево. Список действительно неоспоримых благ современной медицины можно продолжать и продолжать. Но во всем нужна мера и веские основания. Организм – самодостаточная, но не замкнутая система, мы его питаем, и ему иногда нужна помощь. Главное, с нею не переборщить. Иначе есть риск оказать своему телу медвежью услугу.

Посреди гостиной комнаты, освещенной апельсиново-закатным светом торшера, стоит стул. На нем сидят Обезя и Олеся. Обезя – ручной работы игрушечная обезьянка, маленькая темно-зеленая, с жестким искусственным мехом на голове, страшненькая и злющая на вид, с такими глянцево-колючими глазами, что, кажется, потрогаешь эти бусинки пальцем – поцарапаешься. На ощупь она шероховато-грубоватая, плотная и жесткая, в ней внутри проволока. Вернее, у него, ведь для Кати это самец. Ему по роли положено. Откуда этот демонический «обезьян» взялся – девочка не помнила. Может быть, подарил кто-то из маминых уголовников? Интересно, почему люди в тюрьме шьют игрушки? Олеся же – фабричная кукла в красивом платье. Симпатичная, с любовью подаренная. Ее папа привез из Москвы. Обезя будет играть чудовище, а Олеся – красавицу.

Мама нашла кукую-то интересную итальянскую сказку в желтой книге с компасами и картами на обложке. Там еще есть очень интересная история про девочку, которая любила своего отца, как соль, но для спектакля мама выбрала про красавицу и чудовище. И хорошо, Катя согласна. У мамы очень хорошая интуиция. А еще она умеет наколдовывать мороженое в холодильнике! Поэтому какая сказка лучше, она знает наверняка. Да и Кате понравился этот сюжет. Интересно, кто у кого подсмотрел: Аксаков у Диснея, а тот – в желтой книжке с компасами, или наоборот?

Сейчас будут репетировать. Текст уже почти выучила. Очень удобно, что как раз недавно научилась читать! Никак не доходило, как слоги в слова складывать, а потом вдруг осенило. Однажды вечером, оставшись дома одна, взяла в руки «Сказку о царе Салтане» и зачитала. Хотя буквы знала с 2 лет, а сейчас ей уже целых 7. Учили буквы на море: мама рисовала их на песке, а Кате надо было запомнить, пока не смоет волна. Очень весело, и запоминалось быстро.

Завтра придет сестра Лена разучивать танец. Кто-то из маминых подруг дал на выступление голубой комбинезончик. Музыка будет очень модная. Как и сама Лена. Словно женщины с ее постеров с большими круглыми сережками в ушах. У Кати тоже когда-нибудь будут такие сережки, но пока не хочется.

Мама шьет Кате платье: переделывает из своего зеленого, нежного и струящегося, как вода. Как ей не жалко! Приходит после работы и мастерит. Как только сил на все хватает? На Новый год в садик мама сделала самый красивый наряд снежинки из марли и крахмала, ну точно волшебница. А этот для конкурса – еще краше.

А десерт «Лебединое озеро» сделает мамина подруга. Наверное, это не очень честно, ведь Катя готовить такие сложные блюда пока не умеет. Однако, скорее всего, для всех остальных девочек тоже будут печь мамы. Но именно у Катиной, как всегда, самая лучшая идея – лебеди из заварного теста в озере из сливочного желе.

Спустя 3 дня Катя победит в конкурсе «Золушка-92».

Моя мама имеет снайперскую интуицию. Она часто принимала решения, основываясь на посланиях внутреннего голоса, и ни разу это чутье ее не подвело. Примеров тому масса. Однажды, когда мне было 6, родители уложили меня спать и смотались в кино. Они так делали не раз, так как после 3 лет я уже крепко спала ночами. Сходили в кино, а потом их хороший друг – Витя Дорбоноженко (уже покойный, светлая ему память) – на бокальчик позвал. Сидят сидят мама с папой в гостях, а маме неспокойно на душе. Дядя Витя, умевший соблазнить на спонтанную вечеринку, уговаривал остаться, но родители ушли домой. И что вы думаете? Когда они пришли, обнаружили меня мирно спящей. Но мамино «ж-ж-ж» было неспроста! Утром наша соседка со второго этажа рассказала маме, что ночью я, внезапно проснувшись и не отыскав родителей, нашла в записной книжке ее телефон, позвонила и попросила прийти. Тетя Римма до 2 часов ночи читала мне сказки, пока я не уснула. Двери у нас закрывались захлопыванием, поэтому о том, что кто-то приходил, родители не догадались. В другой раз мама в последний момент купила в аптеке средство от вшей, когда собиралась ехать за мной на Украину. (В моем детстве всегда говорили «на Украину», поэтому вопреки новым нормам с предлогом «в» я буду с чувством ностальгии писать именно так.) Сроду не бывало у меня в селе вшей! Когда мама приехала, она ахнула: в голове у меня их были стада, табуны! Мне подстригли волосы под карэ и выбрили затылок из-за лишая. Мазали его зеленкой. Щипало, зато чесаться перестало.

Но это все житейские мелочи. Главное, что мамина интуиция подсказывала ей в куда более серьезных вещах.

Однажды на отдыхе (мне было тогда пять лет) мы с маленьким другом отравились в столовой кефиром. Его увезли в реанимацию, а меня родители не отдали. Это была страшная ночь. В лихорадке я спросила: «Мама, а кто эта белая тетя на кресле?» Помню стакан с разведенной марганцовкой и мамин голос: «Катенька, пей, умоляю тебя, пей!» Родители в ванной делали мне клизму, держали мое обмякшее тельце над унитазом, когда меня рвало, сбивали жар, обтирая теплой водой. Вечером следующего дня я уже побежала на танцы. Медсестра из медпункта санатория смотрела на меня, как на привидение. Но осуждать маму перестала. В родительских руках мне было легче бороться.

Мама была на страже не только моего здоровья, но и счастливой судьбы. Так, прислушавшись к внутреннему голосу, мама записала меня на детский конкурс талантов в Доме культуры шахтера – на «Золушку-92». Кстати, если бы не ее чутье, моя сестра не смогла бы поставить мне танец для конкурса. Ужасно это представлять, но ее могло бы и вовсе не быть. Однажды, еще когда мама с сестрой жили в Перми вдвоем, перед сном она попросила Лену лечь вместе, хотя обычно они спали в разных комнатах. В ту ночь со стены в спальне сестры сорвалась книжная полка, которая висела ровно над ее кроватью.

Конкурс я помню плохо. Очень ярким помнится только эпизод, когда я сама понесла со сцены наше «Лебединое озеро» на стол жюри. После презентации у меня хотели забрать поднос с десертом, но я его не отдала со словами: «Мне мама сказала самой отнести». Произнесено это было в микрофон, слышали это все и по-доброму посмеялись. Я помню стол жюри в темноте зрительного зала с настольными лампами для каждого из четырех человек и освещенные ими листы бумаги с записями. Я проворно шла с подносом, ощущая приближение победы. И я победила! Мне вручили оранжевую ленту «Золушка-92», которая до сих пор хранится среди сувениров, и корону. Она, к сожалению, утеряна. Но я помню, какая она была красивая! Из блестящих фиолетовых пайеток на проволочном каркасе. Корону взяла на какой-то утренник моя тетя, мама моей троюродной сестры Риты, та с тех пор и пропала. Эх, грусть-тоска! Жаль, что у моих родителей не было видеокамеры. Видео с конкурса нет, но есть фото, которые я каждый раз с радостью смотрю на слайдах нашего старенького проектора! Это была наша первая с мамой большая победа. Я пощупала большую сцену.

Второе завоевание – это, конечно, Экспериментальная французская школа в Инте. Помню, что я ходила-ходила на подготовку в 9-ю школу, получала свои звездочки под скрепкой на обложке за успехи, и тут вдруг мы идем на собеседование в другую! Была она, в отличие от 9-й, далеко от дома – аж 4 остановки на автобусе номер 3. Другой конец города! Сказочная земля!

На собеседовании я перевыполнила задание. Там надо было только картинку из книги описать, а я взяла да прочла еще и текст с соседней страницы, и пересказала его. Со мной частенько так случалось, что я делала больше, чем требовали обстоятельства. Классе в 7-м, например, надо было написать шуточную балладу о героях сказок, а я написала настоящую – о богатыре, в стихах, на много-много страниц. Фора в трудолюбии повышает конкурентоспособность.

Уметь читать при поступлении в школу было необязательно. А когда учитель поняла, что я за минуту, данную на размышление о поучительном смысле картинки, про себя прочла текст, очень удивилась. Эту картинку я хорошо помню: мальчик постарше протягивает руку малышу в коньках, который упал. Эмоции героев с иллюстрации, когда мне пояснили задание, я тоже описала красочно и многословно настолько, что меня пришлось остановить. И, конечно, в школу меня взяли. Думаю, мама и не сомневалась, что так будет.

Школа в Инте дала мне путевку в жизнь. Образование там было высочайшего уровня: французский с 1-го класса, английский с 3-го, сольфеджио, хор, классическая хореография. Там я начала играть свои первые большие роли в потрясающих новогодних спектаклях и побеждать в своих первых конкурсах чтецов. Мои любимые роли тех лет – Пеппи Длинный чулок и Оксана из «Ночи перед Рождеством», а любимый поэт – Есенин.

Невероятно чудесная у меня была школа, но ее пришлось оставить. Мама вовремя поняла, что надо уезжать из Инты. 90-е мы пережили благополучно, вдали от разгула рэкета и бандитизма, но к 96-му угольная промышленность стала проседать, шахты начали закрываться. Летом 97-го во время отпуска мама нашла себе работу в родной Перми, а мне – новую школу, единственную в городе с углубленным изучением французского языка. Я снова оказалась на собеседовании. Проводили его директор школы Ольга Васильевна Бушуева и завуч по иностранным языкам Лариса Сергеевна Лейбман. Мы поговорили по-французски, и меня безоговорочно приняли. В этой школе мои задатки получили свое дальнейшее развитие.

Мамина интуиция выручала нас много раз. Из полагавшихся мне 8000 долларов за 23 дня съемок в главной роли в фильме «Адам и превращение Евы» я получила только одну тысячу. Деньги шли через моих представителей из фирмы Чернавского, и они посчитали возможным взять себе такой немыслимый процент. Когда мне вручили конверт с моим гонораром, внутри все оборвалось. Мое будущее спокойное и сыто-обутое проживание в Москве было под угрозой. В суд подать по некоторым причинам документального характера я не могла. Но что-то подсказало маме пойти к одному из продюсеров картины. В тот июльский день было солнечно, по Чистым прудам разливался бодрый свет. И хотелось верить, что это добрый знак. Мы сидели в кабинете продюсера. Мама яростно отстаивала мои права, на жалость мы не давили, просто рассказали все как есть и хотели узнать, каким видится выход из положения. Наш визави подтвердил мамины предположения, что судом мы ничего не добьемся. Мы проговорили долго. В какой-то момент он встал, подошел к сейфу, открыл его, достал деньги и положил перед нами на стол 2 тысячи долларов. Я благодарю маму за ее смелость, за то, что не постеснялась пойти и бороться за мое благополучие в, казалось бы, безнадежной ситуации. Это обеспечило мне целых 4 месяца найма жилья. Я отложила деньги до времен, когда мне предстояло уже самостоятельно платить за него. Киностудия сняла мне однокомнатную квартиру с просторной комнатой и большой кухней на срок до окончания работ по производству картины, то есть до сентября 2005-го. С той июльской встречи я вышла с радостным пониманием того, что у меня теперь был люфт для обеспечения финансовой подушки. Мы с мамой сели в японском кафе неподалеку от офиса и отметили неожиданный успех: заказали суши и с облегчением замахнули по 50 граммов саке, как после битвы. Обе захмелели, как будто и не пили никогда.

Мамина интуиция, когда еще не было на горизонте никаких съемок, позволила моим родителям отпустить меня в Москву, преодолевая страх и тревогу, в никуда, в неизвестность и туманность дальнейших перспектив. И это большой родительский подвиг. Они мне доверяли. И в меня верили.

В какой-то момент я перестала пользоваться маминым чутьем. У меня было свое. Думаю, мамина интуиция передалась мне по наследству. Я верила в себя. И в рок. Добрый.

Был сентябрь, суббота. Катя традиционно делала уборку. Из окна солнечным светом так и приманивало тепло осени, еще не вспомнившей, что она – осень. Заниматься уборкой Катя не очень-то любила, а в такую погоду тем более. С гораздо большим удовольствием она бы пошла на дополнительную репетицию в свою театральную студию, по пути греясь на солнышке, но график – есть график. И пусть сам процесс наведения порядка не особо вдохновлял, Кате всегда нравился результат. Порядок – это приятно. И каждый раз собою гордишься, потому что дело сделано. Чтобы скрасить рутину, Катя слушала радио и под ежесубботний хит-парад популярных песен вытирала пыль, пылесосила и мыла полы. Тот день ничем не отличался от предыдущих домашних субботников. Все та же схема: разложить одежду по полкам, грязные – в стирку, снять все с полок, протереть пыль, поставить многочисленные мелочи на место, почистить зеркала, пропылесосить, вымыть полы. И все под музыку.

Когда начиналась какая-то песня из Катиных любимых, дело спорилось и было не так скучно. Рекламные паузы воспринимались как неизбежное зло, но сегодня Катя ждала рекламу, вслушиваясь с возрастающим раз от разу интересом и азартом в любопытное объявление. Бодрый, сулящий золотые горы голос декларировал, как эпиграф к сказке, следующий текст: «1 октября в „Молоте“ состоится концерт легендарной группы „Scorpions“. Стань королевой рока. Прими участие в конкурсе и выступи на концерте. Победительница получит шанс сразиться в финале тура в Минске за роль в новом клипе „Scorpions“». Катя записала телефон для заявок на участие и, после того как наскоро и в нетерпении завершила уборку, сразу набрала номер. На удивление, ответили. Первый раз Катя звонила на радио, за все субботы ни разу ей не пришло в голову передать привет своему 11 «А» или заказать любимую песню. И вот звонит.

В трубке зазвучал живой, реальный голос. К Катиному удивлению, не спросили ни о возрасте, ни о росте. За последнее она особенно переживала. Между строк анонса ей читалось, что объявление обращено скорее к девушкам модельной внешности, поэтому волновалась, что ее срежут еще на стадии отбора. Из-за своего роста она никогда не комплексовала, ей нравилось быть компактной: полностью помещаться ради шутки в большой чемодан, да еще и верхнюю крышку закрыть, или во время игры в прятки легко залезть в антресоли так, что никто и не подумает там искать, или с уютом расположиться на сон, свернувшись калачиком всего на двух сиденьях автобуса во время гастролей, или покупать на аттракционы детский билет вместо взрослого. А еще она думала, что мальчикам легко носить ее на сцене. И так уж и быть, побудет в глазах противоположного пола хрупкой. Многие ее самые любимые актрисы были невысокого роста. Надежде Румянцевой, например, это не помешало стать «Королевой бензоколонки», почему бы и Королеве рока не быть миниатюрной. Но модели – есть модели, хотя и непонятно, что это за стандарт красоты такой и кто его придумал. Зато Катя хорошо танцевала, пусть и не училась этому нигде, кроме как у поп-див из телевизора и на уроках хореографии в школе. А танцы ожидались совсем не школьные.

Все сложилось благополучно, ничего чреватого отказом не спросили. Не было даже предварительного кастинга, просто взяли и зарегистрировали на конкурс, поверив на слово, что танцевать «умеет – не стесняется», и рассказали, куда, когда явиться и что с собой взять. Надо было раздобыть купальник и туфли на шпильках. И подумать о макияже. Хоть Кате и исполнится вот-вот 17 лет, красивого купальника у нее нет. Все очень простенькое, пригодное для дачи и разве что сельского пляжа. В бассейн из-за своей кожной напасти она не ходила: стоит поплавать в хлорированной воде – лицо пятнами покрывается. А если бы ходила, то делала бы это в сплошном костюме, не в раздельном. Исторически сложилось, что взяться в недрах шкафа купальнику, достойному «Scorpions», было неоткуда. А тут уж точно просилось сногсшибательное бикини. Озадачивать родителей неожиданной покупкой Катя не стала.

Катина подруга Полина, коллега по франкофонному театру и, очень яркая, привлекательная девушка, уже учится в универе. Она-то взрослая, у нее наверняка есть красивый купальник. Позвонила, Полина на вопрос о купальнике ответила своим неизменно звенящим, как колокольчик, голосом, что есть подходящий – золотой! То что надо! В реальности он оказался еще лучше, чем по рассказам подруги. С принтом рептилии, сказочный, какой-то нездешний. Оставалась обувь. Купить туфли Катя попросила папу, на что он с энтузиазмом откликнулся. Они объехали кучу магазинов, и вот уже в последнем, почти потеряв надежду найти что-то особенное, они увидели их: туфельки Золушки, которые ни в коем случае не должны потеряться с ноги. Золотисто-бежевые изящные лодочки на высоком каблуке, метающие с витрины призывные искорки, как будто подмигивали, казались очень дорогими. Они и были. Стильные, кожаные, мягкие, очень удобные, одним словом, качественные. В таких танец пройдет на ура. Папа, не моргнув и глазом, сказал: «Они лучшие. Берем!» У него всегда был отменный вкус, и он знал толк в качестве. Папа был первым ценителем лучших маминых платьев, а на домашние тестовые дефиле всегда смотрел с улыбкой доброго и гордого за своих девчонок знатока. И для своей дочери не пожалел денег на самые важные туфли в ее жизни.

Накануне конкурса Катя особо не волновалась, но были приятный мандраж и предвосхищение чего-то грандиозного. Она немного грустила, что выступление не увидит мама. Ее совсем некстати отправили в командировку и лишили Катю поддержки главной специалистки по конкурсам. Но она ведь дочь своей матери, поэтому справится.

Последние штрихи. Запершись в ванной, затаив дыхание и высунув язык, Катя осваивала искусство бритья. Бикини и волосы на ногах, пусть и такие же золотистые, как туфельки, плохо сочетались с ее представлением об эстетике выступления. Проводя по ноге острым мужским станком, которого «лучше для мужчины нет», Катя слишком сильно надавила и срезала на самом видном месте под коленом неожиданно длинную, тонкую, прозрачную, как калька, полоску кожи. М-да, работа, достойная скальпеля искусного пластического хирурга. Крови было столько, будто сняли тесаком целую фасцию. Чертыхаясь и костеря себя за девичью лысоногую прихоть, Катя, как научил папа, промыла рану, подсушила полотенцем и крепко зажала пальцем кровоточащее место, стиснув зубы. Такая маленькая рана, но такая болючая. Ну пусть, как прыщик на носу, будет хорошим знаком. Пусть они все там влюбятся! О происшествии никому не сказала, стыдно было признавать свою бритвенную несостоятельность. Замажем!

Гримерка для участниц располагалась в одном из тренировочных залов дворца спорта «Молот» с зеркалами и станком. Маты убрали, а вдоль казенных глянцевитых стен цвета топленого молока стояли длинные низкие лавки. На них громоздились вещи конкурсанток и их трепетных сопровождающих: одежда, сумки, обувь в пакетах. Стены басовито вибрировали в такт музыке, раздающейся из сердца здания – «Scorpions» разогревались. Все ювелирно замазать, накрасить и причесать Кате помогла старшая коллега из театра с загадочным именем Афра. Вместо гримерного столика она использовала широкий подоконник глубоко посаженного узкого окна. Ей не мешали походные условия, да и после всех гастролей с театром было не привыкать к творчеству на коленке. Между делом она то загадочно улыбалась, будто знала что-то наперед, то беззаботно и расслабленно щебетала и казалась Кате великой повелительницей кистей, помады и судьбы этого вечера. Это придавало уверенности. Макияж получился изумительный. Яркий, но при этом элегантный, дорогой, без тени пошлости. Он делал Катю старше и выразительней, но она оставалась узнаваемой. Волосы до пояса оставили распущенными, только слегка начесали и убрали от лица, скрепив на затылке передние пряди.

Когда конкурсантка переоделась в купальник, Афра загримировала пострадавшую ногу и нанесла на все тело что-то слегка магическое, слегка блестящее. Катя посмотрела в зеркало и очень себе понравилась. Все-таки ее тело выросло именно таким, каким она его себе рисовала в мечтах еще девочкой. Однажды в детстве она лежала на диване и смотрела музыкальный канал. И ей очень понравилась девушка из клипа Владимира Назарова на песню «Ах, карнавал, удивительный мир!». Она была в белом обтягивающем платье, которое подчеркивало красивую грудь, обрисовывало тонкую талию и женственную линию бедра. Катя радовалась мысли, что когда-нибудь у нее тоже будет грудь и она сможет надеть такое же платье. Кто бы знал, что явить фигуру миру придется сразу в купальнике. И фигура не подкачала. С этими мыслями Катя накинула как талисман мамино синее шерстяное пальто и пошла за кулисы.

Они заранее прорепетировали выходы, кто за кем. Кате по жребию достался номер 7. Она не готовила какой-либо специально поставленный танец, решила импровизировать, поэтому не перебирала в голове движения и не боялась что-то забыть. Вскоре вышли музыканты под восторженный гул толпы, встречающей кумиров, и после нескольких минут ликований ведущий объявил о начале конкурса. Ударник грянул что-то очень будоражащее, в кровь хлынул адреналин, каблук правой ноги отстукивал ритм, и хотелось одного: сделать первый шаг на сцену.

Наконец пошла девушка под номером 1, взгляд в темноте кулис выхватывал силуэты и картонные белые кружки с черными цифрами, закрепленные булавками на трусиках купальников. Поле зрения сузилось до траектории, по которой надо было пройти до середины сцены, а потом повернуться на 90 градусов и дойти еще несколько шагов к авансцене, и там исполнить танец. У каждой было 30 секунд. И вот подошла очередь Кати. 3, 2, 1 – пошла! Музыка придавала сил. Подгоняла мягко в спину, как ветер, и вела за руку, как проводник. Каблук правой ноги с каждым шагом словно бойко впечатывался на несколько миллиметров в глубь пола, сохраняя цепкое равновесие, а пол в свою очередь, пружиня, выталкивал его обратно, чтобы снова принять через шаг. Вдох, выдох. Центр. Поворот. Многотысячный зал. Заливающий свет прожекторов. Ударные. Взгляды за спиной. Взгляды в лицо. Стук сердца. Телу было просторно. И свободно. Танец рождался без мук. Катя отдала тело звуку. И оно жило в нем, подхваченное волной. За несколько секунд будто прошла целая жизнь. Сделав финальное па, Катя встала на свое место в глубине сцены, аплодируя танцам выступавших следом участниц. Но она была уверена, что выступила лучше всех. Когда все станцевали свои заветные 30 секунд, каждую участницу по очереди выводили снова на авансцену, ведущий просил зал встречать девушек аплодисментами и шумометром измерял децибелы признания.

Когда на суд голосов и рук вышла Катя, пространство словно распахнулось и взорвалось словами, криками, ревом, частыми хлопками ладоней, одобряющим присвистыванием. Децибелы можно было и не измерять. Катя безоговорочно победила. Когда ей на голову надевали корону, она подумала о том, что где-то там среди трибун сбивает ладоши папа, и наверняка улыбается так широко и душевно, что улыбка подпирает ямочки на щеках, радуется и гордится, и свет его веселых глаз вплетается, добавляя мощи, в лучи слепящих лун прожекторов.

В этот вечер он был ее главным спутником на этой орбите. И где-то там в Москве, в командировке, держала кулачки мама. Катя с восторгом думала о том, как же папе приятно теперь будет слушать концерт и как они будут звонить маме. Катя даже не подозревала, как много уже случилось в будущем благодаря этому дню.

Корону «Королевы», в отличие от короны «Золушки», я сберегла. Она долгое время хранилась на стеклянной полке в серванте в Перми, отражаясь в зеркале задника, потом играла в школьном спектакле как реквизит, бережно переносимая в бархатном футляре, затем переехала со мной в Москву и теперь живет на полке с самыми ценными сувенирами и наградами, щепетильно охраняемая от посягательств кота. Она символ бесстрашия и уверенности в себе, которой мне порой немного не хватает, хотя это и незаметно для окружающих. Иногда я смотрю на нее, чтобы вспомнить, каково это – сделать то, что в твоих силах, не думая ни о чем, кроме настоящего момента, со всей мощностью веры в то, что ты можешь показать лучшее, на что способна, в нужное время и в нужном месте. Когда-нибудь я подарю ее своей дочери. Надеюсь, что у меня будет дочка. Передам ей веру в себя по наследству. И конечно, в придачу чутье, полученное от моей мамы, и подбадривающую улыбку от моего папы.

Кроме короны, от конкурса у меня остались служебный пропуск в «Молот» и газетная вырезка с судьбоносным интервью. Оно было для пермской «Комсомолки», а взял его журналист Герман Колесников. Мы не стали беседовать в день концерта, потому что было суетно и громко, я только сфотографировалась на баннере «Комсомолки», а встречу мы назначили на другое время. Встретиться условились в пермском модельном агентстве Эльвиры Зайцевой. Я пришла вовремя. А Герману надо было побеседовать с кем-то еще в агентстве. Я никуда не торопилась и согласилась подождать.

В тот день там проводил кастинг московский фотограф-скаут Алексей Васильев, известный своим безошибочным чутьем, благодаря которому мир узнал Ольгу Куриленко, Евгению Володину и Наталью Водянову. Я сидела в сторонке, смотрела, как это происходит. По большей части смешные, угловатые, долговязые девчонки, с надеждой и заискиванием во взгляде, позировали Алексею, кто в купальниках, кто в нижнем белье с листами А4 в руках. На них были написаны имена, возраст и параметры. И вот я сижу и смотрю на модельный конвейер, на проекты будущих женщин, красавиц и некрасавиц, посмеиваюсь, оценивая их шансы, сочувствуя и изредка – любуясь. Я думала, рассматривая какую-нибудь худышку: «Миленькая, у тебя ж такой сколиоз, что спина откровенно буквой S, а живот выпирает из-за плохой осанки на фоне худого тела, как у рахита. Надо к доктору идти и спортом заняться, а то потом носить и рожать тяжело будет, да и вообще…» Другая, внешне красивая и ладная, хотя для подиума слишком фигуристая, навевала мне своим пустым взглядом настойчивое ощущение, что ее сюда волоком притащили и она сама не понимает, зачем находится здесь. У кого-то были отчаянно кривые ноги, даже с учетом философии моды – «чем страннее, тем лучше» – слишком. У некоторых девочек при несовершенствах фигуры были интересные живые лица, в которые хотелось вглядываться. Они открыто и без зажимов улыбались, юморили, за них я была спокойна, и без модельного бизнеса проживут отлично. Девушек с идеальным сочетанием красоты лица, фигуры, роста и харизмы, необходимого для звездной и долгой модельной карьеры, я не видела. Непросто же Водянова такая одна.

Я смотрела на происходящее вокруг и чувствовала свое превосходство, потому что мне было совершенно не нужно то, чего хотелось им. Знание приумножает скорбь. Позволю себе поиграть этим широкоизвестным выражением и переиначу – желание приумножает скорбь. В толпе людей, жаждущих чего-то, искренне не желая этого, чувствуешь себя счастливчиком. Вдруг в паузе ко мне подходит Алексей, высокий, статный, черноволосый, с пронзительным всматривающимся в глубину души взглядом, и говорит: «А у вас нет родственницы в Екатеринбурге?» Я почему-то стала вспоминать, какое на мне нижнее белье. И ответила: «У меня дядя родной там живет и двоюродные братья, а родственницы нет».

«Хм, ну очень похожи» – и показал мне фотографию девушки. Я подумала: «Не подкатывает. И правда, похожи. Разрезом глаз».

Разговорились, я рассказала, как тут очутилась. И Леша спросил меня: «Сфотографироваться не хотите?» Я отвечаю: «Зачем? Я ж маленькая». Но собеседник настаивал: «Я бы все-таки сфотографировался».

Я подумала: «А почему нет?» Белье на мне было хорошее, элегантное, не вызывающее, по-хорошему простенькое, черного цвета без кружев, так что не стыдно. Приняла самую модельную позу, на какую была способна, чтобы самой не засмеяться, потому что эти томные глаза и приоткрытые губы казались мне очень смешными. Но поиграть в модель было очень даже любопытно. Алексей сделал фото, подсказывая, куда смотреть, как повернуть голову, насколько сильно опустить или, наоборот, поднять подбородок и прочее. Потом мы еще поболтали, обменялись контактами, после чего как раз подошел Герман. Я убежала давать интервью.

У меня перед глазами стоит директор нашей школы, неповторимая и незабываемая Ольга Васильевна Бушуева с «Комсомолкой» в руках. Мы встретились случайно в коридоре на перемене. Увидев меня, она переменилась в лице и из сосредоточенного преподавателя физики превратилась в фонтан улыбок: несколько минут поздравляла меня с победой, осыпала комплиментами, обнимала и жала руки так жарко, как будто я в космос слетала. Где вы видели директора, который так радовался бы интервью с фото в купальнике ученицы 11 «А» класса? Хрупкая на вид, ростом еще меньше, чем я, при этом сильная женщина, она могла быть жесткой, когда того требовала служба, но и обогреть умела. У нее внутри был как будто моторчик, от которого походка была резвая, с рваными шагами, торопливая, как бусинка, скачущая по полу. Увидеть ее, почти бегущую по школьному коридору, по-спринтерски целеустремленную, и не зарядиться – было невозможно! Ольга Васильевна добавила значимости тому событию. Потом это же сделало время.

28 октября 2002 года организаторы конкурса мне позвонили, чтобы обсудить финал в Минске, и наконец запросили паспортные данные. Я продиктовала. Беспечно говорю: «А у меня завтра день рождения». «Подождите – это вам сколько лет исполняется?» «17», – говорю. «Ой, тогда мы не можем допустить вас до финала». Несовершеннолетним, что логично, путь туда был закрыт. Ну нет, так нет, я не сильно-то расстроилась.

В Минск поехала девушка, занявшая 2-е место. За все минувшие с того события годы я так и не увидела никакого нового клипа «Scorpions». Не зря не расстроилась. Недавно только прочла, что Рудольф Шенкер, оказывается, сошелся с «Королевой рока» из Новосибирска и развелся с женой, с которой прожил около 40 лет. Что ж, у кого какие дивиденды от танцев в купальниках. Меня шашни с известными музыкантами совершенно не интересовали. И плотоядные мужские взгляды не льстили. Да и сами участники группы после концерта, когда нас привели знакомиться, кажется, так устали, что дежурно и очень лениво изображали секс-икон, а сами мечтали, похоже, о ду́ше и думали об утомительном грядущем переезде в следующий город.

У меня есть несколько фотографий с выступления и награждения. Одна, правда, бесследно исчезла. Очень эффектная. С Клаусом Майнэ. Я могу только предположить, что с ней произошло. Взял кто-то из друзей или журналистов, которым мои доверчивые родители предоставляли фотоальбомы только лишь для сканирования? Других возможных причин пропажи не вижу. В любом случае, если она у тебя, дорогой читатель, отсканируй, пожалуйста, и пришли в Директ «Инстаграма». Обещаю, что взамен встретимся в моем любимом кафе. А если нет, не беда, с Клаусом у меня есть другая фотография.

Самое главное, что подарил мне в итоге конкурс, – это встреча с Алексеем Васильевым. У нас никогда не было никаких романтических взаимоотношений, хотя многим, думаю, может напрашиваться на ум именно такой поворот. Нет, Леша был мне учителем, старшим товарищем и другом, но ни одной секунды в жизни я не смотрела на него, как на потенциальный объект влюбленности, хотя мужчина он импозантный и очень интересный. Он меня как женщину тоже, кажется, не воспринимал. Может, свою роль сыграло то, что у нас большая разница в возрасте, и это заложило определенный код восприятия. Меня не привлекали мужчины намного старше меня, да и я уже была влюблена, давно, безнадежно и безответно. А Алеша, наверное, видел во мне рабочий материал. Своеобразная профдеформация. Я никогда не спрашивала мнение Алексея на сей счет, потому что не было ни малейшего повода. Как я это чувствую: физической химии между нами не возникло и никакие эротические флюиды не осложняли наших отношений, которые без доли сарказма можно было бы назвать высокими.

Тогда, в 2002 году, еще ходил фирменный поезд «Кама» и проводники принимали передачи. Алексей передал мне две посылки. В одной были книги: «Бессмертие» Милана Кундеры и сборник Харуки Мураками. Для меня, которая была одной из всего трех человек в классе, прочитавших «Войну и мир» от буквы до буквы, Кундера стал настоящим открытием. Я не читала зарубежную прозу, будучи поглощенной школьной программой, и «Бессмертие» распахнуло передо мной новые горизонты. Я прочла его взахлеб. Мураками меня не так сильно впечатлил, но я понимала, что это тоже сильная литература. Просто Кундера был моим. Очень кинематографичным. Я его читала и видела перед глазами кино с интересным сюжетом и жизненными диалогами.

Вторая посылка: видеокассеты с фильмами «Достучаться до небес» и «Небо над Берлином». Таких фильмов я не смотрела. В моей семье любили классику советского кино: Гайдая, Рязанова, Меньшова. Сколько раз я видела «Девчат», «Иронию судьбы», «Бриллиантовую руку», «Ивана Васильевича…» – не счесть! Прекрасные и понятные каждому картины моего детства и юности. А фильмы, которые прислал Леша, были чем-то совершенно иным, неземным.

С новым пониманием искусства я планомерно оканчивала школу, шла на золотую медаль, продолжала играть в «Коде» и школьном франкофонном театре. Новое звено в цепочку судьбоносных встреч я заполучила во время своего выпускного.

Платье на выпускной Кате сшила мамина портниха из красного шелка. Верхняя часть – корсетная, нижняя – широкая, струящаяся юбка-полусолнце в пол. Фасон они придумывали все вместе. У мамы всегда были самые красивые и оригинальные модели, поэтому шить у ее портнихи – гарантия удачи и неповторимости. Платье от примерки к примерке становилось даже лучше, чем эскиз, хотя чаще всего бывает наоборот. На лямках придумали сделать незаметные тонкие петельки. В них продевалась с каждой стороны красная деталь по форме, как косынка со скругленным концом, чтобы, спадая на верх корсета, сделать на груди красивый отворот. Носить можно было и с ней, и без. Платье вышло сногсшибательное. К нему из той же ткани сшили вечернюю сумочку-мешочек на тесемке. Скорее всего, бесполезную, но красивую деталь. Красота не обязана быть практичной. Верховный распорядитель судеб выпускных к Кате явно благоволил. Она заслужила этот праздник: все экзамены сданы на пять, золотую медаль подтвердила и получать аттестат хотелось в самом прекрасном платье на свете.

Кате не терпелось его надеть и сразить всех наповал. Жаль только, что тот, в кого она давно безнадежно и безответно влюблена, не увидит ее такой красивой, а тот, кто мог бы потеснить объект воздыхания в сердце и точно будет на выпускном, потому что они одноклассники, кажется, давно занят, ведь у него, по слухам, есть девушка. Значит, Катя просто отпразднует. И без взаимной любви ее жизнь полна чудесных событий.

Этот день настал. Теплый и солнечный и потому одобряющий планы выпускников. Значит, будут гулять до рассвета по набережной, не ежась от прохладного ветра с Камы.

Предвкушая торжество, едва сдерживая стук сердца и боясь оставить на шелке платья следы потеющих от волнения ладошек, Катя аккуратно держит руки подальше от ткани, пока едут в машине. Юбку разложила осторожно на заднем сиденье, чтоб в льющееся полотно не прокрался портящий вид залом. И сидит на самом краешке сиденья, дыша вполсилы, будто бы, если вдохнет полной грудью, платье помнется. В парикмахерской из длинных по пояс волос собрали элегантную ракушку. Сделали такой крепкий начес алюминиевой расческой с частыми матовыми зубцами, что страшно подумать, как его расчесывать, но эти все заботы на потом. На груди колье с мелкими камешками цвета граната, на ушах такие же клипсы. Где-то в глубине души, что таить, теплится надежда, а вдруг сегодня она будет не только золотой медалисткой, но и просто красивой девушкой, в которую можно влюбиться вдруг и бесповоротно. В машине едет с родителями, папа за рулем. Он в своем лучшем костюме, а мама рядом на пассажирском, как и полагается по случаю, эффектная и нарядная. Это и их праздник! Довольные, тоже трогательно волнующиеся, тоже в предвкушении. Единство.

Последние метры. Парковка. Ступени школьной лестницы. На них суета и пестрый муравейник: учителя, родители и ученики – в один миг повзрослевшие юноши и девушки. Их одежда и прически делают их старше, а в их позах и жестах проступают наброски будущих мужчин и женщин. Лестница. Когда Катя теперь поднимется по этим ступеням снова… Одна, вторая, третья… А это что, и правда последний раз?

Второй этаж. Школьный коридор. У входа в актовый зал толпятся ребята. И вот она видит знакомую макушку – его! Проходит мимо, пытаясь скрыть свое сосредоточенное внимание. Поравнялись. «Екатерина, вы сегодня фантастически выглядите». О да, он оценил! Уже интересно.

Вручение пронеслось очень быстро. Подошел Катин черед. Хотелось сказать что-то теплое, доброе, запоминающееся, не очень длинное. А Катя была очень словоохотливой, прямо на месте придумала биологическую шутку. «Мама и папа, спасибо за генофонд, ой, вернее, за генотип». Ольга Михайловна, учитель по биологии, хихикнула и с одобрением кивнула.

Вручили аттестаты. Катя шумно радовалась за всех тех, кто шел на золото и серебро и не подвел сам себя на экзаменах. За всех радовалась. Кто-то наконец отмучился и вздохнул с облегчением. Кто-то положил на учебу годы, а кто-то на учебу просто положил. И кто из них был прав – покажет время. Сегодня же все счастливы. После всего они разошлись по классам к своим классным руководителям. Повспоминали, всплакнули. Еще одноклассники, но каждый уже немного особняком. Общие планы становились обособленными. Но впереди было, по крайней мере, одно общее действо – банкет, самая занятная часть выпускного со всеми втекающими напитками и вытекающими последствиями.

Рядом со школой завод, в столовой которого и организовали банкет. Идут туда. Теплый день перекатился в нежный вечер. Густой воздух наполнен июньскими запахами, и его можно потрогать, как теплый мякиш сдобной булочки. Катя не может налюбоваться своим платьем. Оно развевается от легкого ветерка, ласково обнимая каждый ее шаг. И отражает родной цвету своего шелка закатный свет. Вдруг кто-то дергает корсет сзади, вырывая из блаженных мыслей Катю и… собачку из молнии. Одноклассница Ксюша решила пошутить, расстегнуть на ходу платье со спины. Именно от Ксюши Катя такого не ожидала, на нее это было совсем не похоже, они ведь дружили. И вообще ни от кого не ожидала. Самой Кате в голову не пришло бы рискнуть чьим-то нарядом, а тем более репутацией. Ведь если бы платье удалось расстегнуть, как было задумано, ребята, идущие сзади, увидели бы ее нижнее белье. Ксюша сунула Кате в руку собачку, нервно и смущенно хохотнула, бросила игольчатое «извини» и скорым шагом ушла вперед. Молния разошлась. Сзади раздался задорный голос: «А ты знаешь, что я конструктор одежды по первому образованию?» Мама Катиного одноклассника, с которым они учились до 9-го класса и написали вместе не один реферат – тетя Люда – подошла, сняла с пояса тонкий шелковый шнурок, на котором висела вышитая бисером сумочка, и мигом сообразила вырез на спине, ловко подвернув края ткани с растерзанной молнией внутрь и плотно обмотав талию повыше свободными концами шнурка. А Катя думала, что эта сумочка – бесполезный аксессуар. Не было бы сумочки – не было бы шнурка! Мамина портниха – молодец. Кате хотелось быть в этом платье как можно дольше и пригласить того, кто был давно и безнадежно занят, невзначай на танец, чтобы он положил свою ладонь на плотную ткань шелка и подумал, что нет в мире лучше талии и крепче спины, чем у Кати. Но что поделать. Плод теть-людиной находчивости не выдержит танца. Придется переодеться. А у Кати был с собой второй наряд – топ и брюки для более активной части вечера. Когда дошли до столовой, она сменила образ.

Тот самый на Катю внимания больше не обращал. Один восхищенный взгляд, один галантный комплимент перед входом в актовый зал, и довольно. Зато Катя была нужна другу Сашке, с которым они прошли путь от яростного противостояния до дружбы. Он во время выпускного трогательно и наскоро перепил замаскированной под «Буратино» водки, и было ему отчаянно плохо, а Катя, как друг, спасала. Она принесла в уборную теплую минералку, выпустила оттуда газ и отпаивала Сашку, потом заставила выплеснуть контрабандное пойло из недр юношеского и неопытного тела в, слава небесам, хорошо очищенный фаянс мужского туалета. Если бы у Сашки были длинные волосы, она бы и их бережно подержала. Чувствуя себя завзятым наркологом, Катя вышла с посвежевшим, просветлевшим и уже не шатающимся Сашкой из туалета, взяла с него обещание больше не пить, помыла руки и направилась на улицу.

Курение дело нехорошее и нездоровое, но сколько отношений так бы и не завязались, если б не фраза: «У тебя есть сигарета?» Тот, кто был давно и безнадежно занят, курил. Поэтому, не обнаружив объект своего девичьего интереса в зале, Катя вышла на улицу, надеясь найти его на углу здания в раскидистых полукустах-полудеревьях среди заговорщически скрывающихся юных курильщиков. Он был не там. Он был рядом. Сидел на ограждении клумбы, не скрываясь и не стесняясь, медленно курил и смотрел на небо. Его извечных спутниц-подружек почему-то рядом не было. Какая удача. Закатанные под три четверти рукава белой выпускной рубашки открывали его красивые, длинные и мускулистые руки. Катя снова подумала о танце, о его ладони на талии и о его губах. «У тебя есть сигарета?» «Нет, но можем на двоих», – сказал он в своей медлительной и немного высокомерной, интригующей манере. Катя кокетливо взяла повод так необходимого ей общения между пальцев, неохотно, но не подавая виду, сделала маленькую затяжку, думая, как же повернуть разговор из формального русла в личное. Они перекинулись парой фраз, отводя взгляды. И вдруг он посмотрел ей прямо в глаза, взял за талию, притянул к себе и поцеловал. Сигарета, как выполнившая свой единственный долг, была наскоро выброшена. Катя прижалась к нему, обвила шею руками, погружая пальца в волосы на затылке. Сам он казался таким жестким, но волосы были упоительно мягкими. Ей хотелось, чтобы это длилось вечность. Ее радовало, что к кому-то еще она может испытывать это трепетное чувство желания быть близко, кроме того, в кого была давно, безнадежно и безответно влюблена.

Сладкий миг был недолог. Он отстранился и почему-то попросил вернуться в зал поодиночке. Наверное, слухи неспроста, похоже, у него и правда есть девушка. А Катя так, минутная слабость. Убедив себя, что это только начало, Катя вернулась к друзьям. И, заведенная разлившимся по всему телу возбуждением, стала безудержно танцевать. Спасибо тянущимся, облегающим брюкам и удобным туфлям, ей было легко и свободно. В паузе между танцами Катя стала замечать, что ведущий выпускного очень внимательно на нее смотрит. Что-то в его взгляде напомнило ей Васильева. Внешне они были совсем не похожи. Леша – взрослый мужчина, высокий, широкоплечий, весь монументальный, черноволосый, с вихром мягких кудрей на лбу, с характерным разрезом карих глаз и пухлыми, четко очерченными губами. А этот – стройный, среднего роста, с аккуратно уложенными русыми волосами, круглыми серыми глазами и мягкой линией рта. Но у них обоих в зрачках была целая исследовательская лаборатория.

Ведущий долго сканировал Катю, как бы примеряясь, но не прицениваясь с вожделением. Что такое оценивающий мужской взгляд, Катя знала. А смотрящие на нее сейчас глаза были глубже и чище. В какой-то момент молодой человек, отколов очередную классную шутку и запустив новую композицию, таки прекратил свой дистанционный рентген, чтобы подойти изучать уже вплотную.

– Вы очень здорово танцуете. Александр! – протянул по-деловому руку ведущий.

– Спасибо. Очень приятно. Катя.

– Вам когда 18?

– В октябре, – удивленно ответила она.

– А куда учиться пойдете?

– На юрфак.

– Хм, неожиданно.

– Я в театре-студии занимаюсь. Буду продолжать. Юрфак не помешает.

– Ах вот оно что! Тогда понятно. А не хотите в ночном клубе танцевать, когда 18 исполнится? Хорошая надбавка к стипендии. Могу устроить.

– Стриптиз, что ли?

– Нет! Что вы? Я бы этого вам не посмел предложить! Батарейкой!

– Это что значит?

– В ночном клубе девчонки в красивых костюмах работают, скажем так, как танцподдержка. На сцене или на высоких тумбах посреди зала танцуют, заводят толпу. 15 минут танцуешь. 15 минут отдыхаешь. Так 3 блока. До места с охраной, до гримерки тоже. Безопасность гарантирую.

– Это можно.

– Тогда давайте обменяемся телефонами. Но, если вы не против, я позвоню раньше октября. Я был бы рад с вами пообщаться.

Катя согласилась. Может, он и пускал пыль в глаза, но молодой человек ей понравился вежливостью и тактичностью, уважительностью тона. И вел выпускной он здорово, энергично и искренне, деликатно самим собой любуясь. Интересный парень и веселый. Хотя что-то за этим скрывалось. Огонь в его глазах был, но будто он горел через силу, как бывает, когда дуют на угли и черно-белое под потоком воздуха становится оранжевым, а остается таким ярким ненадолго. А ведь от этого рано или поздно у раздувающего огонь закружится голова…

Выпускной отгремел. Позабыв о новом знакомстве, Катя продолжила догонялки. Неполным составом 11 «А» пошел гулять до рассвета. Катя старалась все время быть ближе к тому самому, а он держался отстраненно. Но, когда первый день совсем уже не школьной жизни вовсю заявил о себе, смыв с холста акварельную рассветную дымку, и его краски начали набирать контраст, он даже положил ей голову на колени во время привала на скамейках набережной.

Все кончается, и утро после выпускного неминуемо становилось обычным неромантичным днем. Загремели трамваи, зацокали электрическими разрядами троллейбусы, люди побежали по тротуарам на работу, юрко, как ручейки. Настала пора расходиться. Он провожать не вызвался, и Катя поехала домой одна, бодрость сдала позиции сонливости и опустошенности. Она ложилась спать с ощущением совершившегося получуда, наполовину оправдавшейся надежды, а такое всегда оставляет осадок разочарования. Катя бросила взгляд на платье, виновато выглядывавшее краешком подола из шкафа. Оно сделало все, что было в его силах, и по-прежнему безумно ей нравилось. А праздник все же случился. Пусть эта ночь не добавила в ее жизнь любви, она не могла отнять ни ее успехов, ни блестящих перспектив. Впереди были экзамены в университет. А еще Катя решила, что точно пойдет танцевать.

10-й и 11-й класс были для меня временем жизни на пределе возможностей. Я занималась в театре-студии «Код» 4 раза в неделю, ездила на театральные фестивали, играла в школьном франкофонном театре, пела в школьных мюзиклах и, конечно, училась. Первое полугодие 10-го класса я окончила без особых академических сложностей на все пятерки, поэтому мне в школе обозначили задачу: продолжать в том же духе! Я официально пошла на золотую медаль.

Я с большой любовью вспоминаю моих учителей. Не было из них ни одного человека, кого бы я терпеть не могла. Кого-то я побаивалась вместе с его предметом. Но сильных негативных чувств не испытывала ни к кому. И это заслуга учителей моей школы номер 22. Нас, учеников, уважали, нас не унижали, к нам были справедливы. Мои учителя французского – Наталья Викторовна Яхлакова, Ирина Евгеньевна Зубкова и Алла Валерьевна Червонных – пример людей, страстно увлеченных профессией. Они создали наш франкофонный театр, придумывали спектакли, режиссировали их, создавали вокруг себя прекрасное, заражали нас своими идеями, ездили с нами на фестивали, и мы были очень дружны. Это педагоги в самом высоком смысле слова. Я часто мысленно благодарю их за то счастье общения и за ту страсть к языку, которые во мне живут. Я очень благодарна моей учительнице по русскому языку и литературе Алевтине Георгиевне Капочкиной, которая преподавала мне в старших классах, когда мы уже распределились по профилям и я перешла в языковой класс. Она научила меня любить слово, знать его силу, быть к нему внимательной. С момента нашего знакомства я всегда читаю книги с карандашом в руках и подчеркиваю восхищающие меня фразы, я испытываю наслаждение от понимания, как сложен, точен и богат русский язык. И иногда печалюсь, что за всю жизнь, даже если только и делать, что читать, невозможно успеть прочесть все хорошие книги. Каждый раз, приезжая в Пермь, я лечу к Алевтине Георгиевне в гости с цветами. Моя учительница по английскому Татьяна Валерьевна Дурбажева уделила мне очень много внимания. Она разработала для меня индивидуальную программу, потому что, когда я переехала, мои одноклассники еще не начали изучать английский, а я учила его в Инте с 3-го класса. Я занималась по интересным учебникам и с подачи учителя ходила на олимпиады.

Кого ни вспомни из нашей школы, это были добрые, интересные люди, мастера своего дела. С учителями мне повезло что тут в Перми, что в Инте. Кстати, с моими родными интинцами мы пересекались на франкофонных фестивалях, куда съезжались представители самых сильных школ с изучением французского в России.

Училась я с удовольствием. Сложности заключались не в учебе как таковой, кроме физики и алгебры. Все давалось мне относительно легко, дело было лишь во времени, мне его не хватало на простой отдых и «ничегонеделание». У меня начались проблемы со сном. Сделав вечером после репетиций уроки, я ложилась спать довольная, но вымотанная и подолгу не могла уснуть. Сколько месяцев это продолжалось, точно не скажу. В моменты бессонницы я сильно нервничала, считая, сколько времени осталось до подъема в школу. Любой шорох на кухне сквозь дремоту ужасно меня злил и порой приводил в бешенство. А иногда бывало даже страшно.

На грани вожделенного глубокого засыпания у меня начинался «вертолет». Мне казалось, что меня тянет куда-то в бездну, в глубь кровати, при этом, как ни старалась, я не могла открыть глаза или произнести что-то членораздельное, оставалось беспомощно мычать, но, видимо, это было настолько тихо, что никто из родителей не приходил ко мне на помощь и не мог выдернуть из этого жутковатого состояния. Насколько помню, я не обсуждала с ними активно мою проблему, я только иногда приходила на кухню злая, не в силах провалиться в сон, и высказывала маме претензию, что она шумит. Невозможно стало и дальше бездействовать, когда у меня случилась первая галлюцинация. Я пыталась уснуть, и мне уже казалось, что я вот-вот усну, но начался ненавистный «вертолет», челюсти сковало, что-то тяжелое вдавливало плечи и грудь в матрас. Я силилась открыть рот и позвать на помощь, но тщетно. И вдруг мне показалось, что кто-то сдернул с меня одеяло и толкнул с кровати. И я лежу на ковре, смотрю под кровать и вижу там… себя! Стало совершенно очевидно, что ситуация зашла слишком далеко. Я поговорила с директором школы Ольгой Васильевной, и меня перевели на индивидуальный план обучения со свободным посещением. Я должна была ходить на уроки только по тем предметам, по которым предстоял аттестационный экзамен (русский, литература, математика) и тем, что труднее давались, по моему усмотрению (физику и химию я посещала исправно). По остальным дисциплинам я отчитывалась в индивидуальном порядке, сдавала плановые работы и являлась на контрольные. В 10-м классе я сдала почти все аспекты DALF (диплома по углубленному знанию французского). Не дотянула только на изложении, маловато знала синонимов. Мне неполный DALF засчитали как итоговую оценку, но уроки французского я любила и старалась все же поменьше их пропускать. И не зря! Однажды много лет спустя он очень пригодился мне, когда я выступила на одной сцене с Пьером Ришаром на кинофестивале и брала интервью у Кристофера Ламберта вместо приболевшей журналистки, и пригодился бы еще больше, если бы я все же снялась в проекте для французской кинокомпании, который закрыли из-за пандемии. Но то ли еще будет! Такому языку нельзя оставаться без практики!

Моя схема позволила мне 2–3 дня в неделю приходить ко 2-му, а то и 3-му уроку и раньше уходить из школы. Оставалось время на домашние задания до «Кода». Стало больше времени на отдых. Я начала элементарно высыпаться, и сон нормализовался.

В «Код» меня привел мой одноклассник, тот самый Сашка Воробей, которого я потом спасала на выпускном от градусов. Когда я только переехала в Пермь к началу второго полугодия 6-го класса в январе 1998 года, мы были с Сашей на ножах. Мои лидерские амбиции ему пришлись не по душе. Он рисовал на доске чум, затем меня внутри и подписывал «чукча». На уроках по биологии я была каждым животным со страниц учебника. Особенно ему нравилось обзывать меня свиноматкой. Я какое-то время ерепенилась в ответ, а потом мама научила меня соглашаться и сводить все к шутке. Вот Саша поворачивался ко мне на уроке, ехидно улыбался, тыкал в учебник и говорил: «Катька, ты свиноматка». А я ему: «Ой, Саша, как приятно, свиньи такие милые». Он мне: «Инфузория туфелька ты». А я ему: «Какая радость. Я ведь очень люблю туфельки». Интерес к обзывательствам у Саши пропал быстро. А в начале 7-го класса он вообще начал со мной дружить и в качестве перемирия позвал поступать вместе в театральную студию во «Дворце пионеров». Мы пришли в дни набора. Прочли стихи с недавнего конкурса чтецов. Нас обоих взяли. Как призналась годы спустя мой мастер Марина Андреевна Оленева, Сашу взяли, потому что он мальчик, а меня – за компанию. Так и потекли наши учебно-творческие будни.

После уроков мы шли к Саше домой, обедали, делали домашние задания, потом отправлялись в «Код» на сценическую речь, сцендвижение или актерское мастерство. Вскоре начали ставить «Сказки Пушкина». Мне дали роль Царевны Лебедя, а Саше – корабельщика. Такой расклад ему показался скучноват, и он довольно скоро бросил, а я осталась, так как мне очень нравилось заниматься. Но уроки уроками, а какие юные годы без первой любви! У меня был повод лететь в театр, как на крыльях – отчаянная, поглотившая меня целиком и полностью, безоглядная, мучительная юношеская влюбленность. Тот, в кого я была безнадежно и безответно влюблена со своих 13, был на целых 6 лет старше. В таком возрасте – это пропасть. К тому же я позже остальных начала превращаться в девушку и в то время больше напоминала цыпленка, нежели женщину. Мое тело отставало от сознания. А он был недосягаемой мечтой.

Я увидела его один раз в спектакле и втрескалась по уши. Голос. От него шли мурашки по всему телу. Я совсем его не знала, ведь он занимался в старшей группе, учился уже в институте, и мы почти не общались, пока меня не взяли в 15 лет в основной состав театра. Там мы уже играли вместе, и я просто сходила с ума от слепого обожания. Не дышала, когда на праздниках приглашал танцевать. Тянула время, стараясь уходить из театра одновременно с ним, чтоб невзначай догнать на улице и пройтись вместе до автобусной остановки. Писала в его честь стихи, которые давала читать своей лучшей подружке Ире.

Мы занимались в студии вместе, и она тоже была влюблена в молодого человека старше себя, но смогла набраться смелости во всем ему признаться, в отличие от меня. Сказала что-то вроде: «Если я тебе нравлюсь, давай будем вместе, невзирая на возраст, если нет – хватит себя двусмысленно вести, и я пошла». Потом они еще много лет были парой. Я восхищалась ее поступком и радовалась, что их чувства оказались взаимными. А я бегала на поводке, то подтянут, то отпустят… Мой объект любви давал мне поводы надеяться, или я сама пыталась видеть их во всем. Но первый поцелуй – точно не плод моего воображения. Я и до того целовалась с мальчиками: в бутылочку играли или я поддавалась секундному порыву, пытаясь перебить засевшее в сердце безответное чувство, или сдавалась перед ухаживаниям, которые льстили и позволяли себя чувствовать привлекательной юной девушкой. Но только тот поцелуй именно с ним я считаю своим первым поцелуем любви. В конце театрального сезона перед моим долгим отъездом на лето у поезда… От счастья из-под ног уходила земля. И мне, тогда 15-летней, казалось, что за лето я еще повзрослею, а осенью мне вообще 16 стукнет, и он перестанет бояться быть со мной.

Мне, конечно, хотелось серьезных отношений. И чтобы он стал моим первым мужчиной. В своих наивных мечтах, отнекиваясь от всех его отрицательных черт, я рисовала себе наше счастливое будущее: пара из двух ведущих артистов театра, совместное творчество и жизнь. И прочее, и прочее… Но каково это может быть, я так и не познала. Осенью, когда мы встретились на сборе труппы, он вел себя так, будто ничего и не было. Я вместе со своей надеждой рухнула с облака иллюзий на каменистую землю реальности. Однако я была стойкая – нас бьют, а мы летаем. Меня хватило в целом на 6 лет этой странной, легкомысленной и порой очень жестокой игры, которая закончилась, лишь когда я переехала в Москву. С глаз долой из сердца вон. Спасибо танцам.

29 октября 2003 года мне исполнилось 18 лет. И я пошла работать в пермский ночной клуб «Space Jam». Как и обещал, меня туда устроил Александр – ведущий с выпускного. Летом после школы у нас даже наметился легкий роман двух творческих, увлеченных людей, но все же мои чувства к моему давнему объекту обожания были слишком сильны, и перейти определенную черту я не смогла. Это не помешало нам с Александром дружить и общаться еще много лет, обсуждая планы, дела и зазноб, пока жизнь без каких бы то ни было разногласий не развела нас молчаливо по отдельным дорогам. У Саши жизнь – настоящая детективная драма: когда рухнул его бизнес, который он строил с юности, выбираясь из бедности, ему пришлось залечь на дно, скрываясь от кредиторов под чужим именем в другом городе, сменить номер телефона и оборвать все связи, чтобы не навредить близким. Даже его мама не знала, где он. Однажды пару лет назад Саша наконец дал о себе знать, хотя я уже и не надеялась и думала с горечью, что его убили. Он собрал свою жизнь по кусочкам заново и осуществил свою мечту – окончил музыкальную школу по классу сольного пения. Женился. У него родился долгожданный сын. Я рада, что у него все хорошо. И я всегда буду Саше благодарна за то, что он вселил недюжинную веру в девочку с очередного выпускного.

Я начала танцевать и зарабатывать собственные деньги. Было не так уж и тяжело. Я работала по пятницам и субботам примерно с часа ночи до трех. Получала 700–800 рублей за смену. Никто не приставал, как мне и было обещано Александром. Уезжала домой обычно на такси. За все время моих поездок домой с работы произошел только один эксцесс. Но тогда меня вез домой не таксист, а молодой человек, сосед по району, который вызвался меня подвезти. Ранним утром на Комсомольской площади машину повело в огромной луже, оставшейся после обильного ночного дождя. Он превысил скорость, и поэтому юз оказался роковым. Мы влетели на клумбу и перевернулись. Но я была пристегнута. В критический момент собралась с силами, поставила руки и ноги в распорку, и просто ждала, сжав губы, чтобы не прикусить язык и не клацнуть зубами, когда машина, совершив пируэт, ляжет на крышу. Потом быстро выбралась. Ноги дрожали, на мне не было ни одной царапины, но спина у меня болела несколько дней. Видимо, случилась компрессия. Хорошо, что быстро приехало ГАИ, нас увезли в участок, я дала показания и поспешила домой. Родители еще спали, когда я добралась, поэтому об этом случае они узнают из этой книги вместе с вами. Я не хотела их волновать. Мне даже удалось выкрутиться, когда днем, пока я отсыпалась, горе-гонщик приехал за своей курткой, которую накинул мне на плечи около участка, а я впопыхах в ней убежала домой. У того парня со мной ничего не вышло. Но не из-за аварии. Мы еще пересекались пару раз, и он имел глупость заявить, что я все равно с ним рано или поздно пересплю. Какая самоуверенность. Или переклинило а-ля: «Авария на-а-с связала, тайною на-а-ашей стала». Больше мы, вестимо, не виделись. Годы спустя, когда он уже стал взрослым мужчиной, то нашел меня в соцсетях и попросил извинения за свое молодецкое бахвальство. Я, улыбнувшись, конечно же, отпустила ему грехи.

К концу первого курса я подкопила денег и собралась в свою первую поездку за границу – в Турцию. Путевку мы с родителями купили пополам. Чтобы вышло дешевле, мамина подруга свела меня с двумя девушками из Москвы и сделала нам тур с одним номером на троих. Ладили мы с девчонками неплохо, хотя и были очень разными, но не подружились так, чтобы навсегда. Контакты потеряны. Но, может, после выхода книги мы снова найдемся. Интересно, как у них сложилась жизнь. Когда я прилетела из Турции в Москву, у меня не было обратного билета на поезд в Пермь. Я совершенно не помню, почему так вышло, ведь на меня это было совсем не похоже: я – и без обратного билета! Я приехала в кассы Ярославского вокзала, а на ближайшие дни только купе, это слишком дорого. Я взяла билет в плацкарт на поезд отправлением через 4 дня, и на это время меня приютил Алексей Васильев. У него дома был и без меня шалман из моделей и их мамок-нянек, но он не отказал в помощи.

Квартира Леши, сколько помню, всегда являла собой транзитный пункт для восходящих звезд подиума. Он находил девушек по время скаутинга в регионах. Я видела не раз, как это происходит. Бывало, идем, например, в Феодосии по улице, и Леша вдруг: «О, смотри, кажется, модель!» Я говорю: «Где?» А он указывает пальцем на высокую девушку метрах в 100 от нас. Глаз – алмаз. Подходим ближе. И если вблизи объект был так же хорош, как издалека, Леша шел в наступление. Он аккуратно представлялся. Если девушка была с мамой, прежде всего налаживал контакт с ней. Рассказывал, кто он такой и чем занимается. Показывал портфолио и фото моделей, которых уже отправил в Париж, Милан или Шанхай… Фотографировал девушку прямо на улице и оставлял свою визитку. Я иногда ему поддакивала и убеждала находку, что он не проходимец, не извращенец, не маньяк. Наверное, я выглядела в глазах девушек, как мини-сутенер, но старалась вести себя как респектабельный агент. Фотографии Леша отправлял в агентство, некоторые кандидатуры руководство одобряло, приглашало на кастинги в Москву, а когда везло, напрямую на работу за границу. И многие из девушек жили по несколько дней перед отъездом в Лешиной квартире. Короче, набита она была юными моделями с большим будущим и без такового, а также картинами, книгами и шерстью кота по имени Ларсик, названного так в честь любимого Лешиного режиссера – Ларса фон Триера. Свои 4 дня в ожидании плацкарта я тоже прожила там. Благо много места я не занимаю.

В тот же день, когда я ни с чем вернулась из касс, Леша пригласил меня сходить за компанию на кастинг в модельное агентство. Но не участвовать, конечно, мне рост, ясное дело, не позволял, а полюбопытствовать, как все это происходит в Москве. Вот мы идем: выводок юных моделей впереди, Леша во главе процессии, я семеню замыкающей. Приходим в агентство, и я сажусь в коридоре, чтобы глазеть. Все почти так же, как было в Перми, но девушки красивее. Оно и понятно – избранные. Томные с отстраненными лицами или, наоборот, смешливые, по-юношески суетливые, кто со страхом, кто в предвкушении, а кто по-прежнему «на расслабоне». В какой-то момент в холл вышел высокий, статный, симпатичный и очень ухоженный мужчина и голосом степенного властителя быстро и деловито спросил, прямо как на тендере: «Кто тут профессионально танцует? Рост не важен. Работа на выставке одежды». Внутри меня что-то щелкнуло, сознание азартно вычеркнуло из услышанного слово «профессионально», пространство вдруг заиграло новыми красками, воздух сгустился, наполнил мои легкие решимостью, и я, не медля ни секунды, подняла руку, как в школе, и выпалила на выдохе: «Я!» Меня даже не попросили показать, как я танцую. Взяли на работу на 4 дня! Со ставкой 50 долларов в день. Космос!

Стенд польской молодежной одежды «House» располагался в одном из корнеров «Крокуса Экспо» и представлял собой имитацию магазинчика с широким красным прилавком, напоминающим барную стойку. Там я и зажигала. В один из дней мой работодатель, как позже выяснилось, директор агентства, пришел с супервизией. И очень меня хвалил. Шутил: «Вот кому надо было платить сотню!» Модели, которые не танцевали, получали именно столько. Почему высоким платили больше, мне было невдомек. Но я не завидовала, а безоглядно радовалась тому, что у меня есть.

После работы директор расспросил, откуда я и чем занимаюсь, какие у меня планы на жизнь, и предложил заключить контракт, чтобы под покровительством агентства сходить на кастинг на «Фабрику звезд». Я как раз успевала перед отъездом туда заскочить и, конечно, согласилась. Помню, у Останкино тянулась длиннющая очередь, немыслимо огромная, такого я прежде не видала. А нашу группку провели мимо нее через особый вход к определенному времени. В тот год «Фабрику звезд» набирала Алла Борисовна Пугачева. В жюри точно был Юрий Аксюта, остальных я не помню. Они, как и судьи конкурса из моего детства, сидели в полутьме за столом, только не улыбались и лица их были подчеркнуты холодны и непроницаемы. Первый тур – танцевальный – я прошла, а вокальный нет. Может, дело в репертуаре, ведь я сдуру выбрала песню «Hello» группы «Evanescence», а может, я и правда плохо тогда пела. Результат был таков: буквально после трех спетых нот меня остановили и Алла Борисовна сказала: «Спасибо». По ее голосу стало сразу ясно, что это «до свидания». Я не расстроилась. Все, что было в моих силах, я сделала, поэтому поехала домой.

Я и так была счастлива, ведь со мной случилось настоящее приключение, я нежданно-негаданно заработала целых 200 долларов, и нам еще оставили одежду, в которой работали, несколько комплектов. Это обеспечило меня модными и необычными нарядами на год вперед. А бренд из корнера по соседству подарил в знак симпатии крутые купальники, которые я до сих пор ношу! Я познакомилась за то лето с разными интересными людьми. Это настоящее богатство! Но самым важным было то, что я попробовала свои силы в Москве и убедилась в том, что я не из тех, кто стушуется в критический момент.

Шел август. На вокзал меня провожал Леша, мы стояли в тамбуре вагона и говорили о будущем. Я рассказала про контракт. Леша отнесся к этому скептически, попросил быть осторожной и все предложения агентства предварительно обсуждать с ним. Я пообещала быть начеку. На том и простились. Поезд тронулся.

Я вернулась домой. Вскоре начался новый учебный год, а в конце сентября мне позвонили из агентства. Директор настаивал на том, что мне надо переехать в Москву, перевестись учиться в столицу на юрфак в столицу или вообще поступать в творческий вуз. Сказал, что устроит мне просмотры в лучшие ночные клубы, чтобы я могла зарабатывать на жизнь, будет приглашать на кастинги для фотокаталагов, где рост не важен, а жить пристроит в модельную квартиру с 2–3 другими девчонками. А я взяла, да и собралась. Родителей поставила буквально перед фактом. Они, спасибо им, подавили первую реакцию тревоги и согласились, что стоит попробовать, но с условием, что я не брошу учебу. Я и не думала совершить такую глупость. За школьные годы я филигранно научилась сидеть одновременно на 3, а то и 4 стульях без потери качества. К слову, я окончила юрфак на заочном отделении в 2009-м. В кино перед вами выступает специалист по гражданскому праву. Из университета у меня много классных друзей и знакомых, и сложно представить, что, если б я сразу поступила на актерский, этих удивительных людей в моей жизни не было бы.

В 2004-м же в Перми меня ничего не держало. Ни любовь, ни театр. Моя первая любовь неумолимо погибала, отцветало мое многолетнее растение, забыв плодоносить, и тщетные увядшие лепестки чувств растрепал ветер неминуемого разочарования. Я повзрослела, приосанилась и растоптала свои розовые очки. От своего возлюбленного я всегда слышала одно и то же объяснение: «Ты прекрасна, но я не хочу сломать тебе жизнь». А в день моего совершеннолетия он недвусмысленно дал мне понять, что не имеет дел с девственницами. Тогда, пожалуй, я и поставила на своих мечтах о нем жирный крест. Тот одноклассник с выпускного, кандидат в кандидаты на любовь, с которым мы, кстати, поступили на один факультет, меня по большей части игнорировал, на лекциях постоянно лежал на плече у какой-то блондинки с параллельного потока. Все, что было на выпускном – остается на выпускном, прямо как в Вегасе. А другой парень с юрфака постарше на год, в которого я влюбилась на первом курсе, меня некрасиво бросил еще на стадии флирта, закрутил роман с моей однокурсницей. Короче, с мужчинами мне катастрофически не везло. И вышло, что оно и к лучшему. Без привязанностей легче сделать шаг в неопределенность. Что до театра, то со многих ролей меня сняли. Марина Андреевна тогда считала, что для актрисы я слишком ровная и благополучная, юношеское обаяние ушло, а глубины еще не набрала и вообще у меня нет серьезных перспектив.

Я предупредила Лешу о своих планах. На юрфаке оформила свободное посещение. В начале октября 2004-го я резко снялась с якоря, и мы с мамой повезли китайские сумки в Москву. На вокзале я случайно встретила коллегу из театра – Эллу. Она окинула удивленным взглядом мой скарб, расспросила, куда я уезжаю, и я поделилась. Элла за меня порадовалась, сказала теплые слова и сердечно пожелала удачи. Меня это тронуло, потому что вне репетиций мы не общались, мне казалось, что мы совсем друг друга не знаем. Время погодя она приехала в гости в Москву к нашей общей приятельнице, мы увиделись и вдруг крепко подружились. Когда я приезжаю в Пермь, мы непременно видимся, также Элла иногда приезжает ко мне в гости в Москву. Мне важна и ценна ее поддержка. Друзья – это необходимый элемент счастья. И порой дружба проклевывается неожиданно. Нужно только лелеять ростки, доверяя пробившемуся на свет дружескому чувству.

Я не помню, о чем мы с мамой говорили в поезде по пути в Москву. Эх, память такая штука, надо записывать все, особенно то, что, как тебе кажется, точно никогда не забудешь. Волновались ли мы, строили ли планы… Не помню. Но вот что было по прибытии – помню прекрасно, такое не забывается. Прибываем на Ярославский вокзал, выходим на перрон, где нас встречают Леша Васильев и директор модельного агентства, которого, конечно, я известила о приезде. Он-то мне и говорит: «Катя, а где ты будешь жить?» На лбу моей мамы, помимо полезших на него глаз, был еще написанный неровным почерком вопрос: «Это я вас хотела спросить!» Я тоже, мягко говоря, удивилась. За словом в карман не полезла: «А как же модельная квартира?»

– Ой, да мы не успели ее сформировать. Надо кое-кого переселить. Дня через 3–4 будет готова. Леша, Катя поживет у тебя денька три?

Леша и в этот раз не отказал. Интересно, если б он сразу знал, что три дня выльются в 8 месяцев, согласился бы? Дело в том, что ни в какую модельную квартиру меня так и не поселили, кастингов от агентства тоже почти не было, да и на тех, куда я попадала, я молилась, чтобы меня не взяли. Белье да глупая реклама.

Потом агентство и вовсе утратило ко мне интерес вместе с его директором, на подмигивания которого я не стала отвечать. Босс – табу. Женатый босс, к которому нет глубоких чувств – «тем более – тем более»! Лучше все на стадии невинного флирта обрубать и не давать повода. Игра «подам надежду, но не сниму одежду» – не для меня. И мне всегда было легко отказываться от подобных способов продвинуться. Не отрицаю, что, возможно, я просто ни разу не влюблялась в мужчину, который к тому же мог бы мне еще чем-то помочь. А может, у меня в сознании изначально стоит какой-то фильтр, поэтому я не влюблялась в тех, в кого по тем или иным причинам во имя собственного душевного благополучия было «ну нельзя». И не исключаю, что просто-напросто не умею мужчинами вертеть. Жалею ли об этом качестве? Скорее, нет. На мой взгляд, чувствами, даже такими простыми, как половое, не стоит жонглировать. Хочешь – делаешь. Не хочешь – не надо. Я не компостировала мужчинам мозги. Я уважаю их принципиально и ценю мужское внимание. А когда уважаешь, зачем юлить. Перспективы взаимоотношений обозначала сразу. И если при этом им хотелось продолжать общаться – общалась, пока им не надоедало «дружить». У меня есть друзья среди мужчин, которые никогда не были моими любовниками, и заобщались мы не по Чехову («Женщина сначала приятель, потом любовница, а потом уже друг», «Вишневый сад»). И я надеюсь, что если за 10–20 лет половой вопрос не внес смуты в наши отношения, то этого уже и не произойдет.

В том случае ничего, кроме деловых отношений, меня не интересовало. Поскольку ожидания наши не соответствовали друг другу, понемногу сотрудничество сошло на нет. Но прежде чем поставить на мне крест, директор успел внедрить меня в тусовку go-go танцоров и сунуть в продюсерскую фирму композитора Юрия Чернавского. Как мне тогда казалось, по принципу «на тебе, Боже, что людям не гоже» и для очистки его совести. Там я занималась с детьми английским, на котором они пели, и танцами. Когда я приходила на работу, за закрытыми дверьми студии звукозаписи постоянно кто-то пел. Чаще всего это были одни и те же ребята: таинственная девушка лет 15, с которой я так ни разу, кажется, и не поговорила, да и виделась мельком, встретившись в дверях, и мальчик лет 7. Пели они оба здорово, особенно девушка. Но, насколько знаю, она занималась без перспектив выступлений и карьеры в шоу-бизнесе, потому что у нее было кожное заболевание, а сама она была патологически застенчива, но голос… заслушаться.

В свободные часы в студии я тоже пела. По-моему, чудовищно. У меня был диск с записью моих посягательств на R’n’B, но он потерялся, может быть, к лучшему. Не надо это слышать человеческому уху. Раза 2–3 мы имели личную беседу с Чернавским в его вечно прокуренном кабинете. Обо всем и ни о чем. С нужным там стилем пения, не имея образования, я справлялась средне-паршиво, но он хвалил мой английский, и то приятно. Я занималась с детьми, поэтому у меня даже была небольшая зарплата. Раз в месяц, заполняя расходник, мне выдавала ее Наталья – старшая дочь того самого режиссера легендарного фильма «Д’Артаньян и три мушкетера» Георгия Эмильевича Юнгвальд-Хилькевича. Ну вы понимаете, к чему шло дело…

Мама плакала в трубку. И солнечный мартовский день веселился на улицах Москвы неуместно. Мамин день рождения. Единственный на памяти Кати, который не праздновали. И даже просто поздравить маму не поворачивался язык. Из Киева позвонили и сообщили, что надо ехать прощаться – бабушка впала в кому и врачи сказали, что нет смысла держать ее на аппарате искусственного дыхания. Почти месяц борьбы с проблесками надежды, и все-таки конец. А дед молодцом, говорят, выздоравливает.

Катя шла по Кутузовскому проспекту, разговаривая с мамой, как во сне, и спешила на очень важную встречу, которая тоже была похожа на сон. Усилием воли горевание надо было отложить. С ней попросил знакомства знаменитый режиссер. Его самый известный фильм Катя знала наизусть и прилипала к экрану телевизора всякий раз, когда его показывали. И близкая встреча с создателем любимой с детства кинокартины казалась совершеннейшим чудом. А как же просто все вышло. На работе Катя снялась в деморолике, так же, как и ее ученики, но, помня об ограниченных возможностях своего вокала – без особенных целей и мыслей, что это может вылиться во что-то серьезное, а так, для пополнения базы данных. Записали в студии с коллегой кавер на дуэт Рики Мартина и Кристины Агилеры. В репетиционном зале сообразили что-то типа клипа: сваяли на коленке импровизированный танец, сняли и нехитро смонтировали. А потом администратор Наталья показала ролик в числе прочих своему отцу-кинорежиссеру. И вот Катя приближалась к Театру кошек Куклачева на встречу с ним.

В предбаннике театра, глянув на часы, Катя вынуждена была закончить разговор с мамой. Когда она нажимала сброс, она еще слышала ее удаляющийся плач. Катя представила, что сейчас происходит дома, как папа собирает сумку, чтобы отправиться проститься со своей мамой. Жестоко, несправедливо… Мелькнула мысль, почему же она не поехала в Киев, пока бабушка была в сознании. Улучшение оказалось обманчивым. А теперь уже никогда она не сможет ей рассказать, как много интересного происходит вокруг. И маму так жалко, день рождения… Ей наверняка, как всегда, присылают букет за букетом, а она даже не видит цветов из-за слез. Сунув телефон в карман порывистым, отсекающим движением, Катя спрятала в темноту до времени и свои горькие мысли. Надо было идти и продолжать проживать свою жизнь. Шагнув за порог театра, Катя как будто забыла о трагических новостях. Каждый уголок притихшего в дневной час театра казался дружелюбным. Лоснились на солнце бархатные портьеры, в столбах света от окон умиротворенно кружилась пыль, пол под ногами мягко поскрипывал. Воздух был плотным и теплым, но не душным. Рука, замерзшая во время разговора на улице, начала отогреваться в уюте. Миловидная гардеробщица приняла вещи и проводила в зрительный зал.

Прямо у входа на первом сиденье сидел мужчина. «Ну здорóво», – сказал он тоном давнего знакомца. Катя увидела его сразу крупным планом: по-дедморозовски, сказочно седовласый, усатый, с ухоженной бородой, хитрым прищуром карих глаз и загадочной улыбкой. Слегка подбоченясь, он привстал для приветствия, и хотя у соседнего сиденья стояла трость, он ею не воспользовался. Затем снова сел, элегантно, очень по-киношному, закинул ногу на ногу. И продолжил изучать Катю приветливым и легким взглядом человека, ожидания которого оправдались. Они поговорили недолго. О том же, о чем обычно Катю спрашивал каждый новый человек в этом городе. Голос у него был мягкий и хрипловатый. Он беспрестанно юморил и будто одобрял каждой новой фразой их встречу. Потом звучно и весело хлопнул перед Катей папкой со словами: «Ну на, читай! До встречи на пробах! А сейчас мне пора рисовать кошкам сцену».

Катя вышла на улицу окрыленная. Ей не терпелось зайти в метро, если повезет, сесть в вагоне и начать читать врученный ей самим Юнгвальд-Хилькевичем сценарий. Когда она влетела в поезд, то сразу заняла место. Сунула было руку в сумку, чтобы достать папку, но вдруг подумала, что впереди две станции пересадки и придется прерываться. Нет, не таким должен быть этот волшебный момент. Она добралась до дома. Принялась сперва кормить кота Ларсика и, пока варила брикет минтая, нетерпеливо поглядывала на соблазнительную папку. Заварила чашку черного чая с ложечкой сахара. Надкусила купленную в переходе метро слойку с абрикосом. Проглотила кусочек, не жуя, так, что язык едва успел ощутить сладость ягоды, и, победно присербнув из горячей чашки, стряхнула с пальцев крошки. После перекуса тщательно вытерла руки полотенцем и вместе с папкой под мышкой, чашкой в руке и слойкой на блюдце сбежала из кухни от минтайного духа подальше. Этот момент не должен пахнуть минтаем. Пусть будет только черный цейлонский и абрикос. И немножко Ларсика. Усевшись на диван в гостиной, достала из папки стопку листов формата А4. На титульном листе черным по белому звенели буквы: «Адам и превращение Евы».

Она начала читать. И на каждой странице, в каждой сцене видела себя! «Вот уж точно Георгий Эмильевич, вы на мой счет не ошибаетесь, я – то, что вам надо. Дайте только пробы!»

Мне кажется, в моей жизни не было больше такого же насыщенного энергией перемен периода. Я очень хочу снова испытать это чувство, когда явственно слышится поступь судьбы и кажется, что кто-то могущественный и мудрый, отрегулировав на переходе время горения зеленого света светофора, берет за руку и переводит через дорогу, а там – новая жизнь.

Сама того не зная, вернее, нецеленаправленно, я готовила почву много лет, а потом несколько благоприятных факторов сошлись и она начала плодоносить мне в ответ. Проклюнулись ростки и бешено пошли в рост. Танцы, английский, актерское мастерство – все это мне вдруг и разом пригодилось. И я была тогда очень уверенной в себе, больше, чем сейчас. Я твердо верила в то, что меня, когда придет пора, непременно оценят по достоинству, и ничего не боялась.

Я не могу сказать, что моя жизнь в Москве до первой роли в кино была очень трудной. Мне нечего вам рассказать такого уж душещипательного и драматичного, по крайней мере, так я сама воспринимаю свое прошлое. На вокзале я ни разу не ночевала и от голода не страдала, потому что мне сразу дал приют Алексей Васильев: и стол, и дом, – и никогда не попрекнул куском хлеба. Когда уезжал в долгие командировки, он оставлял мне свой годовой проездной на метро. Однажды я его, к своему стыду, потеряла. А Леша пожурил, конечно, но денег с меня не потребовал. Хотя для него это был очень ощутимый урон. Я старалась не быть бесполезной нахлебницей. Помогала ему с приезжими девчонками во время недель моды, убирала в квартире, ухаживала за котом.

Когда я начала зарабатывать побольше, моей первой серьезной покупкой стал подарок Леше – микроволновка. Очень хотелось сделать для него что-то приятное и полезное. Надо было видеть, как я ее тащила по метро с Горбушки на Пролетарскую. На такси, как всегда, решила сэкономить. Я вообще довольно долго не могла впустить в свою голову мысль, что такси – это не роскошь. Даже когда уже снималась в сериале «Катя» в главной роли, ездила только на метро. Метрополитен, особенно московский – прекрасный вид транспорта. Чисто. Зимой – не холодно, летом – не жарко. Быстро. Всегда можно четко рассчитать время и быть пунктуальным. Я и сейчас иногда езжу на метро, спасаясь от пробок. В сочетании с электросамокатом – это двойной удар по опозданиям. Но, когда метро – единственно доступная тебе возможность добраться куда-то, к нему относишься прохладнее, например, когда тащишь в руках почти половину собственного веса – микроволновку или китайскую сумку с мамиными заготовками. Но я справилась, с множественными остановками для передышки дотащила домой и была очень горда собой и своими мышцами, а главное – мне так хотелось поблагодарить Лешу, и я радовалась, что смогла сделать ему подарок.

Итак, крыша над головой была, еда была, метро стоило всего 5 рублей за поездку (а сейчас 60!). И все было бы совершенно прекрасно, если бы из-за моей собственной невнимательности и неосмотрительности меня не обкрадывали.

Случалось это часто. Поначалу, когда я работала в ночных клубах, я ждала после окончания работы открытия метрополитена, чтобы не отдавать треть заработанного за такси. И вот как-то раз сэкономила так сэкономила. В 5 с чем-то утра после смены села в поезд на Пушкинской и задремала, да что уж там, почти вырубилась от усталости, и у меня вытащили телефон. Как я плакала! Покупка нового телефона – катастрофа для бюджета. И сдался им этот видавший виды телефон, а для меня это была весомая потеря, стоившая нескольких зря отработанных ночей.

Я волновалась, что родители меня потеряют, не дозвонившись. В ту ночь я не поспала совсем, к самому открытию магазинов поехала покупать новый мобильник и восстанавливать сим-карту, а потом сразу на репетицию в театр. Хороша я была тем утром на занятии хора, можно представить. Когда произошел этот случай, я уже снялась в первой роли и работала в театре у Владимира Назарова, съехала от Леши и снимала квартиру с подругой Машей на Ростокинской. Но после первого фильма целый год я нигде не снималась, и с деньгами было туго, бюджет совершенно не позволял незапланированных покупок. Мама с папой при острой необходимости, конечно, присылали мне денег, но просила я об этом нечасто, только если уж совсем прижимало. В основном справлялась сама. Не про все украденные телефоны знали мои родители, а их у меня стащили аж три штуки. Один раз из сумки во время примерки на ВДНХ в обувном киоске. И так искусно! Я даже подумала, что у них там сговор с продавцом. Про второй случай уже рассказала. А в третий раз это произошло году в 2009-м. Я вышла из такси, чтобы пересесть в метро из-за пробки, телефон при выходе из машины был точно в кармане шубы, но не успела спуститься по лестнице перехода на станцию, как он исчез. Тогда я больше расстроилась из-за утраченной переписки, поскольку к тому времени начала уже стабильно сниматься и предстоящие расходы на новый телефон не страшили.

Самый обидный случай произошел в магазине дешевой одежды, опять же, на ВДНХ. Я тогда только получила зарплату: в 2005 году артистка-вокалистка 10-го разряда зарабатывала 4500 тысячи рублей в месяц. И я пришла прямо в день зарплаты приодеться. Рэйлы в магазине стояли плотными рядами. Народу было совсем немного. Мимо меня по ряду прошла девушка. Я еще подумала: «Зачем она полезла именно в этот ряд, можно же было подождать…» Зашла в примерочную, а кошелька со всей зарплатой и нет. Спасибо, телефон оставили. Видимо, чтобы я могла постоять на остановке маршрутки и порыдать маме в трубку, кляня себя за неосмотрительность и мир – за циничность воров. Когда отнимают с трудом заработанное, да еще в магазине стоковой одежды не лучшего пошиба – это так гадко. Мама меня утешала. Вспоминая о той ситуации, она говорит, что ей было меня тогда очень жалко, но она едва сдерживала улыбку, потому что случившееся совсем не казалось ей большой проблемой. Она спросила: «Доча, что случилось?» Я, захлебываясь слезами, сказала: «У меня вытащили всю зарплату».

– Сколько?

– Ой, много. 4500.

Я все мерила танцами. Для меня это было целых три бессонные ночи в ночном клубе.

– Катенок, это ерунда. Иди завтра на Главпочтамт, переведу «до востребования».

Я не любила просить у родителей денег, и мне всегда было стыдно их подводить. Впервые чувство сжигающего стыда перед родителями я испытала, когда у меня еще в Перми увели совершенно новую дубленку. Стоила она очень много – аж 12 тысяч. Как раз случился кризис 1998 года, и для моей семьи это были огромные деньги. Но мама считала правильным, пока вещи еще продавались по старым ценам, купить мне что-то красивое и теплое на зиму. В тот злополучный день я сидела перед входом в «Код» в ДТЮ и ждала после школы начала занятий, никого в студии еще не было. Я доедала своей перекус: кефир и кукурузные хлопья. И, видимо, что-то было с кефиром не так, потому что у меня жутко прихватило живот, и я еле добежала до туалета этажом ниже, оставив вещи на сиденье. Когда вернулась, дубленка пропала. Я тут же подняла шум, но злоумышленников мы не нашли. Состояние мое было скверным. Во-первых, в моей юной голове не укладывалось, как такое могло произойти в храме детского творчества. Во-вторых, я почему-то испугалась, что родители сочтут происшедшее знаком, что мне не стоит ходить на кружок. В-третьих, лишиться такой чудесной вещи было очень досадно.

По звонку приехал папа с моей старой искусственной шубой. Это сейчас «чебурашки» в моде, а тогда… Папа не ругался, но глаза его были будто стеклянными и из серых превратились почти в голубые, что всегда с ним случалось, когда он сильно грустил или тихо злился. Драматизму ситуации придавало то, что я перепутала расписание и меня вообще не должно было быть в том коридоре, когда рядом оказались искатели легкой наживы. Дома папа сообщил маме о потере, налив ей предварительно 50 граммов. Она так горько плакала, что я не знала, куда себя деть от стыда, ведь я успела поносить вещь, купленную за половину маминой зарплаты, всего неделю. О покупке чего-то на замену я не заикалась. Носила старое, потом появился пуховик. А подобной, как украденная, да и вообще дубленки, у меня больше не было. Одним глазком посмотреть бы на судьбу всех выбывших из владения вещей, узнать, кто купил мои телефоны или что за девочка носила мою дубленку… Просто любопытно.

В детстве деньги казались мне чем-то очень серьезным, вселяющим сакральный страх перед их нехваткой и трудно идущим в руки и оттого наделенным страшной властью. Кризис 1998-го ударил по нам жестко. 17 августа 1998 года мы с папой возвращались с Украины, ехали в поезде. Сидим на боковушке. И папа говорит: «Если мама не перевела деньги за квартиру в доллары, ох, плохо нам будет, Катенок». Вид у него был беспомощный, как у цыпленка под дождем. И его подернувшиеся голубым льдом тревожные глаза вселяли в меня беспокойство, меня одолевало жутковатое предчувствие. На перроне в Перми нас встречала мама, бледная и заплаканная. Я все поняла. То, что мы выручили за продажу квартиры в Инте, в один миг обесценилось.

Мама надолго погрузилась в чувство вины за то, что чуть ли не единственный раз в жизни не послушалась своей интуиции, не сняла сбережения со сберкнижки и не купила валюту, а решила дождаться нашего приезда и все решить вместе с папой. Кто знал, что шандарахнет именно в тот день, когда мы ехали в поезде домой! Папа на момент дефолта еще не успел найти работу в Перми, а в новых условиях это стало невозможно, полгода на бирже занятости – и до свидания. Повезло, что мама, будучи на хорошем счету в службе судебных приставов, не попала под сокращение. Понемногу свыкались с реалиями нашего положения. Родители пытались вложить хоть куда-то обесценившиеся рубли. Мешки с мукой и сахаром, растительное подсолнечное масло, топленое сливочное, закупаемые впрок – все эти атрибуты финансового коллапса огромной страны с общенациональным рефлексом гречки-тушенки, срабатывающим безоткатно в смутные времена, стали нашей реальностью. В какой-то момент мы с мамой решили, что можно купить мне золотые серьги. Уши у меня были не проколоты, но я подумала, что, возможно, настал момент. И мы купили мне в ювелирном магазине пару золотых сережек с фианитами и колечко. Пришли домой, я показываю их папе, протянув на ладошке, и говорю: «Папуль, смотри, какие красивые». Папа бросил на них взгляд, вдруг сел на диван, уронил голову в ладони и заплакал, сдавленно и безутешно. Прокалывать уши я перехотела. К слову, сделала это только в 29 лет. А тот комплект уехал к старшей сестре в Питер.

Благодаря маминой зарплате и папиной шахтерской пенсии мы не бедствовали, но я считала гиперважным экономить. В то время спровоцировать убытки в семье для меня было страшно.

Однажды на даче у друзей, году в 1999–2000-м, папа учил меня водить. Он необычно резко что-то сказал в процессе, и я по классике перепутала газ с тормозом и уложила наше авто бочиной в кювет. Полетел глушитель. Мне сказали, что заменить резонатор будет стоить 3000 и что теперь поездку во Францию с классом придется отменить. Помню, как я лежала на диване, обливала подушку горячими слезами, мне хотелось рвать на себе волосы, и я всеми фибрами души ненавидела себя за ошибку. Не знаю, может, это именно тот эпизод, который стоило бы проработать у гипнолога, потому что до сих пор водить машину я не имею ни малейшего желания.

Я тряслась за школьный проездной, потому что у нас в школьной раздевалке воровали. Покупка одежды в Пермском ЦУМе казалась мне праздником и роскошью. Если мне нравилась вещь, я с тревожной надеждой, что будет недорого, смотрела в первую очередь на ценник, прежде чем разрешить себе ее хотеть. Мама умела фантастически красиво одеться в секонд-хенде, и я вслед за ней считала это отличным способом модничать по доступным средствам. Если мне давали деньги на карманные расходы, я, вернувшись с прогулки или гастролей, знала до копейки, сколько и на что потратила. И пока не сводила на блокнотном листочке свою бухгалтерию, не успокаивалась. Меня всегда поражало, как деньги летят. Если купюру разменял, ее, считай, уже и не было. Это свойство денег быстро кончаться мне не нравилось.

Однажды зимой я пошла на рынок и купила среди прочего йогурт в пол-литровой пластиковой упаковке. У меня порвался пакет, и замерзший пластик, упав на лед, треснул. Я стала судорожно собирать с ледяной земли густой розовый клубничный йогурт с кусочками ягод крышечкой из фольги. Так и пришла с половиной, но не домой, а к соседям, и, заплаканная, сидела некоторое время у них, прежде чем решиться вернуться в свою квартиру. И странно почему. Меня бы ни за что не стали ругать из-за такой ерунды!

Один раз, обнаружив пропажу денег по пути из магазина, я заново прошла свой путь и нашла те 50 рублей по десяткам, которые выронила каким-то образом из кармана, я сжала их в дрожащей руке и готова была целовать эти бумажки и того, кто их не подобрал.

С чем связана такая гиперреакция в денежных вопросах в детстве – не знаю, но очень рада, что это прошло. Я бережлива, но совсем не жадина и знаю меру. Не делаю лишних покупок, но легко расстаюсь с деньгами, не жалею их ни на себя, ни на подарки близким. Наверное, потому что эти деньги заработаны мной самой. Свое тратить приятно и не так страшно потерять.

Не случись кризиса, мы могли бы, конечно, гораздо больше себе позволить с материальной точки зрения: другой автомобиль (у нас была «Лада»), другую одежду, другой отдых, другую квартиру. Но хоть и пришлось пояс затянуть потуже, у меня не было никаких комплексов по поводу материального статуса. Мы жили хорошо! Мы были семьей, и каждый имел свое дело. Я была увлечена учебой, кружками и театром. В школе ребята не мерялись кошельками родителей, телефонами или шмотками, а в театре и подавно, никого из золотой молодежи в составе не присутствовало. Разговоры были о чем угодно, только не о деньгах. Мама работала, успешно строила карьеру, а папа стал развивать свой дар краснодеревщика, днями напролет пропадал в мастерской и украшал нашу квартиру мебелью ручной работы. Редкий выходной у нас обходился без гостей. Ездили мы, приходили к нам. И всегда мама накрывала изобильный стол. Запекала мясо по-французски или варила свои фирменные пельмени, делала плов, открывала банки с заготовками, пекла домашние торты, пироги и печенье. Ее фирменное домашнее лечо украсило собой не одно застолье, как и грибы идеального посола, которые они с папой вдвоем собирали. И когда приходили гости, их было не соблазнить гостиной, они, не сговариваясь, все как один, предпочитали сидеть плотно рядышком за круглым столом под абажуром на небольшой кухне. Маме от стола было рукой подать до духовки. Но в этом тесном мирке, наполненном ароматами домашней еды и смехом друзей, было уютно. То время научило меня верно распоряжаться деньгами, сохранять чувство собственного достоинства, ценить семью и доброе общение между людьми превыше всего и понимать, что любые трудности временны.

Когда я приехала в Москву, я умела жить по средствам, а весь фокус внимания был на людях, с которыми я общалась. А мне с ними фантастически повезло!

Даже случайные и мимолетные встречи с некоторыми людьми иногда роняют в душу благодатное зерно. Однажды я сидела в ресторане клуба «Инфинити», как всегда дожидаясь после работы открытия метро, и туда пришел мой знакомый танцор из «Группы захвата» Анвар он подсел и предложил угостить меня ужином. Мне кажется, я была настолько неадекватно месту одета, что ему захотелось меня накормить. Или ему об этом намекнул одинокий чайник с чаем на моем столе. Когда мы беседовали, Анвар сказал такую вещь: «Наступят времена, и ты будешь одеваться в хороших магазинах, заказывать в кафе, не глядя на цены в меню, уезжать из клуба исключительно на такси и престанешь мыкаться по съемным хатам». И сказал он это так уверенно, так ободряюще, и оказался прав, его пророчество сбылось.

Со временем все стало меняться. Поначалу я ходила по Черкизовскому рынку и всерьез думала: «Зачем покупать в магазине, если и тут можно найти достойные вещи? Буду, наверно, всегда тут одеваться! А что, зато денег сэкономлю». Сейчас те размышления меня умиляют своей наивностью. Большинству людей всегда нужно больше, чем у них есть. И редкий человек, повысив собственную планку, согласится остановиться на том же месте. Как только я чуть-чуть подняла голову, я безвозвратно переместилась с рынка на распродажи в недорогих магазинах, позже стала захаживать и не только в дни распродаж, потом ходила в магазины уже дороже, и затем… остановилась, до тяжелого люкса так и не добравшись. Не тянет. Не понимаю, зачем нужен пиджак за 500 тысяч.

Как проверить качество своих расходов? Посмотреть, какое понятие больше к ним подходит в каждой конкретной ситуации – «вкладывать» или «тратить». Я предпочитаю вкладывать в путешествия, образование, впечатления, здоровое питание, уход за душой и телом, а не тратить деньги на вещи. Когда знакомый, напророчивший мне за ужином успех, намекнул на то, что я плоховато одета, я не обиделась, хотя немножко и кольнуло. На спинке стула сзади меня висело такое пальто, что я себе сейчас плохо представляю, как вообще можно было 19-летней девушке так одеваться: грязно-рыжее с меховым воротником недрагоценных пород, о-о-о-о-чень женское, да еще великоватое. В Перми я его носила, потому что хотелось, наверное, быть похожей на маму. В Москве поняла, что одета не так, как подходит мне. Мой знакомый тогда просто утвердил меня в моих намерениях, и, главным образом, не относительно гардероба. Я хотела жить по-другому. Только я не знала, как изменить жизнь, у меня не было четкого плана. Я решила, что буду продолжать исправно учиться на юрфаке, чтобы и самой было спокойно, и родители не волновались о будущем, и что буду искать в Москве любую работу, помимо танцев. Я регулярно высматривала вакансии в газетах типа «Из рук в руки», но ничего не подходило: было не по нутру или зарплата не соответствовала временным затратам и мешала танцам, которыми я зарабатывала за месяц больше, чем сулило мне любое объявление из газеты. И когда модельное агентство спихнуло меня, как бесперспективную, в фирму Юрия Чернавского, я этому очень обрадовалась. В воздухе витало, что это правильно, и в итоге это оказалась большой удачей. Я нашла там и подругу на всю жизнь, и творческую судьбу.

Вопреки расхожему мнению о москвичах, именно они приняли в моей судьбе самое живое участие. Сначала Алексей Васильев, а потом, благодаря танцам, я познакомилась с двумя моими ближайшими подругами, которых нежно люблю. Обе они в свое время, толком меня не зная, пустили к себе пожить. Так сложилось, что мне нужно было срочно съехать от Леши. У него появилась девушка, они собирались съезжаться, и совесть не позволяла мне дальше пользоваться его бескорыстным гостеприимством. До того момента, когда продюсеры моей первой картины сняли мне квартиру, оставалось чуть больше месяца. И это время надо было где-то перекантоваться. Я сунулась к интинской подруге моей старшей сестры, которая жила в Москве. Самой ее тогда в городе не было, меня пустила ее дочь. На следующий день по телефону знакомая выразила недовольство тем, что я никогда даже не звонила и вдруг явилась за помощью. Такая принципиальность может и была справедливой, но меня, конечно, задела. Я не стала упрашивать и объяснять свою сложную ситуацию. Я позвонила моей тогда еще недавней знакомой Тане Гильдиковой, с которой успела несколько раз поработать в ночном клубе. Говорю: «Таня, мне негде жить». Таня, не раздумывая, ответила: «Не вопрос! Приезжай ко мне».

Часть оставшегося до съемок времени я пожила у нее, а часть у подруги Юли Целищевой, с которой познакомились у Чернавского. Обе они стали для меня очень дорогими людьми. У нашей троицы есть клички: я – Пятачок, Юля – Пух, а Таня – Хомяк. С Юлей мы вместе потом много работали, и она ныне расчудесная крестная моего сына. Я всегда буду благодарна подругам за то, что они откликнулись в трудную минуту.

Все, связанное с тем, где и как я жила в Москве, – отдельная статья из жизни кочевницы. Но не скиталицы! Я много раз меняла места проживания: перекантовывалась у друзей, съезжалась со своими молодыми людьми, сменила несколько съемных квартир, пока не купила собственную.

Мою первую съемную квартиру я не выбирала. Как уже упомянула, мне ее сняла администрация моей первой кинокартины. Но там все было по моему вкусу: 13-й этаж, балкон с видом на ВДНХ, большая кухня с белым круглым столом и светлая просторная комната с необходимым минимумом мебели. Единственный минус: квартира находилась далеко от метро, вечная привязанность к маршрутке, до остановки которой надо было еще и дойти, комфорту жизни не добавляла. С хозяином мне повезло. Он не наведывался с контрольными визитами, общались по телефону. Я исправно сдавала показания счетчиков, вовремя все оплачивала. Когда ко мне присоединилась подруга, я уступила ей двуспальную кровать, а себе организовала лежанку на полу. Я люблю спать на полу. Жили мы мирно, совпали в понятиях чистоты и порядка. Готовили по очереди. Хозяин поставил нам отличную газовую плиту с духовкой, а это залог эффективности кулинарной жизни. Через год у Маши завязались серьезные отношения, они с молодым человеком решили съехаться. Снимать квартиру одной мне было не по карману, и ребята взяли меня пожить к себе, пока я что-нибудь не придумаю. Вскоре после того, как мы переехали на Мичуринский проспект, который был близко к нашему театру, но совсем не нравился мне по энергетике, мне как-то позвонил один мой друг, спросил, как дела, и, когда узнал о моей ситуации с жильем, сказал: «Кать, не пойми меня превратно, живи у меня, я уезжаю на 9 месяцев в Киев сниматься, приезжать буду в лучшем случае раз в 3 месяца на несколько дней, а ты поживи пока, там, глядишь, и сама уже потянешь снимать». Я радостно приняла его благородное предложение. Так я очутилась в районе, в который влюбилась! На Соколе. Дом моего друга был в приятной близости от метро и совсем рядом с Чапаевским парком. Иногда я ходила туда погулять, и было здорово видеть его из окна. Мой друг попросил меня съехать чуть раньше обозначенного срока. Он возвращался домой, но не один! Он встретил любовь! Наблюдалась приятная моему сердцу тенденция. Тогда мы объединились с моей подругой Таней и сняли «двушку» на Речном вокзале. Все заботы по поиску квартиры я взяла на себя. Таня доверяла моему вкусу, и я просто по телефону рассказывала ей, что да как на месте. Я нашла нам жилье очень быстро. В симпатичной квартире с незатейливым классическим советским интерьером и явной счастливой семейной историей было чисто, в ней не пахло старьем, и находилась она рядом с метро. Там было две комнаты: 20 и 6 метров. В большой комнате мы поселили Таню. Зная ее, я понимала, что она не сможет жить в тесноте, у нее было очень много объемных танцевальных костюмов, тканей и фурнитуры, потому что Таня шила костюмы сама, и не только себе. Я поселилась в комнате-малышке. И чувствовала себя там прекрасно. Любое пространство я наполняла благодарностью за приют. У меня там были: слева от входа шкаф, прямо окно и стоящая вдоль него полутораспальная кровать в переднем углу, справа – небольшое темно-синее креслице. Я купила настенное зеркало, малюсенький столик вместо тумбочки, узкий стеллаж, который влез между изножьем кровати и стеной. Мой хороший друг помог выпилить в полках выемку для телевизора. Я расставила свои сувениры, разложила книги. Подоконник тоже использовала как место для хранения. В шифоньере на верхней полке я прятала старинный черный лакированный кошелек, то немногое, что забрала из дома бабушки. В него я складывала заработанные деньги и радовалась увеличивающимся в количестве купюрам. Раз в месяц доставала оттуда 15 тысяч, чтоб внести свою долю в оплату квартиры. Доставала без сожаления, а с гордостью, что заработала сама.

Моим самым любимым временем была ночь! От танцев закрепилась привычка бодрствовать до раннего утра. Я прощалась с ней только на время съемок. А между ними позднее начало репетиций в театре позволяло моему совизму процветать. Я засыпала в 4 и просыпалась в 11–12. Мне нравилась ощущать себя в одиночестве среди спящих в соседних квартирах и домах людей, когда спадало напряжение дня и город утихомиривался. Я писала конспекты для юрфака, смотрела кино и читала книги. В тот период я прочла много книг, которые что-то укрепили во мне, а что-то изменили в лучшую сторону. Среди них была и художественная, и эзотерическая, и околомедицинская литература, и популярная психология. Мои главные открытия тех дней: «Атлант расправил плечи», Айн Рэнд, лекции Ошо и «Беседы с Богом» Нила Доналда Уолша. На страницах «Атланта» я нашла образ женщины, которой восторгалась, и поняла, каких мне бы хотелось играть героинь: смелых, одаренных, сильных, принципиальных. А из «Бесед с Богом» я вынесла для себя главное осознание, что миром правят две силы: любовь и страх, и все созидательное происходит от Любви, а разрушительное от страха. Эту книгу, кстати, высоко оценила моя учительница по русскому языку и литературе Алевтина Георгиевна. Ошо дал понимание того, что такое сострадание, внутренняя свобода и жизнь без тревожных ожиданий. Период тех ночных чтений был очень важным в моей жизни.

В этой квартире я совершила свою единственную в жизни кражу. В Таниной комнате я нашла среди оставленных хозяевами запылившихся книг кулинарный сборник Кенгиса. Точно такой же был у моей мамы в Перми. И я его взяла себе. Оправдала себя тем, что дорогие сердцу книги не бросают в квартирах, отданных под найм. А для меня он символизировал связь с мамой.

Мы с Таней работали, ели на кухне после ночной смены с голодухи лапшу быстрого приготовления, не в силах приготовить что-то посерьезнее. Таня могла есть одновременно соленые огурцы и шоколад. Оттуда и пошло прозвище Хомяк. Мы жили, проживали свои любовные драмы, помогали другу другу, и это было хорошее время.

А потом в моей жизни случилось невообразимое чудо. У меня намечалась полнометражная картина. Еще на стадии проб я познакомилась с одним из продюсеров фильма. Помню, мы зацепились языками из-за одной моей фразы о том, что мой папа краснодеревщик, и стали тут же обсуждать, как это здорово, когда у человека есть талант делать что-то своими руками, ну а дальше пошел разговор о наших корнях, о детствах и учебе… Бизнес моего нового знакомого до того проекта был никак с кино не связан. Но, будучи человеком авантюрным, идейным и очень энергичным, он горел новой страстью. Мы много общались на стадии подготовки картины и, несмотря на большую разницу в возрасте, нашли много общего. Я чувствовала к себе очень доброе внимание и в очередной раз радовалась тому, какие люди встречаются мне на пути. Наверное, могла бы случиться красивая история любви, но, спешу вас разочаровать, нас с ним так же, как и с Васильевым, ничего, кроме дружбы и работы, не связывало: мой друг был счастливо женат и по сей день таковым остается, я жила с молодым человеком, с которым мы любили друг друга. Так что история наша о другом – о месте чуда в человеческих взаимоотношениях. Оно вошло в мою жизнь в тот день, когда мне огласили мой будущий гонорар – я чуть не упала со стула: ставку за съемочный день мне предлагали значительно выше, чем та, по которой в те годы снималась. И я поняла, что, учитывая огромное количество предполагаемых смен, добавив свое накопленное, я смогу купить хоть небольшую, но свою квартирку. Я смотрела на друга во все глаза, а он как будто мысли мои прочитал: «Тебе пора устроить свою жизнь, у тебя должен быть свой дом».

Картину мы не сняли: умер один из партнеров по инвестированию, и все рассыпалось. Но немного времени погодя после принятия решения о закрытии проекта, ко мне вдруг приехал курьер и привез мне неотработанный гонорар с письмом от моего друга. У меня было много вопросов: как, почему, чем заслужила, как такое возможно. Я плакала и улыбалась, сердце разрывалось от благодарности. И никогда мой друг не обесценил своего жеста просьбами о воздаянии в любых смыслах. Он не припоминает мне о своей помощи. А я ему всю жизнь буду благодарна за веру в людей, которую он во мне укрепил. По работе мы, так сложилось, больше так и не пересеклись, но поддерживаем связь.

Я могла в своей книге промолчать о том, как у меня появилась квартира (ну, купила и купила), могла бы красиво навешать лапши о том, как, явившись откуда ни возьмись, из Перми, за 4 года заработала на квартиру в Москве. Да, я заработала эту сумму, но гораздо позже. А то, что произошло – невероятно, но факт. И если кто-то упрекнет меня во лжи, то очень ограничит себя в горизонтах веры в лучшее.

Люди распоряжаются своими деньгами по-разному. Кто-то считает каждую копейку, кто-то гребет все под себя и копит, и копит свидетельства своего материального успеха, ставя галочки. А кто-то создает из денег жизнь в ее самых прекрасных проявлениях. Я знавала людей, которые восстанавливали памятники архитектуры, когда государство на них уже махнуло рукой, знаю тех, кто анонимно спонсирует детские дома и занимается благотворительностью, тех, кто не закрыл свои заведения в пандемию, чтобы люди не теряли работу, тех, кто работал в ноль и даже с убытком, но сберегал рабочие места. Я видела много примеров человеческого бескорыстия. В том числе и потому, что являюсь амбассадором международного кинофестиваля социально-ориентированного короткометражного кино, видероликов и социальной рекламы «Лампа» и уже много лет подряд вижу, благодаря фестивалю, людей из разных стран, которые понимают, что деньги больше средство, нежели цель, средство спасать других, спасать планету и все лучшее, что есть в человечестве. Деньги – это мера свободы действий. Для меня они возможность покупать свое свободное время в том виде, в котором желаю, и наполнять его тем, что мне нужно для счастья.

В моей первой собственной квартирке я прожила счастливые несколько лет. Папа сделал мне красивейший портал для электрокамина, он появился в доме среди первых и стал символом домашнего очага, нашей семейной реликвией, которую я берегу, и каждый раз, проходя мимо камина, мысленно я целую папу.

В эту квартиру мы с Костей Адаевым принесли из роддома нашего сыночка Германа. Там стояла его кроватка, сделанная руками моего отца. Там он сидел на кухне в своем детском стульчике, размазывая по тарелке первую кашу. Там 12 апреля 2013 года, в День космонавтики, он пошел, даже, скорее, сразу побежал. Потом сын подрос, и я поняла, что скоро ему понадобится своя комната. Мы жили вчетвером: я, Костя, Герман и Костина мама, которая нам помогала. Как-то утром в конце марта 2014 года я проснулась, посмотрела в потолок и поняла, что мы выросли из этой квартиры, пусть и очень любимой и памятной многими вещами, и пора расширяться, чтобы и у нас с Костей, и у сына, и у бабушки были свои спальни. Я резко ощутила, что хочу большего удобства для нас всех. Решила, что свою квартиру сдам, а мы, добавив денег, снимем большую и просторную. Купить такую в нашем районе баснословно дорого, ежемесячный ипотечный взнос даже с учетом продажи моей квартиры превышал бы стоимость найма больше чем в 2 раза. Сделав калькуляцию, я утвердилась в решении снимать. Я поняла, что жить в комфортных для себя условиях хочу прямо сейчас, не откладывая. Я позвонила моему дяде, который работает риелтором, и через три дня мы с Костей уже смотрели квартиру. Я вошла и сразу почувствовала, что это мое место. Мне в ней нравилось все: то, что она находилась в нашем же районе (привычная инфраструктура – это весомый фактор), сам жилой комплекс с подземным паркингом, высокая этажность (я сразу представила, как буду любоваться закатами), стиль (хозяин – дипломат, и в квартире было много мебели ручной работы, привезенной из разных экзотических стран), 4 комнаты, планировка с окнами на 2 стороны, маленькая кладовая, переоборудованная под кабинет с полками для книг, целых 3 санузла (как это пригодилось, когда у меня с проживанием работала няня и ко мне переехали родители), энергетика и сами хозяева, очень приятные люди. И там было идеальное место для моего камина! Он вписался в интерьер, как родной! Я почувствовала себя дома. Через несколько дней мы переехали.

Как все-таки быстро человек привыкает к хорошему. В детстве меня ничуть не заботило, что я сплю в кладовке, и очередей в уборную не возникало, и двух комнат и маленькой кухни нам было достаточно для счастья. Но, когда я стала сама хозяйкой в доме, мои требования возросли: мне захотелось, чтоб у сына была своя территория, чтоб в доме был большой стол, за которым я могла бы собирать много друзей, чтоб на кухне у нас стояла хорошая техника для моих гастрономических свершений, да и вообще, чтоб всем нам было воздушно – просторно. Со временем наш чудесный хозяин разрешил сделать в комнате Германа ремонт, и я превратила ее в настоящую мальчишескую детскую. Герман до сих пор ее воспоминает. В этой квартире был длинный коридор между нашими спальнями. Мы закрывали двери в комнаты, катали друг другу мяч, и там Герман играл с папой или дедушкой в хоккей. При этом мы ничего не сломали, шайбочка же была пластиковая, а маленькая клюшка не ранила стен. Мы были аккуратны, где бы я ни жила, я относилась к жилью, как с собственному.

Через 5 лет дипломатическая командировка хозяина подошла к концу, он возвращался с семьей обратно в Москву, и надо было куда-то переезжать. За прошедшее время многое изменилось: мы расстались с Костей, ко мне переехали родители, а потом я встретила будущего мужа. И к моменту необходимой смены дислокации так удачно сложилось, что я как раз успела по договору о долевом участии в строительстве построить квартиру для мамы и папы и сделать там ремонт, закрыла по ней ипотеку, продав свою старую, а мы с Русланом захотели жить вместе. И из чудного жилища, бывшего нашей пристанью в течение пяти лет, мы разъехались жить по своим домам. Родители к себе, а мы с Русланом и Германом сняли квартиру в нашем же подъезде. Это, знаете ли, прекрасная экономия на переезде. Так вышло, что сняли практически первую попавшуюся, надо было срочно решать вопрос, и нам снова повезло, и с интерьером, и с хозяином. Мы сняли ее на год, а потом опять же в нашем подъезде выцепили квартиру нашей мечты! В ней тоже нашлось идеальное место для камина и для всех-всех домашних гаджетов, коих я большая поклонница: в кухню идеально вписалась наша кофемашина, в гостиной встал идеально подходящий по цвету очиститель для воздуха, даже для моего парового шкафа нашлась ниша, будто для него специально построенная! Я испытываю чувство восторга, когда мои вещи находят гармонию в новом пространстве. Мне это кажется знаком одобрения выбора свыше. Мелочь – а так приятно, и чувствуешь, что все правильно. Как только я прочла на сайте недвижимости объявление об этой квартире, у меня сразу сердце екнуло. Я увидела, что вот тут встанет как влитой папин камин, а тут подходящие полки для коллекции чашек, которые я привожу из путешествий, тут наконец-то можно будет поставить кресло-качалку, тут разместятся все мои многочисленные кулинарные приспособления, тут весь спортинвентарь и фотографическое оборудование мужа, тут есть место для хранения коньков и лыж. И я увидела мою давняя мечту – личную, пусть и маленькую, гардеробную. Я мысленно аккуратно развесила платья и костюмы, разложила по полкам сумки, обувь и… строительные инструменты, которых у нас с мужем на двоих тоже много. Короче, я влюбилась с первого взгляда, показала Руслану, ему тоже очень понравилось, и через три дня он уже заключал договор. Правильность выбора квартиры мы ощутили особенно ярко, когда завели кота и со смехом обнаружили, что своим окрасом он идеально сочетается с прибитой на стенку барной стойки искусственной шкурой, окрашенной под леопарда. С тех пор шутим: «Алешка, будешь плохо себя вести – присоединишься к родственнику». Думаю, в жизни важно замечать говорящие мелочи-подсказки. Я балдею от того, что меня преследуют цветовые и геометрические совпадения. То приду куда-то вся вдруг в розовом, а там розовый диван, то встану фотографироваться у деревьев, а на них укрепляющие скобы цвета индиго, такого же, как шляпка на мне. Как-то я пришла на запись передачи в яркой лиловой водолазке, уходя, заметила грузовую тележку, выкрашенную в такой же цвет! Сфотографировалась, забравшись на нее, конечно. Я в таких случаях всегда фотографируюсь. У меня в архиве отдельный файл под названием «Совпадения». Я заметила, что дни, в которых случались подобные совпадения, выдавались особенно прекрасными, легкими и плодотворными. Если я вижу совпадение, я знаю, что я в правильном месте, в правильное время и происходит что-то особенно важное. Кстати, с моим будущим мужем мы на наши первые свидания одевались, не сговариваясь, в гармонично сочетающиеся между собой по цвету и стилю вещи. Это, конечно же, не решающий фактор отношений, но тогда это бросилось нам обоим в глаза.

Мы живем в съемной квартире. И меня это нисколько не смущает. Уверена, что когда-нибудь у нас будет своя квартира мечты, но пока мы радуемся тому, что имеем, и работаем с прицелом на то, что хотим иметь.

Но вернемся в 2005 год. Тогда, как мне кажется, ни в модельном агентстве, ни в фирме по большому счету никому не было дела до моих талантов. Никому не хотелось со мной возиться, что-то во мне развивать. Рассчитывать на то, что кто-то в меня поверит, не приходилось – оставалось верить самой в себя. Сильному человеку и не надо, чтобы в него верили. Только дело, построенное на базе глубокой веры в себя, будет иметь высокий процент успеха. К такому притягивается и вера окружающих. Редкая удача встретить того, кто возьмется бесплатно перенастроить чей-то дух. Всегда и всюду мы сонастраиваемся вместе, подобное притягивает подобное. А еще следует отличать помощь из веры и помощь из жалости. Тот, кто в вас верит, покажет, как сделать, кто жалеет – сделает вместо вас. Кто в вас верит, тот знает, что вы можете лучше, кто жалеет – сочувствует в неумелости. Это работает и в воспитании детей, и в образовании, и в социальной сфере. Меня не жалели, в меня верили, и я этому очень благодарна.

Через 5 месяцев после переезда в Москву мне встретился человек, который раздул во мне огонь буквально из искры и определил всю мою дальнейшую судьбу – Георгий Эмильевич Юнгвальд-Хилькевич. С первых минут знакомства я почувствовала в общении с ним приятную свойскость. В нем не было нот покровительства как одолжения или пустых дифирамбов, а были легкость и невероятный уют. Он улыбался, а про себя будто говорил: «Ну своя, своя!» В день нашей первой встречи я вдруг ощутила, что я на своем месте, рядом с этим талантливейшим человеком, который по совершенно неизвестной мне причине был так ко мне благосклонен и будто знал меня всю жизнь. И пускай еще ничего не было решено наверняка, ведь вручение сценария – не гарантия будущего приглашения на пробы и тем более, утверждения на роль. Я поняла, что моя жизнь изменилась именно в ту секунду, когда в театре Куклачева на сиденье передо мной со смачным хлопком опустилась увесистая папка.

После я почти сразу, как и папа, выехала в Киев, чтобы проститься с бабушкой. И все, что происходило в течение последующих дней, было будто не с нами, как и то, что произошло 8 февраля 2005 года.

Уже второй день подряд Ганна обеспокоенно стучала в двери и окна Шпыцив[4], но никто не открывал. Подворье замерло, как будто не дышало, и воздух стоял недвижный, обескровленный тишиной.

В первый день, придя к соседям и не застав их, Ганна ушла, ничего не заподозрив. «Уехали, видать, в город», – подумала она. А тут – снова без ответа. Уехать дольше, чем на день, не оставив наказов по скотине, они никак не могли, а в спальне продолжал гореть свет. Ганна забила тревогу. Побежала к соседям через дорогу. Их дом стоял на возвышении, и Зина с соседкой Галей часто видели друг друга с крылечек, да часто так и здоровались, махнув рукой через дорожное полотно.

Ганна толкнула калитку, поспешно и тревожно гукнула: «Галю-ю-ю!» Галя, наскоро накинув пуховый платок, выглянула из дверей на февральский холод: «Шо такэ?»

– А ты Зину бачыла?

– Ни, вжэ два дни як нэ бачыла.

Решили дом вскрывать. Выбили окно. В нос ударил запах газа. И Ганну ошарашило воспоминание: два дня тому тому назад вечером она сидела у Зины в гостях, и у нее необычно разболелась голова, ушла тогда, не досмотрев любимый сериал. Как же в голову не пришло? Почему же еще вчера она не выбила эту бисову[5] дверь. И смотрите-ка, невидимый убийца благородно выбрал время, когда все после Зининого юбилея разъехались по домам и старики остались вдвоем.

Их нашли в дальней спальне. Обоих без сознания. Василий Антонович лежал на своей тахте, Зинаида Макаровна – на лежанке, уткнувшись лбом в стену. В этой комнате они всегда спали зимой, потому что она была самая теплая во всем доме. Они еще дышали. Соседи вынесли их на воздух. Вызвали «Скорую». Приехали врачи и увезли Зинаиду Макаровну и Василия Антоновича в больницу в Ватутино. В тот же день туда примчался из Киева их младший сын Саша. Он дневал и ночевал у постели родителей. Через три дня они пришли в себя. Зинаида Макаровна присела на кровати, не понимая, где находится, и спросила у сына: «Цэ шо, я вжэ вмэрла, я в раю?» Судьба подарила им несколько дней сознания. Старики лежали на соседних кроватях, держась за руки. Но потом отравление стало беспощадно отвоевывать свои территории. Василий Антонович боролся, а Зинаида Макаровна угасала на глазах. Ее пытались спасти, перевезли вместе с мужем в Киев, но сделать уже ничего было нельзя.

8 марта 2005 года трое братьев – Владимир, Анатолий и Александр – принесли своей матери ее последние цветы. Тюльпаны, пышущие жизнью, поставили в вазе в палате реанимации. С сыновьями приехала и внучка Катя. Не выспавшаяся с дороги, она стояла в палате, пытаясь найти себя в пространстве, переводила взгляд с цветов на бабушку и обратно, заставляя себя поверить в то, что все вокруг – реальность, и чувствуя, что каждый миг длится вечность. Время по своему произволу растягивалось, чтобы вместить новые, незнакомые и нежеланные чувства. Цветы были яркие и живые, их реальность не вызывала сомнений, но в бабушкиных чертах Катя едва узнавала любимого всем сердцем человека. Вот те же волосы, мягкие, седые, цвета топленого молока; те же глаза, которые Катя видела закрытыми, когда бабушка спала, отдыхая от трудной работы, но невозможность увидеть их смеющимися делала образ женщины далеким, каким-то чужим. Слезы застряли где-то глубоко язвящей распоркой, как рыболовный крючок, душа сопротивлялась оплакивать. Катя снова и снова вглядывалась в бабушкино лицо. В носу трубка для питания через зонд. В мусорном ведре зеленела баночка из-под питьевого йогурта. Вот значит, как кормят людей в коме. В горле – интубационная трубка. Грудная клетка неестественно вздымалась и опускалась в холодном безразличном ритме от усилий аппарата ИВЛ. Окончательно убедившись в том, что сегодня не суждено выплакаться, Катя погладила бабушку по голове, подержала в своих руках ее теплые руки, простилась и вышла, уступив место своему отцу.

11 марта Зинаиду Макаровну отпустили. Аппарат жизнеобеспечения отключили, и смерть, слепая и глухая к слезам, взяла свое.

Катя с папой поехали в село за погребальным одеянием. Ночной путь на машине был безэмоциональным. Прежде он был полон радостного предвкушения встречи, а, ничего кроме него, испытывать не хотелось и не моглось.

Пройдя через темное подворье, они вошли в остывший дом. В бессильной тишине, нарушаемой только скрипом дверец шкафа, стали искать бабушкино погребальное приданое. Не нашли. Не готовила. Выбрали блузку, юбку и косынку, и отец сразу же уехал обратно в Киев, чтобы к утру успеть отдать одежду в морг. А Катя ушла ночевать к кумовьям.

Бабушку привезли днем. Поставили гроб в той комнате, где Катя обычно спала, сложили и отставили в сторону стол-книжку, на котором она обычно рисовала или писала свои дневники. Бабушку накрасили, рану на лбу как могли спрятали. Она появилась от того, что, пока их с дедом не нашли односельчане, бабушка пролежала два дня без сознания, прислонившись головой к теплой стене у лежанки. Пожгла кожу. За остававшийся месяц жизни рана не зажила. Нос заострился и делал лицо вкупе с посмертным гримом неродным.

Ложась в тот вечер спать, Катя слышала, как из комнаты глухо раздавались молитвы батюшки и песнопения плакальщиц. Это не будет ее последним воспоминаем о бабушке, и ее похороны не станут финалом детства. Катя будет вспоминать их нечаянно и нечасто. И эта трагедия смерти не перевесит в памяти торжества жизни, которое охватывало Катю всякий раз, когда она приезжала в село погостить. Эта смерть – как лишняя глава жизни, которую не надо перечитывать.

Не знаю, верно ли делить смерти на правильные и неправильные. Но мне кажется, что то, что произошло с моими бабушкой и дедушкой – невероятно несправедливо. Бабушкина смерть неправильная. Я мечтала о том, чтобы бабушка дожила до правнуков, и думала, что она умрет смертью праведницы во сне, одномоментно, не мучаясь.

Все случилось через несколько дней после того, как в селе отметили бабушкино 70-летие. На праздник съехалась вся семья, кроме меня, потому что я сдавала сессию, и бабушкиного брата Ивана. Он жил в Донецке, и они не виделись много лет, но никогда не ссорились. Дядя Ваня уехал жить в другую часть Украины, и почему-то брат с сестрой не ездили друг другу в гости. Скорее всего, потому что оба были неотрывно привязаны к хозяйству. Да и возраст брал свое. На похороны дед Иван тоже не приехал. Я не видела его ни разу. И вот сейчас думаю, что надо бы, пока он жив, увидеться, хотя бы для того, чтобы расспросить об их с бабушкой детстве. Дед Иван теперь живет в Таганроге, уже не в Донецке, дети забрали их с женой оттуда, когда началась война.

После того как все разъехались с дня рождения – кто в Киев, кто в Инту, кто в Пермь, – в доме произошла утечка газа, не сработала автоматика. Борьба за жизни длилась почти месяц. Прогнозы были плохие. Но наделенный невероятной жизненной силой мой дед Вася мало того, что выжил, у него восстановились память и здравый ум. Повреждение мозга от отравления газом было серьезным, и медики удивлялись тому, что дед смог от него оправиться. А бабушка Зина из-за слабого здоровья не справилась. Она пришла в себя, со временем к ней тоже вернулась память, она узнавала моего дядю и спрашивала о нас, но потом сосуды, хрупкие от многолетнего диабета, не выдержали, и случился инсульт. Сейчас я очень жалею, что не рванула тогда в Киев сразу после сессии. Рано выдохнула, подумала, что раз бабушка очнулась, то все будет хорошо. Отказывалась верить, что бабушка может умереть, едва отметив свой юбилей. Когда мы пересматривали фотографии с празднования, поражались тому, что все, не сговариваясь, оделись в черное. Хочешь верь в знаки, хочешь нет.

Я вспоминаю, как последний раз видела бабушку живой. В конце лета 2004-го она провожала меня на автобус, как всегда, когда я уезжала из села домой. Никогда прежде, провожая меня, она не плакала. А в тот раз расплакалась. Я спросила: «Бабуля, ты шо?» «Погано чую сэбэ, Катруся, погано», – ответила бабушка. Отъезжая от автостанции, прижавшись щекой к стеклу, я смотрела в окно на ее удаляющийся силуэт. Когда я еще видела ее на горизонте, она поникла головой, потом отвернулась от автобуса, и ее маленькая фигурка скрылась за углом, а я искала в себе предчувствие того, что это было наше последнее свидание, но, перебрав под микроскопом все молекулы своей интуиции, не нашла его. Одна бабушка чувствовала все за нас обеих.

Наверное, дети и не должны понимать всех проблем взрослых. И я не понимала, какой непростой и отчаянно грустной была обратная сторона сельской жизни для женщины. Сколько в истории каждой жительницы села задушенных мечт, несбывшихся надежд и измождающего труда, уничтожающего женственность. Своей грустью бабушка со мной не делилась, даже когда мне было уже лет 16–18. Может, думала, что я не доросла, может, не считала нужным говорить об этом, а может, сама гнала подальше свои сожаления, просто проживала каждый свой день как должно. Я теперь задумываюсь: «А как часто она чувствовала себя счастливой?» Мне кажется, это были очень редкие мгновения. Я помогала по хозяйству, когда приезжала, всеми силами, но моя детская помощь, думается, была каплей в море, а самое главное, я не могла изменить глобального положения вещей.

В 1957-м после рождения старшего сына, моего дяди Володи, бабушка с дедом и ее матерью Прасковьей переехали вслед за бабушкиным братом Иваном в недавно основанную Инту на заработки. Дед работал монтажником башенных кранов, он строил город моего детства, а бабушка трудилась в магазине «Север» продавцом. Выйдя на пенсию в 1985-м, они захотели вернуться на родину, и там их ждала жизнь со всеми преимуществами и тяготами натурального хозяйства: от рассвета до заката крестьянские хлопоты и каждый день как день сурка. И, к сожалению, они действовали по принципу: «В селе все так живут. Тут положено работать». Впрочем, это их осознанный выбор. Были слишком зависимы от мнения односельчан и боялись злых языков.

Дед принципиально отвергал наемный труд. Любое предложение детей облегчить жизнь встречало жесткое сопротивление. Стандартный диалог, который всегда заканчивался одинаково:

– Батя, давай в этом году засадим огород не полностью, зачем вам так много?

– А шо люды скажуть?

– Добро, давай тогда наймем людей урожай собрать.

– Ты шо, сказывся[6]? Люды скажуть, шо мы лыдачи[7].

Дети помогали как могли. Мой отец вложил в наше родовое гнездо очень много своего труда. Мы часто с мамой уезжали на море одни, потому что во время своего отпуска он производил в селе разные работы. Он выкопал 3-метровый колодец, построил добротный, облицованный плиткой летний душ с нагревателем, до того годами мылись из тазов, чинил крышу, да много чего еще сделал за те годы. Папа с мамой и его братья вместе с родителями своими руками построили новый большой дом напротив старой времянки. Всей семьей весной вспахивали огород, осенью собирали урожай, копали картошку. Семейный подряд – на селе незазорно, а найм рабочих – повод для завистнических разговоров.

Со своей северной пенсией дедушка и бабушка среди односельчан считались вполне зажиточными. Даже после распада СССР и кризиса 98-го, когда накопленное на книжках сгорело, они могли позволить себе помощников, но не пользовались этой возможностью.

С моей мамой у бабушки были теплые, доверительные отношения, такие, что дед диву давался, как у «нэвисткы та свэкрухы» может быть такая дружба. Маме бабушка Зина открывалась и говорила о том, как бы ей хотелось жить иначе, но уже не получится.

Мы с бабушкой никогда не ездили на море, хотя, казалось бы, 6 часов на автобусе из Звенигородки, и мы в Одессе! Любой разговор о поездке на отдых заканчивался фразой: «А на кого я господарство[8] покыну?» Сколько раз родители звали бабушку поехать отдыхать с нами, она всегда отказывалась. Однажды мама ее таки уговорила, но дед недовольно ляпнул: «А як я буду тут сам[9]?» И бабушка передумала. Так никогда с нами и не съездила. А на море она была всего лишь один раз в жизни.

Когда я выросла и осознала, насколько на самом-то деле небольшое расстояние от села до Одессы и Киева, я испытывала досаду от того, сколько прекрасных моментов общения было упущено. Я ездила в Стецовку с 2 до 18 лет ежегодно. Пока была дошколенком, проводила там месяцев по пять, в школьном возрасте – все лето. И если сложить это время и представить, что, допустим, каждый месяц мы с бабушкой и дедушкой куда-то выезжали бы, в моей памяти сейчас было бы в среднем 50 семейных путешествий! Но хозяйство, хозяйство, хозяйство… Я ни разу не видела бабушку за книгой или вышиванием. Мы не сиживали праздно за чаем, неспешно говоря по душам. На это у нее просто не оставалось ни времени, ни сил. Мне так не хватает сейчас этих минут в копилке детских воспоминаний. Но я не в обиде, потому что знаю, что иначе она попросту не умела, а я научить ее не могла. Кто бы мне в детстве подсказал почаще приставать к бабушке с вопросами и разговорами… Я так мало бабушку знала и так мало знала о ней. Все же устанавливать близость в общении – задача взрослых, ребенку важность таких вещей невдомек. Часто мы слишком поздно понимаем, как нам это было в действительности нужно. И я надеюсь, что сама, став бабушкой, не забуду об этом, чтобы, когда я покину сей мир, у моих внуков не осталось горьких сожалений и было как можно меньше вопросов без ответов. Смерть, оставляющая близких без сокровенных знаний, тоже из неправильных. Тренируюсь уже сейчас на сыне, использую каждую возможность «поболтать». По-моему, лучше лечь спать, не помыв посуду, чем упустить бесценные мгновения беседы двух сердец.

Бабушка умерла за 3 месяца до того, как я получила свою первую роль в кино. Я уверена, что она бы мной очень гордилась. И если существуют в неизведанном нами измерении ангелы-хранители, то я точно знаю, кто моя заступница на небесах. Пусть мы не были близки так, как мне бы теперь хотелось, бабушка, несомненно, меня очень любила, я это всегда чувствовала.

Представляю, как по вечерам бабушка Зина смотрела бы мои сериалы вместе с подружками. Представляю, как бы она любила моего сына и так же, как мне, говорила ему: «Рыбонька моя». Мне бесконечно жаль, что бабушка не дожила до главных событий в моей жизни и не разделила со мной мое счастье. Ах, как бы я хотела им с нею поделиться и додать ей той любви, которую она заслужила, договорить, дообнимать… Но закончилось мое детство, и умерла бабушка. Умерла бабушка – закончилось мое детство. Берегите бабушек, берегите детство.

Детство всемогущее и бесконечное. Оно приходит ко всем детям сразу и к каждому по отдельности из поколения в поколение. И если взрослые не гонят его ремнем или равнодушием, оно счастливое. И если война не затыкает ему рот голодом и жестокостью, оно громкое и всесильное. И даже в самые темные времена оно может просочиться, как ключевая вода сквозь скалу, в щелки каждой детской души.

Детству больно, когда его душат насилием, и оно сопротивляется до последнего взрыва беспричинного смеха.

Детство солнечное, хотя иногда плачет, а может, это просто дождь.

Мир, благодаря детству, кажется волшебным и добрым. Детство превращает палку в ружье, песок в куличики, а две вишни на сросшихся черенках – в сережки. Детство дружит с Дедом Морозом и зубной феей.

Детство тянет в приключения. Оно вместе с детьми рисует на обоях и прыгает со шкафа с зонтиком. Иногда оно неосторожно, но доверчиво и надеется на добрую помощь взрослых.

Детство милосердно, оно жалеет умершую птичку и делает ручки нежными, когда ребенок гладит кота.

Детство смешливое и любит, когда показывают палец.

Детство неутомимое, оно заражает ножки непрестанным бегом.

Детство иногда драчливое, потому что оно с кулаками и учит постоять за себя.

Детство – сладкоежка и хочет прыгать на облаках сахарной ваты.

Детство – дикое, поэтому любит реку, горы и море, зеленую траву, звезды, воду с неба и крепкие ветки деревьев.

Детство справедливо, но иногда оно дремлет и дает детям ошибаться. И если ребенок совершил злое, проснувшись, детство достает из-за пазухи стыд.

Детству чуждо одиночество. Поэтому оно сбивает детей в стайки.

Детство нежное и не терпит пошлости.

Детство нуждается в учителе и беззащитно перед попустительством малодушию.

Детство никогда не исчезает, оно невидимкой живет в нетронутом болью уголке души, запершись и забыв, куда спрятало ключ. Каждому взрослому, у которого родились дети, необходимо услышать в себе его зовущий голос. Детство дает мудрые советы.

В один чудесный день детство пришло к девочке Кате.

Мое детство – счастливое, многогранное и увлекательное. У него два полюса: северное сияние и радуга. Оно было так насыщенно разными впечатлениями, что у меня вообще как будто два детства: одно снежное, другое – насквозь пропитанное солнцем. Их адреса: город Инта (Коми Республика, Россия) и село Стецовка (Черкасская область, Звенигородский район, Украина). На полюсах моего детства я чувствовала себя будто разными девочками, настолько это были два отличающихся друг от друга мира, и каждый из них – по-своему прекрасный. В Пермь я переехала в 12, и там я себя ощущала по разным причинам взрослой, поэтому тот период мне сложно отнести к детству в его чистом понимании как времени беззаботности, всемогущества доброты, волшебства и чудес в самых обыденных вещах.

В Инту я прилетела вместе с родителями из Перми, когда мне было 11 дней. Там я ходила в ясли и детский сад, который строил мой дед, там пошла в школу.

Инту я помню зимнюю и чуть-чуть весеннюю, чуть-чуть осеннюю. Межсезонье там было короткое, и еще до начала лета меня увозили оттуда, чтоб меня не успели съесть комары и мошка. Так что можно сказать, что у моего детства 2 времени года: северная зима и украинское лето.

Мама еще во время беременности недолго поработала в медпункте папиной шахты (по среднему профессиональному образованию она фельдшер «Скорой помощи»), когда я подросла, устроилась юрисконсультом в горисполком по основной профессии. Я гордо говорила: «Моя мама работает в рисполкоме». А позже она ушла в адвокатуру со специализацией по уголовным делам. Это был самый красивый адвокат города. И очень успешный. Папа трудился на шахте. Я любила сидеть на нем, когда он приходил с работы, и выковыривать ноготками черные частички угля из пор его кожи. Я обожала папин запах. Когда меня немудро спрашивали: «Катя, кого ты любишь больше, маму или папу?», я мудро отвечала, что папу, потому что он пахнет мужчиной.

Мы жили на улице Мира, 13. Хорошее название для улицы. Доброе, широкое. И число 13 я всю жизнь люблю. Квартира наша была на 4-м этаже, и с нашего балкона каждую зиму в морозные вечера я любовалась живыми, подвижными, озаряющими черную гладь неба цветными всполохами северного сияния.

Жили мы в квартире папиных родителей. Они вернулись обратно в родное село на Украину, старший папин брат получил жилплощадь от своей шахты, а младший переехал в Киев, и папа остался в родительском доме. Это была обычная 2-комнатная хрущевка с совмещенным санузлом, маленькой кухней, приютившей в нише под окном «интинский холодильник», и небольшой проходной угловой кладовой, соединявшей гостиную и спальню. Мои родители умели искусно квартиру преображать, каких только перестановок она не пережила! У нас был длинный бестолковый коридор между прихожей и кухней. Он оказался полезен лишь на небольшой промежуток времени, пока я была маленькой: папа повесил в коридоре качельки. А еще в этом коридоре один раз мне вырвали молочный зуб: привязали нитку одной стороной к зубу, другой – к кухонной двери и дернули. Больше он ничем не примечателен. Я подросла, качели убрали, и моим родителям пришла в голову гениальная идея: в кухне вырезали дверной проем в другой стене, а коридор «замуровали», с одной стороны холодильником, с другой – вместительным встроенным шкафом из дерева, который папа сделал своими руками. Так было выиграно очень много полезного пространства! Гостиная тоже претерпевала множество изменений, стенку гарнитура двигали и так и сяк, кладовая то становилась проходной в спальню, то снова превращалась в место хранения вещей, пока все не обрело идеальную конфигурацию: папа перенес дверь из гостиной в кладовку на другой конец стены, ближе к окну, замуровал вход в кладовку со стороны гостиной, и данное помещение со сложной судьбой стало наконец… моей личной спальней. Папа собрал внутри кровать, улучшил вентиляцию, повесил бра, чтоб я могла читать. Было здорово! У меня в семье люди находчивые и изобретательные! Все дверные проемы папа потом сделал арочными, сам изготовил наличники и двери. Мы называли их «Санта-Барбара». Наш дом был уютным благодаря маме, имел свой характер благодаря папе, и в нем была душа, благодаря им обоим.

Комната, которая долгое время служила нам всем спальней, была по совместительству и моей детской. Там на стене висела белая магнитная доска с буквами и цифрами и хранились в шкафу и на полках игрушки. В антресоли шкафа я сделала своим куклам дом, состоявший из спальни и гостиной с красиво сервированным круглым столом. Больше всего из кукол я любила беременную Синди и Бэль с Принцем, которого можно было переодевать в чудовище, из любимого диснеевского мультика. Это чудо привезла из Перми мама.

Еще у меня была любимая обезьяна Анфиса и кукла Маша с тряпичным телом. Их обеих я учила у доски в школе и ставила им кровожадно двойки. Иногда я представляла, что Маша – моя младшая сестра, и возила ее в большой, но тем не менее игрушечной красной коляске, в которой старшая сестра с ее подружками, по рассказам мамы, катали меня саму лет до трех, пока не провалилось подо мной дно. С моей реальной сестрой в силу большой разницы в возрасте мы провели в моем детстве мало времени под одной крышей, когда мне было 5, сестра уже переехала жить к своему будущему мужу в другой район города, и я почти ничего не помню из тех ранних лет, но знаю, что Лена была мне хорошей няней.

Впрочем, я и одна в квартире без братьев и сестер не скучала.

Я могла часами собирать конструктор-дом. У него была очень интересная упаковка – большое розовое ведро с крышкой. Я его то и дело доставала и собирала из деталей дома разной конфигурации. По сей день все детальки на месте. В этот конструктор уже играл мой сын, и я храню его для будущих детей нашей семьи. Он настолько хорош, что актуален даже сейчас во время чрезвычайного изобилия игрушек.

Я много читала, любила смотреть вечером диафильмы с проектора. В 1992-м у нас появились видеомагнитофон и приставка «Денди». Мы записывали любимые фильмы и мультики с телевизора, переписывали кассеты у друзей, брали в прокате. Я любила смотреть мультфильмы, но не торчала у телевизора часами. «Денди» тоже доставала из коробки нечасто. Все время чем-то была занята, часто ходила в гости к подружкам из подъезда и любила ходить на ночевку к троюродной сестре Рите.

С Ритой отношения у нас были бурными. Поскольку с моей родной сестрой мы толково узнали друг друга и подружились, можно сказать, уже после того, как я сделала ее тетей, почти все бремя сестринства легло на Риткины плечи. Почему бремя? А потому что мы когда-то спорили не на жизнь, а на смерть и нещадно лупили друг друга пластмассовыми пупсами. Я – догола раздетой куклой Дашей с бескомпромиссно подрисованными на белом тельце первичными половыми признаками, Рита – не помню, какой куклой. Конечно, мы редко дрались, куда чаще ставили пластинку в проигрыватель и танцевали под «Мастера и Маргариту» Игоря Николаева или «Марину» Филиппа Киркорова. И был у нас аттракцион: мы выключали свет, вставали в разных концах комнаты спиной друг к другу, а потом разгонялись и топили, стараясь не промахнуться, до заднебамперного столкновения, задыхаясь от едва сдерживаемого смеха, порой друг до друга не добегали, потому что от смеха можно было не ровен час описаться.

Иногда у меня складывалось ощущение, что Ритина бабушка выбирала развлечение под стать нам: она лупила Риту тапкой за наши проказы, тапка летела очень стремительно по траектории «коридор – гостиная» и попадала снайперски только в Ритку, потому что я-то была в гостях, меня не воспитывали, и мне Риту было жалко. Еще мы любили ржать за столом. Чай на нас действовал, как веселящий газ, и было ни с чего так смешно, что чай шел носом. Пончики бабулины успевали как-то проглотить, чтоб не подавиться, а вот чай из красных чашек с белыми кругами совершал свой круговорот в природе только так: ноздри-блюдце-пищевод.

Где-то в недрах Ритиной квартиры пропала моя книга «Откуда берутся дети», где уже ничего подрисовывать было не надо, и та самая корона с конкурса «Золушка-92». Но самый черный день нашей дружбы настал, когда творческая Рита разукрасила черно-белые рисунки в моей книге «Малыш и Карлсон». Я сначала хотела предать сестру анафеме, а потом подумала: «А что, так можно было?» Сейчас, будучи взрослыми женщинами, мы разукрасили наши жизни. И мы очень дружны.

Интинские годы в памяти моих родителей – самое счастливое время их жизни. И я понимаю почему. Они были молоды и полны сил, оба хорошо зарабатывали, и, чуть ли не главное, у них была самая дружная компания друзей на свете! Именно благодаря Инте в моей душе запечатлелся образ настоящей дружбы. Друзья были рядом и в радости, и в горе. И даже несмотря на то, что все из нашей компании разъехались почти в одно и то же время по разным городам, дружба продолжается, продолжаются встречи, поездки друг к другу и теплые телефонные разговоры.

Все праздники мы отмечали огромной толпой взрослых и детей человек по 20. Это средняя численность нашей компании. Мы, дети, рядом со взрослыми никогда не чувствовали себя лишними. Мы нашим родителям были интересны. Нас везде брали с собой: и на природу, и в гости. У нас были и общие игры, и время раздельного существования: взрослые в гостиной, дети – в детской.

Как это было здорово: выехать большой компанией в лес. Делали мы это почти каждый выходной. Папы разводили костры и вкапывали в снег раскладные столы, мамы накрывали на столы закуски. Каждая доставала свои разносолы. Мы варили на костре в котелке суп, жарили шашлыки, пекли в золе картошку. Простой хлеб на палочке, обжаренный в огне, казался очень вкусным.

Пока родители разбивали лагерь, мы детской гурьбой барахтались в снегу, рыли в глубоких сугробах снежные ходы и строили шалаши. О счастье, не было у нас смартфонов, поэтому воображение на изобретение развлечений работало отлично.

Чем могли, мы помогали родителям и всегда себя чувствовали нужными.

Мы играли вместе со взрослыми на белой от снега дороге в футбол, и наши папы от нас не уставали. Мы все вместе плясали под работающий от аккумулятора магнитофон. Мы, дети, видели, что взрослые выпивают, иногда они становились очень-очень веселыми, но никогда никто в нашей компании не напивался так, чтобы потерять лицо или выглядеть отвратительно. Наши родители все делали красиво и со вкусом!

А какие вечеринки они устраивали в стенах своих хрущевских квартир! Готовили мамы все сами, не было тогда в нашем обиходе ни ресторанов, ни доставок, ни массового производства готовой еды. Для меня моя мама готовила лучше всех. Я обожала, когда она делала самодельные конфеты из сухой молочной смеси «Малютка», студила в холодильнике сметанное желе в креманках, пекла манник с хрустящими грецкими орешками внутри, шарлотку с яблоками и клюквой и душистый медовик, всем медовикам медовик, а какие у нее были эклеры! Но мы «в доме держали и мясные закуски»[10], конечно. Не было такого блюда, которое мама не смогла бы сделать: пельмени, плов, котлеты, холодец – все у нее выходило исключительно вкусно. Мамины подруги, надо сказать справедливости ради, тоже готовили здорово. Я настреляла у них рецептов. Теперь по ним иногда что-то пеку.

В вечеринках всегда было две части: общая и взрослая. В общей мы, дети, показывали концертную программу, которую стихийно соображали на ходу. Кто пел, кто танцевал, кто стихи рассказывал, кто показывал фокусы. Взрослые на нас смотрели с гордостью и любовью, смеялись и без устали аплодировали юным артистам. Потом был десерт, немного дискотеки, а затем дети вповалку засыпали в детской, и просыпалась мафия. Пару раз нам с моим другом Ваней удалось немного подсмотреть, что делают родители, пока мы спим. В дверную щелку мы увидели мужскую волосатую ногу в черном женском чулке. И розовую блузку тети Ларисы на дяде Сереже. Родители наши знали толк в развлечениях, и с чувством юмора у них было все замечательно.

Счастье в прямом смысле делалось руками. Наши родители могли создать чудо из ничего. Просто брали и делали. И находили выходы из любых ситуаций. Как-то раз у нас дома намечался большой праздник в честь папиного 35-летия. Мама едва успела приготовить горячее, как во всем городе вырубили электричество, случилась какая-то авария на станции. Не потерялись: купили коробку свечей, кучу батареек, и только в наших трех окнах до утра «горел свет» и гремела музыка. И по воспоминаниям родителей, это была одна из самых лучших и запоминающихся вечеринок. Толпа друзей гудела в свете свечей до утра.

У меня нет такой большой и тесной компании друзей, как была у родителей. Есть ощущение, что семьи как-то закапсулировались. Может, это особенности Москвы, может, в целом веяние времени. Тому, что я часто вижу, больше подходит понятие «проводить вместе время», нежели «дружить». Люди время от времени видятся, но в малом количестве этих связей есть глубина человеческого общения, некоторые вообще встречаются, не отдавая себе в этом отчет, только для того, чтоб поиграли их дети.

Я очень люблю своих друзей, очень их ценю, но есть такое понятие – «нуклеарная семья», а у меня дружбы нуклеарные: общение тет-а-тет малой группой, у меня нет большого крепкого дружеского костяка, в котором все бы друг друга давно знали. А в моем детстве мы были настоящим племенем! И в грустные моменты были рядом, и праздники сотворяли.

Под Новый год ко мне приходил Дед Мороз. Я подыгрывала с радостью, делая вид, что не узнаю под костюмом кого-то из близких друзей родителей. И это не ставило под сомнение существование Деда Мороза. Кто-то ведь должен был торжественно принести новогодний сладкий подарок с папиной шахты. А настоящий Дед Мороз приходил, по моему непоколебимому детскому убеждению, в новогоднюю ночь и оставлял под елкой самые желанные подарки. Однажды он принес мне целый блок шоколадных яиц с сюрпризом. 24 штуки. Каждое утро длинных новогодних каникул, чтобы растянуть удовольствие, я открывала одно яйцо. Это было мое ежедневное персональное чудо! Я собрала за каникулы коллекцию бегемотиков. Они сохранились, живут в отдельной коробочке среди моих памятных детских вещей.

Как-то я написала Деду Морозу письмо, с детской непосредственностью попросила сразу все: куклу Барби, мужа, детей, дом и машину. Дед Мороз от такого заказа был в шоке. Но справился великолепно. Под елкой я нашла куклу, розовый туалетный столик со стульчиком и двуспальную кроватку. Орнамент постельного белья напомнил мне наши старые шторы, но это не показалось мне подозрительным.

Много в моем интинском детстве было прекрасных моментов, наполненных волшебством. Мама колдовала мне мороженое. Купит лакомство заранее, чтоб я не знала об этом, положит в морозилку поглубже, а потом говорит: «Катя, давай колдовать!» Мы вместе произносили волшебные слова, я бежала к холодильнику и находила там свой кусочек магии. Как-то я попыталась сделать это сама, ехала в автобусе из школы, классе уже во втором, и про себя твердила заклинание, но дома мороженого на обычном месте не обнаружила. Позвонила маме, говорю, мол, так и так, не вышло. А мама ответила: «Катенок, нам надо это делать вдвоем, держась за руки, я приду с работы и все получится!»

Детство прекрасно тем, что в нем все удивительно. Меня восторгало и восхищало все. А сил придавало единение, которое было у меня с родителями. Не все было безоблачно, конечно. Как и все дети, я чего-нибудь отчебучивала. Однажды из шампуня «Кря-кря» я сделала шампанское в стаканчике из-под зубных щеток и выпила, да так орала, что напугала насмерть маму. Как-то раз я прыгала на резиновых каблуках новых туфель, и сломавшийся супинатор врезался мне в ногу, снимали с воем. Однажды я наказала пылесос и разбила насадку, хотя меня никогда не били, и даже не знаю, с чего я тогда так разозлилась. Возможно, у меня было как раз обострение сыпи, я в те моменты бывала раздражительной. Много бед у меня было из разряда «язык мой – враг мой», от всезнайства и инициативности, да и просто от детской прямоты. Однажды во втором классе я пошла на день рождения к однокласснице. Уходя, я сказала, что мама просила упаковку от подарка обратно забрать. Я видела, что мама сохраняет упаковки преподнесенных ей подарков и потом очень красиво оформляет ими подарки для друзей – решила принести пользу. В другой раз в гостях меня позвали есть бутерброды с деликатесной сырокопченой колбасой. Я не очень-то ее любила, но ела и, глядя на бутерброд, вздохнув, сказала: «А вот мои родители такую колбасу не покупают, они доллары копят». Наверное, я хотела показать свою финансовую грамотность. Дома за подобные высказывания меня ругали. Я рано поняла, что надо думать, прежде чем сказать.

Из моих детских прегрешений мне вспоминается, как я съела упаковку взбитых сливок без спроса. Мама пришла с работы и захотела выпить кофе со сливками, а их и след простыл. Стыдно было. В моей семье теперь не принято доедать последний кусок десерта, не удостоверившись, что все попробовали.

Как-то я учудила, села днем читать книжку. Решила полностью погрузиться в чтение, поэтому закрыла дверь в свою комнату и форточки, да еще заткнула уши! Родители, которые забыли ключи, целый час стучали в дверь, звонили в звонок, кричали под окнами и сходили с ума от мыслей, что со мной случилось. Органы зрения и слуха я с тех пор держу востро.

Однажды я потеряла ключи от дома. Шла из школы, завидела вдалеке автобус, он вот-вот должен был развернуться на конечной и подъехать на остановку. Я заторопилась, побежала, упала плашмя на снег, и из кармана вывалились ключи. И все бы ничего, ерунда же дубликат сделать, но ведь аккуратная Катя написала на брелоке в виде малюсенькой записной книжечки свой адрес. Тогда мне объяснили, кто такие воры и что так доверять чужим людям нельзя.

Были еще какие-то моменты, неминуемые в детско-родительских отношениях, но в общем и целом у нас было взаимопонимание, а главное, если родители бывали не правы, они это не заминали, а просили прощения. Исход любого конфликта – самая важная часть детских воспоминаний.

Однажды мы приняли участие в конкурсе «Мама, папа, я, дружная семья». Мы тогда не победили, там были свои интриги, но звание это мы заслуживали абсолютно точно.

Уже с раннего детства я была очень самостоятельной. Как-то раз ушла в детский сад, оставив родителям записку: «Мама, я ушла в садик. Мама на улицэ очень холодно, Катя». И в школу на другой конец города я ездила сама. Вставала по будильнику, сама собиралась и уходила. Уроки со мной никто никогда не делал. Я выполняла домашнее задание на продленке, что-то изредка доделывала дома. Мою частную Экспериментальную французскую школу создали истинные энтузиасты и неравнодушные люди, которые хотели дать и своим собственным детям, и другим детям нашего городка самое лучшее образование. Это были моя первая учительница французского Софья Николаевна Гогузева с супругом. Они собрали самый лучший коллектив педагогов и избрали директором талантливую Ольгу Николаевну Сайко. Я с нежностью вспоминаю мою первую учительницу Елену Павловну Воловник, классного руководителя Лауру Александровну Чупрову, учительницу английского Ольгу Викторовну Сычеву, историка Зеленкову Татьяну Михайловну, учителей по музыке Силину Марину Германовну и Ермакову Светлану Николаевну, преподавателя живописи Ирину Григорьевну Терентьеву, хореографа Гриненко Розу Петровну, физрука Груздева Владимира Владимировича, который на построении в конце урока всегда рассказывал нам поучительные и страшные истории об охоте на медведей и забытых в палате на вытяжении позвоночника пациентах. Нас учили так, чтоб нам было захватывающе интересно, и мы умели справляться с уроками самостоятельно, несмотря на высокую нагрузку.

Одно из самых ярких школьных воспоминаний – экономическая игра. В начале учебного года в течение двух месяцев мы получали за оценки франки: за 5–3, за 4–2, за 3 – ничего, а за 2 платили штраф – 3 франка. Через 2 недели от начала делали аукцион: на нем можно было купить на уже заработанные деньги место клерка. Кто больше даст, тот и получал должность. Клерку назначалась зарплата в 90 франков, и он проводил все счетные операции в классе, выдавал деньги и собирал штрафы. До конца игры все зарабатывали, сколько успеют. В финале можно было купить на вечеринке в честь окончания игры сладости и напитки за условные франки. Но самое главное: можно было приобрести сертификат и оплатить им месяц обучения в школе. До отъезда из Инты я успела поучаствовать в экономической игре два раза, оба раза я была клерком и оба раза покупала сертификат. И еще на сладости оставалось. Мне нравилось понимать, что я сделала вклад в семейный бюджет.

Учеба давалась мне легко. Я была отличницей.

И в Инте началась моя творческая карьера в тот самый момент, когда на городской площади во время праздничных новогодних гуляний мама пронесла меня, 3-летнюю, сквозь толпу и поставила на сцену эстрады. Я сама настойчиво попросилась выступить. Из шубы лезла, так хотела на сцену. Довольная, спела частушку:

Выступать мне понравилось. Мне очень громко аплодировали. Папа взял меня на руки со сцены, и я гордо вознеслась над толпой веселых, приветливых людей. Тогда мне хотелось, видно, свою порцию аплодисментов, а сейчас я больше всего люблю видеть со сцены глаза зрителей, дышать с ними и верить, что увлекаю их во что-то приятное и важное.

Дальше были утренники и главные роли во всех школьных спектаклях. Я пела в школьном хоре. Мы ездили на конкурсы. И мне нравились эти путешествия!

Мне запомнился школьный конкурс красоты для девочек. После триумфа на «Золушке-92» я чувствовала себя непобедимой. Как мне казалось, я выбрала хорошую песню «Непогода» из «Мэри Поппинс, до свидания!» и взяла, чуть ушив, красивое мамино платье. Но я просчиталась. Песню спела неважно, и платье мое не оценили. У нас была девочка в классе, которая пела хрустально чисто. И я ей же помогла с нарядом. Я взяла мамин черный топ со спущенными плечами, который подружке по длине был как платье, под топ зарядила подъюбник с оторочкой из золотого фатина, чтоб фатин выставлялся, будто оборка. Довершила все широким поясом с золотой пряжкой. Моя подружка выиграла конкурс платьев, а потом и конкурс в целом. Я немного покусала себе локти, но зато поняла, что, во-первых, нельзя расслабляться и первенство всегда надо завоевывать, а во-вторых, что, раз импровизированное платье для подружки так понравилось жюри, значит, у меня в голове хорошие идеи.

Мне нравилась мое северное детство: зима с тысячей одежек, наша дружная компания, природа, школа и творчество, но с замиранием сердца я каждый раз ждала, когда уеду к бабушке Зине на Украину. Потому что там меня ждал другой, цветастый, пестрый, буйствующий красками мир.

Там для меня в каждом звуке и запахе было счастье. Первые позывные каждого утра – ауканье горлиц, кукареканье петуха и нашептывающий шелест ветра в листьях деревьев за окном спальни. Услышала – и уже счастье! А когда случалось услышать поутру ток аиста, то дух захватывало от ощущения своей избранности. Несколько раз аисты устраивали гнездо на телеграфном столбе около нашего подворья, и тогда думалось, что значит, мы очень хорошие и особенные, раз эти птицы выбрали наш дом для своего жилища. По-украински они нежно зовутся «лэлэкы». Лэлэкы…

Выйдешь на крыльцо – солнце целует в глазки, щуришься и сквозь прищур видишь, как в сенях времянки, что напротив, бабушка готовит «сниданок». (Я у бабушки почти не говорила по-русски, поэтому часто буду использовать в рассказе украинские слова в русской транскрипции, и думаю, вы без труда догадаетесь, что они значат.) Бросишь бодро «Добрый ранок» и бежишь, впрыгнув в шлепки, в уличный туалет, а по пути к нему заглянешь в хлев для утреннего приветствия хрюшкам. Потом к умывальнику, который находился также на улице. А дальше идешь в курятник и забираешь с «сидала» еще теплые яйца, радуешься, если скорлупа не испачкалась пометом. Приносишь бабушке, чтобы она пожарила на смальце самый лучший неповторимый омлет. Как же это было вкусно!

Не каждый день, но довольно часто бабушка варила самые вкусные в моей жизни вареники: с творогом, собственной садовой вишней, картошкой и шкварками. Никогда, нигде, ни у кого, даже у самых искусных бабушкиных подружек, даже из-под ножа самого крутого шефа самого крутого украинского ресторана мне не довелось отведать ничего, хотя бы близко напоминающего ее вареники. И если бы вдруг это случилось, я бы расплакалась от радости ностальгии. Этот вкус я не забуду никогда. Я много чего научилась готовить, пока гостила у бабушки, но секрет ее вареников перенять мне так и не удалось, как я ни старалась. Не сравнить, конечно, городские продукты и сельские, но, думается мне, было еще что-то на кончиках бабушкиных пальцев, что превращало тесто в пушистое облачко, тающее во рту. Когда я была в селе уже после ее смерти, я однажды попробовала сделать вареники, продукты ведь те же. Мне помогала бабушкина подруга – та самая баба Ганя[11], которая, выходит, спасла тогда жизнь моему деду, всполошив соседей. Как у бабушки, у меня не получилось. И блины у меня выходят отменные, и оладьи, и медовый торт по ее рецепту, а вареники – нет. Наверное, у каждой хозяйки есть такое коронное блюдо, которое сотворить может только она.

Часто бабушка жарила на сковородке корж, и я очень любила это простое лакомство. Рецепт нехитрый: сыворотка, оставшаяся после отжимания творога (бабушка называла ее «сырóватка»), яйцо, мука, соль, сахару чуток да щепотка соды. Тесто нежно замесить, сделать из него шар, раскатать, равномерно проколоть вилкой и обжарить с двух сторон до корочки на сковороде со сливочным маслом. А потом макать в домашний мед или смородиновое варенье, запивать молоком или чаем с мелиссой…

Какое блаженство было макнуть в тарелочку с душистым подсолнечным маслом ломоть свежего, теплого деревенского хлеба, присолить и жадно жевать, утирая с подбородка смолистые подтеки… Все в детстве особенно вкусно куда-то макать, а потом еще и пальцы облизывать.

Удивительное дело, половину того, что я ела у бабушки, мне было есть нельзя, но там у меня редко бывали сильные аллергии. И если что с животом случалось, то от жадности. Бывало, приеду к ней и тут же накинусь на простоквашу, наверну пару тарелок, а потом ночью худо. Или когда дед мед гонит, налопаюсь свеженького, янтарной струйкой стекающего с ложки меда с жирным домашним грецким орехом до отвала, а потом рвет. Это сейчас я грамотная и знаю, что мне лактозу есть совсем нежелательно, а мед с орехами – удар по поджелудочной, а тогда – кто остановит. Меру познаешь на практике. Ни на молоко, ни на орехи, впрочем, я не обижалась и, как наказывал дед, ночами до ветру бегала под дерево грецкого ореха, которое росло прямо у крыльца, и метко, насколько это возможно для девочки, удобряла. Дед считал, что от детской росы он лучше растет, а я была и рада стараться.

У бабушки было для меня правило: «Три дня гостья, потом – внучка». Это значило, что первые дни по приезде я могла ничего не делать по хозяйству, бездельничать, а дальше в мои обязанности входило помогать. Как часто звучало на подворье: «Катруся, айда до праци!» Бабушка научила меня многому, я охотно трудилась в меру своих возможностей, а чем-то сверхсложным меня не нагружали. И в этом труде и осознании своей помощи тоже было много счастья.

Пожалуй, из всего, что я делала, скучнее всего было мыть посуду, хотя иногда я и ловила медитативный кайф от процесса. Никакого водопровода или хотя бы бойлера у нас не было, поэтому мытье посуды – эпопея в четырех водах. (Вспоминаю и кланяюсь моей посудомоечной машине.) У меня была целая технология. Как сейчас помню. Сначала надо было вскипятить на газе воды, смешать в тазу с холодной и первый раз ополоснуть тарелки, вилки, ложки, кастрюли без всякого средства. Эту, первую воду, слить в помойное ведро. «Помыи для свынэй» – святое дело! Стопка грязной посуды на столе в сенях слева, посередине таз, справа место для посуды обработанной. Слева возьму, в тазу промою, справа поставлю. Принесу помойное ведро, солью, ближе к хлеву отнесу. Возвращаюсь в сени, мою жирные от остатков пищи (фу!) руки мылом, таз – содой, после того как появились моющие жидкости – средством. Наливаю вторую воду и уже мою посуду губкой со средством. Только теперь справа налево переставляю. Иногда в процессе мухи за ноги кусали. Мыльной рукой чесать укушенное место очень неудобно. Вторую воду сливаю в специальное место для «хымии». Тащу из колодца ведро чистой воды для третьего помыва, ополаскиваю тарелки от средства. Ну а потом – четвертая вода для верности. Тарелки сортировала по диаметру, маленькие ставила вниз, потом всю посуду протирала «рушником» в обратном порядке и любовалась растущей аккуратной стопкой. Гордо ставила в буфет.

Все остальное было гораздо интереснее! Меня довольно рано научали готовить. Лет с десяти я варила супы (какой я умею варить борщ – м-м-м, не буду дразнить), пекла высокими стопками блины, жарила оладьи. По воскресеньям я сама со знанием дела выбирала на базаре в Ватутине продукты. На каждой точке давали немного на пробу: комочек творога, тонкий ломтик сыра или чайную ложку сметаны. Ее наливали прямо на руку в ложбинку между большим и указательным пальцем, а я слизывала и смаковала, чмокая, как именитый дегустатор. Так я наедалась на день вперед и всегда выбирала лучшее для нашего стола. Моего сына тоже не проведешь. Он самый лучший тестер качественной и вкусной еды.

Я доила козу, точнее, двух коз: нашу Розочку и соседскую. Старенькая соседка, которая не могла уже справляться с этим сама, выдавала мне зарплату: майонезную баночку парного козьего молочка из того же удоя, которую я, как правило, тут же и выпивала.

Я была непревзойденным мастером по драглеванию вишен – удалению из них косточек. Бабушка выстрагивала мне палочку из вишневой веточки. И вот поставишь перед собой ведро вишни, рядом на маленьком стульчике сядешь, возьмешь вишенку крепко, но нежно, чтобы не раздавить, палочкой протыкаешь и косточка вылетает, падает в таз. А вишенку кладешь в другое ведро. Сначала с одним ведром я управлялась дольше 3 часов, потом могла целое ведро обработать без потери качества за 1,5–2 часа. Из моих вишен бабушка варила потом самое вкусное варенье и делала вишневку. Кстати, о ней, это ведь первый в моей жизни алкогольный напиток. И попробовала я его в 3 года. Во время шумного застолья взяла стакан с ароматным «компотиком», а родители на углядели. Сколько именно я выпила, установить не удалось, но было мне хорошо. В тот вечер у меня случился первый и пока единственный в моей истории стендап. Ухохатывающимся взрослым я с горящими глазами рассказывала легенду о мальчике, у которого «грудь была тугая, ну прямо, как у меня», и его девочке, которая «очень быстро через дорогу бегала, вжик-вжик». Когда артистке предложили торт с чаем, она выставила вперед ручку, помахала в отрицательном жесте и сказала: «Нет-нет, мне только вишневку».

Вишню я собирала в садке в конце огорода. Пока со стремянкой и сумкой, привязанной под мышкой, все деревья облазишь – и день пройдет. Мы еще успевали там играть в войну или больницу. Надавишь вишневого соку, обмажешься и лежишь «в крови», пока осы не налетят. Ягод всяких у нас было много. В огороде – «аргуз», то есть крыжовник, и красная, черная смородина. В палисаднике – буйные кусты малины, за домом – абрикос, который я собирала, резала пополам и раскладывала аккуратно сушиться на крыше веранды – делала бабушке запасы на зиму. На огороде я помогала копать картошку, снимать урожай кукурузы, контролировала зрелость арбузиков, полола сорняки, изредка мне доверяли сапать. Однажды я по ошибке вырубила ревень, спутав с лопухами. Бабушка не ругала, а напекла с тем ревенем вкуснейших ароматных пирогов на несколько дней вперед.

Я собирала с подросших кустов картошки колорадских жуков в жестяную банку из-под консервов и безжалостно жарила их потом на том же костре, на котором бабушка варила клубничное, абрикосовое, малиновое варенья, а я помогала, помешивала и снимала пенку, облизывая лопатку. Кстати, родители недавно, в 2019 году, ездили в село, и мама нашла в погребе варенье, которое варила еще сама бабушка. Не прокисло!

Я носила угольный «брэкет» ведрами, когда его привозила нам большая машина, быстро-быстро набирала ведро голыми руками, как опытная сортировщица, и сгружала в сарае. Еще я красила заборы один раз за лето, ходила пешком в магазин за хлебом и на почту, а потом, когда подросла и научилась, ездила туда на велике «Украина», сначала на раме, обмотанной поролоном и платками, потом доросла до седла.

Кататься на велосипеде нас с моим двоюродным братом Ильей научил мой дядя Саша. Мы пошли с великом на поросшее клевером футбольное поле у сельской школы – выбрали его как полигон для велосипедных испытаний на случай, если будем падать. Научились оба с лету, не падали. Помню, какое счастливое было лицо у брата, когда он поехал. Зеленый простор, его рыжая шевелюра и восторженный смех. У меня тоже все быстро вышло, только вот в ногу укусила пчела. Почему-то я каталась с босыми ногами и получила меду, наступив на пчелку, которая собирала с клевера пыльцу. Стопа опухла и чесалась. Лечилась я по методу удобрения грецкого ореха.

Велосипед в селе для меня был вестником радости! Прямо как взрослая поехать на нем на базар, догонять, зажав в ладошке монетки, мороженщика, который в определенный час днем вел по сельской, мощенной булыжником улице велосипед с холодильником из пенопласта и фольги и кричал каждые 50 метров «Морозыво», перехватить почтальоншу бабу Галю, которая развозила «лисопетом» почту, и взять у нее письмо от родителей, пока она не успела положить его в наш ящик за калиткой – детский восторг! Однажды, идя пешком с подружкой из магазина, я вдруг увидела своего папу верхом на велосипеде с хитрой и радужной улыбкой, такой, что аж лучи из глаз. Он только что приехал сюрпризом из Инты и тут же двинулся меня поскорее встретить. Я на радостях не по-компанейски, но по-детски непосредственно молниеносно бросила подружку и прыгнула к папе на багажник, чтобы мчать домой, обхватывая папу сзади руками и, уткнувшись носом в его спину, вдыхать запах солнца и дорожного пота с его футболки. Все это было большим детским счастьем, принесенным велосипедами.

Каждую субботу я делала в большом доме уборку. Мне надо было убрать 4 комнаты, кухню, прихожую и веранду. Пылесосила стареньким «Вихрем», вытирала с полок пыль, мыла полы, залезала под кровати чуть ли не полностью и забиралась во все углы. Раз в месяц мыла окна. Их в доме было 8, очень больших. Однажды бабушка крепко отругала меня, когда увидела, как я вымываю пыль из-под кровати носовым платком. Наказала, видно, за то, что я поленилась сходить за половой тряпкой. Лень в селе – неприемлема. А я, как ребенок, не видела в своем методе ничего предосудительного, работало же. И я тогда здорово обиделась и плакала.

Мы с бабушкой, к слову, редко ссорились. На память мне приходят всего несколько случаев. Как-то раз я ушла к подружке, а по пути назад мое внимание захватила грязь на обочине дороги, оставшаяся от недавнего дождя. И я стала радостно месить ее ногами. На мне были мыльники. Один из них грязь сняла с ноги и засосала. Бабушка, не дождавшись меня дома, вышла на поиски и застала меня по локти увязшую в грязи. Я шарила в ее недрах руками, пытаясь отыскать мыльник. Когда подлетела бабушка, я уже подцепила его пальцем. Как бабушка разозлилась. Она схватила мыльник, надавала мне им «по сраци»[12] и гнала меня им до самого дома. Я бежала, а она, не в силах догнать, запускала в меня резиновым мыльником, не попадала, поднимала и бросала снова. Ей казалось, что вымазаться по уши в грязи на глазах у соседей – стыдно. К моменту, когда я вбежала в нашу калитку, бабушка, видно, остыла и очень пожалела о том, что сделала. Я стояла у колодца и плакала, а бабушка сходила в палисадник и вынесла оттуда горсть малины. Она протянула мне на ладони огромные яркие ягоды – это было молчаливое извинение. Если бы бабушка тогда не признала свою неправоту, я бы запомнила только летящий в меня мыльник, но ее поступок изменил это, и моя память возвращается в первую очередь к ее доброму лицу и вкусу тех ягод. В другой раз я почему-то решила высказать, что, на мой взгляд, я слишком много работаю. Я тогда была уже постарше, и, наверное, это был банальный подростковый протест. Я сказала что-то вроде: «Мои подружки сейчас на речку пошли, а я вот тут торчу». А на улице было пасмурно, и шло к дождю. Мы стали спорить, и я, желая блеснуть красноречием и знанием украинского языка, сказала: «Шо ты на мэнэ гарчышь, як Буш?» Бушем звали нашу собаку, а собаки «гарчать», то есть рычат. Бабушка заплакала. Это, наверное, единственное, за что мне перед бабушкой стыдно.

Норов у меня был будь здоров. Я с пеной у рта могла бороться за справедливость. Однажды я прищемила деду дверью палец. Иногда дедушке вдруг ударяло в голову, что негоже мне днем смотреть телевизор. Тогда он шел и выключал в большом доме рубильник. А я включала обратно. Как-то раз он только вышел на веранду, свершив свой суд над электричеством, как услышал щелчок рубильника за своей спиной – это я по обыкновению своему вернула переключатель в угодное мне положение, неосмотрительно, а может, даже с вызовом выждав меньше необходимого, и направилась обратно в гостиную. Он тут же развернулся и грозно рванул за мной. Я, услышав шаги за спиной, пыталась держать дверь, чтобы он не вошел в комнату. Он неистово толкал дверь, и я, признаюсь, видела, что дедушка уже просунул между створок двери пальцы, он бешено кричал, а меня взяло такое зло, что я со всей силы закрыла дверь, прижав ему пальцы, с криком: «Нэ чипай!»[13] Дед, не сказав больше ни слова, ушел. Это яркая демонстрация моего жизненного принципа – не надо выключать мое электричество, иначе я больно ударю по самолюбию.

Дедушка бывал несправедлив. Он долго не принимал мою маму и твердил папе, чтоб тот не отпускал ее вдвоем со мной на море, потому что она наверняка там гуляет. Он не баловал нежностью бабушку. Я никогда не видела, чтоб он ее обнимал или проявлял о ней заботу. Они были как две лошади в упряжке крестьянской телеги. Когда на глазах шоры, а во рту металл, больно врезающийся в плоть, то не до нежности. Бабушка не жаловалась, только иногда она говорила, что ее жизнь – каторга.

Почему дедушка так себя вел, я смогла понять, когда подросла. Его родная мать умерла, когда он был маленьким, мачеха хоть не обижала, но и не пестовала. Он не знал материнской любви. Старшая родная сестра Настя утонула, когда ей было 14. Решила нырнуть еще разок перед тем, как идти с речки домой, и уже не выплыла. Отец его Антон был кузнецом, оттуда название их рода – ковали[14] и моя фамилия – Шпыця (по-русски это спица, одно из орудий кузнечного труда). Когда началась Великая Отечественная война, он со всей семьей держал путь на Дальний Восток: завербовался. Эшелон выгрузили в Омской области и сказали идти, куда глаза гладят. Всю войну прадед проработал кузнецом по найму в разных колхозах. Бедность, голод и тяжелый труд – то, что лишает детства.

Своим упрямством и прижимистостью дедушка доводил нас порой до исступления. Вместе с тем у него было отличное чувство юмора. Я всегда смеялась, когда в ответ на «Смачного»[15] за столом он говорил «Спасыби, нэжованэ лэтыть»[16]. И он был очень одаренным человеком: играл на гармони, прекрасно пел и танцевал, писал картины и был на все руки мастер, как мой папа. И я знаю, что та часть меня, которая может быть очень жесткой, если разбудить во мне зверя, и мои таланты – во многом от деда. Я взяла от него лучшее. И я знаю, что дед меня любил. Даже неловко целовал иногда, стесняясь, что не умеет, и боясь испачкать слюной мою щеку. Говорил: «Внучечка моя».

После обеда он всегда ложился покемарить на кровати во времянке. Я обычно прыгала следом, чтоб повозиться, со словами: «Дидусь, поборэмось?» Мешала ему спать. Никогда он не сделал мне больно, не огрызнулся и не сбросил с себя, как надоевшую зверушку. Со стоицизмом вождя племени горилл он терпел, пока я прыгала на нем, как полоумная обезьянка, и колотила в живот, а ведь у него там был шрам от операции после удаления опухоли кишечника. Бесился со мной по-детски, сколько хватало сил. Так же и мой сын теперь пристает к моему папе. Возня – необходимый ритуал общения между детьми разных возрастов.

Я помогала дедушке качать мед. Когда он надевал шляпу с сеткой, одевался в плотный костюм с головы до пят, зажигал ладанку с дурманящими пчел травами, то во всем этом одеянии, окруженный дымом, он казался мне сказочным воином. Он смело заходил на пасеку, открывал ульи и проверял соты. В это время я пряталась в доме, ведь дедушка предупреждал, что какое-то время пчелы будут злыми, потому что мы крадем у них плоды их труда. Но, когда дедушка давал отмашку, я перебегала из большого дома во времянку и там без устали крутила ручку медогонки, восхищенно наблюдая, как стекает мед из сот. Похожее ощущение я до сих пор испытываю, когда высушиваю в центрифуге зелень после мытья. Кручу ручку, слушаю, как вращение набирает обороты, и вспоминаю нашу медогонку. Чтобы вскрыть соты, дедушке срезал острым ножом восковые печати. И я жевала их, запивая холодной водой. Высасывала мед тщательно, воск разжевывала, катала из него шарики и складывала в коробочку. Из этого воска дед потом делал новые соты.

Когда взрослые доверяют ребенку важные для всех дела, это взращивает в нем доверие к своим силам, позволяет чувствовать себя полезным и даже незаменимым. Поэтому своему сыну я тоже доверяю сызмальства что-то делать вместе со мной и хвалю, даже если надо будет потом переделать.

Когда в селе изредка дождило, я с радостью предавалась условному безделию. Смотрела телевизор, перебирала диковинные пуговицы в шкатулке, собранные бабушкой за всю жизнь, просматривала в тысячный раз старые книги, разглядывала фотографии в альбоме, шила своим куклам одежду. Мы с бабушкой делали мне бэцыков – это такая игрушка времен бабушкиного детства. Чтоб сделать бэцыка, надо взять кусок старой простыни, квадрат 30 на 30, в центр положить соломы или другой ветоши, обернуть и обвязать бечевкой, чтобы получилась голова. На ткани ручкой я рисовала личико. Остальную часть полотна мы обматывали какой-то яркой тканью, чтобы получился запеленутый младенец.

При том, что в моем детстве было довольно много труда, в нем оставалось полно места для простых детских радостей. По вечерам мы смотрели вместе с бабушкой и дедушкой телевизор: мексиканские сериалы, «Санта-Барбару» (кстати, без шуток, по ним я выучила украинский), «Что? Где? Когда?» или «КВН». Бабушка с дедушкой сидели на придвинутых друг к другу креслах, а я на подлокотниках между ними. Сидеть и обнимать их было так замечательно, душевно и тепло. Я любила передачу «Надобранич, диты»[17] похожую на нашу «Спокойной ночи, малыши». Выучила оттуда две украинские колыбельные с заставки. Пою их теперь сыну. Жаль, что буквы не поют. Я бы вам спела. Украинские «колысанки» очень красивые.

Огромное счастье было, когда мы с бабушкой ходили на свиноферму покупать поросят. И я всегда со священным почтением и замиранием сердца смотрела на далекие крыши свинарни, которые можно было разглядеть с нашего огорода, надеялась, что мне снова повезет очутиться в селе в тот момент, когда придет время бабушке идти туда за поросятками. Я отчетливо помню только один наш поход: как долго мы шли по мощенной бурковкой дороге, как будто в другое королевство, как свернули с дороги в просеку и вдали показался длинный-предлинный загон. Бабушка выбрала двух поросят, их положили в мешок. Мы шли домой, поросята хрюкали и иногда верещали, а один из них даже обкакался. Я со смехом разглядывала на мешке за бабушкиной спиной характерное пахучее пятно и немного переживала, что ее платье испачкается. На подворье дома, проходя мимо хлева, я всегда заглядывала к свиньям, в течение дня я собирала для них самые сытные и вкусные для животных, но ужасные для человеческого воображения помои, иногда выдавала им корм, хохотала, глядя на их повадки, и удивлялась тому, как можно жить в грязи среди собственных какашек. Когда они вырастали и приходило их время пугать меня своим превращением в кровяную колбасу, я целый день не выходила из хаты, боясь услышать предсмертный визг свиньи. У наших свиней никогда не было имен, и я для себя отметила, что имена не давали животным, которых планировали съесть. По этому признаку можно было сразу определить друзей среди братьев наших меньших, предназначенных стать едой. Сало я, к слову, любила.

У бабушки была любимая кошка Фея, ласковая и ручная. Но рожать она всегда уходила подальше от человеческих глаз. Отдельным приключением было вычислить, где Фея прячет котят. Она выбирала разные места, а найти детишек надо было вовремя, чтобы они не успели стать дикими. Ни один помет при мне не утопили, всех раздавали, поэтому искали точно не в демографических целях. И вот смотришь, куда Фея пойманную мышь несет, глядишь – ага, на чердак хлева прыгнула. Залезешь следом, а там на соломе пестрые комочки, и кричишь: «Бабусю, знайшла!» Иногда Фея сама котят перетаскивала во двор социализировать. Котята на подворье – это была радость.

Но самое большое счастье было поутру найти на лавке во дворе укутанного в телогрейку цуцика (то есть щеночка) с волнистой шелковой шерсткой. Псы наши порой погибали в схватках на собачьих свадьбах, и тогда бабушка брала нового сторожа. Дольше всего продержались песики Буш Первый и Буш Второй. Да-да, имя первому из Бушей было дано в честь американского президента, уж не знаю почему. А Буш второй получил его в память о предшественнике, которого мы очень сильно любили. А как он любил мою маму! Из всех тапок, оставленных на ночь на крыльце, он выбирал именно мамины, но не грыз их, а просто сидел в траве перед домом, обняв обувь, в ожидании, когда мама проснется и выйдет во двор.

Буш и Фея часто культурно заседали на пороге времянки, облизываясь от запахов еды, но не пересекая водораздела между двором и человеческим жилищем, а бабушка называла их запорожцами: «Ну шо, запорожци, йисты хочетэ?» Наливала им молока в одну миску, и они дружно лакали, не ссорясь между собой. Бабушка их любила. Она любила всякую живность и была со всеми ласковой. Котятам промывала больные глазки, цыплят лечила, никогда не могла смотреть, как закалывают свиней.

Цыплята – это отдельная желтая, пушистая глава счастья. Мы их либо покупали на базаре, либо их высиживала квочка. Я с нетерпением ждала, когда же цыплята вылупятся. Видеть, как маленький клювик пробивает скорлупку – чудо. Был у меня однажды ручной цыпленок. Не знаю, как бабушка определяла пол у этих теннисно-мячикообразных, но цыпленок был, по ее словам, девочкой. От нее отказалась квочка, лупила ее клювом в лоб, бабушка ее отселила в другую коробку, я проводила около детеныша много времени, и сиротка ко мне привязалась, как к курице, бегала за мной по пятам, даже к подружкам. Я дала ей имя Феня. Однажды ранним утром она поплатилась жизнью за привычку всюду следовать за человеческими ногами. Бабушка случайно раздавила ее, закрывая двери в сенях… Дед сказал: «Усэ, нэма бильшэ твоей Хфэни». Я безутешно плакала. И утята у нас были. Одного я задушила. Повязала ему бантик и перестаралась. Благодаря этому поняла, как хрупка жизнь. Всех умерших цыплят и утят я хоронила за гаражом, выкапывала ямку, выкладывала дно могилы цветами, а сверху прикрывала трупик стеклом и засыпала песком.

Не меньший восторг, чем животные, у меня вызывали сельские праздники. Сколько было торжеств: праздник Ивана Купалы, могилки́ (родительская суббота), Яблочный Спас и Маковея, проводы в армию и свадьбы. Везде я любила бывать и принимать самое активное участие. На Ивана Купалу мы с бабушкой плели мне венок. За цветами для него она ходила по соседям, сама ими не особенно занималась, приносила от подруг розы и пионы, и каждый венок был произведением искусства. Еще она делала мне вишневый кочан: к палке плотно-плотно приматывала нитками вишни, и получалась искрящаяся рубином огромная гроздь. Как же вкусно было отрывать ртом ягоды от кочана и ловить стекающую с подбородка струйку вишневого сока.

Однажды бабушка подарила мне на праздник вышиванку. Надев ее, я будто перенеслась во времени и чувствовала себя «щирой украинкой». Она хранится у меня и сейчас. Я даже выступала в ней на конкурсе в университете. Надо было рассказать о своих корнях, и я говорила, конечно, об Украине: «Я україночка малэнька, в мэнэ хусточка рябэнька, чэрэвычкы чэрвонэнькы, будьте з святом здоровэнькы»[18].

В родительскую субботу мы ходили на кладбище, на могилы к бабушкиным родителям: маме Прасковье и отцу Макару. В детстве меня удивляло, что они находятся в разных сторонах кладбища. Оно, конечно, понятно, ведь прадед Макар умер в 1947 году, а прабабушка Паша в 1980-м. Во время Голодомора слабевшего прадеда забрали в больницу, чтобы поддержать организм, там он заразился дизентерией и умер. Бабушка спросила у матери: «Мамо, то шо, тато пішов у жныва?[19]» Она ответила: «Пішов, у сыру зэмлю». Похоронили, а места рядом не заняли. Бабушка и дедушка купили места для своих будущих могил рядом с прабабушкой Пашей. Теперь мать и дочь лежат рядом. Неминуемо когда-то свое место рядом с ними займет и дед, а я не знаю, успею ли его увидеть живым.

Кладбище было таинственным местом, полным легенд и человеческих историй. Мы ходили среди могил, и бабушка мне рассказывала о смерти тех, кого знавала. К таким историям детская душа, влекомая страстью к постижению законов жизни и смерти, испытывает сакральную тягу. Кого-то убило током, кто-то утонул, кого-то сбила машина. Была одна женщина, которая славилась крепким здоровьем и до глубоких седин вообще ничем не болела, а потом прикусила язык, когда лузгала семечки, и впоследствии умерла от рака языка. Были дети, убитые разрывами снарядов военных времен, которые они находили в карьерах. Была девочка Таня, которую на плотине сбил грузовик. Ей установили памятник на месте смерти – обелиск с черно-белой фотографией красивой девочки с пышными вьющимися волосами и нежной улыбкой. Когда я ходила через плотину в магазин, всегда здоровалась с ней: «Здравствуй, Танечка». В селе все друг у друга на ладони. Каждое горе становилось общим.

Во время могилóк детей на кладбище угощали сладостями. Мы ходили с сумками через плечо, и родственники усопших щедрыми горстями насыпали нам в торбы сахарные сушки, домашние леденцы и шоколадные конфеты. Мы потом разбирали свои сокровища и рассматривали, кто что получил. Не было для меня конфет вкуснее этих. И всегда хотелось набрать как можно больше, а чем диковиннее лакомство, тем интереснее. Дети – торжество жизни рядом с неизбежностью смерти.

На Маковея мы ели коржи с маком. На ночь замачивали мак, потом перетирали его с сахаром ступкой в макитре, доливали воды, и она на глазах становилась молочного цвета – магия. Ломали туда пожаренные накануне коржи и ели набухшие от сладкой влаги ароматные кусочки. Как это было вкусно.

На все торжества, такие как свадьбы или проводы, готовили в промышленных масштабах, что потрясало мое детское воображение: огромные сковороды с налистниками, тазы вареников, батареи домашней колбасы… Мне нравилось наблюдать, как делают домашние конфеты. Они были цветные, слоеные, и казалось чудом, что они такие получаются. И не верилось, что люди делают такое самостоятельно. В чанах растапливали сахар с разными добавками. А потом голыми руками, кончиками пальцев прямо из чана вытягивали жгуты горячей карамели, соединяли их по спирали и резали ножницами на маленькие карамельки, пока не остыло. Разве не волшебство! Моя родственница работала поваром на свадьбах и проводах. От нее мне достался буклет с написанными ее рукой традиционными рецептами. Я бережно его храню.

На праздники мы ходили нарядно одетыми. Помню, как мама однажды собрала на «выпроважання» бабушку. Она покрасила ей волосы и сделала красивую укладку – ракушку. В новом платье под руку с дедом бабушка была великолепна и светилась от счастья.

Пишу и с таким удовольствием вспоминаю, сколько прекрасного было в моем детстве благодаря Украине. И этой главы о моем украинском детстве не может состояться без рассказа о дружбе – неотъемлемого слагаемого детского счастья.

На «кутку» (то есть в нашей части села) у меня было несколько подружек, человек 5–6. Но виделись мы с ними далеко не каждый день. В истинном смысле подруга, с которой мы были сильно другу к другу привязаны и с которой проводили вместе часы напролет, была у меня одна – Таня, внучка бабы Гани. Как познакомились в раннем детстве, так и дружили не разлей вода, пока годы, обстоятельства и расстояния не взяли свое. Таня была меня старше, ее младшая сестра больше подходила мне по возрасту, но дружба у нас сложилась именно с ней. Мы были внешне такие разные, но похожие по духу. Я – маленькая, русоволосая, Таня – высокая с веснушками и светло-рыжими волосами. Но что-то притянуло нас, нам никогда не было вместе скучно, всегда было, о чем поговорить, ссорились иногда, но быстро мирились. Когда я приезжала к бабушке, первым делом бежала в гости к Тане. Они жили напротив через два дома, и я издалека с замиранием сердца пыталась угадать по виду калитки, дома хозяева или нет. Так странно: одинаково закрытая калитка имела разное настроение. Она то говорила всем своим видом «проходи», то холодно сигналила, что в хате пусто. Я очень боялась Танину собаку. Взъерошенный, с жестко торчащей во все стороны шерстью и жутковатыми, всегда оголенными передними зубами, хрипло лающий пес Малыш вызывал у меня животный страх. Я редко решалась пройти во двор дальше чем на 2 метра и обычно звала подругу от калитки.

Таня тоже помогала своей бабушке по хозяйству, поэтому для детского безделья мы выделяли свободные от работы часы. Мы подолгу могли сидеть на ветвях раскидистой шелковицы, которая росла при дороге у дома нашей соседки бабы Хроси и была, вероятно, много старше своей хозяйки. Ягоды она всегда давала крупные и вкусные. Мы забирались на дерево и наедались этой сочной сладостью вдоволь. Все потом были синие от сока.

Мы ходили вместе на ставок, по стороне их дома была река. Таня там стирала, и я всегда смотрела с восхищением на то, как ловко подруга управляется с бельем. А купались мы в озере Милэньком (что значит меленькое). Для меня оно все детство было именно миленьким.

Мы с Таней часто рисовали. У нас в хате был детский лакированный столик от гарнитура с маленькими стульчиками. Выносили его во двор и творили на пленэре. Таня очень красиво рисовала, и я старалась ее догнать. Она потом окончила в Умани художественное училище, педагогический университет и работала учителем.

В одно лето мы устроили на нашем чердаке хатынку[20]. На чердак вела длинная металлическая, окрашенная в коричневый цвет лестница, которая заканчивалась пристроенной ко второму этажу навесной верандой, подпоротой под основание растущими из земли по мановению дедовых рук надежными, как вековой дуб, трубами-сваями. Там мы и сделали уютный летний дом. Пару раз даже ночевали. Больше не смогли, потому что было наверху очень жарко. Но обустраивать свой домик было очень увлекательно. Свой «домик на дереве» должен быть в детстве каждого!

К полу веранды с внешней стороны дедушка присверлил добротные крепления для качелей. Прикрепил к ним длиннющие тугие резиновые жгуты, внизу соединил сиденьем-перекладиной. И все детство я качалась на этих качелях под лестницей, стараясь раскачаться так высоко, чтобы достать до ребристых ступенек ногами. Когда я приезжала в село в последний раз, увидела свои качели привязанными к лестнице и покрытыми налетом белесой пыли от косого дождя и грязи. Мое запылившееся детство отозвалось в душе щемящей болью.

Когда мы обе подросли, то с Таней вместе бегали в клуб на дискотеку и ходили «на лавочку». Так называлось собрание молодежи на параллельной улице по ту сторону нашего огорода. Сидели на лавочке, болтали, музыку слушали из кассетника, кто постарше – курили. Меня сначала туда с Таней не пускали, так как она старше на два года, и бабушка говорила: «Таня вжэ дивка, а ты щэ мала». Так что пускать меня стали только с 14. И я не подводила, вела себя порядочно, домой приходила вовремя. Бежала домой с дискотеки иногда бегом, лишь бы не опоздать. Я знала, что бабушка не уснет, пока не вернусь.

С Таней мы не виделись 11 лет. Мне нельзя въезжать в Украину, и она не может в гости выбраться: семья, дети, заботы. Но как сказала в нашей переписке Таня: «Главное, что мы друг друга любим и не забываем!» Все равно надеюсь на скорую встречу. Я всегда помню о Тане и жду, что когда-нибудь она приедет ко мне в гости. Двери моего дома для нее и ее семьи всегда открыты.

В моем детстве в селе не было для меня ни одного неприятного человека, даже наш сосед – пьяница Петро – вызывал смех, а не отвращение. Все и вся было пронизано дружелюбием. Друг для меня был в каждом человеке. Мне все и всюду были рады, к кому ни зайдешь: и почтальонша, когда я заходила отправить письмо родителям, и продавщица в магазине, и соседка, к которой я ходила, звякая трехлитровыми банками в торбе, за коровьим молоком. А как меня любила семья бабушкиного брата: дед Коля, тетя Тома и дядя Володя, дааааальние сестры Наташа и Люда. Я мчала к ним в гости на велике за переезд на крыльях ветра. Я любила своих друзей, друзей бабушки с дедушкой и всех наших родичей. Не было нежеланных гостей. Я трепетала от радости, когда в калитке показывалась сводная сестра деда тетя Тася со своим велосипедом, наведавшись из Киева, когда у ворот останавливалась машина деда Степы, и он входил на двор в своем стильном соломенном брыле, опираясь на трость, когда приходил к деду играть в шахматы седой, как белый пепел, дед Жора. А какой восторг был, когда приезжали в отпуск мои дяди – Саша и Вова. Иногда приезжали мои двоюродные братья Максим и Илья, а также троюродная сестра Рита с бабушкой Катей, старшей сестрой деда. И если съезжалась одновременно в нашем доме вся семья, а это удавалось крайне редко, то можно было просто с ума сойти от счастья. Вот бы всех так же снова собрать… Вечером мы садились во времянке вечерять, я бегала в палисадник по вечерней росе за мятой, мелиссой и листьями смородины и заваривала всем чай. Я чувствовала себя не гостьей, а хозяйкой, потому что я-то жила у бабушки месяцами.

Сюрприз – был главным героем того времени, все приезжали неожиданно. И за мной родители приезжали без предупреждения. Ждешь, ждешь, а потом скрипнет калитка, и покажутся во дворе папа или мама с дорожной сумкой в руках. Головокружительная радость. Бывало, дед прыгнет на велосипед и уедет куда-то, вроде бы как обычно, но было что-то особенное, едва уловимое в том, как он выводил велосипед из гаража. И вот нет его с час, а я во дворе дома караулю, поминутно к дороге выхожу, выглядываю и вдруг вижу: идут вдвоем с папой! А он ведет велосипед, сумка его к багажнику привязана, увидев меня, улыбается широко и передает транспорт деду, чтобы побежать меня обнимать. Значит, дизелем приехал, а дедушка ездил на станцию встречать. Но чаще всего и бабушка с дедушкой не знали о приезде. Однажды я проснулась и вижу перед глазам знакомую цветастую фланель бабушкиного халата и чувствую, что меня обнимают, но руки – не бабушкины, а в воздухе аромат духов – маминых! А бабушка рядом стоит у кровати, и ей неловко, потому что у меня ноги грязные, шелковицей перемазанные, не доглядела, а я спать немытая плюхнулась. Мама только смеялась!

Мне нравился этот фейерверк нежданных воссоединений! Мне нетрудно было ждать. Я точно знала, что летом мы поедем на море и что в сентябре мне в школу, значит, точно не позже конца августа за мной приедут, а до этого в каждом моменте – бурлящая захватывающая жизнь. Мы регулярно писали друг другу письма. Иногда очередное письмо приходило всего за несколько дней до приезда родителей, и оттого их появление было еще более неожиданным и казалось еще более волшебным. Они всегда привозили мне с собой подарки: игрушку и необычные сладости. Больше всего мне запомнились леденцы, которые были точь-в-точь как настоящие вишни на зеленых пластиковых черенках, и двухцветная шоколадно-сливочная паста, я ее намазывала на хлеб поочередно – то белой, то коричневой частью. Подарки были приятным дополнением к приезду любимых родителей. С их появлением, конечно, мир вокруг преображался. И чем старше я становилась, чем сложнее бабушке было принимать мое взросление, тем больше я по родителям скучала. Отчетливо запомнился мне год, когда папа приехал и как-то грустно на меня посмотрел и сказал: «Ты что-то совсем не выросла». За оставшийся месяц, который папа пробыл в селе, я выросла на 3 сантиметра, как будто сняли крышку с цветочного горшка и цветок пошел в рост. Свидетель тому – дверной косяк во времянке, на котором бабушка делала зарубки, каждый раз встречая внуков после долгой разлуки и вновь провожая. Иногда я плакала от счастья, когда обнимала родителей, и только тогда понимала, как сильно соскучилась, хотя привыкла расставаться надолго. Чтобы уберечь меня от превратностей северного лета, меня отправляли в село еще весной. Часто я досрочно сдавала в школе контрольные и уезжала еще в начале мая. Сама я понимала, что в селе мне будет лучше.

Я помню весь путь от автобусной станции Киева до кустиков розы около нашей калитки. Мне очень жаль, что я не могу проделать его снова. Когда случился между Россией и Украиной конфликт из-за Крыма, я, совершенно не думая о том, как разовьется ситуация, продолжала ездить в Крым, сниматься и отдыхать. После съемок фильма «Ковчег» попала со всей съемочной группой в черные списки «Миротворца». А о том, что не смогу въехать в Украину, узнала только накануне отъезда на другие съемки. Меня пригласили сниматься в клипе. Я собирала чемоданы, когда мне позвонили ребята из съемочной группы, которые уже прилетели в Киев, и сказали, что просидели несколько часов в допросной в аэропорту и все это время, отвечая на вопросы сотрудников пограничного контроля, стоически отрицали, что бывали в Крыму после 2014 года. Сказали удалить все публикации с территории Крыма в соцсетях и в случае чего, несмотря на любые фото, которые будут предъявлять, говорить: «Это не в Крыму». Я полетела, но в Киеве, стоя у окошка на таможне, соврать не смогла. Я понимала, что многочасовое вранье мне не по силам. И я просто надеялась, что меня не спросят, бывала ли я в Крыму. Но человек в форме меня об этом спросил, я тут же прикинула, сколько может быть статей в интернете о съемках и фестивалях, и поняла, что не смогу все это отрицать, сказала: «Да, была по работе». Пограничник попросил меня написать объяснительную. Потом 2 часа у того самого окошка меня заставили ждать «особого решения». Парень с высоты своего поста вдруг заговорил со мной исключительно по-украински. Он не ожидал, что я стану отвечать ему на чистом украинском, а говорила я грамотнее его. Был ли это способ психологического давления, хотел ли он так выразить свое превосходство и подчеркнуть владение ситуацией, унизить – не знаю. В любом случае ему это не удалось. Вскоре, как мне показалось, он понял, что не на того человека собак спускают, и стал говорить с сочувствием, видя, что мне физически плохо. Но он не начальство. Во въезде мне отказали. В допросной с жутким грязно-желтым светом записали видео, где я сказала, что мне все разъяснено и понятно. Я жалею, что я при этом плакала. Насладились-таки своей властью. Я не верю во фразу: «Мы просто делаем свою работу». Всегда есть зазор на человечность.

Ближайшим рейсом меня отравили обратно в транзитный Минск. Все несколько часов перед вылетом, закрытая в одном из бизнес-залов, я прорыдала. Ненавидела себя за то, что не смогла соврать. Мне так и сказали: «Вам надо было просто ответить, мол, нет, в Крыму не была». Якобы дальше меня бы не раскручивали, несмотря на все свидетельства в интернете об обратном. А мне поперек горла сама необходимость лжи. И с души воротило от понимания, что все прекрасно понимают и знают, что человек был, но надо соблюсти формальность и сделать самую малость: соврать сотруднику пограничного контроля. И тогда все разойдутся с улыбками, скрывающими очевидную тайну: одни «великодушно» позволили другим себя обмануть. Я не смогла. И со временем перестала себя в этом винить, но, когда я прилетела в Москву, у меня был нервный срыв. Из аэропорта я поехала к подруге и не ночевала в тот день дома, потому что была в таком состоянии, в котором моему 4-летнему тогда сыну не надо было меня видеть. Я проплакала сутки. Хорошо, что дедушке в Киеве, по нашему обыкновению сюрприза, не сказали, что я лечу, и он не ждал встречи. Эту боль я перенесла за нас двоих.

Я помню каждый оттенок цвета, звук и запах из моего детства. Я надеюсь, что ситуация изменится и я смогу снова приехать в мое село, застать живыми всех тех, кого так хочется обнять. Воюют политики – страдают обычные люди.

А пока меня туда не пускают, я буду помнить все. Мое детство, все его открытия и уроки, радости и трудности, по многом сделавшие меня той, кто я есть. Это у меня никто не отнимет.

В память о моей бабушке и в знак величайшей благодарности моим корням я зовусь в титрах «Катерина Шпица». Украинская фамилия, украинское имя. А в жизни предпочитаю обращение Катя.

Жаркий московский июль. Катя сидит с одноклассницей на летней веранде Макдональдса на Тверской. Балуются фастфудом. Они болтают о том о сем, вспоминают школьные годы, обсуждают планы на жизнь, и за этими разговорами Кате удается хоть ненадолго отвлечься от того, что занимает ее мысли уже почти месяц. Она ждет результатов проб. Вот-вот судьба решится, и каждый звонок агента заставляет сердце колотиться от волнения, потому что может принести долгожданную весть. Катя абсолютно точно уверена, что если получит роль, то для нее откроются двери, у которых она топчется уже добрых 3 года.

Под подушкой уже 3 недели ночует записка на розовом листике-напоминалке с заветным желанием. Перед сном Катя каждый вечер любовно разглаживает бумажку и кладет под подушку ровно в центр. Засыпает и представляет себя в сценах из сценария.

В себе Катя не сомневается, ей с самого начала казалось, что подходит она на роль идеально, как будто с нее писали. Но ведь есть еще воля других людей. К тому же заметно, что режиссер больше симпатизирует ее конкурентке. Все 3 этапа проб ей казалось, что он уделяет другой больше внимания. Катя приходила всегда вовремя, и ей приходилось немного подождать, пока они закончат. Там, где конкурентке создавались все условия, чтобы проявиться, Кате надо было терпеливо и спокойно бороться, не имея права на ошибку, хотя хотелось кричать: «Ну неужели вы не видите, что я – то, что вам нужно?!» Это ощущение, когда чувствуешь себя на своем месте, не спутать со слепым желанием что-то заполучить.

Катя думала, что будет, если не утвердят, но сознание отказывалось принимать неудачу. Ей эта роль нужна, как никогда. Ей давно нужна главная роль, в которой она сможет показать все, на что способна, и по-новому заявить о себе. Хочется, очень хочется, настолько, что ей это необходимо, как глоток воды.

Катя говорит с подругой обо всем насущном, житейском, но только не об этом животрепещущем и важном, чтобы не спугнуть удачу, которая, может быть, ходит рядом и зорко следит за тем, а не слишком ли сильно ей хочется победить в этих пробах. Вспоминается мамин секрет: «Если чего-то сильно хочешь, возьми и забудь об этом». И Катя старается.

Раздается звонок телефона, который лежит на столе перед Катей, на экране определившийся номер – звонит агент. Все вокруг перестает существовать, голос подруги приглушается, а солнце высвечивает лишь звонящий телефон. Катя принимает вызов. Из трубки звучит: «Угадай что? Утвердили! Съемки в Торжке с августа!»

От громкого «ура» вспорхнули с соседнего стола воробьи, бросив сворованную картошку-фри, разлетелись по кустам и оттуда в недоумении наблюдают за человеческой радостью. Катю захлестнуло счастье, томительное ожидание сброшено с плеч, она прыгает рядом со стулом, обнимает подругу, теперь она может ей все рассказать. Жизнь точно не будет прежней. И по-другому быть не могло, ведь кому как не Кате сыграть в «Кате»!

На первый взгляд, у меня все с самого начала получилось легко: ворвалась в индустрию, не имея образования, востребована, снимаюсь, играю в спектаклях, принимаю участие в разных творческих проектах. Но, конечно, не всегда все так гладко, как может показаться. У меня есть список несыгранных ролей. И хотя не было еще ни разу такого, чтоб я посмотрела картину, где не удалось сняться, и в итоге жалела об этом или посчитала бы, что выбор актрисы действительно был неправильным, сам момент переживания отказа не бывает без доли грусти. Один раз меня сняли с роли за несколько дней до начала съемок в пользу актрисы, у которой за спиной стоял покровитель, имевший связи. Был случай, когда утвердили другую, потому что ее возлюбленный вошел в проект как инвестор. Явление тусовки и полезных родственных отношений в индустрии имеет место. И вполне закономерно, что из двух актрис более или менее равного уровня больше козырей у той, что обладает связями. С учетом наличия всяких осложняющих конкуренцию обстоятельств мне крупно повезло, что я имею то, что имею. Мой путь в профессию – чистый эксперимент. Я не из актерской династии, за меня некому было просить, я не имела романов, которые принесли бы мне как бонус гарантию больших ролей на годы вперед. Я не завожу дружбу ради ролей. Не вступала ради них в сексуальные отношения с влиятельными мужчинами. И для меня все это повод гордиться собой и быть благодарной людям, которые просто оценивали меня по способностям. Наверное, в глубине души я даже слишком сильно этим горжусь, поэтому и не притягиваю облегчающих творческую жизнь обстоятельств. Но зато на душе спокойно, потому что мои отношения с окружающими чисты. А самый главный «роман» у меня с моим агентом.

Одна моя дальняя родственница как-то сказала: «Ой, да что там сложного в твоей работе, вышла, попой перед камерой повертела, да еще и денег заработала».

В моей профессии трудности не столько физического характера, сколько эмоционального. По-моему, физические лишения – это самое простое, с чем сталкивается артист. Как я люблю шутить, в жизни артиста нерегулярно все самое важное на «С»: сон, снедь, спорт, секс. Хотя, если перечислить все физиологические трудности, получается длинный список весьма неуютных и даже опасных вещей. Большинство из них проистекают из того, что не всегда удается снимать сезон в сезон, то есть лето летом, а зиму зимой. Мне приходилось изображать жаркую южную летнюю ночь поздней осенью и прыгать радостно в 13-градусное море, как будто оно парное молоко, и наоборот, вариться в зимней одежде в душном жарком павильоне. Нелегко сдерживать стучание зубами и стоять расслабленно на «нежном, теплом ветру» в летнем платьице, когда под ногами уже заиндевевшая земля и ты перед дублем рот полощешь холодной водой, чтоб во время диалога из него не шел пар, и дышать стараешься аккуратно, чтоб пара было незаметно. Очень выматывает не спать ночью, особенно если смена с 6 вечера до 6 утра. А если так сложилось, что сразу после ночной надо ехать на дневную смену параллельного проекта, это вдвойне трудно: перехватишь часа 2 сна, заставляешь себя встать, а голова как колокол, по которому вдарили. Тяжело сниматься приболевшим. Это сейчас, во время пандемии, показания градусника имеют значение, а раньше: температура – не температура, если ты в сознании, способен двигаться и говорить, то едешь и снимаешься, потому что уходит натура, потому что это последний день на объекте и завтра его уже разберут, потому что съемки на сложном режимном предприятии и больше туда не пустят или потому что больше не будет дня, когда удастся собрать на смену всех десятерых артистов, да и просто потому, что отмена киносмены – это очень дорого и ты не хочешь никого подводить. С любой болью, которую возможно перетерпеть, артист работает, а опыт показывает, что, кроме смерти, артист способен перетерпеть все. У меня на голове шрам после сотрясения и разрыва кожи, на одной руке шрам от воткнувшегося конька, на другой шрам от механического ожога бечевкой, которой меня по кадру связывали, партнер однажды ударил меня головой о дверной косяк, внося на руках в двери, во время съемок «Метро» у нас коллегами был коллективный приступ клаустрофобии, однажды весь проект я снималась, корчась от боли между дублями из-за обострения гастрита… Всего не перечесть. Еще непросто играть постельные сцены, если тело партнера для тебя неприятно пахнет. И даже вкусная еда, которую поглощаешь в кадре, через несколько дублей встает поперек горла. Стараемся по возможности ее не проглатывать.

Но все это – временные ограничения, с которыми не так уж сложно смириться. Замерз – потом отогрелся, не доспал – потом все равно выспишься. Преходящие физические лишения ничто, по сравнению с тем, что нам приходится делать постоянно – ждать! Осознанно или неосознанно мы все равно ждем новой роли. Мы радуемся, когда зовут на пробы, а после них ждем результата. Про то, что НЕ утвердили, сообщают крайне редко. Если бы я была кастинг-директором, я бы непременно рассылала всем артистам, принявшим участие в пробах, письма примерно вот такого содержания: «Уважаемый/ая X, вас не утвердили на роль Y в проекте Z. Но мы признательны вам за уделенное пробам время. Всех благ, N.» Вот уж правда, нет хуже, чем ждать и догонять.

Пробы – это самый ответственный этап в истории каждой роли. И судьбоносный. К моменту проб в сериал «Катя» со съемок «Адама и превращения Евы» прошло 3 года. Первый год был самым трудным. Я нигде не снималась, работала в театре Владимира Назарова и продолжала танцевать, чтобы зарабатывать на жизнь.

Георгий Эмильевич попросил Владимира Назарова, который был на «Адаме и превращении Евы» композитором, взять меня на испытательный срок в его театр. Под руководством Владимира Васильевича я спела для фильма одну песню, и он с радостью взял меня на поруки. Георгий Эмильевич свел меня и с моим бессменным агентом Марией Проконичевой. Она уже видела меня в деле, потому что с ней Георгий Эмильевич часто советовался по кастингу, в том числе и на «Адаме и превращении Евы». Маша видела мои первые пробы и тайно приходила на съемочную площадку, чтобы посмотреть, как я работаю. После завершения съемок я пришла в ее агентство заключать договор о сотрудничестве. И с тех пор мы с Машей вместе плечом к плечу сражаемся на ниве кинематографа. Часто это действительно борьба. Не раз моему агенту приходилось вести долгие, сложные разговоры с режиссерами и продюсерами фильмов для убеждения их в том, что стоит доверить мне роль. И есть несколько ролей, которые пришли ко мне во многом благодаря авторитету и дипломатичности моего агента. Таланту без плеча трудно. Долгий год после «Адама и превращения Евы» Маша боролась за то, чтоб меня взяли сниматься хоть куда-то. Часто мою кандидатуру отвергали сразу, боясь отсутствия большого опыта и из-за моей неизвестности. Целый год я ходила в основном на кастинги рекламы и выдыхала с облегчением, когда меня не брали. И Маша, кажется, тоже. У меня было стойкое ощущение, что если я влезу в рекламу, то в хорошее кино оттуда уже не переберусь.

Ситуация переломилась, когда меня утвердили в сериал «Путейцы». На пробах, чтобы облегчить себе задачу убеждения и лучше расположить к себе режиссера Геннадия Михайловича Байсака, впервые мне пришлось солгать о том, что у меня есть высшее актерское образование. Я беззастенчиво соврала, что окончила Пермский институт культуры. Иногда ложь во благо. Главное – ввязаться в драку, а там уже доказывать свою силу. Сработало. Так я делала и впредь, пока не набрала достаточный багаж актерских работ и фильмография не стала красноречивее строчки об образовании в резюме. Пробы Геннадию Михайловичу понравились. Единственным условием утверждения было перекраситься. И я счастлива, что Геннадий Михайлович об этом попросил. Для съемок «Адама и превращения Евы» меня превратили в брюнетку, чтобы у нас с Антоном Макарским был одинаковый цвет волос. Теперь я понимаю, что без этого можно было обойтись, но тогда перечить не стала. А вне съемок мне с этим цветом жилось трудновато. Без макияжа лицо под черной челкой не смотрелось. К тому же надо было часто подкрашивать корни. О, сколько часов я провела у зеркала с кисточкой для окрашивания. Салонный уход был мне не по карману. По этой же причине в голову не приходило вернуться к своему натуральному цвету, я даже не думала об этом, потому что это сложная и дорогостоящая процедура. Поэтому радости моей не было предела, когда филигранно и мастерски мне перекрасили волосы для роли в «Путейцах» за счет производящей кинокомпании. Я вернулась к себе! И началась другая жизнь.

После роли в «Путейцах» в следующие 2 года я снималась довольно много: сыграла Машу в «Принцессе цирка», пионерку Олю в «Синих ночах», Зинку-Гитлер в «Огнях притона». Но роли были либо не главные, либо только в одной серии в сериалах с вертикальным сюжетом, как «Путейцы», где каждая серия, помимо сквозных персонажей, имела своих главных героев. Мне не хватало прорыва и уверенного заявления о себе. «Огни притона», которые могли вывести меня на новый уровень и обратить на меня внимание серьезных коллег, имеющих вес в профессиональном сообществе, очень долго не выходили из-за трудностей пост-продакшна и проката. И я нуждалась в новом старте, в открытии новой главы в своей киножизни. Этим прорывом стал сериал «Катя».

Меня утверждали долго, создатели выбирали между двух кандидаток. Я знаю, что обзванивали уже утвержденных артистов – моих партнеров по пробам – и спрашивали, кто из нас, по их мнению, больше подходит. Знаю, что мой агент приложила много усилий, чтобы меня отстоять. И меня утвердили, можно сказать, под ее ответственность. А когда это произошло, я ликовала. Я была благодарна за справедливость. Я была уверена, что это правильно, потому что Катя – это одна из тех ролей, которые с момента первого прикосновения к сценарию казались моими до мозга костей.

С Эльером Мухитдиновичем Ишмухаммедовым, режиссером-постановщиком, мы со временем нашли общий язык, хотя ему пришлось перешагнуть через свое предубеждение и преодолеть неудовольствие от того, что меня ему как-никак навязали. Я это чувствовала, и мне не всегда хватало мудрости закрыть на это глаза, было иногда обидно, как ребенку, которого недолюбили, и порой мы с ним ожесточенно спорили. Я спорю всегда по одной-единственной причине: я очень болею за роль. Мне важно, чтобы все было оправданно, логично и никоим образом не соприкасалось с пошлостью и упрощающими драматургию штампами. В начале карьеры со стороны это выглядело, полагаю, заносчиво и даже высокомерно, но первопричиной тому было не самомнение, а страсть к делу и желание сделать лучшее в имеющихся условиях. По молодости из-за постоянной спешки не хватало выдержки, чтобы заходить с аргументами издалека и аккуратно. А еще я верила своему чутью и не считала, что надо молчать и слушать только потому, что я в индустрии пока никто. Качество того, что зритель увидит на выходе, было мне всегда дороже репутации. Я сознательно делала выбор между «быть душкой» и «сделать хорошо» в пользу качества. Говорят, хочешь заиметь недруга, укажи человеку на его ошибки. Но я не стеснялась.

На протяжении всей картины я запоминала и записывала все, чтобы не случилось киноляпов, следила за тем, чтобы не было ошибок по реквизиту или костюму, ведь сериал большой, серии, как чаще всего и бывает, снимались вперемешку, а не в хронологической последовательности, поэтому нужен был глаз да глаз. И реквизитор при огромном объеме и высоких скоростях съемки мог ошибиться, все же люди. Я надеюсь, что, когда прямо перед командой «начали» я вдруг кричала, например: «Ой, у меня нет в руках чемодана, дайте чемодан» – на меня не обижались, хотя по сути я демонстрировала чужую ошибку прилюдно. Моя внимательность часто пригождалась и экономила нам время, а оно в кино – большая ценность.

В выстраивании отношений с режиссером помогал продюсерский состав, со всех фронтов велась работа по убеждению Эльера Мухитдиновича быть ко мне благосклоннее. Годы спустя меня пригласили к Эльеру Мухитдиновичу на юбилей в Дом кино, и мы с улыбкой вспоминали съемки. Он признался, что в итоге смог оценить мой характер и понял, что без этого я была бы не я. Порой надо восставать и отстаивать свое мнение.

А еще за меня горой с самого начала стояла сценаристка. Не обошлось в истории утверждения без приятного совпадения. Сценаристка «Кати» Валерия Костина окончила в Перми ту же школу, что и я! Правда, на момент проб мы об этом не знали, а выяснили это позже. Но в этом мне видится знаковое совпадение.

Снимали мы в Торжке и в павильоне на Мосфильме. В Торжке жили почти 1,5 месяца. И это было прекрасное время насыщенной работы и чудесной жизни в экспедиции нос к носу с коллегами. Веселые выходные, посиделки на балконе, дурачество… И съемки, съемки, съемки.

Что вышло, многие из вас видели. Я очень горжусь этой работой. И очень благодарна за счастье поработать с Еленой Яковлевой, Аленой Бабенко и Борисом Щербаковым – легендами нашего кино, рядом с которыми было очень хорошо. Я тогда убедилась, что очень талантливые люди могут быть и очень душевными, чуткими и внимательными. Сочетание человечности и профессионализма стало для меня ориентиром развития навсегда.

Но порой очень сложно лавировать между острыми скалами людских самолюбий. В моей профессии много вынужденного общения. И с каждым человеком надо быть выдержанным, тактичным, оберегать его самооценку, потому что никогда не знаешь, как скажется на твоей карьере любое сказанное тобой слово или даже жест, который могут превратно истолковать.

Мой агент мне как-то сказала: «Помни, что среди людей из съемочной группы много тех, кто втайне хотел бы оказаться на месте артиста, поэтому зависть – обычное дело, и ошибок в поведении вам не прощают». Ты гениальным можешь и не быть, но душкой быть обязан. Я не нахожу этот принцип правильным. Мне, как зрителю, совершенно все равно, какими личными качествами обладает одаренный артист, я смотрю фильм, и, кроме талантливой игры в кадре, меня ничего не волнует. Конечно, я считаю, что нельзя попустительствовать аморальности, пьянству и агрессивности. Это крайности, с которыми надо бороться. Это надо пресекать вовремя, не баловать безнаказанностью и наказывать рублем за сорванные смены или за запредельную грубость. Но стоит ли лишать ролей за вздорный характер? Вычеркивать ли имена из антологии мирового кинематографа по принципу порочности творца – сложный этический вопрос, такой же, как эвтаназия. Лишить роли артиста – иногда все равно что убить.

Я заметила, что крупные прегрешения именитым прощаются легче, чем мелкие грешки только взбирающимся на Олимп. Это логично. Такое право на говнистость как орден за выслугу лет. При таком раскладе лучшее, что можно для себя сделать – соединить в себе хорошего артиста и приятного человека. Что и стараюсь делать, не давая хода своему раздражению что есть сил. В кино есть негласное правило: любые жалобы высказывать не напрямую, а через агента. С помощью посредничества они облагораживаются, и то, что из уст артиста – каприз, из уст агента – просьба. Да, такая странная игра. Но если я начну каждые 10 минут второго часа переработки напоминать, что у меня нет переработок по контракту – это одно, а если агент – совсем другое. Иногда я пренебрегаю этим правилом «гонца с худой вестью», но только если на кону время или если я уверена, что в своем текущем состоянии смогу осветить проблему, не задев ничьего самолюбия. Если что-то бесит и раздражает, я обычно звоню Маше со словами: «Мне срочно нужен бесплатный психотерапевт» и, не стесняясь выражений, изливаю душу.

Слово не воробей, вылетит – роль потеряешь.

Однажды я снималась в историческом проекте. И там у нас в костюм-цеху была девушка, которая принципиально требовала, чтоб я надевала платья через голову. Это якобы правило хорошего тона. Я одеваюсь всегда после грима, чтоб не помять и не испачкать одежду, хотя заведено наоборот, но сейчас редко кто это соблюдает. У меня уже несколько лет даже лайфхак есть, как переодеться, чтоб не испортить макияж и прическу. С самого начала проекта я прошу, чтоб мне на вешалку с костюмом был подвешен тонкий пакетик-маечка. Я надеваю его на голову – и тогда моему гриму никакие водолазки не страшны. А исторический костюм – это радость гримера, там не бывает узких горловин, все на пуговицах в основном. Вот я приходила одеваться после сложной прически, и вышеупомянутая девушка настаивала, чтоб я наряжалась через голову. До пакетика я тогда еще не додумалась. И каждый божий день у нас было противостояние. А я тогда еще кормила Германа грудью, она была большой, тащить через нее узкую талию костюма было неудобно и больно. Ну и я все-таки высказалась, спросила очень раздраженно, что это за принципиальность такая. Таки что вы думаете? Через несколько лет я пробовалась на «То, что никто не видит» на Мосфильме. Режиссер-иностранец, он мало чего обо мне знал, судил только по пробам, утвердил. Когда мы на съемках познакомились с режиссером поближе, он мне сказал: «Мне отлично с тобой работается, а костюмеры на „Мосфильме“ из соседнего кабинета сказали, что ты ужасная и что мы сумасшедшие, что решили тебя утвердить». Занавес. Я судорожно перебирала все свои «поскользнушки» на тропе межцехового общения, но не могла вспомнить в упор, что во мне такого ужасного. Примечательно, что, сделав для себя субъективный вывод, люди почему-то забывают факты и, когда просишь их рассказать, что конкретно не нравилось, не помнят. «Ну просто что-то было нехорошо с твоей стороны». Я не злопамятная, я много чего забываю, поэтому я записываю ситуации, в которых была самой собой недовольна, своей невыдержанностью или усталостью, чтоб в случае чего противопоставить свою точку зрения, оперируя фактами.

Был у меня еще один случай прямой конфронтации. Мы доснимали проект спустя целый год после окончания съемок. У меня уже были другого цвета и длины волосы, и пришлось шить парик. Прежнюю команду грима на досъемки не позвали, более того, смене не передали их архивы. Цвет волос для парика выбирали по скриншоту кадра с плэйбэка, а на его примерку меня так и не вызвали, хотя я просилась через агента. И получился парик совсем не похожего цвета, в 2 раза гуще и длиннее моих волос годичной давности. Когда я все это увидела, приехав на площадку, к тому же после ночи в неотапливаемой гостинице, я была вне себя от злости. У гримеров не было ни помады, ни теней, ни лака для ногтей, которыми меня гримировали год назад, а переснять надо было окончание сцены, то есть нас ждала прямая склейка. Я искала нормальные фото с проекта в своей медиатеке, звонила сама прежнему художнику по гриму и прочее. И все свое негодование я высказала исполнительному продюсеру, которая сидела в гримвагоне и убеждала меня, что нет ее вины в том, что новые гримеры не общались с прежними.

Через несколько дней досъемки были завершены. Я вернулась в Москву, плюхнулась спать. Утром мне позвонила агент и спросила: «Катя, я в это слабо верю, конечно, но скажи, ты что, правда порвала парик? Исполнительный сказала генеральному». У меня был свидетель: при ассистентке по актерам в своем вагоне я аккуратно достала из головы все шпильки, отклеила краевую парика от кожи и положила его в пакетик и отдала.

Всяких слухов о себе я наслушалась. Предугадать реакции всех людей во время съемочного процесса невозможно. Чем больше я думала, как выглядит мое поведение, тем напряженнее я становилась, потом расслабилась, потому что поняла, что крайне редко у меня возникало недопонимание с сильными, талантливыми людьми. Я очень желаю нашей индустрии, да и вообще всем – не болтать за спиной. Месть сплетнями – самый низкий вид мести. Что-то не нравится – лучше сказать прямо.

Сниматься мне легко. Я с самых первых минут перед камерой почувствовала себя как рыба в воде. И было это еще в Перми! Так что нельзя сказать, что к пробам у Георгия Эмильевича я была совсем не готова. В 2003 году вскоре после окончания школы я снялась с другими актрисами театра-студии «Код» в художественно-публицистическом фильме «Огарки» режиссера Владимира Наймушина, играла гимназистку, вступившую в тайное общество молодежи. Мне так понравилось сниматься! Вся эта атмосфера, костюмы, процесс. Я сразу освоилась в понятиях общего, среднего, крупного плана, поняла, как важно запоминать все, что делаешь в кадре, чтоб воспроизводить последовательность действий раз за разом в дублях и на разных крупностях. Я с лету запоминала текст. А самое главное, уже тогда я почувствовала, что у меня есть внутри ощущение правды. И теперь, отыграв сцену, я вижу внутри себя круг дартса и чувствую, как близко к яблочку оказался мой дротик, и если я не попала, по своему мнению, хотя бы в 8, я прошу дубль. С лучшими режиссерами, у которых я снималась, наши ощущения совпадали. И, судя по тому, что говорят мне при случайной встрече на улице, в магазине, на вокзале или в аэропорту совсем незнакомые люди, отзываясь о моих фильмах, зрители тоже чувствуют мою правду. «Огарки» памятны мне подобной встречей. После премьеры ко мне подошла зрительница и сказала: «До встречи на „Оскаре“». Я верю в то, что она мне не льстила. И пусть я тогда не решила тут же поступать на актерский вместо юридического и даже не думала в тот момент, что свяжу всю свою дальнейшую жизнь с кино, те слова внесли свою лепту в формирование моей дальнейшей судьбы.

Я очень люблю учиться чему-то новому для ролей. Для одной несостоявшейся картины я за месяц научилась ходить по вольной проволоке, для «Молодой гвардии» выучила море монологов на немецком, в этом помогли факультативные занятия в моей пермской школе. На всякий случай научилась ездить верхом. Я что угодно сделаю в самые короткие сроки, если понадобится. Одного не смогу – поправиться ради роли.

В кино мне очень спокойно во многом потому, что там есть дубль. Я всегда знаю, что будет шанс что-то исправить. И я настолько расслаблена, что дублей обычно надо немного: чем меньше нервного напряжения, тем легче творить душе. Каждое утро съемочного периода любого проекта, вознося благодарность своей профессии за то, что не надо с утра краситься и можно приехать на место съемки хоть в пижаме, я встаю иногда прямо за 15 минут до выхода, если не нужно мыть голову, умываюсь, чищу зубы, выпиваю пол-литра горячей воды, одеваюсь быстро, «пока горит спичка», сажусь в поджидающую меня у подъезда служебную машину и еду, счастливая, сниматься в абсолютном душевном равновесии.

А вот с любыми событиями в формате «Live», кроме спектаклей, у меня дела обстоят сложнее. Спектакль, как правило, хорошо отрепетирован, и перед началом я испытываю мандраж, но приятный. В нем нет страха не справиться. В бараний рог же меня иногда скручивали ситуации, когда приходилось делать что-то «быстро и качественно». Например, надо было вести церемонию фестиваля, а текст прислали слишком поздно, чтоб выучить. Я очень не люблю быть вынужденной часто подглядывать в папку. Предпочитаю знать наизусть все имена, регалии, даты и тому подобные факты. У меня свои представления о качестве. Тогда все прошло хорошо, и моя фотографическая память, которая иногда включается в стрессовые моменты, мне помогла вести церемонию так, что мне не было стыдно. Но до – я волновалась жутко, аж голова кружилась. После первого же шага на сцену сильное волнение обычно проходит, но испытывать его до начала мероприятия – штука весьма неприятная.

А был у меня случай, когда я ни с того ни с сего переволновалась так, что напортачила ощутимо. И пусть и моя мама, и агент мне сказали: «Ой, Катя, пусть это будет самое страшное в твоей жизни», я переживала свою ошибку очень тяжело. Меня пригласили провести часть церемонии закрытия ММКФ. Стандартная процедура: текстовая подводка, пригласила на сцену персону, вручили приз, выслушали ответное слово, поехали дальше. Одно «но» – прямой эфир. Не знаю, что еще могло меня так взволновать. К тому же это было мое первое появление перед огромной аудиторией высшего света киноиндустрии. Все шло хорошо, кроме того, что жутко сохло во рту. Церемония уже подходила к концу, я вызвала для получения приза за вклад в развитие кинематографа режиссера Сергея Александровича Соловьева, он поднялся на сцену, ему вручили статуэтку Святого Георгия, Сергей Александрович стоял у микрофона, ему долго аплодировали, а он молчал. И тут в моем сознании случился коллапс, мне показалось, что я выпала на время и что, видимо, ответную речь он уже произнес. Я стала в микрофон читать подводку к закрытию церемонии. И тут слышу из зала «Дааааай слоооооово!». Коллеги смеялись, не зло, но это был кошмар наяву. Осеклась, уже не помню, как выкрутилась, Сергей Александрович сказал свои слова, и дальше я все сделала по сценарию. По сути, ничего такого уж страшного не произошло. Более того, со стороны это казалось не таким ужасным, как я себе представляла. Актриса Юлия Снигирь, бывшая среди гостей в зале, сразу после написала мне смс, которое, спасибо ей, немного меня приободрило: «Катя, это был самый живой и трогательный момент всей церемонии, не переживай». Но я все равно переживала. Мой психотерапевт меня лечила потом, наверное, месяц. Не передать, как мне было стыдно и как хотелось рвать на себе волосы. Мне казалось, что все вокруг решат, что я глупая и профнепригодная. Меня напугало то, что мой мозг в принципе способен на такой блэк-аут. Но со временем все забылось. А режиссер церемонии Феликс Михайлов потом и вовсе позвал меня в свой музыкально-поэтический спектакль «Уроки литературы». И в церемонии ММКФ я еще принимала участие, читала в память об ушедших за минувший год деятелей кино стихотворение Беллы Ахмадулиной «По улице моей…». Тоже волновалась, но уже не так сильно. Да и стихотворение я знала назубок.

Такие мы артисты люди, всю жизнь ждем и волнуемся.

Роли приходили ко мне по-разному. Иногда меня утверждали без проб. Так было, например, с «Огнями притона». Мы с Александром Гарьевичем Гордоном познакомились на кинофестивале в Смоленске в октябре 2006 года. И он буквально сразу сказал: «У меня для вас есть роль». Летом меня утвердили на роль Зинки-Гитлер без каких бы то ни было испытаний, хотя роль сложная. Одна из моих любимейших, она дорога моему сердцу своей яркостью, необычностью и партнерством с Богданом Ступкой и Оксаной Фандерой. Вышла картина аж в 2011 году, через 4 года после начала съемок. Ее показали как фильм открытия «Кинотавра». Резонанс не заставил себя ждать. После показа со мной познакомились Федор Бондарчук и Александр Роднянский, пригласили на пробы в «Сталинград», но не утвердили. Зато тем летом я получила роль в «Метро». Съемки этих картин шли параллельно, и их было бы никак не совместить. Если бы тогда пришлось выбирать, я выбрала бы «Метро», не сомневаясь. Эта кинокартина стала еще одной вехой в развитии моей карьеры. Фильм-катастрофа с невероятно захватывающим процессом производства, технологически сложным и эмоциональным – неповторимый опыт. А самый главный квест заключался в том, что в период съемок я забеременела. Сняться в остросюжетном фильме и не выдать своего слишком интересного положения – непростая задача.

О том, что жду ребенка, я узнала ближе к концу июня 2011. Узнав, поняла, почему 10 дней назад на «Кинотавре» не захотела выпить ни единого бокала вина за премьеру «Огней притона». Мы снимали уже почти 2 месяца, и, слава богу, самые физически сложные сцены к тому моменту уже завершили. А самыми трудными были приступы астмы у моей героини. У меня и в обычном состоянии во время этих сцен очень сильно кружилась голова, представляю, что было бы, если бы надо было проходить через них беременной. По сравнению с имитацией астмы, то, как я вытягивала героя Леши Бардукова, прижатого вагоном к стене тоннеля, просто легкое расшаркивание ножкой. Все напряжение изображала лицом и совсем не подключала живот. А вот во время съемок сцен приступов после каждого дубля мне надо было немного посидеть, подышать спокойно сделать несколько небольших глотков воды, чтобы горло не пересыхало. Почему немного воды? Потому что слишком обильное питье приводит к увеличению объема крови, перекачиваемой сердцем, и усложняет ему работу, по этой же причине нельзя пить много жидкости до бега и во время кардионагрузок. Я благодарила небеса за то, что моему ребенку внутри меня не довелось испытать воссозданной искусственно специфики нарушений работы органов дыхания его матери.

Готовиться к роли и сниматься было очень интересно. Для начала нам сшили толстые гидрокостюмы (по-моему, толщина их была 9 мм) и гидроноски, чтобы мы не замерзали. Надевали мы их, вымочив в мыльном растворе, иначе невозможно – к телу прилипает так, что не сдвинешь. Из мужских палаток-раздевалок около съемного павильона то и дело раздавались смех и шутливые голоса Сергея Пускепалиса и Анатолия Белого: «Мыыыыыль!» Вскоре на мыло у меня началась контактная аллергия, и я, сообразив по физике, купила в аптеке эмульсию для атопичной кожи, сверху донизу намазывалась ею, а потом быстро, пока не впиталось, проскальзывала в свой вымоченный в теплой воде гидрокостюм. И так часов на восемь с перерывом на обед. Два в одном – работа и спа-обертывание.

В палатках для отдыха стояли тепловые пушки. Гидроноски снимали, оставшуюся воду из костюма сливали через штанины, выдавливая ее к выходу, молнию на спине расстегивали и так отдыхали между сценами. Снимали костюмы только на обед, потому что времени это занимало много, а для съемок дополнительное время на переодевание – это роскошь. О том, что я беременна, мы с агентом не сообщали съемочный группе до последнего. Не хотели никого волновать, а меры безопасности я предпринимала сама: не перенапрягалась, высыпалась, хорошо питалась. В сценах затопления в гидрокостюмы нам постоянно подливали за шиворот теплую воду, поэтому я ни разу не замерзла, хотя в декорации тоннеля метро, построенной в натуральную длину подвижного состава поезда, вода была максимум +19. Но я не боялась сложностей. Я думала о том, что женский организм сильный и что женщины вынашивали детей и при куда более экстремальных условиях, например, во время войн. Съемки по сравнению с этим ничто.

Режиссер «Метро» Антон Мегердичев все понял, когда обратил внимание, что между дублями я тщательно укутываю поясницу. К тому же его жена Елена Панова, исполнявшая одну из ролей, тоже была беременна. Антон заметил в нашем поведении нечто общее. Он шутил: «Хорошо, что у меня под землей только две половозрелые женщины». Мы с Леной родили наших детей с разницей в 5 дней.

Раскрыть мой секрет пришлось, только когда съемки приостановили из-за неготовности объекта. Тогда мы с агентом были вынуждены обо всем рассказать и предупредить, что если процесс затянется, то «во время пути собачка может подрасти»[21] и тогда придется изготавливать новый гидрокостюм, с увеличением в талии. Все вышло очень удачно. До самого финала съемок живота у меня почти не было. В заключительный день я еще легко влезала в свой костюм. Закончила сниматься на сроке 22 недели, и в следующие же 2 дня после окончания съемок животик резво выдвинулся, как ящичек из комода, как будто ждал команды «Вперед!».

Я сейчас вспомнила про один случай, можно его расценивать как знак будущего материнства или как любопытное совпадение. В начале лета 2011 года я снималась в сериале «Ласточкино гнездо» у Дмитрия Тюрина. По своему обыкновению бдела и следила за всем и вся. Мы снимали сцену, в которой моя героиня узнает, что беременна. Кадр предполагалось начать с крупного плана теста на беременность, чтобы увидеть широкоизвестные две полоски, а потом спанорамировать камерой на отражение в зеркале моего шокированного лица.

Реквизиторы принесли тест. На нем красным фломастером были нарисованы две жирные полоски. Я взбунтовалась: «Так не бывает! Они не похожи на настоящие». «Да кто там помнит, какие были тесты в 90-х годах?» – ответили мне. Да, может быть, это мелочь, но я всегда считала, что если возможно сделать хорошо, то надо делать именно так, тем более когда это совсем несложно и не занимает много времени. Я сказала: «Да вы любую женщину тут попросили бы на тест пописать, а потом одну полоску по образцу бы дорисовали». Я так завелась, что попросила еще один тест из реквизиторского запаса, ушла в туалет и 2 минуты спустя предоставила образец с одной полоской. Таня Арнтгольц, моя партнерша по сериалу, спросила: «Катя, а представляешь, если бы ты сейчас увидела две полоски, что бы ты делала?» «Удивилась бы», – сказала я. А удивилась я уже через месяц.

Сын у меня друг и товарищ с самого своего зарождения. Я без каких-либо трудностей проработала первую половину беременности, потом отдыхала, но вела активный образ жизни. После родов восстановилась быстро: Герман родился 25 февраля 2012-го, а 13 марта мы уже поехали вместе на «Мосфильм» на пробы в «Поддубного». Пригласили меня туда, еще когда я была беременна, кажется, в декабре или январе, точно не помню, но живот у меня был уже очень большой. Я шла к своему дому по улице Черняховского, когда мне позвонила кастинг-директор Лиза Шмакова. Звонила напрямую, не через агента, потому что мы очень хорошо знакомы. На моей первой картине «Адам и превращение Евы» Лиза была ассистентом по актерам. По просьбе съемочной группы я даже жила у нее некоторое время до начала съемок. Лиза спросила: «Катюша, а ты когда рожаешь?» Я говорю: «Примерно в конце февраля».

– А ты в весе сильно набрала?

– Нет, совсем немного.

– А на пробы сразу после родов придешь? – улыбнулась в трубку Лиза.

– Конечно, приду, – уверенно ответила я.

За беременность я набрала всего 6 кг. Поэтому домой из роддома вернулась почти как до этого. И мне совсем не хотелось избавляться от этого «почти», за часть того бонусного веса была ответственна шикарная грудь кормящей матери, и она мне очень нравилась. Я шутила: «А что, материнство – отличный способ увеличения груди, со всех сторон прекрасный!»

Кормление наладилось сразу. Я кормила по требованию, но вскоре стала замечать, что оно само по себе вошло в режим и происходило примерно в одно и то же время. В рамках этого стихийного расписания я и выстраивала свою деятельность. Когда я пробовалась в «Поддубного», Герман мирно спал в переноске в соседней комнате, за ним присматривал его папа Костя.

Через некоторое время после проб мне позвонил режиссер фильма Глеб Орлов и сказал: «Мы хотим тебя утверждать. Ты как думаешь, справишься, есть кому помогать во время съемок?» Я была абсолютно уверена, что все пройдет гладко. Попросила об одном, чтобы давали кормить по требованию. Герман не висел на груди подолгу, я знала, что мы не будем сильно тормозить процесс. И все сложилось, как я и предполагала. За все время съемок была, пожалуй, только одна сложная смена – ночная, когда мы снимали цирковой номер. Ночью младенцу мама нужна чаще, поэтому мне приходилось несколько раз спускаться с трапеции и бежать в свой вагончик кормить. У меня была великолепная дублерша – цирковая гимнастка Катюша Рубцова. Это в ее исполнении вы могли видеть цирковой номер моей героини Маши. Но я старалась до съемок освоить как можно больше в воздушном жанре и сама исполнила трюк – обрыв в подъемы – и некоторые другие несложные элементы для связки с помощью нашего постановщика Павла Яблочкова. Это облегчило задачу режиссеру монтажа. Но требовало и от меня усилий, и времени на съемке. Залогом моего спокойствия на протяжении всего того периода была бабушка Германа – Лариса Дмитриевна, Костина мама. Она не тревожилась, а если и переживала, то не подавала виду, поэтому и я не нервничала. Спокойствие – главный союзник материнства.

Приближение каждого кормления я чувствовала заранее и могла заблаговременно предупредить группу, что мне надо будет отлучиться. У меня приходило молоко, и минут через 10–15, как по сигналу, обычно звонила Лариса Дмитриевна и звала меня. Бывало, гляжу – она появляется на горизонте с моим малышом на руках, я даю знак ассистенту по актерам, девочки из костюм-цеха ловко расшнуровывают мне корсет, и вперед. Герман, как насосик, выпивал все молоко за 15–20 минут и блаженно отваливался, а я продолжала работать. На какое-то время к нашему молочному синдикату примкнула и моя мама. И Костя приезжал на несколько дней.

Сразу после «Поддубного» мы всей семьей переехали из Феодосии в Ялту. Я начала сниматься в 4-серийном фильме Елены Николаевой «Ангел в сердце». В первый съемочный день я сидела в вагончике на гриме. В двери показался Дмитрий Певцов и замер, глядя на меня. Мы до того лично не виделись, потому что на пробах не пересекались, пробовались с другими артистами и утвердили нас по отдельности. Он сказал удивленно: «О как». Я подумала, что показалась ему слишком молоденькой, и шутливо ответила: «Дмитрий, не волнуйтесь, сейчас все будет! Меня накрасят и оденут. И вообще я уже мать!» Посмеялись, а в дальнейшем нашему дуэту было комфортно. Во время этих съемок, как и во время многих других, мне повезло с партнерами. Дмитрий Певцов, Ольга Дроздова, Сергей Юшкевич, Валерий Баринов, Татьяна Догилева оставили о нашей совместной работе только самые лучшие воспоминания. Это было настоящее партнерство. Ни пренебрежения, ни снисходительности с налетом превосходства я никогда не ощущала. Такт, желание помочь, доброе научение, юмор – то, чем щедро делились эти люди.

Все шло хорошо, но один раз я сорвала половину съемочного дня. В Ялте посреди съемок «Ангела в сердце» Герман заболел. У него впервые в жизни поднялась температура, и он закашлял. Продюсер картины Стас Хапсаев тогда мне очень помог. Во-первых, будучи сам многодетным отцом, он не выказал ни тени недовольства тем, что из-за нас приходится приостановиться. Во-вторых, он поехал с нами в больницу и держал 5-месячного Германа во время рентгена, потому что у нас с Ларисой Дмитриевной дрожали руки. Рентген не показал никаких пятен на легких, не было и намека на обструкцию бронхов, но врач из-за высокого лейкоцитоза по результатам анализов назначил антибиотик внутримышечно. А я, перепуганная, согласилась. Мои врачи были далеко, в Москве, осмотреть ребенка и послушать легкие не могли. Молодая мать перед страхом цифр на градуснике часто бессильна. Я помню, как впервые в жизни бежала ночью в аптеку за жаропонижающими свечками для сына, а ноги у меня подкашивались. Сейчас уже не скажешь, верно это было или нет – делать уколы антибиотика. Но что сделано, то сделано. Через неделю после рентгена у Германа вылез первый зуб.

Конечно, работать, будучи кормящей мамой, сложнее. Нужно быть энергичной, свежей и сообразительной, хорошо сконцентрированной, чтобы элементарно учить текст и ориентироваться во время всяких неожиданных ситуаций на съемках, ну и хорошо выглядеть безусловно, а прерывистый ночной сон никто не отменял: кормление, зубки, болезни. Проснешься 2–3 раза за ночь или продежуришь в полусне с соплеотсосом на перевес, не выспишься, а утром надо встать и ехать творить. Мы с Германом проработали вместе, иначе не скажешь, на многих картинах. В нашей совместной фильмографии: «Ласточкино гнездо», «Метро», «Поддубный», «Ангел в сердце», «Веселые ребята», «Подарок с характером», «Яма» и многие другие. Лет до полутора Герман приезжал на площадку и уезжал с нее вместе со мной, потом его стали привозить на часть дня. А когда ближе к 2 годам грудное вскармливание закончилось, Герман стал уже только изредка приезжать на съемки просто в гости. У него началась своя, уже несколько оторванная от мамы, детская жизнь. А я каждый день благодарила его за то, что он у меня такой верный союзник.

Мой сын – ровесник картины «Метро». Мое материнство стартануло одновременно с большим подъемом в карьере, но я ничего не упустила в своей профессии. А материнство сделало меня только глубже, добрее, мягче и, как ни одно событие прежде, научило ценить время и людей вокруг. Время – потому что с появлением ребенка ощущаешь его скоротечность острее, людей – потому что в воспитании счастливого ребенка (даже если ты неработающая мама) не обойтись без помощи мужа, бабушек или няни, толковых врачей, добрых воспитателей в детском саду, первого учителя… У нас с сыном на старте все было бы не так радужно, если бы не моя семья. Они все обеспечили мне надежный тыл, поддерживая и помогая, пока я взлетала. Когда Герман подрос, съемки пошли своим обычным чередом, но с момента первой отлучки от сына, всегда, куда бы я ни пошла, в фоновом режиме я думала о нем и, уходя из дома, была всегда уверена в том, что ему хорошо среди любящих людей. И я была спокойна, а потому полна энергии для свершений.

Впереди меня ждали «Ставка на любовь», «Пятница», «Молодая гвардия», «Завтрак у папы», «Экипаж», «Полярный», «Казанова», «Топи» и другие проекты. Каждый из них был по-своему интересен и добавил веса в актерский багаж. Каждый знаменовался встречами с новыми людьми и бросал новый вызов моим способностям.

Энергии у меня всегда было предостаточно, и ее хватало не только на съемки, но и на телевизионные шоу. Совсем недавно я закрыла триаду «коньки-песни-танцы». У меня в копилке участие в 3 самых крупных телешоу страны: «Ледниковом периоде», «Точь-в-точь» и «Танцах со звездами».

В интервью один из самых частых вопросов: «Почему вы пошли участвовать в шоу?» Мне всегда кажется, что ответ очевиден: «Потому что интересно!» Просто захотела и пошла, не думая, почему и зачем. «Но ведь это так сложно и даже опасно!» – продолжается диалог. Да сложно, да, иногда опасно, но для меня действительно сложно только то, что неинтересно и что не в удовольствие. Мне зубы чистить сложно. Не люблю это делать, пусть и понимаю пользу данного действа, потому что мне скучно, но чищу исправно, потому что надо и нравится результат. Развлекаю себя в процессе всякими щетками с таймерами и зубными пастами. Мне ничего не делать сложно, я бы продула соревнование по ничегонеделанию, выбыла бы первой, ну да, отоспалась бы хорошенько под наблюдением рефери и убежала.

И пусть на «Ледниковом» я ударилась головой до сотрясения мозга, если бы сейчас меня спросили, готова ли я вернуться в прошлое и пройти заново весь путь в проекте, я бы на это пошла! Потому что такую концентрацию талантливых многостаночников на 1 квадратный метр редко где встретишь. Это было так увлекательно! Я визжала от радости, когда Илья Авербух позвал меня в проект. Я смотрела все сезоны шоу, болела за пары, восхищалась всем, что делали мои коллеги-артисты и фигуристы на льду. И, представляете, я даже не успела еще толком начать мечтать о том, чтобы там поучаствовать самой, как меня вдруг позвали! Запустило реакцию, приведшую меня на лед, то же «Метро». Картина выходила на киноэкраны, под это дело меня взяли ведущей в шоу «Вышка», на один из выпусков судить пришел Алексей Ягудин и после передачи подкинул мою кандидатуру в кастинг проекта. Алеша, спасибо, что пришел!

Я приехала на пробы льда и льдом в назначенное время, наскоро собравшись, потому что едва успела покормить перед уходом Германа. Выехала практически в том, в чем была дома. В первом профайле это отлично видно: тонкие лосины, видавшая виды футболка, хорошо, что не забыла теплую толстовку. Попа моя замерзла, но не грудь, и это главное. Поделали чего-то на льду, Илья посмотрел, выдал диагноз – «катабельная», а через несколько дней меня уже экипировали, подобрали личные коньки, и я начала интенсивные тренировки. Я чувствовала, что мне трудно, но получалось неплохо. Было бы лучше, если б у меня сразу, наряду с тренером, появился партнер. Но мы поздно встали в пару с Максимом Стависким. О, если бы он начал меня муштровать и затачивать под свой стиль с мая, а не с августа! Это, пожалуй, мое единственное сожаление за весь проект. Вышло так потому, что изначально меня поставили в пару к Алексею Ягудину, а Максим катался с другой артисткой. Но в августе за месяц до старта шоу расстановки поменялись, и Алексей стал ведущим, а я осталась без пары. И мне грозило совсем лишиться проекта. Но у партнерши Максима что-то не заладилось, и она выбыла на стадии тренировок. Так мы с Максимом обрели друг друга. Признаться, я сначала не хотела кататься с ним. Он мне невероятно нравился, его пара в каждом сезоне была моим фаворитом. Я видела, что Максим фантастический фигурист-артист, но мне всегда казалось, что его недооценивают, а вместе с ним и его партнерш. Я малодушно боялась несправедливости. Да, не могу сказать, что ни разу потом мне не было за нас обидно. Опасения мои в некотором роде подтвердились, но я очень счастлива, что мне выпала радость творить с Максом и прожить ту незабываемую жизнь на льду. И за то, что я сначала не хотела вставать с Максимом в пару, мне до сих пор немножко стыдно.

Я всегда волновалась перед выступлением, просто ужасно. То ли это были еще гормоны кормящей матери, то ли инстинкт самосохранения. Я ни разу в жизни не волновалась перед пробами или во время съемок даже самых сложных сцен в кино, а минуты перед самым выходом на лед были испытанием. Каждый раз, когда мы уже стояли заряженные на своих точках для начала номера и Алексей Ягудин объявлял: «На льду актриса театра и кино Катерина Шпица и двухкратный чемпиона мира Максим Ставиский», – у меня приходило молоко! Я чувствовала, как в груди происходило покалывание, и за считаные секунды она наливалась. На катании, как мне кажется, это небольшое отягчение не сказывалось, а вот сразу после кормления кататься оказалось труднее. Однажды ко мне на запись приехали Костя с Германом. Они зашли в гримерную, Герман меня увидел и попросился на ручки, да так, что было ничем не отвлечь, пришлось покормить, и совсем скоро после этого мы с Максимом вышли на лед. Не знаю, прямая ли связь, но в тот раз у меня просто отрубились ноги, я еле доехала до конца. А номер мы исполняли очень сложный – вариации из произвольного танца Изабель и Поля Дюшене 1990 года. И далеко не все нам удалось. Это был не лучший мой прокат. Я даже подпрыгнуть на месте не могла из-за одеревеневших ног. Оценки были соответствующие. Но во все времена судят не за процесс, а за результат. Взялся за гуж – не говори, что не дюж. Зрителю нет и не должно быть дела до того, как давно родила, здорова ли, сколько спала, хорошо ли ела артистка. Артист должен приехать, выйти и выполнить все поставленные перед ним задачи. Я их выполняла даже после сотрясения.

Это произошло, когда никто не ожидал. На генеральном прогоне мы упали с несложной поддержки. Мы с Максимом оба не понимаем, как это случилось. Просто во время вращения из-под него ушел конек, он упал, вместе с ним и я. Стукнулась головой о лед, как сушеная вобла о стол во время пивного застолья. Максим Маринин рассказывал, что в том момент услышал за своей спиной звук ударившегося об лед арбуза и боялся обернуться и увидеть, что со мной. Я лежала на льду, кожа на голове лопнула от удара, рана была небольшая, немного кровоточила, сознание я не теряла, но в голове все звенело. Максим Ставиский отнес меня на диван, на котором мы обычно выслушивали оценки. Мне дали понюхать нашатырь. Приехала «Скорая», примчался Костя, и мы с ним и Максимом уехали в Боткинскую. Там я уговорила врача не оставлять меня в больнице: это была середина проекта, в прошлом выпуске мы только получили наш приз зрительских симпатий, и мне не хотелось выбывать. К тому же в тот день у меня был день рождения. И наш танец под Dirty Diana Джексона мне очень нравился. Я вернулась на лед и выступила. Мы получили «десятки». Если бы не сотрясение, о котором знали жюри, оценки были бы, возможно, не такими щедрыми, но, на мой взгляд, это было одно из моих лучших выступлений.

Дальше до конца проекта я 2–3 раза в неделю ездила к остеопату, потому что меня водило по стенкам. Восстанавливалась за свой счет, потому что отказалась от госпитализации в день травмы и документально подтвердить ее страховой компании не могла. Все участники проекта были застрахованы, но своей страховкой я не воспользовалась. Это был мой осознанный выбор. Еще на 3–4 танца после этого меня хватило, но потом я, видимо, устала и физически, и эмоционально. У меня не было никакой форы, не было медийного статуса, из-за которого меня бы «тянули». Чтобы победить, у нас был один путь: кататься безупречно. Я не смогла. Докаталась до конца, но мы не заняли призового места. Я долго переживала потом. То пыталась себя оправдывать в собственных глазах, то нещадно корила за промахи. Но время спустя в памяти по большей части остались только счастливые моменты, а на полке в спальне стоит «Приз зрительских симпатий» и греет душу, в которой живет гордость за то, что я через все это прошла. Однажды один известный режиссер на мероприятии сказал мне: «Я никогда не позову вас сниматься, потому что вас отныне будут узнавать только как актрису, которая каталась в „Ледниковом периоде“». Я подумала: «Ну и ладно, зато за 17 недель я сыграла на льду 17 ролей в 17 мини-спектаклях, и ни на что это не променяла бы». И благодаря проекту у меня в жизни есть люди, которым я всегда безумно рада – Максим Ставиский и его семья. Это ли не ценность?

В «Точь-в-точь» я пришла уже закаленная в «ледовом бою». Это была чистой воды авантюра. Я ведь не профессиональная певица. Мне позвонили, пригласили, а я переспросила раз десять, уверены ли, что ни с кем меня не перепутали. Меня отправили на встречу с педагогом проекта по вокалу Мариной Полтевой. Я накидала список того, что, по своему мнению, смогла бы исполнить. Марина послушала и вынесла вердикт – «распевабельная». У меня снова было, как на «леднике», 3 месяца на подготовку. С Мариной мы занимались уже во время съемок проекта, а до этого я ходила заниматься самостоятельно за свой счет к педагогу и участнику одного из «Голосов» Игорю Манаширову. Он мне очень помог. Научил, раскрыл, поддержал. К финалу я приболела и очень волновалась из-за этого: песня досталась сложная из репертуара Полины Гагариной, а у меня связки были не в порядке. Игорь дал мне какие-то чудесные гомеопатические таблетки от осиплости, я их пила за пару дней до записи передачи. В день выступления он приехал на «Мосфильм» и, можно сказать, держал меня за руку, когда фониатр заливал мне связки дексаметазоном, успокаивал и из зала одним своим взглядом помогал мне петь. Где бы мы были без поддержки неравнодушных к нам людей?

В «Точь-в-точь» было тоже очень интересно. Долгий 2–3-часовой пластический грим, сверхскоростной режим для создания номеров, так же, как в «Ледниковом» – неделя. Жизнь с наушниками в ушах. Репетиции у зеркала. Запоминать движения, копировать тембр. Сложно, но так круто. Во время участия в шоу я не думала вовсе о призовом месте, моя задача была выжить, не ударить в грязь лицом среди маститых певцов и певиц. Я считала за честь оказаться среди них в проекте. И получила огромное удовольствие и новый опыт. Юрию Аксюте, продюсеру «Точь-в-точь», во время съемок я рассказала про свой давнишний кастинг в «Фабрику звезд». Конечно, он меня тогда не запомнил. И я бы себя не запомнила. Мы оба сошлись во мнении, что в итоге для меня все сложилось как нельзя лучше.

Казалось бы, до «Танцев со звездами» должен был долететь уже стреляный воробей с крепкими крыльями и острым клювом. Я точно знала, что «танцевабельная» и изучила законы телешоу, уж можно было кожей потолще обрасти. Но не-е-ет, я все равно волновалась! И перед каждым выступлением часа за два от напряжения плакала. Мой партнер Михаил Щепкин меня традиционно утешал, говорил всякие очень нужные в трудную минуту слова, а потом мы шли танцевать, и все обычно получалось даже лучше, чем на генеральном прогоне. Я только один раз ошиблась в связке. В тот день, когда перед выступлением не поплакала! Линди-хоп у нас был, чтоб его! Сложная штука.

По опыту «Ледникового», я знала, что самое главное – партнер и то, как скоро встанешь в пару. Поэтому с агентом мы настойчиво добивались как можно более быстрого начала тренировок. «Имя, сестра, имя!»[22] – мучили мы редактора. Но нас всех знакомили с партнерами незадолго до начала проекта. И был это для всех сюрприз. Декабрьским вечером меня познакомили с… Давидом Манукяном, то есть Давой. В прошлом танцор, вице-чемпион мира по бальным танцам, он изначально шел в проект как профессионал. Ему искали звездную партнершу. Но, во-первых, на первой тренировке сразу бросилась в глаза наша разница в росте – Давид высокий. Для льда это бы не стало помехой, но в танцах имеет значение. Во-вторых, из-за напряженного графика у Давида не было достаточного времени на тренировки до начала съемок, его несомненно не хватало бы и в процессе. А мне был нужен в первую очередь партнер-педагог, который смог бы со мной возиться часами. И, не колеблясь ни секунды, чтобы сберечь драгоценное время, я попросила руководство изменить расклад. Коллективно мы все хорошенько взвесили. И было принято решение, что нам обоим дадут других партнеров. Давиду в итоге пришлось выступать в проекте в статусе звезды, а не профессионала, поскольку за такое короткое время до старта конкурса найти ему партнершу из звезд уже не представлялось возможным. Я очень надеюсь, что он не в обиде за мой финт. Ему, конечно, пришлось потерпеть косые взгляды товарищей по проекту и недоумение зрителей, почему титулованный танцор среди звездной обоймы любителей. Но смотрелись они с Дашей Палей гармонично и, на мой взгляд, раскрыли друг друга. А что до меня, то я бесконечно счастлива от того, что танцевала с Мишей Щепкиным. Кто-то может покрутить у виска и сказать, что глупо было отказываться от жирной доли хайпа, которую мне сулила блогерская популярность Давида с миллионами подписчиков. Но хайп для меня никогда не был важным фактором в принятии решений. Прежде всего – творчество и качество, потом уже – бизнес. И ни на сотую долю секунды я не засомневалась в правильности своего решения. С первой тренировки мы с Мишей стали единым организмом. Мы понимали друг друга с полуслова, сошлись в чувстве юмора, даже если опаздывали на тренировки, делали это синхронно с точностью до минуты и всегда в допустимых рамках, не больше, чем на 15 минут. Мы совпали во всем. Я восхищаюсь Мишиными добротой, порядочностью и талантом. Время, проведенное с ним на паркете – незабываемо воздушное, а воспоминания – очень вдохновляющие. Новый проект снова принес мне нового друга.

И в кино, и в шоу для меня первична творческая составляющая. Когда я получаю сценарий, прежде всего думаю о том, что даст мне роль как актрисе, как она меня обогатит с профессиональной точки зрения. Деньги – это важно. Но из двух проектов я всегда выберу тот, что принесет мне больше творчества. На том и стою. Во всем мне важна глубина и пища для ума и сердца. Я отказываюсь от ролей, если что-то подобное уже делала или если работа предполагает поверхностную эксплуатацию моего образа «девочки».

Сейчас у меня для актрисы переходный возраст – 35. 20-летнюю уже не сыграешь, а на свой возраст, который дал мне жизненный опыт и глубину переживаний, внешне не тяну. И это меня довольно сильно ограничивает. На многие пробы меня не зовут из-за одной-единственной формулировки кастинга: «Слишком молодо выглядит». Я ставлю себя на место зрителя и соглашаюсь. Я могу хоть всю душу из себя достать, но я не буду выглядеть убедительно в роли, например, матери троих детей 15, 10 и 2 лет. Кто бы мог подумать, что моложавая внешность женщины может стать проблемой, да? Но это действительность актрисы. Далеко не всегда наша внешность соответствует личностному содержанию и способностям, которые порой остаются невостребованными.

Когда-то Георгий Эмильевич Юнгвальд-Хилькевич мне сказал: «Ты хорошая актриса. Но будет несладко. Тебе играть только девочек, а потом уже бабушек. Ты лишена от природы среднего возраста». Всеми силами я стараюсь сделать так, чтобы мой любимый мастер оказался не прав. Меня очень вдохновил Юрий Николаевич Стоянов. На съемках «Ласточкиного гнезда» он дал мне совет: «Ты, главное, не зацикливайся на том, что ты маленькая. Не давай эксплуатировать свой внешний образ. Играй парадоксальные роли. Чем ты хуже, например, Анджелины Джоли? Думаешь, она тебя намного крупнее? Будь сильной женщиной в хрупком теле». Лестное сравнение! В общем-то мне грех жаловаться. Я встретила на пути тех, кто сумел посмотреть дальше фасада. 90 процентов режиссеров и продюсеров не доверили бы мне то, что дали сыграть Александр Гордон в «Огнях притона», Николай Лебедев в «Экипаже», Маша Кравченко в «Завтраке у папы», Константин Статский в «Полярном», Георгий Болдугеров в «Дне города», Вазген Каграманян в «Детках» и Владимир Мирзоев в «Топях». Однако все равно я явственно ощущаю сокращение диапазона ролей и думаю о том, как реализовываться в дальнейшем, потому что с возрастом из-за типажа их будет становиться все меньше. Я не боюсь возраста как такового. Не будь я актрисой, меня вообще не страшило бы неминуемое увядание. Но нужно сделать все, что от меня зависит, чтобы не оказаться в ловушке собственной внешности с точки зрения самовыражения. Чтобы не горевать о внешних изменениях, надо добыть золото из внутренних резервов. И в последнее время я много думаю о том, как могу развиваться в индустрии и какую пользу могу приносить людям.

И пока писала книгу, я тоже думала, что будет дальше? Вот сейчас я сижу и пишу книгу о том, что было и что есть. А куда я иду? Итоги жизни подводить рано, а какими они будут, зависит от того, что я выберу сейчас. И я задумалась, что я могу сделать для своего будущего прямо сейчас, не ожидая судьбоносных ролей и не надеясь, что проскочу безболезненно свой переходный актерский возраст. Вспомнив всю свою жизнь до сегодняшнего момента, я поняла, что я на своем месте, я делаю то, что меня вдохновляет, и когда-то я смогу передать весь накопленный опыт другим. Но чтобы делать это, я должна иметь на это право не только моральное, но и законное. И я утвердилась в своем намерении учиться.

Я сдам книгу и начну готовиться к поступлению. Хочу получить официальное актерское образование. У меня большой пробел в теоретических знаниях искусств: в музыке, живописи, даже истории кинематографа, а без мотивации в виде экзамена сложно заставить себя заняться самообразованием, хоть весь дом заполни энциклопедиями. С удовольствием добавлю к своим юрфаковским конспектам актерские. Имея диплом, когда-нибудь я смогу преподавать! Да и потом, я столько лет лгала, что окончила Пермский институт культуры, что пора превратить эту ложь в правду. Будем считать – сама себе напророчила. Позже хочу выучиться на режиссера. Думаю, для меня это верный путь. Шпицу, как человека, трудно увидеть в актерских работах, как личность полноценно выразиться я смогу только в режиссуре. Однажды я себя нашла. Но не потерять себя гораздо сложнее, чем найти. «Не терять» – это процесс, длящийся долго во времени, который требует от нас кропотливого труда и предельной честности. А еще драматичнее – продолжать искать себя, когда уже нашел, не видя этого. Буду честно, внимательно трудиться.

У актерской профессии много побочных явлений. Одно из них – известность. Она случается с теми, кому, как говорят, удалось пробиться. Я очень хорошо помню, как меня впервые узнали. Мы небольшой компанией смотрели премьеру «Кати» в гостях у сценаристки. Она тогда жила в переулках Арбата, и после серии мы попили чаю и пошли прогуляться по Арбату. И вот. Теплый майский вечер, закат, я иду очень довольная тем, что увидела на экране, мы беседуем, радуемся нашему общему успеху. Нам навстречу идут разные люди. По одному, парочками, компаниями. Кто-то в своих мыслях смотрит под ноги, кто-то оживленно разговаривает, хохочет. И вдруг я замечаю, что одна женщина, не дойдя до меня пары метров, дергает своего спутника за рукав, они замедляют шаг, мы с ней смотрим друг другу в глаза, они проходят мимо, а ее шея в рапиде «сворачивается» в мою сторону. И я слышу уже за спиной голос: «Это же она! Ну, из „Кати“».

Это было приятно. Когда узнают, мне всегда приятно, радостно знать, что фильмы доходят до зрителя и рождают в них живые чувства. Но известность – это не шапка-невидимка, которую можно то снять, то надеть. Она накладывает ответственность и в чем-то ограничивает. Вот сидим мы, например, с сыном на лавочке в любимом парке или на морской набережной в погожий летний денек, едим мороженое, болтаем, и нам очень хорошо в нашем уютном мирке. Но вдруг подходит человек и обрывает рассказ сына на полуслове своей просьбой со мной сфотографироваться. И говорит хорошие слова, и мне, конечно, приятно, но в тот миг я предпочла бы, чтоб меня никто не узнал и я была бы просто мамой, сидящей на лавочке в обнимку с сыном. Мне неуютно, когда подходят фотографироваться на пляже. На солнце невозможно не щуриться и получаешься неузнаваемой, да еще совершенно незнакомый человек встает рядом и машинально притрагивается к твоему телу, на котором только купальник. Обычно я сама делаю селфи на телефон того, кто попросил сфотографироваться. Так я, по крайней мере, контролирую то, какой останусь в вечной цифровой памяти незнакомца. Неловко, когда подходят сфотографироваться в ресторане, а я в этот момент, голодная как собака, активно жую. Обычно прошу подождать, когда доем. Но на официальных мероприятиях и вне каких-то интимных моментов жизни с удовольствием фотографируюсь с поклонниками. Это часть моей работы.

Когда человек известный, сложно обстоят дела с дружбой. Старые друзья из детства и юности остаются настоящими друзьями, а вот распознать мотив новых потенциальных друзей бывает труднее.

В известности свои прелести, но в чем у неизвестных людей большая фора перед знаменитостями, каждый шаг которых обсуждается, наделяется некими смыслами и каким-либо образом трактуется, так это в вопросах дружбы и любви!

Часто в жизни публичных людей отсутствует чистота взаимоотношений, в них есть вторичные выгоды и примеси того, что мы принимаем за потенциальную дружбу, поддавшись мимолетным эмоциям. Вы замечали за собой, что, чем старше становитесь, тем чаще говорите: «У меня есть друг…» – а потом осекаетесь и поправляете себя: «Ну, как друг? Приятель, знакомый, коллега…»? Я так делаю уже несколько лет, сознательно удерживая себя от того, чтобы наделить несуществующей взаимной важностью значимые для меня в той или иной мере отношения. Потому что бывало так, что меня звали на семейное торжество, и я воспринимала это как знак предложения дружбы, а придя, обнаруживала, что это событие снимал известный журнал и я нужна была для отчета по селебрити. Или меня звали на премьеру, и мне казалось, что это знак симпатии, а потом оказывалось, что главная заинтересованность была в моем отзыве и аудитории моего инстаграм-аккаунта. Друг – это звание, которое нельзя получить единожды и никогда его не утратить. Дружба – такой же труд, как и брак. Хорошо сказано Жванецким: «Дружба – это когда двоим ничего друг от друга не надо». Так что очень круто, когда симпатичному вам человеку всё равно, сколько у вас подписчиков, насколько полезно вас позвать на мероприятие или перспективно быть на короткой ноге в профессиональных целях. Единомышленник, кстати, тоже необязательно друг. Много есть форм взаимоотношений между людьми, которые так заманчиво дотянуть в своем сознании до дружбы. Главное – быть честным с самим собой. И с людьми, которых хотите видеть друзьями.

Моих друзей я благодарю за то, что мы друга друга любим.

И я верю, что найти душевного друга можно в любом возрасте.

У меня среди друзей есть люди, которых я приобрела благодаря своей известности и соцсетям. Когда я снималась в продолжении «Кати», со мной через мою страничку «ВКонтакте» попросил встречи один человек, врач «Скорой помощи». Он хотел только приехать на съемочную площадку и подарить цветы. Писал он очень приятно, интеллигентно, и я почувствовала, что стоит это организовать. В назначенный день мой новый знакомый приехал на съемку с красивым букетом. Мы поговорили. Этот человек оказался приятным собеседником. Продолжили переписку. Мы несколько раз еще встречались семьями в Питере, когда я туда приезжала по делам или в гости к сестре Лене и друзьям. А когда я снималась в «метро», мой новый друг присылал мне аудиофайлы астматических приступов с рабочих вызовов и много еще чего полезного рассказывал по предмету, так что его смело можно назвать консультантом картины.

Когда мы снимали «Казанову» в Крыму, в свой выходной я пошла прогуляться по любимым местам, съездила на экскурсию в музей Чехова, потом спустилась на набережную. По пути туда на лестнице, ведущей к морю, мне повстречалась красивая пара. Ребята меня узнали. Попросили сфотографироваться, я, как обычно, взяла их телефон, протерла краем футболки объектив фронтальной камеры и сделала селфи. Жизнь свела нас снова 2 года спустя. Мы с семьей остались в Сочи, когда началась пандемия и объявили локдаун. Мне написала в комментариях девушка из той пары. Она и до этого часто оставляла комментарии под моими постами, хорошие, добрые, мудрые, так что я обращала на нее внимание. В своем новом комментарии она попросила заглянуть в Директ. Там я нашла сообщение о том, что они с семьей живут в Сочи и что не могут пройти мимо шанса подарить мне цветы и лучший торт. Мы условились о встрече. В оговоренный день я вышла к дороге около нашего ЖК. Ребята стояли у машины. Когда я приблизилась, из дверей автомобиля выпрыгнули, как стайка утят, трое мальчишек. Они подарили мне роскошный букет желтых роз в красивой коробке и миндальный торт, вкуснее которого я мало чего ела. А розы оказались мылом! Они и сейчас стоят у меня в Москве, при уборке сдуваю с них аккуратно пыль, и рука на поднимается использовать мыльные бутоны по назначению. Эти люди оказались прекрасной семьей. Незашоренные, уважающие друг друга, природно чистые, они как глоток воздуха в мире, погрязшем в гонке за материальными ценностями. У ребят был красный пропуск на их минивэн, и весь карантин по выходным они «контрабандой» забирали нас, и мы уезжали в лес, или в горы, или на водопады, или на отдаленные заброшенные пляжи, и дышали чистейшим воздухом, общались, подружились наши дети. Мы дружим и сейчас. Ребята не выпячивают дружбу со мной, как знамя, ни разу не было ощущения, что это им здорово льстит или что они пытаются извлечь какую-то свою выгоду. Но и я не промах. Во всех своих личных отношениях я сразу секу, если меня хотят использовать, и тогда держу дистанцию.

Трудно дружить с коллегами. И конкуренция мешает чистоте отношений, и времени на дружбу часто не хватает. Ну а как быть, если у двоих из тандема съемочный день – 12 часов плюс 2 часа на дорогу домой и обратно? Редко видишься, и связи ослабевают. В кино во время съемок дружба в коллективе – это яркая вспышка. В двигатель этого союза добавляет топлива общее дело. Но, когда дело сделано, мы отрываемся друг от друга. Расходимся, и некому поддерживать костер. Кому-то удается продолжить дружбу и сделать ее крепкой и долгой вне проекта, но это редкость. По-моему мнению, друг – это тот, с кем видишься часто без повода, потому что просто захотелось, у вас может даже не быть никаких общих дел, кроме удовольствия общаться.

Мои самые близкие друзья за редким исключением не из мира кино.

То, как непросто быть в глазах людей человеком без всяких статусных надстроек, мне продемонстрировал один случай с сыном. Мы пришли на новую детскую площадку, где было много незнакомых детей. И вдруг Герман, у которого до того не возникало никогда никаких проблем с коммуникацией, шепотом на ушко сказал мне: «Мама, а давай ты меня приведешь к тому турнику, все увидят, что я сын актрисы, и будут со мной дружить». Я присела перед ним на корточки, приобняла и ответила: «Сынок, во-первых, ты и без меня отлично ладишь с людьми. Во-вторых, настоящие друзья будут тебя любить не за то, кто твоя мама, а за то, кто ты сам. Твои таланты – это твои таланты, мои успехи – это мои успехи. Ты хорош сам по себе». Больше ни разу сын не попросил меня с кем-то его познакомить. Идет и заводит разговор с любым ребенком сам и не хвастается мамой. Он учится в государственной школе и не имеет благодаря мне никаких послаблений.

Известность – причина того, что ты на виду в кадре, к тебе пристальное внимание в реальной жизни и виртуальной – в соцсетях! Редкий медийный человек не имеет хоть где-нибудь странички.

Помимо того, что аккаунт в «Инстаграме» – мой дневник, кладезь информации по самообразованию и площадка для общения, он – полноценная часть работы: афиша и источник дохода.

В ведении страницы у меня, как и в любом моем деле, есть принципы: честность и уважение. Сначала о честности. Со своими подписчиками я честна как в фактах и философских мыслях о жизни, так и в рекламе. Я рекламирую только то, что мне самой нравится, что не вызывает сомнений в качестве, чем я сама пользуюсь, и реклама должна соответствовать моим представлениям об искусстве, нравственности, здоровье, эстетике и красоте. Большинство взаимодействий с заказчиком – это борьба за то, чтоб даже в рекламном посте остаться собой и не шпиговать людей сухими коммерческими формулировками, призванными соответствовать техническому заданию. Радует, что многие идут навстречу человечности. Но случается и так, что уговорить не удается ни в какую. Какой бы вам привести пример? Ну вот, например, мы с сыном снимались для рекламного поста о жевательных мармеладках. Дело было под Новый год. И я вспомнила, как в детстве мы украшали елку конфетами и что было большой радостью снять конфетку прямо с ветки, съесть и загадать желание. На том и решила построить повествование. Я достала мармеладки из пачки, продела через них золотые нитки, и мы сняли серию фотографий, как украшаем с сыном елку и попутно едим сладости. Но заказчик, отсмотрев материал, возразил, что бренд категорически против любой ассоциации своего мармелада с игрушками. Так-то. Фото утвердили то, где развешанных мармеладок было не видно. А текст я переписала. Но все равно сделала его очень личным.

Я понимаю, что реклама, какая бы искренняя она ни была, раздражает большинство подписчиков. Но на негатив в этой связи у меня один ответ: «Вы же смотрите по центральному телевидению сериалы и передачи, перемежающиеся рекламой, вы пользуетесь видеохостингом YouTube, где можно смотреть видео на ваших любимых каналах бесплатно, если потерпеть серию рекламных роликов в процессе, вы же качаете бесплатно интересующие вас сериалы на торрентах, где в начале тоже есть промо-спонсоров? Премиум-подписки без рекламы стоят денег, а просмотр периодических рекламных постов на моей странице – небольшая плата за доступ к сериалу „Жизнь Шпицы“». Я общаюсь с людьми, я рассказываю не только о своих проектах, но и о премьерах коллег, других событиях в сфере искусства, делюсь мыслями и опытом, а ведь это все стоит времени. К тому же реклама, особенно та, за которую берутся добросовестные блогеры, если не относиться к ней с предубеждением, может дать полезную информацию потребителю и продвинуть бизнес людей, которые горят своим делом, а таких я очень уважаю.

Я отказываюсь от многих рекламных предложений. Например, от рекламы лекарственных средств, потому что не пользуюсь даже обезболивающим без веских на то причин. Я против того, чтоб люди сами себе ставили диагнозы. Представителей фармкомпаний, желающих оторвать свой кусок от пандемийного пирога, было предостаточно. У нас в стране почти все можно купить без рецепта, люди не консультируются с врачами, не проходят диспансеризацию, не исследуют кровь, перед тем как принять что-то, и вредят себе, а иногда попросту тратят деньги впустую. Я не рекламирую агрессивные методы косметологии, потому что их влияние на кожу весьма неоднозначно. Моим принципам не противоречит реклама образовательных ресурсов, туризма, спорта, естественного оздоровления, экологичных товаров для дома, декоративной косметики, бытовой техники, высокотехнологичных устройств и тому подобного. Если бы мне предложили прорекламировать многофункциональное устройство (принтер-сканер-копировальный аппарат), я бы с радостью согласилась, потому что это одна из моих лучших покупок к началу школьной жизни сына. Мой муж знает, что по-настоящему меня порадует какой-нибудь умный гаджет. Я как-то зашла в строительный магазин за выключателями и прихватила лазерный нивелир, который давно хотела купить. Вот это моя тема. Насос для колодца – классный кандидат на рекламу. Я, в детстве вытянувшая тысячи ведер воды, точно оценю. И если вы увидите у меня в руках электрический шуруповерт, будьте уверены, что я умею с ним обращаться и с удовольствием пользуюсь. Когда-то давно, когда жила одна, я собрала сама большой стеллаж из известного нам всем магазина на «И». И даже к стене по всем правилам прикрутила. Бусина, положенная на одну из его полок, не укатилась ни на миллиметр в сторону. Короче, все, что рекламирую, испытано на себе. Недавно для своих промопостов я придумала хештэг «проверенонашпице».

Через соцсети публичные люди продвигают свои взгляды на разные сферы жизни, в том числе и политические. Я держусь подальше от политики, потому что, как и большинство людей, по моему мнению, знаю слишком мало правды и не могу понимать всей подоплеки, я недостаточно образована в этой области, даже несмотря на юридическое образование, мне не ясны долгосрочные стратегии государств, да и просто, не скрою, у меня недостаточно смелости для того, чтоб рассуждать на эти темы в голос. Чтоб о чем-то говорить, я должна быть уверена, что то, что я знаю – истина хотя бы в предпоследней инстанции. А если я ошибаюсь? Пока что политика для меня предмет изучения. Не возьму на себя ответственность что-то утверждать. Поэтому никакой политической агитации, а тем более проплаченных постов у меня не увидеть.

С благотворительностью тоже все непросто. Я рассказываю только о бедах тех, кого знаю лично, и поддерживаю фонды с безупречной репутацией. Что касается сборов на лечение, каждый день моему администратору поступает по несколько запросов, проверять все на предмет мошенничества сложно, выбрать того, о ком рассказать, еще сложнее, а если я буду удовлетворять все просьбы об информационной поддержке, мой аккаунт превратится в социальную службу. Благотворительность – это и этически сложный вопрос. Прежде чем размещать информацию о ней, я сто раз крепко подумаю.

Теперь об уважении. Его узкая реализация – в общении с подписчиками. Я редко отвечаю на негативные комментарии. Всегда видно безнадежных, с которыми бесполезно вступать в полемику. Если споришь с дураком, сам дурак, а пытаться наставить на путь истинный одним-единственным своим ответом несчастливого и оттого злого в словах человека – затея, обреченная на провал, а начнешь оправдываться – значит, виноват. Если я вижу, что человеку со мной не по пути, я просто блокирую. Многие новички в злопыхательстве не могут даже засветиться в комментариях, потому что в настройках у меня включен фильтр, который не пропускает изречения, содержащие мат, типичные оскорбления и пошлости. Я вручную вбила туда очень много перлов. Я научилась не волноваться из-за выплесков чужой желчи, но мой дзен еще не достиг уровня, при котором я совершенно не обращала бы внимание на гадости и позволяла бы пространству под постом иметь червоточины отвратительных комментариев. На какие только изобретательные оскорбления ни способен несчастный и невежественный человек! Проходятся без зазрения совести по всему и вся: по внешности, сексуальности, способностям, даже по семье. Мне жаль людей, которые умудряются нагадить под постами на сокровенные, неприкосновенные темы, такие, как День Победы или чья-та смерть. Каждый день я чищу их, удаляю подобные комментарии. Нет, не для того, чтоб иметь свиту из одних только льстецов, что мне иногда пытаются вменить. Когда я все-таки отвечаю человеку, который поерничал в комментариях, он, как правило, парирует в духе: «Ой, а вы хотите, чтоб тут был только елей для ваших ушей?» В каком-то смысле – да! На своей странице я собираю вокруг себя единомышленников, людей, которые меня на удивление точно чувствуют через экран и понимают, с которыми созвучны мысли. Даже противоположное моему мнение некоторые способны выразить тактично, приглашая к диалогу, а не плюясь в лицо. Я отношусь к своему аккаунту, как к дому, в котором рады друзьям и который оберегают от вторжения недругов. Никто не позволит оскорбителю оставаться в своем доме. И, после того как неприятель ретировался, мы очищаем свое жилище от его следов. Я много езжу по работе, путешествую на разном транспорте, снимаюсь в разных местах, и, сколько я перевидала общественных туалетов в гостиницах, кафе и на трассах, не сосчитать. В женских туалетах бывает такой мрак, что диву даешься. Догадываетесь, что я делаю, если там загажено? Я задерживаю дыхание, беру ершик и смываю чужие черкаши, отматываю побольше бумаги и протираю сидушку от желтых капель, даже если я зашла только вымыть руки, потому что, когда я буду выходить, я могу столкнуться в дверях с другим человеком и я не хочу, чтоб он подумал, что это свинство оставила после себя я. Как написано на табличке в туалете самолета, «ополосните раковину из уважения к следующему пассажиру». Так и с гадостными комментариями: я не хочу, чтоб люди, которые приходят ко мне на страницу с добром, видели черкаши тех, кто забежал мимоходом насрать в душу.

Соцсети – моя прививка реальности. Живешь в своем луче прожектора среди образованных, думающих, благополучных, успешных, в большинстве своем добрых и порядочных людей, но стоит сделать шаг из своего круга света, и видишь, как из мрака проступают силуэты тех, кто недобрым глазом наблюдает за жизнью других, вместо того чтобы строить свою, и жаждет хаять! Это больно, но зато дает понять, как несладка жизнь огромного количества людей в нашей стране, и на то есть целый комплекс социально-экономических и политических причин. Однако не стоит снимать с людей личную ответственность за жизненный выбор. Непроглядной глупости я попустительствовать не стану. Боли от несовершенства мира мне хватает в реальности. Я имею право создавать свой круг света из ближнего окружения и быть на связи в сетях только с теми, кто мне приятен и кому приятна я.

Как-то раз я читала интервью Кейт Уинслет, в котором она сказала, что, по её мнению, у актрисы не должно быть аккаунта в социальных сетях, так как она создаёт в кино разные образы и зрителю не стоит видеть её быт и быть в курсе личной жизни кумира.

Эх, нельзя не согласиться с этим высказыванием, но соцсети – инструмент, от которого сложно отказаться. Я зарегистрировалась в «Инстаграме» довольно поздно, в 2014 году, по совету моего друга-дизайнера, который очень удивлялся, почему я этого так долго не делала! А ведь можно было во время съёмок в «Метро», например, рассказывать об очень интересном процессе кинопроизводства, и, как сказал мой друг, «вот это был бы классный контент», особенно если учесть, что я снималась, будучи беременной.

С той поры, когда заводишь аккаунт, постоянно задаешься вопросом, как далеко можно заходить в своей откровенности. И совершенно не хочется заигрывать с подписчиками, выдавая выверенные порции интимности.

Говорит ли страничка об актрисе как о профессионале? Весьма косвенно. Кто-то целенаправленно создаёт в соц-сети определенный образ, кто-то нет. Я из вторых. Хотя можно было бы создать в этих рамках кого угодно! Я сама винегрет, и аккаунт у меня винегрет из опыта, впечатлений и ценностей. Но и не скажу, что, побывав у меня в ленте, вы узнаете до глубин, какая я. Это ведь иллюзия, какой бы честной я с вами ни была. О чем-то мы все предпочитаем молчать. Моя искрометная коллекция похабных анекдотов только для друзей.

Мой главный постулат, что жизнь удивительна, люди разные, один и тот же человек очень разнообразен в своих стремлениях в разные периоды времени и порой неожиданен для самого себя, поэтому и нашим незримым судьям обольщаться на счёт своего зрения, сканирующего сквозь призму фотографии, не стоит! Реальных людей мы держим за руку, нереальных – в телефоне.

Мне пишут в комментариях к серьезному посту: «Катерина, вы такая грустная».

«Я не грустная, я умная», – шучу в ответ со смайликом в виде высунутого языка я. Да, я девушка фигурой тонкая, да мыслями порой грузная.

«Эй, девочка, тебе не идет быть такой серьезной».

«– Ага, а представляете, я на это лицо постоянно в зеркало смотрю!»

Написала я это и подумала, что больше я вообще не буду реагировать на подобную прозорливость. Не по пути, так не по пути. В бан – и пропал.

Я переворачиваю внутри себя огромные пласты, перевариваю приходящий извне шлак, который вдруг пропустили мои фильтры. Каждый день я, как алхимик, делаю из чужого говна пищу для своего ума. и превращаю его в золото жизненного опыта, закаляя дух. Я тонко чувствую несовершенство мира, и это одна из причин, почему иногда у меня бывает упадок сил и с трудом сама себя вытаскиваю из скепсиса.

В соцсетях я извлекаю для себя много полезного, вижу много прекрасного и остаюсь в курсе жизни людей, которые мне интересны. Но упаси Господь читать комменты к постам друзей и коллег на острые темы. Люди ругаются и множат грызню, оскорбляют, вешают ярлыки и обвиняют во всех смертных грехах. Раздражают мелькающие тут и там тюнингованные лица инстателок, сексуализация всего и вся, что создает идеалы для хрупких юных умов, и бодипозитив как попустительство нездоровью, и демонстрация успешности ради демонстрации, и чудовищные орфографические ошибки, и ничтожные новостные поводы, и современные кумиры-пустышки, чья самобытность и искренность (читай «эмоциональная распущенность») ценится превыше профессионализма многих талантливых людей.

«Инстаграм» может быть реальным злом. Надо жестко фильтровать свои подписки либо заходить в интересные аккаунты точечно, спокойнее относиться к комментариям к чужим важным постам, иначе расстраивает. Установленный в настройках лимит на экранное время помогает не терять время жизни в пустую и не испытывать нервы. Вместо 15 минут листания ленты в бесцельных поисках ответа на вопросы, которые мы даже еще не сформулировали, лучше почитать хорошую книгу или сделать гимнастику.

Когда ты артист, отдельная статья – общение с журналистами. Среди них бывают ньюсмейкеры-говноделы. Нет, в качестве их не упрекнуть, они прекрасно справляются со своей задачей: делают качественное говно, высококлассное. Вот, например, мы с будущим мужем и сыном отдыхали на море, я постила сториз без макияжа, и там было видно на моем лице пигментное пятно, которое от солнца темнеет. На следующий день мы прочли в нескольких пабликах, что жених меня бьет. Еще одни идиоты искали внешнее сходство моего сына с Павлом Прилучным, приписывая ему отцовство. Стервятники присутствуют на каждой красной дорожке и охотятся на компрометирующие или уродливые кадры. Один такой товарищ снимал, как один из моих любимых светских фотографов Гена Авраменко фотографировал меня на лестнице ГЦКЗ «Пушкинского». Мы хотели сделать красивый кадр, я кружилась, и Гена словил момент, когда подол красного платья от надувшего его ветра сложился в форме человеческого сердца. Получилась волшебная фотография! А шпион своей добычей тоже остался доволен. Когда кружишься в платье, даже длинном, иногда видно трусики. Желтая газетенка тут же выпустила сенсацию: «Катерина Шпица показала старые трусы». Во-первых, с каких пор телесное белье считается старым? Во-вторых, они же не стали восхищаться мастерством дизайнера Игоря Чапурина и фотографа Геннадия Авраменко, они не воспевали красоту – они искали грязь. Уважающий себя фотограф не сдает в газету неудачные фото. А другим плевать, на что они тратят жизнь. И мы, артистки, вместо того чтобы расслабиться на красной дорожке и свободно творить красоту, все время следим, как мы стоим, как двигаемся, не фотографируют ли нас, когда мы едим или наклонились, поправляя подол, чтоб ничтожный инфоповод не нашел своего потребителя.

Интервью, даже запланированное – тоже источник стресса. Среди интервьюеров, как и во всех профессиях, есть мастера, а есть бездари. У меня были прекрасные собеседники, а бывали и посредственности. Я очень избирательна в плане интервью для изданий и относительно редко соглашаюсь, мне несложно поговорить, хотя время на обстоятельную беседу выделить не так просто, но я всегда понимаю, что с большой вероятностью потом потрачу часы на редактуру. Мысли упрощают, иногда меняют высказывание до неузнаваемости, и среди чужих букв ты теряешь свое лицо. А я так не могу. Поэтому сижу и переписываю. Хотя многим непонятно, почему я так трясусь над каждым оборотом речи. Говоря словами героя Хью Гранта из «Ноттинг-Хилла»: «Сегодняшними газетами завтра будут забиты мусорные бачки». Да, но пускай на клочках той газетной бумаги будет мое настоящее лицо.

Как бы ни было сложно, я люблю этот мир. И в нем мне нравится быть окруженной прекрасным и созидать. Хотя так не просто оставаться в нем просто женщиной.

Катя стояла на балконе отеля «Жемчужина» в Сочи, смотрела на дисплей телефона и не могла поверить глазам. Ее глаза стали такими большими, какими их не видел ни один фотограф. Такой «выкат с подъемом» и гармошка продольных морщин на лбу только для избранных, для своих, а лучше лишь для все стерпящего зеркала. Мессенджер с зеленой иконкой только что равнодушно сообщил, что у Кати не будет платья на закрытие «Кинотавра». Дизайнер, которая взялась его сшить, поставила перед фактом, что не получается. «Трындец!» – подумала Катя. Честно сказать, она вслух и громко произнесла синоним, не подходящий для публикации в книге, чем спугнула голубя, вольготно тусовавшегося на карнизе.

Внутренний монолог продолжался: «Ежкин кот, на дворе 10 июня, церемония 16-го, где найти платье за 6 дней?! Да каких шесть, за пять! Его ведь надо будет стопудово еще подшить, а может, даже ушить». Катя глянула на себя в зеркало и подумала: «Жаль, что нельзя себя хотя бы на один вечер растянуть в длину и в ширину, как в кривом зеркале из парка ʺРивьераʺ». С ее параметрами найти платье на выгул всегда квест. В пору «Кинотавра» даже среди брендов, которые согласились бы наряд ушить и подогнать по росту, найти что-то подходящее трудно, потому что все лучшие платья обычно уже зарезервированы. Кате так вообще идеально подходит только индивидуальный пошив. Вспотевшими от шока пальцами Катя набрала номер своего стилиста: «Ира, в наш дом пришла беда!» Ира повторила Катин ненормативный синоним слову «трындец». Потом сказала: «Спокойно, работаем!»

На следующий день Ира позвонила Кате и рассказала, что связалась с одним брендом из Дубая, который готов дать платье, она уже даже отослала им от своего имени гарантийное письмо на 20 000 долларов. Но есть проблема: надо найти того, кто привезет платье из Дубая хотя бы в Москву, никакая служба доставки из-за границы не успеет в срок.

Катя бросила клич в «Фейсбуке»: «Ребят, кто-нибудь летит из Дубая?» – никого. То же самое в «Инстаграме». И тут Кате пришла в голову идея позвонить командиру корабля любимой авиакомпании и по совместительству подруге Маше, с которой они познакомились перед пробами в «Экипаж»: «Госпожа Уваровская, спасите!» Маша связала Катю со вторым пилотом Анастасией, очаровательной девушкой из экипажа, летевшего в ночь с 13-го на 14-е из Дубая прямиком в Сочи. Самоотверженная знакомая Иры, жительница Дубая Вероника, забрала платье из шоу-рума и ко времени, когда второй пилот проснулась после предполетного сна, привезла его к аэроотелю, где отдыхают экипажи между рейсами. Но, пока Вероника везла платье, надежда уже стала угасать. Поглядывая через зеркало на шуршащую по заднему сиденью коробку с габаритами 60 х 60 х 80, которую бренд потребовал для транспортировки, Вероника понимала, что Анастасия вряд ли сможет ее взять в салон… Девушки, встретившись у входа в аэроотель, судили-рядили, но, поскольку экипаж летает только с ручной кладью, второй пилот Анастасия, сокрушаясь, констатировала факт, что помочь не может.

Утром 14 июня Катю вдруг дернуло проверить в Директе «Инстаграма» запросы на переписку, и она обнаружила присланное еще накануне вечером сообщение от своей приятельницы Насти о том, что днем из Дубая в Питер летит ее муж Дима! Оказалось, что в «Фейсбуке» Катя на Настю подписана, а тут – нет, поэтому ее важное известие висело в запросах на переписку без приоритета. Счастье, что Катя решила вдруг в них порыться! Теплее, девочки, теплее, почти горячо! Питер от Сочи недалеко! Катя позвонила Диме, тот выразил готовность взяться за это дело и сказал, что даже не придется доплачивать за багаж, потому что у него по тарифу есть дополнительное место. Изрядно вспотев от стресса, Катя дозвонилась Веронике. Та привезла коробку в аэропорт и передала Диме. Дальше – чудо! Выяснилось, что утром 15-го из Питера в Сочи летит актриса Светлана Камынина. Катя позвонила ей, Светлана любезно согласилась помочь. Дима прилетел в Пулково. Оставил коробку в камере хранения на имя Светланы, рано утром 15 июня Светлана его забрала, сдала в негабаритный багаж, и платье попало на борт рейса Санкт-Петербург – Сочи! Фух! В аэропорту Адлера все, кто видели коробку, ржали и присылали Кате видео о судьбе трансфера и шутили: «Катя, а тебе коробка не великовата будет?» Влезал «портплед» только в минивэн. В нем и приехало к Кате в «Жемчужину» платье – гвоздь сезона. Оно оказалось 8 килограммовым шедевром: на полупрозрачной основе геометричный узор – черные крупные круглые пайетки, каждый кружок в бисерном ромбе, верхняя часть – облегающая, с откровенным вырезом, внизу огромная юбка-мегасолнце с жестким каркасом и пышным подъюбником. И оно, кто бы сомневался, было очень длинным. В дело вступила чудо-портная Наталья из мастерской отеля. Она достала из края подола каркасную проволоку, аккуратно отпорола жесткий широкий ригелин и подхватила подол окружностью 13 метров наметочным швом. На это ушли почти сутки…

Весь вечер закрытия 16 июня Катин жених Руслан зорким взглядом следил, чтоб ни одна пайетка не облетела с платья незамеченной. Отвалившиеся он складывал в нагрудный карман своего пиджака.

Когда Катя с коробкой прилетели в Москву, в прежний вид платье привела Катина давняя подруга по танцам Таня, у которой теперь была своя мастерская по пошиву концертных костюмов. Она нашла на рынке идентичный ригелин и нижний каркас и пришила на место беглые пайетки. Перед отправкой Катя положила в коробку еще благодарственное письмо, краснодарский чай, пряники и российские конфеты с милой девчушкой на фантиках. Через несколько дней феи из дубайского шоу-рума прислали ответное электронное письмо с фото сувенира. В постскриптуме значилось, что еще никогда им после мероприятия не возвращали платье в состоянии лучше, чем «до».

Всего одно платье, один короткий миг торжества, а сколько за ним приключений, отзывчивости, доброты и таланта разных людей!

Мне с детства нравилось наряжаться по торжественным поводам в новое платье. Я завороженно наблюдала, как мама шила мне костюмы для выступлений. Еще совсем малышкой я надевала мамин халат, как платье принцессы, и говорила: «Мама, мы ведь с тобой выступные женщины?!»

Моя мама очень творческая. Она даже хотела стать актрисой, но в силу бедности семьи, а потом – ранней беременности, ей пришлось расстаться с этой мечтой. Но она звезда любой вечеринки, фантастическая выдумщица и организатор. У нее прекрасный вкус. Даже в годы своей бедности она умела красиво одеваться. Девочкой, к школьной форме она пришивала сделанные своими руками воротнички из разных тканей, меняла их, чтоб разбавить монотонность будней и внести изюминку в свой образ. В свои первые годы в Москве я тоже умела одеться красиво по случаю. Помню, зайду в метро, а люди долго не сводят с меня глаз, хотя на мне дешевая одежда, просто подобранная удачно. Я и сейчас не зациклена на брендах, главное, чтоб наряд был красивым, нес в себе идею и отражал мое настроение в каждый конкретный момент.

Потом наряжаться стало частью моей профессии. И звездность дизайнера далеко не главный фактор в выборе одежды, иначе как помочь зазвучать новым именам в мире моды? Главное для меня, чтоб было красиво и весь образ вместе с макияжем, прической и украшениями, другими аксессуарами и обувью казался цельным. Важная каждая деталь: идеально отглаженная ткань платья, грамотно подобранное нижнее белье и даже заклеенный пластырем для сглаживания рельефа сосок, если невозможно поддеть бюстгальтер. Красная дорожка – это действо, порой не уступающее в драматургии сценическому номеру. Мы по ней не идем – мы выступаем!

В производстве фильмов на красоту, если ее требует кадр, работает целая команда, как и при подготовке к красной дорожке. Но за кадром актриса – в первую очередь женщина, которую любимый мужчина видит поутру без прикрас.

Помню, Герману было года 3, когда он увидел, как я выхожу из своего будуара преобразившейся – я накрасилась для мероприятия – и спросил: «А ты куда такая красивая собралась?» Конечно, макияж меняет лицо, делает его выразительнее, с его помощью можно создать разные образы, но очень важно чувствовать себя красивой и уникальной без него. В юности для меня не было большего счастья, чем разглядывать в зеркале чистую кожу, когда сходила после обострения сыпь. Красота для меня – в здоровье в первую очередь. Это относится как к лицу, так и к телу. Поэтому питание, сон и физическая активность – мои главные инструменты.

Уход тоже важен, но он бесполезен без внутренней основы – здоровья и хорошего настроения. Мой одноклассник Сашка, кроме того, что привел меня в театр, подарил мне наставление, которое я часто вспоминаю: «Катя, тебе так идет улыбаться, улыбайся всегда!» И с того самого момента я стала улыбаться по любому поводу, не боясь мимических морщин, порой даже через силу, выкапывая из недр сознания всю возможную искренность, потому что без искренности улыбка ничто. И на душе от этого упражнения всегда становится лучше.

В жизни каждой женщины наступает момент, когда она встает перед зеркалом в растерянности, видя первые морщины. Еще вчера можно было не поспать ночь, но утром проснуться красавицей, а теперь каждый факт недостаточной заботы о теле оставляет после себя следы, еще вчера можно было надеть любое платье, даже самое открытое, а сегодня вдруг понимаешь, что хочется прикрыть воротом водолазки шею, которая первой сдается в битве за молодость. Я вижу первые признаки неминуемого старения в своем лице и теле, пока еще не бросающиеся другим людям в глаза. И только мы с операторами понимаем, что с определенного возраста женский портрет – показатель мастерства кинохудожника. Камера видит зорче человеческого глаза, и она беспощадна. Поэтому оператор и его команда осветителей – главные союзники актрисы в борьбе за молодость.

Да, стареть грустно. Да, чувствуешь, что время утекает, как вода сквозь пальцы, и зенит безусловной молодости так скоротечен. И пусть мне, как и любой женщине, не чужды эти переживания, я себе пообещала, что буду держаться и не стану делать уколы ботокса и применять другие агрессивные методы омоложения. Ибо самое прекрасное – это естественность. А как можно бороться за естество с помощью того, что чуждо организму?

Больно смотреть, как молодые женщины подводят себя под модный стандарт красоты: широкие брови, нарисованные с помощью татуажа, наращенные ресницы, заколотая неподвижная носогубка, скулы без комков биша, накачанные губы и грудь… Я не видела ни одной женщины, у которой искусственные ресницы были бы сделаны так, чтоб это было незаметно, я ни в жизнь не спутаю натуральные губы с подрихтованными гиалуронкой. Если б можно было сделать что-то со 100-процентной гарантией безвредности и так, чтобы это выглядело абсолютно натурально, я была бы не против, но, изучив множество материалов по теме, я не нашла таких методов. Возможно, когда-нибудь я сделаю блефаропластику, я видела примеры ювелирной работы. А может, и не понадобится, если с возрастом складка кожи завалится внутрь, а не повиснет, перекрывая ресницы. Возможно, если после рождения следующего ребенка предательски поведет себя грудь, я задумаюсь об имплантах как спасительном средстве реставрации. При этом я надеюсь, что к тому моменту технологии шагнут еще дальше и это будет выглядеть абсолютно натурально, в том числе на ощупь.

Природа часто беспощадна к женщине. Но еще беспощаднее бывают только люди. Они чуют комплексы и бьют по больному. Меня мужские замечания не ранили, я просто делала выводы и ставила крест на правдорубце. У меня был молодой человек, который сказал как-то: «Вот всем ты хороша, еще бы целлюлитик убрать, и будет вообще сказка». А у меня было-то его 2 на 2 см, и то при надавливании. Да сколько бы его ни было, от него не так-то просто избавиться, и не все зависит от женщины. Упрекнуть можно только в том, что мы в силах изменить, но не делаем этого от лени или наплевательского отношения к себе. Но это уже из области исследования глубин взаимоотношений. Мы недолго с тем товарищем провстречались. Был один ухажер, певший дифирамбы, но, получив отказ, он стал брызгать смехотворным ядом: «Да ты, ты, с усиками над губой и похожая телом на девочку, вообще не в моем вкусе. А еще танцуешь, как больная, мне было за тебя на вечеринке стыдно». Ага, «я три дня гналась за вами, чтобы сказать, как вы мне безразличны»[23].

Свят-свят! У меня и правда есть доставшиеся в наследство от бабушки светлые усики. Я их удаляю, потому что из-за грима, оседающей пыли съемочного павильона, да любой грязи они становятся заметными на крупном плане. Но если съемок нет, хожу себе и в ус не дую. Cо стороны мужчины стремление унизить женщину упоминанием о её физическом недостатке – низко, а в случае, если попытка деморализовать предпринимается через констатацию наличия у дамы, ой, мамочки, усов (читай, пушковых волос) – это просто смешно.

Однажды я встретилась на выездном мероприятии с командой знатоков «Что? Где? Когда?». Мы чудесно проводили время, мужчины делали мне комплименты. Один сказал: «Вы прекрасно выглядите, от вас такой манкий свет юной девушки. Вам как будто всегда 17». А другой вмешался в разговор: «Ну да, издалека, а подойдешь ближе и видишь: нет, все же за 25». И интеллектуалы могут быть иногда оглушительно бестактны. Нужна мне была тогда его «правда под микроскопом»?

Надо избегать токсичных людей и, тем более, не иметь с ними личных отношений. Абьюз начинается с мимолетных уколов, а заканчивается вивисекцией.

В «Инстаграме» мужчины делятся на две группы: «Я бы вдул» и «Фу, не секси». Избранное из критических комментариев под моими постами: «Вам фото в купальнике не идут», «Вот как ни старайся, я б с тобой не стал», «Бревно, ни талии, не бедер», «Сделай сиськи»… Психологически зрелый, умный, счастливый человек такое не напишет. Люди в обморок падают от очертания женского соска под одеждой, фантазируют об оральных утехах, увидев на фото приоткрытый рот, усматривают пошлость в арбузе, который положили между ног, чтоб удобнее было вырезать мякоть, не рискуя уронить все в песок… Боюсь подумать, что будет, если сняться в купальнике среди бананов. Если выбирать между «Шпица, ну это чересчур» и «Бревном», я, конечно, выберу первое. Но и второе меня не обижает. Я не жажду быть визуальным стимулятором для ручной работы мужчин планеты всей. Сексуальность – это не когда тебя хотят все, что и невозможно, так же, как хотеть всех встречных мужчин. Нет, такое встречается, но это диагноз, непаханое поле для психоаналитика. По определению ВОЗ, сексуальность – это центральный аспект бытия человека на протяжении всей его жизни, это не только секс, но куда более сложное явление, комплексная характеристика для различных психологических и физиологических процессов, которые прямо или косвенно относятся к половой жизни. Цепляет не одно тело, а личность в совокупности. Важно, чтобы в паре были сексуальными мужчина и женщина друг для друга. А вершина парада самых сексуальных – не самоцель. Я знаю море людей, сексуальных на фото, но пресных в жизни и наоборот. И никогда, никогда вы не будете понимать сущность человека, не зная его лично. Поэтому (не) сексуальным можно назвать фото, но не того, кто на нем запечатлен.

Красота может быть холодной, а сексуальные люди могут быть внешне некрасивыми. Вожделение считывает больше, чем сканер фото. Истинная сексуальность раскрывается двоими друг в друге за закрытой дверью в спальне. И совсем не плохо, если ваш огонь будет видеть один-единственный человек. И если кто-то вам говорит, что вы несексуальны, вы всегда можете ответить ему: «Мой секс просто не про вас». А лучше вообще промолчать и не брать в голову. Главное, чтоб эту жизнеутверждающую силу чувствовали вы и ваш партнер, остальное – вкусовщина чужих вам людей с чуждыми установками.

По большому счету, сексуальна не красота как таковая, а любовь человека к себе и жизни, которую он хочет разделить с другим в танце тел и душ.

Красота – в любви! И если вы не любите себя, помогите себе обрести эту любовь. И пусть красота будет разной: и будничной, и парадной. Такие советы от «выступной» женщины.

За окном февральский вечер ближе к 22 часам. Темно. Снежная тишина за окном. Катя стоит у гладильной доски. Встать к ней вплотную мешает внушительный живот, нежно обтянутый мягкой тканью голубой кофточки в белый горошек. И это самая прекрасная помеха в жизни. Со дня на день родится Катин сын. На холодильнике магнитик с фото с 3-D УЗИ. Стоя у этого фото, они с Костей каждый раз рассуждают о том, на кого сын похож. Кате кажется, что на Костю. И так не терпится увидеть его личико.

У Кати вовсю разгулялся синдром гнездования. Дома уже все готово к появлению нового человека. А сейчас Катя гладит новые шторы, чтобы Костя успел их повесить.

Вдруг она почувствовала слабую тянущую боль внизу живота. До предполагаемого дня родов, обозначенного еще на первом УЗИ, осталось каких-то 2 часа, но Катя не спешит изумляться мастерской проницательности своего врача и ждет регулярности вестников рождения. У нее уже бывали тренировочные схватки, поэтому надо было убедиться, что происходящее с ней сейчас – схватки истинные. Через полчаса боль снова сжала живот мягкими тисками. Катя попросила Костю взять листочек и записать время. Еще чуть погодя схватки участились. Когда количество строчек на листочке перевалило за 7 и стало очевидно, что интервал между схватками стабильно 11 минут, будущие родители позвонили Катиной личной акушерке Татьяне. Костя уехал за ней, а Катя набрала теплую ванну, чтобы расслабиться и подготовиться. Налила воды, добавила пену с кокосовым маслом. Почему-то два дня назад очень захотелось всего кокосового, но не есть, а нюхать, мазать на кожу. Она чувствовала в себе смесь восхищенного предвкушения и страха. Доктор на последнем осмотре предсказала 90-процентную вероятность кесарева, а Катя мечтала родить сама, как ее мама, бабушки и прабабушки. Но в душе уже поселилось предчувствие, что не выйдет, было ощущение, что что-то не так. Боль между схватками не отпускала до конца, не было возможности отдохнуть.

Наконец приехала Татьяна. Когда она вошла в дом, веселая и бойкая, Кате стало легче. Было теперь с кем разделить свои женские тревоги, не беспокоя ими Костю. Провели осмотр и решили подождать еще. Катя сделал несколько медитативных глотков красного сухого вина и подремала столько, сколько позволила боль. При следующем осмотре лицо Татьяны стало озадаченным. «Знаешь, Катюша, поехали-ка в роддом». Акушерка позвонила врачу. Они взяли все заранее приготовленное и необходимое и отправились за счастьем.

Всю дорогу Татьяна и Костя шутили. Катя ойкала и смеялась каждый раз, когда машина проезжала через лежачего полицейского, хотя Костя вел автомобиль так мягко, как только это было возможно.

В приемном покое приняли бережно, внимательно: измерили рост, взвесили, сделали УЗИ – однократное обвитие. Молодец, малышок, одну петельку с себя таки снял. Уже легче. Выдали им с Костей одежду, перевели в родильный блок. Он Кате не нравился: лысые окна, кругом кафельная плитка грязноватых цветов и безрадостный свет. Если бы рядом не было Кости, Катя впала бы в панику в этой стерильной мрачноватой обстановке советской больницы. В соседнем родблоке стонала женщина, говорили с ней и не грубо, и не ласково, но буднично, обыденно, как со всеми. А в такой момент, когда ты на пике уязвимости, хочется себя ощущать особенной и самой любимой, самой сильной и толковой роженицей на свете. Прозаичности в действиях врачей Катя тоже испугалась. Боль перестала отпускать вовсе, заливала тело, как вязкая жидкость, она поднялась уже выше пупка и даже как будто начала сковывать зажимом руки. Их постоянно хотелось поднимать вверх. Лежать было больнее, чем ходить. Стиснув зубы, Катя выдержала КТГ. Костина фигура рядом позволяла держаться за реальность. Катя не боялась боли как таковой. Было страшновато за сына. Как он там?

Время шло. Ничего не менялось. А боль усиливалась. Собрали консилиум. Врачи решили единогласно – надо делать экстренное кесарево. В операционную Косте идти было нельзя, и на Катю сразу свалились лавиной беззащитность и зависимость от всех этих людей в халатах. Но у нее была Надежда – ее врач, которая вела роды. И в операционной она стала ее маяком на берегу спокойствия. Пока Надежду готовили к операции, Катя испытала на себе профессиональный юмор анестезиолога. Когда Катю спустя 12 часов родов в 10 утра привезли на каталке в операционную, ее полностью захватила новая схватка. Терпеть было уже трудно. Катя уже почти кричала, но сдержанно, стиснув зубы. Самообладание не теряла. Анестезиолог, мужчина лет 50, набирая жидкость в шприц, сухо и надменно спросил: «Что вы кричите?» Хотелось ему ответить словцом покрепче, да так же крепко еще за что-нибудь чувствительное схватить. Как только Катю приподняли на каталке и посадили, чтоб сделать анестезию, стало не так больно. Все же лежать во время схватки – настоящее испытание. Один укол меж позвонков, несколько минут, и боль ушла без следа.

Стол, холодное солнце операционной лампы, бригада хирургов, команды ассистенту, лязг инструментов, все, как в тумане, а в голове одна мысль: «Поскорее услышать его первый вдох!» Удивительно: на коже чувствовалось давление пальцев и движение инструментов, и больше ничего. Никакой боли и страха. Только уверенность, что все у них там, за этой простыней, перекрывающей Кате обзор, идет четко по плану. Они с сыном скоро встретятся.

Прошло несколько минут. И вот слышится кряхтение. Как будто ворчит разбуженный сказочный гномик. Еще секунда – и раздался плач, торжественный, победный. Над завесой ткани, отгораживающей «фронт работ», и в свете вдруг подобревшего солнца лампы показался в руках акушерки сынок: сбитенький, щекастенький, розовенький, на удивление чистенький, со стильным ирокезом слипшихся темных волос надо лбом. «Мамочка, смотрите, у вас мальчик!»

«Ой, как же на Ларису Дмитриевну похож», – подумала Катя. Сказала: «Сынок» – и слезы радости перехватили горло, из груди будто вылетела пробка из тревог и волнения прошедших часов. От счастья закружилась голова. Так хотелось к нему прикоснуться, но было не дотянуться. Унесли мыть, взвешивать и совершать прочие процедуры по регламенту. А Катя почувствовала, что резко навалившаяся усталость давит на веки, мутило и хотелось пить. Ей дали воды, а она упорно боролась с вертолетом в голове, лишь бы не выключиться, лишь бы увидеть его еще, прежде чем она уснет. «К груди, надо как-то приложить к груди», – про себя повторяла Катя, но произнести не могла. Поднесли запеленутого, прижали щечкой к ее лицу. Акушерка унесла сына куда-то. «Наверное, сейчас его увидит Костя, но жаль, что я не увижу их первую встречу», – взгрустнула Катя и тут же уснула.

Очнулась она уже в другой комнате. Сквозь туманную сонливость она поняла, что в комнату кто-то вошел. Это были Костя с сыном на руках и медсестра. Они подошли к каталке, и медсестра помогла приложить сына к груди. Катя отпихивала настойчивый сон всеми силами, гнала из глаз его липкость и ловила жадно каждое из этих первых мгновений их новой жизни. Счастливая от того, что первое прикладывание прошло успешно, снова уснула.

Через несколько часов того же дня, абсолютно выспавшаяся, она первым делом после пробуждения попросила Костю принести сына. И вот теперь, когда он сопел, мягко присосавшись к груди, она смогла наконец рассмотреть каждый сантиметр его красивого личика. Еще вчера он был внутри нее, а теперь уже пыхтит в ожидании молока. Новый человек! 53 см, 3660 г счастья по имени Герман.

С папой Германа, Константином Адаевым, мы познакомились на съемках сериала Зиновия Ройзмана «У каждого своя война». В один из съемочных дней он приехал на смену как правая рука постановщика трюков Володи Карповича. Костя ставил сцену избиения моей героини. Следил за тем, чтоб Леонид Бичевин бил аккуратно, но художественно сильно. У нас стремительно завязались отношения. Мы стали жить вместе, и меньше чем через год я забеременела. Мы говорили о детях и даже придумали имя для мальчика, но случилось это для нас все равно неожиданно. Планировать беременность во время съемок такого сложного проекта, как «Метро», никто бы не стал. Но природа распорядилась по-своему. У нее есть в запасе некоторые фокусы.

Когда я узнала, что беременна, очень обрадовалась. Вместе с тем первые часы была озадачена, потому что мне предстояло сниматься в нелегких условиях. Но потом я решила, что, раз так случилось, значит, мне это по силам.

Беременность прошла легко. Но шансы на естественные роды были невелики. Я не только с виду маленькая, у меня общеравномерносуженный таз 2-й степени. Но я все равно надеялась, что период вынашивания что-то изменит, и готовилась к естественным родам, занималась йогой, мы с Костей ходили на курсы для ожидающих ребенка. После кесарева я, конечно, переживала. Иногда меня накрывало чувство неполноценности. Все женщины в моей семье без проблем рожали сами: мама родила двоих, одна бабушка – пятерых, другая – троих. А меня природа почему-то наградила почти подростковым телосложением.

Очень хорошо, что Костя был рядом. Я не знаю, как пережила бы без него те часы в роддоме. Это Костя настоял на том, что мне как можно быстрее принесли сына на первое прикладывание к груди. Когда женщина так уязвима во время родов и после, рядом нужен близкий человек, который будет ее глазами и не упустит ничего важного.

Я рожала по контракту. Главное преимущество договора – то, что можно заранее познакомиться со своим доктором и быть уверенной, что именно этот человек примет роды. Также по договору я могла иметь психологическое сопровождение. Эту поддержку мне обеспечила как раз Татьяна. Если бы вдруг по какой-то причине Костя не смог, я была бы все равно не одна. Беременная женщина не должна оставаться наедине со своими тревогами! Опорой может стать кто угодно! Но такой человек должен быть.

До заключения контракта (это можно сделать уже и на позднем сроке) я наблюдалась в обычной районной женской консультации, где все мне очень нравилось: и организация, и специалисты. Именно там на первом УЗИ мне безошибочно назвали день рождения сына. С моими подсчетами он тоже совпадал, и наш пунктуальный мальчик, погостив во мне ровнехонько 8 месяцев и 2 недели, появился на свет.

После родов я лежала в платном отделении в двухкомнатной палате на двоих родильниц с общей на двоих ванной комнатой. И было чудесно. Сынок всегда со мной. Костя проводил с нами много времени в часы посещений. У нас был прекрасный мирок на троих.

Все, что связано с Германом, было как будто благословенно. После операции я сразу надела бандаж, встала уже через несколько часов и в дальнейшем обслуживала себя сама. Только на первую ночь у меня забрали Германа в детскую палату, такое правило после кесарева, оно меня очень расстраивало, но после первой ночи мы больше не расставались! И все было легко. Я как будто всю жизнь до этого подмывала грудничков, меняла подгузники и пеленала. Мне было все понятно и радостно. Может, потому что я хорошо подготовилась, а может, это в генах сохранился опыт многодетных мам.

Молоко пришло тоже вовремя, как и положено, на третьи сутки. И было его много. Как шутила режиссер «Ангела в сердце» Елена Николаева: «Есть коровки мясные, а есть – молочные». Мне очень нравилось кормить. Весь этот ритуал. Берешь малыша на руки и удивленно смотришь, как, ведомый заложенным природой инстинктом, он находит сосок и настойчиво добывает себе пропитание. Чувствовать, как в ответ на его движения начинает покалывать в груди, и она наливается молоком, смотреть, как малыш едва справляется с напором и начинает часто и звучно глотать, громко втягивая носиком воздух – восторг. Когда он чуть подрастает, то иногда улыбается хитренькой беззубой улыбкой, ненадолго отвлекаясь, но не выпуская груди, смотрит в глаза. И это счастье. Когда разглядывает, трогает пальчиками лицо во время кормления и ты видишь в его глазах, что ты для него вся вселенная – это ни с чем не сравнимое ощущение. В этот момент ты понимаешь, что у тебя есть все, что ему нужно, и в тебе заключена недюжинная сила. Я с самого начала решила, что буду кормить столько, сколько получится, и сделаю все возможное, чтобы это было как можно дольше, но в разумных временных рамках, конечно. Прочла на эту тему много литературы, знала, как правильно заканчивать, чтобы это было нетравматичным опытом для ребенка. И как-то влегкую наше «молочное общение» продлилось чуть больше 2 лет. Последнего кормления я не помню, да мы и не обозначали эту дату, не стремились к ней, просто грудное вскармливание потихонечку сошло на нет. Надо просто хорошо чувствовать моменты, когда вместо груди ближе к 1,5–2 годам уже можно предложить что-то другое: отвлечь игрой, дать «взрослую» еду, научить успокаиваться другом способом. Для меня эти 2 года были прекрасным временем. И, наверное, так я во многом компенсировала свои переживания по поводу кесарева. Пусть я не смогла родить естественным путем, но я сама вскормила сына.

Женщины не кормят грудью по разным причинам, всякое бывает: и болезни, и вынужденная работа. Я не могу, как мать, принять спокойно только одного – когда женщина говорит: «Я не хочу кормить грудью». Стоит разобраться почему. Ведь природой не просто так устроено, что самка имеет в себе самой все, чтоб выносить и выкормить детеныша. Осознанно, без серьезных на то причин, лишать своего ребенка грудного молока – настораживающий поступок. Стоит поискать психологические причины, помочь женщине, поддержать. Научных статей о пользе грудного вскармливания великое множество, и я не стану тут повторять их содержание. Я только хочу пожелать всем мамам испытывать счастье, когда видишь в глазах ребенка, припавшего к груди, отражение космоса.

Материнство для актрисы – это тема для отдельной книги, которая может оказаться полезной для многих женщин, не имеющих возможности уйти в декрет хотя бы на полгода. Конечно, теоретически можно отказаться от съемок хоть на несколько лет, но это непоправимо ударит по карьере. Актер – одна из самых зависимых профессий. Мы зависимы от всего и вся: от собственной внешности, здоровья, экономической, политической, эпидемиологической ситуаций, часто несправедливого мнения окружающих и многого другого. Например, когда Герман родился, мне пришлось отказаться от одной роли, потому что условия экспедиции совершенно не позволяли взять с собой грудничка, для него это было бы опасно. Я совершенно не жалею об этом – это не упущение, это просто не случившееся.

Я много снималась в других фильмах, и мне удавалось совмещать работу и материнство. Огромный бонус, который Герман принес с собой – индивидуальный актерский вагончик во время съемок. С тех пор эта строка навсегда закрепилась в моем райдере. Ребенок вырос, а вагончик, хи-хи, остался. До того у меня для отдыха было место в общем вагоне на 3–4 человек, а с появлением сына появился личный домик.

Герман до 2 лет везде ездил со мной. Он поспал, поел, попрыгал во множестве актерских вагончиков. Между сценами бывают довольно большие перерывы, в них мы и общались, гуляли, играли, вместе обедали. Потом, когда сынок был уже к этому готов, я стала оставлять его дома с няней или бабушками. При отъезде надолго в другие города я всегда брала семью с собой. Так мы сохраняли и укрепляли нашу связь. Это позволяло мне чувствовать себя хорошей матерью. Я понимала, что провожу с сыном не так много времени, как хотелось бы. Но с тех самых пор мое главное правило: важно не количество, а качество. Я всегда думала о том, чтобы время, которое у нас есть, было наполнено любовью, взаимопониманием и всякими полезными вещами. А самое главное, чтобы в день был хотя бы один час, когда мое внимание безраздельно принадлежало бы сыну. Без отвлечения на рабочие звонки, обдумываний планов и прочего. Чтобы он чувствовал всем своим существом, как он мне важен.

Я не представляю, как молодой матери обходиться совсем без помощи. То, что для нас с сыном сделала моя семья – бесценно. Костина мама Лариса Дмитриевна провела с нами львиную долю младенчества Германа. Мы жили вместе, вместе были на съемках в разных городах. Мой папа проехал со мной и Германом весь тур «Ледникового периода» в 2014 году: множество городов от Калининграда до Владивостока. Он совершенно фантастический дед: и поиграть, и почитать, и погулять, и покормить, и помыть, и уложить спать, и лечить – все ему по силам. Как-то, когда мы с мамой были обе заняты, папа прожил с трехлетним Германом на даче один на один две недели. И никаких проблем! Родители были моим надежным тылом, а в 2015 году мама и вовсе приняла довольно-таки нелегкое для нее решение выйти на пенсию, и они с папой переехали из Перми ко мне в Москву, чтобы помогать растить Германа.

За год до этого, когда Герману было чуть больше 2 лет, мы с Костей расстались. Все произошло очень быстро. Мы не поженились, поэтому у нас не было шанса на то, что нас удержит рядом данный законом месяц от подачи заявления до расторжения брака, во время которого пары принимают окончательное решение. Это был трудный для нас всех период, особенно в первые месяцы. Лариса Дмитриевна по понятным причинам сразу уехала обратно к себе домой в Зеленодольск. Всем нужно было время осознать произошедшее, привыкнуть к новому положению вещей. Первый месяц я справлялась сама, у меня как раз был небольшой перерыв в работе. Потом нашла по знакомству няню. У нее был запланирован отъезд за границу через несколько месяцев, но я решила, что даже этот не столь продолжительный срок ее помощи мне очень кстати. Когда она уехала, я попробовала еще 2–3 нянь, но не срасталось, и тогда на подмогу подоспели родители.

Не стану вдаваться в подробности, почему мы с Костей расстались. Прежде чем говорить об этом в книге, я должна рассказать обо всем сыну, а он пока мал для такого разговора. Могу только сказать, что ответственность за разрыв лежит на мне. Костя – любящий папа, они с Германом проводят вместе много времени, и я каждый раз радуюсь, когда вижу, как сын расцветает при встрече с отцом. У нас, как и у всех людей из распавшихся пар, бывают разногласия, но мы разрешаем их, не втягивая в них ребенка. И я очень благодарна Косте за то, что, несмотря на завершение нашей истории любви, мы оба делаем все возможное, чтобы сын был счастлив и знал, что любовь родителей к нему не зависит от любви между ними.

Конечно, когда родители расстаются, ребенку расти счастливым сложнее, многие факторы делают его мир более хрупким, прежде всего, потому что труднее быть счастливыми его семье. Хочешь, чтобы был счастлив твой ребенок – будь счастлив сам.

Несколько лет после разрыва с Костей мне жилось непросто. С одной стороны, подъем карьеры, с другой – тотальная несостоятельность в личной жизни. Я училась заново быть счастливой, как дети учатся ходить. За то время я предприняла одну серьезную попытку построения новых отношений и имела довольно много несерьезных, ни к чему не ведущих связей в перерывах между раундами. Пытка-попытка длилась несколько лет. Мне казалось, что я встретила мужчину всей жизни, я была совершенно очарована его умом, одаренностью и харизмой. (Пусть читатель даже не пытается гадать, кто он, наша связь покрыта мраком тайны и не оставила после себя ни единого цифрового следа.) Но я поставила не на ту лошадку и думала, что возможный союз по итогу стоит того, чтоб претерпевать то, что довелось. Я как будто вернулась в свои 14 лет. Я сама себя заставляла верить в то, что ситуация переломится и он непременно меня оценит. Мне понадобилось довольно много времени, чтобы признать, что там не было никакой надежды на любовь.

С возрастом я поняла очень ясно, что не бывает безответной любви! Невзаимное чувство – это всегда только зависимость. Нет любви там, где нет взаимного познания. Вы не можете знать человека, с которым не близки. А как можно любить того, кого не знаешь? Можно жаждать этого знания, лелеять в воображении надуманный образ, испытывать страсть, вожделеть, восхищаться, но не любить. И если ожидания от отношений у двух сторон не совпадают, их надо усилием воли прекращать. Когда вы покупаете что-то в магазине и даете кассиру денег больше, чем стоит товар, что происходит? Вам дают сдачу. Могут предложить бросить ненужные монетки в пластиковый ящичек, установленный рядом с кассой в рамках какой-то благотворительной акции. Так и в отношениях. Если вы хотите дать человеку вашу любовь, нежность, ласку, обожание, удовольствие для тела и души, сочувствие, поддержку в трудную минуту, помощь в снедающей бытовухе, вдохновение и другие блага глубоких взаимоотношений, а ему нужны от вас только секс в драматичном антураже и поглаживание его самолюбия, то он возьмет с вас только это, а все остальное – вернет как сдачу. И ему будет все равно, унесете вы это с собой или бросите в ящик для пожертвований, то есть отдадите другим людям. Ему это не нужно!

Не надо навязывать человеку больше, чем ему от вас надо. А если человеку на самом деле надо, но он делает вид, что нет, стоит задуматься, хотите ли вы отношений с психологически незрелым партнером, который не умеет свободно и честно говорить о своих желаниях. Мы почему-то очень разборчивы, когда вступаем в рабочие отношения, и с пристрастием испытываем соискателей на профпригодность, а когда дело касается личного фронта, то так редко пытаемся сразу разобраться, пригоден ли человек для отношений, которые мы хотим ему предложить. И довольно часто, даже если видим, что дело не выгорит, рады обманываться.

Так обманывалась и я. Мужчина, на которого я возложила свои надежды, меня не обманывал, я прекрасно справлялась сама, а он был предельно честен, с лихвой, ведь я даже знала от него самого о всех его параллельных женщинах. Но я добровольно впряглась в это состязание с другими кандидатками на престол его любви. Короновать он никого не спешил. Но к пониманию, что я топчусь у трона, как слепой шут, я пришла не сама.

Мне было трудно, а от моего издерганного состояния страдал и сын. У него шел кризис 3-летия, а у меня – жесткий кризис всей жизни.

Наступил момент, когда, расставшись с очередным мужчиной, который был всего лишь бегством от одиночества и искусственным заменителем любовного сахара, я чувствовала себя подавленной и отравленной токсинами неотданной любви. Письмо с ошибкой в графе «адресат» неизменно возвращается к отправителю. Я заметила, что стала сильно раздражаться, часто кричать на своего маленького сына из-за собственного бессилия. И когда однажды я с ужасом обнаружила себя трясущей Германа за плечи и орущей, я поняла, что мне нужна помощь. Моих знаний о глубинах собственного естества и сил, чтобы вытащить себя из болота, мне не хватало. Я сидела на полу и рыдала вместе с моим сыном, мне хотелось откусить себе язык и руки по локоть. Меня пригвоздило к земле осознание, каким жестоким может быть человек по отношению к другим, если он отчаянно жесток по отношению к самому себе. За какой-то год я себя попросту истерзала, уронила самооценку до недопустимого уровня, не давала себе жить полноценно, торчала мыслями в прошлом и грезила о будущем и не справлялась с жизнью, бушующей в текущем моменте. Тогда-то я и приняла решение подойти к вопросу с умом и обратилась к психологу. Я хотела, чтобы, прежде всего, со мной рядом было хорошо сыну.

Началась долгая, сложная, кропотливая ювелирная работа. Мы с психоаналитиком занимались по «Скайпу», где бы я ни находилась. Первые полгода – и по 2, и по 3 раза в неделю. Потом реже. Мы развязали множество узлов. Я и представить себе не могла, сколько всего я, оказывается, накопила за жизнь. Если вы удалили файл в корзину, не забывайте очистить саму корзину и регулярно производить дефрагментацию диска. Если чего-то больше нет на экране компьютера, это не значит, что в системе не осталось никаких следов. Психоанализ тем и хорош, что чистит кэш-память.

Есть много способов разобраться в себе. Надо выбрать любой, не вредящий вам самим и окружающим, и применять. Вы черпаете силы в своем вероисповедании – веруйте, вас вдохновляет хьюман-дизайн – разбирайтесь, вам облегчает жизнь натальная карта от астролога – делайте, вы легко «чистите крышу» с помощью йоги и духовных практик – занимайтесь. Работает ли то, что вы выбрали, видно по тому, как меняется жизнь. Делайте все что угодно, лишь бы быть счастливыми, но используйте один из главных медицинских принципов, провозглашенных в клятве Гиппократа: «Не навреди». Ни себе, ни людям. Это значит, что, если вам море по колено, когда нагрузили себя алкоголем – способ нерабочий. Если вам кажется, что стройность привлечет долгожданное счастье и вы морите себя голодом – вы себе вредите. Вес не причина, а следствие. Если вы бездумно соблазняете бесчисленное количество сексуальных партнеров, откусывая жадно от куска эйфорийного пирога – это никуда не приведет. Из пустоты не создать изобилие. И так далее, и так далее.

За 9 лет своего материнства я пришла к одному основополагающему выводу – занимайтесь собой и своим делом жизни, и тогда ребенок будет видеть, как строится счастье.

Основательно перетряхнув в сознании всякую ветошь, я почувствовала радость жизни. Я хорошо помню это ощущение: только что на ногах висели кандалы, крылья были привязаны к спине цепью, как лодка к пристани, а легкие как будто не раскрывались полностью, я не могла вдохнуть полной грудью, и вдруг строгий голос внутри сказал: «Да хорош уже унижаться и терять время». Я наконец его услышала! Как отрезало. Путы упали к моим ногам, перешагнула, разогналась, как по взлетной, и полетела на свободу.

Можно быть счастливым и в одиночестве вне любовного союза. И я довольно долго так прожила. Совсем недавно, 24 февраля 2021 года, я вышла замуж. Своего мужа Руслана Панова я встретила, когда научилась быть счастливой одна и перестала определять свое счастье через мужчину рядом. Мы сошлись на чистой основе. Я по-новому взглянула на народную мудрость: «На чужом несчастье счастья не построишь». Отыскав друг друга, мы никому не сделали больно. Не прыгнули с ветку на ветку. Мы смогли отпустить наши прежние ветки, не видя в обозримом будущем, за кого ухватиться, и не боясь хлопнуться наземь. Мы не затыкали друг другом свои душевные бреши. К моменту нашей встречи я обнулилась и порвала все бесплодные связи, Руслан тоже прекратил все отношения с неравноценными запросами. И жизнь свела нас, когда мы оба совершенно ничего не ждали.

Я тогда вспомнила, как некогда один из моих врачей, остеопат, рассказал мне на приеме занятную вещь: «После того как вы прекратили любовную связь, а следственно, и сексуальные отношения с каким-то человеком, вашему телу, в отличие от мозга, нужен год, чтобы оно забыло партнера. Только через год новые отношения можно считать чистым экспериментом». Конечно, можно с этим спорить, и есть люди, уходящие из одних отношений сразу в другие, и они выходят вполне счастливыми, но моя история подтверждение такой теории.

Я очень благодарна своему сыну за то, что он приблизил меня к самой себе. Если бы мне тогда не понадобилось стать для него лучшей матерью, неизвестно, как долго бы я шла впотьмах, не зная своих глубин. Конечно, в идеале должно быть наоборот. Сначала надо созреть и быть равновесной системой[24], а потом уже вводить в уравнение жизни новое значение – ребенка. Но ведь неспроста говорят, что дети – наши главные учителя. Никогда не поздно толкнуть дверь и выйти на дорогу самопознания. Даже если вам 60 и отношения с детьми хуже некуда. Пока человек жив, многое можно исправить. Просто в зрелом возрасте это сложнее – багажа больше, узлы туже, – но бездействие найдет тысячи отговорок от несмелости посмотреть правде в глаза.

Я до сих пор не идеальная мать. Да ею и невозможно быть, полагаю, потому что все мы – дети своих неидеальных родителей, все мы – несовершенные люди. Каждый день я выставляю себе оценки за родительство, припоминаю все грешки за день и хвалю победы. Редкий случай, чтобы я поставила себе твердую пятерку. Шпыняю себя за то, что тут гаркнула, тут переборщила со строгостью, тут потребовала от сына то, что ему еще не по возрасту, а у меня не хватило соображения это вовремя понять, тут замучила бесполезными вопросами – «Зачем это сделал?», «Почему это не сделал?» или «Сколько можно повторять?».

Я физически чувствую, когда делаю что-то не то! Мне кажется, что это чувствует каждый родитель, независимо от продвинутости в психологии. Просто уговаривает себя, что это нормально. Телу не бывает хорошо, когда мы делаем что-то плохое. И это нужно слышать в себе. Вы сказали что-то ребенку и чувствуете в послевкусии раздражение – значит это было неконструктивно. Вы отчитали ребенка на повышенных тонах, и потом у вас от кортизола подрагивают конечности – та же история. Со злым лицом дернули за руку, чтобы утащить подальше от нежелательной для вас ситуации, и ведете за собой, не оглядываясь, плачущее навзрыд чадо, а у самого аж глаза на лоб лезут от гнева до боли в глазницах – налицо поведенческая ошибка. А что чувствуют родители, когда бьют своих детей? Даже когда они приемлют физические наказания и считают себя в ситуации правыми, на уровне физиологии им будет дурно. Про патологические случаи садистского удовольствия от физических наказаний я молчу. Это уже не имеет никакого отношения к родителям, о которых я сейчас говорю. Все сказанное мной относится к родителям, которые и хотели бы поступить иначе, но не могут, потому что им не хватает внутренних резервов и арсенала методик.

Если я сказала что-то бесполезное, меня начинает ненадолго чуть-чуть и еле заметно подташнивать. Бывает такое: говоришь что-то ребенку, говоришь вроде по делу, но аж тошнить начинает. От самой себя. Вполне вероятно, что так же подташнивает наших детей, когда мы зудим и впихиваем им неперевариваемую детским сознанием кашу из слов. Упрощай и властвуй!

Я всегда знаю, если была не права. И всегда прошу прощения. Мы говорим, я объясняю, почему разнервничалась и почему считаю, что с моей стороны нагрубить было не лучшим вариантом. Такова родительская доля: грешить и каяться. Но детским всепрощением нельзя злоупотреблять. Нельзя творить невесть что, не желая меняться, и бесконечно просить извинений, заключая малодушную сделку с совестью. Иначе со временем извинения обесценятся. А ребенок, став взрослым, будет так же легко, как его родитель, раскидываться ими направо и налево. «Прости меня» – это серьезные слова. Их произносят не для того, чтоб побыстрее отделаться или замять конфликт, не преподносят как одолжение или снисхождение. «Прости меня» – это слова признания своей ответственности и приглашение к диалогу, в котором оба должны найти утешение и почувствовать себя любимыми.

У нас в семье есть правило: за одно и то же преступление не наказывают дважды. Таки юрист во мне не умер. Иными словами, за один акт неправоты мы просим прощения также один раз и не припоминаем друг другу прежние проступки в других конфликтах, чтобы надавить на больное. Прощают раз и навсегда. И не припоминают любимым их ошибок. Очень важно самому не зарываться в чувство вины и не топить в нем ребенка. Как-то на консультации детский психолог сказала мне одну вещь, которая здорово вправила мне мозги: «Ребенок в состоянии пережить вашу ошибку, но для него невыносимо ваше чувство вины, вас он сумеет простить, а что делать с вашим чувством вины – не знает». После того разговора я стала к себе помягче. Я перфекционист во всем, поэтому и к себе как родителю предъявляю строгие требования. Но стремлюсь к тому, чтоб перестать ежедневно делать сводную таблицу смертных родительских грехов. Чтоб вы не думали, что я только и делаю, что третирую себя, расскажу о том, что считаю своими достижениями, через призму достижений и удивительных черт Германа. Мне на душе хорошо, когда я об этом вспоминаю невольно или заставляю себя подумать в минуты самобичевания. Освещу в рандомном порядке.

Я хвалю себя за то, что долго кормила грудью и освоила высаживание, поэтому Герман с 3 месяцев жил без памперсов. Мой университетский друг привез нам из Штатов классные экологичные многоразовые подгузники на подстраховку во время прогулок и поездок. Они ждут в пакете с детским приданым своего следующего звездного часа.

Мое самое классное «туалетное» приобретение для дома и путешествий – складное детское сиденье-накладка для унитаза.

У Германа ни дня не было пустышки, и он не сосал палец.

Сын хорошо спит, где бы мы ни были, но чует кожей качество матраса, чистоту и энергетику места.

Я спела сыну множество колыбельных. Одни из его самых любимых – «Песенка о медведях» из «Кавказской пленницы» в моей блюзовой версии и песня Adele «Someone like you».

Я прочла сыну множество книг, и до сих пор это наш любимый ритуал перед сном. В 3 года Герман наизусть знал некоторые главы из «Ежика в тумане».

Один из самых любимых фильмов сына – новелла «Вождь краснокожих» из «Деловых людей».

За все годы детского сада и школы я пропустила только два утренника.

Сын с 2 лет умеет управляться с ножом и вилкой. Как только он стал способен держать в руках ложку, больше ни разу я не кормила его с ложечки. Пусть все вокруг было размазано-разбрызгано, но он ел сам. Ни разу он не ел под мультики. Меня расстраивает картина в курортных ресторанах: куча родителей впихивают уже довольно большим детям еду под прикрытием планшета. Такой способ не несет в себе никакой пользы для ребенка, не формирует правильных пищевых привычек, а только лишь облегчает жизнь родителям. Лучше дать ребенку проголодаться, чем кормить в несознанке. Мой сын любит брокколи и отказывается от приторных фабричных сладостей.

Одной из самых любимых игрушек Германа была катапульта, которую я сделала из разделочной доски и скалки. Запускали с нее все подряд.

Я вовремя обратилась к остеопату и пролечила сыну кривошею (последствие кесарева) и вальгус.

Герман ответственно носит пластинку и терпелив у стоматолога. Знает, для чего это надо.

Поняв, что контроль за выполнением домашних заданий мне не по зубам и я слишком нервная (помните мою обезьянку Анфису у доски?), я наняла гувернантку. Тем не менее наша общая цель – научить его учиться самостоятельно. Я не ругаю за оценки и не слежу за ними в электронном журнале.

Сын – лучший попутчик в путешествиях, выносливый и терпеливый, любопытный, невозмутимый. Однажды ночью в номер я доставляла его, уснувшего без задних ног, на багажной тележке портье.

Долгие годы нашим любимым транспортом был самокат с детской платформой, на котором мы разъезжали вдвоем, пока Герман не достиг предельно допустимого для подножки веса.

Сын способен сказать «Я чувствую, что…». Он понимает разницу между «счастлив», «весел» и «перевозбужден», «зол», «разочарован» и «устал», может сказать: «Мне надо побыть одному». Когда я читала Герману первую редакцию этой главы, он, услышав про мой список грехов, предложил идею завести белый и черный блокноты. В белом писать все только хорошее, а в черном – о том, чем в себе недовольна.

Если Герман застает меня плачущей, уходит на кухню и приносит мне стакан воды.

Вычисляет фальшь в людях, как кошка.

Умеет готовить несложные блюда типа омлета или салата.

Мы поговорили на тему «Откуда берутся дети» довольно давно при первом же интересе. Он всегда знал, что ребенка создают мама и папа. Все органы тела мы называем анатомическими терминами. Мы говорили и о смерти. Он знает, что я когда-нибудь умру, но к тому моменту он будет уже самостоятельным счастливым мужчиной в лоне своей семьи, и мы постараемся, чтоб у него было обо мне как можно больше прекрасных воспоминаний, с помощью которых я буду оставаться живой в его сердце.

Сын любит и уважает бабушек и дедушек.

Основная задача, которую нашей лоскутной семье еще предстоит решить, – это унифицировать воспитание. Единая система запретов и дозволений – залог здоровых нервов ребенка. Ему нужна свобода, но в рамках. Пока мы грешим тем, что то, что запрещено у меня, разрешено у папы, что разрешено у меня, запрещено у бабушки, или наоборот. Это касается не таких уж серьезных вещей, но говоря словами из любимого фильма: – «Тренируйся на кошках!»[25] Технически верное целое легче построить из качественных мелких деталей. То есть ваши взгляды должны прослеживаться на всех уровнях, от простого к сложному.

Если учить ребенка делать выбор, то сызмальства, например, спрашивая у двухлетнего малыша, какую он хочет сегодня футболку. Если учить уважению, то не перебивать за столом даже самого маленького спикера и обходиться без двойных стандартов для детей и взрослых в дальнейшем.

Дети чуют малейшую неискренность и неохотно выполняют то, во что слабо верят родители. Поэтому трудно вложить в детей то, чего нет в нас самих. В ребенке прорастает зерно родителя. Я ничего не демонстрирую Герману специально, но стараюсь, чтобы он видел как можно больше моей жизни, чтобы как можно больше обо мне знал, как о человеке. Приглашаю его к себе на съемки, принимаю дома гостей, чтобы сын знал моих друзей. Мы легки на подъем и ездим с удовольствием в гости. Сами мы любим путешествовать, любим активный спорт, особенно горные лыжи и водные виды, и оба обожаем аттракционы. Пока ему еще нравится делать что-то вместе, я наслаждаюсь этими моментами. Еще немного, и наступит эра авторитета сверстников, но я к этому отношусь со спокойствием. Моя задача – успеть заложить в него нравственные ориентиры, которыми он будет пользоваться, когда совсем оторвется от меня.

Я попробовала выделить из всего многообразия нашего семейного общения и назвать принципы. У всех них равная ценность, поэтому дальше не хит-парад, а просто все, что пришло на ум в хаотичном порядке.

Первый. Честность. Из него проистекает доверие. Я не обманываю сына даже в мелочах. Предпочитаю рассказать доступным языком, почему происходит так или иначе, но не стану обманывать. Того же прошу и по отношению к себе. Если нашкодил, лучше сказать об этом сразу. Говорю так: «Если что-то произошло, я должна об этом знать как можно быстрее, чтобы помочь».

Второй. Чуткость. Я учу сына понимать его собственные чувства, распознавать их в себе и давать им название. Если вы смогли назвать чувство, вам будет легче с ним совладать. Стоит только признаться себе в том, что зол, как вы уже перестанете застревать в эмоциях и начнете разбираться в причинах своего состояния и искать пути сделать конкретное мгновение жизни лучше. И, конечно, это помогает чувствовать других людей и смелее говорить об эмоциях, лучше понимать свои и чужие желания. Иногда Герман заходит издалека, не называет своих истинных мотивов. На такие случаи у нас есть шутка. Я спрашиваю: «На что это вы, царская морда, намекаете?» Герман уже видел «Иван Васильевич меняет профессию», поэтому знает, откуда цитата. Мы хохочем, Герман раскалывается, что имел в виду. Например, с кислым видом задает вопрос, когда мы едем куда-то, где, как ему кажется, не светит что-то интересное: «Мама, а что мы будем там де-е-елать?» Я говорю: «Сынок, я сама еще не знаю программу, но если ты переживаешь, что тебе будет скучно и тебе не очень хочется ехать, мы можем об этом прямо поговорить». Когда Герману нужно мне в чем-то открыться, он иногда начинает разговор так: «Мама, как ты думаешь, на что царская морда намекает?» Улыбаемся друг другу и разбираемся с желаниями. Я часто ему говорю: «Скажи мне прямо, чего тебе сейчас хочется, я не хочу догадываться». О речь, великое дело! Насколько же проще становится, когда ребенок начинает говорить. Насчет чувств у нас есть одно правило: «Человек имеет право на любое чувство, но он должен выбирать форму его выражения». Самый простой пример: гневаешься – уединись, пни подушку, но не оскорбляй и не бей того, кто злит. Только выпустив пар, возможно здраво рассуждать в любой ситуации.

Третий принцип. Ответственность. У каждого поступка есть последствие. Приятное или неприятное. Мы избегаем слова «наказание» и предпочитаем «штраф». Проштрафился – лишен бонусных удовольствий.

Четвертый. Твердость понятия «нет». То, что запрещено – запрещено навсегда. Запретное у меня не выклянчить слезами и нытьем. Если чипсы нельзя, то нельзя всегда. Нельзя не чистить зубы. Нельзя сидеть за планшетом дольше 20 минут подряд. Есть другие подобные непререкаемые «нельзя». Конечно, как и любому другому ребенку, сыну не нравятся запреты и замечания. Но на это ответы такие: «Никакая мать в здравом уме не даст своему ребенку яду, даже если он будет умолять ее об этом на коленях. Я тебя люблю, поэтому не могу это разрешить». Также: «Если замечание тебе не сделаю я, его сделает жизнь и другие люди, но в гораздо более жесткой форме». Я стараюсь произносить «нельзя» как можно реже. Гораздо эффективнее преподнести запрет в виде какой-то выгоды для ребенка. Например, зубы чистить выгодно, потому что не надо ходить и лечить их.

Пятый. Соблюдение личных границ. Как только сын стал под ключ справляться со всеми туалетными делами, я начала оставлять его в уборной одного. Лет с 4 Герман закрывается в туалете, и я уважаю интимность момента. С появления у сына личной комнаты (с 2 лет) я стучусь к нему и жду ответа, прежде чем войти. Я не заставляю доедать еду и не стану кормить через силу. Но до следующего приема пищи в доступе не будет нездоровых перекусов. Слежу за тем, чтобы то, что я готовлю, было действительно вкусно. Герман – индикатор качества. Он некапризный в еде, и если попробует и говорит, что «не очень», значит, блюдо и правда не удалось. Я не возьму без спроса его вещи, не отдам кому-то без его ведома старые игрушки, не выкину что-то, даже если мне кажется, что это не нужно. Я не заставляю ходить на кружки, которые ему не интересны, но предлагаю пробовать разное и надеюсь, что не упущу момент, когда в сыне проснется страсть к чему-то. Я всецело поддержу его в интересах.

Шестой. Коллегиальность. Мы в семье все обсуждаем. Конечно, есть то, что решается только на уровне взрослых, но при возможности советоваться о досуге, отпуске, времени выполнения уроков и прочем подобным, мы беседуем. На карантине мы, посовещавшись, составили втроем с Русланом и Германом письменный документ: расписали целый пакт о правах и обязанностях ребенка и взрослых, установили штрафы за невыполнение от отжиманий до денежного взыскания. Первое время дистанционного обучения у меня были большие проблемы с выдержкой во время выполнения домашних заданий. Грешна, кричала. Мне было так жалко Германа, когда он сказал: «Я не хочу, чтобы ты платила штраф, просто не кричи!» Меня тогда в очередной раз выручил психолог.

Седьмой. Юмор! Конечно, юмор! Многие конфликты можно свести к шутке. Когда сын нечаянно грубит, скопировав чье-то поведение в школе, я его пародирую смешным голосом, мы начинаем хохотать. Если я чувствую раздражение от того, что что-то долго не могу упросить сделать, свожу в кучу глаза и говорю: «У меня сейчас вылезут перья попугая из кожи, о, уже лезут, смотри, смотри скорей» или «Сейчас будет мама-дракон». Напряжение сбрасывается.

Восьмой. Избегание обобщений. Я сама очень не люблю обобщающие слова: «всегда», «никогда» «никто», «ничто». В них большой потенциал категоричности и несправедливости. Они чешут людей под одну гребенку. Ими часто бросаются в ссорах, чтоб задеть больнее. «Вот ты всегда такой!» – классика скандального жанра. Мы не хотим делать друг другу больно и не стараемся побеждать в конфликтах. В ссорах нет победителей. И мы принимаем то, что жизнь разнообразная, люди разные и стоит в любой общности узреть исключение.

Я бы тут могла еще долго препарировать нашу с сыном жизнь, вычленять правила, давать названия принципам, так что это превратилось бы в отдельную книгу, а их уже написано по детской психологии много, и прекрасных. Но, по сути, все сводится к одной заповеди: «Возлюби ближнего, как самого себя». Мы совоспитываемся вместе с нашими детьми. Любите себя, чтобы любить своего ребенка. Обращайтесь с ребенком так, как хотели бы, чтобы он, когда вы станете уязвимыми стариками, обращался с вами. Родительство, как и супружество – непростой труд, но он стоит затраченных усилий, потому что его главный плод – глубокое, крепкое счастье сразу нескольких людей.

Мне было бы труднее справляться со всем этим без мужа. Руслан спокойный, как скала. Он очень помогает мне в вопросах воспитания Германа. Может, это природный дар, может, помогает первое образование – педагога младших классов. Он часто меня уравновешивает и не дает свалиться в изматывающую самокритику моих материнских качеств. У них с Германом отличные отношения. Поэтому дом – моя тихая гавань.

Мы с Русланом познакомились, как в кино, – в фитнес-клубе. Он был моим тренером. Руководство клуба представило мне Руслана как единственного специалиста, которому может меня доверить. Мы начали встречаться через три месяца после знакомства. За это время я разглядела в нем удивительного мужчину, который разрушил все мои стереотипы о тренерах, зона его деятельности и сфера жизненных интересов оказались в разы шире, чем я могла себе представить. Еще через полгода Руслан сделал мне предложение, и спустя 2 года после этого, пройдя вместе экзамен локдауна во время пандемии коронавируса, мы поженились. Тот карантин в Сочи был как отдельная маленькая жизнь. Он, несмотря ни на что, оказался одним из самых счастливых периодов, когда я была просто мамой и просто любимой и любящей женщиной. Руслан работал онлайн, а я готовила 3 раза в день первое, второе «и компот», занималась домом и наслаждалась бытом. Я купалась в непрерывном общении с сыном. Мы с Русланом понимали, что все происходящее временно, поэтому отнеслись к пандемийным ограничениям, как к парадоксально счастливой возможности перевести дух и расширить наши знания друг о друге и вышли оттуда семьей. С Русланом я нашла равноценное партнерство, которое всегда искала в отношениях. Без соревнований, ревности и стремления переделать друг друга, подмять под себя. Все, связанное с ним, легкое, как перышко. И кстати, если бы не он, не знаю, смогла ли бы я сдать рукопись в срок. Ведь именно Руслан помог мне оперативно освоить текстовый редактор Word.

Время пандемии сосредоточило меня на семейных ценностях. И наверное, впервые в жизни я настолько остро и глубоко, уже не как девочка, а как женщина, у которой своя семья, ощутила, как много дали мне в детстве родители, чтоб я смогла с легкостью пережить это непростое для всей планеты время. Моя любовь к ним понемногу обретает не свойственную мне в силу твердости характера трепетность.

Я рада, что мама и папа рядом, а не в другом городе, и мне спокойно. Когда я приезжаю к ним на дачу, я отдыхаю душой. На участке стоит деревянный дом под крышей из красной черепицы. Мама завела маленький огородик. Папа перевез из Перми свои станки и постоянно что-то творит в мастерской. Меж двух крепких деревьев он повесил качели. Когда Герман был помладше, я включала с телефона «Крылатые качели» и качала его, а он подпевал и просил ставить песню снова и снова. В моем детстве бабушка с самого утра ставила на лужайке из зеленого спорыша жестяную балию с водой, чтоб за день та нагрелась на солнце, и ближе к вечеру я в ней купалась в розовеющих от близости к закату лучах. Герману мои родители наполняют надувной бассейн. Они привлекают его к работе на грядках. Герман ест поспевающую клубнику с кустика и яблоки с наших деревьев. Недавно мы посадили вишню. Может, еще успею сделать сыну вишневый кочан. Мне приятна преемственность детства.

Я брожу меж деревьев, дергаю упругие ягоды смородины с куста, обсуждаю с папой строительство нового колодца и другие планы по благоустройству, мы все чаевничаем во дворе среди берез, предаемся воспоминаниям, и я чувствую, какая могучая сила в корнях семейного древа.

Знаю, что счастье для всех разное. Своего счастья без семьи я не представляю. В ней моя полнокровная жизнь. Где еще, как не в близких, открытых и доверительных семейных отношениях можно так глубоко познать себя. Пока мы не сталкиваемая с иными, мы не знаем, каковы мы сами. Мой сын Герман и мой муж Руслан своим появлением открыли мне новые миры. И я очень хочу, чтобы у меня появился еще хотя бы один маленький учитель и в сплетение наших жизней добавилась новая.

Я очень рада, что решилась написать эту книгу. Теперь у меня есть самая говорящая визитная карточка.

Вначале мне всерьез казалось, что я не наберу воспоминаний на необходимое количество знаков. А сейчас понимаю, как о многом мне еще хотелось бы рассказать.

Благодаря этому труду написания, я напомнила сама себе, как много у меня богатств. За свою жизнь я встретила так много людей, которые были ко мне добры и столькому меня научили. Пока я писала, я позвонила тем, с кем я давно не говорила. Я вспомнила то, о чем давно не думала, и что-то заново для себя открыла.

Следы, которые в нашей жизни оставляют люди, разные по глубине и содержанию, но каждый из них имеет свою ценность на карте судьбы. Любая встреча – дар. Благодаря кому-то вы приобретете только одну песню в вашем плейлисте в разделе «Избранное», кто-то посоветует книгу, которая станет любимой, кто-то даст совет, который вернет здоровье, кто-то приведет в профессию, а с кем-то вас навсегда свяжет ребенок. Иногда одно-единственное слово, брошенное вскользь, создает фундамент будущего.

В жизни нет ни одной лишней минуты. Каждой мыслью в каждый момент мы рисуем маршрут.

Жизненные пути у всех разные, но мне кажется, что есть универсальные понятия, которые определяют счастливую жизнь любого человека. Это любовь, любопытство и труд. Любовь – это все самое лучшее в нас, что мы отдаем друг другу просто так, не преследуя вторичных выгод и не возлагая ожиданий. Под покровительством любви расцветает внутренняя сила. Любите!

Любопытство заставляет нас узнавать себя, других, мир вещей и идей. Это качество, свойственное детству, необходимо сохранять всегда. Чтобы не получилось «что хочу – не знаю, что знаю – не хочу». Благодаря любопытству любой человек учится и узнает, в чем его талант, что у него получается лучше всего, что его вдохновляет и обеспечивает благополучие. Финансовый достаток – это монетизированное увлечение. Любопытствуйте и увлекайтесь!

Труд в простом физическом смысле – это делание. Это процесс, который позволяет нам в конце увидеть результат усилий и гордиться собой, чувствовать, что мы способны создавать и творить с помощью собственных умений. В моменты, когда одолевают грустные мысли, перестаньте думать, а сделайте что-то самое простое, например, забейте в стену гвоздь, чтобы повесить давно ждущую своего часа картину. И тогда вы увидите в миниатюре, как из ничего получается что-то с помощью вашей силы. Даже такая мелочь, как забитый гвоздь, поднимает дух. В любом деле самое трудное – начать, а начав, уже сложно остановиться, не доведя дело до конца, процесс затягивает.

В философском смысле труд – это усилия, которые мы делаем, чтобы не отступаться от своего таланта, чтобы вкладываться в себя и свое совершенствование, чтобы вовремя отказаться от наносного и вредящего духу и телу. Трудитесь!

Мои дорогие читатели, спасибо за то, что вы есть. Когда я писала, я часто представляла себе, какими могут быть ваши лица, ваши чувства, ваши мысли, ваши судьбы, и все это время я была не одна – я говорила с вами.

Я желаю вам всевозможного счастья! До встречи на экранах, в комментариях к моим постам, и, кто знает, может быть, судьба сведет нас в жизни!

Бабушка и дедушка. Зинаида Макаровна и Василий Антонович Шпица. Сентябрь. Мой первый приезд в Стецовку. 1986

С троюродной сестрой Маргаритой Пановой. Село Стецовка. 1987

Детский сад «Василёк». Праздник 1 Мая. Инта. 1988

Село Стецовка. 1988

Детский сад «Василёк». Инта. 1991

С мамой в Феодосии. 1991

Слева направо. Дедушка Фёдор Иванович Шубин, мама Галина Фёдоровна Карповская, дядя Шпица Александр Васильевич бабушка Екатерина Ивановна Шубина, бабушка Зинаида Макаровна и дедушка Василий Антонович Шпица. Село Стецовка, 1990

Первый класс. Экспериментальная французская школа (ныне Французская гимназия). Инта. 1993

С друзьями семьи. Инта. 1995

Подоила нашу козочку Розу. Село Стецовка. 1995

С моей подругой Таней. Село Стецовка. 1995

Театр-студия «КОД». Пермь. Актёрский конкурс, в котором я победила. Педагоги в центре: слева – Марина Андреевна Оленёва, в центре – Ольга Петровна Степанова. 1999

Школа № 22, Пермь. Спектакль в школьном франкофонном театре «Les Hirondelles» («Ласточки»). 2001

С Клаусом Майнэ. Конкурс «Королева рока» в Перми во дворце спорта «Молот». 2002

Труппа школьного франкофонного театра «Les Hirondelles» Крайняя слева – подруга Полина Юркова, которая помогла мне с купальником на конкурсе. Справа от нее (через одного) – одноклассник Саша Воробей, который привёл меня в «Код». Справа от меня – педагог по французскому Наталья Викторовна Яхлакова. 2003

Такой я пришла работать в Государственный музыкальный театр национального искусства под руководством Владимира Назарова после съёмок в «Адаме и превращении Евы». 2005

Слева направо. Георгий Эмильевич Юнгвальд-Хилькевич, Владимир Васильевич Назаров. Съёмки фильма «Адам и превращение Евы». Москва. Июнь 2005

С Богданом Ступкой на съёмках фильма Александра Гордона «Огни притона». Одесса, 2007

С Алексеем Васильевым. Москва, 2009

С Еленой Яковлевой на съёмках сериала «Катя». Торжок, 2009

В ожидании сына. Январь 2012. Фото – Ирина Морина

Я кормлю сына между дублями во время съёмок «Поддубного». Июнь 2012

Герман с бабушкой Ларисой Дмитриевной Орловой. 2012

С Михаилом Пореченковым на съёмках «Поддубного», Санкт-Петербург. Апрель 2012. Фото – Сергей Карпенко

Съёмки «Поддубного». Орджоникидзе, июнь, 2012. Фото – Сергей Карпенко

Дурачусь между дублями. «Поддубный». Июнь 2012

В гостях у моей учительницы по русскому языку и литературе Алевтины Георгиевны Капочкиной. Пермь, 2013

Константин Адаев, папа Германа. 2015

С подругой и крестной сына Юлией Целищевой. 2015

То самое платье из Дубая. Фестиваль «Кинотавр», Сочи. 2019. Фото – Анна Темерина

С родной сестрой Еленой Барышниковой на моем дне рождения. 2020. Фото – Алексей Васильев

«Случайное сердце» ММКФ – 2021. Фото – Геннадий Авраменко

С мужем Русланом Пановым. 2021. Фото – Дарья Орлова

«Танцы со звездами» – 2021. С партнером Михаилом Щепкиным

Фото – Лена Дунаева. 2021