И снова 6 июня, в день рождения Пушкина, на главной сцене Литературного фестиваля на Красной площади были объявлены шесть лауреатов премии «Лицей».
В книгу включены тексты победителей — прозаиков Павла Пономарёва, Никиты Немцева, Анастасии Разумовой и поэтов Оксаны Васякиной, Александры Шалашовой, Антона Азаренкова.
Предисловие Ким Тэ Хона, Владимира Григорьева, Александра Архангельского.
ver 1.1 — создание fb2 из epub, скрипты (Sergius).
© Пономарёв П., Немцев Н., Разумова А., Васякина О., Шалашова А., Азаренков А.
© Ким Тэ Хон, предисловие
© Григорьев В., предисловие
© Архангельский А., предисловие
© Бондаренко А., художественное оформление
© ООО «Издательство АСТ»
Уже третий год проходит вручение Литературной премии «Лицей» имени Александра Пушкина для молодых писателей и поэтов. Я хотел бы поблагодарить всех, кто решился представить свои произведения на суд нашего жюри и публики. Радует, что молодые и талантливые люди смело и бойко пробуют себя в литературе! Спасибо вам за ваш труд! Данный сборник — подтверждение того, что русская литература продолжает развиваться и дарить нам новых писателей и поэтов. И хотя в этот сборник вошли только лауреаты, я надеюсь, что в ближайшем будущем мы сможем увидеть и услышать имена остальных молодых писателей и поэтов.
В этом году география поступивших работ была обширнее, чем в прошлом, что непременно радует и одновременно удивляет, как много молодых, начинающих русских писателей и поэтов по всему миру. Я очень надеюсь, что участие в нашем конкурсе будет хорошим заделом для всех участников и дальше продолжать творить и дерзать.
Я искренне благодарен председателю Наблюдательного совета Сергею Степашину, специальному представителю Президента Российской Федерации по международному культурному сотрудничеству Михаилу Швыдкому, Заместителю руководителя Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям Владимиру Григорьеву, Чрезвычайному и Полномочному послу Республики Корея Ли Сок Пэ за помощь в развитии премии, всем членам жюри и Совету экспертов за их усилия в выборе лучших произведений.
Мы будем продолжать стремиться к тому, чтобы наша премия процветала и развивалась, а также стала бы одной из престижных литературных Премий в России. Прошу вас и впредь оказывать премии «Лицей» внимание, поддержку и любовь.
Не секрет, что число ТРИ, может быть, самое важное и в творчестве, да и в любом культурном проекте. Третий роман, третья книга, ТРЕТИЙ СЕЗОН премии «Лицей» имени Александра Пушкина. Это уже знак взрослости. Пусть даже речь идёт о претендентах на звание лучшего молодого русского писателя, главное — премия живёт и РАБОТАЕТ. Уже четыре лицеиста-лауреата прошлых лет выпустили отдельные книги — Кристина Гептинг, Булат Ханов, Константин Куприянов, Евгения Некрасова, а роман последней «Калечина-Малечина» вошёл в список финалистов премии «Большая книга».
Объявляя победителей 2019-го, члены жюри Александр Архангельский, Дмитрий Воденников, Борис Куприянов, Валерия Пустовая, Дарья Суховей отметили, что все прозаики демонстрируют разные литературные стратегии: явное тяготения к биографизму (Павел Пономарёв «Мышиные песни» — 1-е место), литературная игра, гротеск (Никита Немцев «Ни ума, ни фантазии» — 2-е место), прямое высказывание с мощной рефлексией на тему трудного подростка (Анастасия Разумова «Дрожащий мост» — 3-е место).
Очень разные и победители-стихотворцы: Оксана Васякина — 1-е место («Для меня поэзия — то, что меняет представление о поэзии»), Александра Шалашова — 2-е место («Никого у нас не было, только мы, а теперь — одна память»), Антон Азаренков — 3-е место («Когда с неба вопросительно промычит сирена, / нужно будет отвечать за слова, / многочисленные слова — / отвечать не словами»).
А что общее: тяга к свободе, энергия противостояния повседневности, выяснение отношений с миром и самим собой. Так и бывает у молодых — но у каждого свой способ расстановки букв.
Наша благодарность южнокорейской компании
Эпоха у нас прагматическая, приходится отвечать на неприятные вопросы, которые когда-то казались неприличными. Например, а стоит ли читать эту книгу? И если да, то зачем? Пожалуйста, по пунктам. Увы, в этом есть своя логика. Писатели предельно жёстко конкурируют за свободное время читателей: мало написать неплохо и даже хорошо, нужно что-то ещё. Либо полный блеск и восторг. Либо глубина, которая не снилась предшественникам. Либо густой материал. Либо прорыв в литературное будущее.
Когда речь заходит о сборнике работ молодых авторов, победителей третьего сезона премии «Лицей», само собой приходит слово «поколение». Как же! Мы ведь встречаем новое — славное, с большим будущим — писательское поколение. В ход идут готовые сравнения: Ахматова родилась в 1889-м, Пастернак — в 1890-м, Мандельштам — в «девяносто одном ненадёжном году», Цветаева — в 1892-м, Маяковский — в 1893-м. Лидеры новых генераций рождаются подряд, вот и сегодня…
На самом деле поколения в литературе складываются редко и почти случайно. Вот примеры — вразброс. Никакого поколения «семидесятников» в ХХ веке не было, как ни подталкивали критики навстречу друг другу Руслана Киреева и Людмилу Петрушевскую, Анатолия Кима и Александра Вампилова. А предвоенное поколение — «сороковые, роковые» — было. Да, потом они пошли разными путями, Слуцкий очень далёк от Самойлова, а Самойлов — от погибших ифлийцев. Но всё-таки они похожи на писательское поколение. А что такое генерация 1990-х — неясно. А шестидесятников особо и представлять не надо; все, кажется, в курсе.
При этом в состоявшееся поколение, как в детскую песочницу, берут не всех ровесников: «а вас с ребёнком здесь не стояло», как написал Андрей Вознесенский. Великий русский писатель Владимир Маканин был 1937 года рождения. И переводчик, филолог, религиозный мыслитель Сергей Сергеевич Аверинцев — тоже 1937-го. Но кому придёт в голову включать их в славные ряды шестидесятников, в отличие от Битова, Ахмадулиной или Эдуарда Успенского, их одногодков? Маканин и Аверинцев совсем другие, слеплены из другого теста. Не поколенческого.
Вывод из этого прост. Книгу, которую вы держите в руках, нужно читать. Но совсем не потому, что в ней представлено новое поколение русских писателей. Авторы, которых ищет и находит премия «Лицей» вот уже три сезона кряду, никакого поколения (пока) не образуют. А сложится ли оно, или это будут личные, отдельные пути — Бог весть. Зато и премия «Лицей», и этот сборник дают нечто более важное. Они знакомят с яркими индивидуальностями. С людьми, которые идут в литературу своими неповторимыми путями. Дают чувство новой литературной энергии. И дарят удовольствие от подлинности. Честное слово, это немало.
Некоторые из победителей предшествующих двух сезонов уже вполне писательски сложились и подтвердили «лауреатскую» репутацию — вспомним хотя бы лауреата первого сезона, прозаика Евгению Некрасову, чья яркая «Калечина-Малечина» в 2019-м вошла в короткий список «Большой книги» и стала частью полноценного литературного пейзажа. Без скидок, авансов и отеческого похлопывания по плечу. Кто-то продолжает искать себя, но так сильно, так мощно, что с изумлением следишь за этим поиском. Недаром в слове «сезон» звучит сериальный отголосок: премия удерживает внимание аудитории, как хороший сериал, не отпуская, сохраняя интерес, выводя на сцену новых и новых героев.
Кто же вышел на неё сейчас, по итогам третьего сезона? Прозу, прямо скажем, читают больше и охотней, но начнём с поэтов; споров в этой номинации (открою тайну совещательной комнаты) было меньше, чем в разделе прозы, где у большинства финалистов был шанс войти в итоговую тройку и консенсус был достигнут не сразу.
Лауреатом стала Оксана Васякина, родом из Усть-Илимска, живущая сейчас в Москве. Она давно известна в литературном кругу. Впрочем, и шире — тоже. Васякина демонстративно, резко разрывает с убеждением, будто русский стих предпочитает классические формы. Вопреки тому, что говорят поэты старших генераций (и особо непреклонно — Александр Кушнер), Васякина дышит стихами как хочет, затягивая в поэзию низовые темы, взламывая и заново собирая ритмы. Что-то есть в её стихах от силы раннего русского рока — я говорю не о поэтике, скорей об интонации.
Разрывает Васякина и с представлениями о границе «поэтического» и «прозаического», о природе «женского» начала в словесности, о гендерном статусе в целом. Её принципиальный феминизм — не хипстерский, не игровой; это убеждение, вызревшее и переведённое на современный поэтический язык. Но если бы она лишь разрывала, отказывалась, преодолевала, а не создавала, утверждала, предъявляла опыт, то её стихи не вызывали бы такого отклика. А отклик есть. И отвержение, и приятие сопровождают публикации и выступления Васякиной; она одна из немногих поэтов (поэток?), чьи стихи прорываются к новой аудитории и завоёвывают её.
Занявшая второе место Александра Шалашова тоже работает с вольными ритмическими конструкциями, тоже отходит от привычного размеренного и как бы уснувшего стиха. Но отходит, как бы сказать, деликатней и мягче; впрочем, она и вообще — мягче. И в картине мира, и в интонациях, и в словах, сквозь которые просвечивает лёгкая (опять же, в её мире почти всё лёгкое) ностальгия:
Ставший третьим поэтическим лауреатом смолянин Антон Азаренков не боится быть куда классичней. Нет, он тоже предпочитает свободный стих, тоже втягивает в лирическую воронку самые разные сюжеты, от бытовых до бытийственных. Но при этом сам его тон, сам его внутренний ритм соотнесены с опытом ближайших предшественников. И это не традиционализм — просто литературные обстоятельства переменились. Если большинство твоих ровесников работает на грани слома, значит, слом и стал традицией. А обратиться через голову эпохи к высокой норме — всё равно что переступить через конвенцию, проявить ту поэтическую волю, без которой успеха не будет.
Кстати, случайная, но важная параллель: не попавшая в итоговую тройку, но заслужившая особого упоминания жюри Снежана Каримова тоже пишет в своей повести «Идущие полем» о детской травме, которая связана с верой родителей. Её героиня растёт в семье, где мать, разочарованная в жизни, ищет выхода из тупиков среди старообрядцев, и дети расплачиваются за материнский страх и материнскую растерянность. А ставший первым «прозаическим лауреатом» Павел Пономарёв из Рубцовска Алтайского края открывает подборку рассказов историей бегства автобиографического (как минимум тесно связанного с автором) героя — из шумного мира, где человек теряет себя, в глушь, где он себя находит. А может быть, и не вполне…
Значит ли это, что всё-таки есть очевидные пересечения и выстраивается общий поколенческий сюжет? Иногда начинает казаться, что — да, выстраивается. Скажем, прозаики, вошедшие в финал «Лицея», довольно часто пользуются схожими приёмами и следуют общим трендам. Во многих текстах — в том числе включённых в эту книгу — поперёк торжествующего модерна возникают стилистические «ходы» советской прозы — и «деревенщиков», и трифоновской школы. И это не вторичность, не повторение задов, а свободное литературное решение.
Ещё один повод для сомнения в начальном тезисе статьи — характерное распределение литературных сил. Словно кто-то властно поделил писателей по группам: либо яркая словесная игра, либо глубоко освоенный жизненный материал. Обычно бывает иначе; хитросплетение фабулы и сгущение стиля сочетаются с погружением в современность, в те пласты действительности, которые не проработаны предшественниками. А здесь — ставка на слово как таковое расходится со ставкой на рассказ о неизвестной части нашей жизни.
Считать ли использование узнаваемых ходов позднесоветской прозы и расхождение по стилистическим полюсам — общим поколенческим признаком? Стоят ли за этим отчётливый литературный выбор, демонстративная ориентация на прошлое и установка на безыскусность как приём? Нет. Потому что причина — в другом.
Окружающая нас российская жизнь содержит слишком много узнаваемых советских черт. Особенно за пределами крупных городов. Не изменилось место «маленького человека» в бюрократическом, обезличенном мире. Увяз в семидесятых элементарный быт, которого не коснулись веяния консюмеризма. И рассказать об этом проще и естественней, отыгрывая (именно отыгрывая, а не повторяя!) старые советские приёмы и ходы. Ну и литературный нарциссизм — не новое явление; многие славные прозаики начинали с этого, а потом — как тот же ранний Аксёнов — делали шаг от Себя к Другому.
Но продолжим знакомство с лауреатами третьего сезона. Второе место занял сибиряк Никита Немцев. Он, казалось бы, полная противоположность Павлу Пономарёву. Его рассказы — игровые, ироничные, с подвывертом; название сборника — «Ни ума, ни фантазии» — словно бы нарочно противонаправлено названию цикла рассказов Пономарёва «Мышиные песни». Но на самом деле — поверх стилистических разногласий — их лирические герои аукаются; слишком нежные для этой грубой жизни, они ищут возможность закрыться, защититься от давления чужого, чуждого. Да, работают с травмой они по-разному. У Пономарёва юноша, играющий на флейте, бежит от дикости — в глушь; Немцев создаёт обманный шлейф ассоциаций, дробный, оскольчатый мир, в котором миллионы отражений прячут героя от опасности быть осмеянным и непонятым.
А писательница из города Березники Пермского края Анастасия Разумова в сюжетной повести «Дрожащий мост» (третье место) ставит в центр повествования трудного подростка. Он совершает преступление, он виновник, но на самом деле дети — жертвы, а преступники — взрослые. Создавшие вселенную одиночества, мир кровоточащих ран. Из этой вселенной бежит герой Пономарёва. В её пределах персонажам Немцева ничего не остаётся, как жонглировать иронией. Против неё идёт и главный герой Анастасии Разумовой. Причём идёт до конца, без оглядки…
Поскольку споры о том, кто достоин стать лауреатом, шли довольно жёсткие, позволю себе напомнить имена писателей, не попавших в желанную тройку, но сверкнувших в коротком списке. В поэзии это Александра Герасимова из Томска с циклом «Перемолчание» и ярко экспериментирующий Евгений Горон из Москвы — обоих жюри также удостоило особого упоминания. Воронежца Василия Нацентова и Евгению Баранову (Москва) отметил специальным призом журнал «Юность». Самых добрых слов заслужили Ксения Правкина (Лосино-Петровский), Денис Безносов (Москва) и Эгвина Фет (Ставрополь). В разделе «Проза» за победу боролись на равных Родион Мариничев (Люберцы), написавший мощную антиутопию в духе альтернативной истории — «Западный перенос», — и Малика Атей (Бадамбаева) из Алматы, представившая на конкурс роман «Я никогда не», в котором слышатся то отголоски молодёжной прозы, то интонации Франсуазы Саган. И Тимур Валитов, уже громко заявивший о себе публикациями в лучших литературных журналах. И владеющий «судебным» материалом Сергей Кубрин из Пензы («Хабиби»).
И москвич Игорь Белодед, отыгравший в повести «Синий кит» тему спорного расследования «Новой газеты» о клубах детей-самоубийц, и развернувший публицистический сюжет в неожиданном литературном направлении. И автор ещё одной антиутопии, «Плюсквамфутурум», Борис Пономарёв (Калининград)…
В отличие от «просто» финалистов, лауреаты третьего сезона (как, видимо, и первых двух) получили и свою минуту славы, и пятиминутки ненависти; та же Разумова могла прочесть о своей прозе приязненный отзыв критика Ольги Тимофеевой («Новая газета») и отрицательный Николая Александрова — («Эхо Москвы»). О лауреатстве Оксаны Васякиной с восторгом написал Глеб Морев, главный редактор
Но к этому нужно привыкать с самого начала. И к восхищению сверх меры, и к отвержению сверх разума, и к перешёптыванию за спиной. Иначе можно запросто сломаться, сгореть в двойном пламени восторга и отвержения, не состояться в жизни и в литературе. Пушкинский совет ещё никто не отменял.
От этого выбора не освободят ни премии, ни жёсткая критика, ни миф о литературных поколениях. Сам — свободно — один — не требуя.
Потому что словесность — это не конвейер по производству новых поколений, а почва для произрастания литературных личностей. Прочтите книгу — убедитесь в этом сами.
Посреди снежной пустыни, насквозь продуваемой ветрами, неуклюже, как скворечники, стояли брошенные избы. Внешне они ещё сохраняли своё лицо — бревенчатые стены, крыши, ставни, ограды, — но внутри домов царили холод и пустота. Предприимчивые хозяева переехали в город. Остались лишь те немногие, кому нечего было терять: одичавшие философы поневоле и старухи, доживающие свой век.
Помнится, в девяностые мы с отцом искали в этих краях дачное место — какую-нибудь дешёвую избу с пятью сотками у забоки[2]. Брошенных домов и тогда было немало. Как тать, я проникал в чужие избы и с удивлением обнаруживал оставленные хозяевами вещи. Многое осталось нетронутым: старая мебель, посуда, книги, настенные часы. Прошлая жизнь людей мистически продолжалась в позабытых предметах, к которым и прикасаться-то было страшно, как к церковной утвари. После мы купили один из домов, очень ветхую избу, как и хотели, у самой забоки. Забока представляла собой смешанный лесок, тянувшийся вдоль берега Алея, на краю деревни. Вот сюда-то я и приехал со своим рюкзаком.
Последний узел, связывающий меня с цивилизацией, был развязан, ибо чёрные тополя у реки видели, как мой телефон, совершив акробатический трюк, улетел в дальний сугроб. Я не стал смотреть, кто звонит, то ли от гордости свободного человека, то ли от страха вернуться в прежнюю жизнь. Звучали последние такты хоральной прелюдии Баха, когда я подходил к забору и недоверчиво всматривался в неподвижную заоконную тьму.
В новом жилище оказалось достаточно разного рода вещей, чтобы существовать. Дом состоял из двух комнат и холодной сарайки, которую после я завалил кучей хвороста, благо забока была рядом. В большой комнате, ставшей местом размышлений и спальней, находилась железная кровать. Справа от кровати возле окна висела книжная полка, на которой вместо книг пылилась бумажная икона и чернел кусок хозяйственного мыла. Там же был стол, украшенный сухими цветами в стеклянной банке, и пара стульев. Другая — небольшая комната, где находилась русская печь, служила кухней.
Первое, с чем я начал бороться, — это пронизывающий до костей холод. Он был всюду. Казалось, холод зарождался где-то на розовеющем степном горизонте, затем невидимым остриём пронзал обмороженную лесную глушь, пробирался к жилищу и сквозь многочисленные щели вползал в не защищённое огнём пространство, где был человек. Этот человечишка смешно приседал, суетился, неумело складывал хворост и ронял спички на промёрзшие доски. Наверное, холод сравнивал меня с теми старожилами, которые благоговейно склоняются над печью и через мгновение рождают пламя. Холод смеялся.
Вскоре изба ожила. На печи в ржавом ведре парил кусок январского сугроба. В доме было грязно, и я решил вымыть пол и стереть пыль с немногочисленной мебели. Уже в сумерках, при мигающем свете керосиновой лампы, я принялся разбирать рюкзак. Половина накопленных с академической стипендии денег была потрачена на консервы, спички, сигареты и прочие вещи, необходимые в быту. Другую половину оставил на жизнь. Хоть я точно и не знал, есть ли в этой глуши жизнь, да и не слишком-то задумывался о завтрашнем дне. Ощутив домашнее тепло, я снял куртку и закурил. На столе темнела стопка привезённых книг — на случай, если мозг начнёт давать сбои и придётся усмирять его с помощью готовой реальности.
Русская печь, вросшая некогда в основание избы, пробудила древние запахи жилища. Я чувствовал то горечь степной полыни, то сладковатую вонь июльского хлева, то пчелиные ароматы зимовника[3]. Всё здесь было просто и страшно. Моя изба была, конечно, язычница. И я отдавал должное её поверьям, подкладывая в огонь острые сучья, стараясь делать это вдумчиво и неторопливо. Мне подумалось — как же хорошо сидеть здесь одному, молчать и быть самим собой.
Я перерубил провод, связывающий меня с миром, но осталась память. Надев валенки, я вышел в беззвучную тьму, лишь через минуту разглядев очертания двора и — вдали — плотную лесную глушь. Память надеялась уколоть мыслями о городе, о суетном прошлом, но древний холод и дивная тишина этих мест делали мысли беспомощными. Они растворялись в хаосе ночного неба — без единой звезды. В этом безмолвии было много жизни. Казалось, древние духи и ныне живут здесь: в деревьях, в старых колодцах, в стенах и половицах моей избы. Духи присматриваются, принюхиваются ко мне, чуя смрадную вонь большого города, но пока не трогают, наблюдают, что со мной станет потом.
Спать я лёг одетым, не решившись доверить наготу необжитому месту, подумав, что и дом со своими духами считает меня пока что чужаком. От усталости заснул я довольно быстро.
Наутро я увидел страшный сон. Передо мной стоял бородатый человек лет тридцати, в грязной фуфайке и валенках, и угрожающе размахивал руками, не произнося при этом ни слова. Он только мычал и выразительно лупал большими голубыми глазами. Поняв, наконец, что это не сон, я попытался сообразить, что ему от меня нужно. Мельком вспомнил, что ночью не запер уличную дверь на засов, и это меня испугало. Тем временем язык жестов пришельца сообщал, что его не нужно бояться, что он свой: лицо с вытаращенными глазами сделалось подчёркнуто незлобивым и улыбалось. Всё его поведение выражало детское «давай дружить», но мне, добровольному затворнику, эта идея не очень-то нравилась. Уехав от людей, я и не думал встречаться здесь с кем бы то ни было, тем более с сумасшедшими.
Пока я напяливал куртку, немой суетился у печи и, кажется, собирался её растопить. Поскольку я не вставал ночью и не подкладывал дров, изба почти остыла. Молча наблюдая, как неизвестный, не переставая улыбаться, чиркает спичками и мнёт газетную бумагу, я чувствовал себя беспомощным идиотом. Наконец, достав из рюкзака ручку с блокнотом, я жестом подозвал немого и написал: «Я не вор. Это дом моих родителей. Приехал собирать фольклор». Пришелец с интересом прочёл сообщение и добавил от себя корявым почерком: «Я Федя. Увидел следы… (
Я: Здесь ещё живёт кто-нибудь?
Он: Две бабки в низинке, одна мёртвая.
Я: Что ты тут делаешь?
Он: Бухаю. Жена бросила… (
Я: В деревне есть магазин?
Он: Раз в неделю… на грузовике…
Я подумал: это хорошо, что он немой. Деревня словно бы запрещала произносить лишние необдуманные слова, но только самые нужные — из глубины сердца. Гость исчез так же неожиданно, как и появился, оставив после себя тепло и крепкий древесный запах перегара.
В течение дня я лениво слонялся по дому, подолгу смотрел в окно на черневшие избы, пару раз выходил во двор по нужде. Открыл банку консервов, но ел без аппетита. Лёжа на кровати, наугад брал привезённые книги, открывал где придётся, читал и сознавал, что читаемое мне неинтересно. Всякий раз мне слышался бубнящий в самое ухо голос автора, разъяснявший какие-то важные вопросы о человеке, свободе, войне… Каждое слово — амбиция, каждая фраза — попытка заявить о себе в вечности.
Здесь я отдыхал от городского многословия, очищался от информационной блевотины, где одно высказывание имело тысячу подтекстов и в итоге оборачивалось ничем. В деревне же царила немота. Редко где залает собака или ветер заденет сухую траву. Умом я понимал, что это и есть жизнь, что в тишине — красота, что нужно отбросить всё лишнее и просто быть счастливым. Но одиночество напоминало о себе… как старая, лишь на время затаившаяся болезнь.
Когда я услышал беспокойный стук в окно, был уже вечер. Я выглянул, но увидел лишь заснеженный по горло забор и густые деревенские сумерки. Через минуту вошёл Фёдор. Он улыбался, мычал и застенчиво суетился на пороге, шурша жёлтым пакетом. Изба услыхала глухой звук. К моему удивлению, на столе появилась крупная зелёная бутыль с самогоном. «Наверное, так надо», — подумал я и страшно обрадовался.
Мне не приходилось выпивать с глухонемым человеком. Я разлил самогон по стаканам и открыл консервы. Мы молчали и, улыбаясь, смотрели друг другу в глаза. Мне казалось, он видит меня насквозь, но отвести взгляда я не мог. Иначе — как бы мы понимали друг друга…
Глаза Фёдора были ясны и выразительны, как у ребёнка. Я пытался представить ту белую тишину в его голове, не знавшей ни шума природы, ни музыки человеческой, способной вывернуть душу наизнанку — стереть в пыль или же опрокинуть в божественную красоту. Впрочем, бессмысленного шума в мире куда больше, чем музыки. Глухота обостряла зрение и позволяла видеть человека, природу, время — как бы изнутри. Словесная паутина не зашоривала реальность. Такой взгляд невозможно обмануть.
Мы выпивали, а Федя что-то «рассказывал», и всё его подвижное тело было подчинено мысли. Когда он бил кулаком по ладони, словно заколачивал гвозди, я понимал, что речь идёт о суке-жене. Когда рука указывала в сторону реки, а голубые глаза становились величиной с небо, я догадывался, что Федя говорит о рыбалке и о том, какая неведомая рыба водится в речной проруби.
Довольно скоро я захмелел, за окном было черно. Федя яростно дирижировал невидимым оркестром, исполнявшим симфонию его жизни. В этой музыке было всё — и радость, и одиночество, и отчаянный призыв налить ещё. Я слушал и блаженно созерцал пустеющую бутыль. По избе медленно, как осенняя паутина, плавал табачный дым, превращая реальность в сновидение…
Не помню точно, как мы оказались на улице. В распахнутой куртке и с сигаретой в зубах я наблюдал впереди силуэт Фёдора, решительно уходящего в темноту. Стоило бы тогда задуматься, куда он меня тащит в самую ночь, но я ему доверял и расценивал происшествие как новый приключенческий манёвр. «Наверное, так надо», — снова подумал я.
Казалось, не прошло и пяти минут, как мы подошли к бревенчатой хибарке, в окне которой горел странный мерцающий свет. На самом деле мы плелись по сугробам не меньше часа. Рук я не чувствовал, и попытка закурить кончилась тем, что выронил все сигареты в снег вместе со спичками.
Войдя в чужую избу, я не ощутил ожидаемого тепла. Мой взгляд скользнул по длинному домотканому половику, ведущему из кухни в зал, и в ужасе застыл на раскрытом гробу с покойницей. В гробу желтела сморщенная старушонка, крепко держа своими скрюченными пальцами церковную свечку.
— Замёрзли, небось, а я и не топила, чтоб Марфушу не потревожить, — сказала вторая, живая старушка, приветливо качая головой.
Больше в избе никого не было.
— Вот хорошо, Федя, что друга привёл, будет с кем могилку для Марфуши выдолбить, — пропела бабушка. — Он пишет, вы учёный, хальклор собираете. Я, грешным делом, подумала: мож, человек по Марфуше хоть Псалтирь почитает. Я-то ослепла совсем, а Марфуша дюже сильно в Господа веровала, царство ей небесное… отмучилась…
Старушка заохала, закачалась, я уж подумал, что сейчас расплачется и запричитает. А она только коснулась ладонью ног умершей подруги и, тихо улыбаясь, смотрела.
— Вы не стойте, — снова заговорила она, — мож, вам с морозу водочки налить? Я ведь припасла на поминки-то.
Бабушка усадила нас за стол. Мне она налила крепкого чая с чабрецом и пододвинула тарелку с пряниками, к которым я так и не притронулся. Феде поставила рюмку водки, порезав на закуску рыбный пирог.
— Кушайте, не стесняйтесь. Вам силы нужны, мёрзлую-то землю колупать. Ежели Степан до завтра на машине поспеет, оно и легче втроём-то… Да он, говорят, запил. Люди вторую неделю хлеба не видят. Мне так внучка к поминкам привезла всего, еле добралась… «Степан в жопе чурбан» — так его в детстве дразнили, прости господи… А у Марфуши кроме меня никого. Не дай бог так вот одному век доживать. Да теперь ничего, отмучилась…
Хозяйка налила себе рюмку водки, выпила за раз, чуть занюхав рукавом, и продолжила:
— Мы ведь с ей с юности ещё дружили… при колхозе. Я на трахторе, она дояркой. Мужики-то все на войну ушли. Вот бабы и держали колхоз… Помню, она с похоронкой-то как прибежит да как заголосит: «Ой, Маруся, без мужика я теперича, повешусь я». Бог миловал, языком только болтала. А после того, значит, как муж её погиб, шибко боговерующая она стала, прям как монашка. Иконы дедовские на чердаке отрыла, платок себе чёрный на голову повязала — чисто монашка! Вот, Марфуша, — повернулась она в сторону гроба, словно оправдываясь, — людям рассказываю про жизнь нашу горемычную, а ты отдыхай… Ну вот. А время-то лютое было: нет, говорят, Бога… и всё тут. Над ей уж и люди стали посмеиваться, а она своего церковного не оставляет. Когда в город разрешили выезжать, после этого уже, Сталина-то, она и в церковь стала ездить, на свою-то голову. А там батюшка её не то остриг, не то подстриг, я уж и не знаю, как это у церковных людей называется. Только после этого она совсем молчуньей стала: из дому не выходит, сидит, бусины перебирает. Она из старых бус чётки себе молитвенные сделала. Одним хозяйством только и кормилась…
Пока старушка рассказывала, я окончательно протрезвел, а Федя мирно посапывал, уснув в позе школьника за столом. На кухне, где мы сидели, пахло старушечьими вещами и ладаном. В красном углу горели свечи. Духа, которого я немного побаивался, не было, и хозяйка, словно прочитав мои мысли, пояснила:
— Высохла Марфуша, не пахнет совсем. А ты, сынок, возьми Псалтирь-то, почитай на покой души подруги моей. Да и оставайтесь-ка у меня на ночь, я вам на топчане постелю. Куда вам теперь идти… ночью-то. А утречком пойдёте уж могилку ковырять.
Как ни странно, такой поворот событий меня не удивил. Я взял старую книгу, опасливо подошёл к гробу, стараясь не глядеть на покойницу, сел на поставленный рядом стул и начал читать с первой страницы: «Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых, и не стоит на пути грешных, и не сидит в собрании развратителей, но в законе Господа воля Его, и о законе Его размышляет он день и ночь…»
Утром, омочив страшные лица под рукомойником, мы с Фёдором отправились на кладбище. По дороге зашли в его лачугу, укромно стоявшую у берега реки, взяли два лома и лопаты.
Если бы мне пришлось когда-нибудь снять фильм, то изобразил бы я эту картину примерно так: раннее январское утро, кругом белая тишина. Только хруст наших шагов — на целые километры. Мы с Фёдором, как два партизана, в фуфайках и валенках, медленно бредём по степи в сторону размазанной по горизонту редкой опушки, где темнеет кладбище. Со стороны забоки тревожно каркает вороньё, напоминая о
«Под сосёнкой просила Марфуша», — вспомнился благостный распев бабы Маши. Хотя какие тут могут быть сосёнки, рассуждал я про себя, — тополь да ива. Но когда мы добрались до места, я действительно увидел небольшую чахлую сосну, вероятно, посаженную кем-то «для красоты». Тут мы и стали долбить.
Я начал работать ломом резво, отчаянно, как если бы откапывал сокровища. Федя покуривал в стороне, созерцая мой труд, и что-то смекал. Я не раз любовался подобной картиной в городе, где какой-нибудь работяга, стоя по колено в грязи, выковыривает провод, а другой, наблюдая и покуривая, проникает в метафизику происходящего. И никто не возмущается, сознавая значимость физического делания и действенного созерцания.
Увлёкшись работой, я не заметил, как Федя отлучился и принёс охапку хвороста из забоки. Подумал, что он хочет развести костёр, чтобы мы согрелись и отдохнули. Но когда он положил ветки на будущую могилу и поднёс спички, я был поражён своей глупостью: разогретая твердь комьями отлетала в стороны, а остриё лома с каждым взмахом уходило всё глубже и глубже в недра могильной земли…
Обратно мы шли мимо руин полуразрушенного коровника, разобранного на кирпич, — задумчивые и голодные. Тускло светило солнце. Я не знал, который теперь час и как долго я вообще нахожусь в этом месте. В голове было как в глухой кадушке — темно и пусто. Испарялись готовые фразы, остроумные мыслишки, ненужные в этой тишине. Не знаю, думал Фёдор о смерти или о своей жене с малолетним сыном, скучал он или был счастлив… Позыв к любительской психологии рождается от безделья и сытого желудка, а мне было не до того. Нужно было похоронить старушку, пока не началась вьюга и не замело протоптанную тропу.
Вернувшись в свою избу, я первым делом затопил печь и поставил на чугунную плиту ведро со снегом, решив наконец помыться. Завтра — похороны Марфуши, и почему-то, не знаю почему, я переживал это событие как что-то мне близкое. Может, потому что читал Псалтирь над покойницей… или потому, что долбил для неё свежую могилу. Как бы то ни было, эти вещи делали меня причастным к происходящему здесь, в деревне.
Стоя нагишом в тазике и намыливаясь куском окаменевшего мыла, думал: приедет или не приедет на грузовике Степан, что он за человек и какое имеет отношение к деревне. Я и не заметил, как стал жить новыми именами, запахами, образами, наполнявшими древнее пространство моей добровольной ссылки…
Знакомство со Степаном произошло в избе бабы Маши, куда я отправился ближе к вечеру, чтобы помочь с похоронами. За столом сидел угрюмый человек лет пятидесяти с большим животом и лицом водителя городского автобуса. Я вежливо поздоровался и сел на лавку.
— Ты, что ли, приезжий? — выдавил Степан, не глядя на меня.
— Я, — улыбнулся я ему.
— И на кой тебя сюда занесло? Сидел бы лучше дома, мамкины пироги ел. Мало ли по деревням спивается, — покосился он на Фёдора, который был тут же и чистил у печи картошку.
— Да учёный он, хальклор собирает, — вступилась баба Маша. — Ты скажи спасибо, что помощник нашёлся. А то надёжи на вас… тьфу, — вздохнула хозяйка, не переставая месить тесто для поминальной стряпни.
Степан выдержал паузу, покашлял в кулак и, поглаживая плешь, сказал:
— Ну, пойдём, учёный, покурим, что ль.
И мы вышли во двор покурить.
По грустным глазам и ленивой фигуре Степана было видно, что он человек добрый, и меня забавляло, как он напускает на себя важность. Дело его заключалось в том, чтобы по выходным привозить из города в глухие селения продукты и то, что попросят люди. Деревенские называли его фургон «лавкой». Иногда он обменивал магазинные продукты на свойское мясо, творог, яйца, чтобы продать на городском рынке подороже. Тем и жил. Степан был когда-то женат, в молодости играл в заводском оркестре на трубе, читал Стругацких, но в девяностые всё пошло к чёрту. На последние деньги он приобрёл старенький грузовик и стал шоферить.
— Что, красиво? — спросил Степан, заметив, что я гляжу в сторону забоки.
— Красиво, — нехотя ответил я.
— Красиво… — передразнил Степан и с прищуром затянулся. — Тут не в красоте дело. Тут всё детство моё прошло. Вон то дерево видишь? Слышь, чё говорю… видишь здоровый тополь возле коровника?
— Вижу.
— Так вот, когда я в школу начал ходить в Бобково, деревня тут в пяти километрах, он был ростом с эту лопату, — показал он на воткнутую у крыльца лопату. — И каждый день я мимо него ходил и наблюдал, как он подрастает. А теперь смотрю я на него… — запнулся Степан и, отвернувшись, высморкался. — Понимаешь, о чём толкую?
— Понимаю.
Немного помолчали.
— А я вот тебя не пойму. Чего дома не сидится? Тут до вечера-то пробудешь — тоска гложет.
— Частушки собирать приехал.
— Студент, что ли?
— Ага, студент.
Нашу недолгую беседу нарушила хозяйка — позвала ужинать. Покойница уже не производила на меня того жуткого впечатления, как прежде. Я даже готов был подержаться за её вязаную тапку, как делал в детстве, когда умер дед, но понимал, что выглядело бы это странно. Фёдор суетился у стола, думая во всём угодить бабе Маше: расставлял и переставлял чашки, со звоном ронял алюминиевые ложки, нарезал огромными ломтями домашний хлеб. Хозяйка незлобно ворчала на помощника, пряча едва заметную улыбку в морщинистом лице:
— Ты меня хошь вслед за Марфушей в гроб свести? А ну иди отсель, руки вон лучше помой.
А Фёдор понимал только то, что бабушка жалеет его и любит. И он тоже жалел и любил её за доброту.
Ночью у меня начался жар. От старушки я пришёл уставший и сытый, растревоженный мыслями о том, что напрасно я связался с новыми людьми, которым мне приходилось лгать и тем самым нарушать странную, приятную тишину здешней моей жизни. Не хотелось растапливать остывшую печь, идти за дровами в холодную сарайку, где так явно слышались мышиные шорохи. Я долго не мог уснуть, ворочался. В голые, ничем не занавешенные окна проникал мертвенно-бледный свет луны, делавший комнату похожей на освещённый фонарём погреб. Я то укрывался целиком, ёжась и кутаясь в мышиную вонь одеяла, то раскрывался полностью, чувствуя, что начинаю задыхаться…
Похороны прошли без меня. Утром зашёл Степан со словами «Дрыхнешь, студент?». Но когда увидел, что я болен, взялся растапливать печь и напоил меня чаем.
Весь день я пролежал в кровати, думая о своём отшельничестве и о том, как там хоронят теперь старушку. За окном тёмная пелена затягивала белёсое небо над забокой. Снаружи вьюжило, и мрачно подвывала печная труба… Я то медленно уходил в сон, забываясь, то резко просыпался от размашистых ударов ставен, бухающих о стекло. Порой завывание вьюги отзывалось в больной голове далёкими звуками трубы, и тогда я с удивлением думал, не Степан ли играет над могилой эти протяжные траурные ноты…
Проснулся от звука хлопнувшей двери. Услышал голоса и лицом почувствовал морозную свежесть. Мне показалось, что кроме знакомых голосов Степана и бабы Маши появился ещё один — женский.
— Как ты, студент? — с порога хрипел Степан. — Хвораешь? Вставай, самогонкой мы тебя быстро вылечим.
Мне было и стыдно, и приятно играть роль больного. Я ответил нарочито слабым голосом, что сейчас встану. Хотя двигаться, разговаривать, улыбаться сил не было.
— Ой, сыночек, да как же так, — запричитала баба Маша, — где ж ты вздумал простудиться? Только Марфушу схоронили, а тут…
— Ничего-о, — вовремя урезонил Степан, — вылечим твоего студента, не боись.
Я поднялся с кровати, пригладил кое-как ладонями грязные слипшиеся волосы и вышел на кухню. Возле окна в чёрном платке и валенках сидела девушка, склонив голову и тыкая кнопки телефона. Я поздоровался.
— Здравствуйте, — скромно ответила она, сунув телефон в карман болоньевой куртки.
— А это моя внучка, Ка-атенька, — ласково пропела старушка.
Степан, сидя на корточках, курил в жаркое устье печи и что-то тихо насвистывал. Рядом с ним лежал коричневый чемоданчик, похожий на чехол от музыкального инструмента.
— А Фёдор где? — поинтересовался я.
— Придё-от, куда денется. — Степан не спеша раскурил потухшую сигарету, сплюнул табачные крошки в пол и продолжил: — Эх, и умаялись мы. Погода вишь как разыгралась… Сперва везли гроб на санях, а там снега невпролаз. Пришлось верёвками обматывать и так тащить до самой ямы… — Степан мрачно затянулся.
— Дак ведь уронили, уронили гроб-то! — возмутилась баба Маша, стряпавшая что-то у стола. — Благо хоть не вывалилась Марфуша, прости господи. Небось, поддали ещё, как нести…
— Не шуми, баб Маш, — поморщился Степан, — и так на душе не шибко весело. Как не выпить, когда холод такой, до костей пробирает.
— О-ой, холод их пробирает, гляди-кась!
— Баб, ну чего ты, похороны ведь, — сказала внучка, явно меня стесняясь.
Старушка набожно перекрестилась.
— Зато как я играл, как играл… — тихо молвил Степан, зажмурившись. — Ты хоть знаешь, что я играл, а, баб Маш?
— И дела мне нет, чего ты там дудел на своей свистульке. Только Марфушу зря потревожил.
— Дудел… Шопена я играл, баб Маш, Шопена…
Степан грустно улыбнулся и бросил окурок в печь. В это же время с облаком морозного пара вошёл Фёдор и поприветствовал нас своей широкой улыбкой.
Когда мы сидели за столом, я поймал себя на мысли, что мне не безразлично наличие в кармане девушки сотового телефона. Нелегко устоять перед соблазном узнать о той части разломленной пополам жизни — без меня. Что пишут друзья и одногруппники в моём блоге? Не обернулась ли весть о пропаже страшным предположением о моей возможной гибели или самоубийстве? Не расклеивают ли теперь по городу листовки с моей унылой физиономией? Прежде ясная и твёрдая идея о необходимости бежать из содома, из железобетонного гетто, где, как мне думалось, всё прогнило и продалось, вдруг помутилась. Достаточно было увидеть эту маленькую вещицу с кнопочками, чтобы заболеть миром вновь, чтобы прошлое вернулось в сознание и тупо встало перед глазами. Девушка, как нарочно, снова вынула телефон, но её попытку найти связь предупредил Степан, сказав:
— И не пытайся, здесь не ловит.
— А где ловит? — спросила Катя.
— На улицу надо выйти, к столбу, — ответил Степан и поднял рюмку. — Ну, чтоб земля была пухом…
Все молча выпили.
Вьюга улеглась. Мерцали первые звёзды. Я стоял поодаль от столба и курил, пока девушка с кем-то разговаривала, часто повторяя: «Не приеду. Не приеду. Не звони…» «Наверно, любовная драма», — думал я, вглядываясь в деревенские сумерки. Хотелось попросить у Кати телефон, а главное, узнать, есть ли в нём интернет. Но было как-то неловко, тем более что у неё драма. Когда мы возвращались обратно, я всё же осмелился и спросил:
— Кать, мне бы в Сеть выйти… У тебя случайно нет в телефоне?
— Есть. Возьми, — протянула она мобильник.
Я остался во дворе и стал жадно читать сообщения. На экранчике разворачивалась странная трагикомедия. Помимо меня героями этой пьесы были студенты родного вуза и приятели. Кто-то оставлял мрачные посты с многоточиями, похожие на эпитафии, другие изощрялись в догадках о моей участи (убит, повесился, утонул, похищен пришельцами), но самым ценным из всего этого шлака были сочинённые в мою память стихи с кратким названием «Другу». «Да, — думал я, листая сообщения, — если ты не гений, не медийная личность или маньяк, лучший способ прославиться — это пропасть без вести или умереть…» Мне стало невыносимо весело в эту минуту. Я смеялся на всю деревню, наполняясь неизвестно откуда бравшейся энергией. Что-то мне, впрочем, подсказывало, что смех этот был недобрый. Но истерику, как известно, трудно остановить.
В избу я вошёл нахмуренный, пытаясь скрыть нездоровое веселье, но, видимо, делал это плохо, потому что Степан сказал:
— Вот и хорошо, что мамке позвонил. Ехать тебе отсюда надо.
Это замечание меня немного смутило. Наверное, я плохой сын. Маме я так и не позвонил.
— Ну, помянули — и добре, — сказала бабушка, вставая из-за стола. — А тебе, сынок, я завтра вареньица принесу, чтоб выздоравливал. Или вон Катю пошлю. Айда, архаровцы, уж и ноги, небось, не держат.
Архаровцы лениво засобирались, изобразив на лицах «ни в одном глазу».
Проводив гостей, я остался один на один с голыми стенами и живой дышащей печью. Начисто вытертый стол и пустота комнаты создавали иллюзию, будто здесь и не было никого, а я только что встал с постели. Но крепкий помоечный запах яиц, курева и перегара рушил иллюзию. Пахло человеком, поминками, неизвестностью тёмной деревенской жизни.
Следующий день я провёл в ожидании Катерины. Выходил во двор, чистил снег, смотрел в сторону забоки на галдевшее вороньё, но время шло медленно, словно бы издевалось надо мной. К вечеру я уже потерял всякую надежду и решил пойти спать, когда она меня окликнула, так тихо, что мне показалось, будто это скрипнула от ветра калитка. Я проводил девушку в дом, приняв из её рук пакет с вареньем и домашним хлебом. Хлеб оказался кстати. Продукты заканчивались, и я уже подумывал пойти рыбачить с Фёдором на прорубь. Попрошайничать не хотелось, но бабушка, видимо, чуяла мою нужду и умело подкармливала.
Привлекательная городская девушка в моей избе, в безлюдной глуши, — это воспринималось как чудо. Я чувствовал себя рыбаком, поймавшим золотую рыбку на крючок, боясь, кабы не сорвалась. Катя сидела на старом диване и сметала колючий снег с валенок. На моё предложение раздеться и выпить чаю сухо ответила: «Я ненадолго». В такой ситуации главное — не перестараться, не показать заинтересованности, какой-то надежды. А ещё лучше уяснить для себя, что через минуту она уйдёт и ничего не случится. Тебе не должно быть ни тепло, ни холодно от этого, нет, будет даже лучше в гордой тиши одиночества. Убедив себя в этом, я сел возле стола и закурил, решив молчать и наблюдать за её поведением. Стало как-то легко, забавно, безразлично.
Она сдалась первой и спросила меня:
— Ты действительно фольклор собираешь или так… отдохнуть приехал?
Я не стал отвечать сразу, медленно затянулся и выдохнул с дымом:
— Да, надо по учёбе.
— Ясно. Только у кого собирать — у Федьки, что ли? — Она сдержанно улыбнулась. — Бабушка вряд ли что помнит, память уже не та.
Я почувствовал опасность разоблачения и сменил тему.
— Это неважно. Мне и так хорошо. Тихо тут. Может, выпьешь чаю? — осторожно спросил я.
Катя уронила рукавицу в натёкшую с валенок лужицу, потянулась за ней и выронила другую. Мы засмеялись. «Давай», — согласилась она.
Когда я возился с кипятком, подкладывал сучья в дымившую печь, то вдруг чётко осознал, что скоро она уедет, а следом за ней, вероятно, уедет Фёдор к жене и сыну, а там, не дай бог, помрёт старушка, и я останусь совсем один в этом дремучем месте. Думать об этом было и больно, и сладко. В этих мыслях было что-то тревожное, страшное, но вместе с тем тяга к свободе, к преступному выходу из омута повседневности, к первобытной встрече со своим «я» искушала до нервного сердцебиения. Именно теперь хотелось ухватиться за человека, за его голос, случайные взгляды, в которых жила тайна неведомых мне мыслей.
— Уговариваю бабушку уехать, — сказала Катя. — В городе мама, врачи… Только она ни в какую. Говорит, что здесь хочет умереть, по-божески…
— Тебе здесь страшно? — зачем-то спросил я, отыскивая в шкафу банку с сахаром.
— Почему ты думаешь, что страшно?
— Не знаю. Просто спросил…
Я разлил чай по гранёным стаканам, через потемневшие стёкла которых можно увидеть действительность, как она есть.
— Может, ты кого-то убил? — спросила она вдруг без улыбки.
— Может, и убил, — спокойно ответил я, помешал ложечкой в стакане и сел напротив гостьи за стол.
— Нет, серьёзно. Я где-то в кино видела, как один чувак зарезал свою жену и сбежал в глухую деревню.
— Любишь кино?
— Так, иногда, смотрю от скуки, — ответила Катя, пригубив крепкий горячий чай.
— А я не люблю, когда играют. Знаешь, эти фальшивые улыбки, поцелуйчики, монологи…
Катя снисходительно улыбнулась на мою реплику и возразила:
— Но ведь у человека должны быть какие-то интересы, хобби. Я, например, хендмейдом увлекаюсь. Это рукоделие по-нашему…
— Я люблю изучать людей.
Она внимательно на меня посмотрела.
— Любопытно. Значит, ты можешь составить психологический портрет человека… мой, например?
Я услышал её смех — тихий, шелестящий, как сухая трава.
— Легко. Я думаю, у тебя нелады с парнем и ты пришла просто поговорить с малознакомым человеком.
— Я бы могла и с подругой поговорить, — продолжила Катя опасную игру в слова.
— Значит, всё серьёзней, если ты пришла к мужчине, а не к подруге. Может, он тебе изменил…
На минуту стало слышно, как в подполе скребут мыши.
— Дурак, — сказала она спокойно, но жёстко; улыбка пропала. — Особо-то не обольщайся, ты мне не нравишься. Бабушка сказала продукты принести — я и принесла.
Она не делала никаких движений, чтобы уйти, а я был спокоен и доволен дерзким разговором с девушкой, которая непонятно почему сидит со мной рядом, пьёт чай и не уходит.
— Да, он мне изменил. Дай сигарету.
Я протянул ей пачку и смотрел, как она сердится, неловко закуривает, роняя спички и смешно щуря глаза.
«Теперь она расскажет мне свою историю», — решил я, поражаясь своему буддистскому спокойствию.
— Не подумай, что я пришла в жилетку плакаться. Считай это случайным разговором на полустанке. Знаешь, как это бывает… Встречаются два незнакомых человека, рассказывают друг другу всякую мерзость, а потом расходятся навсегда.
Я молчал, как стена, делая вид, что мне всё равно. В печи нервно потрескивали дрова, в комнате, тускло освещённой керосиновой лампой, было дымно и душно.
— Если б я знала, что он такой… Я понимаю, что глупости говорю… Хотя я не глупая.
— Ты можешь ничего не говорить.
— Вот скажи, чего ещё мужику надо, если его любят по-настоящему? — выпалила Катя.
— Не знаю. Я девушкам никогда не нравился, — забросил я новый крючок.
Катя по-женски окинула меня взглядом.
— Это потому что ты странный…
— Чем же я странный? — усмехнулся я.
— Не знаю… Сидишь, чай пьёшь, не пристаёшь.
— А если попробую?
— Что попробуешь?
— Ну… приставать. Здесь ведь на целые километры — никого. Федя не услышит.
— Попробуй, — спокойно сказала Катя, пододвинув к себе столовый нож.
Я нервно засмеялся и прикурил свежую сигарету.
— Так что там с твоим парнем?
— Ничего, забудь, — бросила она, встала и ушла в другую комнату.
Я слышал, как она берёт со стола книги, листает страницы. Потом спросила:
— Посоветуй что-нибудь почитать, филолог.
— Не могу… — не сразу ответил я. — Не могу брать на себя такую ответственность. Представь, если бы ты спросила меня, каким оружием лучше застрелиться.
— Не вижу ничего общего, — сказала она из спальни.
— Напрасно.
— Знаешь, — снова заговорила Катя, расхаживая по комнате и скрипя половицами, — если бы я и хотела ему отомстить… ну, ты меня понимаешь… то точно не с тобой.
Я внимательно слушал и улыбался, почёсывая прокуренную бородку.
— Ты считаешь себя особенным, думаешь, ты не такой, как все. Уехал в эту грёбаную деревню — ешь, пьёшь, хоронишь старух. Не удивлюсь, если пишешь какой-нибудь длинный роман о том, как всё плохо и безнадёжно в этом мире. Ты слабый и не хочешь себе в этом признаться. Сильный человек борется с обстоятельствами, а не бежит от них. Сильный человек зарабатывает деньги, воспитывает детей, ходит по бабам… Ты уехал, потому что боишься. Да, я угадала! Именно — боишься. А строишь из себя какого-то сраного героя!
Она вернулась в комнату и села на диван, закинув ногу на ногу.
— Тебе даже сказать мне нечего, потому что я бью точно в цель, — добавила Катя.
— Слушай, это не мне, тебе романы надо писать, — посмеивался я. — Какой слог!
— Тебе девушки не говорили, что ты скучный человек, тряпка?
— А если я и сам так считаю?
— Дебил…
Она выпустила в меня все пули, и я видел, как по комнате струился лёгкий дымок остывающего револьвера. Я подошёл к окну и, глядя в деревенскую хмарь, театрально произнёс:
— «Скучно, господа…» — сказал бы чеховский герой, глядя в окно.
— Сигареты ещё остались? — пискнула Катя.
— Последняя…
Она легла на диван, укрылась болоньевой курткой и отвернулась к стене. Я слушал глухие рыдания и машинально подносил к губам гранёный стакан, в котором чая уже не было.
— Послушай, Кать… если хочешь, то давай… Правда, я не уверен, что получится.
— Давать тебе жена будет! Понял?! Философ! — истерично закричала Катя, вскочила с дивана и, захватив вещи, выбежала из дома.
— Значит, так надо, — произнёс я вслух, и звук голоса как-то глупо повис в прокуренном воздухе.
Я наблюдал в окно, как она возится с проволокой у калитки, как на ходу застёгивает куртку и поправляет сбившийся платок, как удаляется по рыхлой снежной тропе, оставляя за спиной чёрную звенящую тишину.
Катя уехала в город и забрала с собой бабушку. Первое время я даже скучал, правда, не по девушке, а по доброй старушке, к которой привязался, и с неприятным чувством представлял её пустую остывающую избу. Фёдор стал бывать реже. Когда заходил, то обычно садился на диван и распутывал длинную змеевидную леску. Иногда казалось, что он специально её запутывает и, распутывая, внутренне с чем-то борется и раздумывает, хлопая голубыми глазами. Словно, распутав леску, он сделает что-то важное в своей жизни, словно бы сам узел находился не снаружи, а внутри него самого. Мне стало жаль Фёдора, и я незаметно сунул ему в карман последние деньги.
Пару раз мы с Фёдором ходили на прорубь. Он сосредоточенно склонялся над лункой и озарялся неведомой мне страстью. Когда я наблюдал за ним, он выглядел пещерным человеком — огромным, цельным, бессловесным. Впрочем, рыбалкой я занимался недолго. Однажды, в очередной свой приезд, Степан грубо отчитал меня за безделье и глупую философию, предложив, раз уж я решил тут остаться, помочь ему с продажей продуктов в местном райцентре, чтобы я смог заработать себе на хлеб. Схема вырисовывалась простая: каждые выходные я продаю творог, мёд, сало на рынке, а часть денег с продажи беру себе. Он обещал после работы высаживать меня на трассе, рядом с деревней, так как делать ему в «этой дыре» больше нечего. В город ехать не хотелось, а попробовать что-то новое в своей жизни — почему бы и нет.
Проснулся я рано, в пятом часу утра. С омерзением коснулся пятками ледяных половиц, почесал покрывшееся пупырышками тело и стал собираться.
Степан опаздывал. Закуривая, я думал о том, что так и не научился, находясь в деревне, не отзываться на приобретённый инстинкт времени. Моё естество живо откликалось на слово «опоздать» — куда-то, насовсем, или «остаться» — где-то, ни с чем, одному. И когда я по привычке напевал: «И времени больше не будет», разгуливая по комнате, то лишь жалко улыбался, понимая, что время живёт во мне самом.
Я посмотрел в окно. Деревня стояла передо мной безмолвным ответом. Она отвечала на все вопросы, открывала все тайны на дремучем, косном, чернозёмном языке. Ответ был прост и безутешен: жить.
Над степью висело бесцветное холодное небо. Ветер вьюжил и сметал с дороги снежную крупу на обочины. Я изредка открывал глаза, видя жёлтые фары редких встречных машин. Степан хмурился, навалившись на перемотанный изолентой руль, и слушал шансон.
Вскоре из-за холма показались крыши районного центра. Над селением ватными комьями клубился печной дым. Мы подъехали к рынку, находившемуся у главной и единственной площади, над которой возвышался похожий на снеговика памятник Ленину. Село ещё дремало, но рынок проснулся: щёлкал замками, шуршал пакетами, лениво переругивался и дымил дешёвыми сигаретами.
Степан показал место за прилавком и провёл инструктаж:
— Во-первых, — наставительно начал он, — отсюда никуда не отлучаться. Захочешь по нужде — скажешь вон Любке, что конфетами торгует, чтоб посторожила. Во-вторых, надо будет с людьми разговаривать, а не просто стоять. А то не купят ни хрена. Ну и, в-третьих, будешь замерзать, я тут тебе чекушку оставлю. Только смотри, чтоб никто не увидел, а то налетят стервятники: дай выпить, дай выпить. Хорошо меня понял?
— Ага, — послушно ответил я.
— Ты не агакай, ты запоминай. Если будут спрашивать, кто, мол, и откуда, скажешь — от Степана. А лучше помалкивай.
— Хорошо.
— Ну, давай, студент. Вечером заберу.
Я вытащил из большой клетчатой сумки продукты и аккуратно разложил их на прилавке. Местные жители не спеша проходили мимо. Некоторые останавливались и, не глядя в глаза, спрашивали цену. Устав повторять «недорого», «разменяю», «не горчит», я стал просто наблюдать за людьми. Люди были разные: одетые в тряпьё старухи, розовощёкие бабёнки с младенцами на руках, бледные с похмелья мужики. Но была в этих лицах какая-то общая черта — отсутствие в глазах радости от совершения ритуала покупки. Не так было в городе, где люди шли в гипермаркет как в театр, как на парад — в лучшей своей одежде, парами, с сияющими лицами. И, покупая что-то новое, люди и сами обновлялись, становясь причастными к какому-то большому и могучему братству. Похоже, здешних жителей магия потребления обошла стороной: покупая вещь, человек словно бы возвращал себе что-то давно ему принадлежащее, — без чуда, без новизны.
— Слышь, красавчик, — игриво обратилась соседка по прилавку, — ты ещё долго греть её будешь?
— Что? — не расслышал я.
— Я ж видела, тебе Степан четок дал.
— А, это…
— Это, это! — грубо засмеялась Любка. — Не дай замёрзнуть человеку, будь другом.
Я достал «гревшийся» в рюкзаке четок и протянул Любке.
— Ты чего, ёптить? — усмехнулась неопределённого возраста женщина. — Ты за кого меня принимаешь! Сначала сам накати. Погоди, я тебе конфетку дам на закусь.
Я выпил из горлышка едкой теплоты и закусил памятной ещё с детства «Ласточкой». Любка тоже выпила и осипшим от водки голосом спросила, кивая на мой прилавок:
— Чё, не берут?
— Так, мало…
— А ты забей, тогда и брать начнут. Пробовала — помогает.
— Да мне и так всё равно, — искренне ответил я.
Потом Любка от нечего делать стала рассказывать, что живёт одна с маленьким сыном, что муж её был да сплыл и уехал куда-то на Север за счастьем. Что подруга заняла в прошлом месяце пятихатку и не отдаёт, что поскорей бы уже наступила весна и растаял постылый снег. Что не хватает денег на компьютер для сына, и поэтому она стоит здесь как чучело, украдкой ест конфеты, толстеет и ждёт вечера, чтобы «свернуться», купить бутылку пива и уставшей, разбитой, одинокой пойти к бабке за сыном. Что если не пить на такой работе, то можно умереть раньше, чем от водки, и что она рассчитывает дотянуть до пятидесяти, чтобы дождаться внуков. Что в юности у неё был нормальный парень, а не как эти все, что она любила его, и они смотрели с крыши на звёзды, а потом его забрали в армию и убили на войне…
Любка рассказывала свою историю на одной ноте, не останавливаясь, не смущаясь, с интонацией застарелого упрёка. В том, что она была несчастна, виновато было всё, что двигалось или лежало, присыпанное снегом: сам не таявший снег, рваные деньги, сунутые покупателями, неверная подруга, серое, дымившее к вечеру село, где она когда-то родилась и, вероятно, умрёт здесь же, под бабкиным ковром, а не на побережье Красного моря.
Когда мы свернулись, Любка предложила пойти к ней, чтобы выпить чаю и в тепле дождаться Степана. Но я отказался, побоявшись чем-либо огорчить своего «начальника» в первый же день работы. Подъехав на ворчливом грузовике к назначенному месту, Степан с усмешкой принял от меня скудную прибыль и рассеянно, как сумасшедший осеннюю листву, сунул себе в карман.
Наконец произошло то, чего я внутренне побаивался и чего ждал, чтобы совершить окончательный эксперимент над собой. Я остался один в деревне.
Фёдор уехал в город мириться с женой и баловать по-детски говорливого сына, которого любил больше жизни. Сын, в отличие от родителей, был здоров. Он мог слышать многоголосую симфонию жизни, звучащую в его чутком сознании — майским дождём за окном, шелестом листьев, волшебными колокольчиками над кроваткой; мог беззаботно картавить этой музыке в такт, разбрасывать вещи и не думать о необходимости порядка, слабо мерцавшего в строгом и недобром «нельзя».
Одному в избе было жутковато, подбиралась тоска, и я отправился в хижину Фёдора. Хотелось увидеть, почувствовать его жилище изнутри, догадаться по оставленным вещам, чем жил этот человек, о чём думал.
Дверь в избу Фёдора была не заперта, замка не было. Вместо него в замочные кольца была вставлена осиновая палка, выскользнувшая от первого же рывка.
В жилище царила мерзость запустения. Комната напоминала берлогу. На окнах вызревал иней, на столе громоздились банки, бутыли, грязные тарелки с яичной скорлупой. Вверху из матицы торчали два зловещих крюка, на которые в старину вешали детские люльки и уставшие от жизни тела. Я прошёлся по комнате и зачем-то заглянул в печь, обнаружив там вместе с золой и смердящими окурками горелые тетрадные листы.
— Вот так так, — подумал я вслух, заметив характерные столбцы, — да это стихи!
Мне и в голову не могло прийти, что Федя — глухонемой алкоголик и, в сущности, большой ребёнок — мог что-то писать, создавать из вещества жизни самое совершенное, на что способно человеческое слово, — поэзию. Я пошуршал останками и прочёл первое, что можно было более-менее разобрать:
Читая, я вспомнил поминки, заботливую старушку, угрюмого Степана, жестоко обманутую Катю… Дальше было сложно что-либо прочесть из-за корявого почерка и прожжённых мест, но уцелело окончание:
Я стоял как вкопанный и не верил своим глазам: неужели это и впрямь сочинил Фёдор? Но корявый почерк был его.
Образ простака-Фёдора и эти строки про вуаль, от которых веяло сумерками Серебряного века, загадочный беззубый старик, погреб, в который зачем-то нужно было лезть — всё это никак не укладывалось в моей голове. Язык нащупывал, вспоминая, определение (которым не так давно я щеголял в университете), чтобы выразить теперешнее состояние: ког… когни-тив-ный дис-со-нанс, — тяжело всплывало где-то в потёмках памяти. Я увидел на столе зелёную бутыль со знакомой жидкостью и машинально сунул её в карман. Уходя, наступил на что-то мягкое и с изумлением обнаружил под подошвой змеевидную леску, запутанную безнадёжно. Я поднял леску, повертел её в руках, пытаясь распутать хоть один узел, плюнул, бросил леску под стол и вышел на воздух.
Всю дорогу до избы и после, придя домой, до самой ночи я повторял изречение Сократа. Один раз по-русски: «Я знаю, что ничего не знаю». А другой — зачем-то по-латински:
И действительно, пьяно размышлял я, лёжа на кровати, что я знаю об этих людях? Я сужу о человеке близоруко и небрежно, полагаясь на первые впечатления… Я встречаю по одёжке и провожаю по одёжке, с той лишь разницей, что во втором случае я одеваю человека сам из того, что есть в скудном гардеробе моего ума для ближнего. Воображаю себе ярмарочных кукол и думаю, что хорошо разбираюсь в людях. Добрая баба Маша, скрытный романтик Степан, гордая Катя, одинокая и стареющая Любка… Что значат эти слова применительно к сокровенным безднам их жизней? Ничего, — заключил я, гася очередной окурок. Слова фальшивят, двоятся грязными созвучьями в моём сознании — и больше ничего.
Не глядя, я сунул руку под кровать, где хранились теперь мои книги, взял первую попавшуюся, открыл на случайной странице и прочёл: «Люди, оказавшиеся выброшенными из мира гармонии, где уравновешены страсть и справедливость, всё ещё предпочитают одиночеству скорбное царство, где слова уже не имеют смысла, где господствует сила и инстинкты слепых тварей». Взглянул на обложку: Альбер Камю, «Бунтующий человек». Ага, стало быть, я выбрал одиночество, а не бунт. Не пошёл резать правых и виноватых, переворачивать культурные слои и припаркованные машины, сдабривая всё это зажигательной смесью… Но разве одиночество не есть бунт? Разве это одно лишь бессилье, на что презрительно намекает автор? Не подрагивает ли в ознобе сама земля от того, что я лежу здесь совершенно один, никого не любя, ничего не желая, кроме того, чтобы в пачке оставалась хоть одна сигарета? Ибо, если пачка окажется пуста, бунтовать будет незачем, думать будет незачем и жизнь потеряет свой смысл… «Нет, не подрагивает», — ответил я сам себе, забываясь во сне.
Когда я уснул, духи выползли из печи, из грязных щелей, из сырого погреба, из тёмных углов — и стали танцевать. Когда знаешь всё или не знаешь ничего, остаётся одно — танцевать. Духи знали всё. Духи вальсировали по избе, склонялись надо мной и шептали в самое ухо: жить, жить…
От ледяной воды ломило зубы, стучало в висках, но пил я жадно, большими глотками, орошая высохшее нутро. Ну что ж, утеревшись грязным рукавом кофты, рассуждал я, слепые видят, мёртвые воскресают, а Федя пишет стихи. Что же в этом странного?
С похмелья изба казалась чужой. Печь со вчерашнего утра была не топлена и сиротливо молчала. Несмотря на головную боль и отвратительный вкус во рту, душевно было легче. Может, потому что в окна просачивался утренний свет, прогнавший ночных духов. Или потому что тело просило тепла и привычных действий, необходимых для растопки печи. Хочешь не хочешь, а нужно что-то делать, как-то заполнять время, выпавшее на твою долю до следующих выходных.
Растопив печь и пожевав хлеба с чаем, от нечего делать я стал бродить по дому. Вспоминались заученные прежде стихи, отрывки песен:
О смысле произносимого вслух я не думал. Вспоминалось другое: октябрь, ночной вокзал, слепивший прожекторами. Нас трое. Мы стоим на мосту, курим «Космос» (потому что, по преданию, его курил Цой), посмеиваемся, сбрасываем пепел на мазутную спину бесконечно длинного поезда. Мы провожаем друга. Провожаем далеко, дальше самой Москвы, хотя ни один из нас не был и в столице края. И никто не понимал тогда, почему нужно разлучаться с другом, если он сам этого не хочет. Может, потому что его родители этого хотят (да, хотели)… или потому, что его фамилия Шакинис? Глупо как-то — родители, фамилия. И каждый сознавал в тот момент, что дороже дружбы ничего нет. И как бы трудно ни жилось тогда в стране, мы знали, что счастье не измеряется пространством или сытым желудком…
И где теперь мои друзья? Где их длинные волосы и ясные голоса, наивные стихи, которые мы читали друг другу на лестничной площадке? Печальнее всего, что я знаю и где они, и почему они забыли свои стихи. Каждый из них по-своему «упаковался», встроился в систему современной жизни: остриг волосы, нашёл работу, родил ребёнка, развёлся с женой. Быть может, я просто завидую и боюсь жить так, как они. Не знаю…
Я шёл по деревне бесцельно, не выбирая пути. Было приятно слышать хруст своих шагов, не видеть ни чужих следов, ни прокатанной машинами колеи. Привычно тускло светило солнце, и меня радовало, что я разучился членить сутки на промежутки времени: мог встать ещё до рассвета, а мог проваляться до самого вечера — некуда было спешить.
В деревне так просто кричать в пустоту, не оглядываясь, не боясь, что чьи-то праздные уши сочтут тебя сумасшедшим.
— А-а-а! — срывалось вороньё с веток.
— А-а-а! — вторила эхом степь.
Неделя промелькнула как смутный сон. Продуктов, купленных Степаном, хватило ровно до субботы. Вместо сигарет уже пару дней я курил цейлонский чай, завёрнутый в страницы «Бунтующего человека». Подружился с мышью. Заприметив её под столом, стал подкармливать. Мышь осмелела и несколько раз выбегала на середину кухни с вопрошающим видом. Потом она мне надоела, и я выбросил её за хвостик в сугроб. Начал писать воспоминания. Исписал толстый блокнот, а потом сжёг в печке: не понравилось. Я подумал, что не прочь бы теперь встретиться с Любкой и послушать её путаную речь.
Собрав вещи в рюкзак, постояв некоторое время в молчании в тёплой избе, — так прощаются с покойником, — я запер за собой дверь, прикрыл хлипкую калитку и побрёл к трассе.
Валенки вязли в снегу, во рту было как в заварнике, который забыли очистить и вымыть. Прождав два часа на трассе, я пришёл к выводу, что Степан не приедет. Было всё равно, но в деревню возвращаться не хотелось. Я стал ловить встречные машины. Сквозь мой внешний деревенский облик, видимо, просвечивал чужак, поэтому местные не останавливались. Я начал здорово замерзать и делать странные телодвижения, похожие на шаманский танец. Вскоре, проехав сначала далеко вперёд и остановившись, на задней скорости подползла вишнёвая «Нива».
— До Горюново подбросите? — жалобно просипел я.
— Подброшу, садись.
Водителем оказался молодой батюшка с модной рыжей бородкой и в рясе. В салоне было тепло, чем-то приятно пахло, должно быть, ладаном. Я мгновенно разомлел и зажмурился от удовольствия.
— Здесь в такую пору и замёрзнуть можно, — сказал батюшка, выруливая на трассу. — Когда метель, машин почти не бывает. Да и местные редко чужих берут, боятся.
— Это я понял, — грустно улыбнулся я на слово «чужих».
Пока мы ехали, я разглядывал маленький «иконостас» на передней панели, который вместе с подушкой безопасности на иных машинах, вероятно, должен был оберегать людей от смертельных аварий. Было забавно думать, что когда-то икона с трепетом наносилась на стены катакомб, затем перекочевала в великолепие византийских храмов, а теперь вот приклеивается на автомобильные панели.
— От благочинного еду, — начал улыбчивый батюшка, видимо, не прочь побеседовать за рулём. — Говорит, денег мало привожу. А у меня приход — полторы старушки, какие там деньги. Сам-то еле концы с концами свожу, да и матушка на сносях. Вот-вот пятого родит.
Батюшка рассказывал с таким весёлым видом, будто ему благочинный вручил митру, а не отчитывал за небрежное ведение приходского хозяйства.
— Перестали люди в храм ходить, — сожалел священник. — На праздники только, да и то — пьянь одна. Вот протестанты — те молодцы. К ним и молодёжь тянется. В клубе соберутся — гитары, танцы, веселье. Есть на что посмотреть. А в храме — какое веселье…
— Так они ж еретики, — решил я поддеть батюшку.
— Да хоть бы и еретики, зато не пьют и работают. Я втайне от благочинного молодёжное собрание устроил. Ребят из школы привёл. О нравственности говорили, пели. В общем, с пользой провели время.
Батюшка рассуждал современно и здраво, деловито вёл автомобиль… И всё же — нет, не ладаном пахло в салоне, принюхался, понял: хорошим мужским одеколоном. А за окном в белой степи мне чудилось бряцанье кадил, мерещились луковки церквей, погосты, странники в лаптях. И то, как странники заунывно тянули духовный стих, сыпали в мои ладони спелую землянику, кланялись в пояс, видел я уже во сне…
— Ну всё, приехали, — нарочито громко пробасил священник. И я очнулся.
Мы стояли на площади в центре села. Рядом, в чёрных клубах дыма, рычал, тужился и нагребал снежные кучи вокруг площади гусеничный бульдозер. Выйдя из машины, я почувствовал, как невидимые ледяные змеи пробираются под одежду, и невольно ссутулился. Подумал: «Градусов тридцать, не меньше». Батюшка, колеблясь, благословлять ли меня по чину, предпочёл светский жест и нерешительно протянул руку. Я поблагодарил его, надел на плечи рюкзак и отправился в сторону рынка.
Чем-то встревоженная Любка встретила меня словами:
— Привет! Степан звонил. Сказал, что перезвонит…
— И всё?
— Всё. Сказал, что перезвонит.
Я не сразу догадался, откуда ему знать, что я вообще сюда приеду. А потом сообразил: ну да, куда же я денусь без продуктов.
Любка заметно прихорошилась. Вместо платка на ней была меховая шапка, открывавшая золотые серьги на бледных ушах. Глаза были тщательно подведены, губы ярко накрашены. Говорила она не так бойко, как прежде, а нехотя, и часто отводила глаза.
— Замёрз, поди. Хочешь? — застенчиво показала она миниатюрную стальную фляжку.
— Хочу.
Я не спеша отпивал из узкого горлышка — внутри оказался коньяк, — закусывал горячим пирожком и с лёгким сердцем посматривал на голый прилавок. Было приятно ничего не делать, ни за что не отвечать, никому не быть должным. Беспокоило только отсутствие Степана и его обещанный звонок.
— Ну что, согрелся? — загадочно улыбнулась Любка, и тут же у неё запищал мобильник.
Загадочность вмиг исчезла, когда она визгливо, по-базарному заговорила в трубку:
— Да! Приехал! Здесь он! Даю…
Любка протянула телефон. Звонил Степан, но говорил словно бы кто-то другой, сдавленным голосом:
— Значит так, студент… эта… В общем, Федька повесился. В туалете его нашли, значит… на батарее он… Поэтому я не смог. Ты там… эта… У Любки, что ли, денег займи. Мне пока некогда. Давай…
В зале у Любки без звука мерцал старенький телевизор. Она включала его машинально, когда приходила домой. Узнав, что произошло, поохав и повздыхав немного, Любка, как умная баба, ни о чём меня больше не спрашивала. Пока я тупо смотрел в экран, она возилась на кухне: хлопала дверцей холодильника, собирала на стол. Сына в этот вечер она оставила у бабки. Я слышал, как в ванной зажурчала вода, потом раздался её голос:
— Пойди поешь, готово уже.
Я не отозвался.
По телику показывали голливудский фильм. В детстве, когда у телевизора пропадал звук, я сам придумывал диалоги героям. Теперь мне захотелось поиграть в ту же игру. На выстриженном газоне в обнимку сидела молодая парочка:
— Ты меня любишь, Стив?
— Конечно, дорогая.
— А ты чистил зубы «Кометом» сегодня утром?
— Но, милая, «Комет» — средство для раковин. Я чищу зубы «Колгейтом».
— Ну да, как я глупа. А ещё читаю Бердяева перед сном…
Занятие быстро наскучило. Я поднялся с дивана и стал осматривать комнату. На стенах висели ковры. Чуть ли не полкомнаты занимал пыльный сервант, за стеклянными створками которого виднелись тарелки, рюмки и нелепо прислонённые к ним фотографии родни. «Неужели это тот самый муж, уехавший за счастьем?» — рассматривал я угрюмое низколобое лицо с хитрыми щёлками вместо глаз. А это, наверное, её сын. На меня смотрел белобрысый мальчуган в костюме мушкетёра и смешном новогоднем колпаке. Вот вырастет в этом селе, тоже станет угрюмым и вместо глаз появятся щёлки…
Любка вошла тихо, незаметно. На ней был розовый китайский халат, выделявший соблазнительно тяжёлые бедра. Она делала вид, что смахивает с волос остатки влаги.
— Я уж думала, ты поел, — лукавила Любка, вороша голову полотенцем.
— Что-то не хочется, — ответил я вяло.
— Ну, пойдём хоть чаю тогда выпьем.
Закурив на кухне, я заметил, как аккуратно, по-женски был сервирован стол. Появились чашечки, блюдца, салфетки, мельхиоровые ложечки. Всё это она приготовила для меня. Ей, как когда-то в юности, хотелось понравиться, угодить мужчине, чтобы на неё смотрели как на женщину, а не как на Любку-торговку. Я не фальшивил, когда мельком взглядывал на оголившееся колено или приоткрывшуюся полную грудь, которую она тут же закрывала. И, как всякая одинокая баба, она ловила, угадывала мои взгляды, даже если стояла ко мне спиной, и бережно клала в заветную женскую шкатулку.
— Ты, чем курить, варенье лучше попробуй. Сама варила.
И я пробовал варенье, закусывая пирогом и запивая чаем. А Любка, глядя на меня, сияла.
— Федя-то этот другом тебе, что ли, приходился? — осторожно спросила хозяйка, сделав грустное лицо.
— Ага, другом, — нехотя ответил я, отхлёбывая из кружки.
— Беда-то какая…
А я отчётливо сознавал, что ничего не чувствую, никакой беды. Что если я и задумывался, почему это могло произойти, то на ум лезло лишь «наверное, так надо» — мантра, рождённая в деревенском подполье; что меня теперь больше беспокоит волшебный мир, кроющийся за китайским халатом, нежели диалектика Фединой жизни. Беззубый старик, вуаль, прорубь, детское улыбающееся лицо — вот и все воспоминания…
— Ты допивай. Я тебе на полу постелю, — почти шёпотом сказала Любка и ушла в зал.
Мне не пришлось спать на полу. Не помню, как так случилось, но я увидел «волшебный мир» во всей его трепетной наготе: как скользнул розовый халатик на шершавый пол, как почувствовал губами тепло её живота и мелкую дрожь голодного женского тела…
После она гладила меня по голове, лежавшей на её теплой груди, утирала мне слёзы и матерински шептала: «Ну чего ты… Ведь так было хорошо. Друг твой теперь на небесах, с ангелами. А тебе жить надо, жить…»
Сижу за ноутбуком, согреваюсь горячим кофе и глажу хитрющего в мире кота. За окном крупными хлопьями идёт снег. Чудно! А ещё неделю назад я была в дремучей глуши, где разве что не воют волки, о чём и хочу вам рассказать.
Я поехала в деревню, чтобы забрать бабушку в город. Бабушка у меня старенькая, больная. Мама наказала какими угодно способами выманить её оттуда. Пожилым людям, знаете, свойственны предрассудки. Они хранят старые фотографии, заплесневевшие платья и прочее старьё как некие сокровища. А меж тем не замечают, что о них заботятся дети и внуки, и не понимают, что в избе с прогнившей крышей и щелями в указательный палец жить опасно. Бабушка до сих пор порывается от нас сбежать и боится ходить в цивильный туалет, потому что, дескать, оттуда «всё слышно».
Приехав в деревню, я оказалась в тёмном Средневековье. Бабушка велела смыть всю косметику (ибо негоже перед покойницей), переобула меня в валенки и дала старый платок на голову. Да, забыла сказать, что я сразу же попала на похороны. Умерла старая подруга моей бабушки. И мне теперь трудно представить, что я провела какое-то время в этой глуши, с гробом, который волокли до кладбища пьяные мужики и, не поверите, роняли его несколько раз с саней. О безобразных поминках я вообще молчу. Мужики пили самогон и закусывали варёными яйцами. Ужас! В избе было накурено так, что хоть топор вешай. Ну, теперь вы немного представляете, куда я попала…
В этой деревне я встретила одного парня. Он сказал, что приехал собирать фольклор, но я ему не поверила. У него была борода, от его толстой кофты ужасно пахло потом. Честно говоря, до сих пор не понимаю, что он там делал. Он мнил себя каким-то затворником. В его доме я обнаружила много книг (поминки справляли у него), и на деревенского алкоголика он не был похож. Не думаю, что его хватит надолго. А впрочем, он мог бы послужить интересным персонажем для рассказа. Так что дерзайте, писатели! Вопросы о подробностях пишите в личку.
Нет ничего тоскливее бледного холодного утра в чужой квартире.
Я неслышно выполз из-под одеяла, подобрал с пола вещи, оделся, не умываясь, с оглядкой на смятый бугорок. Лицо женщины было расслабленным, некрасивым. Рот был чуть приоткрыт, и в несвежем углублении виднелась, поблёскивая, дешёвая металлическая коронка.
«Люба, Люба…» — шевелились искусанные ею губы.
Скорым шагом я направился в сторону трассы. Меня слегка подёргивало и пошатывало. Не было желания думать, от чего — от температуры или больных нервов. Возможно, от того и другого. Ленин, возвышавшийся над площадью, указывал в правильном направлении — в сторону обетованной трассы, от которой я чего-то ждал, за которую цеплялся, как за последнюю возможность выбраться из подполья.
Машин не было. Дорога была пуста и уходила широким заснеженным ковром в город моего детства. Теперь я сознательно хотел удрать от всей этой тишины — припасть к телевизору и бессмысленно тыкать кнопки до изнеможения. Или уткнуться в пустую книжку с пёстрой обложкой и зачитать до дыр (и перечитать). А потом сесть переписываться со всеми, знакомцами и незнакомцами. И больше-больше этих идиотских смайликов, прикрывающих слабоумные фразы, больше позитива и громкой музыки… Отрекаюсь! Отрекаюсь от тебя, тишина!..
До въезда в город меня подбросил приблатнённый парень на «шестёрке». Всю дорогу в салоне шумело радио. Водитель, надвинув кепку на глаза, курил одну за другой и лишь в конце пути зачем-то спросил меня, не прячусь ли я от ментов.
С южной стороны город смотрел суровым урбанистическим пейзажем. Над одинаково серыми пятиэтажками и тополями возвышались некогда горячие и пульсирующие, а ныне пристыженно молчащие заводские трубы. Город держался заводами, гордился заводами — когда-то. Когда заводы были градообразующим очагом, системой, богом. Вместе с трубами остыли и людские надежды. За мной наблюдали хитрые глазки пацанов, кучкующихся у подъезда.
— Смари, Колян, нарик, чо ли. Давай окучим…
В городе не было страшно. Даже местные гопники, которые в прошлом оттаскали меня за волосы и отбили бока так, что я заплевал тротуар кровью, казались хорошими, но несчастными людьми. В этих ребятах, по колено стоящих в семечной шелухе, нервно трепещет сердце и жаждет осуществления немедленной правды: «Правда в том, братишка, что ты неправ, а таких не должно быть в нашем районе. Получай…»
Словно подросток, я задыхался влюблённостью в свой город. Хотел обняться и поговорить с каждым встречным, спросить — как дела, что нового… На меня смотрели как на помешанного. Девушки морщились, старики брюзжали, пацаны напрягали шейные жилы.
Я остановился у теплотрассы, где блестела небольшая лужица и мирно сидели нахохлившиеся голуби. Склонившись над водой, я болезненно всматривался в мутное отражение, где не то улыбался, не то собирался заплакать маленький мальчик, чем-то похожий на меня. Когда рябь прошла, я отчётливо увидел шапку-ушанку со звёздочкой, детское пальтишко, большие удивлённые глаза… А потом пришла темнота.
Стоит ли рассказывать, как я отлёживался в родительском доме, как мама водила меня к психологу и я, чувствуя вину перед ней, обещал ходить на каждый сеанс. Как взял академический отпуск и удалился из социальных сетей, чтобы никто не приставал с вопросами. Как устроился консультантом в магазин бытовой техники, но вскоре уволился, не поладив с начальником. Как работал дворником и сметал осеннюю листву на обочины, любуясь на то, как раннее солнце освещает пустоту ещё не проснувшегося города… Ну вот, сам того не желая, рассказал всё. Что ещё добавить… Не так давно я стал снова думать о деревне. Но — не как раньше. Теперь я общаюсь с ней на расстоянии.
Деревня есть тайное прибежище моих мыслей, сумрачное и дикое, куда я часто сбегаю, закрыв глаза, и тогда в заснеженных окнах моей избы загорается свет.
Саша рано стал понимать, что мир, в котором он родился, несправедлив. Он ползал по обшарпанному полу студенческого общежития, используя мамины конспекты в качестве случайных холстов для своих рисунков. Саша рисовал грузовики, солнце и папу… Папы не было. Он тихо спивался в глухой сибирской деревне и разводил кур. Но рисовать папу было приятно. Особенно хорошо получались большие печальные глаза и армейская тельняшка. Саша запомнил папу именно таким.
Потом к маме стали приходить гости. Они лохматили Сашины волосы, говорили «мужик растёт», давали конфеты, и, когда мама отправляла сына к старой вахтёрше поиграть занимались «уроками»… Саша не любил вахтёршу. А та сладострастно щипала его за пухлые щёки и воняла лекарствами.
Когда Саша пошёл в школу, он стал ненавидеть людей. Однажды к нему подошёл толстый мальчик из третьего класса и спросил:
— У тебя есть папа?
— Есть, — ответил Саша.
— Врёшь, нету у тебя никакого папы. Мне пацаны сказали, что ты с мамкой живёшь.
После этого разговора Саша начал стареть.
Учась в пятом классе, на уроке труда он смастерил миниатюрный памятник из картона, указав на нём свои инициалы и дату смерти. Пацанам работа понравилась, но трудовик по прозвищу Чеснок поставил ему двойку и сказал: «Ты больной ребёнок, Саша. Из таких вырастают убийцы и маньяки». Саша дерзнул подарить свою поделку учительнице по литературе, которую любил, но та лишь прослезилась и долго гладила мальчика по квадратной голове, отчего у неё неделю болела рука.
В старших классах Саша влюбился в отличницу Олю. В её цвета мартовского льда чернила, в её бледную прозрачную кожу, сквозь которую просвечивали синие жилки из тех же чернил; в её хрупкие пальчики, сжимавшие карандаш, готовые хрустнуть в любую секунду от лишнего усилия.
— В тебя Сашка втюрился, — говорили Оле большеглазые школьницы.
— Это тот, у которого на голове седые волосы?
— Да, у которого на квадратной голове седые волосы, — звонко хохоча, уточняли школьницы.
Оля на время сделалась задумчивой, как пушкинская Татьяна. И округлые буквы её стали у́же, и почерк стал похож на кардиограмму умирающего. Но потом она вспомнила, что влюблена в Мишу из 10 «Б», который играл в школьной рок-группе на гитаре, и стала сама собой.
Когда Саша окончил школу, мама заволновалась, что сына могут забрать в армию и убить на войне. Она сгребла все его рисунки со стола и унесла в военкомат. Саше дали отсрочку по состоянию здоровья и поставили диагноз: расстройство личности.
Первое время Саша сидел дома и рисовал. То потолок нарисует с зияющим куском синего неба, то агонизирующую мышь в мышеловке. Однажды в комнату вошла мама и сказала:
— Сынок, ты уже взрослый. Я должна сказать тебе: у нас дома будет жить мужчина. Его зовут дядя Коля.
— Хорошо, мама. Я запомню, — ответил Саша, продолжая рисовать.
Через месяц мама снова вошла в комнату. С ресниц её, густо крашенных тушью, капали слёзы.
— Сынок, дядя Коля оставил нас. Тебе нужно найти работу.
— Хорошо, мама. Тогда я буду работать шофёром, как мой отец.
Так у Саши появились первые знакомые по работе. Это были простые работяги, которых он возил на дребезжащей «таблетке» к местам канализационных аварий. В свободное от работы время мужики собирались в гараже и угрюмо резались в дурака. Когда появлялась водяра, рабочие устраивали «праздник», и тогда в гараже становилось дымно и весело.
— Пошли поссым, — обратился к Саше слесарь Серёга в разгар очередного праздника.
Это означало, что Саше предлагается пройти своего рода инициацию, после которой он становился полноценным членом коллектива.
— Не хочу, — ответил Саша.
— Как это «не хочу», — неодобрительно заметил Серёга, призывая в свидетели сильно выпивших мужиков. — Либо ты, мля, с нами. Либо ты мудак.
— Сам ты мудак, — печально ответил Саша, получив от слесаря Серёги неожиданный удар в печень.
С тех пор Саша перестал быть шофёром и стал постижёром. Он прошёл платные курсы на парикмахера и теперь клеил бороды артистам местного драмтеатра. После спектакля артисты, как и слесаря, накачивали себя водкой. Но сценарий богемного «праздника» был значительно сложнее, если не сказать изощрённее. Сначала артисты много шутили, курили, делали друг другу комплименты. Затем рыхлые актрисы с повадками уличных женщин поставленными голосами издавали истошные вопли, указывая тем самым на кульминацию, и начинали раздеваться… Становилось темно от табачного дыма и разврата. А после, когда дым рассеивался, артисты плакали, обнимали друг друга и вспоминали то далёкое время, где всё ещё было возможно — и Гамлет, и князь Мышкин, и Нина Заречная…
— Александр, знаете, у вас такое загадочное лицо… вам нужно играть, — мурлыкал бархатным баритоном пожилой артист, дотрагиваясь до Сашиного колена.
— Мне грустно, — сказал Саша.
— Вы ещё так молоды. Отчего же вам грустно? — сентиментально произнёс артист, подняв брови домиком.
— Я слишком много думаю.
— О чём же вы думаете, мой мальчик?
— Вы правда хотите знать?
— Да, конечно.
— О том, как жалок и одинок престарелый пидор в провинции. Мне бесконечно грустно…
Саша оставил работу постижёра, затворился в комнате и кропотливо работал над автопортретом. На его квадратной голове серебрились взъерошенные волосы, путалась рыжая борода. Испорченной пластинкой за окном шипел дождь. Зеркало тускло отражало осенние сумерки, забредшие в комнату, и лицо пожилого мальчика со случайными мазками краски на щеке. Мальчик стыдливо глядел на себя в зеркало, как на чужого, и водил кистью по холсту. Робко постучав в дверь, в комнату вошла мама и сказала:
— Саша, у тебя слабые нервы и безотчётная тревога с самого детства. Ты никогда не верил в Деда Мороза. Ты не любил картинки художника Билибина в старой книжке со сказками, помнишь? А ещё боялся смотреть ночью в окно… Твой папа умер.
— Мама, от чего он умер? — спросил Саша, осторожно проводя красную линию.
— Папа умер от тоски, сынок.
— А как же его куры? — говорил мальчик, не отрываясь от холста.
— А куры походили-походили, поклевали-поклевали и тоже сдохли, сынок.
— Мама, мне очень грустно. Я где-то читал, что Бог умер. Жизнь несправедлива, мама…
Как-то раз Саша привёл в дом женщину. Он познакомился с ней на улице, когда пил пиво на лавочке. Она попросила купить ей пива, потому что хотела пить, и ещё тонких ароматических сигарет. Саша сказал ей: «Ты пьёшь пиво и не можешь насытиться, а я знаю, где находятся источники воды живой». И повёл её показывать свои картины.
— Узнаёшь меня? — спросил Саша у женщины.
— По-моему, ты спятил, — ответила женщина, всматриваясь в тёмное пятно с красной линией посередине. — Давай лучше пить пиво.
— Нет, женщина, ты не права, — возразил Саша. — Тут весь я. А эта красная линия — мой папа. Хочешь, я и тебя нарисую?
Это был единственный случай, когда Саша мог стать мужчиной. Но не стал. Ему это было неинтересно. Саша быстро старел. Он постарел так, что уже не мог передвигаться без костыля в свои двадцать с небольшим лет. Старики на лавочке у подъезда принимали Сашу за своего и спрашивали, получил ли он пенсию. Рисовать Саша бросил, зрение упало. А то главное, что хотел изобразить, алело тревожной линией на его автопортрете. Всё остальное он и так прекрасно понимал, без живописи. Он знал, что скоро умрёт.
Однажды Саша увидел по телевизору передачу, где говорилось, что некоторые животные уходят умирать на пустыри, в глухие чащи, подальше от людей. Он подумал: «Чем же я хуже собаки? Поеду умирать в отцову деревню».
И поехал. И умер.
В этом районе нужно было не ходить, а петлять, как петляют лисы, унося свою шкуру от охотников, путая следы. Район был окраиной города и назывался Шлакоблочный. В серых двухэтажных домах, сделанных из заводского шлака, жили простые русские люди: бывшие зэки, гении и рабочие мёртвого завода, ставшего когда-то первопричиной всей здешней жизни. Завод умер, но люди остались жить. Самой судьбой им было предначертано — рождаться в шлаке, жить в нём, засыпать им дырявые улицы, хранить его под сердцем и выплёскивать в самые непредсказуемые минуты на тех, кто способен на улыбку. Мы с моим приятелем по прозвищу Лав знали об этом не понаслышке, по-звериному огибая охотничьи ловушки, приманки в виде кажущихся безлюдными тёмных переулков. Острым чутьём не раз битых неформалов мы выбирали безопасные тропы.
Мы подвергали себя опасности не просто так. Мы шли, чтобы родить новые звуки, чтобы на пустырях с горами шлака проросла музыка жизни и люди бы радостно улыбнулись, обнажив остатки чёрных зубов. Ведь мы были музыкантами. А может, и просто шли к будущему инженеру, а тогда философствующему панку Зобу — от нечего делать пиная кедами осенние листья… Уж и не помню.
До двери философа мы добрались живыми, но дома его не оказалось. В упор на нас смотрел мутный глазок, ехидно подмигивая, словно бы давая понять, что хозяин может находиться где угодно — отбиваться в подворотне от гопников, лежать на территории детского сада в луже собственной блевотины, штудировать Ницше на пустыре — только не дома.
— Чё делать будем? — спросил длинноволосый Лав, похожий на тощего индейца, сутулясь от тяжести висевшего за его спиной баяна.
Инструмент был казённый, училищный. Он был необходим для создания народного колорита в нашей музыке, а точнее — в «гонах». Гон — это особый музыкальный жанр, возникший вследствие реакции юной крови (с примесью палёного спирта) на голую реальность.
— Не знаю, — хмуро ответил я, доставая помятую пачку «Примы».
Мы спустились на лестничную площадку у окна и закурили. В окошке виднелись покорёженные песочницы-мухоморы, в которых вместо песка лежал шлак, но играющих детей я там никогда не видел. Дети в этом районе как-то сразу мутировали в малолетних преступников и, сидя на корточках в широких кепках-хулиганках, чем-то напоминали грибную поляну.
Зоб хоть и называл себя панком, обладал исключительным эстетическим вкусом и гостеприимством. Посещение его однокомнатной квартиры было для меня всегда событием. Зоб приучил меня к хорошему крепкому чаю, который следовало пить без сахара, не спеша, из белых чайных чашек, в процессе сократического диалога. При этом питался он обычно серой лапшой (хранившейся в капроновом мешке в углу кухни), обжаренной с луком в большой закопчённой сковороде. От него же я однажды унёс увесистый том «Братьев Карамазовых» Достоевского и кассету с «Русским альбомом» раннего Гребенщикова.
— Зоб, где тебя носит?.. — задался я риторическим вопросом, пуская дым в стену.
— Тады обратно пошли, — спокойно сказал индеец.
Баян в твёрдом чехле стоял тут же, на бетоне, и молчал. Я позвенел оставшейся мелочью в кармане и отозвался:
— Нет, так просто мы не уйдём. Предлагаю купить портвейна. Тут хватит.
Я выгреб мелочь. Лав хитро посмотрел на неё опытным индейским глазом, и на лице его засветилась детская улыбка. Он водрузил баян на хрупкие плечи, и мы отправились в магазин.
Чутьё нас не подвело. Мы обогнули детский сад, прокрались по заросшему коноплёй переулку, вышли на проезжую улицу (благоразумно спрятав волосы под рубахи) и, прикинувшись местными, развязно вошли в магазин. Прикинуться местными было непросто: на нас косились не только недавно отбывшие наказание граждане, но и густо накрашенные продавщицы — жёны или сёстры этих самых неулыбчивых граждан. Нас выдавало всё (чего мы за собой не могли заметить): раскованная походка, глаза (читавшие Чехова и Мандельштама), плавные движения рук (привыкших к гитарным грифам), увесистый баян за плечами Лава… «Человеческое, слишком человеческое!» — словно бы говорили нам исподлобья любопытствующие взгляды. Они были по-своему правы. Это их территория жизни, и поэтому нефиг тут ходить с баянами и чеховскими глазами.
— Батон хлеба и бутылку портвейна, пожалуйста.
Запрос был не понят. Толстая продавщица в грязном переднике смотрела на меня с явным недоверием. Я решил опустить слово «пожалуйста» и повторил просьбу:
— Мне хлеба и портвейна за шисят рублей.
— А ты мальчик или девочка? — с нездоровым любопытством спросила женщина, глядя мне прямо в глаза.
Пёструю феньку, вплетённую в волосы, так просто не спрячешь.
— Андрогин, — не выдержал я.
— Это имя, чё ли, такое?
— Фамилия.
— А-а, — протянула женщина без тени улыбки.
Взяв хлеб под мышку, я попросил Лава спрятать от греха бутылку портвейна в чехол. И теми же лисьими тропами мы благополучно вернулись в подъезд.
Баянный чехол, лежавший на бетонном полу, послужил нам походным столиком, на котором оптикой голодных зрачков были запечатлены: бутылка дешёвого портвейна (с привкусом ранней смерти), объеденная с обеих сторон буханка недопечённого хлеба и выпотрошенная пачка «Примы». Попеременно мы прикладывались к зелёному стеклу бутылки, закуривая крепкий сироп табачной горечью и закусывая хлебом. Пили на голодный желудок и поэтому довольно скоро захмелели.
— Лав, сыграй что-нибудь старинное, — душевно обратился я к индейцу.
Лав снисходительно улыбнулся на реплику дилетанта. Он заканчивал «музуху», и поэтому всё «старинное» у него имело своего автора и музыкальный жанр с завораживающими мой слух названиями — чакона, пассакалия, сарабанда.
— Эту, как её, сарабанду сыграй, — с трудом вспомнил я.
— Тебе какую — Генделя али Баха? — неохотно и несколько иронично спросил Лав.
Хотя по его блестящим глазам было видно, что он и сам не прочь помузицировать. Тем более что нас уже нехило колбасило от портвейна.
— Алибаха, — усмехнулся я и зажмурился, предвкушая космическую вязь барочного контрапункта (ну, тогда я таких слов, разумеется, не знал).
Лав аккуратно расчехлил баян, раздул шумные меха, но заиграл не сразу. Он всегда готовился, перед тем как обнаружить стороннему слуху музыкальные звуки, — прядал в воздухе тонкими пальцами, мимически изображал неведомые мне переживания, отмахивал длинные пряди, опутавшие инструмент, за спину. Но вот он блаженно прикрыл глаза и начал играть.
Исписанные нетрезвой рукой стены шевелились от божественных звуков и словно напоминали, что они могли бы быть не просто стенами (хранящими нелепые истории бытовых убийств), а фресками готических соборов или бесстрастным фоном для полотен фламандских мастеров. Подслеповатые окна, утыканные окурками, расцветали храмовыми витражами с библейскими сюжетами, а закопчённая потолочная высь разверзалась небесным сонмом архангелов и херувимов… Конечно, выражать музыку в словах глупо. Но по ощущениям было именно так.
Незаметно приоткрылась дверь соседа нашего панка, и оттуда показалось недоброе лицо в пресловутой кепке-восьмигранке. Одновременно высунулась ещё пара таких же лиц, играющих скулами, и с любопытством смотрела на нас.
— Э-то чё тут за кон-церт? — раздался отчётливый голос соседа с характерной шипящей интонацией змеи перед броском.
Баян словно бы чем-то поперхнулся и умолк.
— Да мы так, — робко ответил я, — Ромку ждём.
— А-а, Ромку, — теплея в голосе, сказал сосед. — Ромка — нормальный пацан, только друзья у него пидоры.
Замечание было не в нашу пользу. Но мы, повидавшие на своём веку и не такие «неловкие ситуации», сохраняли спокойствие. А Лав даже осмелился закурить, хотя тонкие пальцы его, держащие сигарету, заметно дрожали.
— Чё за напиток?
— Портвейн.
— Угости сигареткой.
— Пожалуйста.
Чутьё мне подсказывало, что бить нас будут не сразу. Это был один из сценариев, когда жестокому и бессмысленному избиению предшествовал душевный разговор за жизнь: «чем занимаешься», «где учишься», «чё за браслеты», «музыкант или нефор». В последнем вопросе содержалась существенная для здоровья разница. Нефор — значило клоун, пустой человек. А если удавалось «обосновать», что ты музыкант, то в холодных серых зрачках мелькал огонёк уважения. И тогда встреча могла обернуться только разговором с пристрастием и пением «группы крови на рукаве», без срезанных тупым лезвием волос.
— Серый, зацени гармошку.
— Это баян, — скорбно заметил индеец.
— Один хрен. Слышь, нефор. Сбацай чё-нить. «Мурку» знаешь?
— Не знаю.
— Музыкант, а «Мурки» не знаешь, — с укоризной покачал головой сосед. — Сыграй, чё знаешь.
— «Сарабанду» Генделя знаю, — оживился индеец.
— Эт чё за певец? Не слыхал.
— Это не певец, а композитор восемнадцатого века.
— Не, мне со словами надо. А то отмудохаю.
Делать нечего. Лаву надо было играть «Сарабанду» Генделя «со словами». А то — чуяло моё сердце — и впрямь отмудохают. Я испуганно посмотрел на Лава и с изумлением обнаружил, что в нём нет и тени страха, а заметны лишь известные жесты приготовления к творческому ритуалу: шевеление пальцев, отмахивание до неприличия длинных волос, странная игра лицевых мускулов.
— Я чёт не понял. Ты петь будешь? — наезжал сосед, и в это же время раздался голос индейца, сопровождаемый тяжеловесными аккордами сарабанды:
Пацаны, сплочённые неведомым доселе переживанием, мрачно курили нашу «Приму» и дымили в готические своды подъезда, заполняемые космическими звуками и надтреснутым тенором Лава. Трудно было понять, о чём они могли думать в эти минуты. Только когда музыка утихла, по тем скудным словам, которые оставили пацаны — «благородно», «как в церкви», «я такое на похоронах братишки слыхал», — стало ясно, что им в целом понравилось. Экспромт индейца под звуки величественной сарабанды как нельзя лучше откликался в израненных и обесцвеченных душах этих людей. Может, они почувствовали детство, которого у них не было, или красоту, которую не могли выразить словами…
История осталась в прошлом. Тракторный завод сровнялся с землёй и порос горькой полынью, волосы нам остриг услужливый парикмахер. Зоб женился и открыл магазин компьютерной техники, а в центре Шлакоблочного района появился огромный красно-жёлтый гипермаркет. Жители района вставили новые зубы и научились улыбаться, а я разучился. Я без опаски ходил по тем местам, рыл землю в поисках шлака, принюхивался, вглядывался в лица — на меня смотрели как на юродивого, — покупал портвейн, пробовал, сплёвывал, прикладывался ухом к тщательно выкрашенной стене…
Напрасно — глухо, музыки нигде не было.
Обычно меня будит хозяйка. Не тормошит, не говорит: вставай, студент, так всю жизнь проспишь, — просто я чувствую, что она рядом, что её грузное тело в несвежем халате загораживает худосочный утренний свет, просачивающийся в низкое окно кухни, где я сплю на старом диване. Но главное — запах. Запах неспокойного сна, пота, несбывшихся надежд одинокой пожилой женщины. Сквозь дрёму слышу, как она ворошит кочергой в печке, гасит мелкие угли: боится пожара. Шлёпает дверцей холодильника, пуская в комнату запах тухлятины, щёлкает выключателем электрочайника. Чайник начинает шипеть — это музыка утра. Раздаётся нарочито громкий деревянный хлопок двери, ведущей в сенцы: хозяйка вышла в сортир. Тогда я встаю.
Сегодня я проснулся сам. Открыл глаза, увидел тоскливую предутреннюю темноту, тёплую и пыльную. Никто не ходит в халате, не ворошит в печке, не дышит тяжело, сипло, не пахнет лекарствами. «Хорошо», — подумал я и попытался уснуть. Но уснуть не получалось. За ве́ками затеплились, напряглись сотнями капилляров полные трезвости, покоя и бесконечной скуки глаза. Я открыл их снова и вспомнил, что сегодня воскресенье, выходной, что не нужно идти на учёбу, и стало совсем тоскливо. «Зачем всё, чем бы таким заняться, куда пойти?..» — мерцало в голове. Вдруг я подумал, что можно как-то изменить грядущий день, сделать что-то иначе, выскочить из накатанной колеи. Например, уйти пораньше, до того как поднимется хозяйка и начнёт свой ежедневный обряд.
Размякшее за ночь тело прислушалось к непривычному для него импульсу живой мысли и зашевелилось. Я надел джинсы, натянул тёплые носки, кофту, наскоро умылся под рукомойником — без света, в январской предутренней тьме. Тянет согреть чаю, привык. Пощупал холодное железо чайника, почесал затылок. Нет, нельзя. Стоит лишь включить чайник — и утро начнётся, минуя рассвет, таков закон. А мне нужно уйти незаметно, втихаря, как никогда прежде. В этом, я чувствовал, есть своего рода таинство. Таинство побега.
На дворе ещё ночь. Траурно-волшебная сибирская ночь. В свете дальнего фонаря роятся снежные пчёлы. Они повсюду. Они больно жалят меня в лицо и в руки. Тело заранее ёжится от избытка остекленевшей тьмы, зовёт обратно, в тепло. Но чем больше жалоб от плоти, тем упрямей становится мысль о необходимости идти вперёд.
Вот и ограда. Пытаюсь выйти. Калитка не поддаётся, занесена по горло жгучим тёмно-лиловым снегом. По-хорошему надо бы взять лопату, расчистить калитку и прокопать дорожки — от домашней двери до сортира и на улицу. Только не сегодня. Как тать, я перелажу через хлипкий дощатый забор, прыгаю в сугроб. Мне кажется, что хозяйка стоит и смотрит на меня в сумерках комнаты, с той стороны окна. Хуже, если смотрит и улыбается, страшнее…
Иду по улице. Пальцы рук коченеют, совесть безмолвствует. Что дальше?.. Посёлок досматривает последние сны. Над крышами домов чернеют остывшие к утру печные трубы, из которых вот-вот начнёт куриться ароматный древесный дым. Кое-где уже затеплились окна жёлтым уютным светом. Жаворонки проснулись, чтобы почистить снег и накормить собак. Приятно, наверное, работяге после трудовой недели так вот раненько встать, выйти во двор покурить, медленно сознавая, втягивая носом вместе с морозным духом сладость и быстротечность воскресного дня.
Скольжу стёртыми подошвами по льду, ощущая мерзкую влагу подмоченных снегом носков. Обувь самая дешёвая, купленная на старом рынке в прошлом году. Жаль выкидывать как память о первой стипендии, да и на новые — где денег взять? Перехожу улицу. Фонари напряжённо разглядывают съеденный шинами, оголившийся местами асфальт. Кругом никого. Совсем скоро в конце посёлка, за одиноким тополем, появится «кулёк»: в прошлом — культпросветучилище, а ныне — колледж культуры, где уже полтора года я учусь на театральном отделении. Красим декорации, показываем зверей, корчим из себя гениев. Зачем учусь — непонятно. «Ученье — свет, а неученье — культпросвет», — шутят старожилы. Надо было куда-то поступать после школы, а в армию, мягко говоря, не хотелось. Ну да, а ещё — чтобы оправдать, так сказать, надежды пьяницы и неудачника, руководителя школьного театрального кружка Петра Евгеньича. Спасибо ему, конечно. Переехал в другой город — большой, «престижный» сравнительно с тем городком, где я вырос. Оторвался хилыми корешками от родительской земли, да здесь что-то не прижился. Может, рано ещё, а может, не судьба.
Ночь отступает. Город обретает привычные геометрические формы. Заметил: как ни старайся, всегда упускаешь тот мистический миг, когда тьма растворяется в воздухе и оттуда же проступает тихий, но всеобъемлющий свет. Словно кто-то невидимый на мгновение помрачает твой ум, чтобы уберечь тайну.
Справа различаю торец бывшего детдома, мрачно зияющего из темноты окнами-глазницами. Здание старое. Чем древнее и мутнее история здания, тем оно притягательнее. Говорят, прежде тут была женская тюрьма, а до тюрьмы — госпиталь, в войну. Теперь рядом с домом аккуратно, штабелями сложены стройматериалы: сайдинг, доски, кирпич. Чудится что-то отвратительно-яркое и полезное: банк или супермаркет… Впрочем, какое мне дело до всего этого?
Останавливаюсь напротив музыкального корпуса. Всего их два. Этот, кирпичный, похожий на казарму, сляпанный когда-то самими студентами. И главный, салатовый, в три этажа, отсюда его не видно. Стою курю. Ноги коченеют под летними джинсами, тело подрагивает в лёгких конвульсиях — это от худобы. Долго гляжу в коридорную тьму сквозь окно музкорпуса, что-то должен вспомнить и предпринять… Ну да, точно: Колян-трубач. Сегодня ведь его дежурство. Идти мне некуда. Обратно я точно не пойду, кафе до девяти закрыты, надо что-то делать.
Стучу в окно. Оглядываюсь по сторонам. Меня не покидает мания преследования. Внутренне я готов увидеть силуэт хозяйки с лопатой, надвигающийся из молочных сумерек улицы.
Коридор осветился, нервно мигая лампами. Колян, в трусах и тапочках, лениво приближается к окну. Он бесстрашен, он никого и ничего не боится, кроме одного — что у него однажды не встанет. Увидев меня, Колян морщится и делает ленивый жест, чтобы я шёл к двери корпуса. Не решившись идти через главный вход, охраняемый вторым сторожем, лезу через коварный, с острыми пиками, забор.
— Никитос, какого хрена?! — приветствует меня Колян. Его бычий взгляд требует пояснений. Но теперь и во всём мире нет ничего сложнее, чем объяснить Коляну причину моего бегства. Я и сам-то не понимаю — зачем.
Беседуем через приоткрытую железную дверь.
— Такие дела, Колян, замерзаю. — Моё окаменевшее лицо являет подобие улыбки.
— Чё, хозяйка прогнала? — без сочувствия, но с некоторым любопытством спрашивает Колян.
— Не-е, — улыбаюсь, — ночевал тут у чувака одного. Хозяйка с утра пораньше на рынок ушла. А ключи дома оставил.
— С бабами надо ночевать, а не с чуваками, — широко лыбится трубач.
Смеётся он редко и страшно.
— Короче, Никит, — Колян морщит лоб, придумывая убедительную отмазку; улыбка вянет, — я тут не один. Подцепил давеча театралочку вашу. Ну эта, курносая… — Его тонкие губы плотоядно кривятся.
— Да не, я понимаю… Как дежурство-то, воры не лазят? — пытаюсь шутить.
Колян, поняв, что его не побеспокоят, делает «вольно» в тамбуре и тоже шутит:
— Тут, кроме моей «Ямахи», нефиг брать. А чё на складе, я скоро сам на цветмет отнесу.
Попрощались, обменялись себе на уме взглядами и разошлись. Теперь надо придумывать, куда пойти. А в голове пусто… и на улице — студёно и пусто. Светает. Направляюсь в центр города. Возможно, пока дойду, откроются кафе — в центре их много — и там можно будет погреться, выпить чаю. Есть ещё одна задумка, куда пойти, но пока это табу, туда мне пока нежелательно…
Во дворах встречаются дворники. Лиц не видно, только тёмные спины и неспешные маятники рук. В воздухе — скрежет лопат.
— Бог в помощь, — говорю одному.
Молчит. Скрежещет по льду: скр-рж-ж-жух, скр-рж-ж-жух… Я тоже так скрежетал. Мне говорили: «Бог в помощь». Я отвечал: «Спасибо», — и застенчиво улыбался. Мне нравилось работать дворником. Но потом я устал: сессия кипела, снег валил и валил, днём и ночью. Я возненавидел снег. И меня уволили. Год назад. Теперь я люблю снег, и мне приятно наблюдать за дворниками. Они — другие: приходят в тишину улиц, делают добро — и уходят.
После гнетущих панельных кварталов широкий главный проспект, как всегда неожиданно, вырос изумрудными фасадами в классическом стиле, с некоторой претензией на Невский, но скорее в гоголевской, чем в какой-либо иной, трактовке. Я невольно останавливаюсь, вытряхиваю сигарету из пачки, наблюдаю. Ещё горят фонари — мерцающей тропой уходят вниз к замёрзшей реке; ещё мерещатся в складках нездешней архитектуры тени едва ли трезвых демонов и поэтов, скрывшихся в потайные жилища от банальной зари.
Послонявшись по безлюдному центру, ничего путного не нашёл, кроме привокзального круглосуточного кафе. Над входом новогодними гирляндами мигает вывеска — «У Ашота». В снегу бездомная кошка выгрызает из целлофана кусочки шаурмы. Вхожу. Сажусь за грязный пластиковый столик в форме оранжевого круга — почти солнце. От входной двери несёт стужей и выхлопными газами: входят и выходят похмельные частники с лицами вчерашних зэков и подчёркнуто трезвые водители рейсовых автобусов, солидные пузатые мужики, зашедшие выпить кофе. Те и другие посылают взаимные враждебные токи — ухмылочки, взгляды, воздух меж ними наэлектризован. Вообще, я заметил, вокзал — зона повышенного напряжения мужских инстинктов.
Мокрой тряпкой возит по полу женщина в серой фуфайке и повязанном почти на глаза заношенном чёрном платке. Кажется, ей всё равно, что происходит вокруг, даже то, что она в данный момент делает, чавкая тряпкой. С ней не шутят мужчины, не сторонятся, вежливо извиняясь, случайные посетители. Её задевают, проходят по мытому, наступают на тряпку, опрокидывают ведро с водой — ей по-прежнему всё равно. Я жалею её. Потом вижу, как она переоблачается: скидывает фуфайку, разматывает платок, поправляет причёску, кладёт одежду куда-то под стойку, надевает фартучек. Она становится той, к кому я сейчас подойду, чтобы купить горячего чая, отсчитаю мелочь, не поднимая глаз. Нет, я слишком застенчив для этого. Как-нибудь перетерплю, согреюсь.
Погрев руки, одну в другой, достаю мобильник, звоню Смайлу. Прислушиваюсь, надеюсь на лучшее с той стороны. Услужливый женский голос сообщает: абонент временно недоступен… Вот лажа! А хорошо бы теперь к Смайлу, в его тёплую трёхкомнатную квартиру с кофеваркой и аквариумными рыбками. Квартира, конечно, не его, родительская. Смайл — один из немногих здешних моих приятелей; познакомились, кажется, на местном рок-концерте. Вообще-то Смайл — мажор и нытик (хотя сам он называет себя хипстером), я таких не очень люблю. Но как-то так получилось, что мы сладили, стали вместе пропинывать свободное время. У него были деньги, у меня — тяжёлая юность. Я научил его пить водку, приправляя беседу неформальскими байками о злых гопниках. Спел ему пару собственных песен с сибирским надрывом, отчего он ещё больше меня зауважал. Разумеется, водка, сигареты «Парламент», закуска — за его счёт. Я ему между делом вещал, что вообще-то закуска — не главное, что слушать надо «Гражданскую оборону» и «Аквариум», чтобы что-то понимать в жизни, а не всякую там «кислоту», что прикид — это гнилые понты, а главное — что ты такое есть как сущность. Он доверчиво кивал, храбрился, сопел в аккуратную бороду, опрокидывал содержимое стаканчика в рот, поблёскивая брекетами, после чего беспомощно щупал руками воздух. На его месте я бы давно послал меня к чёрту. Но — непостижима суть человеческих отношений. Может, теперь-то он меня и послал, молчанием дав понять, что всему есть предел и что он тоже имеет право на свою тепличную жизнь. Не всем же рвать на себе тельняшку, кто-то ведь должен иметь фирменные штаны и последней модели «яблоко» в кармане. Явиться ни свет ни заря в воскресенье — похарчевать, погреться, поцедить истины — каждый сможет. Неужто прозрел? Да нет, просто отключил телефон. С кем не бывает.
Глядя на желтоватое, болезненное лицо буфетчицы за стойкой, вспоминаю о хозяйке. Вероятно, теперь она уже проснулась. Сидя на кровати, закинула пару горьких таблеток в рот, запила тут же водой из стакана, нашарила тапки, прошла через тёмный зал на кухню, запахивая халат, чтобы я чего-нибудь не разглядел, включила свет, мельком взглянула на диван, остановилась. Вытягивает губы, чтобы оживить мысль; лицо выражает настороженность и удивление. Вот она думает: куда он мог деться? Обнаружив дырявое креслице, не занятое одеждой, направляет свой взгляд на вешалку — куртки нет. Наверное, что-то произносит вслух. Интересно, что именно: «И куда в такую рань подался?» или «В церковь, что ли? Да не должо́н». Потом открывает холодильник, видит нетронутую палку колбасы, должно быть, довольно улыбается в эту минуту. Не спеша режет толстыми кругляшками колбасу для рыжего кота, другую часть откладывает на завтрак, прикрыв чистой салфеткой. Шумно и удовлетворённо вздыхает, накидывает пальтецо и… идёт в сортир. Так-так… Дальше интереснее. Входную дверь открывает не сразу. Наваливается всем своим добром и ме-едленно сдвигает хренову кучу нападавшего за ночь снега. Надо заметить, что я и сам-то со своей худобой едва протиснулся наружу. Вот тут-то и кульминация…
Ход мыслей смазало появление новых посетителей за соседним столиком — двое мужчин с крупными бритыми черепами в коричневых дублёнках и девушка, похожая на студентку, в лёгком пальто. Буфетчица принесла им кофе и пельмени в одноразовых тарелках. Странно, но я только теперь слышу радио, которое, по всей видимости, играло и прежде. Из фонящих динамиков женский приторный голос тянет что-то о неземной любви, загорелом незнакомце и диком пляже. Мужчины тем временем потчуют девушку пельменями, соревнуясь в скабрезных комплиментах на плохом русском, что, впрочем, никак не отражается на её бледном лице с нелепо застывшей улыбкой. В какой-то момент девушка ловит мой взгляд, и я вижу её глаза — ещё детские, но со сквозящей отрешённостью от всего, как если бы она смотрела в голую январскую степь. Спутанные светлые волосы, небрежно стянутые резинкой, едва заметный шрамик над бровью, плохо прикрытый чёлкой, — сиротская бесприютность и степная пустота во взгляде рассказывали о ней больше, чем могли бы рассказать её девичьи дневники.
— Чё смотрэшь, э-э! — обернувшись, звучно рыкнул на меня один из её спутников. От его дублёнки пахнуло запахом свиной кожи; к горлу подступила тошнота.
Я опустил глаза, потянулся за мобильником. Буфетчица, оставив мытьё посуды, скучно смотрит сквозь нас куда-то в крайний угол помещения, где стоит её швабра. Однако чутьём она точно уловила, что продолжения не будет, и вернулась к работе.
Мужчина ещё долго остывал, грозно поворачивался в мою уязвимую сторону и что-то гортанно экал своему приятелю, прерывисто и дико смеясь. На девушку я больше не смотрел, уставился в телефон и без конца набирал Смайла.
Выйдя из кафе, я заметил, что уже рассвело. Бугристый свинцово-серый потолок навис над городом. Жгучий ветерок играет мусорной дрянью под ногами. За зданием вокзала трубят «дальние» поезда. От этих звуков сладко щемит сердце, как от музыки Баха. Наверно, имей я в кармане лишнюю пару штук, взял бы билет не задумываясь. Куда? Да неважно куда — в русскую даль. Но тогда бы я сидел в уютном вагоне, пил горячий чай с сахаром (в стакане бы усыпляюще позванивала ложечка) и глядел в окно.
Перед самым носом пролетает жёлтый трамвай. Вот чёрт! Осторожнее бы надо… С оглядкой перехожу дорогу. Мне почему-то всегда казалось, что попасть под трамвай страшнее, чем под любой другой вид транспорта. В том смысле, что если автобус или легковушка тупо сбивают несчастного, то трамвай непременно затягивает под своё паучье нутро — волочёт и медленно, жутко изничтожает.
Надо бы поесть. Холод и голод хорошо рифмуются, но скверно действуют на рассудок. Сворачиваю в университетский сквер, отороченный низкорослыми ржавыми елями. Самое время подсчитать деньги. Когда некуда пойти, когда тело сжимается единой судорогой, чтобы согреться, приятно думать, что в твоём кармане есть несколько мятых бумажек и горсть мелочи. Счистив снежную шапку рукавом, сажусь на ближайшую лавочку, перебираю бумажки — негусто; мелочь не трогаю, заглядываю в пачку — три сигареты и один пожухлый бычок с прошлого дня. Жить можно. Гляжу по сторонам. Не так уж далеко я забрёл: призрачные гудки со стороны вокзала всё ещё зовут меня…
Через дорогу — магазин «Книжный мир», выстроенный в духе современной архитектуры, из стекла и железа. Вывеску так и не сняли. Раньше я частенько тут бывал, пока книжный магазин не превратился в торговый центр со всякого рода отделами и общепитом. Брал интересную книжку, садился на мягкий диван у прозрачной стены и нередко зачитывался до закрытия. Милые консультантки в форменных синих юбочках, обычно из студенток, не очень-то меня жаловали. По долгу службы им приходилось говорить скучные вещи: что здесь не библиотека, что если выбрали, то нужно купить… К чему это я? Зачем этот словесный зуд в костяном шаре, прикрытом нелепой шапочкой? Почему мысль идёт на поводу у зрения, когда всем своим существом я нахожусь в привокзальном кафе: отхлёбываю чай, глажу, точно сухую траву, девичьи волосы, наказываю обидчика, слушаю мучительные гудки поездов, зовущие не куда-нибудь — домой, за сотни вёрст, кривыми заснеженными путями… Зачем я сижу здесь один, в центре города, среди незнакомых и чуждых мне людей? Мне холодно, одиноко. Пожалуй, я уже достаточно долго страдаю и мёрзну, чтобы выкушать шкалик дешёвой водки. Небо молчит, совесть по-прежнему безмолвствует. Хм… Вот она — цель! Теперь-то я в силах собраться в живой мускул, в силах хоть немного приглушить январскую пустоту идеей, стать мигающей точкой на экране вселенского навигатора.
Смотрю на ботинки, по щиколотку занесённые снегом.
Незаметный, спрятанный во дворах продуктовый магазинчик с облезлой дверью — артефакт советской эпохи. Его посетители — странные люди с ускользающей идентичностью и пенсионеры, живущие неподалёку в монументальных сталинках. Всегдашняя продавщица тёть Зина — крупная женщина с принципами и чёрным барашком на голове. Когда я прихожу за водкой, она, следуя параноидальному кодексу, первым делом спрашивает у меня паспорт, а уж потом — как дела, учёба и «эх, жизнь, жизнь». Продвигаясь по знакомому маршруту, я испытываю лёгкую аритмию, как перед театральным показом. И чем ближе к магазину, тем меньше мне хочется свернуть, пройти мимо, и приходится выдумывать что-то новое о несуществующем родственнике, ветеране чеченской войны, заглушающем водкой ноющую душевную боль. Я не раз себя спрашивал: ну на кой тебе эти фантазии, почему именно сюда, мало ли поблизости магазинов? И не находил ответа.
История с ветераном складывается на редкость удачно — вот уже виднеются угол дома с обледеневшей водосточной трубой, заснеженные фигуры пенсионеров с пакетами и клюками, — осталось лишь добавить в новый рассказ щепоть сантиментов, подытожить концовку безотрадностью моей миссии и невозможностью что-либо изменить. Да, как-то так…
Останавливаюсь. Вижу, что пенсионеры идут, печально похрустывая снежком, — от запустенья, от запертой красной двери, схваченной узкой металлической скобой и запечатанной навесным замком. Обломатушки, значит: прикрыли магазинчик. А жаль. Какую историю выдумал для тёть Зины!.. Что ж, придётся идти за водкой в другое место. Там хоть и хреново с человеческим фактором, без душевности, зато выбор богатый.
Иду и думаю, что не прочь бы теперь зайти в гости к своему вымышленному герою. Наверняка он живёт в одном из этих дворов, в какой-нибудь убогой малосемейке: лежит на диване с включённым телевизором, дремлет. Просыпаясь, смотрит вполглаза на экран, плюётся, матерится сквозь зубы, идёт на кухню покурить, ставит на газ чайник, подолгу глядит в окно. Раз в месяц к нему приходит почтальонша с пенсией, разведённая женщина за сорок с усталыми, некогда голубыми глазами. Ветеран, прихрамывая, плетётся к двери. Не глядя, точно рекламные листовки, берёт у неё деньги и вежливо приглашает на чай. Обычно почтальонша отказывает, кивая на тяжёлую рабочую сумку, но иногда остаётся. Тогда, усадив гостью за стол и налив чая, ветеран начинает рассказывать о своей книге, которую пишет вот уже десять лет, — нет, не о войне, о сибирской природе, о деревне, о детстве. Название книге он уже придумал — «Летние сны». Когда рассказывает, размашисто жестикулирует, пытаясь подобрать точные по смыслу слова, чтобы выразить суть книги. В эти минуты он счастлив. Женщина с тревогой наблюдает за непроизвольными махами его жилистых, покрытых шрамами рук, парящих над хрупким фарфором, но слушает внимательно, с интересом. Возможно, со временем они полюбят друг друга и родят хорошенького ребёнка, как знать…
…Молоко, сыр, овощи, парфюмерия, коньяк, угрюмая рожа консультанта, водка. Мне сюда. Беру классический набор: шкалик «Беленькой», пачку «Максима», кирпичик бородинского и горчицу. Становлюсь в очередь.
— Пакет считать?
— Угу.
— Посмотрите десять рублей.
— Нету, увы… Искренне сожалею. — Для убедительности имитирую поиск денег в кармане куртки.
Если б не матерный трепет обветренных губ девушки за кассой, впору думать, что таких собирают где-нибудь в Японии, на высокотехнологичном заводе, а затем экспортируют в особых ящиках для нужд мирового потребителя.
Даровое тепло, скопленное в супермаркете, довольно скоро съел беспризорный уличный холод. Жёлтый пакетик с приятной тяжестью путается в ногах. Окутанный морозной серостью город словно бы вымер. В такие дни люди предпочитают сидеть дома, погрузившись в компьютеры, телефоны, «плазмы», изредка выходя за покупками, изредка выбираясь в гости, в кино. Потому что за окном — никому не нужная пустота, вместо неба — свинцово-серый потолок, и он давит. Мало кто задумывается, что совсем рядом, в трёх — пяти километрах от точки тепла, пресловутого уюта, поют степные ветра, торчат кривые деревца, за которыми не спрятаться, не согреться. И окажись былью то кино, в котором исчезают города и человеческие блага и небеса сорят прахом над мёрзлой землёй, — худшее дело скакать голым под деревцами, взывать о помощи, размазывать сопли по лицу, сеять проклятья, когда такая тишина вокруг, когда сама красота стелет белые простыни для обманутого мыслящего зверька. Уснуть, самое верное — уснуть в покое и увидеть Бога…
А вот и место моих созерцаний — единственная неохраняемая стройка в этом районе. Выявить это помогла естественная человеческая потребность, когда однажды я искал место для пряток в одного, запасшись креплёным пивом. Место оказалось подходящим.
За бетонным забором сереет кирпичное спиралеобразное строение, напоминающее Вавилонскую башню. Если учесть, что, по слухам, строится финансовое учреждение для помощи физическим лицам, то метафора архитектора выглядит вполне убедительно.
Что меня немного смущает — это возможность застать в убежище бездомных людей. Не говорю «бомжей», потому что называть обездоленных людей с помощью аббревиатуры скверно. От этого душа гниёт. Правда, есть надежда, что в такой мороз туда вряд ли кто-нибудь сунется. Я не мизантроп, но раз я никому не нужен, даже мажору Смайлу, который до последнего времени зависел от меня больше, чем от своего айфона, то уж лучше остаться одному. Ведь сегодня у меня — хех! — необычный день, аж праздник какой-то.
Лезу в оконный проём «башни». Внутри будущего офиса валяются пивные бутылки, газеты с характерными пятнами, битый кирпич. Сооружаю сиденье из досок, стелю сверху картон. Вроде замуровался. Достаю из пакета хлеб, горчицу в пластиковой упаковке, шкалик. Кладу продукты на относительно чистый картон. Минуту просто сижу, без движений, смотрю в серый квадрат окна: снег идёт, снежок… Тихо так идёт, над тополями.
Делаю первый глоток — сахарный такой, жгучий. Не закусываю, жду, пока водка согреет живот (живот — значит «жизнь»), а от живота согреются руки, ноги, глаза, ногти, волосы на голове, а там и душа. И в этот чудесный момент слышу — музыка. Красивая такая музыка, старинная, и понимаю, что это Иван Севастьяныч, родной. Узнаю — концерт для двух скрипок с оркестром ре минор. И музыка эта словно бы из меня самого прорастает, из самого живота, и делается так хорошо на сердце, сладко. И тополя, словно ракеты какие, отрываются от земли и летят, летят… А рука, подлая, лезет в карман. Ну кто там ещё? А-а, мажорище, ну, здравствуй.
— Привет, Никита, звонил?
— Я-то? Звонил, ага, — говорю просто, без обиды; в голове ещё звучит музыка.
— Я сегодня на бизнес-тренинге весь день. Телефон в отключке. Мастер тут классный из Москвы приехал. Так что сегодня вряд ли куда…
— Понятно… Ты ж себя музыке хотел посвятить, гитару дорогущую купил. На кой тебе эти тренинги? Пошли бухать!
Нет, бухать мне с ним что-то перехотелось. А постебаться над деловым юношей — в самый раз. Я прикладываюсь к бутылке, улыбаюсь, гляжу на картину с зимним пейзажем, кем-то повешенную на стену.
— Ну-у… музыкой много не заработаешь, — по-деловому замямлил Смайл; видно, набрался-таки науки от мастера. — Надо реальные дела делать.
— Какие дела, Федя? Ты на истфаке учишься, высшее образование получаешь, в отличие от меня. Я, может, хочу, чтобы ты моих детей русской истории учил, прививал им любовь к родине…
— Какой ещё родине?
— А такой. Ты Соловьёва, Ключевского, Бердяева для чего читал? Чтобы экзамен сдать?
— Ясно. Ты пьян.
— Я трезвее, чем все твои друзья-веганы вместе взятые, я в башне сижу. Знаешь, о какой башне речь? Не знаешь. Если не одумаешься — это твоя судьба. Я, можно сказать, в твоём будущем офисе сижу, на досках. Но ты не бойся, тут ребята-гастарбайтеры подшаманят, выгребут, евроремонт сделают, пока ты свой универ кончишь. Бороду сбреешь, будешь сидеть в пиджаке и в галстуке. Секретарша с упругой жопой будет тебе кофе приносить на подносе. Будешь её трахать по большим праздникам, если повезёт. А тебе обязательно повезёт. Ты ведь Смайл — улыбон, так сказать, символ современной жизни. А холод… Знаешь, что такое холод?
— Послушай, Никита. Мне некогда выслушивать твой пьяный бред. Сейчас кофе-брейк, а потом ещё семинар до семи вечера. Так что извини. Пока.
Отключился. Вот урод… И что я на него напал? Ведь действительно — человек делом занят, и будущее у него вполне реалистичное прорисовывается, не то что у меня: этакий провинциальный сюр в трёх действиях с предсказуемым финалом. Нет, в актёры я точно не пойду. Уж лучше сторожем где-нибудь отсидеться за пять тысяч, рассказики пописывать, чаи гонять, подальше от людей, от их самоуверенных физиономий, от всей этой колготни. Я бы, может, и теперь всё бросил и затворился, если бы не обещание родителям доучиться, получить никому не нужные «корочки». Кто бы знал, как мучительно всякий раз идти на почту за родительскими деньгами и трогательным письмецом с приветами и рисунками младшей сестры. Да, смешно и грустно — бумажное письмецо в бумажном конверте. Как хочется провалиться в глубокую яму по пути к неизбежному, когда идёшь и вожделенно смакуешь уже мысленно приобретённое, выпитое и съеденное, понимая, что им там самим живётся несладко.
Опустошённый шкалик прозвенел по кирпичным осколкам и замер. Я отломил кусочек от бородинского хлеба, макнул его в горчицу и стал медленно жевать, думая о том, что делать дальше. Полумысли, как слепые мышата, сталкиваются в потёмках сознания, не рождая идеи. Похоже, придётся нарушить табу и воспользоваться запасным вариантом. Но для начала нужно выбраться отсюда. Как-то уж слишком хорошо стало: тело размякло, глаза смыкаются против воли, и в темноте мгновенно проваливаешься в манящее забытьё. Нет-нет, надо сгребаться — и вон из этой дыры. Только бы хватило сил выползти из окна…
Хватило. Иду достаточно твёрдо, но не настолько, чтобы казаться трезвым порядочным гражданином. Я кажусь себе то вольной птицей, парящей над заснеженным городом, то зимним червячком, прячущимся в сугробе от чёрных сапог. Электрик убавил свет. Впору сказать — смеркалось… и ускорить шаг, чтобы поскорей добраться до цели и тем самым уклониться от пугающих приступов, вытекающих из
Старушка божий одуванчик, зачем ты идёшь в мою сторону, почему не сидишь дома у телевизора, не вяжешь носочки?..
— Простите, можно задать вам вопрос? Только один. Вы верите в любовь?
— Ой-ой! — Старушка поскальзывается, шлёпается об лёд. Я помогаю ей встать, отряхиваю от снега, ласково убеждаю не бояться.
— Я уж и не помню, сыночек, с чем её едят.
Извиняюсь, извиняюсь ещё раз, почти плачу. Уронил бабушку словом, говнюк.
Две молоденькие девушки гуляют под фонарями, звонко хохочут, не подозревают. Притягиваюсь пьянящим блеском их красивых глупеньких глаз.
— Девушки, вы верите в любовь?
Смеются, говорят — верим, снова смеются.
— Поцелуйте же меня… несчастного!
Смеются, говорят — нет, не поцелуем, уходят.
Вот идут два пацана, одинаковых с лица, молчат, мрачно курят, надвигаются.
— Ребят, извините, вы в любовь верите?
— Пошёл ты…
Всё правильно, иду, близится исцеление. Тут дойти-то — всего ничего.
Из-за угла выплывает тёмное пятно — чернорясый батюшка в полушубке, с кротким взором; идёт тихой поступью, точно по воде.
— Батюшка, вы это… в любовь верите?
— А как же, — охотно отвечает поп сквозь заиндевелую бороду. — Бог есть любовь, молодой человек.
— Значит, и меня, грешного, вы тоже любите?
— Христос всех завещал любить, даже врагов.
— Тогда обнимите меня покрепче, мне холодно.
Я подхожу к нему. Батюшка брезгливо отталкивает меня ладонями, облачёнными в кожаные перчатки. Падаю в сугроб. Священник проворно уходит, оглядываясь и бормоча нечто непозволительное его сану.
Поднимаюсь, чувствую боль в спине: видимо, упал на кусок льда или что там обычно закапывают в снег. Дурацкий вопрос, дурацкий случай избавления от припадка через мягкие ладони священника. Лучше бы оставил синяк — по крайней мере, это стало бы веской причиной моего появления у… «У» — двадцать первая буква алфавита. Убийца, ушлёпок, упырь, унавозить, уберечь, усовестить, удод, ускорение, увалень… Так, увалень, без четка заявляться не стоит. Чем будешь оправдываться перед неизбежным, чем будешь заполнять неловкую тишину?
Заныриваю в ближайший магазин. Беру «Беленькую» на последние деньги и шоколадку «Альпен Гольд».
Дом с аркой. Третий подъезд. Помню, стало быть. Постоять, что ли, покурить по традиции. Курю, кручу головой. Описывать совершенно нечего. Разве что деревья. Но деревья — они и в Африке деревья, что их описывать.
Приближается неизвестный, открывает пикающую дверь. Захожу следом в подъезд. Обычный такой подъезд со ступеньками, почтовыми ящиками, на подоконниках цветочки. Поднимаюсь на третий этаж. Помню. Добротная металлическая дверь. Звоночек рядом. Надо ли звонить в звоночек? Надо. Куда теперь мне… Звоню в звоночек. Жду.
Открывает. Или мне кажется… Нет, открывает. Смотрит и видит. Меня. Надо же…
— Привет, — растерянно говорит Марго, бегло осматривает.
— Привет. Это тебе, — протягиваю шоколад, глупо улыбаюсь.
Надо ли сказать, что она изменилась. Шёлковый халатик на стройном ухоженном теле, короткая стрижка с мелированием, тату в виде иероглифа на шее. Мало что осталось от прежней черноволосой дикарки в джинсе и фенечках. В квартире пахнет восточными благовониями, усыпляюще играет музыка в стиле «транс».
— Не стой столбом, проходи. — Провожает в просторную кухню под хай-тек, кивает, куда можно приземлиться.
Она, она — только она так может говорить.
Молчу. Робко озираюсь, чувствую себя идиотом.
— Сколько не виделись — год, два… не помню, — лениво цедит она.
Раньше так не говорила. Зачем теперь говорит?..
— Год и три месяца. У тебя выпить можно?
Стеснительно вынимаю из пакета четок. Предлагаю:
— Выпьешь?
С отвращением смотрит на водку, отмахивается. Молча достаёт миниатюрную рюмку из кухонного шкафа, вытирает салфеткой. У меня двоится в глазах. Образ стройной блондинки перехлёстывает смешливая ведьмочка, певшая когда-то Янку Дягилеву под расстроенную гитару: «А мы пойдём с тобою погуляем по трамвайным рельсам…» Сходили, погуляли. Года два назад она перебралась в этот город, поступила в универ на дизайнера. Теперь ни с кем почти не общается из старых знакомых.
В ванной шумит вода. Зачем она включила воду? Собралась мыться или забыла выключить? Снова думаю не о том.
— Марго, у тебя там вода…
— Знаю. Как ты?
— Я нормально. Учусь на актёра. Расту, так сказать, духовно.
— Вижу, как растёшь. Ветчину будешь?
— Не стоит. Хотя…
Ухаживает за мной. Красивая такая, стройная. Когда она, склонившись над столом, резала ветчину, халатик растворился и обнажил две её беленькие груди. Я их не знаю. Знаю только уши, шею, потрескавшиеся от ветра губы, пропахшие дымом волосы, руки. На чердаке её дома, где мы целовались, были голуби, сумерки и узкое оконце, выходившее на главную городскую площадь.
— Помнишь, мы с тобой…
— Только без ностальгии. Ладно? — оборвала Марго, продолжая орудовать ножом. — Онанировать на прошлое — вредно для здоровья. Поэтому я с нашими и не общаюсь. Кого ни встреть: помнишь то, помнишь это. А в будущее страшно заглянуть? Тогда ведь делать что-то придётся, шевелиться, а не на звёзды пялиться.
— И чем тебе звёзды не угодили… Хорошо, не буду. Воду выключи, платить же…
— Забей.
Я выпил раз, потом второй, третий… Марго сидела, скрестив ноги, на мягком диванчике у окна и копалась в планшете. Музыка действовала на нервы, подташнивало от благовоний, но я молчал, соблюдая обычай гостеприимства. Пованивали мои дырявые носки, спрятавшиеся глубоко под стулом. Происходившее казалось дурным сном, от которого невозможно отмахнуться. Я думал: зачем я здесь, не пора ли уже сваливать? Смущённо поглядывал на красавицу Марго. Она меня не замечала.
Что-то щёлкнуло в ванной, шум воды умолк, растворилась дверь. Из ванной вышел благоухающий полубог лет двадцати пяти, прикрывая срам большим махровым полотенцем. Он кротко взглянул на меня и тихо удалился в соседнюю комнату. Марго не изменилась в лице, даже не шевельнулась.
— Значит, так теперь любят… — грустно промямлил я.
— Ты о чём? — не отрываясь от планшета, спросила Марго.
— О звёздах…
Марго едко улыбнулась и, отложив в сторону планшет, спросила:
— Ты вопросы пришёл задавать?
— Нет. В гости. Я что-то плохо стал соображать в последнее время.
— В смысле?
Я выпил ещё рюмочку, занюхал, вправил вывихнутый взгляд и твёрдо посмотрел на Марго.
— Вот ты говоришь, что не надо ворошить прошлое, — начал я, — что это от слабости. Ну а зачем тогда всё это с нами происходило? Кто это выдумал?
— Что — это?
— Ну, юность, что ли… Не знаю. Ведь тогда я был по-настоящему счастлив. Скажешь, это было что-то вроде переходного возраста, юношеского бреда? Может, и так. Но этот бред был чудесен. А теперь ничего не понятно. Все чего-то суетятся, вязнут в кредитах, у всех жутко не хватает времени, денег… Я не хочу так жить.
— Ну-у, затянул балладу. Тебе самому не стрёмно? — Марго вынула тонкую сигарету из розовой пачки, чиркнула зажигалкой.
— Не стрёмно. Можно? — кивнул на пачку «Максима».
— Кури… спрашиваешь.
Я запалил сигарету и случайно увидел наши смутные отражения в оконном стекле, за которым стояла холодная мгла. Он и она — размытые временем, безлицые, чужие.
— Марго, жизнь бесконечно разнообразна. Только с возрастом люди предпочитают многомерности живой жизни плоскость картона. И очень этим довольны. Созерцание уступает место счёту, беспечность — выгоде и порядку. Я не говорю, что все должны лежать на травке и глядеть в облака… — стряхиваю пепел в пустую рюмку. — Хотя в этом нет ничего дурного. Но когда я слышу от сверстников разговоры о выгодной пенсионной сделке с банком, меня реально тошнит. Я ищу урну. Они правильные ребята, они ещё мало думают о профессии — не говорю «деле жизни», но уже помышляют о грёбаной пенсии. Интересно, а место на кладбище себе кто-нибудь заказывает в двадцать лет? Так сказать, впрок. Не удивлюсь, если такие найдутся…
Марго пускает нитевидные кольца в потолок, округляя клубничные губки, потом, чуть зажмурившись, говорит:
— Красиво излагаешь. Наверное, думаешь много. А думать не надо, надо жить. Вот ты что собираешься делать после своего колледжа? Только не говори, что в актёры пойдёшь. Из тебя актёр — как из меня домохозяйка.
— В актёры я и не собираюсь. Так, занесла нелёгкая… Да мало ли интересных занятий. Может, писателем стану.
— И много ты написал, писатель? — улыбчиво жмурится Марго.
— Пока ничего. Для начала нужно пощупать воздух, понаблюдать.
— И что, есть открытия?
— Ну… есть кое-что. На рассказик наберётся.
— Как напишешь, скинешь на почту? — не то серьёзно, не то в шутку спросила Марго.
— А как же, тебе — первой, — так же двусмысленно ответил я.
На кухне образовался полубог с глянцевой полуулыбкой, уже одетый и причёсанный на хипстерский манер. Он мягко, по-кошачьи приблизился к Марго, чмокнул её в щёку, шепнул на ухо:
— Всё было супер, солнце.
Солнце что-то мурлыкнуло в ответ, засияло и отправилось провожать гостя.
Теперь надо уходить. Шкалик пуст. В душе тоже пусто и сумрачно, как за окном. Уж слишком всё походит на дешёвый спектакль с плохими актёрами.
Когда я выходил из кухни, мы едва не столкнулись с ней лбами в потёмках коридора. Мне показалось, будто на мгновение она стала прежней Марго, вскрикнув:
— Ёлы-палы, Га-Ноцри! Чуть не шваркнулись! — и засмеялась — легко, звонко, как прежде.
Га-Ноцри — так она меня называла в чердачные времена. Видно, растерялась, не успела сообразить, что теперь мы другие, и смущённая память, точно пыжом, выстрелила ветхим запылённым именем.
— Марго, спасибо тебе. Пойду я…
— Ещё придёшь? — странно спросила она, когда мы стояли на пороге.
— Не знаю… Как получится… Возможно… — сбивчиво отвечал я, шагая вниз по ступеням.
Оказавшись на первом этаже, я услышал последнее:
— Рассказ не забудь скинуть, писатель!
Я не ответил. Где-то наверху лязгнул дверной засов, а дерзкое эхо её слов поглотили стены.
Обратно идти было легко. Колкий морозец вытравил хмельную муть из души. Вечерние сумерки были иные — суетливые и гулкие. В них словно бы кто-то торопился совершить несовершённое, доделать то, что замыслил с утра, но не доделал, промотался зря. Стоит ли терзаться из-за этого, ведь завтра наступит точно такой же день. И так дальше…
Я подошёл к калитке — в кухонном окне горел свет, на снегу темнели глубокие хозяйкины следы, дорожки были не чищены. Я потопал ботинками о порог, чтобы отбить снег, зашёл в тёмные сенцы, затем — в тёплую освещённую кухню. Страха быть изгнанным за пьянство и безответственность — не было. Я задумал начать новую жизнь без страха и прошлого. Будь что будет.
Из зала вышла хозяйка. Кухня мгновенно заполнилась неприятным запахом валерианы. Лицо её было заплаканным и от этого казалось добрым.
— Рыжик помер, — всхлипнула хозяйка и, обмякнув, присела на диван.
Я мельком осмотрел комнату, ожидая увидеть на полу мёртвого кота. Но увидел лишь его оранжевый коврик у печи и пустую вылизанную миску. Я печально вздохнул, как нас учил мастер, и повесил куртку на крючок.
— Похоронила на огороде. Весь день землю колупала, — тяжело вздыхала хозяйка.
— Жалко, тёть Маш. Хороший был кот, — искренне сказал я. — Наверно, пойду, снежок почищу…
— Поешь сперва. Я там щи в холодильнике оставила. После почистишь.
Ближе к ночи мы сидели с ней в зале у телевизора и пили чай. Она рассказывала мне о своей жизни, о пропавшем без вести муже, хорошем столяре в прошлом, которого так и не нашли. О том, что бездетна, потому что в юности её сглазила цыганка, что когда-то работала библиотекарем в школе, а в детстве играла на флейте. Я внимательно слушал её рассказ, пил чай и взрослел…
К матери в родной город Виктор приезжал из сыновнего долга — неохотно и редко. Воспоминания детства выцвели в его памяти отцовой рубахой, пестревшей когда-то на семейных застольях, свадьбах и похоронах. Вылиняв, она разошлась на тряпки, а тряпки истлели в пыль. Об отце Виктор старался не вспоминать, чтобы однажды не узнать в нём себя. Отец, бывало, приходил к нему во сне — хмельной, добрый, с подарками. Садился за кухонный стол, закуривал, улыбался и заискивающим шепотком спрашивал: «Ну что, хомяк, колись, куда мать деньги спрятала?» Витя встречал отца с радостью, доверчиво беседовал с ним, рассказывал об успехах в школе… А проснувшись, из всего помнил лишь пёструю, прожжённую сигаретным пеплом рубаху да стыдливую улыбочку на скуластом лице.
Другой — большой город, в котором Виктор отучился на юриста, нашёл работу, купил двухкомнатную квартиру в новостройке, пусть и в кредит, завёл нужные знакомства, так и не стал родным. Но, имея надёжный социальный статус, там он чувствовал себя в безопасности. Вставать каждое утро по будильнику, принимать душ, бриться, ехать на личном автомобиле в офис, работать с клиентами, обедать в кафе, возвращаться в квартиру, готовить вкусную еду, смотреть фильмы, спать с проверенной девушкой — всё это стало необходимостью. Лишь в мерной череде событий — смене дня и ночи, работы и отдыха, водки и чая — Виктор находил для себя душевный покой. Кем-то и когда-то запущенная карусель жизни, в которой он оказался пассажиром, не вызывала вопросов. Жизнь не казалась ему подарком, но данностью, от которой можно получить немало удовольствий, если найти верный способ существования. Способ был простой — плыть по течению. Выпадение же из привычного графика, подобно остановке поезда в горном тоннеле, приводило его в паническое состояние. И когда чуждая среда, как теперь, порождала в сознании мысленных пчёл, больно жаливших вопросами — кто ты? зачем ты живешь? — Виктор напивался в ближайшем кабаке, находил причину для отъезда, сухо прощался с матерью и возвращался.
Почему-то ненужные вопросы возникали именно здесь, в городе детства. Лишь только он касался подошвой вокзальной платформы, начиналась душевная аномалия, нарастала тревога. Сам ли город своим медленным умиранием, своими пыльными тополиными улочками внушал ему вечную грусть, или причина коренилась в прошлом, он не знал.
В юности будущий юрист не искал комфорта. Он с дерзостью испытывал жизнь, терпеливо принимая от неё первые удары: уход отца из семьи, предательство сверстников, изгойство. Виктор удивлялся всё более обнажающейся бездне мира — то пугающе отталкивающей, то завораживающей своей глубиной. Достаточно было выйти в апрельскую ночь, вдохнуть запах талого льда, объять взглядом черноту крыш и звёздную сыпь в небе, чтобы почувствовать себя счастливым. Он сочинял стихи, играл с друзьями панк-рок, исповедовался дневнику, стараясь не упустить и малой части того волшебства, из которого складывались его дни. Впрочем, волшебство длилось недолго. Тогда же, в юности, Виктор написал стихотворение, которое вряд ли помнил теперь, оно заканчивалось так:
Эти стихи пользовались успехом в кругу его друзей — таких же дерзких, длинноволосых, ищущих. Они распахивали окна в коммуналке, курили в осеннюю мглу, где город ещё мерцал для них тайной, а будущее складывалось из того, найдутся ли завтра деньги на выпивку и удастся ли сберечь кости и волосы по дороге домой.
Теперь ему смешно было думать об этом, ведь жизнь оказалась куда как проще и в силу своей простоты страшнее. Нужно лишь найти уютную конуру, заполнить её полезными вещами, научиться зарабатывать деньги, не высовываться из толпы, не обращать внимания на то, что тебе неприятно, и жизнь пойдёт как по маслу. Важно ещё — не встречать старых друзей, чтобы не нарушить зону комфорта. Такие встречи происходили, как правило, случайно и только на малой родине. Бывшие приятели сталкивались где-нибудь в кафе или на улице, завязывался натянутый разговор, из которого следовало, что Виктор предал идеалы молодости, забыл старых друзей, стал офисной тлёй и прочее. Сам же приятель свято чтил прошлое, сохраняя его приметы и внешне — дырявые джинсы, кеды, редеющие, но всё ещё длинные волосы; и внутренне — вымучивая по ночам тревожные мелодии и плохие стихи. То, что он жил с родителями на их же пенсию, не имел ни постоянной работы, ни семьи, приятеля мало волновало. И совсем не интересовало — будущее. Простившись и отплевавшись после недолгой беседы, каждый из друзей видел в другом полного неудачника, имея при этом немало аргументов в свою пользу.
Виктор гнал от себя воспоминания, но это было непросто сделать, находясь в комнате, где каждая вещь воспринималась сквозь призму прошлого: грустные обои в цветочек, школьный стол (за которым втайне от матери рождались первые стихи), плешивый кактус на подоконнике, окно с видом на гаражи… Невыветриваемый запах детства. Виктору хотелось спрятаться от навязчивых мыслей, от июльской духоты, от крадущегося шороха материнских тапочек по коридору… Но куда?
Он захлопнул ноутбук, сгрёб со стола ключи, зажигалку, бумажник и незаметно вышел из дома.
Пустынные улицы мерцали золотистой пылью, скрипевшей на зубах; асфальт трескался от жары. Город казался чужим. Виктор добрёл до ближайшей остановки, сел в троллейбус и, рассчитавшись с кондуктором, стал тупо смотреть в окно. Троллейбус успокаивал его медленным ходом и приятным, усыпляющим гудением ночного жука. Хилый ветерок тщетно гонял духоту по салону, надувал с улицы тополиное семя, мнимой метелью разлетавшееся в движущемся пространстве. Пребывая в тоскливой дрёме, закрыв глаза, Виктор угадывал по зримому чёрно-белому негативу памяти остановки, суровые сталинки, граффити на стенах, заглохшие парки и потом, щурясь от солнца, удивлялся тому, что с детства знакомые места нисколько не изменились, точно застыли во времени. Лишь немногое из облика города говорило о настоящем — пестревшая в серости реклама, супермаркеты, глянцевые иномарки. И будь у него возможность исчезнуть в эту же самую минуту, оказаться за сотни километров отсюда, в другом городе, — он бы не задумываясь исчез.
Город млел в удушливой пустоте. Затемнив окна, люди прятались от жары в сумерки тесных квартир, пропахших кухонной гарью. Старухи, обмахиваясь газетами, выходили на балконы, чтобы, посмотрев в белёсое небо того же цвета зрачками, подумать вслух, будет ли дождь… Но небо, похожее на пыльную скатерть, было безоблачно, сухо. Старухи звали детей, игравших во дворе, спрятаться с ними от солнца, заманивали едой, грозили дряблыми кулаками, но дети были глухи в своей беспечности. Их гибкие тела, словно растения, тянулись к свету, а чуткие души поглощали смутную полноту мира. Виктор подумал, что, вероятно, кто-то одинокий и мудрый от вечной скуки решил позабавить себя веществом природы и создал человека…
Дважды объехав город, не меняя позы, то закрывая, то открывая глаза, привлекая тем самым внимание кондуктора, Виктор сошёл в центре, на главной площади, тем более что его начало подташнивать от предсказуемого пейзажа и медленной езды.
Ноги сами несли его по тенистому тротуару из привычки ходить. Цели не было. Взгляд лениво блуждал по безлюдной площади, окружённой зданиями сталинской архитектуры с арками и выкрошенной мозаикой на стенах, изображавшей не то серп, не то молот. Подростки, сидя на скамье возле фонтана, от скуки и избытка сил кричали необдуманные слова в воздух и высмеивали всё, что попадалось им на глаза. Когда Виктор в деловом летнем костюме проходил мимо них, обтирая лицо и шею белым платком, кто-то из подростков бросил ему вслед: «Тело идёт!» После чего раздался взрыв свежего хохота, как если бы фонтан вдруг очухался и выстрелил холодными брызгами в оцепеневшую высь. Но, в сущности, подростки были правы, и, быть может, Виктор не стал бы с ними спорить — то, что когда-то было живым человеком, стало телом, и оно действительно шло.
Застыв на перекрёстке, отрешённо наблюдая за миганием светофора, Виктор вдруг увидел, что ему кто-то машет с той стороны улицы, и, разглядев махавшего, понял, что оказался в ловушке. Сделать вид, что не заметил, и скрыться в ближайшие дворы было бы проще всего. Но как нарочно перед ним остановился вежливый старичок на «Москвиче» и ждал, пропуская пешехода. Виктор переменился в лице, натянул улыбку, кивнул старичку, выпрямил спину и пошёл навстречу старому другу.
Они сидели в ресторане «Мечта» неподалёку от главной площади и молча, подыскивая слова, ожидали заказ: два бокала «Балтики-семёрки».
Артём по прозвищу Хайр был человек застенчивый, тихий, не склонный к ностальгическим бредням на тему, как хорошо было тогда и как хреново теперь. Он был рад встретить друга юности, пожать ему руку, чтобы кожей ощутить подлинность не его существования, но своего. Чтобы осознать: «То, что было когда-то мной, я вновь вижу в серых зрачках друга, в шраме на мочке левого уха от сорванной серьги, в его неизменной привычке свинговать пальцами по столу…» Когда жизнь шла под знаменем рок-н-ролла и Артём, попав в западню, вынужден был отвечать на философский вопрос: «Кто ты по жизни?», он спокойно говорил — созерцатель, чем приводил в ступор даже матёрых уличных софистов. Может, поэтому били его значительно реже других, несмотря на дерзкий прикид. А если и били, то как-то отстранённо, мечтательно, без азарта и давали на дорожку закурить.
— Музыка тут говённая, — заметил Виктор, глядя в сторону зеркального бара, где одинокая блондинка, сидя за стойкой, скучающе цедила коктейль.
— Не «ГрОб».
— Да уж, не «ГрОб», — согласился Виктор. И, попав на одну волну, друзья вдруг весело рассмеялись.
Принесли холодное пиво. Виктор попросил официанта сделать музыку тише и, когда тот удалился, шутливо сказал Артёму:
— Забавно, забавно… Хайр — и вдруг лысый.
— Лето, я теперь каждый месяц голову брею, — Артём невольно провёл ладонью по голому черепу, где прежде красовался густой рыжий хвост, и добавил: — А ты, гляжу, располнел… и в очках.
— Есть такое… — застенчиво улыбнулся Виктор. — Слушай, ты как насчёт водки? Возьмём?
— Можно. Только у меня это… финансы…
— Забей. Не вопрос.
Виктор поискал взглядом официанта — на этот раз подошла улыбчивая девушка в цветных тату — и, прихотливо водя указательным пальцем по меню, сделал заказ. Он был привычен к ресторанной жизни, где днём проходили деловые встречи с клиентами, а по вечерам — знакомства со скучающими женщинами. Артём же чувствовал себя неуютно в людных местах, особенно если приходилось играть какую-либо социальную роль. Теперешняя мизансцена обязывала играть роль друга-нищеброда, испытывающего неловкость и в то же время радость от встречи с успешным, хорошо одетым приятелем. Понимая это, Артём внутренне удивлялся предсказуемости жизненных сцен, стараясь быть как можно естественнее в общении с другом. Но в «старании быть» — он видел — неуклонно, против воли проступала игра.
— Чем вообще занимаешься? — поинтересовался Виктор, ещё при встрече заметивший разбитые туфли и застиранную футболку Хайра.
— Я кукольник, — привычно защищаясь улыбкой, ответил Артём.
— Это как?
— Ну, кукол делаю для театра. Иногда кукловодов замещаю, если роли несложные. Веточек там разных, зверушек.
— Серьёзно?! — удивился Виктор. — Это тот кукольный театр под виадуком, в виде терема?
— Он самый.
Виктор умело разлил водку из пузатого графина. Друзья звякнули рюмками и выпили за встречу.
— Забавно, забавно… — разомлев от спиртного, душевно говорил Виктор. — Я ведь был в этом театре в детстве, с мамой ходил. Крошечный зал с деревянными креслами, чёрная ширма. Картонные избушки с запахом дешёвой краски… Я ещё понять не мог, откуда гром берётся и вспышка, когда Яга в царевну превращается. Думал, по-настоящему всё…
— Так и есть, — морщась и занюхивая хлебом, кивнул Артём.
Наступила минута того русского благодушия, когда неудержимо хочется спасти мир от зла или задушить друга в объятьях. И если бы не преграда в виде широкого стола, разделявшая чужих, в сущности, людей, сведённых случайностью, то Виктор бы так и сделал — обнял друга.
— На самом деле всё просто: вспышка магния и удар палкой по стальному листу, — раскрыл тайну кукольник.
— Это ты зря, — огорчился юрист. — Вменяю тебе психическую травму детства, нанесённую в зрелом возрасте.
Посмеиваясь, они выпили ещё по одной.
— Знаешь, а я чуть было следаком не стал, — начал Виктор, жуя. — То есть стал на какое-то время. Мне даже корочки выдали. Полазил с месяц по городским трущобам, насмотрелся достоевщины всякой: дети убивают родителей, родители — детей. То квартиру не поделили, то кредиты не погасили, а чаще всего — по пьяни. И уволился. Так спокойнее. Работаю тихо-мирно в адвокатской конторе, на жизнь хватает…
— Не коллектором?
— В смысле? А-а… Нет, это другое ведомство. Долги, что ли, какие есть?
— Алименты.
Виктор не сразу нашёлся, что на это ответить. Он считал, что Артём, как и многие из его прежних друзей, живёт с родителями, работает где придётся, без прицела на карьерный рост. Теперь вот выяснилось, что Хайр — кукольник. Нет, творчество, конечно, дело хорошее. Он и сам когда-то пописывал стишки и рисовал чёрной краской на стенах. Но разве этим проживёшь? Тем более если семья. Приходилось по-новому смотреть на человека, как бы друга, успевшего жениться и развестись, который в его памяти всё ещё тряс огненным хайром со сцены и посылал недовольных «доро́гой на».
— Когда успел? — растерянно спросил Виктор.
— Долгая история…
— Удивляешь, дружище. Давно в разводе?
— Второй год… Да обычные дела, ничего удивительного. Давай хряпнем, — странно оживился Артём.
Закусив ломтиком колбасы, Виктор снова посмотрел в сторону бара, но блондинки за стойкой уже не было. Бармен услужливо разливал коньяк; два солидных мужика в патриотичных футболках, вертясь в креслах, громко обсуждали футбольный матч. «Значит, не дождалась, — подумал Виктор. — Возьмёт дешёвого вина, придёт в пустую квартиру, снимет с себя одежду и станет мечтать…»
— Ты когда уехал, я ведь тоже решил из города свалить, — торопливо, изредка взглядывая на приятеля, заговорил Артём. — Тусовка к тому времени разбрелась. Кто женился, кто спился, большинство разъехалось по стране. В принципе, понятно: ловить в этом городе нечего, кроме мух.
Виктор понимающе улыбнулся.
— Знакомые позвали меня в Питер. Ну, я и поехал. Романтика, чё. Силы ещё были, амбиции. Думал, художником крутым стану, выставляться буду. Короче, послонялся я год по впискам — без работы, без денег. Набродился по ночным клубам, по музеям, по старинным питерским улочкам — надоело. Чувствую: чужой я здесь. Вернулся обратно. Появился некий ритм жизни. Смысла не было, но ритм появился: поспал, поел, вышел на балкон покурить, с балкона — в комнату. Так и жил. Родители стали намекать: поступай учиться, сынок, хватит маяться, без образования ты никто. А куда поступать? В шарагу идти не хотелось, а для вуза — время ушло, да и желания особого не было учиться. Пошёл рабочим на стройку. На Черёмушках, на месте старого котлована, церковь строили — туда и пошёл. А там прораб — бывший сиделец, рабочие — те тоже ребята на понтах. Короче, общего языка с ними я не нашёл. Они ведь ранимые очень. Если молчишь, не поддакиваешь им, не бухаешь, значит, не уважаешь. Пришлось уйти. Мать, конечно, в слёзы. Отец ходит строгий, пузо почёсывает, не разговаривает. Я из комнаты почти и не выходил. На полке книги стояли, ещё со школы, стал читать. Прочитал «Превращение» Кафки, подумал: как точно написано, прямо про меня. Мне даже напрягаться не надо было, чтобы чувствовать себя насекомым. А тут вдруг Серёга-Дзэн позвонил. Ты его должен помнить, он тебе ещё гриф на басухе отломал?..
— Помню. Больной на голову, — ухмыльнулся Виктор.
— Ну вот, он тогда в театре кукол электриком работал. Остепенился, комнату с какой-то девушкой снимал. Говорит, ты же вроде рисуешь неплохо и браслеты из кожи мастеришь, нам кукольник нужен. Я сперва отказывался, привык дома сидеть. А потом думаю: всё равно работать где-то надо, а тут хоть человек знакомый. Пошёл устраиваться. Мать обрадовалась, отец заначку достал — наливает. Вроде бы наладилось всё. Зимой дело было. Встанешь утром, чаю выпьешь, покуришь в форточку с выражением значительности на лице — и на работу. Выходишь в сумерки, тихо, в соседнем доме окна желтеют, снег под ногами хрустит. Редко когда на троллейбус садился, пешком шёл через весь город… В театре сначала лица куклам обновлял как подмастерье. Втянулся, интересно стало. Полазил по сайтам, почитал нужную информацию, начал сам кукол делать. Вроде берёшь тряпку, пуговицы ненужные, волосы; клеишь, наносишь краску на папье-маше, а из всего этого хлама рождается почти человек. Я всегда даю своим куклам имена, помечаю тонкой кистью на теле — ещё до спектакля. Спектакль — как таинство рождения. Ох, Витя, не передать, что чувствуешь, когда твоя кукла оживает… Обретает дар речи, характер; плачет, смеётся, проходит испытания, нередко гибнет. Даже немного ревнуешь, видя, как твоё детище кривляется на чьей-то потной руке. А ведь странно, да?..
Виктор, подперев голову кулаком, внимательно слушал пьяную исповедь по природе молчаливого и застенчивого друга. Со стороны это выглядело так, будто врач-психиатр терпеливо выслушивает бред пациента, убеждённого в своём здоровье.
— А потом её встретил, Катю. Она после новогоднего спектакля с сыном ко мне подошла, попросила кукол ему показать. Пацан лет шести — белобрысый, застенчивый, за мамкой прячется. Сама она уже не юная была, с такой, знаешь, увядающей красотой. Лицо без косметики, смоляная коса с проседью, серое платье: не то ведьма, не то монахиня. Она мне сразу тогда понравилась, напомнила гоголевскую панночку в возрасте, хе-хе… Ну, показал пацану кукол, объяснил, как ими управлять, какие у них роли. Наверно, детям не стоит показывать изнаночную сторону сказки, да ведь она сама попросила… Как-то мы тогда хорошо, душевно пообщались, будто старые знакомые. Я даже подумал, что неплохо, пожалуй, иметь собственную семью, заботиться о ком-то, растить цветочки на подоконнике. М-да… Обменялись мы с Катей телефонами, знаешь, без напряга, само как-то вышло. Такое со мной редко бывает, чтобы запросто познакомиться с посторонним человеком, особенно с женщиной. Короче, стали мы с Катей встречаться. Сперва встречались на нейтральной территории — много гуляли по городу, заходили погреться в недорогие кафе. Потом она стала приглашать к себе — «на чай», ну, понимаешь… С Сашей, сыном её, подружились. Учил его кукол из тряпок шить, деревья гуашью рисовать. Он ко мне привязался. Бывало, в воскресенье утром придёшь к ним и не заметишь, как время прошло, смотришь — темно за окном. Как-то я тоже её в гости пригласил, хотел с родителями познакомить. Катя долго не соглашалась, отнекивалась, еле уговорил. Пришли ко мне, сидим чинно на кухне, чай пьём с родителями, беседуем: «Снегу-то навалило». — «Весна скоро, растает». — «Сыночка, стало быть, одна воспитываете?» — «Одна». — «Чаю подлить?» И всё в таком духе. Короче, натянутый получился разговор. Катю, значит, проводил, вечером домой вернулся, сел ужинать. Мать с посудой возится, вздыхает. Потом как бы между делом говорит: «Тёма, сынок, а не старая она для тебя? Да и ребёнок у неё». Я ей тогда не то со зла, не то со скрытым намерением ответил: «Привыкай, мам. Женюсь скоро». И женился.
— Забавно, забавно… — пробормотал Виктор с ничего не выражающим лицом и неверной рукой разлил оставшуюся водку.
Они выпили не чокаясь.
— Свадьба больше походила на похороны. Тут особо нечего рассказывать, запомнилось другое. После застолья мы долго шли по мутным сугробистым дворам — я, она и сын. Дул колючий мусорный ветерок. На пути встречались уродливые снеговики с бутылками в паху. Мы смеялись над этим. Саша отводил глаза. Из-под её пальто торчало свадебное платье и цеплялось за сухую траву, когда переходили пустырь. Она шла неровной походкой невесты, словно на каблуках, хотя её туфли я нёс в пакете с остатками еды. Когда зашли в подъезд, долго не могли открыть входную дверь: роняли ключи, смеялись, выясняли, кто из нас пьянее. Потом она уложила Сашу спать, мы остались на кухне. Достали закуску, вино. Катя зажгла свечи. Ну, чтоб как в кино. Мне захотелось её поцеловать, у неё началась истерика. Так, на пустом месте. Она сказала, что её не любят мои родители, что она старая для меня и что я тоже её не люблю. Короче, бред полный. А когда успокоилась, выпила немного вина, задала мне такой вопрос… Нет, сначала пристально на меня поглядела, как прожгла, а потом сказала, неприятно растягивая слова: «А-артём, а-а… ты не думал ра-аботу поменять? У нас ведь теперь се-емья». А мне нравится то, чем я занимаюсь, ну… нравится очень, понимаешь? И всё пошло к чёрту… Она не работала, могла весь день просидеть у телевизора, глядя дурацкие шоу. Готовила отвратительно. Вечно вылавливал из супа её крашеные волосы. По вечерам, когда приходил с работы, она стала вспоминать о своём первом муже-военном. Сравнивала меня с ним, говорила: он хоть и сволочь, но мужик, а ты — баба. Такие дела. Мечтала открыть ателье — шила, кстати, неплохо, — хотела взять кредит в банке, но бог миловал, с дивана она так и не слезла. Теперь конец, — виновато улыбнулся Артём. — Дальше не так интересно…
Виктор тяжело смотрел сквозь прозрачное стекло графина, вбирая теперь его пустоту. Когда Артём закончил, он шумно вздохнул, выбил пальцами барабанную дробь и с некоторым раздражением сказал:
— Стервой твоя панночка оказалась.
Чуткий официант, оценив важность разговора и убрав папку со счётом за спину, прошёл мимо.
— По-моему, она нездорова. Сашку жалко, — слабо возразил Артём.
— Видишься с ним?
— Нет… запретила. Говорит, сперва алименты выплати, потом подумаю. Знаешь… — Артём длинно посмотрел в открытое окно, в смазанную сумерками листву. — Мне её тоже жалко.
— Щас распла́чусь, — поморщился Виктор, нащупывая бумажник. — Слушай, пойдём отсюда, а?
Вечер освежил их лица прохладой. Пьяно мерцали уличные огни, приглушённые густой зеленью клёнов. Синие троллейбусы с табличками «в парк» неспешно увозили дачников в казённый покой. Друзья шагали по тротуару в недосягаемое тёмное пятно впереди. Твёрдые углы зданий смешались в танце теней. Проснулись гулкие отзвуки дворов — дребезг стекла, смех, крики, — вызывающие сладкую тревогу: если не убьют, то наверняка превратят беспечную походку в ветер. Границы города растворились. Стена вряд ли будет стеной, если подойдёшь ближе, коснёшься — рука уйдёт в пустоту. Дерево едва ли окажется деревом, если проведёшь ладонью — смахнёшь смертную тень с чужого лица. И звёзды горят над остывающими крышами, над невидимой стрекочущей степью, что за пятью домами, так ярко, голо, бесстыже…
— Здесь я оставил два зуба и хайр, когда с репетиции шёл, — Артём жестом музейного гида показал на скамью под навесом автобусной остановки. — Срезали тупым ножом. Через год новый вырос, как у ящерицы.
— Жёстко, жёстко… Мне кто-то рассказывал из наших. Теперь уже хрен такой вырастет, — Виктор погладил голый затылок друга.
Они двинулись дальше, мигая сигаретными огоньками.
— Я того главного, который со мной беседовал — «я тебя бить не буду, они будут», — на рынке недавно встретил, — весело говорил Артём. — Жалкий такой мужичок с тележкой. Мёдом торгует. Он с дочкой, видимо, шёл. Дочь в зелёнке вся, прильнула к нему, плачет…
— Что — тоже жалко? — Виктор сплюнул в кусты.
— Да нет. Странно всё это. Тогда он на меня смертью дышал, а теперь с тележкой… Я его портрет по памяти нарисовал.
— И как назвал — «Стокгольмский синдром»?
Артём промолчал, выстрелив искрящимся окурком в темень.
Площадь и главный проспект остались позади. Волны дорожного шума всё реже касались слуха, темнее и у́же становились тропы, по которым они шли. Квартал за кварталом, вдох за выдохом — слепые фонари, песочницы-мухоморы, погосты мусорных куч, — шесть сигарет в согласном мужском молчании. Горький запах полыни — всюду.
Обойдя переулком цыганские избы, заросшие коноплёй, они почувствовали под собой пустоту и остановились. Пахнуло речной сыростью. Не сговариваясь, друзья спустились по крутому берегу к реке, присели на корточки, опустив руки в прохладную муть. С другого берега чёрной глушью смотрела забока, свисая пахучими ивовыми прядями к лунной воде. Чувствовать спиной цыганские дворы было менее страшно, нежели оказаться на том берегу, где цветёт папоротник и кто-то невидимый шарит в душной траве.
— Дед мне рассказывал, — негромко заговорил Виктор, — когда весной кладбище деревенское размывало, гробы плыли по реке. Целая вереница гробов. Они пацанами с берега смотрели. Теперь ни деревни, ни кладбища того, наверно, в помине нет…
Он достал из кармана пачку «Честера», протянул Артёму. На мгновение бледно осветились их лица, потом погасли.
— Они и теперь плывут, — крепко затянулся Артём, выдыхая дымом: — Ваня-Пионер, Серёга-Чух, Вася-Бильбо, Аня-Лиса…
Речная вода впитывала человеческие имена, как мусор, как степную пыль, как отражения природы (насекомых, ночные звёзды), медленно и равнодушно унося по извилистому пути. И казалось, что два друга — лишь капли этой реки, случайно выползшие на берег, увидевшие свет, уставшие от света, присевшие покурить, шевеля по-рыбьи губами: «Жаль, хорошие были ребята», — подразумевая: «Я тоже когда-нибудь умру».
— Монтана хоть живой? — покашливая, спросил Виктор.
— Живой. Что ему будет. Проспиртован напрочь.
— Может, зайдём?
— А надо ли…
Они встали, задумчиво помочились в воду, глядя на звёзды, и пошли дальше. Монтана жил на набережной в коммуналке, доставшейся от покойных родителей. Идти было недалеко.
Алкоголь сбивает прицел, память уводит в тёмные закоулки прошлого от верной цели: вежливо распрощаться, добраться до квартиры и лечь спать. «Возможно, Хайр прав. Так ли нужно видеть престарелого панка с его причудами?» — думал Виктор. Но тут же обрушивалась небесная ширма, сыпались звёзды, накатывала благодать, и хотелось разорвать действительность, как тесный мешок, выпорхнуть в дыру птицей — на волю!
«А был ли я когда-нибудь свободен? — рассуждал Виктор. — Может, все эти грёзы юности — обман, иллюзия…»
— Хайр, как думаешь, свобода существует?
— Скоро увидим, — буркнул Артём.
— В смысле?
— Забыл, в каком мы районе? Я где-то читал, что смерть делает человека свободным.
В своё время Монтана был легендой местного андеграунда. Объездил автостопом всю страну, пил с Егором Летовым, ночевал в кочегарке Цоя, переплывал Обь, резал вены перед ментами, и ему, конечно, верили.
Пойти в гости к Монтане, захватив шкалик спирта, для юного неформала было то же, что буддисту совершить паломничество к Далай-ламе. Просветление достигалось в считанные часы и сопровождалось музыкальным хаосом народных инструментов, коими была увешана теснейшая комната гуру. Монтана носил жидкую косичку на лысеющей голове, клёпаную джинсу на худом теле, армейские берцы. Любил кормить голубей, здоровался за руку с блатными, читал Бердяева, и мало кто знал, что он был неплохим слесарем на заводе.
Они вошли в чёрную нору подъезда. В нос крепко ударило мочой, в ногах путалось что-то живое и мягкое — подвальные кошки.
— Только бы трезвым его застать, — сказал Артём. — Башню по пьяни сносит — не пообщаешься.
На ощупь, спотыкаясь о ступени, они добрались до пятого этажа. Артём уверенно постучал кулаком в железную дверь секции.
— На лампочку бы, что ли, скинулись, — пробурчал Виктор.
— Ты прям как с Марса…
Дверь открыла пухлая и, судя по всему, нетрезвая женщина в сорочке. Уставилась мутным взглядом на мужчин, прохрипела:
— Кого надо? Чё-то не призна́ю никак…
— Нам бы Ивана, — вежливо обратился Виктор.
Женщина расплылась в улыбке, обнажив черноту редких зубов.
— А-а, Ваньку! Так он в психушке лежит. На ре-би-али… ре-а-би-ли-тации!
— И давно? — не удивился Артём.
— Давно-о-о! Кукушка съехала у него, вот и лежит. — Дверь резко захлопнулась, обрубив полосу света.
— Ну и гадюшник, — Виктор чиркнул зажигалкой. — Постой, я тут где-то знак анархии нацарапал. — Он стал водить слабым пламенем по стене. — Нашёл! Молодость вечна!..
Артём тихо улыбался в мерцающем свете — словно бы он стоял не в загаженном подъезде, а в церкви, — и с грустью вглядывался в причудливый «иконостас».
Спустившись вниз, друзья молча потоптались у подъезда, присели тут же на лавочку покурить. Ждать было некого и нечего, кроме неприятностей. Город накрыла ночь. Со стороны цыганского посёлка выли собаки. Из подвальных окон тянуло ржавчиной и гнилью. Неподалёку смеялись подростки, ритмично выкрикивая слова, похожие на стихи. «Нет, не гопники», — Виктор поднял голову, но звёзды, видно, затерялись в тополиной листве. Он закрыл глаза и… полетел, вращаясь в космической невесомости, — прочь от Земли.
— Может, это… по домам? — предложил Артём.
Виктор очнулся.
— Погоди, у меня, кажется, идея есть. — Он залез во внутренний карман пиджака и вынул документ. — Удостоверение лейтенанта полиции, — развернул корочки. — Как я тебе?
— Да так, не очень. Не видно же ничего, — прищурился Артём.
— Ношу на всякий пожарный, мало ли, — Виктор поднялся с лавочки.
— И что делать будем?
— Увидишь…
Друзья направились к компании молодых парней, сидевших за столиком в центре двора. Те оказались рэперами.
Место было не самое подходящее для тусовок. В некогда заводских общежитиях, а теперь коммуналках, квадратом окружавших двор, жили в основном спившиеся работяги, уголовники или такие чудаки, как Монтана. Сутулый фонарь, единственный во дворе, нервно помигивал, создавая атмосферу мрачной «дискотеки». Заметив силуэты двух незнакомцев, приближающихся к столику, рэперы на всякий случай притихли.
— Распиваем, молодые люди? — Виктор показал удостоверение.
— Не, мы не пьём, — дружно ответили рэперы.
— А это что? — Виктор взял со стола бутылку, завёрнутую в пакет, и понюхал горлышко.
— Это компот, бабушка варила, — огрызнулся худой с дредами.
— Бабушка, говоришь… Ну что, оформлять будем или по-другому вопрос решим? — холодно, по-ментовски говорил Виктор.
— У нас денег нет, — насторожились рэперы.
— А что есть?
Ребята переглянулись.
— Тема есть, — нашёлся худой. — Вы уходите, а мы продолжаем наш баттл.
Компания одобрительно хмыкнула.
— Да ты крут, чувак! Йоу! Или как там у вас… — Виктор сделал нелепый жест рукой.
Должно быть, в этот момент рэперы ожидали самого страшного. Но Виктор, к их удивлению, простодушно улыбнулся и протянул руку худому. Тот её осторожно пожал.
— Молодец, что не боишься, — произнёс странный мент. — Мы тоже не боялись… Способен заценить мои текста́?
— Что?.. — недоумевал худой.
— Не ссы, нормально получится, — воодушевлённо говорил Виктор. — Короче, я буду читать стихи, а ты будешь держать ритм ртом. Ну как, тема?
— Вообще-то это битбоксом называется, — поправил худой.
— Ладно, битбокс, не сердись. Буду знать. Ну, давай… Начали!
Худой криво усмехнулся, чтобы друзья поняли, что он «по приколу», умело задал ритм, ребята поддержали хлопками, и Виктора понесло:
«Йоу! Йоу!» — обезьяньим криком раздавалось в ночи, и где-то в кустах шныряли испуганные кошки.
Обратно друзья шли вслепую, не разбирая пути. Виктор отчаянно жестикулировал, пытаясь выразить какую-то важную мысль об их лихом прошлом, но сбивался и выкрикивал: «Панки, хой!» Артём подшучивал над ним, говоря, что ему, как панку с ментовской ксивой в кармане, ещё не поздно стать рэпером. Виктор отвечал: не вопрос, йоу, и дико смеялся.
— А нехило я их развёл? — самодовольно восклицал Виктор.
— Да, неожиданно… — с улыбкой соглашался Артём.
Хайр действительно был созерцателем и обладал способностью видеть происходящее со стороны. Он наблюдал двух крепко выпивших мужчин (один лысый, другой полный, в очках), которым следовало бы давно проститься и разойтись по домам. Но что-то их удерживало, связывало, цепляло. Не то усопшая юность, тенью бредущая по пятам; не то болезненное предчувствие завтрашнего дня — страх остаться наедине с собой, безжалостно трезвым.
Вывернув из тёмных дворов, они снова оказались на главной площади. Вокруг было тревожно и пусто. Фонари бледно освещали пространство с мёртвым фонтаном, парадным фасадом Дворца культуры и заплёванными лавочками… Друзья подошли к памятнику рабочему, старинному символу города, и задумчиво смотрели по сторонам. Слева стеклянным ящиком горел лимонно-жёлтый торговый центр, видны были парковочные полосы и часть газона. Справа дорога вела к набережной — в темноту. Вдали, за железнодорожным мостом, чернели поверженные заводские хребты; оттуда же раздавались прощальные гудки уползающих в степь поездов…
Виктор первым нарушил молчание и загадочно спросил:
— Слушай, Хайр, а ты кем себя вообще ощущаешь? Только не говори, что ты созерцатель, я эту фишку помню.
— То есть кто я по жизни? — улыбнулся Артём.
— Нет… То есть — да. Я вот о чём: внутри ты ещё панк или кто?
— Странный вопрос… — задумался Артём. — Думаю, что панк, да. Кукольный панк.
— Ну вот! — обрадовался Виктор и протянул другу ладонь; следом прозвучал ответный шлепок. — А тебе как панку слабо разбить витрину этого стеклянного чуда? — Он кивнул на торговый центр.
Артём неохотно повернул голову.
— Зачем… Там люди хлебушек покупают.
— Ты чего? Это же символ, попса! — загорячился Виктор. — Мы раньше книжки читали, музыку настоящую слушали, с «системой» боролись… А теперь люди — потребители, зомби. Сечёшь? Они ведутся на рекламу, ходят в этот сарай, берут всякую хрень — жрут, гадят и умирают!..
— Да я и сам так живу, — пожал плечами Артём.
— Ты — художник, Хайр! — Виктор нервно ходил у памятника туда-сюда. — Не смешивай себя с дерьмом. Ты своими куклами детям радость приносишь… это святое! Не то что я… Я людей обманываю, в долги их загоняю, вот как тебя с твоими алиментами. Если б ты знал, чем я вообще промышляю… Ты бы здороваться со мной перестал. Сечёшь?..
Виктор, покачиваясь, отошёл в сторону, наклонился над мусорной урной, смачно пошарил в ней рукой и извлёк тяжёлую бутылку из-под шампанского.
— Оп-паньки! В самый раз! — Он вытер грязную руку о пиджак.
Артём с тревогой за ним наблюдал.
— Анархия
— Ну допустим… Ты это серьёзно?! — вдогонку крикнул Артём, но Виктор уже подходил к зданию.
Вскоре раздался оглушительный звон, стекло градом обрушилось на асфальт, запищала сигнализация. Виктор на мгновение замер перед красотой зла, в восхищении развёл руками, но тут же опомнился, замахал Артёму, чтобы тот уходил, — и вихрем скрылся во тьме улицы.
Артём проводил бегущую фигуру взглядом, процедил сквозь зубы «дурак», не спеша подкурил сигарету и отправился через площадь.
Больше старые друзья никогда не встречались.
«Возьми ножницы и подаждь ми я», — слышал он во сне и видел перед собой старенького игумена, бегло читающего по служебнику.
«Возьми ножницы и подаждь ми я», — глухо падали ножницы на ковёр, отчего вздрагивали и часто крестились богобоязненные старухи.
«Возьми ножницы и подаждь ми я», — тут он проснулся и увидел над собой испуганное лицо жены.
— Прости, Миша, я фен уронила. — И виновато добавила: — Разбудила, да?
В зеркале ванной комнаты он увидел своё лицо. Михаил считал неприличным для мужчины разглядывать лицо в зеркале и всегда смеялся над теми, кто это делал. «Сие женоподобно и мерзко», — шутил он однажды со своим сослуживцем за бутылкой коньяка. Но теперь он оправдывал себя желанием увидеть или понять через позорное лицезрение что-то, что было связано с его сном. На большой голове недельным «ёжиком» серебрилась благородная седина (после женитьбы он решил носить короткие волосы), то же было и на припухлых щеках. Из зеркала на Михаила смотрело некрасивое лицо с армянским носом, с умными, чуть прищуренными близорукими глазами. Он приподнял майку и тут же опустил. Этого он от себя не ожидал и, чтобы замять неловкость, ехидно улыбнулся в сторону. Майка неохотно сползла по недавно наметившемуся животу.
Жена завтракала, сидя — нога на ногу — за столом, демонстрируя толстые, сладко щекочущие его воображение ляжки. Она всегда улыбалась. Даже когда ела или читала скучную книгу. Жуя бутерброд с колбасой, Михаил рассуждал, что эта кроткая улыбка его и сгубила, стащила с него чёрный подрясник и нарядила в деловой костюм офисного программиста. Теперь улыбка казалась ему приторной и фальшивой, и он с отвращением думал, что эта улыбка, вероятно, дарится не ему одному.
— Миша, ты какой-то скучный сегодня. Это потому, что я тебя разбудила, да?
Его раздражала привычка жены говорить «да» в конце вопросительных предложений. Он считал, что так делают неумные и неуверенные в себе люди.
— Нет, — буркнул он, не глядя на жену. — Просто… спал нехорошо. Кстати, мне отлучиться надо… по работе.
— А как же мама? Мы же обещали… — актёрски подняв брови, с обидой сказала жена.
— К маме на следующей неделе сходим. Дело срочное, — соврал Михаил, вытирая жирные руки салфеткой.
Он боролся с раздражением, возникающим от необходимости оправдываться перед человеком, которого уже не любил.
— А я что буду делать? Сегодня выходной! — голосом, скрывающим большой драматический диапазон, простонала жена. Она знала, что он уже не ответит.
Михаил не помнил, когда последний раз бывал в храме. После того как надел мирскую одежду, он сторонился церквей. Ему казалось, что его сразу же узна́ют и разоблачат, хотя он находился далеко от тех мест, где когда-то служил. Да и в чём его можно было бы обвинить? В том, что он попрал церковные каноны? Но в то далёкое время, когда он по уши влюбился в кроткую девушку, вечно прячущую глаза и краснеющую от мужских взглядов, — в то страшное и счастливое время каноны были так же далеки от него, как далека теперь его законная жена. Та самая кроткая и богобоязненная девушка в длинной бархатной юбке с косой ниже сокровенных мест.
В храме было людно и душно. Шла литургия. Михаил зашёл в притвор не перекрестившись и встал за спины прихожан, чинно кланяющихся, как колосья на ветру. Пахло ладаном. Безбородый дьякон, похожий на женщину, подняв орарь, натужно возглашал: «Паки и паки…» В углу храма, возле иконной лавки, суетливые старушки бранились и звенели мелочью. Когда-то он мог бы припугнуть их епитимьёй, но теперь только с раздражением косился на них и чувствовал себя чужаком.
Михаил знал службу на память. Если бы ему и теперь предложили войти в алтарь, он сослужил бы без единой запинки. В семинарии он был, пожалуй, единственным, кто знал церковнославянский язык в совершенстве. Семинаристы завидовали его способностям и в шутку называли «епископом». Начальство ставило его в пример иным батюшкам из недоучек, рано обременённых семейством, до седин читавшим по служебнику и не понимавшим того, что читают.
У алтаря, окружённый кучкой народа, исповедовал молодой священник. Бледное лицо его было в красных пятнах, как у подростка, играющего в мяч. Он много жестикулировал и пытался что-то объяснить взрослой женщине, годящейся ему в матери, которая смиренно слушала его наставления и часто кивала. Михаил смотрел на всё происходящее как на спектакль, не зная, засмеяться ли ему или повернуться и уйти. Воскресить чувство живой веры было так же трудно, как реанимировать мёртвого. Со стен неприветливо косились суровые лица святых и своим видом давали понять ему: да, ты чужой. Зачем же ты пришёл сюда?
На выходе из храма его встретили попрошайки с протянутыми грязными ладонями. И даже когда он обошёл их стороной, нищие заученно повторяли «помоги Господи» ему вслед и машинально крестились. От этого ему стало ещё гаже.
Михаил достал телефон и набрал своего приятеля. Пожалуй, единственного человека из всех офисных знакомцев, которому хоть немного доверял.
— Слушай, давай встретимся где-нибудь. Выпивка за мой счёт.
— Лады, — услышал он сонный голос приятеля. — Давай там же…
Сидя за грязным столиком кафе «На набережной» с видом на мутную реку, Михаил вспоминал о том времени, когда юным священником служил в небольшом селе, гулял по пшеничному полю, напевая праздничные тропари. От его летнего подрясника пахло землёй и сеном. Местные жители, из прихожан, почтительно здоровались с ним и просили благословения. Служа в старенькой церквушке, освещённой тихими лучами вечернего солнца, он с особой радостью произносил любимый возглас: «Слава Тебе, показавшему нам свет!» — и казалось тогда, что не гнусавый дьячок, а сами ангелы невидимо поют в храме и в мире затихают войны.
Когда появился сослуживец с гуляющей улыбкой на губах, Михаил решил, что ничего ему рассказывать не будет. Они редко говорили серьёзно, даже когда речь шла о работе. И если он поведает, что когда-то был попом, да к тому же монахом, то ничего путного, кроме дикого смеха и сальных шуточек насчёт обета целомудрия, из этого не выйдет.
— Ты о чём-то хотел поговорить? — рассеянно спросил приятель, листая меню.
— Да нет… Просто спал нехорошо, — не желая выдумывать что-то новое, ответил Михаил.
— Ага, значит, просто решил поднять настроение, — не отрываясь от меню, лыбился сослуживец.
— Типа того.
Юная блондинка в костюме «под морячка» принесла закуску и водку. Приятель хищно оскалился, провожая её взглядом.
— Слушай, а ты с Катериной Ивановной ещё как… мутишь?
— С ней опасно мутить. Она мне всю спину исцарапала, — выдавил улыбку Михаил.
— Зверь баба! — оживился приятель. — Но мне говорить на эти темы противопоказано, — сделал он невинное лицо, лукаво блестя глазами. — Жена меня крестить собралась. Говорит, надо с тобой, Тошик, что-то делать, а то так и помрёшь нехристем. А ты сам-то крещёный?
— Крещёный, — сухо ответил Михаил и потянулся за бутылкой.
— Не, я, конечно, попам не верю. Кто их знает, чего они там себе в бороду шепчут. Я в Бога верю, — серьёзно сказал приятель и от этого заметно поглупел лицом.
— Ну, за Бога тогда и выпьем… — сказал Михаил, опрокинув ледяное зелье в рот.
Михаил не мог вспомнить, что и когда пошло не так в его жизни. Вот он — умный ребёнок, сын учительницы, берущий с полки взрослые книги и удивляющий своими познаниями школьных учителей. Вот он — молчаливый студент с пытливым взглядом, жадно ищущий то, чему можно было бы отдаться целиком, без остатка. На языке вертелось избитое слово «истина». Но что такое истина и есть ли она вообще, он не знал. Вот он — бросает институт, «поселяется» в церковной библиотеке, и неотмирный язык Евангелия перекраивает его душу, открывая ту самую истину, которую он искал и которая есть Христос. Вот он — крестообразно лежит в центре храма в белом хитоне и слышит старческую речь игумена: «Что пришёл еси, брате, припадая святому жертвеннику и святей дружине сей?» И он со слезами отвечает: «Желая жития постнического, честный отче…» Вот он — юный иеромонах, служащий свою первую литургию в светлом облачении, прощающий иронический шёпот бывалым толстопузым попам и надменным епископским подхалимам. «Где же та серая капля, та червоточинка, с которой всё началось?..» — спрашивал себя Михаил, и его тонкая мысль против воли упиралась во что-то твёрдое и неприятное, чему нет названия…
Распрощавшись с приятелем, Михаил решил в этот же день пойти на исповедь. Он сворачивал на безлюдные улицы, бил себя по щекам, чтобы вышел хмель, и рассуждал, что если нынче же этого не сделает, то не сделает никогда. И словно бы где-то внутри просыпалась надежда, словно бы он заново обретал потерянную веру, и, посмотрев в небо, он обрадовался тому, что небо было безоблачным и светлым. И первый раз за всё «безбожное время» он истово перекрестился, не обращая внимания на прохожих, подняв голову к небу, — словно бы ему пели ангелы, словно бы в небе проявился лик Того, Кого он так горячо любил и так бесстыдно оставил… «Я пойду, даже если там будет этот краснощёкий юнец, мне всё равно, — думал Михаил. — Пусть он коснётся меня своей епитрахилью, как я когда-то касался грешных голов, и тогда всё изменится…»
«Я свободе-е-ен!» — неожиданно запело в его кармане.
Михаил вздрогнул и достал мобильник.
— Да…
— Здравствуй, Миша. Узнал?
— Катя, ты?
— Я сегодня одна, и в моём холодильнике задыхается от пробки бутылка хорошего вина. Нужна помощь. Ну? Чего молчишь?
— Жди. Я приду.
Михаил сплюнул на асфальт и скорым шагом направился в сторону автобусной остановки.
Каждую ночь в окне дома напротив зажигается свет. Горит — яркий, как от светильника, с которого сорвали абажур, — до самого утра. Я смотрю на него из своей конуры сквозь гущу осязаемой тьмы, сковавшей двор, ветви деревьев, похоронившей день.
Стынет чай. От монитора на стол падают холодные блики, обнажая слева край ступенчатой книжной башни, справа — послушную мышь, полумесяц кружки и стальную полоску чайника, по центру — мой восковой лик. Всё, что за спиной, съедено мраком.
«Ночь. Город угомонился. За большим окном тихо и торжественно, как будто человек умирает…» Точнее не скажешь. Волоокий Блок. Слишком холодно, чтобы шуметь под окнами, тащить пьяных девок за волосы и выяснять отношения насчёт предательской эсэмэски… Сентябрь. Чёрная ночь, волчья.
Окно напротив ослепло. Так бывает. Совсем черно, тихо. Погасла точка, благодаря которой можно было бы думать, что мир существует. Мир умер, потух. Есть только я и окружающая меня тьма, которой можно коснуться, опасаясь, что пальцы завязнут в чём-то пахучем и липком, как дёготь.
Человек без абажура прилёг на кровать, сомкнул очи, задумался. Кто он? Почему не спит по ночам? О чём думает? Непогашенный кредит, тревога за отечество, болезнь… Неизвестно. Почему так хочется знать об этом…
В этот час интернет вял и непослушен. То окно погасло. Это — горит. Я вхожу в мир, где всегда светит солнце.
Новых сообщений нет. Собственных посланий — тоже. Я никому не пишу — лень, да и с какой стати. Я вижу солнечную жизнь знакомых и незнакомых мне людей. Ночь, а они не спят: делятся мыслями, тоскуют, пускают розовые пузыри, спорят… Я проникаю в чужие миры, наблюдаю.
Человек любит копаться в прошлом. Я тоже. Я — человек. Прошлое — долговая тюрьма, сумерки жизни. В сумерках всегда что-нибудь теряешь — любовь, честь, молочные зубы. В сумерках бывает страшно, но они притягивают, как тихая глубина обрыва. Ты невольно вглядываешься в тени, в мерцающие огни, боишься, но смотришь — до мигрени, до слепоты… Невозможно забыть.
Загляну-ка, что там мои старые приятели, что там мои детские дружбаны. Никогда не делайте этого. Сумерки опасны. Привычно скольжу мышкой. Кто это? Нет, это не он. Это кто-то чужой. Что он слушает?! Зачем эта крашеная девица на его коленях? А ведь я помню запах сладких червивых яблок, что мы кидали с тобой через забор на головы прохожих, а затем прятались в шалаше. Ты хладнокровно раскорябывал свои старые болячки до крови и улыбался, а я смотрел, морщился и думал о боли. О чужой боли…
Жадно отхлёбываю чай. Я всегда пью крепкий.
Так, идём дальше. А вот и ты, дружище… Вернее, то, что от тебя осталось. Рябое щекастое лицо умеренно пьющего мужчины средних лет. Пускай ты не стал поэтом, зато детская мечта сбылась: изо дня в день ты возишь на стареньком автобусе людей. Сигналишь, давишь на газ, посылаешь на… — от точки до точки, с утра и до поздней ночи. Женат. Фотографии жены нигде нет. Неспроста ты её прячешь. Я не поленился представить толстое капризное существо с двойным подбородком: «Миша, иди борщ жрать. Миша, не заглядывайся. Миша, мне бы шубку на зиму присмотреть…» Не ты ли читал мне пронзительные стихи о «пьяных звёздах» в сигаретном дыму коммунальной кухни и намеревался бежать в Питер? Да что там… Вечная память.
Я тоже никуда не сбежал. Ничего не добился. Слово-то какое — «добился», будто я должен всю жизнь долбить в чью-то дверь, чтобы мне отворили и угостили конфеткой мира сего. Нет уж, я лучше подремлю, покурю, повращаю глазами. Странные мысли поселились в моей голове надолго, перезревшие слова скребут горло. А некому. И незачем. Хроническая немота и вялотекущая меланхолия. Ночь — возможность бессмысленно вглядываться в темноту и пить чай. За здравым смыслом — к солнцу и тем, кто склонен корчиться под его лучами, играя в настоящую жизнь. Глоток, ещё глоток… Хорошо…
Есть пустынные, сиротливые странички, как брошенные дома с пылью, забытыми вещами и запахом человеческой тоски. Присохшие к «стене» сообщения пятилетней давности без единого смайлика, как строки в газете о пропавшем без вести, навевают тревожные мысли. Что с ним? Умер, отрешился от мира, перебрался в фейсбук…
Её нигде нет. Пусто. Даже «слепой собачки» — и той нет. Первая любовь — самая долгая и болезненная, как кошачий укус. Я привязывал её к холодному столбу качелей (по мотивам «Рабыни Изауры»), вставлял в рот пахучую тополиную ветку, чтобы молчала. Она не сопротивлялась. Это всего лишь детская игра. Я носил её на руках и целовал в сладкие конфетные губы. Кто-то мне сказал, что она вышла замуж, родила и уехала в деревню: не то Бобровку, не то Борзовку. Впрочем, один хрен. Но ведь прогресс, информационное общество, все дела. Какой должна быть твоя жизнь, Катя, что даже «слепой собачки» у тебя нет? А если твой муж дурак и пьяница, что почти очевидно… Только бы жила. Живи, Катя. Ведь отсутствие имени в Сети ещё не говорит о том, что тебя нет «здесь», где царит ночь и рука тянется подогреть ещё чаю…
Иду на ощупь в сортир. Шарю выключатель. Рука в извёстке. Темно. Нашёл. Жмурюсь. Толчок захлёбывается водой, шумно отрыгивает, умолкает. Так же на ощупь возвращаюсь обратно. Полстакана заварки, затем кипяток — чай готов. Можно жить.
Тебя я нашёл сразу. Стройная блондинка за рулём сияющего авто. Умница. Твоё послание считывается безупречно: фитнес, пляж, клубные мальчики. Любой поймёт, что ты счастлива, успешна и живёшь всей полнотой солнечной жизни. Те же бесстыжие глаза, влажные, как у русалки. Тебе далеко за тридцать, детей нет. С трудом верится, что на этой тонкой руке (утомлённой бесконечными селфи) когда-то пестрели феньки, что эти пальцы резались в кровь о жёсткие струны. В тебе было достаточно хаоса и тёмного опыта, чтобы в свои шестнадцать камлать Янкины песни у костра, заставляя меркнуть тихие степные звёзды… Впрочем, я любил тебя. Недолго. А потом наш чердак забили досками, голуби помёрзли в январскую стужу, и в моём хвосте засеребрился первый седой волос.
Сумерки прошлого сгущаются. Занавес. Театр теней откланялся и разбирает декорации. Я отвожу взгляд от монитора, делаю несколько горьких глотков и вижу — в окне дома напротив снова горит свет. Но теперь он как-то странно мерцает, словно подаёт мне сигнал.
— Не спишь? — моргает светильник.
— Не сплю, — отвечаю я.
— Вот и мой хозяин не спит. Всё думает.
— О чём же он думает?
— Да кто вас, людей, поймёт. То верёвку к трубе прилаживает, то чай пьёт.
— А к окошку подходил, улыбался?
— Улыбался.
— А песни русские, протяжные пел?
— И песни пел.
— А бутылки под кровать прятал?
— Дурак ты…
— Это почему же? — удивляюсь я.
— Да кто ж со светильником разговаривает, — лукаво подмигнул светильник.
Чьи-то руки снова коснулись выключателя, и комната опрокинулась во мрак. Веки тяжелеют, глаза жмурятся против воли. Я нажал кнопку компьютера и лёг на кровать.
Когда придут люди, свяжут меня и напичкают лекарствами, будет утро. Они станут убеждать меня, что ночь для сна, а день для работы, что кушать полезно, а бухать вредно, что разум для войны, а война для мира, что две параллельные линии никогда не пересекутся, никогда…
Погода выдалась слякотная, бабья, с пломбирным снежком, лужицами, почти апрельская, хотя на календаре — первое ноября. Прошлый ноябрь я хорошо запомнил. Было не так. Закостеневшая серая земля, скупо присыпанная снегом, смотрела мрачно и торжественно, как на кладбище. Дули пронизывающие ледяные ветра. Люди отогревали кровь водкой и батареями. На улицах было меньше легкомыслия и суеты. А нынче погляди в окно…
В этот день я решил поехать домой, в город моего детства. Ехать не хотелось, настроения не было. Думал: пойти бы теперь по привычному чавкающему маршруту — от дома до работы (и обратно), только бы не сворачивать на слякотный и мрачный железнодорожный вокзал. Любой, даже самый приличный человек, попав в бермудский треугольник вокзала, становится похожим если не на урку, то на очень подозрительного гражданина. И, судя по реакции встречных прохожих, на тебя смотрят ровно таким же образом. Но делать нечего — на работе объявили «праздничные дни» (о самом празднике, ей-богу, ничего не знаю), значит, надо ехать.
Иду на вокзал. Покупаю билет в кассе для пригородных поездов. Мне говорят:
— Только «стоячие» остались. Брать будете?
Простаивать шестичасовой путь в поезде мне не приходилось. Нет уж, схожу на автовокзал, авось повезёт. Прихожу — тёмные, змеевидные, шевелящиеся очереди с туманными, как сама погода, перспективами. Бегу обратно к железнодорожной кассе. Становлюсь в очередь. Передо мной полная женщина с огромной клетчатой сумкой растерянно спрашивает:
— А стоя — это как?
Немая сцена. Пауза повисает в чахоточном, влажном, тревожном воздухе. Я покупаю «стоячий» билет и направляюсь к перрону.
На перроне люди накуриваются до кашля, до тошноты. В тамбуре теперь нельзя, запрещено законом. Голос из динамика оглашает отправление. Я присматриваю себе место в тамбуре, у жёлтого, когда-то и кем-то прокуренного окошка. Обладатели «сидячих» билетов набивают собой вагон до предела, как сельди банку, и, изнемогая от духоты, часто дышат в светящиеся экраны телефонов. Поезд трогается.
Я стою и смотрю в окно, крепко ухватившись за холодный металлический стержень, отражая зрачками розово-мутный закат ускользающего города. Чёрные лесные прорехи кажутся бесформенными и таинственными, как тёмная материя, способными затянуть в свою глубину не только случайный отблеск человеческих глаз, но и сам поезд с людской сонной беспечностью, двухвостие железнодорожного полотна, вереницу встречных станций и сёл… Огарок заходящего солнца с шипением потухает за неведомой чертой горизонта. Мерный стук колёс сопровождает меня в неизвестность, где границы человеческого пространства стираются, и взору открываются мерцающие степные дали…
Домой всякий раз едешь по-новому — то с тревогой, то с радостью. Там — дома, в маленьком провинциальном городке, где лежат руины когда-то гремевшего на весь Союз тракторного завода и появляются как грибы кислотно-яркие супермаркеты, — ничего не осталось, кроме родителей и первого крика. Ничего — кроме серого неба и людей, карабкающихся в паутине повседневности. Прошлое заросло горькой полынью, зерно умерло, чтобы прорасти в новой земле, для новой жизни…
Память просыпается только здесь, в пограничности поезда. Она идёт на ощупь в сумерках прошлого, запинаясь о детские игрушки, путаясь в бельевых верёвках, цепляясь и ранясь в кровь о тополиные ветки, пронзающие звёздную муть. И тут действительность меркнет… Я начинаю забывать город, из которого только что уехал, чавкающий рабочий маршрут, лица знакомых, мельтешащий снег, — робко осязая чьё-то немолодое измученное лицо и влажные глазные впадины. Неужели это я?..
— Ты, — говорит мне посторонний голос. — Выпить хочешь?
Оборачиваюсь. Вижу двух парней в шапках-гондончиках и в чёрных одинаковых пуховиках. Они пьют что-то крепкое и чистое, как январь, — они тоже обладатели «стоячих» билетов. В их словах чувствуется тепло и забота о ближнем, но лица обнаруживают иронию к отстранённому мечтателю с крашеной прядью выбившихся из-под шапки волос.
— Спасибо, не хочется, — отвечаю я.
— Смотри, замёрзнешь, — говорит попутчик, улыбаясь широкой улыбкой. И тут же обращается к своему приятелю: «Эх, закурить бы…» — вызвав на его лице улыбку молчаливого согласия. Но закурить нельзя. Зато на выпивку сонные проводницы лишь устало косятся и шелестят дальше по вагону. Дать замёрзнуть пассажирам в холодном тамбуре им явно не позволяет совесть.
Едем дальше. Прежние мысли рассеялись. Я стал невольно прислушиваться к разговору попутчиков, внешне похожих на студентов. Но я ошибся, это были не студенты.
Оказалось, что ребята приехали в город из маленького села на заработки. Со скрипом окончив среднюю школу, они успели сходить в армию, разругаться с родителями и корешами — в период длительной и бесшабашной дембельской эйфории. У коренастого и улыбчивого Димона сорвалась свадьба с одноклассницей, а у худого и угрюмого Славика по пьяни задавило трактором отца. Дембельская вольница в прошлом. Теперь они поутихли, присмирели, отдышались на свежем сибирском воздухе, глаза посерели и прищурились. Нужно было как-то жить дальше. И два школьных приятеля, с надеждой на долгую счастливую жизнь, отправились в краевую столицу, чтобы стать победителями, а стали простыми рабочими на стройке в центре города. Благодаря их усилиям к небу медленно поднималось значащееся в бумагах как «офисный центр» большое пятнадцатиэтажное здание.
— Как думаешь, трахнул он мою Любку тогда, на выпускном?.. — услышал я последнее из разговора попутчиков, прежде чем зайти внутрь вагона — погреться. И плотно закрыл за собой дверь.
В вагоне не продохнуть. Я встал рядом с вагонным «самоваром» (похожим на самогонный аппарат), от которого жарило, как от русской печи. Но находиться вблизи огня и чувствовать, как отогреваются замёрзшие конечности, было приятно. Через заляпанное стекло двери я видел беззащитные, потные, чуть подрагивающие тела спящих людей. И их почему-то было жалко.
В купе для проводников через приоткрытую дверь я заметил красивую девушку в тёмно-синей железнодорожной форме. Когда я окликнул её, она, кажется, разгадывала кроссворд, забавно, как школьница, покусывая колпачок шариковой ручки.
— Кофе?
— Ага.
— Вам с сахаром? — охотно суетится она в шкафчике, где хранятся дешёвые сладости и напитки.
— Да, если можно — два.
— Ой, а сахара нет, — виновато улыбается проводница. — Может, шоколадку возьмёте?
— Не нужно. Просто кофе.
Приятно, когда миловидная девушка, пусть и по долгу службы, оказывает внимание: шуршит пакетиком, волнуется, прячет глаза. Цена услуги — пятнадцать рублей. Должно быть, она недавно на этой работе. Есть и другие проводницы — бывалые: крашеные блондинки за сорок с жёлтыми отёкшими лицами, цедящие в твой стакан сырую тёплую воду. Их тоже жалко, как и спящих людей. Подумал: бесконечный путь — не ведущий даже к самому завалящему, самому захудалому счастью. А дома сны с лицами непрошеных пассажиров, после — томительный рейс, опять сны и мелькающий телевизор в пустоте комнаты. И через несколько лет, будьте любезны, конечная станция…
Я смотрю в тусклое стекло и вижу человека с застывшим взглядом, жадно глотающего дешёвую горечь из пластикового стаканчика, а если сморгнуть это видение, взору откроется мутная движущаяся степь с одиноко мерцающими огоньками. Я мысленно оставляю себя одного в степных сумерках и, завязнув в сочной грязи под звёздным небом, прислушиваюсь к звуку удаляющегося поезда…
— Простите. Не подскажете слово из семи букв? — слышу за спиной голос девушки-проводницы.
— Что? Да, конечно.
Оборачиваюсь. Вижу её умный, пытливый взгляд, робость и нетерпение.
— Философское понятие, способ идеального человеческого существования вопреки социальной и биологической необходимости? Семь букв. Я решила, что счастье…
— Счастье? Надо подумать.
— А вы проходите в купе. В ногах правды нет, — сказала она банальность и натянуто улыбнулась.
— Но правды нет и выше, — зачем-то сболтнул я, вошёл в купе и сел рядом.
В окошке замелькали размытые огни, привокзальные хижины, мрачные товарняки. Поезд нехотя тормозил, вползая на незнакомую станцию. Яркие прожектора обнажили его зловещее гусеничное тело.
— Ой, я пошла, — пролепетала девушка и выпорхнула из купе.
Через минуту я почувствовал сумеречное дыхание станции с примесью осенней гари и сигаретного дыма. По ногам загулял холод. Из вагона вышли два пассажира — девушка-студентка и её пожилая мать в каракулевой шапке, волочащая за собой непонятно чем набитый старомодный рюкзак. Девушка с чёрной женской сумочкой, вероятно, стеснялась матери и ядовито подгоняла её, приглушая слова, но выразительно интонируя шипящими. Станция была незначительная, пятиминутная. Проезжая подобные места, я всегда думаю, как бы мне жилось здесь и что бы я стал в этой глуши делать. После некоторого размышления и вглядывания в безлюдные одичалые дворы, словно бы брошенные кем-то небрежно в поле, мне всегда делается страшно. А живут ли там вообще люди? И если живут, то как…
Вскоре вернулась красивая проводница, и мы познакомились.
— Иван.
— Очень приятно. Катя.
Я попросил ещё кофе, а она налила себе чаю. Я осмелился угостить её шоколадкой. Она согласилась. Так мы перешли на «ты».
— Теперь станция не скоро будет, — сказала девушка. — Можно кроссворд погадать.
— По-моему, ты ошиблась.
— В смысле?
— Насчёт «счастья».
— У тебя есть другой вариант?
— Да. Я над ним думаю.
— Интригующе, — ухмыльнулась она.
— Да пустяки… Ты где-то учишься?
— На психолога, заочно. А здесь подрабатываю.
— Я так и понял.
— А ты?
— Где учусь? Да нет, я работаю… Актёр театра.
— Интересно.
У «самовара» показалось сонное, добродушное лицо старушки в сером пальто. В руках она держит предварительно вынутую из целлофанового мешочка личную дорожную кружку. Кружка жёлтая, с гротескным изображением сисястой бабы и надписью: «С днюхой, мужик».
— Деточка, налей кипяточку. А чай у меня у самой есть.
За окном уже ничего не мелькало. Стояла тёмная пелена, и только звёзды знали, как черно и страшно в холодной степи, как трудно одинокому, хмельному, забредшему кривым путём к блистающим под луной рельсам, не положить на них свою шальную голову.
— Дай тебе бог здоровья, милая. А чая не нужно, у меня и у самой чай найдётся…
Старушка медленно уходила в душную утробу вагона и долго ещё что-то бормотала сама себе.
— Слушай, Кать. А те двое в тамбуре ещё стоят?
— Стоят. Точнее, сидят на корточках.
— Я пойду… выйду ненадолго.
— Зачем? Ты ведь слово обещал сказать…
— Я только воздухом подышу и вернусь. Душно тут.
И зачем нужно было говорить ей, что я актёр, когда я всего только простой как рубль консультант отдела бытовой техники в гипермаркете. Не понимаю…
Я зашёл в сортир, смыл с лица холодной ржавой водой стыд и жирный пот, назойливо выступавший в душном, натопленном вагоне. Ну да, понравиться ей… Я смотрю в мутное зеркало, зализывая назад мокрыми ладонями отросшие за полгода волосы. Надо бы подстричься. И этот эксперимент с крашеной прядью под седину — какая всё-таки глупость… Ну не рассказывать же ей о том, как изо дня в день я надеваю белую рубашку, дурацкий бейдж и с усталой полуулыбкой, при полном отсутствии жизни в глазах, объясняю похотливой домохозяйке, как пользоваться кофеваркой. Поэтому отныне я актёр… Маргинальное пространство несущегося во тьму поезда позволяет быть кем угодно, всё здесь подвешено в воздухе, оторвано от привычной жизни, и возможность повторной встречи с попутчиком ничтожно мала… Однако надо выбираться из сортира.
Так и есть. Они до сих пор в тамбуре. Сидят на корточках друг против друга в железном прямоугольнике с зарешёченными окнами, будто в карцере.
— О, снова ты! Погреться пришёл? — пошутил улыбчивый Димон. — Выпьешь?
— Выпью, — ответил я.
— Ну, садись, дружище. В ногах правды нет.
Я присел на корточки. Славик одобрительно осклабился и сделал глоток из горла́.
— Я — Дима, он — Слава. А тебя как звать?
— Иван.
— Дай ему, Слав, пускай погреется. Извиняй, мы без закуси.
— Да нормально всё, — я отпил из бутылки.
— До конечной?
— Ага.
В бутылке были русские луга, похороненные до весны, выстуженные до ковыльей кости. Точнее, водка называлась «Русские луга», но вкус оправдывал название. Помнится, такую я пил в юности. Тогда всё равно было — что есть, что курить, что пить. И дорога казалась странствием, а не поездкой по необходимости. Алкоголь подействовал как обычно — потянуло на философию.
— Вот ты сказал, что в ногах правды нет, — обратился я к Димону. — Интересно, что не ты первый, кто сегодня мне об этом говорит. А в чём, по-твоему, правда?
— Ну, ты загнул, дружище, — заулыбался Димон. — Ты как в кино, это… Как его… Славик, как кино называется про Данилу, это, «в чём сила, брат»?
— «Брат» и называется, — нехотя ответил Славик.
— Ну да, «Брат». Там: в чём сила? — в правде. А ты теперь, типа, спрашиваешь: в чём правда, брат? Так, что ли…
Димон истерично захохотал. Его разгорячённое прыщавое лицо странным образом контрастировало с застывшей «маской» Славика, бледной, словно у актёра китайского театра.
— Да нет никакой правды, — неожиданно заговорил Славик. — Для вас, городских, правда, может, и есть. Волосы вон покрасил в другой цвет — вот тебе и правда. — Он презрительно кивнул на мою прядь. — А у нас своя правда. Вот нас со стройки погнали с Димоном — одна правда…
— С третьей уже, — вклинился тот.
— Да неважно с какой. Теперь домой едем. А дома мать без работы сидит, больная, отца недавно схоронили — другая правда. Село наше — дыра. Работы — нет. Либо пьёшь, либо в город едешь калымить. А в городе ты нахрен никому не нужен…
— Это ты зря, дружище, — не согласился Димон. — Оклемаемся маленько и снова в город рванём.
— Рванём, — горько ухмыльнулся Славик, — ну да, деваться-то некуда.
— Чё ты ноешь? По-твоему, мне вздёрнуться надо было, когда за меня Любка не пошла?
— Нашёл из-за кого вешаться. Школьная любовь. Да всё село знает, что она блядь.
— Чё ты сказал? Ты кого блядью назвал, чмырина…
Димон ощетинился и полез на Славика. Я отвернулся. В окошке снова замелькали привокзальные огни. Кажется, станция.
— Ребят, не ваша станция? — ляпнул я наугад.
— А… Чё… И впрямь наша!
С крыши одноэтажного бревенчатого здания грустно смотрело выцветшее название станции — «Победим».
Школьные друзья возились на холодном железе не более минуты. Вскоре появилась Катя с испуганным лицом и вопросительно на меня посмотрела. Улыбкой я дал ей понять, что «всё хорошо» — обычная ссора, обычная станция, жизнь продолжается.
Пацаны вышли из вагона. Молча, в знак примирения, дали друг другу прикурить и неспешно отправились по грязной дороге в осеннюю мглу.
— Катя, скажи мне как будущий психолог, почему в юности дорога казалась длинной, красочной и интересной, а теперь она стала просто длинной?
Я снова сижу в купе и пью кофе. Катя — чай. Я стараюсь не дышать в её сторону и прячу глаза.
— Не знаю. Я только учусь, — сухо сказала она, вероятно, учуяв запах.
— Тогда я сам тебе скажу. А ты слушай и запоминай. Это может тебе пригодиться. Так вот. Раньше дорога была праздником…
Поезд медленно набирает скорость, ровно отстукивая унылые ритмы, унося тела людей в какое-то неизвестное будущее, а меня — в прошлое. Не устаёшь смотреть в окно на нескончаемый гениальный пейзаж. Словно из поезда сделали новомодный арт-объект и повесили на окна копии полотен художника Сурикова.
— …а теперь — нет. Вот и вся психология.
— Интересное наблюдение. Обязательно упомяну об этом в дипломной работе.
— Конечно, упомяни. И не дуйся на меня. Нельзя сердиться на человека, у которого есть дом, но нет желания туда ехать. Это сложная внутренняя драма. Тут одной психотерапией не обойдёшься…
— Слушай, — как бы спохватившись, перебила Катя, — сейчас начальник поезда может прийти. Ты не мог бы пока в тамбуре постоять?
— Мог бы, — спокойно ответил я. — Но, как пассажир, я могу купить ещё кофе?
Катя сверкнула глазами и вышла в соседнее купе.
Ну вот и хорошо. Вот и ладушки. Я взял ручку и печатными буквами вписал недостающее слово из семи букв — «свобода».
В тамбуре свежо, тесно и одиноко. Но, Господи, как хорошо! То ли от водки, то ли от выполненного долга: слово я всё-таки отгадал. Поезд тянулся к очередной заброшенной в глухомани станции и лениво подавал кому-то сигналы, точно отпугивал волков: у-у-у… у-у-у…
Вот дверь. За дверью что-то мерцает и величественно молчит. Какая красота! Постояв минуту в раздумье, я подался вперёд, открыл боковую тамбурную дверь, осмотрелся и прыгнул в ночь…
Тишина. Степь равнодушно приняла меня в старушечьи объятья. По правую сторону, где скрылся чёрный хвост поезда, горят редкие человеческие огни. По левую — тьма, хоть глаз выколи. Там черти следы заметают. А над головой — звёзды.
Дом Евлохи смотрел на одну из главных улиц большого города. Бревенчатая изба досталась ему от деда с бабкой, а родителей своих он не помнил. Оба спились ещё в девяностые, оставив задумчивому младенцу странное имя Евлоха, букет хронических заболеваний и тайну жизни.
В детстве, когда бродившее до времени сознание несколько отстоялось, Евлоха впервые почуял мир. Это была тесная комната с мутным зеленоватым оконцем, чаще холодная и сырая, реже душная и вонявшая дегтярным мылом. Тогда же, в тёмном углу обретённого мира, он познал счастье. Оно изредка появлялось на порожке в закопчённой кастрюле и пахло матерью. Забравшись под банный полок, мальчик упоённо и шумно чавкал счастьем, а после сидел на прогнивших досках и пел мышиные песни.
Дед с бабкой, будучи опекунами, померли. Их увезли куда-то за город и зарыли в землю. Евлоха знал, что за городом есть огромная свалка и старое кладбище, но куда именно увезли его родственников, он не знал. С тех пор Евлоха жил один в доме.
Евлохе было чуть больше двадцати. Он выглядел худощавым юношей с голым, как яйцо, черепом и кроткими голубыми глазами. У Евлохи никогда не было друзей, чужих людей он боялся, а родные все померли. Юноша редко выходил из дома: спал у печи, варил картошку, раздувал красные меха на дедовском баяне и пел песни. Дед кое-чему научил внука, и потому звуки не разбегались по-тараканьи, не шепелявили, а послушно выплывали из-под его тоненьких пальцев, складываясь в цветные замысловатые картины, которые видел и которым тихо улыбался Евлоха.
Однажды, услышав игру на баяне, его позвала на поминки соседка, у которой умерла дочь. Женщина сказала: «Утешь сердце, Евлоха. Не придёшь — ищи меня завтра в сарае на петельке». Евлоха не умел отказывать людям. Вечером у соседки, когда была выхлебана поминальная лапша и выпита водка, он, сидя на лавке, пел мышиные песни, создавая в воздухе невидимые людям картины. Ему говорили: «Чего ты там пищишь, Евлоха?» — и усмехались, хоть и поминки. А он смиренно отвечал: «Я не пищу, я пою». И вспоминал далёкое детство с материнским счастьем в кастрюле, духотою, мышиною вонью и оконцем, в котором грезилась новая жизнь, оказавшаяся не такой уж чудесной — из-за людей и лишнего шума.
После смерти стариков первое время Евлоху подкармливали их добрые знакомые, тоже старики, понимая, что он всё равно как дитё малое. Но потом и те померли, и пришлось парню кормиться самому. Поразмыслив тогда, походив по скрипучей избе, Евлоха решил, что крепко знает лишь одно дело — петь под баян мышиные песни.
Евлоху стали замечать у главного супермаркета в центре города. Обычно он стоял у входной двери, нарядный, спрятав шею в бабкин цветастый платок, и в дедовских шароварах. Горожане видели в нём дурачка и порой бросали в коробку звенящую мелочь. Когда люди возвращались с пакетами домой, то говорили домашним своим, что встретили сумасшедшего, который не поёт, а пищит что-то на птичьем языке. Говорили они так потому, что не знали мышиного языка, да и птичьего не знали и плохо знали родной язык, русский. Потом они громко смеялись, потому что казались себе остроумными людьми, ели купленную еду и садились у телевизора. Лишь однажды напротив Евлохи остановилась бледная девушка в берцах и в шляпке с зелёной вуалькой и полдня слушала его песни. Вряд ли она понимала мышиный язык, просто Евлоха в тот день слегка пританцовывал и в болезненном воображении девушки казался сказочной птицей.
Так Евлоха и жил в своей избе, кормился чем Бог послал, а по вечерам, когда упражнялся на баяне, жёг церковные свечи, которые изредка приносила ему набожная соседка. Юноша мерил качество своего мастерства тем, как часто из норок выбегали хвостатые ценители: замирали они с робким любопытством или же суетливо вычищали крошки из-под стола. Особенно радовался Евлоха, если какой-нибудь мышонок без страха забирался на его колено и весело шевелил хвостиком, выражая тем самым мышиный восторг.
Как-то осенью, когда Евлоха растапливал печь, избу оглушил злой некрасивый звук, спугнувший мышат и нарушивший тихую ауру жилища, — кто-то стучал в окно. Выйдя во двор, усыпанный лимонной листвой, Евлоха увидел большого чёрного человека, а у ограды — большую чёрную машину. Незнакомец спросил:
— Ты Евлоха?
Евлоха ответил, что — он.
— Тогда слушай сюда, — сказал чёрный человек. — Место тут подходящее. Мы тебе рекламу на забор повесим и раз в месяц будем подкидывать деньжат. Согласен?
— Согласен, — ответил юноша.
Евлоха не умел отказывать людям.
Утром он увидел на заборе плакат с крупной надписью «Эрос» и ещё какие-то мелкие буквы и цифры. Евлоха решил поинтересоваться, что означает слово «эрос» и не значит ли оно чего-нибудь плохого. Он разыскал в доме тяжёлый дедовский словарь и прочёл первое, что встретилось его глазам: любовь. Эрос — значит любовь. Евлоха знал, что любовь — это хорошо. На том и успокоился. К тому же в последнее время от супермаркета его стали гнать охранники, а однажды увели за угол и разбили лицо в кровь. «Будут мне денежки на хлеб да на молоко», — грезил Евлоха.
Когда в другой раз к Евлохе снова пришла соседка, он подумал: «Не помер ли ещё кто?» Но оказалось, что никто не помер, а, напротив, соседка была беременна. Она сделала смиренное лицо, какое делала в церкви, и сказала:
— Нехорошо, Евлоша. Ой, нехорошо…
— Что — нехорошо? — удивился тот.
— А вот реклама на твоём заборе — нехорошо. А то, куда она указывает, — совсем плохо.
— А куда она указывает? — встревожился Евлоха.
— На очень нехороший магазин она указывает, — лукаво улыбнулась соседка. — Батюшка на исповеди сказал, что сжечь её надо.
— Кого сжечь — магазин?
— Да не магазин, дубина… Рекламу ту сжечь надо! А не сожжёшь — сам сгоришь в геенне огненной, — заключила женщина.
Затосковал Евлоха. И деньги, которые ему действительно раз в месяц привозил чёрный человек, не радовали, и продукты, купленные на эти деньги, казались пресными и безвкусными, точно вата; и песни мышиные сочинялись реже, так что зверьки совсем было перестали выглядывать из потайных норок. Вроде бы и жил Евлоха, а на деле — плоть свою, распухшую от харчей, носил и спал больше прежнего.
Уже зимой, мучаясь бессонницей в долгую сибирскую ночь, Евлоха запалил церковную свечу и в одной рубахе вышел во двор. Ночь тихо смотрела на него россыпью звёзд, точно мёртвыми светлячками, приколотыми к чёрному полотну. Чуть ниже горели окна высоких новостроек, жизнь в которых так и осталась для Евлохи тайной. «Зачем они торопятся, бегут куда-то, смеются резиновыми ртами и мало любят…» — думал он про себя.
Евлоха поднёс свечу к нехорошему плакату. Баннер стал неохотно плавиться, ядовито зашкворчал, затем вспыхнул и запылал во всю мощь, освещая пламенем ветхую избу, заснеженный двор и часть злополучного проспекта. Реклама сгорела быстро, а схватившийся огнём забор юноша проворно забросал снегом. В ту ночь ему спалось как никогда сладко. Снились добродушные мышата, дед с бабкой и бледная девушка…
Через какое-то время в «горячей линии» местного телевидения промелькнула информация о поджоге частного дома с человеческими жертвами на таком-то проспекте. Но высокий серебристый тополь увидел это событие иначе.
Зеваки, отойдя на безопасное расстояние, снимали пылающую избу на телефоны. Соседка охала и причитала у себя в ограде: «Говорила тебе, Евлоша, сгоришь в аду» — и поглаживала круглый живот. Чёрный человек скучно наблюдал из окна автомобиля, чиркал зажигалкой, курил, думая о новой поставке искусственных женщин. Бледная девушка в берцах и шляпке стояла на другой стороне улицы с вялой улыбкой на губах. Никто, даже серебристый тополь, не знал, откуда она взялась. Впрочем, она одна слышала, как из-под развалин догорающего дома мыши пели прощальную песнь своему хозяину. «Панихида», — подумала девушка. И не ошиблась.
Кофейная жижа поблёскивает, как мазут, в белой кружке. Официантка чуть слышно хмыкает, поворачивается, уходит. Чем-то недовольна. Что-то нужно было сделать из перечня бытового этикета, учитывая её возраст, внешность и фальшивую услужливость. Забыл что, не умею. Последний раз я улыбался, кажется, весной, когда в нашей коммуналке забился общий «толчок», расцвела сирень, а полоумная соседка (в прошлом учительница) читала сантехнику «Незнакомку».
Теперь уж давно не весна и не лето — конец октября. Стали как-то по-стариковски мёрзнуть ноги, липнуть пальцы от чрезмерного употребления сладкого кофе, которым я обычно согреваюсь здесь, в этом кафе, и наблюдаю за посетителями.
Себе я малоинтересен. (Кстати, я худощавый блондин с пшеничной бородкой, одетый в длинное поношенное пальто.) Но меня увлекает врождённая потребность — наблюдать за людьми, бегущими, прорывающими паутину повседневности, грезящими о чём-то своём, личном, хватающими медовые пряники на лету, с воздуха, или застревающими в этой паутине с широко открытыми глазами, с гримасой страха, как бы недоумевая.
Я смотрю на посетителей кафе как на гениальные полотна в какой-нибудь Третьяковской галерее, — долго и вдумчиво. Все они — «маленькие люди», но каждый из них заслуживает стороннего любопытствующего взгляда, хотя бы потому, что появился на этот свет, и поморщился, родившись, от этого света, и задумался, увидев то, что предстало под этим светом, и ослепнет от жизни, сомкнув очи, и не увидит больше этого света… Мне нравится наблюдать за непринуждённостью человеческого существа, инстинктивно ищущего мизансцены, предложенные ему незанятым пространством, вопреки тому главному, что должно его как минимум беспокоить, а в сущности — терзать и мучить: кто я, какого чёрта я здесь делаю и что вообще такое здесь со мной происходит? Но человеку свойственно уклоняться от опасных вопросов, тем более что перед его глазами всегда раскрыт спасительный «сценарий жизни», написанный задолго до его рождения какими-то умными чуваками.
Возможно, я тоже с интересом бы изучил этот сценарий и стал, как говорится, жить-поживать и добра наживать, если бы не встреча с одним убогим человечком по имени Вениамин.
Впервые я увидел его здесь, в этом кафе. Он уверенно сидел за столиком, как завсегдатай, и перебирал мелочь, собранную за день. Своим занятием он чем-то напоминал женщину, которая с серьёзным лицом выбирает из риса мелкие камушки и суеверно откладывает их в сорную кучку. Его действительно можно было принять за женщину, если бы не белый пушок на щеках и не грязно-коричневые широченные брюки, гармошкой сползающие к убитым рабочим ботинкам.
Вот краткая история, найденная мной в архиве психоневрологического диспансера города
«Вене было пять лет. Он сидел под столом и грыз сырой картофель. Его родители по обыкновению были пьяны. Завязалась ссора. В момент, когда бутылка с водкой, стоявшая на столе, покачнулась и устремилась на его голову, Веня держал в ней две мысли. Первая адресовалась отцу, чтобы доставить ему радость и побудить к примирению: здоро́во живёшь! — любимая присказка отца, когда тот пьяный возвращался домой. Вторая мысль относилась к матери, которая стояла на пороге, собираясь уйти навсегда, в ночь: мама, куда ты? Когда же недопитая бутылка опрокинулась на голову мальчика, мысли смешались в одну. Мальчик сильно поглупел после травмы и всю жизнь, встретив человека, задавал один-единственный вопрос:
Я сидел на своём обычном месте, в углу помещения, поскольку отсюда удобнее всего наблюдать, и размешивал серебряной ложечкой кофе. Ложечку я всегда ношу с собой, надеясь встретить человека с хорошим вкусом, который бы заметил и восхитился чудным блистанием серебра на фоне задумчивого нищеброда в чёрном пальто. Но, судя по пойманным взглядам, такого человека рядом не было, кроме одного. Он с детским любопытством наблюдал за круговращением серебра в чёрной жиже, и, казалось, ему ничего не нужно было — только бы смотреть. Этим человеком был Вениамин.
На тот момент он уже успел подсчитать мелочь и купить себе борща, бледную котлетку с гарниром и кофе. Веня не касался еды, а всё смотрел на мою ложечку, моргая пустыми васильковыми глазами без ресниц. Наблюдая за ним, молоденькие официантки за стойкой сдерживали смех ладонями, показывали на Веню пальцем, но никогда не обижали убогого. Видно, в детстве они узнали о людях, обделённых природой, и боялись Бога.
— Нравится? — с кривой улыбкой спросил я его, как ребёнка.
— М-м-м, — промычал Веня и тоже улыбнулся.
«Идиот», — подумал я про себя, запив неловкость двумя глотками сладкого кофе.
Нахлынула волна шумных посетителей из студентов, в лицо пахнуло осенней свежестью с примесью дальних костров и дешёвой девичьей парфюмерии. Официантки вмиг разбежались, дав мне возможность без лишних глаз обдумать случившийся конфуз. Я всегда обдумываю случившееся, даже всякую мелочь, — если меня кто-нибудь ошибочно окликнет в толпе или, скажем, если вместо пяти пальцев у человека вдруг окажется три. А где другие два? Или — почему именно меня сочли за кого-то своего, а не кого-нибудь другого?..
Пока я разглядывал студентов, разматывающих яркие шарфы, Веня поднялся, сделал несколько шагов и очутился напротив меня. Он пристально посмотрел на серебряную ложечку, затем поднял глаза и сказал:
— Куда ты живёшь?
Я не ожидал, что «блаженный» поставит вопрос именно так. Я вообще не думал, что он будет говорить со мной. Обычно такие люди пугливы и замкнуты внутри своей обречённости. Но вопрос был задан. Мне оставалось либо уйти, либо совершить очередную глупость, открыв свои мысли незнакомцу. Я постарался быть честным и добрым.
— Не знаю, — ответил я ему.
Никто из окружающих не отвлекал нас от странной беседы. Фоном играло радио из потолка. Пахло кухней, остатками осеннего дыма и кофе.
— Наверно, как и всякий, я живу к смерти, — продолжил я, — но не осознаю этого, потому что, как и всякий, боюсь смерти…
— Куда ты живёшь? — словно бы не слыша моих слов, голосом автомата-лохотрона для лова зверушек повторил Веня. Его не удовлетворил мой первый ответ. На моём безоблачном челе образовалась тревожная морщина.
— Хорошо. Скажу иначе. Если, конечно, я правильно понял твой вопрос. Как человек, верующий в Бога, я надеюсь обрести покой на небесах. И если исходить из твоей весьма странной постановки вопроса — «куда», то живу я, по всей вероятности, в Царство Небесное. Хотелось бы надеяться…
Веня поморгал глазками, улыбнулся блеску серебряной ложечки, облизнул губы и по-младенчески пролепетал:
— Куда ты живёшь?
Я не стал сердиться на больного человека. Отпил из кружки. Жутко хотелось курить. Я убедил себя, что этот человек интересен с точки зрения наблюдения и поэтому нет повода для раздражения. Наблюдай, клади в копилку нелепости и причуды, которые ты так любишь, — успокаивал я себя.
Ещё я подумал, что его, должно быть, не раз били за этот вопрос. И действительно, посмотрев внимательно, обнаружил на лице Вениамина заметную синеву под глазами и характерную горбинку сломанного носа.
— Да в сущности —
— Куда ты живёшь? — настаивал Веня.
— Опять ты за своё… Ну а куда ты живёшь, сам-то знаешь? — грустно усмехнулся я, понимая, что вопрос уйдёт в пустоту.
Веня по-рыбьи смотрел мне в глаза. Ни всплеска, ни шёпота… Водная гладь.
— Ага, не знаешь! Вот и я не знаю. Кофе будешь?
— У-у-у, — согласился Вениамин.
Я пошёл к автомату, чтобы взять кофе. Девушка на кассе попросила найти ей десять копеек для размена. Обычно я отказываю, но тут решил повозиться, чтобы растянуть время. Кофе уже не хотелось. Хотелось поскорее выйти на улицу и просто пойти по усыпанному листьями тротуару, навстречу дальним кострам.
Когда я вернулся к столику, Вениамина на месте не было. Осмотрелся по сторонам — как в воду канул. Я вздохнул с облегчением. «Куда ты живёшь? — иронично подумал я. — Куда надо, туда и живу». Надел пальто и вышел на воздух.
Вышел и увидел следующую картину. Двое мужчин у чёрного джипа жёстко обрабатывали Веню ногами с обеих сторон. Заходящее солнце приятно щурилось сквозь голые ветви деревьев, окрашивая город в нежные пастельные тона. Глухие удары не нарушали вечерней гармонии. Люди застенчиво проходили мимо, шурша пожухлой листвой, неслышно шаркая подошвами по асфальту. И если бы Веня каким-то чудом избавился от натиска остроносой обуви и задал людям вопрос: куда вы живёте? — люди бы ответили: мы живём своей дорогой, а ты лежи — своей и не мешай нам хранить покой и тепло для непременного завтра.
— Эй, мужики, оставьте его! Он же больной! — крикнул я, приближаясь к разъярённым особям и их жертве.
— Какой, нахрен, больной. Чё он тут базарит — «куда живёшь». Ты его знаешь?
— Да так. В кафе видел. Мужики, он реально больной.
Мужики остывали, похрустывая пальцами и сплёвывая горячую слюну на асфальт. Веня медленно карабкался по автомобилю, силясь подняться на ноги.
— Э, машину мне не поцарапай, урод! — пролаял мужик.
— Убить этого хрена мало, — поддержал другой.
Веня встал на ноги, размазал кровь по губам и, хромая, поплёлся вверх по проспекту. Казалось, на фоне вечерней пасторали в розоватых тонах он был лишним, как нелепое пятно, оставленное художником случайно, по ошибке. Веня и сам был ошибкой в человеческой толпе, которая не принимала его, выталкивала, но неизменный закон гравитации давал возможность быть с ними на равных — ходить по земле, есть одну пищу, дышать одним воздухом и удивляться по утрам чуду восходящего солнца.
Мужики закурили. Я осмелился стрельнуть у них сигарету и тоже закурил. Вени на горизонте уже не было.
— Не, ну нормально, — обратился ко мне один, — стоим чин-чинарём, девчонок ждём. А тут этот бомжара подходит, говорит: куда ты, типа, живёшь? Нормально, да?
Мужик усмехнулся, и следом же растянул губы другой.
— Ну, мы его и прессанули маленько с Коляном. Прикинь, девчонки приходят, а тут это тело воняет…
— Понятно, — промолвил я. — Ну, он вроде как больной. И ничего не говорит, кроме этого: куда ты живёшь?
— Нам не зачтётся, мы не знали, — хмуро сказал Колян. — Мы тоже люди, понимаем.
Понимающе помолчали.
Я пошёл своей дорогой, мужики — своей. На город наползли сумерки. Холод пробирался под пальто и жалил в пустоту сердца. Веня знает три слова. Я — тысячи. А зачем? Бутылка водки, разбившись об голову, сделала его пророком. Очень грустно. Очень по-русски.
Больше я Веню никогда не встречал. Возможно, его убили. Возможно, он сам умер где-нибудь на пустыре от невозможности не говорить опасных слов людям.
Такова участь пророка.
Агата Петровна Кукушкина заблудилась в лесу. Она кружилась в неподвластном ей полёте абсолютно голой между безлистыми стволами высоких деревьев, похожих на резиновые пальцастые перчатки, туго спёртые воздухом. Ей было душно, весело и страшно в этом лесу, где вместо неба простирался высокий серый потолок с одиноко висевшей лампочкой, красной от накала и безысходности… Когда лампочка не выдержала и лопнула, Агата Петровна проснулась.
Утро было безнадёжно серым и тихим. Выпростав влажное одеяло, зажатое между ног, голая женщина, позёвывая, подошла к окну, чтобы увидеть унылый двор, пожухлые мётлы тополей, указующие в набухшее дождём небо. Август млел. Внизу дворник равнодушно скрёб пыльный асфальт, подрёмывая на ходу. Голуби скопом возились у его ног, заставляя дворника всякий раз вздрагивать и пугаться отвратительной воркотни. «А всё же чудный сегодня день», — глядя в окно, подумала женщина.
Пока мама готовила на кухне завтрак, традиционную яичницу с луком, Агата Петровна мылась в ванной. Это было не скучное откисание, не быстрый душ, где все движения доведены до автоматизма, а настоящий ритуал. Пустив горячую струю в ванну, женщина долго разглядывала худое тридцатипятилетнее тело в зеркале. До этого дня её наблюдения ограничивались будничным анализом лица на наличие морщинок, мешочков, прыщиков, да и то — весьма поверхностным и субъективным. После процедуры она вяло бросала зеркалу «нормально» или «пойдёт» и шла на работу. Теперь же своё наблюдение Агата Петровна начала с ног. Ноги были бледные, покрытые светлыми волосками, уходившие в тайну женского естества — тяжёлые бедра. Она с достоинством провела ладонью по гладкому животу, как если бы была беременна; что-то сладко защекотало внизу.
— Опять самолёт разбился! Слышишь, Агата?! Тебе бутерброды делать? — вещала из кухни мама, любившая слушать и комментировать старенькое радио.
— Не надо! На работе поем! — откликнулась дочь, смутившись.
Скользнув взглядом по дверной щеколде, женщина продолжила наблюдение. В зеркале смутно отразились рано повисшие маленькие груди с крупными коричневыми сосками. Агата Петровна пошарила по ванной полочке и, нащупав, надела очки в модной оправе, какие носят теперь университетские девушки. Картина обрела резкость, обнаружив многочисленные родинки на бледном теле и отчётливый горизонтальный шрам в виде улыбки внизу живота.
Лезвие было приобретено загодя, недели две назад, и пряталось от маминых глаз под толстым матрасом. Агата Петровна сидела на краю ванны, широко расставив ноги, и стыдливо улыбалась самой себе, не решаясь сделать первое движение. «Так все теперь делают, — убеждала она себя. — Если хочешь, чтобы тебя любили, сделай это, не трусь…» Отъятые лезвием, на дне ванны появлялись светлые слипшиеся от мыла волоски с каплями крови. Они кружились в водяной воронке и жадно сглатывались чёрной канализационной дырой.
Щурясь от любопытства, Агата Петровна провела пальцем по чистой, немножко колючей коже. На пальце серела пыль. «Пыль? Откуда ей взяться? Пыль…» — прошептала женщина.
Агата Петровна работала в городской библиотеке. Она устроилась туда сразу же после окончания университета. Учёба на филологическом факультете синела в её памяти безоблачным небом, как время радости и надежд. Но это было давно. Так давно, что она успела забыть имена преподавателей, лобастых голубоглазых подруг с длинными косами, правила орфографии, памятники филологических святынь, вызубренные когда-то до обмороков и нервных припадков. Юная выпускница не знала, куда девать столько полезных знаний, «сокровищ разума», как говорили учителя, и всё благополучно забыла. Теперь она
Библиотека сереет на горизонте кирпичной двухэтажной коробкой. Дорога тянется в бесконечном лабиринте безликих пятиэтажек, где, странное дело, дремлют, умываются, пьют чай с сахаром живые люди. «Разве так можно, — на ходу рассуждает Агата Петровна. — А что, если бы люди жили под деревьями, в шалашах или хижинах…» Она представила: сухими ветками потрескивает огонь, вкусно пахнет дымком, дети, склонившись над ароматным котлом, предвкушают завтрак перед походом в школу. Агата Петровна улыбается и от странных мыслей, зачем-то пришедших ей в голову, и от того, что у неё непривычно покалывает там, внизу. Серая библиотека надвигается, вырастает молчаливой стеной с квадратными окнами и без всякого аппетита проглатывает худенькую женщину в летнем неброском плаще.
Внутри библиотеки тихо и пусто. Здесь навеки поселилась поздняя осень. На полу, на широких листьях растений, на каждом голосе и шорохе лежит печать смерти. Сотрудники библиотеки — несколько одиноких женщин — как духи, неслышно перемещаются из комнаты в комнату, будто совершают таинственный, только им понятный обряд. Посетители бывают редко. Точнее, посетителей нет, но есть посвящённые. Глухие бородатые старички, сутулые юноши с лицами серафимов, печальные розововолосые дамы — все в странной одежде, которую теперь не носят, все молчаливые и бесшумные, как тени, — они тоже служители таинственного обряда. В холле пахнет кофе из автомата и книжной пылью. Посвящённые кофе пьют мало, но много читают. Хотя слово «читают» разорвалось бы в этом Храме атомной бомбой — слишком грубо, пошло. Не читают — священнодействуют.
Миновав гулкий коридор, обращавший всякое движение в шум, Агата Петровна вошла в просторный зал с книжными стеллажами и заняла рабочее место. Этим местом был стол с инвентарным клеймом на боку, с каталогами и компьютером. Здесь она выдавала книги посвящённым. Женщина достала из сумки мамины бутерброды, но завтракать не стала. Сегодня ей хотелось нарушить привычную отстранённость от мира людей и поболтать с Машей — студенткой, подрабатывающей в свободное от учёбы время на полставки. В библиотеке Маша имела должность «разнорабочего»: сметала пыль с дальних полок, расставляла книги, поливала цветы. Поводов для праздной беседы было как минимум два: во-первых, не было посетителей, а во-вторых, в библиотеке завелись крысы.
— Маша, угощайся бутербродами! Ты совсем худенькая. Худее меня.
— Спасибо, не хочется, — с выражением ужаса на симпатичном личике ответила Маша, раздирая какую-то ветошь на тряпки. — Пока тут крысы, я не буду ничего есть. К тому же сторож рассыпал отраву по всем углам. Крысы, бе-е-е…
Милое личико изобразило гримасу отвращения. Агата Петровна добродушно затряслась в неслышном смехе. Горевшие на потолке через одну лампы тоже смеялись и потрескивали электричеством.
Маша была нелепой ошибкой, смешливой ересью, бесёнком в этом сумеречном святилище с вековой пылью и сгоревшими лампами. Удивительно, почему местные жрицы до сих пор не изгнали её с проклятьями или, по крайней мере, не сократили на законных основаниях. Мало того что Маша, пропадая в ночных клубах, постоянно опаздывала на работу, она вдобавок терпеть не могла классическую литературу. И вообще не любила читать. Когда однажды заведующая библиотекой, почтенного возраста дама, поклонница Чехова и Толстого, спросила, читала ли она «Анну Каренину», то Маша с присущей ей простотой ответила: «Нет, не читала. Я достаточно хороша собой, чтобы не читать книги». Заведующую едва не хватил удар. Готовые фразы о «богатом внутреннем мире», «безднах мудрости, хранящихся в книгах, которыми автор бескорыстно делится», и прочее бла-бла застряли у заведующей в горле. Маша чудом не лишилась работы.
— Машенька, а знаешь, как сторож объяснил появление крыс в библиотеке? — подогревала разговор повеселевшая Агата Петровна.
— Да ну вас…
— Он говорит, что всему виной ресторан.
— Какой ещё ресторан? — оживилась Маша.
— Не знаю, откуда он взял, но сторож уверен, что в здании библиотеки скоро откроют ресторан быстрого питания.
— А зачем этим дрищам с книжками целый ресторан? — позёвывая, спросила Маша. — Я думала, они книжной пылью питаются.
— Да нет же, — смеялась Агата Петровна, — библиотеки не будет, а будет ресторан… ну или ещё какое увеселительное заведение.
— Кру-уто! — воскликнула Маша. — Значит, если повезёт, я устроюсь официанткой, и прощайте грязные тряпки и скучные книжки!
— Размечталась! По-моему, это всего лишь бредни старого алкоголика…
Зачарованные смутными надеждами, женщины смеялись.
Смеялись Гоголь, Достоевский, Чехов (придерживая пенсне пальцем), смеялись Лесков, Зощенко, Розанов (только что отобедав щами), смеялся раскатистым пролетарским смехом забытый поэт Курочкин, из бездн бытия грохотали Кант, Гегель, Хайдеггер, съезжая и падая с полок; злобно похохатывали авторы советских передовиц, смеялись Пруст, Джойс, Ремарк, от смеха всхлипывал Кафка, похихикивал в бороду многотомный Ленин… Только заведующая библиотекой не смеялась. Она знала правду. Валентина Ивановна, налив рюмку коньяка и обведя глазами пожелтевшие стены кабинета с пергаментами обоев, прощалась с библиотекой.
— Маша, перестань! — отмахивалась Агата Петровна, не в силах сдержать смех, наблюдая, как девушка танцует с тряпкой. — Нас уволят, Машенька, ну перестань!..
— Обязательно уволят, Агата Петровна, — вальсировала Маша по залу. — Раз-два-три, раз-два-три, мёртвые крысы, раз-два-три, раз-два-три, мёртвые книги, раз-два-три, раз-два-три, мёртвые люди, раз-два-три, раз-два-три…
— Ну что за чепуха, Машенька, перестань! Это слишком!
Маша дотанцевала до читательского кресла, бухнулась в него и замерла в задумчивости.
— Агата Петровна, — сказала она через минуту, — вы сегодня какая-то не такая…
— Ты о чём? — отвела глаза женщина, делая вид, что перебирает каталог. — Со мной всё хорошо. Опять ты выдумываешь.
— Нет. Не выдумываю. У меня на это нюх. Вы какая-то весёлая сегодня.
— С тобой не соскучишься, — натянуто улыбнулась Агата Петровна.
— Моя парадоксальная интуиция подсказывает… Я ведь правильно употребляю слова? — Маша поднесла указательный палец к вытянутым губам, задумавшись. — Так вот. Она мне подсказывает, что вы в кого-то влюбились.
Воздух замер.
— И что… сильно заметно? — потупилась библиотекарша.
— Очень! Вас как будто подменили. И эти очки, и причёска, и кофточка с вырезом… Всё дело в моей парадоксальной интуиции!
Обычно Агата Петровна по назначению пользовалась компьютером, в памяти которого находилась база данных по всем ресурсам библиотеки. Слабенький интернет её мало интересовал. Но недавний договор с добросовестным провайдером оказался в некотором роде сделкой с дьяволом. Интернет стал «летать» и увлекать в манящие виртуальные бездны скучающую одинокую женщину. По совету Маши Агата Петровна зарегистрировалась в популярной социальной сети, и жизнь её приобрела смысл. Запестрели картинки с альпийскими лугами и морскими прибоями, заиграли ностальгические мелодии советской эстрады, заговорили афоризмами многословные гении… И казалось, ни конца не будет этому, ни края. Однако же в эту идиллию вторгся голос
Внезапное послание вызвало в женщине душевное оцепенение. В тот день она роняла книги, путалась в заученном наизусть каталоге; не могла читать, готовить еду, смотреть вечерние новости. Мама взялась было пичкать её таблетками, заподозрив простуду, но всегда послушная дочь с криком отвергла лечение и заперлась у себя в комнате. Всю ночь, лёжа одетой на кровати, она разглядывала единственную фотографию сына, умершего во младенчестве, вспоминала движения его розового тельца, улыбку и плакала. Отца Ангелочка (так она называла своего сына) Агата Петровна не вспоминала. Забыла его. Он хранился где-то глубоко — в мёртвом углу памяти вместе с правилами орфографии и косами университетских подруг…
На следующий день после случая с «другим» Агата Петровна не вышла на работу, взяла отгул. Ещё через день она пришла с опозданием, выслушав красноречивый выговор заведующей с цитатами из классиков, и долго не решалась включить компьютер. Женщина смотрела на потухший монитор с недоверием и страхом. Однако в конце рабочего дня женское любопытство возобладало над смутными чувствами, и библиотекарша, до рези в глазах зачитав нехитрое сообщение, всё же решилась ответить. Робкими движениями указательных пальцев она долго набирала: «Здравствуйте, Вячеслав. А мы разве знакомы? Для общения должны быть серьёзные причины, какие-то общие интересы. А я вас совсем не знаю».
Ответ появился довольно скоро, на этот раз с осторожным «вы»: «Извините. Не подумайте, я не извращенец какой-нибудь. Я хочу душевно пообщаться».
Уважительная интонация «письма» — несмотря на чрезмерную, как ей показалось, искренность, — всё же успокоила женщину. «А разве мужчины могут иначе…» — застенчиво рассуждала Агата Петровна, и ей вдруг захотелось узнать, как выглядит таинственный Славик.
Среди шикарных тачек и большегрудых женщин она смогла отыскать лишь одно фото «с Вячеславом», не подозревая о том, что выразительные глаза цвета стали, пронзающие насквозь, и пленительный южный загар принадлежат вовсе не Славику, а известному голливудскому актёру, герою боевиков. Жуткое противоречие «благородного лика» с обрамляющей его шелухой было разрешено Агатой Петровной мгновенно. Наличие единственной его фотографии в альбоме она отнесла к природной скромности Вячеслава, а прочий мусор сочла за невинные «мужские слабости».
В это же время между Славиком и Агатой Петровной завязалась романтическая переписка.
«…Вячеслав, извините, если мой вопрос покажется нескромным: чем вы занимаетесь в жизни?»
«Да много чем. Но вообще бизнесом занимаюсь», — тыкал в ноутбук школьный охранник, помешивая свободной рукой чай и наблюдая краем глаза за проворными движениями сдобной уборщицы.
«Должно быть, это невероятно сложно и отнимает массу времени?»
«По-разному. Я ведь на себя работаю, не на дядю. Сам себе устраиваю отпуск, ездим с друзьями на рыбалку. Ну и за кордоном бываю, конечно. Море, песочек, пальмы. Но у нас всё равно круче. Я такие места в крае знаю — душа поёт».
«Так вот откуда у него загар, — очаровывалась женщина, — и не лишён чувства прекрасного…»
Довольно скоро, почуяв душевное расположение адресата, Славик сменил тактику и стал отвечать с некоторой ленцой и вежливым снисхождением. Тогда как Агата Петровна от нахлынувших чувств, что называется, «не помнила себя», хотя внешне оставалась всё той же неслышной тенью и верной служительницей Храма.
Подруг у Агаты Петровны не было, с мамой она давно уже не делилась ничем личным и всё держала в себе. Жизнь библиотекарши вступила в фазу долгих мучительных вечеров, поскольку дома компьютера не было, и вожделенного дневного подполья. Выдав книги посвящённым, библиотекарша целиком уходила в свою сказку, где её ждал мужественный и немногословный Славик. Вслед за Машей её тоже унесло в «ересь»: мир заиграл новыми красками, зрачки увеличивались и сужались, а речь всё чаще срывалась в чувственные пропасти многоточий…
— Кто он? Как он? О чём вы с ним переписывались? — допытывалась Маша.
— О разном, Машенька, о разном… — уклончиво отвечала Агата Петровна, краснея.
Перед её глазами мгновенно всплывали все его куцые сообщения, подвергнутые слепому анализу влюблённой женщины. Иногда ей казалось, что он пишет нехотя, с холодком, что, придя однажды на работу, она не обнаружит необходимого, как воздух, послания. А иногда усматривала в обычном слове скрытую нежность — верила и цвела, словно яблоня, белым цветом.
«…Вы сегодня так поздно ответили. Если честно, я уже стала переживать. Наверное, опять засиделись в офисе. Вы себя не жалеете…»
«Да нет, не в офисе, в качалку ходил», — лёжа на диване и потягивая холодное пиво из бутылки, отвечал охранник.
«Это правильно. Здоровье поддерживать с вашей вредной работой (смайлик) просто необходимо. А я вот взялась перечитывать Достоевского. Не знаю, к чему бы это…»
«Достоевский — это когда из человека сделали собаку и утопили в пруду. Помню. Читал в школе. Грустная история».
«У Достоевского все истории грустные… Но, должно быть, вы путаете Достоевского с Булгаковым (смайлик). Это в повести Булгакова описывается эксперимент, где милую дворняжку превращают в советского человека Шарикова. Ах, Булгаков… Помню, как ещё в школе зачитывалась „Мастером и Маргаритой“, и хочется перечитывать этот роман снова и снова… Ой, я такие вам скучные вещи говорю… Издержки филологического образования (смайлик)».
«Да ничего. Пресс вот подкачал, теперь отдыхаю. Мне интересно».
«Очень на это надеюсь…»
«Я вот прочитал недавно, что наш мозг развит всего на десять процентов. И когда учёные изобретут препарат, чтоб на всю катушку развить мозг, тогда всё… Короче, человек станет богом и всё поймёт. Может, и мы доживём до такого. Я как узнал — офигел».
«А ещё говорите, что книжек не читаете, скромничаете. Такие интересные вещи узнаёте. Да, я тоже об этом слышала. И если это произойдёт, то совершенный человек не будет заниматься глупостями. Затихнут войны, закроются детские дома, все будут счастливы… Ах, мечты, мечты. Знаете, Вячеслав, мне иногда кажется, что нет никаких преград, что мы с вами сидим совсем рядом и разговариваем. А ведь в реальности мы видим только слова, слова, слова…»
«Так можно встретиться и поговорить. В чём проблема».
«Вы серьёзно?»
«Ну да. А то столько писать, я скоро сам Достоевским стану. И будут меня в школе изучать».
«Как вы хорошо шутите (смайлик). Но, если вы серьёзно о встрече, то я согласна. Только скажите — где, когда…»
В самый неподходящий момент, когда Маша с дьявольским хохотом гналась за Агатой Петровной между стеллажами, оставляя за собой трупы изувеченных книг, в зал неслышно вплыла Валентина Ивановна, что называется, с «опрокинутым лицом», и стальным голосом произнесла:
— Что тут у вас происходит?
Вместе с лицом вошедшей опрокинулся и сам воздух. Даже ветхозаветные лампы перестали щёлкать электричеством, а лучистая улыбка висевшего на стене Чехова померкла, обратилась в скупую скорбную нить.
— Агата Петровна, вы меня удивляете… — упёрлась заведующая твёрдым вопросительным взглядом, присмотревшись к которому, можно было, впрочем, заметить шальной коньячный огонёк.
— Это всё я, Валентина Ивановна, — вступилась Маша, — я пугаю Агату Петровну дохлой крысой. А это не крыса — просто тряпка. — Для убедительности девушка с серьёзным видом помахала в воздухе фальшивой «крысой».
— Крысы? — удивилась заведующая. — А разве Семён Егорыч не выполнил мою просьбу? Хотя… Крысы на корабле правда ведь не дурной знак, — внезапно хохотнула она и строго добавила: — Пожалуйста, зайдите ко мне обе в кабинет.
Женщины испуганно переглянулись. Заметив это, Валентина Ивановна успокоила: «Ничего особенного. Обычное совещание», — и, лихо развернувшись на каблуке, несколько лавируя, уплыла обратно.
В просторном и всегда пасмурном кабинете заведующей, освещаемом разве что двумя портретами классиков, уже сидели несколько человек. Среди взволнованных дамских голов заметно выделялась лысина сторожа Егорыча, известного тем, что он помнил на месте библиотеки общественную баню, в которой не раз, по его словам, «выпаривал душу». Огромный канцелярский стол, торжественно черневший в центре кабинета, к удивлению присутствующих, был покрыт дешёвой жёлтой клеёнкой и пах чесноком. Стол с отвращением чувствовал на себе початую бутылку коньяка, целую бутылку водки, отряд пластиковых стаканчиков и блюдо с колбасно-майонезной закуской.
— Товарищи! Родные мои коллеги! Друзья!.. — со скорбью в голосе начала Валентина Ивановна. — Я собрала вас здесь, чтобы сообщить… Одним словом, мне больно произносить это, но нас закрывают…
Женщины стали похожи на рыб, которых положили на песок в метре от океана. Женщины забыли про закуску и водку. Один лишь Егорыч, зажмурив выцветшие глаза, улыбнулся и пробормотал: «Вот ить, а не верили курвы».
Выдержав паузу, заведующая продолжила:
— Ничего не поделаешь, коллеги — распоряжение комитета по культуре города. Сам мэр звонил мне со словами поддержки и понимания, просил не расстраиваться и обещал помочь… Но об этом позже.
Валентина Ивановна подошла к открытому окну, помяла тонкую сигаретку влажными пальцами и закурила.
— Мало кто помнит, как я пришла сюда ещё совсем девчонкой. И библиотека, вот эти самые стены, — посмотрела она на потолок с дождевыми пятнами, — стали мне родным домом. Да, непросто мне было, молодой матери с ребёнком, впрягаться в серьёзную общественную работу. Но я до конца своих дней буду убеждена в том, что библиотекарь — это призвание! Что библиотекарь — это звучит гордо! До этого злополучного, я бы сказала, чёрного дня мы делали мир лучше. Мы влагали огонь просвещения в сердца граждан! В стенах нашей библиотеки написаны сотни научных статей и даже диссертации. А поэтические вечера, а встречи с местными литераторами… Вам ли не знать, сколько бесценных минут мы пережили, осознавая, что в этом есть и наша заслуга. Но времена меняются… Да, коллеги, время неумолимо идёт вперёд, но задумайтесь, к чему мы идём?! Молодёжь не читает книг, дети с утра до ночи сидят в компьютере и списывают с сайтов готовые задания. Интернет… — поперхнулся оратор. — Сколько невинных душ загубила эта зараза, этот поистине опиум для народа! Когда в последний раз вы видели в библиотеке школьника? Кто мне ответит? Школьник умер для библиотеки! А библиотека будет жить вечно! Пусть и в нашей памяти, в наших просвещённых сердцах!
В кабинете раздались неуверенные хлопки и смятенные возгласы:
— Как же так!
— Что теперь с нами будет?!
— Твою ж мать…
— А пенсия?
— Спокойно, коллеги! — пробасила заведующая, предупредив панику властным жестом руки. — Край нас в беде не оставит. Администрация проявила заботу… Послушайте внимательно! Со следующей недели вам предлагается выйти в бессрочный отпуск…
— Как отпуск!
— А жить на что?
— Секундочку, коллеги! Выйти в бессрочный отпуск до того момента, пока здание библиотеки не будет преобразовано в ресторан быстрого питания с рабочим названием «Живём вкусно». Руководители данного проекта… — и она прочитала: — «Предлагают бывшим сотрудникам библиотеки занять выгодные вакансии по окончании строительных работ в ресторане…»
— Хм, нас уже в бывшие записали, а меня, между прочим, читатель ждёт, — прогнусавила пожилая дама в пепельном парике.
— Да бог с ними, с читателями, скажите лучше, какого рода вакансии?
— Бред, бред, бред… — шептал кто-то в углу.
— С вашего позволения, — галантно обратился к заведующей Егорыч и, получив одобрительный кивок, разлил водку.
Тризна по библиотеке началась с минуты молчания. В эту минуту человек с хорошим слухом мог явно различить в соседнем зале животные шорохи и злорадный писк. Это крысы, нажравшись ядовитого корма, ошалело бегали по распростёртым на полу книгам, пробовали страницы на вкус, срыгивали, мигали угасающими глазками, корчились в агонии и кончались тут же на чьих-то вымученных мыслях. Их никто не слышал. Каждый слушал себя. Дамы пили водку, смотрели в пол, думали о будущем. Маша с аппетитом жевала бутерброд, не понимая происходящего. Агата Петровна, имитируя общую скорбь, цвела сердцем, находя в случившемся признаки новой жизни. Какой — она ещё не знала. Но верила, что сегодняшняя встреча, да что встреча — свидание с мужчиной, изменит её жизнь, сделает из бесполой бюджетницы любимую жену, мать, — женщину, наконец. «К чёрту, к чёрту библиотеку, — думала она. — Пусть её не будет вовсе. Пусть в неё ударит блуждающий метеорит и разнесёт вдрызг, а яму заровняют и посадят на этом месте вишнёвые деревья… Впрочем, нет, не деревья. Лучше цветы: розы или тюльпаны, да, тюльпаны… Чтобы прогуливаться по летнему парку, держась одной рукой за
Вечерние сумерки вползали в пыльную тишину коридоров, съедая сельские пейзажи на стенах, сами стены, блёклую герань на полу, кресла. Умолкли крысы; книги, привыкшие к чьим-то глазам, вспоминали о родстве с древесиной. Забытый читатель в пустом зале, склонившись над томиком стихов, теребил козлиную бородку, думал: «Зачем? Зачем? Ведь я ещё так молод!» Билась о стекло августовская муха… И порывами откуда-то из недр здания доносились непонятные звуки — не то смех, не то плач, не то бабий причет, не то площадная брань…
Агата Петровна легко сбежала по ступеням, размахивая сумочкой. Остановилась у крыльца, достала из кармана плаща затрёпанный пропуск библиотекаря, бросила его в урну. «Навсегда», — подумала она и не оглянулась. Посмотрела на часы, поняла, что опаздывает, заторопилась. На ходу вытащила зеркальце (воскресший жест), увидела чьи-то хищные с весёлым блеском глаза, косую улыбку на бледных губах, кусочек серого неба.
Безлюдные улицы томились от зноя. Едва слышный ветерок предвещал дождь и грозу. Но пока было тихо. Не лица — листья попадались на глаза: огромные, тополиные, похожие на пожелтевшие рукописи, кружили, шелестя, по асфальту. Ещё раз — зеркальце, потом — часы… Встреча была назначена в старом городском парке у памятника Ленину, где до революции было кладбище, а после войны туда пришли хмурые люди, заровняли холмики экскаваторами, бойкие пионеры насадили деревья — и стал парк. От кладбища осталась лишь крестообразная часовня, переделанная в планетарий. Духовный телескоп сменили на фабричный, с крупными линзами, и Бога стало не видать, а — только какую-то звёздную муть, от которой пионеры приходили в восторг.
Агата Петровна села на лавочку под липами, недалеко от памятника, заметив, что там — никого. Никого, кроме свежевыкрашенного Ленина, застывшего в позе камаринского мужика и вонявшего краской. В эту минуту она не искала утешения у природы, вечно дремлющей и похожей на проснувшегося в похмелье человека, который, безумно тараща глаза, никак не вымолвит слова. Напротив, запах краски отрезвил её и пробудил давнишние воспоминания. Она представила солнечный день, торжественную линейку в актовом зале, посвящение в октябрята. Потом — задорные песни, сдержанные улыбки учителей, цветы, банты… Вспомнила, как боялась острой булавки на пятиконечном значке. Боялась, что старик директор трясущейся рукой случайно проткнёт её маленькое сердце и она умрёт. «…Но ведь не умерла же. Сижу, жду. И так даже лучше, что сижу здесь. Я замечу его первой и придумаю, как выйти к нему достойно. Я скажу ему: а вот и я… Нет, плохо. Лучше: простите за опоздание, Вячеслав, задержалась на работе… Работа? Ах да, работа. Раз-два-три, раз-два-три, мёртвая Маша… Хм. Но почему его до сих пор нет? И вообще никого нет. Одна я. Сижу тут, как дура, на лавочке. А если он не придёт?..» — болезненно улыбнулась Агата Петровна, и голова её закружилась. Парк мгновенно превратился в зелёную центрифугу. Теряя сознание, она с ужасом заметила, как Ленин, подмигнув ей чёрным глазком, показал неприличный жест в виде скрещённых рук, означающий крайнюю степень неудачи. Сознание женщины опрокинулось во мрак. Над парком сверкнула молния, и пошёл дождь.
Агата Петровна очнулась в знакомой комнате. Над собой она увидела морщинистое некрасивое лицо мамы с заплаканными глазами и незнакомого полного мужчину со шприцем в руке. Она слышала шум дождя за окном и тошнотворный запах рыбного супа. Ей было зябко и неуютно в мокрой одежде. Она почему-то сравнила себя с рыбой, той, что чистила утром мама, и обнаружила, что неспособна улыбнуться.
— Вас что-нибудь беспокоит? — вкрадчиво спросил доктор.
— Пыль, — тихо сказала женщина.
— Какая же пыль в такую погоду, — широко улыбнулся доктор. — Кстати, — обратился он к маме, — нынче обещают дождливую осень и кучу грибов.
— Пыль… — повторила Агата Петровна и закрыла глаза.
— Ничего страшного, — сказал доктор маме, — это нервы. Запомните: сон и покой, сон и покой.
Каждое утро Митяй просыпался с мыслью о новом колесе для мопеда. Он поднимал голову, оглядывал блёклую муть вечно запущенной комнаты с запахом несвежего супа, тянулся отлёжанной рукой к пустой пачке сигарет и, убедившись, что сигарет там действительно нет, привычно говорил:
— Ма, ты спишь? Ма, дай денег на колесо. Ма…
Ма уже не спала, лежала на кровати и думала: почему ей досталась столь незавидная бабья судьба с залётом в семнадцать лет, с рано умершими родителями, с опостылевшей коммуналкой, в которой постоянно менялись жильцы (и она завидовала тем, кто скапливал на квартиру и исчезал навсегда); с инфантильным сыном, которого она не смогла когда-то воспитать, увлечённая недолгими связями, с нелюбимой работой и драными колготками, — почему?..
— Ма, дай денег, всё равно ведь найду, — негромко, почти нежно молвил Митяй, щурясь на майское солнце.
Ему, двадцатилетнему парню, не было стыдно за это попрошайничанье. Клянчить деньги на колесо было так же естественно, как когда-то в младенчестве просить у матери грудь или подростком, прибежав голодным из школы, требовать «есть чё пожрать» и «на сигареты». Мать есть мать, она не откажет.
— Ма, я знаю, что ты не спишь. Дай денег.
— Иди, заработай, — слабо откликалась мать, ворочаясь за фанерной перегородкой, отделявшей мужское пространство от женского.
— Заработаю. Ты ща дай, — не сдавался Митяй.
После школы Митяй поступил в городскую «фазанку». Подростком он мечтал стать музыкантом, неплохо играл на гитаре и грезил о музыкальном училище. Но мать, угнетённая жизненным опытом, воспротивилась, сказав, что музыкой сыт не будешь, и велела идти учиться на электрика.
В училище Митяй осознал жестокую случайность появления его в нелепом мире, и музыка в душе подростка угасла. По природе своей он был добряк и мечтатель, но приходилось подавлять эти качества в новой среде, строго делившейся на «правильных пацанов» и «лохов». С «правильными» водиться было хоть и почётно, но страшно. Неизвестно, когда «правильный» залепит тебе по морде: тогда ли, когда у него дурное настроение и кулак блуждает в поиске жертвы, или же когда, лыбясь, он хочет пожать твою податливую руку. С «лохами» нельзя было водиться по определению. Хотя к ним нередко относились те самые, близкие по духу ревнители музыки.
Три года в «фазанке» ожесточили Митяя и подготовили к жизни в нелепом мире. Он научился не доверять людям, определять фазу в проводке, красть ценный кабель и сдавать его барыгам, а ещё у него появилась неудержимая страсть к мотоциклам.
— Ма, дай денег. Ма, у тебя суп прокис. Воняет, ма… — говорил Митяй и на следующее утро.
Ночью Митяю приснился странный сон. Будто отец, которого он никогда не видел, — молодой крепкий мужчина с блестящей лысиной, в чёрных лакированных туфлях и тёмных очках, — повёл его, ещё мальчика, в парк на чёртово колесо. В руках Митяя таяло мороженое, но ему почему-то не хотелось его есть, а хотелось смотреть на отца и говорить с ним. Но отец молчал и загадочно улыбался. Они медленно поднимались всё выше и выше. Ветви тополя оказались совсем рядом, так что можно было коснуться их рукой, но Митяй этого не делал, а только смотрел на отца. Мальчику нравилась отцова улыбка, но не нравились тёмные очки, прятавшие глаза, в которые так хотелось заглянуть… Они поднялись на самую высоту, где кажется, что колесо замерло, остановилось, и делается страшно. Но это лишь зрительный обман, совсем не страшно, ведь отец рядом. Вот он снимает очки, улыбается, а вместо глаз вращаются два новеньких колеса…
— Ма, ну сжалься, — по-детски кривлялся Митяй, — мне уже хрень всякая снится. Дай денег…
Мать не отвечала; она вяло собиралась на работу, натягивая за перегородкой колготки, похожие на старушечью кожу. На новые денег не было, да ещё кредит надо было выплачивать за Митяев мопед. Этот мопед стал притчей во языцех для всех жителей секции, и не было того, кто бы не запнулся об его железо в потёмках узкого коридора.
Зная, что мать в таком настроении не проймёшь, Митяй, раздражённый и взлохмаченный, отправился на общую кухню покурить. Там он встретил тридцатилетнего мужчину в клетчатом домашнем халате, который варил на газу яйца. Доцент философского факультета Ростислав Лейкин не ладил с Митяем. А Митяй, в свою очередь, ненавидел Лейкина. Ему не нравилось в доценте всё — его пижонский халат, прилизанные волосы, яйца, которые тот варил, вкрадчивые интеллигентские замечания.
— Дмитрий, ты вроде бы взрослый человек, а смывать за собой так и не научился, — мямлил Лейкин, склонный к нравоучительным монологам.
Митяй, нервно куря в окно, на слова доцента не реагировал. Иногда только бурчал нечто невнятное, выдыхая с дымом еле слышное «мля». Спорить с Лейкиным было бессмысленно.
Однажды на этой же самой кухне Митяй оказался свидетелем философской беседы, которую вёл Лейкин со своим университетским коллегой. Митяй по обыкновению нервно курил в окно. И вряд ли бы он стал слушать философский бред, приправленный словечками вроде «субстанция» и «карма», если бы не выражение, за которое уцепился его слух, — Колесо Сансары. «В череде нескончаемых перерождений в Колесе Сансары существует лазейка к полному освобождению…» — запомнилась ему сюсюкающая речь Лейкина.
Лязгнула общая железная дверь — мама ушла. Допинав пару окурков из пепельницы, Митяй отправился разыскивать деньги.
Он обыскал все известные тайники — пустые кастрюли, шкафы, собрание сочинений Пушкина (листая, мельком прочёл «беги, сокройся от очей…»). Заглянул под горшок с геранью, плюнул в горшок, пошарил рукой под матрасом, встал на стул, достал с полки фотоальбом, из которого посыпались, кружа, чёрно-белые фотографии, где он младенчески улыбается, разинув рот, где мама, молодая и красивая, купает его в ванне, а незнакомая тётя строит смешные рожицы…
Денег нигде не было.
Солнце больно слепит глаза. Митяй щурится на нелепый мир, привыкнув к затемнённому шлему. Он стреляет сигарету у прохожего, реагирует на щёлканье рекламных щитов, сторонится улыбчивых горожан, возбуждённых очередным праздником. Каким — неизвестно. Высохшая глотка просит пива, руки болтаются, как верёвки, ноги несут к пивному ларьку. Выпив холодного пива, Митяй словно обновился, повеселел. В сердце ёкнула нотка сочувствия к людской радости: «Чё там, праздник — это тема. Шарики там всякие, карусели. А мне бы теперь догнаться да на колесо у кореша занять — ваще было бы зашибись». Он достал сотовый и набрал приятеля.
— Здорово, брателло!
— Здорово, Митяй.
— Чё, как сам?
— Нормально всё, со своей гуляю.
— Понятно. Ты это… бабосов не займёшь на колесо? Меня это… со старой работы выгнали, а новую пока не…
— Извини, братишка. Бля буду, сам на мели, — отрубил приятель.
— А, ну ладно тогда, давай…
Митяй потемнел лицом, сплюнул на цветочную клумбу, ему стало нехорошо. Пиво закончилось, денег не было. Оставалось пойти домой, лечь на кровать, уткнуться лицом в подушку и уснуть — стать героем радужных сновидений с новенькими колёсами и покемонами (он ни за что бы не признался, что видит во сне покемонов). Митяй не знал, кто виноват в том, что он так несчастен и одинок, и оттого бессмысленно пинал туфлей бетонную урну. Внимательный полицейский строго посмотрел на парня, и тот перестал.
Митяй, словно мертвец, брёл среди пёстрой толпы на звуки печальной музыки. Имея природный слух, он догадывался, что музыка не из динамика, а что где-то неподалёку играет живая скрипка. Через дорогу, у супермаркета, он увидел хрупкую нимфу в старомодных клешёных джинсах, опутанную светлыми волосами. Покачиваясь в такт старинной английской мелодии, она плавно водила смычком по струнам. Гибкие прозрачные пальцы левой руки скользили по узкому грифу, а правая рука была украшена множеством разноцветных верёвочек, кожаных браслетов и фенечек. Дети замирали от восторга, глазели на скрипку, но мамаши дёргали их за тонкие ручонки и вели дальше. Митяй дважды проходил мимо нимфы, смешавшись с толпой, но вскоре пересилил себя и, когда девушка собирала выручку из чехла, приблизился к ней и сказал:
— Красиво! — И невнятно добавил: — Я люблю вас…
Нимфа улыбнулась.
— Вы, должно быть, несчастный человек, если так сразу любите, — пролепетала она.
Митяй услышал лишь то, что давно хотел услышать от человека. Сморгнул ненужные слёзы и ответил:
— Такое впадлу говорить, но вы — не они. От вас музыка исходит. Я одинокий человек, и у меня нет денег на колесо. Я уже месяц не касался трассы и не держался руля.
— Так вам нужны деньги? — пропела нимфа и протянула кулак с мятыми бумажками.
— Не, я вас полюбил, а теперь деньги… — в страхе отшатнулся Митяй.
— Возьми как у сестры, которая тебя пожалела, — нежно говорила она. — И когда будешь лететь по трассе — свободный как ветер, навстречу первой звезде, — помни, что ты не одинок.
— Ма, ты спишь? Ма, дай денег на опохмел… — жалобно стонал Митяй.
Он упорно боролся с мыслью о потраченных в привокзальном кабаке деньгах, подаренных нимфой, но память неумолимо жалила его в больную голову. Он не помнил, как туда попал и с кем. Помнил только, что угощал малолетнюю путану беляшами и поил её водкой.
— Ма, помираю… Ма… — не унимался Митяй. — Дай хоть полтос. Болею, ма…
Тёплый ветерок трепал выцветший тюль у окна. Назойливо чирикали воробьи. С улицы душно пахло сиренью. За перегородкой было темно и пусто. Ма не отвечала. Она умерла этой ночью, во сне. В сердце что-то заклокотало, жизнь пролетела, как сонная муха, перед глазами — и стало темно.
Доцент Лейкин в разговоре с соседом высказал предположение, что женщина, вероятно, не выдержала утомительного вращения в Колесе Сансары и слепого натиска бытия.
Вскоре Митяй связался с добродушными мошенниками, ежедневно поившими его водкой и усыплявшими без того шаткую бдительность словами жалости и уверениями в крепкой мужской дружбе. Уже через месяц Митяй вынужден был поселиться у самого заботливого из них, подарившего заветное колесо, кормившего и поившего за свой счёт, разве что не читавшего на ночь сказки. А ещё через месяц парень оказался на улице, мыкаясь по старым знакомым, которые сторонились его, как чумного, и посылали куда подальше.
Митяй согнулся, осунулся, стал нервно моргать левым глазом и питаться из мусорных куч. Память серела, узилась, меркла, и уже не было сил и желания что-либо вспоминать из
Как-то осенью, слоняясь по загородным пустырям, Митяй заметил на обочине трассы молодёжную тусовку и вереницу хищно рычащих машин. Ему вдруг стало интересно, что бы это значило, и он подошёл ближе.
— Вы кто? — спросил он у парня в тёмных очках, который стоял поодаль от компании и курил.
— Стритрейсеры, — добродушно усмехнулся тот. — Интересуешься?
— Да не, я просто… — Митяй с детским любопытством разглядывал яркие автомобили и красивых молодых людей, которым было хорошо вместе.
— Прокатиться хочешь? — весело предложил стритрейсер.
Митяй с недоверием покосился на него, ища в вопросе подвох, и отступил назад.
— Ты чё такой трудный? Поедешь? Я серьёзно! — удивился парень и снял очки. В его серых глазах не было и намёка на злую шутку.
Митяй смущённо кивнул: да.
— Хэй! Да у тебя новый пилот!.. — выкрикнула из толпы стройная девица в косухе, когда они садились в машину.
— Окстись! — бросил ей гонщик и уверенно нажал на газ.
Машина взвыла и понеслась. В это же время сорвалась ещё одна тачка, за рулём которой скалился бородатый соперник.
По сторонам желтели пустые поля. Мелькали деревья, столбы, пугливые птицы… Митяй жмурил глаза и чувствовал, как бешеная скорость сладко щекочет его сердце. Он представил, что уезжает навсегда-навсегда, далеко-далеко, прочь из этого города. Туда, где нет холодных сентябрьских ночей, людей и машин, насмешек и жалости… А гонщик поглядывал на оборванца, давил на газ и хрипло подпевал голосу, кричавшему из его мощных колонок:
Рубцовск запечатлелся послеродовым рубцом на моей памяти. Таким шероховатым, мутно-зелёным, цвета речной воды, из которой в детстве мы с двоюродным братом ловили природно-вялых карасей.
Если бы я смог ребёнком с высоты голубиного полёта посмотреть вниз, на город, что бы я увидел? Степь. Кирпичные коробки-дома, вытянутые во фрунт, жёлтые пятна тополей, две заводские трубы и змеящуюся, окаймлённую забокой речку, текущую в неизвестность. Не помню, спрашивал ли я тогда у родителей, умею ли я летать. Наверное, не спрашивал. Очевидность, как оттиск бытия в человеке, впитывается с молоком матери. И, вероятно, мне было ясно, что летать я не умею. Я ползал, потом робко ходил, хватаясь за предметы. Потом ходил твёрдо, научившись переставлять предметы с места на место. Завязывались деловые отношения с материей посредством необходимости. Как маленькое человеческое существо, я имел необходимость в детском горшке, в тарелке манной каши, в родительском тепле. Я был требовательным ничем, интуитивно чувствуя себя значимой тварью в деле продолжения человеческого рода. И мне нравилось, что меня называют Кашей. Каша — это жизнь, тепло и продолжение рода. Позднее я понял, что я вовсе не Каша, а — Паша, Павел. И это открытие поселило во мне смутную мысль о моей значимости и чуждости. Павел мыслился как таинственный двойник и «странный друг». Правда, потом этому другу пришлось несладко — в детском саду, в школе. И лучше бы ему, то есть мне, было оставаться безличной и беспомощной Кашей, но однажды мальчику подарили китайские часы с музыкой, и он узнал, что есть время, которое идёт вперёд…
Время шло быстро. Я рос, стены деревянного дома узились, надвигался потолок. Я рисковал быть раздавленным в маленькой комнате с кроваткой и грустным медведем, если бы не обнаружил летний двор с землёй и травою, с пугливыми курами, мухами и золотыми жуками. Шлёпая босым по двору, я впервые внимательно посмотрел на небо, которое, будучи степным, не отличалось многообразием. Выцветшее небо, без облаков, без яркого солнца, а в середине неба — за чередою низких шиферных крыш посёлка — гигантские серые дома, стоявшие на краю мира. Взрослые говорили, что до них идти «всего ничего», но взрослые часто обманывают, и я им не верил.
Затаив мысль о небе, однажды я спросил у большого дяди из родни: а что там, за небом, есть ли у неба (подразумевая космос) конец? Дядя что-то горячо объяснял мне и жестикулировал, но что именно, я не помню. Помню только, что от него пахло сырыми сосновыми дровами — перегаром. Тогда же я вполне обрёл тождество с именем и ощутил возможность смотреть на мир «своими глазами». Не знаю, хорошо ли это — рождать первые смыслы? Быть может, жизнь ребёнка потому и чудесна, что бессмысленна…
Двор, где находились старая баня, сарайка, углярка[4] и огород, был изучен мной до самого тёмного угла, кишащего двухвостками и пауками. Моему любопытству стало недоставать пищи. Впечатления ещё не завязывались в прочные смыслы, а повисали нелепыми картинками в просторном, как галерея, сознании. Старые картинки, подобно замусоленным вкладышам от жвачки, надоедали, требовались новые, и действительность давала их с лихвой, «пачками».
На заднем дворе, среди разного хлама и гнилых досок, росла высокая яблоня с жёлтыми яблоками, ставшая местом моих наблюдений за миром. Я залезал с отцовским биноклем на самый верх, умостив кусок доски в виде сиденья, и предавался запретному созерцанию. Я подглядывал за жизнью других людей, живущих за забором. Это была беспросветно пьющая многодетная семья, промышлявшая мелкими кражами и готовившая еду посреди запущенного огорода на костре. Домашнему мальчику с биноклем в руках (принимавшему пищу за столом) подобная дикость казалась непостижимо страшной и притягательной. Всё было страшно и непонятно в жизни этих людей: имена (Кулёма, Сивый, Федяй), странный запах, идущий от костра, неумолкающая животная речь, перетекавшая в истерический рёв с боем стеклянной тары. Состав семьи время от времени менялся: кто-то садился в тюрьму, кто-то выходил. В моём секретном блокноте, куда я записывал наблюдения, отразился кусочек жизни «страшной семьи». Сначала у ограды соседей появился большой грузовик с синим капотом. На нём откуда-то приехал отец семейства: не заношенный на вид мужчина лет сорока. Зачем этот приличный человек вернулся в пьяную берлогу, я не понимал. Недостающие эпизоды семейной жизни соседей после возвращения отца наглядно дополнял грузовик. Сперва он имел вид самодовольный и внушительный, как его имя — «ЗИЛ». Потом кто-то спустил колёса, и грузовик приуныл. Ещё через какое-то время грузовик лишился лобового стекла, внутренностей кабины, огромных ценных колёс. Говорили, что колёса можно было снести барыгам и получить за них целое состояние. Кузов превратился в помойку и страшно смердел. Грузовик облысел, был унижен и изуродован до неузнаваемости. Хозяин грузовика бродил по улице сутулым и пьяным, в заправленной в трико красной рубахе — той, в которой недавно вернулся. Кончив «дело», я присвоил себе звание майора милиции и начал чаще бывать на улице.
Улица казалась широкой и пустынной, словно длинный лоскут степи, обоими концами уходивший в «конец мира», где серели высокие дома. Когда родилась сестра, мама стала отправлять меня за молоком к хорошим соседям, у которых была корова. Путь длиной в несколько дворов — от дома до молочных соседей — казался мне героическим и долгим. Ранним летним утром я брал у мамы пустую литровую банку, зеленоватую и хрупкую, и бережно нёс её в руках. Там, на завалинке чужого дома, находил такую же банку с тёплым парным молоком — и являлось чудо. Чудом было то, что банка с молоком всегда ждала меня на своём месте, а того, кто её оставлял, я никогда не видел. Само ли молоко появлялось для моей маленькой сестры или его приносили ангелы, уж и не знаю. Только я оставлял пустую банку, брал тёплую, с чудесным молоком, и шёл по пыльной дороге, радостный, обратно в свой дом.
На улице играли дети. Принято думать, что дети всегда во что-нибудь играют, а не просто живут, как их родители. Глубокие переживания этих «недолюдей», робко привыкающих к миру, как правило, взрослым не заметны. Однако дети всегда играют во что-нибудь — страдая. Дети присматриваются и принюхиваются друг к другу, чуя в другом либо пугающий отпрыск от неблагополучной жизни родителей, либо существо безопасное и годное для совместной игры. Когда я познакомился с уличными детьми, мой прежний мир рухнул. Первая кровь от вражеской руки, узнавание чужого пола в лице соседской девочки, наивно предлагавшей нам, чумазым пацанам, себя потрогать. «Конец мира» значительно удалился в неведомую степь, а гигантские дома оказались обычными панельными хрущёвками с людьми, живущими один на другом в тесных квадратах. Эти дома представляли собой пугающие лабиринты, словно бы созданные для того, чтобы человек однажды заблудился и умер от одиночества.
Тогда, в степные девяностые, мы различали друг друга ещё и по тому, как часто тебя зовут обедать, точнее, не «обедать», а просто «иди есть» («кушать» не говорили), и по тому, чем таким съедобным пахнет из твоего двора. Меня есть звали редко, я приходил сам. Из моего двора редко пахло съедобным, не было летней кухни, обычно — дровами и пылью. А из двора моего приятеля-немца Олежки Гофмана в обеденный час пахло чем-то невообразимо вкусным. Страшная старуха, Олежкина бабка, редко выходившая из дома, высовывалась из-за двери и на страшном немецком языке звала его есть. Олежка обычно огрызался на нестрашном немецком и неохотно шёл. Я ему жутко завидовал, потому что он шёл есть загадочные клёцки, а мне оставалось лишь мучить воображение этим заморским блюдом. Олежка был единственным из уличных знакомых, к кому нельзя было обратиться с обычной детской просьбой «вынеси похавать». И дело было не в нём, а в замкнутом мироустройстве его родителей, которые вскоре вместе с детьми и старухой перебрались на историческую родину.
Детский сад я помню плохо. Меня будят родители, яркий свет в зале, камлание телевизора; меня одевают, как куклу, просовывая непослушные конечности в комбинезон. Мучительная дрёма, недоумение плоти: зачем? Космическое «так надо» — отовсюду. Просыпаюсь в санях на морозе, в утренних сумерках. Тёмная отцова спина, шелест салазок. Высокие немые тополя, раскачиваясь, мычат в небе. Послушные дети едят кашу. Ёлка. Много ваты: под ёлкой, на окнах, на лицах красивых нянь. Вата — это снег. Днём нас выгуливают в детсадовском дворе. Веранды и качели занесены снегом. Если в снег плеснуть разноцветной воды с акварельною краской, появятся изумрудные камни. Красота, расковырянная тополиной веткой, стоит того, чтобы прожить долгую бессмысленную жизнь. Но об этом дети забывают, когда поступают в школу.
В школе созерцание выбивают учительской указкой и учат тому, как прожить жизнь правильно и со смыслом. Тыкать выструганной палкой в стену без естественной цели пробить дыру — не бессмысленно, а расковыривать красоту веточкой — бессмысленно, потому что бесполезно. Бесполезный человек обречён на одиночество. А быть одному в этом мире — страшно.
Начальные классы чем-то напоминали детский сад: добрая молодая учительница опекала нас, вытирала сопли, утешала, если кто-то плакал. Настоящая школа и весь пубертатный ужас начались в средних классах. Утомительное хождение по кабинетам, открытие неведомых уголков школьного пространства, узнавание новых учителей — не таких добрых, как первая учительница, не таких сдержанных, красивых, разных. Новые учителя, за редким исключением, видели в нас жалких индивидов для вымещения собственных комплексов. Тогда же я обнаружил своеобразный учительский жанр — отступление от темы. Учительница химии с причёской, словно перенёсшей лабораторный эксперимент, вещала нам о шмотках и домашних бытовых приобретениях, о сказочных поездках за границу, о чём мы, степные дети, слушали с открытым ртом. В её пренебрежительной интонации чувствовалось презрение — к нам, к нищему городу, к самой себе — от невозможности что-либо изменить. Плотоядной учительнице физики с лицом продавщицы мяса нравились смазливые мальчики. Она открыто кокетничала с шестиклассниками, думая, что те ничего не понимают, видя в них смазливых придурков. Учительница математики, монашеского вида худощавая женщина в застиранном сером платье, не отвлекалась на посторонние темы. Она была добра и прозрачна. Днём она выводила на доске красивые формулы — словно бы для себя, не для нас, словно бы в эти минуты она переносилась в иное измерение, где царила гармония чисел. А вечером торговала на Бродвее (так назывался криминальный район) жареными семечками из ведра и платила дань местным гопникам. Когда я узнал об этом от сверстников, высмеивающих её, мне стало обидно и больно: разве учительница должна, сидя в унизительной позе, торговать семечками… Ночью, укрывшись с головой одеялом, я плакал.
Однажды, вернувшись из школы, я увидел, как дед, в кромешной пыли, рушит пристройку дома, где когда-то жила молодая семья брата моей мамы, а после пристройка стала пустой и холодной. Я быстро переоделся, перекусил хлебом, надел дырявый противогаз с хоботом и пошёл наблюдать за происходящим. Дед редко что разрушал в своей жизни, за исключением здоровья и этой пристройки, всю жизнь проработал на тракторном заводе. Дед всегда что-нибудь созидал: в молодости обращал металлолом в алую сталь для тракторов; в старости выращивал питательную растительность на огороде, возводил из старых досок сарайки и будки.
— Дед, что ты делаешь? — спросил я, не видя его из-за пыли. — Зачем ты ломаешь дом?
Дед перестал размахивать кувалдой и сказал мне, мучаясь одышкой:
— Это ненужный дом. Я его сломаю, уберу тут всё и посажу дерево.
Ещё мы ходили с дедом на реку. Не рыбачили, а просто гуляли и смотрели на мутно-зелёную воду. Дед был в жизни неразговорчив, но тогда он сам заговорил со мной:
— Знаешь, как называется наша река?
— Конечно, знаю — Алей! — радостно ответил я.
— А вот и не знаешь, — хитро улыбнулся дед.
— Как это?
— А так. Не Алей, а — Ылай. Ылай — значит мутный. Это по-киргизски. Видишь, какая тут вода мутная. Когда-то на месте города была древняя степь и жили тут кочевники. А город появился, когда в войну эвакуировали к нам завод. Не было бы войны, не стало бы и города. А Ылай тут всегда будет, вечно…
Тянулись беспросветные школьные будни. Вероятно, цель школьного образования — вывести будущих членов общества из состояния детской беспечности, из созерцания и привить им «смысл жизни» путём внушения готовых стереотипов. Учитель — образец для подражания, армия — защита отечества, человек — звучит гордо. Впрочем, этот «проект» рухнул во мне довольно скоро. Достаточно было осознать феномен математички, чтобы усомниться в системе. Поэтому на учёбу я забил рано, класса с шестого. Учиться было не то чтобы неинтересно, а именно бессмысленно. Так мне казалось. До того момента, когда из нас «сделают людей» и предложат социальные формы существования, ждать было ещё долго, а жить, как подсказывало сердце, хотелось уже сейчас. Поэтому ничего не оставалось, как стать изгоем. Не то чтобы я этого хотел, но обманывать себя было страшно. Я перебрался на последнюю парту и оттуда наблюдал вплоть до «финиша». Наблюдать было интересно и небессмысленно. Для меня наблюдение явилось подлинным познанием действительности — без внешнего давления и пошлого поощрения в виде «хорошо» и «отлично». Я любил смотреть, что делается за окном, какого цвета небо, мог бесконечно долго созерцать тополя. Тополь — природный символ моего города. Существует этимологическая гипотеза, что слово «тополь» связано с «топью», «болотом». Город в те годы действительно многих затянул в чёрную постперестроечную трясину всякого рода бед, а мне просто повезло… Когда надоедало смотреть в окно, я наблюдал за одноклассниками, за движениями и мимикой учительницы; произносимое меня мало интересовало, я как бы «отключал звук». В такой отключке я провёл все десять лет и каким-то чудом получил троечный аттестат. Тогда ещё не было злополучного ЕГЭ, а если бы он был, то вряд ли бы я кончил школу и «стал человеком», поскольку не смог бы отказаться от «второй жизни», которая и была подлинной.
Появившись на свет, искать я начал довольно рано. Что искать — «смысл жизни», «истину», «самого себя», — не имело значения, поскольку сама данность твоего существования определяет цели. Я — есть, стало быть, я должен нечто найти. Иначе — зачем всё? В то время я был ещё слаб, чтобы извлекать смыслы из живой действительности, казавшейся довольно серой и скучной. Мне интереснее было копаться в книжном шкафу, находить неизвестное в книгах — от справочника по гинекологии до чёрной протестантской Библии, которую я не раз открывал в надежде познать нечто. Но, прочитав сколько-то страниц мелким шрифтом, устало закрывал и быстро уходил в сон. Я понимал, что нечто там определённо есть, но это нечто мне пока не под силу. Помимо книг, подтолкнувших меня к мысли об инобытии, было немало впечатляющих моментов и в повседневности. Как-то отец, в молодости увлекавшийся фотографией, позвал меня ночью на кухню, представшую в фантастическом красном свете, словно я попал внутрь летающей тарелки. Он проявлял фотографии. Обмакивал чистые листы в волшебную жидкость, прикреплял их бельевыми прищепками к натянутой верёвке и говорил: «Смотри». Я смотрел и видел, как медленно проявляются знакомые чёрно-белые образы двора, яблони, собаки Шарика, меня самого…
Я изучал природу, но моё естествознание было сопряжено с искусством. Я залезал на крышу дома, привязывал кисточку, смоченную акварельной краской, к толстой проволоке, идущей от печной трубы, и доверял ветру рисовать на альбомном листе всё, что ему вздумается. Ветер — прекрасный живописец. Он создавал непонятные моему уму шедевры лёгкими истерическими мазками. Я нёс показывать маме. Она с тревогой смотрела на меня и молчала.
Став изгоем, я окончательно замкнулся в себе. Но одиночество мне нравилось. Имея школьный проездной билет, я садился на случайный троллейбус и ехал до конечной остановки. Троллейбусы в моём городе особенные. Они никуда не спешат, они сами по себе, и я бы не удивился, обнаружив водительскую кабину пустой. Людей, какие они были тогда, я почти не помню. Серые движущиеся фигуры, большинство из которых продляло своё существование, работая на тогда уже умирающих заводах. Мне нравилось ленивое движение троллейбуса, нравилось смотреть в замёрзшее окно и отогревать его теплом ладони. Сумерки смазывались огнями редких фонарей, магазинных витрин, бледными лицами горожан, возвращавшихся с пакетами домой. Выйдя на конечной остановке на краю города, я всматривался в сумеречную пустоту, где мерещились призраки кочевников и слышалось дыхание снежной степи. Потом, замерзая, долго ждал очередной троллейбус и ехал обратно.
На летних каникулах было полно времени, и я часто бродил по городу. Мог увязаться за какой-нибудь девушкой, идти за её спиной, думать о ней — кто она, как она живёт. Должно быть, со стороны я чем-то походил на маньяка, но моя мания была иного рода, хотя имел место и фактор полового созревания. Уже тогда я начал понимать, что ни природа, ни книги не могут сравниться с тайной человека, и встретившиеся позднее слова Достоевского, что «человек есть тайна и её надо разгадать», били в самую цель. Впрочем, изучал я не только людей, но и свой город. Для приезжего он «один из» — индустриальных городков, разбросанных по стране, притом что мифологема нашего города весьма мрачновата: промзоны и лагеря (увы, не детские). А для меня город был тайной и некой «моделью мира» с населяющим его человеческим видом. Разумеется, как вариант реальности был ещё телевизор. Но всё, что в нём преломлялось, мало походило на правду и казалось фальшивым. Когда в те же девяностые в наш город забрели американские проповедники, расположившись в единственном тогда рабочем кинотеатре, мы, подростки, расценивали их присутствие как инопланетное и чуть ли не со священным трепетом принимали от них материальные дары вроде жвачки или бейсбольных кепок. Словно бы они приехали не обычным способом (в данном случае — поездом), а вылезли, как в каком-то фильме ужасов, из того самого телевизора.
Бродя по городу, я часто останавливался у старинного деревянного храма в архитектурной форме корабля. Храм выпадал из стёртого индустриального пейзажа, казался чужаком, потерявшимся во времени, а значит — своим. Что-то притягивало к зелёной церкви, возвышавшейся над пыльными улицами частного сектора. Священники жили в двухэтажных домах, расположенных внутри церковного двора, но встречались редко. Судя по моим наблюдениям, они вели замкнутый образ жизни, в город выходили в мирской одежде, вели себя скромно и, казалось, стеснялись своих длинных бород. А мне нравились их чёрные рясы и причастность таинствам церкви; нравились люди, чем-либо выделявшиеся из серой городской массы, но таких было немного.
Бог был для меня такой же очевидностью, как то, что я есть. Долгое время я считал, что Бог живёт в деревянной церкви. Ещё в детстве в середине голубого купола я заметил небольшое оконце. Я представлял за оконцем ослепительно-белую, очень уютную комнату, похожую на крестьянскую горницу, возможно, с книгами и диваном, где и ныне и присно живёт Господь. Когда я смотрел на таинственное оконце, то думал, что и Бог меня видит, что Ему там тепло, когда зима, и прохладно, когда лето.
Подростком я стал внимательно присматриваться к людям, которые по каким-либо внешним признакам отличались от большинства. Кроме упомянутых православных священников, меня до внутреннего восторга поражали люди моего возраста и пола с длинными волосами или серьгой в ухе. Удивлял не столько внешний вид, сколько образ жизни и дерзновение — быть тем, кто ты есть. Я понял, что искать нужно в этом направлении, тем более что вовсю тогда заслушивался «легендами русского рока» и знал, как они выглядят, по обложкам кассет. Крепкий настой из песен «Аквариума», «Кино», «Калинова моста» я, пользуясь хиленьким китайским магнитофоном, поглощал ежедневно — утром перед походом в школу, днём, когда возвращался, и очень долго по вечерам, уединившись на кухне, за несчитанными чашками крепкого чая. Сотканные из песен «миры» завораживали моё сознание; в эти минуты я был почти счастлив, почти свободен, почти…
Продолжив наблюдение, я принялся выискивать места, где обычно собирались так не похожие на моих одноклассников «инопланетные» юноши и девушки. Позже я узнал, что таких людей в нашем городе называют неформалами (или пренебрежительно — не́форами), и мне самому страшно захотелось стать неформалом. Неформал — тот, кто вне системы, вне школы, даже если ты пассивно выполняешь повинность, посещая её. Ещё до знакомства с ними я решил реже появляться у парикмахера, чем вызвал молчаливое недоумение у своих родителей. О том, что неформалам живётся нелегко, что они добровольные изгои в обществе, я интуитивно догадывался, но был также уверен, что они по-своему свободны. Это было заметно со стороны: по их неагрессивным лицам (в то время как угрожающая мимика с морщинами на лбу являлась нормой для городских подростков), по раскрепощённым движениям, подчёркивающим их индивидуальность, по интересной, со сленговыми оборотами, речи.
Однажды мне посчастливилось оказаться совсем рядом с ними на городской площади, где проходила какая-то ярмарка. Я наблюдал их вблизи. Нет, это были не люди — небожители. Всё в них было не так, как у нас, и, казалось, всё в них было прекрасно. Ребята представляли молодёжную экологическую организацию «Зелёный дом». На длинном столе лежали брошюры и листовки на экологическую тему, и я взял одну листовку, где был указан адрес организации. Вроде бы явное противоречие — неформалы и организация. Оказалось, что «Зелёный дом» был лишь прикрытием, чтобы иметь крышу над головой, чтобы собираться не во дворах (где легко можно было огрести от гопников), а в маленьком однокомнатном помещении. Впрочем, как выяснилось, местные панки к «зелёным» относились с некоторым презрением из-за их компромиссности и тусовались, как птицы небесные, где придётся.
Уже летом, на каникулах, когда волосы достаточно подросли и рассыпались русым есенинским пробором, я решился пойти в «Зелёный дом», чтобы наверняка переломить свою жизнь, цепляясь за единственную возможность завести с ними дружбу. Подойти на улице я бы ни за что не решился, ибо по природе стеснителен. Нарочно не сел в троллейбус, шёл пешком, хотя расстояние было немалое, чтобы выдержать некое испытание, чтобы меня приняли. К тому времени спортивный костюм сменился чёрными китайскими джинсами и того же цвета уже пошарканной джинсовкой.
Первая встреча с неформалами «обломалась», или, если угодно, закончилась провалом. По дороге я мечтательно прокручивал в голове словосочетание — «зелёный дом», плутая в лабиринтах серых кварталов. Казалось, сказочный зелёный терем вот-вот выглянет из-за очередной хрущёвки, на крыше терема будут сидеть они, с гитарами, и петь что-нибудь вроде: «Волос пахнет костром, небо стало шатром, ага…» Вот тебе и «ага». Я стоял перед обшарпанным торцом типичной хрущёвки с бетонной лестницей, ведущей к железной двери, разумеется, без вывески. За дверью раздавались хаотичные фортепианные звуки, что меня немного взбодрило — музыка как-никак.
Когда я вошёл, музыка утихла. Молодой человек с длинным хайром высокомерно обмерил меня взглядом и, по-видимому, признал во мне чужака. Несколько девушек в футболках с кумирами и в напульсниках ничем особо не занимались, наверное, слушали экспромт парня.
— Это у вас организация «Зелёный дом»? — неуверенно спросил я.
Мой официальный тон и явная растерянность вызвали девичьи смешки.
— Начальника сейчас нет, — иронично и сухо ответил парень, — тебе лучше зайти в следующий раз. — Он повернулся к клавишам, готовый продолжать играть.
— Ага, ладно, до свидания, — пробормотал я и поскорее вышел за дверь.
В сущности, то, что происходило со мной потом, складывалось само собой. Я собрал рок-группу, начал писать стихи, слушать концерты Баха. Жизнь протекала как бы в двух мирах, граничащих в пространстве одного города, — мире творческого созерцания и грубой действительности. В степном умирающем городке, где люди занимались выживанием и выращиванием овощей на дачных участках, только в телевизоре улыбались счастливые лица, жующие «Орбит» и пьющие «Спрайт», купающиеся в тёплых морях. Но им не завидовали, а сорадовались, прислонясь к пыльным настенным коврам и вздыхая: «Эх, живут же люди…»
В старших классах я отрастил приличный хайр и повязал на левую руку феньку из мулине, подаренную другом. Замшевый пиджак и узкие джинсы, купленные в секонд-хенде, делали меня неузнаваемым для обитателей школы и городского посёлка, где я жил. Местные и школьники из параллели меня не трогали, но в некоторых из них ощущался восторженный ужас. Нельзя было просто, по-дворовому отмудохать «инопланетянина». Всякий, кто смотрел «Секретные материалы», знает, что инопланетян следует опасливо изучать, чтобы не подхватить какую-нибудь инопланетную заразу. И меня с интересом изучали. Иногда, для приличия, насмешливо называли «нифером» (именно с «и»), впрочем, не слишком углубляясь в значение этого слова.
Естественным образом появился круг знакомых из так называемых неформалов, но, чтобы рассказать об этом, потребуется романная форма. Словом, меня закружило в колючей сибирской метели. Будто в бешеном калейдоскопе, вижу себя: пьяно завывающего песни среди волосатых приятелей за чекушкой спирта; робко целующего девичью руку, увешанную цветастыми феньками; смывающего с лица кровь водицей из ноябрьской лужи; давящего на фузз до предела, давящего на фузз, фузз, ззз…
Когда я оканчивал школу, перед сном меня стали посещать мечтательные предательские мысли. Я стал думать о том, чтобы уехать из родного города. Нет, я не разлюбил его. Ничего на тот момент я не знал так хорошо, как свой город. Закрыв глаза, мог представить любую его пыльную улочку, заросшие коноплёй переулки, пустыри, печальную набережную с высохшей речкой и разбитыми фонарями, бетонные лабиринты «черёмушек», железнодорожные пути, разрезающие город надвое, мрачные остовы некогда цветущих заводов, словно скелеты мамонтов, их остывшие чёрные трубы, пронзающие голубиную высь… Всё это стало мной — навсегда. Но город стал тесен, как тот спортивный костюм, как пространство двора, дома, комнаты. Хотелось узнать: а что там, за степью? Ну хотя бы в столице края, какие там люди, здания, «воздух»? Во мне не было азарта путешественника, не было желаний, связанных с повышением социального статуса или хорошим заработком. Моё стремление можно сравнить с тем, как порой человек отправляется ночью в круглосуточный магазин не для того, чтобы что-то приобрести, но чтобы принять дозу адреналина, испытать судьбу, поскольку такой поход в любом провинциальном городке непредсказуем.
Став взрослым, я окончил университет, устроился работать в школу учителем русского языка и литературы, поселился в столице края и никуда больше не порывался уехать. Большинство моих приятелей грезят о мегаполисах, как чеховские герои, — кто о Москве, кто о Питере. Они постят фотки открыточных столичных мест в своих блогах и верят, что именно там найдут своё счастье. Дай-то бог. Иногда звонят или пишут оттуда: «Ну что, чувак, куда летом собираешься?» И я покорно отвечаю: «Домой, в Рубцовск». Ну, что такой расклад — лажа и что я лузер и неудачник — прочитывается без слов. Там — на берегах Невы — светится счастливая, всё понимающая и снисходительная улыбка.
Фаине, Гале, матери, отцу, бабушке, Вале,
Свете и всем другим, мёртвым и живым
I
I
I
I
I
I
I
I
I
I
I
Эту странность
Как странника, укрой в своём жилище.
— На циферблате шесть. Ваш поезд в девять?
— В девять тридцать.
— Что ж, постранствуйте. Это так просто: упаковать вещи и перемещаться в пространстве.
Мои пальцы странствуют по корешкам, глаза обегают табуны букв, лампочка сплёвывает жёлтым чахоточным светом, а в окно стучится луна. Я ей не открою. Холодно.
Я судорожно ищу подходящий эпиграф. Сборник готов — не хватает только этой безделицы. Гёте? Бодлер? Борхес? Неудачный эпиграф — худшее, что может быть на свете. Хуже только перловка.
Глаза молят об отдыхе, буквы кажутся фиолетовыми и оживают. Включаю Шостаковича и ложусь на диван: под головой Толстой — углом тычет прямо в шею. Хорошо.
Флейта звучит насмешливо, как бы с упрёком: ты не поздравил друга детства, Никита, ты гад, ты ехидна, у него же день рождения! А точно. Написал ему сегодня: «Как житьё-бытьё твоё красноярское?». Он отвечает: «Ничего, день рождения вот праздную». Я и тогда не поздравил — пошёл Хармса перечитывать в надежде на эпиграф.
Стойте-ка. Да. Кажется, к поздравлению хорошо пойдёт эпиграф из Рабле. Точно! Из его предисловий. Что-нибудь про сифилитиков и пьяниц — то-то обрадуется: он же медик. Открываю синюю книженцию. Сейчас-сейчас… Чёрт! Это не Рабле, а Селин. Ладно, тоже врач. Так-так-так.
Вдруг я чувствую, что уже не держу книгу в руках, что я свалился, что я куда-то пропал, что я — даже сказать — внутри книги. На меня валится дохлая лошадь, я слышу звук выстрелов, вдруг понимаю: лошадь — это Ъ, стрельба — гласные заговаривают зубы согласным; невдалеке две Н сидят в суффиксе обнявшись и хохочут: из приставки выходит сухопарая И, приближается ко мне и вероломно щекочет; я бегу на чистые поля, — но оттуда меня смахивают мои же заметки: ничего не остаётся: я решаюсь броситься со страницы в неизвестность, — но книжка захлопывается, наступает полная ночь. Только из межстраничного зазора какой-то свет долетает.
— Эй, ты чего? — раздалось подо мною. Я отшатнулся. Оказывается, я самым неприличным образом уселся на Ё — прямо на точечки.
— Извините, — пробормотал я.
— А! Так это ты, тот самый похититель эпиграфов? — Ё поёжилась непоседливо.
— Кажется, так.
— Эй, Ж! Ну где тебя носит? Он здесь! — Ё крикнула в сторону. А потом снова ко мне: — Думал, так легко буквы достаются? Ты вообще знаешь, сколько ты уже наворовал?
— Постойте. Погодите. Я не понимаю. О чём вообще речь?
Но Ж успела обнять меня своими чёрными лапищами, и крик мой стал беспомощней, чем последний комариный писк.
Странный парень этот Никита. Зазвал в Москву свою блинскую, а сам забурился не пойми куда. Приезжаю, значит: дверь открыта, никого нет. Только листок на столе и книжки разбросанные. Непорядок.
Ну, полистал я, короче. Нет его ни в Селинах, ни в Раблях. Пара клякс замызганных нашлась, но ведь не мог же он, кхе-кхе…
А сборничек мне понравился. Некоторые страницы — почти лихорадка, естественно, но даже интересно. Я чуть-чуть подправил. Ну так, слегонца. Корни-то забыл, районы Красноярские путает. И всё такое.
Розыски Никиты я продолжаю. Об успехах я вам обязательно доложу. Хотя вообще — грустно, жалко и обидно. Нормальные ребята эти писатели, а всё на эти самые эпиграфы идут. Как бы тут и самому не загреметь…
Кхм-кхм. Э-да. Ну то есть, как бы…
Вот.
Парень один был. Весёлый такой, знаете? Но на самом деле грустный, конечно. Между двоемирием и вечным возвращением у него мысли барахтались — вот как. В институте он учился ещё. Или закончил уже — не помню. Занят был души шатанием свободным, в общем. А звали его Антон. Или Володя? Пусть будет Ваня — так удобней.
И вот этот Ваня пил. Наотмашь. Ну, так могло показаться. Один он, в общем-то, ни-ни, даже на морозе. Да и за компанию тоже. Он за компанию только рядом сидел: сигареты курил крепкие и шутки травил висельнические, так сказать. Или про литературу заливал — если вдруг начнётся. Или на дерево залезал — если дело на природе. Или посуду мыл — если всё-таки дома. А вообще Ваня пил, да.
Кража, публичное выступление, употребление психоактивных веществ, признание в любви суть явления одного порядка: всё это преступление, выход за пределы своего «я» — навстречу странному и неизвестному.
Радостей у него было немного, а те, что были, — и радостями-то никакими не были. И если опять начиналось это мучение, если собирались у кого-нибудь все забулдыги мира, Ваня обычно думал: «Уйду», — говорил: «Остаюсь», — а сам сидел ни то и ни сё.
— Что́?
— Ничего, — отвечал Ваня беспомощно толстому парню и наливал ещё одну. Нет, он пиво, кажется, пил.
Курили, болтали, смеялись. Хотя вообще-то молчали. Слушали
— Так правду говорят о величии Достоевского или преувеличивают?
— Чего? — Ваня переспросил.
— Ну. Величие Достоевского.
— Я не понимаю сути вопроса.
— Ну. Величие…
Жёрдочку в костюме до поёживания волновало, кто именно убил Карамазова-старшего, ведь, так сказать… Или кто убил старушку-процентщицу, — вернее, как это поможет… Или почему Ставрогин повесился на шнурке, если…
— Кириллов такой смелый!
С неожиданной для себя самого резкостью Ваня обернулся на этот голос: тоска, что давно уже жалась у него в душе, — сделала ручкой и сменилась интересом.
Смелостью Кириллова была очарована девушка крайне потешной внешности: геометрия её очертаний настойчиво ломалась: складочка у левого уголка рта не отражалась справа; нос, будто боясь подозрений в еврейском происхождении, давал лихой выгиб внутрь; глаза были цвета зелёного чая, но в правом из них примешалась чаинка; и пробор, из которого струились по обе стороны чёрные, несколько вьющиеся волосы, — как-то сам собою отползал с середины головы.
Щёки говорили: «Это лицо — груша!» Волосы перекрикивали: «Это лицо — колокольчик!» Чёрная юбка, белая блузка, серые колготки: пытаясь строгостью подпоясать природную нелепость, она одевалась как училка.
Это была Даша.
С удивлением Ваня расслышал, что говорит она всё ровно то же самое, что сам он наговорил бы интересующейся Достоевским жёрдочке — если бы не тошнотворная скука. Речь её была хлёсткая, напористая, доводы неколебимы, суждения безапелляционны, размер груди второй.
Ну, то есть. Так как-то. А дальше не знаю, что было. Нет, ну немножко знаю… Они понравились друг другу. Ну. Вроде. Ну. Ване так показалось. Он и позвал её гулять — то ли в Измайловский парк, то ли в Филёвский, — хотя, честно говоря, кажется, это были Сокольники или Воробьёвы.
Договорились, встретились. Ваня надел свои лучшие, должно быть, джинсы и пять тюльпанов Даше вручил. Нет, это лилии были (а похожи на хризантемы). В общем — по пути сорвал.
— Что это? — спросила Даша, пышно изумляясь. А Ваня уже надеялся на улыбку. — Ты что, сорвал? — Ваня кивнул, и она тут же ударила его цветами. — Негодяй!.. Беспутник!.. Проходимец!.. — И бросила букетец вон. — Не делай так больше!
— Почему?
— А если все начнут цветы рвать — что тогда?
— Да ничего страшного. — Ваня заглянул ей в глаза. И понял: страшно.
Духи у неё были душные.
Немного порасспросил. Даша училась на истфаке: Третий Рейх изучала. Любила Гайдна, Вольтера, Ломоносова. Зачитывалась Чернышевским: бедненький он, конечно, — писал в этой своей ссылке, шаги считал… Хотя дурацкие у него идеи, придурь просто, — но в этой-то придури и самая суть! И…
Ваня не расслышал, что ещё.
То ли по косогорам спускались, то ли по тропинкам ходили. Ваня пытался увести Дашу совсем в глушь, там хорошо, — но она оказалась строптивица: природа хороша, когда она вписана в город, когда обнесена забором, а на этот обрыв я не пойду!
Они устроились на примирительной скамейке, и Ваня предложил ей сигарету из портсигара дождливого цвета.
— Я не курю.
— Ладно.
Даша спросила, не против ли он, если она поест. Ваня против-то, конечно, не был, но, в общем, — был. Сам голодный потому что. А всё равно сказал: «Нет, конечно». Даша достала из сумки контейнер и стала есть бутерброд. За ним ещё один. И ещё. А потом ещё. Ваня диву давался: он-то привык, что женщины едят как птички.
Покончив с обедом, Даша откинулась на спинку и задрала голову — чтобы получше рассмотреть синее-синее небо. Ване предстал во всей красе её бесформенный подбородок и две белёсые волосинки, что торчали из него. Он давно догадывался, и всё же надеялся, что это враньё: в уголке любого — самого даже красивого лица — прячется уродство.
В траве какие-то гады копошились, а кроны бухтели угрюмо. А. Нет. В кроне тоже копошились, но не гады — дети. Воздушный змей угодил у них туда и утлой ниточкой повис. Дымок сигареты вился незатейливо. Сорокалетний мужик с игрушечным вертолётиком носился где-то рядом…
А Даша с Ваней — молчали изрядно. Ну, много. Ваня понятия не имел, куда смотреть, — переводил взгляд с зелени деревьев на зелень Дашиных глаз. Ну, то есть. Ну, может быть. Или про… Нет, не пойдёт. А если о… Глупо и неинтересно! А может, о… Нет, даже думать противно. Или…
Иногда — бросал смущённые взгляды на Дашины ноги.
Тут случилось страшное. Ваня — так сказать — высморкался.
Даша сделала вид, что не заметила.
— Это клён? — спросила она.
— По-моему, каштан.
— У каштанов же листья другие. У нас в Ново-Переделкино растут.
— Переделкино? Там все попадают в переделки?
И хотя острота была углом градусов в сто семьдесят, Даша долго хихикала, скоро-скоро стуча себя по коленке.
Спустились в овраг — там прудик хороший. Или речка? А! Это Москва-река, да. Закат в смущении краснеет, по листику усталая гусеничка ползёт, яблони уже подмигивают плодами — осене́ет.
— А по-моему, лучше, когда не понимают совсем, чем когда понимают чуть-чуть. В этом правды больше, — болтал Ваня.
— Ты неправ! Ты… Ты… Ты максималист! — Даша на месте даже стала от львиного своего возмущения. — И… И мальчишка!
— Ну да. Или навсегда, или никак, — Ваня тоже остановился.
— Но это же глупо!
— Ну да. Глупо. — Тут Ваня громко э-э-э… Ну-у-у-у… Неловко сказать даже!.. Тут Ваня громко — хе-хе-с!.. Ну, как сказать… Если можно так выразиться… Ну, который вот тот самый… Э-да… Вот. Такие пироги.
Короче — он громко харкнул.
— Не плюйся! — Даша взвилась и засопела.
— Почему?
— Ну зачем тебе плеваться? А мне потом эти харчки обходить!
— Ты здесь часто бываешь?
— Я не про твои, а вообще!
— Ладно, прости.
Ваня заметил кошку с пойманным воробушком в зубах. Всё. Убежала. Только хвост и видел.
— Я с двенадцати лет плююсь, — оправдывался Ваня, когда они двинулись дальше. — Мне не кажется, что это так ужасно.
— Тогда не плюйся хотя бы при мне.
— Хорошо, не буду, — соврал Ваня.
Неудобно изогнувшись на ходу, он заглянул ей в глаза: два блюдечка, налитых зеленоватой водичкой. Зачем-то он спросил:
— А ты правда считаешь, что объективно прекрасных вещей нет?
— Конечно, нет! — фыркнула Даша. — Это всё вкус. Нравится — не нравится. А объективность — выдумка сплошная.
— Но она же есть.
— Чем докажешь?
— Ничем… Просто есть она, и всё. — Ваня стушевался и обиделся на себя. Или наоборот… Или вот так… А впрочем…
Но не продолжали — уже о Достоевском болтали. Гуляли и болтали — не всё ли равно, о чём?
Хотя прогулка их, надо сказать, была скорее перебежками от скамейки к скамейке. Даша не очень любила ходить: вернее, она не умела гулять.
— Да вон там сядем! И нормалёк! — воскликнул Ваня, заприметив какой-то деревянный — для песка, что ли? — короб.
— Ты глупости говоришь! Сейчас мы найдём скамейку.
— Да нормально будет, чего ты? — Ваня уже плюхнулся на короб: он оказался со скатом, так что Ваня потихоньку съезжал.
— Пойдём-пойдём-пойдём-пойдём!
— Да ты попробуй хоть. Не понравится — сразу уйдём.
— Ладно. — Даша покорилась. Её попа на секунду коснулась досок, и тут же её хозяйка подскочила: — Мне не нравится, пойдём!
И увлекла Ваню своею ручкою.
Ещё ходили, ещё говорили. Вроде бы, к тому же коробу пришли. И к набережной. И к скамейке. И к набережной. Вечер спускался, волоча полы по земле. Даша куталась в бирюзовую шаль и зябко подёргивала плечиком.
Ваня зачем-то собирался с духом.
— Стой, — сказал он вдруг Даше.
Она остановилась. Ваня взял её за плечи и уставился как в зеркало.
Он прекрасно уже сознавал, что именно в Даше будет его бесить и что именно будет бесить её в нём. Он замечательно понимал, что нет на свете вещи, которая убереглась бы от гнилой осени. Он не обманывал себя надеждами, что когда-нибудь сомнения улетучатся. Он знал, что общих снов у них никогда-никогда не будет. Но всё-таки — сказал ей три дурацких слова.
Потому что влюблённые — это только два висельника, которые сплелись в объятиях.
Одиноко Дима грустил.
— Ты чего?
Грустил в темноте, откинув жаркое одеяло. Ночь вгрызалась в мысли и превращала их в бесформенные штуки, рассыпающиеся образы. Часы тикали насмешливо. Ася — с тонким лицом, как будто из досточек, недостроенным — внимательно смотрела в Димино ухо.
— Ничего, — ответил Дима.
— Ну ладно. Тогда давай спать. — Ася отвернулась.
Дима упёрся локтем в подушку и вглядывался в её затылок: пушок и выбившиеся из хвостика прядки были как-то особенно заманчивы.
Тоска прогоняла сон. И диван неудобный, со скатом (обычно соседка здесь спит, а вообще Ася на кухне живёт). Сейчас положит ей руку на талию — а она сбросит. Они не спали, обнявшись как медведи, — слишком жарко. Смешно: называется «спать вместе» — а всё равно выходит врозь.
— Я грущу, оттого что единство недостижимо, — сказал он мучительным шёпотом.
— Вот дурачок! — Ася обернулась и поцеловала его в лоб. Сплетение взглядов… Ася поняла, что Дима серьёзно. — Так. Поясни.
Дима лёг и заложил руки за голову, выставив на обозрение подмышки:
— Чего все, по-твоему, хотят?
— Денег? — сказала Ася (а впрочем, неуверенно).
Дима хмыкнул в нос:
— Единства все хотят. Ну зачем, по-твоему, церкви, концерты и пьянство придумали? Единства ради. А его и у любящих, кажется, нет…
— Блин. Ну это просто второй этаж мысли! — сказала Ася довольно серьёзно. — А какого ты единства хочешь? Одинаковые мысли чтобы?
— Космического единства, рабства взаимного… Один дух, одно тело…
Тут Ася положила ему руку на живот: Дима боялся щекотки больше смерти, так что завизжал как девочка, — и второй этаж мысли обвалился. Дальше говорили о другом: о московской жаре, об Асиной сессии, о смешном консьерже, — но никак не о космическом единстве.
Беспокойный сон, дурная голова, солнце пятку печёт, — Дима проснулся. Он любил вставать раньше Аси и в женских тапочках выходить на балкон покурить, глядя, как Ломоносовский проспект убегает прочь, раскидывая по сторонам дома, парки и магазины…
Дима протянул руку к тумбочке и нашарил сигареты. Попытался встать, но заметил, что нога его не слушается. Странно: затекать должна бы рука, а не нога. Дима откинул одеяло, чтобы проинспектировать ногу.
Вы, должно быть, видели пачки «Оптимы» на тридцать сигарет? Та же дрянь — только больше. Так вот, откинув одеяло, Дима обнаружил, что они с Асей напоминают большую пачку «Оптимы». Одна рука — с сигаретными ожогами — его, другая — с красными когтями — её, одна нога — бесстыдно волосатая — его, другая — бритая, блестящая — её. Две шеи, четыре глаза. Известные органы — исчезли за ненадобностью. Только грудь одна болталась справа, — но у Аси они небольшие, так что можно и не считать.
— Ася!!! — заорал Дима в ужасе. Та проснулась, осмотрелась, зарыдала.
Их тело стало раза в полтора шире, чем полагается, а со стороны Аси даже вдавалось внутрь, оставляя за ней талию (впрочем, легче от этого не становилось). Поскольку каждый вполне владел только своей стороной, о любом мало-мальском движении им приходилось договариваться. На то, чтоб вылезти из кровати, понадобился добрый час. Когда решили пройтись по комнате, Диме пришлось взять командование на себя: «Левой! Правой! Левой! Правой!» Ася поначалу путала, но скоро Дима́ся обвыклось и смогло передвигаться молча. Целоваться стало удобнее. Да и в целом — не так уж скверно было. Разве только…
— Мне же в универ надо! — Ася спохватилась. — Да и тебе тоже…
— Давай так: сначала к тебе на пары заскочим, а потом ко мне.
Возникал вопрос гардероба.
— Мы в мои вещи не войдём, — Ася ныла. — Смотри, как нас раздуло!
— Зато мы теперь как пара плакучих ив. — Он чмокнул её.
К счастью, Асина соседка (в это время предававшаяся кутежу) была ни худая, ни полная, а попросту жирная. Кроме того — с вручения диплома у неё оставалась весьма удобная мантия синего цвета. Исполинская юбка, колоссальная футболка, голиафская мантия — и ничего, сносно.
Сборы-сборы-сборы. Пока Ася пудрилась, Дима чихал. Добрались, наконец, до ботинок. Дима уже полез своей ногой в зелёную кроссовку…
— Синий с зелёным не сочетается, — заметила Ася.
— Но моего-то размера всё равно нет.
— Ну-ну. — Ася вытащила из-под трюмо такую же точно кроссовку, но коричневую. Дима заподозрил её в неверности, но промолчал.
— Это брата, — пояснила она.
Что врать придётся — об этом Ася догадывалась, но не думала, что именно охраннику в универе (консьержа и метро удачно миновали). Тот был въедлив и любопытен. Пропуск Диме, конечно, выписал (паспорт у него всегда с собой — пиво же надо как-то покупать), но поглядывал эдак с хитринкой. Ася сказала, что Дима — он по обмену, из Беларуси приехал. Хитринка никуда не делась. Тогда Ася сказала, что Дима профессор из Сорбонны. Хитринка протёрла очки и раскрыла глазки пошире. Ася фыркнула и потащила Диму вперёд. Охранник смотрел вслед и улыбался: вот, дескать, какой интернационал!
Вообще же, нужды в конспирации, кажется, не было. Лекторам — плевать, студентам — похрену, ну а студенткам — какая разница, о чём именно судачить (сплетня лепится не из фактов, а из каприза). Своей репутацией Ася не шибко дорожила: в институте она была как бы чужачка. Из друзей у неё был только Вовчик, — да и тот с насморком.
Слушали (вернее, не слушали) лекцию про дуализм и что-то там. Пока Ася, раскрыв рот, безотрывно глядела на лектора, Дима перемигивался с рыжеволосой вертихвосткой за соседней партой.
Ещё одну пару отмотав, направились в институт к Диме. У него было уютно и болтливо: все по десять раз спросили, откуда такая мантия и что это за симпатичная башка справа от него.
— Невеста, невеста, — отвечал он всем. Ася ёжилась и краснела.
Лекция была интересная, хотя и чёрт знает о чём, — даже Ася вслушивалась. Хотя обидно! Дима ведь правша, — а этой-то руки странным стечением обстоятельств был лишён. Ася предложила вести конспект, но Дима её почерка не понимал, так что корячился с левой.
Кончились пары, пошёл дождь, разошлись студенты, заплясала сигарета в Диминых устах.
Ася ручкой разгоняла дым перед собою, когда Диме позвонили.
— В «Дед-декаданс»? Буду через полчаса, — сказал Дима в трубку.
— Какой ещё «Декаданс»? — нахмурилась Ася.
— Да дружбан мой, Юлик. Мы пива выпить сегодня договаривались.
— Мне вообще-то к сессии готовиться надо. — Ася приподняла брови со значением.
— У тебя ж с собой конспекты? Мы тихонечко, мы не помешаем.
«Декаданс», как и всегда, был шумный, душный и весёлый. Ася, поджав губы в сдерживаемом гневе, бездумно переворачивала страницы, а Дима с Юликом несли какой-то вздор про общих знакомых.
— Я рад, что вы вместе, — сказал Юлик, подпёрший лицо кулаком.
— Спасибо, — сказал Дима, повернул голову и поцеловал Асю в щёчку.
— Вы прям не разлей вода! — сказал Юлик, пялясь на Асю.
Она вздохнула:
— Приходится…
По правде сказать, Юлик уже давно никого за ручку не держал — не ладилось как-то. А вот Асю он бы охотно подержал!.. Отбивать девушек у друзей ему ещё не доводилось… Но и это его не смущало!
— А ты где учишься? — обратился Юлик к ней.
— В МПГУ.
— Ух ты! — сказал Юлик (хотя чхать он хотел на МПГУ; ночные грузчики на многое предпочитают чхать).
— Ты Мариенгофа-то дочитал? — ввернул Дима как бы невзначай.
— Да, давно. Скоро верну. — Юлик опять обратился к Асе. — А как ты относишься к Мариенгофу?
Ася намекнула, что ей бы готовиться, а не о каких-то марингах и голгофах трепаться, а потом заявила:
— Мне надо в дамскую комнату.
— Мне тоже, — поспешил сказать Дима. Глядя, как Ася истово бросает вещи в сумку, Дима решил, что не видать ему Юлика как своей правой руки: он кивнул ему на прощание и бросил на стол пятьсот рублей. А Юлик рад был: Димино пиво только триста пятьдесят стоило.
Ветер трепал мантию, и любопытный проходимец мог заметить, что физиология Димы с Асей изрядно хитра! Но проходимцев не было — был мокрый бульвар и мамочки с колясками. Вечер, фонари: пыльные гирлянды зажигаются. Москва пьянила и раздавала надежды. Ну а Дима с Асей угрюмо шли к метро.
Со стороны могло показаться, что они выясняют отношения.
— Он ко мне клеился!
— Тебе показалось.
— Нет, не показалось!
— Слушай, давай не будем ссориться?
— Я не ссорюсь!
Они встали на светофоре.
— А жить где будем теперь? — Дима, вероятно, предпочитал увильнуть с неудобной темы. В конце концов, это просто приятно, когда на твою даму заглядываются.
— Ну уж точно не у тебя! — Асе, кажется, не очень нравилось, что Дима её даже не ревнует.
— Почему? — Должно быть, Дима считал, что к Юлику даже и ревновать смешно. Он же идиот.
— Я ненавижу собак. — Скорее всего, Ася считала, что уж мог бы и приревновать — хотя бы понарошку.
— Мне что — усыпить их? — Не исключено, что Дима был за то, чтобы изъясняться без обиняков.
— Да. — По всей вероятности, Ася считала, что Дима врёт.
Загорелся зелёный. Ноги Димаси устремились к белым полоскам.
— Я выгулять-то и покормить их могу? — Надо полагать, Дима решил, что уж в следующий-то раз он точно Асю к кому-нибудь приревнует.
— Завтра. — Может статься, Ася решила отложить этот разговор на другой раз: всё равно этот Дима туп как пробка.
На самом же деле — оба думали о сушках.
Метро оказалось самым приятным впечатлением за день — у каждого были свои наушники и своя музыка. Дима виновато поглядывал на Асю, а та, напустив холодности, украдкой следила за Димиными взглядами.
Вышли в «Новых Черёмушках». Весна разгулялась: воняло цветами.
— А я летом в Астрахань к маме поехать хотела… — проговорила Ася печально: не знакомить же их теперь, в самом-то деле?
— А я в Питер к друзьям… — Дима ухмыльнулся. — А поехали в Екат?
— Почему Екат? У тебя там кто-то есть?
— Никого. А у тебя?
— Тоже.
— Значит, поехали.
Дома пришлось ужин готовить (днём ещё как-то перебивались в столовке). Дима хотел сосиски, а Ася — шпинат. Сошлись на макаронах. Варили-варили, варили… И вот — макароны слиплись в ситечке…
— Ты что делаешь? — спросила Ася, заметив, как Димина рука тянется к холодильнику.
— Надо сливочное масло подтопить и на него макароны. Так вкуснее.
— Какое ещё сливочное масло? Я не хочу разжиреть!
— Я тебе говорю: у меня мама всегда так делала.
Ася воткнула свою руку в свой бок:
— Почему я всегда должна всё делать по-твоему? Почему только я приношу постоянные жертвы?
— А по-моему, мы всегда всё делаем по-твоему!
— Ах так! — Ася демонстративно отвернулась, но уйти в другую комнату не смогла. И всё равно изыскала средство: вся обмякла и повалилась. Дима — вслед за ней.
— Дура дурацкая, — Дима хлопал её по щекам. — Хорошо, давай по-твоему. Но после ужина сразу спать, хорошо?
Легли кое-как, но и тут всё не слава Богу. Дима на животе обычно спал, а Ася на спине. Пытались на боку, но снизу Асе тяжело, а сверху неловко. Долго ещё огрызались, переругивались и целовались. Уснули.
И вот лежит Ася, слушает Димин храп, слушает — и чувствует: одеяло подымается. Оглядывается резко, — а Дима нож над ней занёс. И над собой тоже. Одним словом — между.
— У-бий-ца, — проговорила она с презрением.
Дима отбросил нож, — он глухо стукнулся о пол.
— А как ещё? Мне нужно личное пространство. Тебе, кстати, тоже. Мы не можем вместе — ты же видишь!
— Прекрасно вижу. — Ася своим взглядом словно бы хотела сказать ему что-то ещё. Дима это заметил и сказал то же самое, но словами:
— Ты меня достала! Я… я… я ненавижу тебя!
— Ах так!
Ася влепила ему пощёчину. Дима ответил тем же. Ася зажала ему нос фигой, Дима тоже. Ася стала его щекотать, — и огромное неповоротливое их тело резко навалилось на край хлипкого и дряхлого дивана, и все они — Ася, Дима, диван — с мучительным грохотом перевернулись.
Дима ржал придавленно. И вдруг сквозь смех он видит на полу два ножа: нос к носу лежат — друг на дружку смотрят и дышат злобно.
— Ты, Асечка, тоже убийца, получается! — продолжил хохотать он, не намереваясь вставать.
Вдруг. Ключ в двери. Поворот. Шаг. Пакет опустился на пол.
Ася прошептала с ужасом:
— Соседка!
Дима с Асей затаились. Шаги близились: казалось, умственно отсталый гигант решил поиграть в мяч и кидает его в одну точку. Соседка, несметных размеров бабища, могучим движением откинула диван и увидела…
Тут Дима с Асей решили, что лежать к ней задом как-то неприлично, и кряхтя перевернулись. Сели.
— Прости, — проговорила Ася, и только. Дима старался смотреть на потолок, а не на соседкин десятерной подбородок.
— Вы что — в первый раз, что ли? — добродушно бросила соседка и рассмеялась. — Ща! Устроим всё. Только валерьянку надо.
Соседка заставила их выпить кастрюлю валерьяны, дождалась, пока Дима с Асей уснут, и только тогда пошла на пудовых своих цыпочках к шкафу, достала из ящика ржавую, видавшую виды пилу и…
Думаю, я не совру, если скажу, что Николай Пирогов подивился бы таланту милой соседки. В анатомии я не разбираюсь, так что навряд ли сумею объяснить, каким образом операция проходила и как такое вообще возможно. Но чудо задалось. Дима с Асей снова оказались двумя разными людьми: по две руки, по две ноги.
Читатель спросит: почему их делить вообще пришлось? Соседка говорит, диван такими свойствами знаменит… Но что-то я не верю ей. В пилу и золотые руки — верю, но вот чтобы в диван…
Дима, как перестал быть человеком половинчатым, тут же был таков. Добрый час он бегал по улицам и орал. Вернулся домой, бухнулся в кровать — лицом вниз, распластавшись, как морская звезда.
Проснулся Дима от Асиного звонка. Она подышала в трубку и сказала, что соскучилась. Дима почесал пятку и решил не врать:
— Я тоже.
И тут же вспомнил, что у Асиной соседки одна рука была как-то волосатее другой.
А если б не бульварная скамейка на Тверском — никогда бы они и не познакомились! Ксюша и Коля. Да.
Осень была уже такая мозглая, такая скверная и такая бестолковая, что оставалось только глубже залезать в воротник. И всё равно: Коля сидел на этой мокрющей скамейке, курил и читал что-то там. Ксюша сидела рядышком, попивала кофе да строчила в блокноте, изредка отвлекаясь на птичек.
Коля в очередной раз идиотски хихикнул.
Ксюша сказала строго:
— Можно, пожалуйста, сигарету?
— Бери. Чай не последняя.
Коля посмотрел на неё, а Ксюша на него. Один — в пальто, весь расхристанный. Другая — в джинсовке, очевидно, мёрзнет. Колин взгляд как бы ощупывал. Ксюшин взгляд как бы оценивал.
«Писатель», — подумала Ксюша, принимая сигарету.
«Писательница», — подумал Коля, закуривая новую.
— А что сидишь тут? Холодно же, — поддержал из приличия разговор Коля, но так неуклюже, что тот чуть не упал.
С улыбочкой затянувшись, Ксюша ответила:
— Гуляю. Люблю гулять.
«По ходу из корректоров», — подумал Коля разочарованно.
«Видимо, журналист», — подумала Ксюша, огорчась.
Но молодые писатели торопились с выводами, что и стало известно из последовавшей прогулки. А погуляли они — весьма-весьма.
— Вышлешь мне что-нибудь? — спросила Ксюша на прощание.
— Только если вышлешь ты.
Так они стали друг другу читателями.
Ксюшин рассказ был про маркизу де Хомячиху, путешествовавшую из Марокко в Андалусию. Вокруг неё вился какой-то погонщик мулов и всячески подмигивал. Хомячиха же была в ненастных настроениях: недавно она пережила вероломный адюльтер со стороны своего многоуважаемого мужа и бежала от него к матушке в надежде обрести там покой, пироги и немного свежего воздуха. И вот этот погонщик мулов ей вдруг возьми — да и приглянись. Маркиза долго размышляла, как ей быть с этим нежеланным чувством: ведь погонщик был славный, образованный, недурно́й внешности парень, а погонщиком оказался исключительно по немилосердной воле обстоятельств… Словом, не было ни одной причины, чтобы маркиза де Хомячиха не призналась в своих чувствах погонщику мулов. А тот в ужасе раскрыл рот и ускакал, по случайности угнав заодно и всю упряжку. И осталась Хомячиха где-то в пустыне, у незапряжённой кареты, не доехав даже до Гибралтара…
Колин рассказ был про Гоху из села где-то на западе России, из достопримечательностей там только говно и мухи. Притом про мух это уже лет десять как неправда, — они там все повымерли с тоски. Да и говно имело вид человека, крайне недовольного своим положением. Словом, жил там Гоха, спивался, понимаете ли, а тут — к ним приехала студентка-фольклористка. Несколько дней она ходила по селу, покоряя сердца бабушек одно за другим, но прежде, конечно же, покорила сердце Гохи. Тот влюбился по уши и стал кумекать, как бы это фольклористке заявить пофольклорнее. Решил прокатить её на тракторе, — да вот беда, единственный на селе трактор успели разобрать на металлолом (всё равно никто ничего не делает, кроме самогона). Метался Гоха по окрестностям в поисках трактора, метался, — а фольклористка тем временем спокойненько себе уехала, так ничего и не узнав.
— Ну, как тебе? — спрашивала Ксюша при следующей встрече. Они гуляли по набережной Москвы-реки и дрожали от ветра.
— Ладно пишешь. Но концовка предсказуемая слишком.
— Да у тебя тоже так себе! — в шутку (на самом деле нет) обиделась Ксюша. Они ещё подрожали на холоде и пошли на бесплатный поэтический вечер, где слушали отменно скверную поэзию.
В следующем рассказе Ксюши воинственное племя инопланетянок нападало на Землю, крушило мировые столицы, жгло леса и всевозможно развлекалось. Женщин они ссылали в колонию на другом конце галактики (инопланетные носки вязать), а мужчин медленно и со вкусом свежевали (всеми возможными своими инопланетными приспособлениями). И — вдруг! — они обнаружили среди мужского населения планеты одного из своих. У них когда-то тоже были мужчины, да только все погибли, добывая для них мамонтовую кость… Конечно, инопланетянки на него набросились с предложениями улететь домой, где тот непременно стал бы царём и у него непременно был бы гарем. А он избрал себе только одну, которую любил ещё с детского сада, и остался с ней на опустевшей Земле — медленно и блаженно умирать…
У Коли следующий рассказ оказался историческим. Действие происходило в том же селе, что и в прошлом его опусе, но только во времена царствования Романовых, когда и говно было поприветливей, и мухи как-то поопрятней. В те годы имение принадлежало дворянскому роду Горюхиных — пьяницы жуткие, все, все до единого: от видавшего ещё Французскую революцию деда до десятилетнего Алёшеньки. И имелись у них лакей и горничная — обоим лет под шестьдесят, сердцами дряхлые, даже о существовании друг друга не сразу вспоминали. И вот когда в этом плодовитом роду Горюхиных появился на свет очередной сын и сразу, только выйдя из утробы матери, потянулся к рюмке, — они воскликнули: «Осанна!». И посмотрели друг на друга совсем другими глазами. Тогда-то любовь вся и вскрылась. Они поженились и, как ни странно, не умерли по сей день. Живут где-то в Питере, трамвай на пару водят.
— Во! Этот рассказ у тебя зашибись вышел, — сказала Ксюша Коле при следующей встрече. Они сидели в «Макдоналдсе». — Прошлый мутный был какой-то, а тут всё ясно и чистенько.
— Спасибо, твой тоже ничего. Но я всё не пойму, зачем ты про инопланетян каких-то и маркиз пишешь?..
— Хочу и пишу! — бросила Ксюша, весело дожёвывая булку.
Действие следующего рассказа Ксюши происходило в Санкт-Петербурге, параллельно с митингом Навального. Вернее, это была небольшая драма в пяти актах про любовь студента к студентке, которых, между тем, разъединяло различие вкусов, интересов и политических предпочтений. Всю пьесу студентка рвалась на митинг, а студент её останавливал, говоря, что ей там оторвут руки, голову и хвост (а студентка была мутантка и с хвостом, — водился за ней такой грешок). Стремительно бледнея, студентка отвечала, что ей так надо, ей так хочется, а уж коль скоро он её не хочет поддержать, то и к чёрту все эти их отношения! Студент скрепя сердце пошёл с ней на митинг. А там ей действительно на хвост сначала наступили, потом за него схватили, а дальше уже и потащили — омоновцы в добродушно-чёрных шлемах, обмотанных пищевой плёнкой. И в самый-то решающий момент, когда надо было хватать омоновцев за глотки, студент этот смешался с толпой и постыдно ретировался. И всё думал по пути домой: «Да и всё равно она — того… хвостатая!»
Коля тоже решил попробовать что-то новое: его следующий рассказ проходил в Лондоне времён Петра Великого. Некто Джон Джонович, работник уголовного сыска — не чуждый поэзии и бутылки не противник, — шёл по берегу Темзы и поглядывал в воду, нет ли там очередного трупа. Дело было тёмное, в городе завёлся очередной маньяк: Джон Джонович когда-то вёл их учёт, но скоро это дело забросил — слишком много, слишком бессистемно. И сейчас думал он вовсе не о трупах, а о своей любимой и чудесной Марии. Как всё ведь начиналось! — любовь, неловкие признания, первый поцелуй… А теперь — всё как-то потускнело: расспросы о работе, недоверие, укоры за его молчание — будто нельзя просто посидеть и помолчать на скамейке? Нет, видно, отношения — это не для него. Видно, люди всё-таки дрянь — или, скорее, дряннеют при ближнем знакомстве. Джон Джонович как будто даже начинал понимать этих маньяков и почти сочувствовал им. Но вот когда он разглядел за лондонским туманом оторванную руку…
— Я думаю, нам надо писать роман вместе, — сказала Ксюша при следующей встрече.
Неожиданно потеплело, зима отступила, повсюду объявились лужи и ручьи, и даже деревья как будто заново решили пообрастать листьями. Ксюша с Колей бродили по Ваганьковскому кладбищу.
— Ты рассказ-то последний дочитала? — спрашивал Коля как-то печально.
— Нет, не успела. По учёбе кучу всего задали. — Она пнула своей туфелькой шишку. — Так что — будешь писать со мной роман?
— Но зачем? — Коля говорил с улыбкой, но улыбка эта была какая-то висельническая. — А то романов на свете мало!
— Так! — Ксюша встала, скрестив руки на груди: строгая, как воспитательница в детском саду. — Это что за дезертирство? Это из-за кладбища, да? А я-то, дура, не догадалась! Ну-ка, поехали ко мне. Прямо сейчас. Роман будет о-го-го!
— Да подожди ты! О чём роман хоть? — боролся Коля, но его уже тащили за руку.
Роман писали как: Ксюша напишет строчку, Коля побухтит, помычит, сотрёт эту строчку к дьяволу, напишет, посмотрит, — а получилась ровно та же самая строчка. Плана как такового у них не было, писали ночами, по отдельности, втихую, ненавидя друг друга за бесконечные идеи и проклиная сессию. Но скоро Коля переехал к Ксюше, — и пошло́, пошло́!
Ну что сказать, роман вышел знатный. Главный герой — просто душка. В плаще философа, с конём чубарым… Правда, конь у него так — повыпендриваться. Главный герой этот — Агасфер.
Гулял себе, значится, Агасфер по Африке да Евразии, гулял, наслаждался одиночеством… И вот. Надоело ему каждые семьдесят лет ходить к стенам Иерусалима вымаливать прощение. Пошёл Агасфер наслаждаться благами цивилизации (XXI век на дворе как-никак).
Но нравы, которые он наблюдал, его разочаровывали. Не было уже ни королей, ни принцесс, ни виночерпиев, ни властителей дум. Только интернет голимый да менты.
Ходил он себе, горестный, ходил — и повстречал как-то раз филологиню. Влюбились они друг в друга за одну страницу. Филологиня сказала ещё: «Не смей в меня влюбляться, я антисемитка!»
Далее следовали злоключения Агасфера, которому пришлось прочитать всего Лотмана, Тынянова и Бахтина, а также защититься в степени доктора филологических наук, чтобы получить благословение от родителей филологини….
Что ж. Свадьба, тихое счастье. Но тут случается страшное — языки умирают. Вместо них появляется пара приложений в смартфонах, которые позволяют объясняться подмигиванием, считываемым камерой. Филологиня присматривает себе петлю. Агасфер, разумеется, пьёт.
Ведь и любовь у них — не как прежде. Какая-то пожелтевшая, с совсем ненужными суффиксами. И Агасфер уже не такой забияка. И филологиня уже не такая трогательная барышня. Чуют они, что не только остались последними носителями языка, но ещё и разлюбляют друг друга потихоньку… И чувства эти — с самого начала были придуманными…
Что делать? Агасфер готовит салат с ножом для своей любимой. Ему-то что — ему всё равно Второго пришествия ждать, а так любимую от мук освободит. И вот подносит вилочку к своим шершавым губкам филологиня…
Но тут прилетают инопланетяне, забирают все смартфоны, и языки возвращаются на прежнее место.
— По-моему, говно полное, — сказал Коля.
— По-моему, ты просто пессимист, — сказала Ксюша.
И стала продвигать роман во все возможные издательства. Ответа не было. Досадуя, они совсем забросили писательство. Коля научил Ксюшу пить…
И вдруг пришло письмо следующего содержания:
«Вот уже шесть месяцев мы с интересом, восторгом, восхищением, аплодисментами и исступлением читаем и перечитываем ваше письмо…»
— Лет через сорок и роман дочитают… — сказал Коля мрачно.
— Прекрати паниковать!
А паниковать впрямь было не из-за чего. Почему? Да потому что я это письмо и написал. И я же их роман издал. И разошёлся он мо-мен-таль-но! Настоящая ведь литература, неподдельная. У меня-то глаз намётанный.
Правда, Коля с Ксюшей вот уже года три как не общаются. Понятия не имею, почему.
Нигде время так не бежит, как в России; в тюрьме, говорят, оно бежит ещё скорей.
Итак, да здравствует подполье! Я хоть и сказал, что завидую нормальному человеку до последней желчи, но на таких условиях, в каких я вижу его, не хочу им быть (хотя всё-таки не перестану ему завидовать). Нет, нет, подполье во всяком случае выгоднее!..
Эвакуировать заводы и всякие важнючие учреждения начали в сорок первом. Много эвакуировали: целыми скопами. Но не всё можно было ухватить с собой — не влезали в подмышку. Вот и про этот заводик забыли, и он сиротливо ждал своей очереди. А заводик — не хуже, чем остальные. Тоже с доской почёта. Тоже с пятилетками. Заводик времени.
Ленивое, с большими подбородками, руководство поначалу пыталось делать вид, что никакой заминки не было и быть не может. Что верно бегают стрелки, верно течёт песок, верно машут весёлыми и устремлёнными вперёд носами работницы. И никакого такого заводика — да к тому же ещё и ВРЕМЕНИ — забыть они ну никак не могли.
А всё-таки пришлось отчитываться. Да. Чуть не сдали стратегический объект немцам. Да. Дураки, оплошали. Но ведь в последний-то момент вывезли! И куда? На Крайний Север! В сам Аэрославль! Уж там-то его точно не достанут!
Славное место этот Аэрославль: болота, аэродром и несколько жилых домов с приставленным к ним магазином (чтобы не скучно было).
Но есть кое-что поважнее расположения города: жители. Заводик-то пусть маленький, да удаленький: и работники ему тоже нужны!
(Конечно, можно было бы поспорить. Быть может, стоило бы задуматься, закручиниться, зарыдать, взяться скрести ножкой… Но не нашей женщине беседы с советским руководством вести.)
Был там, к примеру, токарь один: Ванька. Лицом весь — ну размечтавшийся медведь. Ну как такой на заводе времени может пригодиться? А запросто. Попилит досок — и всё там.
Или бабка повивальная — Серафима. Тоже ведь ненужная совершенно в хозяйстве вещь! А всё же деток повивает. И ничего, выходит сносно.
Но это всё частности, сусальные разнузданности: подмигивания, распрыгивания, улыбочки. А ведь все хотят сути. Хотят знать: как этот твой заводик времени — функционирует?
Ну что, я отвечу. Достаточно незатейливо наш производитель такого важного ресурса — времени-то! — устроен. Десять дизельных двигателей, одна небольшая ГЭС, восемьдесят тысяч переплетённых проводков (закороченных, замотанных, разболтанных), немножко выхухолей и пара светодиодов по вкусу. Собирается за один присест — если сборщик опытный, конечно.
Перевезли, собрали. И снова — время дышит. Время — производится! И в хвоях тайгистых так широко и улыбисто дышится жителям Аэрославля. А если шагнуть за корабельные сосны — так и вообще всем. Ведь хорошо живётся! Ведь заводик времени — функ-ци-о-ни-ру-ет.
Вот, тянется пелёнка, стелется просторно. Уже и не пелёнка, а Средняя Азия получается. И что в ней? Там уже Тамерлан подрастает.
Хлопнул дневником по столу: как надоело, когда это закончится! Считаешь классы. А уж не школьный дневник, а военный билет получается.
Едут в электричке — в тридевятое царство, в тридесятое государство: только гитару из чехла достали, — а уже обратно приехали.
Стоит в больнице, ждёт, когда скажут, что с мамой. Сказали пять минут — оказалось, пять вечностей.
Оставили дома, одного. Как долго ждать! А ему и попадись кучерявая книжица. Прочёл, сделался старцем, да и помирает уж от седин.
А бывает, чувство влетит звоном и дребезгом хреново настроенной электрогитары: вместе — секунда; врозь — два года. Как. Уже? Пока. Пока.
Зубы мудрости рвут, память протирает штаны, руки — расстаются.
Отрастают зубы, памяти дарят удобные джинсы, руки — видятся опять.
Вот так и работает этот несчастный и всеми забытый заводик. Время своё производит и мордляво смотрит всем вслед. Но чтобы понимать его простенький, похожий на живого поросёнка механизм — нужно уметь хотя бы раз заплакать.
Солнце над Аэрославлем старенькое, с одышкой, — сорок дней встаёт оно. Зато как ребятишки ему радуются! И вот: лето. Если б кому из столичных показали такое лето — носа их больше бы не увидели в тех краях. Аэрославчане и не показывали. Стыдно им немножко было.
И жила там чета Красномосковских: Игорюшка и Зоечка. Квартиру в панельном одноэтажном доме им выделили лет десять как, — но в Аэрославле они ещё не до конца притёрлись, и на них смотрели как на деревенщин. Умильно смотрели: будто хотели рассказать таблицу умножения, но боялись нечаянно обидеть.
Приехали сюда Игорюшка и Зоечка из ещё более глухой провинции — деревеньки с живописным названием Дома́.
Зоечка носила модный пуховик, за бешеные деньги купленный в Новосибирске, а в нагрудном кармашке прятала платок, которым утирала иногда свой трогательный носик. Глаза у неё лучились благодушием, хотя она вообще-то не пила. Вернее, пила, но только один раз в жизни, на выпускном. Когда вернулась домой, раз сорок у матери спросила:
— Мам, а я красивая?
В другое время из Зоечки могла бы выйти замечательная революционерка-демократка. А сейчас — это была просто умная и прозорливая женщина, ведующая своей торговой точкой на рынке. Продавала колготки, шахматы или пирожки — в зависимости от настроения.
Её муж, с нею неразлучный с седьмого класса, был нордически суровый мужичина. Ростом с осину, с очень понятным носом и лбом. На все новости и события предпочитал хмыкать. Могло даже показаться, что его ничем не пронять… Но если тронуть нужные струнки, если заговорить с ним о Чехове, — усы его сразу начинали трепетать от удовольствия. (Он очень любил представляться неудачливым драматургом.)
За годы в Аэрославле сделал нехилую карьеру — от шахтёра до водителя в местной типографии, пробавлявшейся только за счёт госзаказов: обычно заказывали листовки и календари для Аэрославского аэродрома.
И вот — лето всё ближе. Уже и снег подтаивал, где-то несмело показались и ручейки, травинки то подымаются, то прячутся осторожно. Во дворе ребята лабают на гитаре и играют в волейбол. Единственная, кажется, случайно залетевшая синица оглашает песнопениями весь Аэрославль.
Это был пятнадцатый день дня. И как приятно, придя с работы, развалиться на креслишке, включить радио и распахнуть газетку о двух листах. «Как самый настоящий взрослый дядька», — думал Игорюшка.
В нагрудном кармане рубашки у него лежала котлета и грела душу.
Обмотанная шалью, явилась жена. В руках у неё был огроменный ящик. Зоечка вообще обходительна и тонка, но голос развязный и наглый, как у завзятой торговки:
— Ишка! Глянь, чего я притащила!
Не убирая газеты, Игорюшка посмотрел на Зоечку, выставил подбородок и хмыкнул. У него было замечательное свойство: Игорюшка умел молчать так, что всем казалось, будто он уже знает всё, — и собеседнику приходилось бросать всё и оправдываться.
Но не жене.
— Чего молчишь нерадостно? — сказала она.
— Но я же не знаю, что ты притащила. — Игорюшка неохотно встал из кресел и взял ящик. — Хм. Это ж сколько там весу? — прокряхтел он.
— Кило сорок. Но ты ничего, Ишка. Сейчас заживём!
Игорюшка притащил фомку и попытался вскрыть ящик. Не очень-то у него получилось. Тогда он сходил в дровяник и пришёл уже с топором. Замахнулся и — раз!
Брызнуло красным. Благодушие ушло с лица Зоечки куда-то погулять. Она стала бранить мужнино нетерпение и протирать тряпочкой красное.
— Ты где вина столько надыбала? — Игорюшка почесал обухом лоб.
— Ты вскрой по-человечески, а потом спрашивай! — отрезала Зоечка.
Кое-как поддев уголок прорубленной доски, Игорюшка оторвал её и увидел какие-то красные диковинные шары с пимпочками. Они жались друг к другу тесно и выглядели очень дружно.
— Что за дьявол? — спросил он в тревоге, отыскал взглядом образок в углу и набожно перекрестился.
Зоечка рассмеялась:
— Дурачок! Это гранаты.
— Не мути мне мозг, женщина. Гранаты взорвались бы давно.
Игорюшка получил подзатыльник от Зоечки. Скрестив руки на груди, она стояла в свитере до колен и полыхала розовым. Виновато он чмокнул её в щёчку и, для компании скрестив руки, опять принялся смутно разглядывать дивные красные штуковины.
— Фрукт это. Южный, — пояснила Зоечка. — С самого Узбекистана везли. Символ верности, между прочим.
— Хм. Да как его есть-то, если он деревянный какой-то? — Игорюшка мял в руках этот странный фрукт и даже попробовал надкусить.
— Да не так же, горе ты моё луковое!
Зоечка надрезала гранат, выудила ягодку и положила ему в рот.
— Хм… Хм… Хм… Похоже на лимон и… — Не раскрывая глаз, он подбирал слово. — Помидор, что ли?
— Точно! На помидор!
Гранатные ягодки они брали по одной, а косточки блаженно сплёвывали в миску. За таким неожиданным ужином Игорюшка и спросил:
— А зачем нам столько этой прелести?
— Продавать. Скоро Новый год же — вот и будет новенький товар.
Дело в том, что Новый год в Аэрославле праздновали первого сентября (у аэрославчан вообще много причуд).
— Ну зачем ты напомнила? — Игорюшка весь скривился и накрыл лицо ладонью. — Опять открывать форточки, чтобы новый год вошёл, а старый вышел… Опять жечь старые газеты… Опять ёлку перевёрнутую ставить…
— Не дидюкничай. Продадим гранатов — на праздники поедем куда-нибудь. На Новую Землю или в Мурманск.
— Хм. Тогда уж лучше в Копенгаген, — мечтал Игорюшка, забывая про котлету в кармане.
На следующий день Игорюшка подбросил Зоечку на рынок и отправился по своим делам. График известный: вози этих-то, води то-то, кушай иван-чай с такими-то. Зоечка тем временем бойко продвигала новый продукт. Это было непросто. Самый ходовой товар в Аэрославле — спирт. Ну и на верёвки с мылом в некоторые сезоны спрос возрастает. А тут — нате! Гранат какой-то. И даже взорвать нельзя. Ерунда какая-то! Нет-нет, мы лучше к следующему лотку пойдём…
Зоечка обижалась и дулась. И опять тащила ящик домой.
Придумать они много что пытались. Вынимали ягодки и продавали их в стаканчиках. Отжимали сок и делали из него разные соусы. Да что уж там: настойку гранатовую даже выучились гнать.
Не-а. Народ в Аэрославле — слишком консервативен.
Потратилась на эту посылку Зоечка прилично, а кушать стало почти совсем нечего. И Новый год уже на макушки-то наступал, по плечам стучал — подгонял!
Чуда, вопреки суевериям, не случилось. Гранаты не брали, и ящик так и остался лежать в куту мёртвым грузом.
Благо, что добрые соседи, зная о бедстве семьи Красномосковских, наготовили еды и напросились в гости (здесь обычно напрашиваются в гости, а не приглашают). Получилось шумное и весёлое застолье. Некоторых гостей даже удалось угостить гранатовым соком…
И вдруг, за час до священного открывания форточек, появилась замечательная мысль. На уродливую и зло сыпавшую иглами перевёрнутую ель понаставили и понавесили гранатов: гости тоже участвовали. Хохотали, пихались и мешались. Потом — встали полукругом и загляделись.
— Так, поди, и выглядит гранатовое дерево в твоём Узбекистане, — сказал Игорюшка. Его усы — радостно приплясывали.
— Наверное, — отвечала Зоечка понежневшим голосом. Она потянулась к платку, не обнаружила его и так и оставила руку на груди.
— А хороши! — заметил кто-то из гостей.
Все они молча смотрели, как гранаты подпрыгивают на качающихся веточках и переливаются своими розовыми бочками.
Так в Аэрославле появилась новая традиция.
Когда мне рассказали про село Загоново, — я взял гитару, пошёл в переход, заработал сколько-то денег и тут же отправился.
Загоново это расположилось на полпути из Москвы в Волгоград — вроде как за Борисоглебском. От полустанка ещё порядочно километров пришлось ехать на телеге, — добродушный мужик из соседней деревни согласился подвезти. Три часа тряски, живописные колдобины, невероятная грязь; иногда приходилось слезать и толкать воз. Вот. Приехали. А мужик помахал — и двинул. Ему дальше.
Тоскливые просторы. Дома гримасничают скошенными лицами, заборы, заросшие бурьяном, захудалые деревца, речка бурчит в сторонке. По просёлочной дороге плетётся дохлый пёс: пытается пообедать палкой.
Церковь есть, но как будто пережила бомбардировку. Даже завзятый атеист возмутился бы: ну нельзя так бесчеловечно обращаться с досками — вы бы их сожгли, что ли? Крыша состоит из дыр. Заглядывать страшно.
Я шатался в поисках сельпо, чтобы купить сигарет. Но не было здесь даже колодца.
Решил постучаться к кому-нибудь. Под предлогом жажды зайти в гости, а там ловкими вопросами выведать, что за горе такое посетило село Загоново, что тут никто ничего не делает? Постучался — не открыли.
Раз, два. На третий — дверь удосужилась распахнуться, и я увидел запущенную женщину, выряженную в обноски.
— У вас случилось что? — поинтересовался я. Ответили хлопком двери. Мой нос был опасно близок. Я ещё побродил и уселся у чьего-то забора.
И тут заметил паренька лет пятнадцати: в рубахе и комбинезоне, — хотя ему пошли бы свободные от предрассудков моды сельские штаны. На боку его болталась сумка; он насвистывал затейливую мелодийку.
— А! Гости? Ну-ну. — Он заметил меня и остановился. Не отвернулся, не продолжил путь, а подошёл ко мне и представился: — Володя, часовичок.
Приложил правую ладошку к груди, поклонился да и подсел ко мне.
Моя вытянутая навстречу рука так и осталась висеть в воздухе.
— Вы здесь работаете? — спросил я.
— Так-то, я один тут работаю. Хожу по селу, часы завожу. Они тут всё старые, напольные, только я механизму знаю. Нашим-то не до того! Тоска у них! — Володя сильно жестикулировал: то рукой махнёт, то ладонью по лицу проведёт, то затылок почешет.
— А в чём дело? Случилось что? Или сами по себе затосковали?
— Сами всё, сами!.. Хе-хе. Вот, видишь: на ровном же месте село?
Я бросил взгляд в сторону холмов. Если их не считать…
— Ну да.
— Так отчего б на ровном месте не взгрустнуть? — Он захохотал.
— Послушайте, но должна причина быть-то! А то похоже, что они из пальца тоску высасывают.
— Тёмный ты. Натуральная тоска, она всегда из пальца, а не из напасти.
Он предложил пройтись с ним и помочь с часами — заодно погляжу, как дело обстоит. Я кивнул. Мы зашагали по вязкой дороге.
В первом доме — грустный мужик сидел за столом: макал перо в чернильницу и писал. Нас не заметил. Возились мы с Володей долго (я светил фонариком и подавал инструменты), но мне понравилось.
Уходя, я не сдержался и обратился к мужику:
— А как вас зовут?
— Сократ, — буркнул он, не отрываясь от своих бумажек.
Я протянул ему руку, но Сократ даже не поглядел в мою сторону.
— А чем вы, собственно, заняты? — спросил я.
— Записи пишу, — продолжал он неразборчиво водить карандашом по бумаге. Кресло бежевое, драное, будто с помойки. Сам грузный и седой. Походил он на опустившегося купца. Или на медведя?
— О чём? — Я не выходил из проёма.
— О сельской жизни.
Повисла пауза: я думал, как бы половчей её поймать.
— Слушай, кончай расспросы, — сказал Володя и поволок меня вон.
В тот же день — ещё до пяти часов — мы посетили также повитуху, доктора и мясника. Они были даже унылее Сократа. Ни с кем разговориться не удалось — разве с повитухой немного. Она была беременная и пила. Пока мы возились — успела штоф водки прикончить.
— Ладно себя, но ребёнка-то за что?.. — спросил я.
— А чаво? Я теперь за двоих пью, — ответила она.
Мясник — ходил по избе и перекладывал какие-то предметы: иногда отдыхал на диване, затем вставал и продолжал. Доктор — лежал в постели и выплёвывал в потолке разные картины.
Мы оставили их тосковать.
— А питаются они чем? — спросил я, пока мы расхлябисто шагали к Володиному дому.
— Грустью своей. Славная кормушка.
— А из хлеба насущного?
— Из насущного — по вечерам у них каша, которую я наготовлю.
— Так ты тут главный, получается?
— Не-а. Не главный. Я здесь — заведующий. — И он снова присмеялся.
Часовичок был весел и бодр; жители Загоново — пустые и высосанные. Я ничего не мог понять — и надеялся, что ужин прояснит дело.
Трапезничали загоновцы в церкви. Столовая это была копеечная и паршивая: прогнившие доски с гвоздями, занозистые табуретки, огромный стол, выцветшие иконы, сваленные в кучу канделябры и книжки…
Мы готовили на заднем дворе, в огромном чане. Вернее, готовил Володя. Я костёр жёг и дрова колол — это я любитель.
Народ созывали колоколом. Звучал он так, будто его переплавили в пушку, а затем вдруг решили, что и обратно в колокол неплохо бы.
Бам-м-м-м. Дун-н-н-н. Бам-м-м-м. Дун-н-н-н. Бам-м-м-м. Бам-м-м-м.
Приход вышел обильный: но не было оживления и потирания ручек: все проходили к своим местам постыло.
Каша получилась прогорклая — я отставил её в сторону. У меня ещё оставалась краюха хлеба из своих. Жуя, я огляделся: нет, потеплело немножко — то ли из-за еды, то ли из-за доброхотного Николы Чудотворца в уголку. Пелена грусти-печали спала с жителей Загоново, и они даже что-то друг дружке говорили. Справа от меня сидел часовичок: каши он не ел, только крутил ножичек, уткнув его остриём в стол. И говорил мне:
— Теперь иди, задавай свои вопросы. Но ты сразу Сократа дёргай, он у них тут знайка главный.
Я прошёлся, борясь с желанием закурить. Церковь как-никак…
— Сократ мне друг, но грусть-то мне дороже! — донёсся до меня разговор повитухи с другой женщиной. Говорила, конечно, не повитуха, — та уже двух букв связать вместе не могла.
— Это Сократ вас грусти научил? — спросил я осторожно.
— Чаво вы! Сократ над грустью задумался токмо. У нас, понимаете, раскол. Одни — к грусти чувством, другие — умом. Я сама-то не противная. Я — женщина простая. Но леший его раздери, когда Сократ выходит из дома и начинает катить бочку мимо моего окна… — говорит, говорит, а губы трясутся. И платок с головы — того гляди свалится.
Из-за стола вдруг поднялся медведь-купец и подошёл к нам.
— А! С приезжим треплетесь. Ну-ну. — Сократ обратился ко мне. — Вы мо́зги им пудрой сахарной не посыпайте. Женщины — как мякиш, они спорить не умеют. Вы со мной спорьте. Я представитель.
— Да Боже упаси! Я не спорить пришёл, а разобраться, — отвечал я.
— А! Пытливый ум? Хвалю и уважаю, сам баловался пыткой. Разобраться? Да пожалуйста! Понять идею проще, чем петуха убить. Вы про синусоиду слыхали? В школе учились? Поясню: «плохо» с «хорошо» друг за дружкой скачут — в чехарду играют, понимаете, да? Так вот, любезный, чтоб не барахтаться по взлётам и падениям, — мы затеяли небывалое падение: упадочное поселение, если охотно. Наши — ничего не делают. Наши — зябнут и убиваются. Супротив суеты мы, кратко говоря. — Сократ был мил: то бородой поведёт, то закачается, то лоб нахмурит: но всё слегка, в пределах приличного. А всё равно чуял я: горбатого мне лепят.
— И всё это для великого взлёта потом? — уточнил я.
— Именно, любезный вы мой! — Он даже схватил меня за плечи. — Не проиграешь — не победишь. Вот устроили мы у себя загон: погибаем тут всё, а потом как взлетим! Когда все так заживут — то и, прости Господи, рай на земле устаканится. Но никого к нам не гоним. Всё добровольно.
Я отшатнулся недоумённо. До стенки самой пятился, а там — спиной по брёвнам — и сел. Хотелось спорить. Но вот незадача — не умею!
— Но это же ведь ерунда получается… — проговорил я.
— А. Вы тоже из этих? — Сократ заметно огорчился.
Продолжая сидеть, я обхватил коленки для уверенности и заговорил:
— Ну ладно. Забудем даже, что вы село в хлев превратили. Чисто математически — никто из вас до рая не доживёт. Ну не пойдёт к вам никто. Ну любят люди
— А часовичок нам говорил, что очень даже разлюбили!.. В Америках вон что-то вроде нашего посёлка уже водится…
Я нахмурился, встал потихоньку, не отрывая рук от брёвнышек, и поглядел на часовичка… Он ухохатывался как потерянный: со стула даже повалился — будто его щекотнули исподтишка.
— Так это ты, что ли, всю кашу заварил? — спросил я строго.
— О-ха-ха! О-ха-ха!
Часовичок валялся и ржал как конь. Целить надо было не в него, а в народ… Нужно возвышение. Нужна речь. Ай, ладно! Вскочил на табурет:
— Жители села Загоново, вы прозевали чудовищное преступление! Ваш любимый часовичок, который заводит вам часы и кормит вас кашей (я уверен, в ней что-то неладно), — это просто один большой подлец. Он воспользовался вашим отчаянием! Ввёл в заблуждение! Он питается вашей тоской, — гляньте, как хохочет с неё! Одумайтесь! Не для того человека лепили! Ну к чему все эти загоны, товарищи? Тяга к разрушению? Понимаю. Поддавайтесь же, — но по чуть-чуть. Слушайте панк, курите трубочку, раз в месяц пейте! Ну а так… не по-людски… как-то… Вот.
Я в смущении спрыгнул с табурета. Речь имела успех: жители села Загоново запрыгали, замахали руками и закричали в лад:
— Да-лой ча-со-вич-ка! Да-лой ча-со-вич-ка! Да-лой ча-со-вич-ка!
Сократ с доктором даже попытались связать часовичка верёвкой, которая была Сократу завместо пояса.
А часовичок вскочил на табурет — весело, игриво. Вспрыгнул на стол и танцевато зашагал вперёд, на каждый шаг делая по щелчку пальцами. Загоновцы бросили все дела, все мысли и забились в припадочном танце — руки держали по швам, а головы вскидывали кверху и обрушивали их вперёд. Раскачиваясь. Заражая соседей. Как неживые. Как марионетки.
Часовичок вышагивал туда-сюда и щёлкал пальцами. Загоновцы шаманически плясали. А я стоял, выпялив на всё это глаза.
Казалось, конца этому не будет.
Отважный человек на моём месте схватил бы топор и отрубил башку Володе-часовичку. А я? Я забрался под стол и стучал зубами, понимая, что из глаз вот-вот пойдут стеклянные слёзы бессилия и ужаса. Но что-то переменилось. Сквозь ужас начал проступать смешок. Поначалу — нервный, истерический. Затем всё громче и уверенней. Казалось, смеюсь не я, а торгаш, которого чуть не облапошили, но он в последний момент раскусил жулика. Смех разлетался и растекался под столом. Вибрировал и переливался. Обволакивал собой все внутренности церкви — и шёл дальше, дальше! Сначала шагом, потом телегой, затем — самым настоящим паровозом. Рокочуще, обезоруживающе, задорно! Богатырский смех!
Запахло печкой, парным молоком и козой. Ладаном и свечками. Теплом, уютом и плясками. Что-то переменилось.
Я вылез из-под стола и увидел: люди танцевали, но не под дудку часовичка: они кружили удалым хороводом вкруг него под звук моего раздирающего глотку смеха. Дурак-часовичок взбеленился, он всё ходил и выщёлкивал свой ритм. А наши — уже и за частушки взялись:
Фьюх!
Фьюх!
Частушки наши были такие дурацкие, что часовичку ничего не оставалось, кроме как исчезнуть. Облачка дыма — и того не оставил.
Все рассмеялись и захлопали в ладоши. Минут десять — не меньше — все загоновцы весело гоготали. А как животы потом болели!
Но скоро — поуспокоились. Приняли степенный вид (можно было различить в нём панику). Народным голосом снова был Сократ:
— И чего нам делать-то теперь?
— Делать, что делается, — сказал я, наскоро оглядевшись.
А Сократ со всею внимательностью вгляделся своими буравчиками в каждый перевёрнутый стул, в каждую гнилую икону, в каждую рану в нутре этой церкви — и ответил каким-то вздохом:
— Это ты легко сказал, конечно…
Раз, в какой-то совершенно непонятной грусти, давно уже копившейся на дне сердца моего, — я взял да и спёр скамейку со двора института.
Простецкую, без спинки даже.
Не успел я пройти десяти шагов по вечернему переулку, как за мной выбежал охранник. А дверь за ним и хлоп! Он бросил погоню, стал щемиться обратно — оказалось заперто. В институте — никого. Охранник протянул руку и потряс, будто бы прося подаяния. Мне сделалось жалко, я подошёл. Поставил скамейку на снег. Сел.
Он оглянулся по сторонам и присоединился. Теперь на скамейке сидели и дышали морозом два грустных человека.
— Вы извините меня, пожалуйста, — сказал я. — Мне вообще эта скамейка не сдалась. Сам не знаю, что на меня нашло.
— Да это всё равно! — Он махнул рукой. — Худо, что ночевать мне негде. Я с женой в контрах сейчас.
Мелькнула мысль пригласить его к себе… Нет, это было бы слишком.
— Вы пока отдохните, посидите вот, — сказал я. Охранник и сидел.
— Вы как вот думаете, кто я?
— Охранник, вестимо.
— А кроме?
— Не знаю. — Гадать и ошибаться не хотелось: и без того гадко.
— Актёр я! Актёр. Хотя меня мало узнают. Только продавщица наша… А! Слушайте! Дайте мне, пожалуйста, книгу. Вы же студент — должна быть у вас хоть какая-нибудь книга? Ну, бумажку дайте, тоже пойдёт. А пальто можете? Буквально на минуточку.
Он встал, накинул мой тренчкот на плечо клетчатой изнанкой наружу, сдвинул свою кепку набок, чтоб походило на берет, и начал раздумчиво ходить. Он до смеха походил на арлекина.
— Скажите как бы в сторону: «Заговорю с ним опять». А потом — ко мне: «Что вы читаете, принц?».
Что ж. У каждого свои загоны. Отвернувшись к стенке, я промямлил:
— Заговорю с ним опять… — Повернулся: — Что вы читаете, принц?
— Слова. Слова. Слова, — произнёс он томно.
Подавая мне пальто и вчетверо сложенный листок, он весело спросил:
— Ну как?
— Я не очень разбираюсь, но, по-моему, неплохо.
— Спасибо, а то трудно мне очень. Вы же знаете, чем актёр отличается от обычного человека? Ему зрители нужны. — Он закашлялся в смешке.
— А вы, то есть, Гамлета играли?
— Не-а. Заднюю часть коня или дерево — как повезёт. Да и было это, в общем-то, в школе. — Мы помолчали немного, и помолчали бы больше, но Гамлет вдруг встал со скамейки: — Времени-то!.. Пойду я потихоньку. Охранять всё равно нечего. Дайте бумажку, я вахтёрше записку оставлю.
Я предложил к его услугам свой телефон, но Гамлет отказался.
— Ну а как быть с …? — Я кивнул.
— Скамейкой? Да забирайте себе — всё равно никто не заметит.
— Давайте я лучше её напрокат возьму? Дня на два.
— Можно и так.
С тем и расстались. Охранник отправился Бог весть куда, а я перебросил скамейку через плечо и зашагал. Конечно, Гамлет меня повеселил, но на душе оставалась пустота. Я неслышно напевал Летова.
Прошёл по Никитской, свильнул в Брюсов переулок.
Крепкий мужик с брюшком — в плаще — тоже вышел с Никитской. Он обогнал меня, стал вдруг на месте, обернулся, пугающе быстро подошёл, огромной своей рукою пожал крохотную мою и спросил, нельзя ли ему посидеть на моей скамейке. Отказывать было неловко. (Мы стояли у англиканской церкви. Со скамейками там вправду худо.)
— Вольф Альбертович, — представился он, усевшись.
— Велимир Хлебников.
— А. Шуточки? Бывает-бывает. Залив Судака — переплывали?
— Я и Босфор переплывал.
— Судя по вашим ответам, вы не кто иной, как студент. Угадал?
— Угадали. А вы, судя по вашей манере размышлять, — преподаватель?
— Именно так.
Мы сидели, засунув руки в карманы и вытянув ноги, — зябко, как воробьи. Не знаю почему, но мне не хотелось делиться
— И что же вы преподаёте, Вольф Альбертович?
— Историю. Но не у вас, можете не лебезить, всё равно больше не встретимся.
— Мне просто любопытно. Раз вы историк, то можете вы сказать, когда в России снова будет революция?
— Когда рак свистнет. — Он серьёзно покачал бровями. — Извините. Вы просто спрашиваете не с интересом, а с любопытством. Не люблю такое. А вообще — не скоро. Лет через сто, может быть. Вы новости вообще читаете?
— Извините, не слежу… Я скорее про вообще…
— Ваш народ — студенты — любит всё, что «вообще».
Вольф Альбертович был цветом под стать кирпичу за нашими спинами. Но скоро он остыл — и сравнялся с жухлым снегом под ногами:
— Ладно, простите, пылю, — сказал он. — Вам лет восемнадцать, наверное, да? — Я кивнул. — Ну наберётесь ещё, наберётесь, если не взле́нитесь. Тянуться надо. Тянуться! Я вот — по происхождению мужик, а читаю лекции мещанам. Смешно! Ну да ладно. Глупости. Я ведь другое сказать хотел. На кой вам эта скамейка?
— Пока не решил. Зато могу назвать причины: дама и безответность. Вина, так сказать, не вполне моя.
— Ну что за Адамовы оправдания? — поморщился он. — Извините. Просто худо, когда не слушают. А кто кого сейчас слушает? Каждый в своей клетке. Но который там час? — Он залез рукой в карман. — Батюшки! Уж первый! Извините ещё раз — тороплюсь. Благодарю за скамейку. И за компанию — тоже. До свиданья, Велимир. До свиданья и удачи!
— И вам того же!
Нести скамейку на плече мне надоело: я забросил её за шею и шёл теперь как с коромыслом. Взглядов не боялся: улицы порядком обезлюдели. Да и какая, в общем-то, разница?
Я шатался бессмысленно. Прошёл по Кузнецкому до Мясницкой, подмигнул голове Маяковского; вышел на Чистые пруды и под улюлюканья выпивающих панков двинулся к «Трубной». Там я бросил взгляд на столп, на котором тусовался очередной Георгий Победоносец, и решил присесть.
Скамеек было полно, но всё же я предпочёл свою.
Ночь была в зените, когда подсел парень очень странного вида: с козлиной бородкой и асимметричным лицом: как будто ребёнок собирал. И говорил он, растягивая слова, как жвачку:
— Чу-увак, я хотел спросить: а за-ачем тебе своя скамейка?
Он слегка покачивал головой: кажется, его потряхивало.
— Пора уже частной собственностью обзаводиться, — сказал я.
— Эт-то ты ловко придумал… Только за городом оно полезнее ведь.
— В чисто-поле? Ну. Там одиноко же. А тут поставлю, — и кто-нибудь обязательно подсядет и ненароком свою историю расскажет.
— А… Так ты истории собираешь?.. Я тогда тоже кой-что расскажу.
Реши-или мы, значит, с моей девушкой устроить романтический ужин… В шикарном типа заведении. Где-нибудь вроде ресторана «Пра-а-ага»… Ну, побюджетней. Годовщину отметить. Я кумекал, соображал. А потом вспомнил, что её отец как бы шеф-повар в заведении под назва-анием «У Пиковой дамы». Там, у МКАДа почти, в общем. Ходят в него сплошь иностранцы — из южных широт. За счёт банкетов живут, короче.
Но еда обещала быть хор-роша. И отец её обещал уговорить местного певца хотя бы вечер обойтись без таджикских напевов. Там вообще пусто обычно, а он всё равно поёт.
Мы пришли, но почему-то есть не хотели. Заказали чаёк… Сидим, болтаем, там, пустячки милые… А к нам подходит официант: в жилетике таком, сам-с-усами. И спрашивает: «Вам чего-нибудь ещё?» — мол. Мы ему: «Нет-нет. Всё и так замечательно». А он настаивает…
Главное блюдо советует — «Пиковую даму»… (А заведение оформлено соот-вет-ственно: карты везде, стулья дубовые.) Говорит, что вкусней мы ничего не ели, что это рулет мясной: со всякими ананасами, соуса́ми, овощами… Соблазнительно говорит. Ну-у, мы один на двоих заказали. Приносят. Пробует сначала она — говорит, вдруг там тройка и семёрка спрятаны. А потом я… И вкусно это дело — н-ну чертовски!
А потом смотрю на неё… Смотрю на себя… И по-онимаю, что мы нафиг голые. Так-то мы за столом, ну а сверху она меню прикрылась: народу нет, конечно, но стрёмно как-то без одежды! Я позвал официанта, попросил у него полотенец, там, или что-нибудь. А пришёл отец моей девушки. Спрашивает, как нам здесь. Я кричу: «Да мы же голые, блин!» А он щурится такой: «А вы „Пиковую даму“ случайно не зака-азывали?» Понятно дело, я разозлился. Ну и сказанул сдуру: «Эт-то всё ваша дочь!»
Ну ничего. Одел нас как-то. Подвёз на машине даже. Но больше мы к нему в ресторан не ходили. И веге-тарианцами стали.
Рассказчик умолк, почти тут же спросил: «Будешь?» — и протянул мне сигарету. Я не отказался.
— Поучительно, — проговорил я, выдыхая дым.
— Да-а а чему здесь учиться, я, соб-бственно, не понимаю?
— Ну так. Смирению. Спасибо за историю!
— Па-а-адажди, ты хочешь попрощаться? — Раздался его смешок. — Типа… историю выпытал — и всё?
— Нет, ты неправильно понял, я…
— Да я прикалываюсь. В добрый час. — Он покинул мою скамейку.
Утомлённый, я уже волочил её, звякая об асфальт и брусчатку. Не очень-то зная, куда мне идти, я решил двигаться по Садовому в сторону «Маяковской».
Тверская просекою бежала меж домов. Машины безоглядно уносились. Снегопад вычерчивали фонари. Мне почему-то радостно стало, и прямо перед другой скамьёй, муниципальной, я установил свою.
Ко мне подсела довольно милая девица: в шелках, безвольно свисающих из-под бежевой курточки. Некрасива, лицом похожа даже на лопату, — но очень изящную лопату. С глазками кошачьего зелёного цвета и точёным носиком. Она спросила без обиняков:
— Хотите, я стану вашей девушкой?
— Гм… У меня, видите ли, денег нет.
— Вы меня совсем не так поняли! Как бы это объяснить… Просто вы мне показались симпатичным. К тому же скамейку свою принесли. Очень мило, на мой взгляд. Так и зачем мне ждать, пока вы начнёте добиваться от меня слова, улыбки, номера телефона, водить в кинотеатр, в консерваторию, в бассейн? А вдруг вы вообще робкий? Я вам ресницами хлопать буду, а вы и не поймёте, что я имею в виду. Лучше я первая заговорю. Я и так уже вижу, что мы прекрасная пара. — Она так весело излагала, что я не понимал, сколько именно вздора в её словах.
— Но это… странновато… — проговорил я.
— Очень может быть. Ну да ладно, я опять болтаю. Я не эгоистка. Расскажите что-нибудь о себе. — И она уставилась на меня.
— Да нечего рассказывать. Украл эту скамейку, слушаю тех, кто подсаживается. У меня вообще чувство такое, что все позапирались в себе и не показываются, а на такой скамейке — как будто погулять выходят.
— Как вы это верно про «погулять»! Ой, а можно я анекдот расскажу?
— Конечно.
— Только он долгий. Но это же ничего?.. Хи!
«Работал один парень проводником на поезде. Ну работал себе, работал, а потом — раз — выкинул какую-то скверную пассажирку прямо на ходу. Она обиделась, в суд подала. Оглашают приговор: смертная казнь.
Деваться некуда — идёт он, садится в кресло. У него спрашивают: „Ваше последнее желание?“ А он говорит: „Банан хочу“.
Съедает он банан. Бьют его током. Раз бьют, два, три. Живёхонек! По закону должны его помиловать, раз уж ток не убил.
А парень тогда в другой конторе устраивается — тоже на поезд, тоже проводником. И такой уж характер, что он опять выкидывает пассажирку. Его снова судят, снова смертная казнь. Банан — три удара — помилование.
Журналисты его облепили и спрашивают: „Да что ты с бананами-то своими делаешь?“ Он отвечает: „Ничего, просто я люблю бананы“. Журналисты рвут волосы, спрашивают: „Но в чём секрет?“ А парень им отвечает: „Наверное, дело в том, что я просто плохой проводник“».
И начинает эта девушка хохотать. Десять смехачей — и те её б не пересмеяли. Натурально в истерике бьётся! Я уж за руки и плечи держу, чтобы не упала в своём смеху.
— Фух! Ну и умора! Да же?
Она натыкается на мою усталую мину, удивляется и вот что предпринимает: повторяет свой анекдот. Дословно! И снова смех, и снова до слёз, и снова я её держу. Видя, что до меня не дошло, она в третий раз повторяет историю про проводника. Смекнув, наконец, что надо посмеяться, я всё-таки это сделал. Тогда только и угомонилась.
— Фу-у-ух, ну и весело же с вами! Как моё предложение?
— Я согласен.
— Оставьте мне свой номер, завтра созвонимся.
На прощанье обнялись (я ещё нелепо похлопал её по спине), и я поплёлся со своей скамейкой дальше.
Надоело что-то мне таскать её на себе: я перевернул скамейку ножками кверху, улёгся животом и покатился по гололе́дице, то и дело подгребая правой и левой. Вполне удобно, хотя переходы для таких заездов не оборудованы, — ну да это пусть.
Прибыл на Красную площадь. Огляделся вдохновенно — и поставил скамейку. Скоро должно было светать. Прохожие не расширяли глаз: спокойно проходили мимо. Человек на скамейке? Странно? Отчего ж?
Наконец подсел какой-то строгий коротышка в очочках.
— Вы кто? — Я заговорил вдруг первый.
— Издатель, — ответил он и сплюнул.
— Да вы шутите.
— Нимало. А вы зачем здесь, со своей этой скамейкой?
— Материал для рассказа собираю. Люди охотно делятся всяким.
— Ну, я могу сразу сказать, что рассказ выйдет никудышный.
— Это почему же?
— Сами посудите: какой здесь сюжет? Герой слоняется со скамейкой и заговаривает с людьми? Глупо, бессодержательно и даже не смешно.
Я обиделся и промолчал. А потом сказал:
— Вы, кажется, сами такой рассказ когда-то написали, да?
Он цокнул, мотнул головой, отвернулся — и заговорил:
— Ну да. Его не взяли, и теперь я сам заворачиваю всё, что мне приносят. За пять лет деятельности я издал только один томик стихов какого-то казаха. Ну да! А вы думали, почему я так плохо одет?.. — Он вымолчал, сколько считал должным, и продолжал: — Всё очень просто. Надо сокращать количество вздора. Вы думаете, Земля погибнет от перенаселения? Нет, она погибнет от вздора. Уже и дышать нечем!
Я его перебил:
— Давно вы читали то, что вам присылают?
— А зачем? Я уже знаю героев, сюжетные виляния, стили. Всё знаю.
— Лучше на растопку?
— Или вместо туалетной бумаги.
— Простите, я очень устал за сегодня. Можно я вам пришлю свою рукопись? Но только чтобы вы её прочли. Из интереса.
— Не думаю, что вы меня удивите… Но попробовать можно.
— Куда посылать?
— Вот мои координаты, запоминайте: пятьдесят пять градусов, сорок пять минут, двадцать одна секунда северной широты и тридцать семь градусов, тридцать семь минут, четыре секунды восточной долготы.
— Хорошо. Я запомню и обязательно пришлю. А теперь — оставьте меня, будьте добры. — И он оставил.
Я прилёг на свою скамейку. Глаза закрывались, спину ломило, голова гудела, во рту было гадко. Отличная ночка, нечего сказать!..
— Дядя, а можно мне сесть? — Меня дёрнули за рукав.
Это была маленькая девочка, лет шести-семи, чернявая. Я сел и освободил ей место. Куранты били двенадцать раз, меня слепили яркие зимние лучи. Уже полдень, а ментам я безразличен?.. Я пытался разлепить глаза и тёр шею. Но слушал очень внимательно.
— Меня зовут Арина, а тебя? — сказала девочка.
— Антон… А ты что здесь делаешь одна?
— Я гуляла-гуляла с ребятами во дворе, кто-то предложил сбегать на Красную площадь смотреть. Я смотрела-смотрела, а потом ножки устали.
— А где твой двор?
— Совсем рядом, на Океанском проспекте.
— Не помню такого в Москве… И что? Где твои друзья?
— Разбежались кто куда… Мне одной страшно — тут такие большие все! И их та-а-ак много!
Мы сидели, разглядывая проходящие мимо куртки незнакомцев.
— Ты хочешь найти своих друзей? — спросил я.
— Да! Друзей!
— Тогда тебе повезло. У меня есть волшебная скамейка: ты на неё садишься, а друзья сами собой появляются. И знаешь, что? Дарю.
Глаза её переменились и наполнились той искренней радостью, которой люди очень быстро разучаются.
— Спасибо, дядя Антон!
Я оставил Арину и присоединился к проходящим курткам. Отойдя шагов двадцать, обернулся: на скамейке сидело уже пятеро ребятишек. Я не успел толком порадоваться за Арину — мне позвонили.
Я ненавижу букву «г». Она фонетически омерзительна. Самые скверные слова начинаются именно с этой буквы: гадость, глупость, голод, ГУЛАГ, государство, Господь (что, в общем, то же), гангрена, гнильё, география, галлюцинация, гносеология, говно, гульфик, газета, гильотина, гроб, гибель, град, галстук, Галина… Хватит! Я решительно исключаю её из лексикона! Я!.. Я вообще не о том хотела рассказать.
Цензуры на Руси нет уже лет тридцать. Это официально. Неофициально — процветает. А заведую ею я.
У нас в редакции принято помалкивать об этом. Мой кабинет в самом конце коридора, — но ни одна рукопись без моей печати и думать не думает о том, чтобы куда-то пойти.
Вот, принесли опять. Очередная мура про счастливую любовь. Я херила красной ручкой одну страницу за одной — и отбрасывала их в сторону с небрежным шелестом.
— Можно войти? — постучался: Рома.
— Да-а-а, — я попробовала вчитаться, но опять увидела: «нежные плечики дышали фиалками» и «вселенная затаилась в её очах». — Да-а. Войдите.
Явился, раздолбай: подбородок боится выступать и нежно поддаётся, чёрные волосы засалены напрочь, нерешительный рот застыл в вечной улыбке не то кота, не то кролика. Одет кое-как: синий жилетик в лишённую вкуса клеточку; воротник рубашки распахнут — наверняка отлетела пу…
— Как работа? — спросил Рома, заложил руки за спину и навис над столом — будто бы не мешая.
Я приподняла очки и ухватилась за переносицу (она стонала):
— Да никак. Опять все счастливы, все целуются. Аудитория не поймёт.
— Не хватает мрака?
— Именно.
Я надела очки и потянулась к кофе — темновато у нас тут, одна только лампа следака; меня окружают бумажки, кипы, талмуды́, — я потянулась к кружке и нащупала пузатую бутылку. Поднесла на свет:
— Это что? Коньяк?
— Коньяк.
У Ромы взор мерцал.
— Убери это. — Я протянула ему бутылку и поправила неприлично распахнувшуюся шаль.
— Но у тебя день рождения, вот я и…
— Убери, я сказала.
Нет, я пью — просто редко: раз месяца в четыре нарезаюсь, как настоящая свинья. Правда, одна. И на обед я не хожу (терпеть до ужина дешевле выходит). И курю ровно четыре раза в день (пять — уже разврат). Рома знал это. На что он вообще надеялся?
— Ну ладно. — Рома спрятал бутыль в саквояж. — Выпить, пройтись… Разве это криминал?
— Сам видишь, сколько работы.
Он не уходил и невыносимо хрустел пальцами.
— Что за текст-то хоть? — Он взял одну из похеренных страниц.
— Похоже на… Ну, помнишь, тот парень, что «Вечер у Клэр» написал? Почти то же самое. Только без зазнайства и повеселей.
— Так плохо? — Он всматривался в буквы. Потом отвёл страницу и посмотрел на меня так, будто я тоже буква. — Ты знаешь, что у тебя усталые веки?
— Знаю. Я как родилась — так сразу и устала.
Рома ещё несколько времени повертел в руке какой-то карандаш, потом щёлкнул краем рта и ушёл. Наконец-то.
День рождения… Подумаешь! — ещё раз облетела Солнце. Уж как мне потрудиться-то пришлось!.. А ведь забавно. Бо́льшая часть праздников отмечает оборот колеса: беспомощно ставит на нём отметку. Всё повторяется-ряется-ряется. И мы ещё радоваться должны! Чему?
В окно ветка постучала. Это и есть тридцать лет?..
Это не ветка была — это редактор. Я поскорее схватила страницу и сделала вид, будто читаю.
— Кхм-кхм-кхм! — Он чуть не упёрся животом мне в ухо.
— Да? — спросила я, понимая, что он не отвяжется.
— Слушай, тут такое дело…
— Ну?
— Помнишь ту поэмку, что я тебе пг’иносил?
Он был картавый, в твидовом пиджаке, похожий на плюшку; вместо носа — корень имбиря. Он был достоин только презрения, зато — от всей моей широкой души.
— Да, помню. Она прошла, — сказала я.
— Видишь ли… — Он облокотился о стол и дохну́л чесноком. — Мне её на Бг’юсовых вечег’ах читать пг’едложили. Можешь вымаг’ать букву «г’»?
Я припомнила поэму. Действующие лица: раввин, разбойники, рабочие, революционеры, рифмачи, румыны и русские. Все они расшвыривают, расфуфыриваются, расцеловывают, расчленяют, ранят, режутся (о разные робеющие и дряблые сердца), рапортуют, разочаровываются, ребячатся, разведывают и радуются.
— Послушайте, Михаил Семёныч, но это уже будет совсем иная поэма…
— Это не стг’ашно. Ты вымаг’ай, пожалуйста.
Он выпрямился, мерзко постучал себя по пузу и ушёл. Я наклонилась к столу. Ящик был вонючий: внутри лежала поэма. Я провела пальцем по корешку: послушала хруст и хлоп. Страниц двести — не меньше.
Откинулась на спинку, положила руки на макушку, вслушалась в хлёст ветра за окном. Раньше полуночи мне отсюда не уйти.
Эльба, пиво, родина Шиллера. Надо было там оставаться — доучиваться. А ведь можно было. Жизнь без проблем, без картавых редакторо́в, на расслабоне… Впрочем, не страшно: отпуск раз в четыре месяца — и езжай, не хочу! На поводке, конечно. Что я — хуже, чем все? И не лучше. Да и пиво я не люблю.
Влетела секретарша — не моя, одна на всех — Муся. Она ужасная клуша, но царство букв — оживляет.
— Звонил Вениамин Леоньтич, просил поработать над рукописью.
— Это который шепелявит?
— Он самый. Ещё он сказал…
— Передайте, что я занята. У меня день рождения.
Муся умолкла. За окном подвывало.
— Поздравляю… — Её малокровные щёки покраснели.
— Да, да. — Я опять уткнулась в листки.
Дверь хлопнула, я осталась сидеть. Паршивое кресло — в мякоть проваливаюсь, и спина потом болит. Нет, вот лежать бы мне у моря… И чтоб мавры с опахалами…
Теперь шепелявый, значится? «Р», «ш», «щ» — кто следующий? Так от алфавита шиша не останется! Нет, одна буква неистребима: Я! Я! Я! Я!
А всё-таки — вот, день рождения. Имею право уйти пораньше. А на улице вечер дождит… Впрочем, я и Антарктиду предпочла бы сидению здесь. Никто обо мне не знает, никому я не нужна. И тридцать лет.
Сотворены по образу и подобию Ихнему… Экстренное предложение! За хорошее поведение продаётся потрясающая путёвка в Рай: комфортабельные квартиры, тёплая вода, хорошая кухня, сауна, бар, аниматоры… Не слишком-то верится. Не слишком.
Тик-тик, тик-тик — часы отсчитывают скуку. Хотя… Да. У меня есть абонемент в консерваторию. Этим вечером Бетховен, опус 84. Хорошо бы. И коньячком запить. Но поэма… Я посмотрела на стопку. Какой идиот вообще придумал писать поэмы? Он был явно нездоров.
Я встала и подошла к окну. Уныние и подавленность. Рохлые домики лезут на битые тротуары, уже усыпанные дохлыми листьями, над ними — трубы дышат туманами. Мятежу места нет. Проезжает трамвайчик — на колдобинах его знатно валтузит. Я люблю трамваи: они кротки, тихи и прекрасны. На повороте он вдруг примедляет шаг и позвякивает, будто приглашая: можно сесть в него и уехать хоть куда: дышать на стекло, протирать его рукавом, вглядываться в черноту, преодолевая отражение: озираться по сторонам и удивляться, как много в этом мире есть прекрасного и безобразного: стоит только подняться по его гостеприимным ступенькам и купить билетик. Закрыв глаза, я поняла, что глупо улыбаюсь.
— Галина Глаголевна! — Муся прервала мою улыбку. — Вас Роман Григорьевич спрашивает: говорит, это связано с вашим праздником.
Я раздражённо бухнулась в кресло:
— Напоминаю, Муся: цензор — существо безымянное и бесполое. А Роме скажи: не в этот раз.
В Красноярске стоял неподражаемо обычный и привычно унылый летний вечер. Гроза душно подбиралась к окраинам и ещё надеялась освежить город, но горожане уже попрятались по своим домам и угроз её не боялись.
Костя Солухин ходил по аптекам и искал «Гликодин». Обошёл центр, Железнодорожный, кусок правого берега — не нашёл. В тех аптеках, где и было, — без рецепта не отпускали.
Он вернулся понуро домой, стянул ботинки, прошёл в ванную, вымыл ноги, навёл на лицо благодушный вид и пошёл навстречу ужину.
В типографии у них случился коллапс. Какой-то чудак привёз к ним станок Гутенберга и навёл шороху. Разумеется, мучительно менять литеры посадили Костю — он же разнорабочий.
Жена уже вернулась с работы и стучала ножом по доске. Костя уютно приобнял её сзади и поцеловал в пучок волос, что держался на карандашах. Она радостно обернулась и поцеловала Костю в ушко. Сегодня она была особенно хороша: домашнее платьице, серые глаза, украдистая улыбка.
Выкурили по сигарете, Лиза рассказала несколько курьёзов с работы.
— Ну, «работа — говно» — сюжет известный. К нему обращались и Эсхил, и Еврипид, и Софокл… — заметил важно Костя.
Лиза вдруг заглянула в поисках чего-то в холодильник.
— Ты что, опять все помидоры сожрал? — Она вытянула шею, как рассерженный гусь.
— Лиз, ты извини, я нечаянно…
— Да сколько это может продолжаться? Я ещё вчера говорила, что буду делать салат!
— Ну прости, Лиз! Я больше не буду, — встал на колени Костя, хватаясь за её ручку для примирительного поцелуя.
Лиза — отдёрнула ручку обидливо.
— Одно и то же! Одно и то же! Вон с кухни! И пока на ужин не приглашу — чтоб глаза мои тебя не видели!
Костя спешно покинул кухню, включил компьютер, грустными глазами вперился в монитор, стал читать новости.
Странное дело: на острове Татышева расплодились суслики. Чтобы избавить город от разжиревшей напасти, на них выпустили лис.
В Красноярске стоял невероятно обычный и предельно унылый летний вечер. Пыль лезла в глаза, от ветра можно было простудиться, а горожане сидели по квартирам, глядя на потерявшиеся фигурки за окном.
Костя Солухин ходил по аптекам и искал «Туссин Плюс». Обошёл весь центр, всю Зелёную рощу, весь Солнечный — не нашёл. В тех аптеках, где и было, — без рецепта не отпускали.
Он вернулся измождённый домой, стянул ботинки, зашёл в ванную, ноги вымыл, навёл на лицо вид поприличнее и отправился на кухню.
В типографии у них случился бардак. Клиенты-турки почему-то сами решили сделать вёрстку, прислали её, а там — ащипка на ошыбке. Разумеется, разбирался со всем этим Костя. Он же разнорабочий.
Жена вовсю готовила суп. Костя нежно обнял её сзади и поцеловал в самую макушку. Она устало обернулась и поцеловала Костю в лоб, привстав на носочки. Сегодня она была особенно хороша: хитрая улыбка, ясный и пристальный взгляд. Её волосы навевали дух восточной сказки.
Выкурили по сигарете, Лиза рассказала несколько неурядиц с работы.
— Ну, «работа — говно» — сюжет известный. К нему обращались и Чехов, и Ибсен, и Стриндберг, — заметил, кивая, Костя.
Лиза мечтательно отодвинула шторку: хотела посмотреть закат.
— Ты что, тюль прожёг? — Она ткнула пальцем прямо в прожог.
— Лиз, ты извини, я нечаянно…
— Да сколько это может продолжаться? Я месяц назад новые купила!
— Прости, Лиз! Я больше не буду! — Костя встал с табурета и попробовал её обнять.
Лиза проскользнула под его неловкими руками.
— Одно и то же! Одно и то же! Вон с кухни! И пока на ужин не приглашу — чтоб глаза мои тебя не видели!
Костя послушно покинул кухню, включил компьютер, открыл браузер, взялся читать новости.
Странное дело: на острове Татышева расплодились лисы. Чтобы расправиться с ними, запустили волков.
В Красноярске стоял неожиданно обычный и заскорузло унылый летний вечер. Дождь настиг город: он сыпал и сыпал на него постылые удары. Но горожане уже скрылись в домах и слышали только стук по карнизам.
Костя Солухин ходил по аптекам и искал кетамин. Обошёл весь центр, всю Покровку, до Ветлужанки добрёл — не нашёл. В тех аптеках, где и было, — без рецепта не отпускали.
Он вернулся никакущий домой, сбросил ботинки, зашёл в ванную, помыл ступни, навёл на лицо вид поживее и поплёлся на кухню.
В типографии у них случилась катастрофа. Директора забрали в долговую яму за неуплату налогов, всё опечатали и объявили предприятие банкротом. Но ушлые работники всё вскрыли и возобновили работу цеха. В кресло директора посадили, конечно же, Костю. Он же разнорабочий.
Жена его танцевала на кухне и беззвучно подпевала какой-то из песен Игги Попа. Мясо пахло в духовке. Костя, после краткой борьбы, тоже затанцевал — хотя совсем не умел. Сегодня Лиза была особенно хороша: она походила на каторжника, отбывшего, наконец, свой срок.
Запыхавшись, выкурили по сигарете. Лиза сказала что-то о коллегах.
— Ну, «работа — говно» — сюжет известный. К нему обращались и Брехт, и Ионеско, и Беккет… — заметил неважно Костя.
Потом Лиза щёлкнула пальцами и побежала зачем-то в комнату.
— Ты что, пластинку Doors продал? — Вернулась она, сжимая кулачок.
— Лиз, ты извини, у нас ведь денег не было…
— Да сколько ж это может продолжаться? Что ни куплю — ты сразу продавать!
— Лиз, ну прости меня! Я больше не буду. — Костя уткнул лицо в ладонь и медленно выпускал дым. Лиза стукнула его в плечо.
— Одно и то же! Одно и то же! Вон с кухни!
Костя покинул кухню. Снова за новости.
Странное дело: на острове Татышева расплодились волки. Чтобы от них как-нибудь избавиться — пустили медведей.
В Красноярске стоял самый обычный и необъяснимо унылый летний вечер. Скупое тепло, нежные уколы солнышка и попятный ветер так и манили на улицу. Но горожане — любители дома посидеть.
Костя Солухин ходил по аптекам и искал валерьянку. Обошёл весь центр, весь Железнодорожный, все Черёмушки — не нашёл. В тех аптеках, где и было, — без рецепта не отпускали.
Он вернулся кое-как домой, стащил ботинки и пошёл всё туда же.
В типографии у них случился бордель. Без чуткой руки директора рабочий класс быстро пришёл в разнузданность, заказал девушек по вызову и совершенно забыл о работе. Платить за это веселье пришлось, конечно же, Косте. Как-никак разнорабочий.
Жена стояла и курила в окошко. Вид у неё был поэтический и неземной: нимфа дома завелась. Волосы ручьями стекают по плечам, согнутая нога подставляет взгляду пяточку, лёгкая футболка обтягивает позвонки и рёбра. Тягостный и полный жизни вздох.
Коля поцеловал её в пятку, и они выкурили по сигарете. Лиза о работе не говорила. Только мечтательно бросила:
— А скоро Чехия… — И улыбнулась, покруглев скулами.
Костя сначала замялся сам, а потом замял сигарету — в пепельницу.
— Кхм… Эм-м-м… Видишь ли…
— Что? — Лиза предчувствовала нечто.
— Я сегодня сдал путёвки, на работе устроили балаган, а платить заставили меня, прости, — на одном дыхании выпалил Костя.
— Мы что, снова никуда не поедем?
— Лиз, ну прости меня! Я больше не буду. — Костя ухватился руками за её нежную головку и поцеловал в самое темечко.
— Одно и то же! Одно и то же! Да это же ад, Костя! И духота, духота!
— Тише, Лиз, тише. Ну что ты! — Он обнял её и гладил вздрагивающую спину. — Праздник — такая же ерунда, как и будень. Он тоже проходит.
— Ты врёшь, врёшь! — билась Лиза, из объятий, впрочем, не вылезая.
— А может, и вру…
Уложив Лизу спать, Костя снова полез смотреть новости.
Странное дело: на острове Татышева расплодились медведи. Пришла пора охотникам расхлёбывать эту кашу.
Глаза — слипаются, не видать — ни зги, мотор — ворчит, время — ползёт.
Последние двенадцать часов я мечтал о матрасе, спальнике или хотя бы ровной поверхности доски. Последние двенадцать часов я хотел заболеть какой-нибудь сонницей, чтобы она — на всё наплевав — сразила меня сном прямо за рулём. Последние двенадцать часов я вёл по пустынной дороге, готовой напрочь исчезнуть в ночи, разбитый и немножко погнилый уазик, в народе известный по простецкому прозвищу «Буханка».
Я ехал уже второй день: всё без сна — на энергетиках и сигаретах. Я переносил лишения мужественно: но именно эта ночь — эти двенадцать часов — убивали. Хотелось забыться: впасть в спячку: как медведь.
Даже придорожный отельчик мне вряд ли бы помог (а искушения были), вокруг было настолько тихо, что если бы мне приспичило остановить мотор и просидеть в этой звенящей тишине хотя бы пару минут, — я верно бы сошёл с ума.
Не было ни света, ни звуков. Казалось, что вообще ничего нет.
С тех пор, как свет погасили, — ещё вчера, в десять, — я не встретил на дороге ни одной машины, ни одного зверька. Упорно и бессмысленно вглядывался я в выхваченный фарами из тьмы асфальт. Трасса была не ахти — вся в колдобинах. А всё равно странно.
Смотрю на дедушкины часы: на цепочке, смешные. Одиннадцать утра, — а света всё нет и нет. Или одиннадцать вечера? Циферблат на двенадцать делений — с ходу не разберёшь, ночь или день. Может, я и не уезжал никуда?..
Но — забрезжил вялый жёлтый огонёк заправки. Его не получается сравнить со светом дня: холодным, строгим, деловитым.
Я остановился у бензоколонки. Никого не было. Я вышел из машины, но мотор не заглушил. И всё равно — тишина была ещё более жутка, чем я полагал. Ладно бы хоть сверчок на скрипочке своей сыграл. Или лампа жалобно прогудела. Или ветерок подул. Нет же.
Тишина.
Как будто на пульте просто выключили звук.
Мне захотелось крикнуть что-нибудь в пустоту, но я не мог решить, что именно. Пока я думал — я уже проследовал к кубику здания, но никого не обнаружил за кассой.
Не очень огорчась, я стащил газировку, хлеб, колбасу и блок сигарет (камер я всё равно не заметил). Заполнил только половину бака (чтобы совсем не наглеть).
— Ну, милушка моя: тут километров двадцать, не больше. — Я гладил бок уазика, где облазила синяя краска. Я не сразу понял, что сказал это вслух, и посмотрел на себя как бы со стороны, удивлённо. Голос звучал странно — как чужой.
Я залез в машину и закурил. Курить за рулём не очень приятно: ветер в окошке всегда норовит похитить уголёк, — но я спешил.
Мысли барахтались беспомощно: вспомнились даже дедушкины враки про то, что по небу когда-то расхаживало солнце: ночью его будто бы сменяли звёзды и луна. Как я ни пытался, он не мог мне внятно объяснить, что это за «луна», «солнце» и «звёзды», — кроме того, что это светящиеся точки. Мне кажется, это всё писатели выдумали, а сами так и не поняли, что.
Нет, а если не враки? Если Небосфера не всегда была у нас, а только потом появилась? Но тогда бы мы знали. Да и глупо выходит: если планета то к солнцу одним боком, то нет, — получается, что в Нью-Йорке и Москве разное время. Это же как всё усложняет! А так — прожекторы Небосферы, станции, рабочие. Разумно.
Я вспомнил, что у меня же есть кассеты! Я выбросил ненужный бычок в окно — и полез в бардачок. Отыскал Хендрикса. Отлично.
Надо мной подтрунивали, что я езжу на древней тачке и слушаю музыку позапрошлого столетия (нет-нет-нет — что он поёт? «если солнце перестанет светить»?.. хм!). Меня называли «старичок», но я не обижался. У всех свои вкусы. Вот не хочу я, например, заводить котов просто потому, что какие-то там исследования доказали, что они хорошо прогревают дом и грудную клетку. Я лучше печку новую куплю.
Печка, изразцы, а по трубе — дым вверх бежит… Я вспомнил, как мы с братом один раз дождались включения ламп на Небосфере, — всю ночь не спали и прятались под одеялом с фонариком: потом выбрались на крышу, уставились в первобытную темноту, — и тут же всё вспыхнуло. Люди побежали на свои работы, а мы ещё долго сидели ослеплённые. Мама нас не ругала и вместо школы отправила в кровати: она знала, что мы всю ночь ждали этого включения.
Лет, кажется, семь с тех пор прошло. Или восемь? Мальчишки! А теперь — я самый настоящий журналист, с самыми настоящими командировками. Писать про работу станций, питающих Небосферу, кто-то должен ведь. Хотя я бы картошку лучше сажал — ей-богу, приятнее. Люблю огородные дела.
Меня не было дома год: возился с одним гадким материалом, навроде расследования. Но — кончилось: сдал всё в печать. Фух! Теперь домой!..
А вокруг… одиночество, мрак и тишина.
И день уже на три с половиной часа запаздывает…
Жалко, что я на похороны дедушки так и не попал. Он любил ночи.
Под фарами заблестел указатель, тыкающий вправо: «Васьково — 2 км». Началось бездорожье, густой лес и одноэтажные домики: жёлтые, зелёные, красные — кому какой приятней. Из труб вился дымок, а в окнах горел свет. Мне становилось спокойнее.
Но только я подъехал к дому, понял, что и сюда добралась эта страшная тишина: деревенька спала мёртвым сном. Я заглушил двигатель, вышел и крикнул брата, чтобы открыть ворота, — но он и в окошко не выглянул, пришлось самому возиться. Спят, наверное.
На каждой ступеньке у меня ёкало в груди. А вот эта — прогибается, как и тогда прогибалась! Что это? Они покрасили пол на веранде? Как мило! А дверь новая: наверное, опять сосед с топором приходил.
Было не заперто. Тот самый ящик для галош, та самая вешалка, те самые облезающие обои. А топили, кажется, елью: хвоя приятно скользнула прямо в нос.
Я хотел крикнуть домашних — горел же свет, а значит, не спали, — но понял, что и тут тишина. Она так и вопила неслышно: «Помогите! Помогите! Здесь что-то неладное!»
И тут раздался звук: это было даже слово: матерное.
Стараясь не скрипеть половицами, я прошёл на кухню, — и обомлел.
За столом сидели коты. Я их не знал и знать не хотел. Я вообще собак люблю. Но самое странное было не то, что они были незнакомцы, а что они одеты были как-то по-человечески: в шинелях, гетрах, в галифе. Сидя прямо на столе, они играли в карты и курили.
Я нечаянно прыснул. Они меня засекли.
Один из них — самый драный и огромный, с серьгою в ухе, — спрыгнул со стола и подошёл ко мне, тыча пистолетом (у него неплохо получалось ходить на задних лапах). Остальные — похватали наганы (из дедушкиной коллекции, кажется): даже в их плюшевых лапках они смотрелись жутко строго: и предлагали особенно серьёзный разговор.
Улыбку пришлось спрятать.
— Ты кто такой? Говог’и! — обратился ко мне главный.
— Я тут живу. А вы, простите? — Во взгляде моём была претензия.
Первый шок прошёл. Я, в общем-то, не очень верил тому, что происходит, так что и страха не было.
— Мы коммунисты. И тебе здесь — не г’ады.
— Да ладно вам. Я ж не говорил, что все коммунисты гады. — Я решил, что имею право огрызаться. — Справедливое общество строить собрались?
— Уже стг’оим. Г’евг’уппы фог’миг’уем.
— А я вот никогда котам не доверял. Не доверял — и всё. Вы как бы домашние животные, а на самом деле главные всегда: маленькие боги. — Дула закивали мне в ответ с довольством. — Я всегда думал, что вы специально в сон как-то вгоняете. Это ваши лю… простите, коты в Небосфере набедокурили?
Прищурившись и почесав за ухом пистолетом, кот-коммунист отвечал:
— Ты же пг’остой людь! Как ты угадал?
Голос мой затрясло:
— Так… то есть… правда, что ли? Но это же смешно!
— Ничего смешного я не наблюдаю, людь. От вас вообще одни пг’облемы всегда. Ладно, что еду иногда пг’иносите. Паг’дон — пг’иносили. Вы даже не поняли коммунизм! Теперь вот нам пг’иходится достг’аивать: зато у нас — будет настоящий Г’ай: где кот г’авен человеку, а человек — мухе.
Коты за столом смотрели на меня насмешливо. Их главарь лыбился усато — и всё махал хвостом.
— Погодите, а как же… равенство? — пролепетал я.
— Диктату’га кото’гиата — вот наше г’авенство! Нет, людь, ты ничего, я даже не хочу тебя усыплять. Пг’авда, пг’идётся пог’аботать… Ты на машине же ведь, вег’но? — И щурится, чёрт этакий.
Я неясно бормотал:
— Сон разума рождает…
— …чудовищ. То есть вас, мой дог’огой.
Настала пауза. Воздух звенел сдерживаемым гоготом.
Опустившимся голосом я проговорил:
— Я хочу видеть свою семью.
— Это можно устг’оить.
Он и ещё один вооружённый кот провели меня в соседнюю комнату (тот, второй, ещё специально колотил мне в бок своим непоседливым хвостом) и показали: мама с братом лежат на тахте: тихонько дышат. Только я хотел податься к ним — меня свалили.
— Стоять!
Но я не стоял — я уже лежал на полу.
— Итак, глупый людь, вот наши условия…
Я поглядываю иногда на дедушкины часы: стрелка пробежала уже столько кругов, что я сбился считать чётные и нечётные, — а ночь всё не кончается. Я служу у котов и развожу припасы (всегда в компании кота с наганом): ведь у меня есть машина, а длины ног хватает, чтобы нажимать педали. За это мне платят кошачьим кормом и жизнью моих родных.
Не знаю, чем это кончится: коты ведь не умеют копать картошку (да и негде ей расти в темноте). Они умеют только пить водку и играть в карты. А я, как дурак, езжу и вожу им водку в надежде, что когда-нибудь встречу людей, не застигнутых сном, и смогу высунуться из окна и прокричать им:
— Берегитесь! Коты строят коммунизм!
Но вокруг только тихая тьма.
— Такая уж надувательская земля!
Замогильно-алый тусклый свет, мраморные стены. Гранитные вставки цвета осеннего кленового листа. Гулкие каблуки по тишине. И часовые — то и дело шипящие на излишне разговоролюбивых.
Плотная цепочка посетителей обходит сходный с капитанской рубкой саркофаг. Внизу его — каменные знамёна, устремлённые в светлое будущее. Вверху — малый зиккурат о четырёх плитах. За стеклом лежит Вождь.
Лицо — безоговорочно мертво: даже неприлично мертво. Нет в нём переменчивости, описанной Катаевым. Нет рыжеватости, которой дивился Термен. Нет асимметричности лба, про которую писал Герберт Уэллс. Кремлёвский мечтатель лежит покойно — и только блестит. Как будто кукольный, как будто ненастоящий.
Процессия любопытствующих незаметно сходит на нет. Много восторженных китайцев, много и просто туристов. Последним уходит мальчик, ему странно, зачем бабушка его приволокла на манекен смотреть?
Дверь тихо закрывается. Час дня: приём окончен.
Перемена — резка. Свет лихо смелеет, как будто вкрутили свежую лампочку, часовые сбрасывают траурную унылость, переговариваются, потягиваются — посмеиваются даже.
Притомившийся от нудной неподвижности, Ленин стучит по стеклу. Лицо обрело подвижность и хитрецу. Он страшно недоволен! И всё стучит:
— Обед где? Лежу тут, понимаете ли, как дуг’ак два часа, а мне даже чаю с бутег’бг’одами никак не пг’инесут!
Входит главный по Мавзолею — мужчина лет сорока в военной шинели: Ося. Злым бурчанием он отправляет часовых проветриться, недовольно подёргивая чёрными усами, ставит поднос и достаёт связку ключей. Ленин, глуповато отставив руки за спину, замирает. Ося откидывает стеклянную стенку и говорит:
— Пошёл вон!
— Ты чего, товаг’ищ? — Владимир Ильич не на шутку растерялся.
— Давай: ешь, собирай манатки и проваливай.
— Что случилось, товаг’ищ? Я категог’ически ничего не понимаю! Я в понедельник не г’аботаю, получается?
Ося дёргал ус:
— Всё, Вождь, належался. Пора тебе — Володя так сказал.
— Нет, ты погоди-ка! Я сколько вг’емени лежал, никому не мешал, а тут вдг’уг и выносить пог’а пг’испела?
— У тебя мозги, что ли, вытекли последние? Сам подумай: они страной тут рулят, а у них в столице трупак валяется. Вот так Европа, блин! И про то, что ухо отваливается, слушок ходит. Неприятно. Ты — миф, Вождь. А Россия от мифов избавляется, рельсы меняет. Не ко двору ты, короче.
Ошалевший Ленин теперь только сообразил, что творится. Он почесал свой лысый затылок. Вылез из тесного застеколья, немного размялся и, кажется, пришёл в себя.
— А книжки-то паг’тийные не сдавали!.. Паг’азиты! — Ленин стукнул кулачком по стеклу. — Ось, ну будь дг’угом! Ну не гони ты меня!
— Я только выполняю приказ, — проговорил Ося, закуривая сигарету. Он протянул пачку Ленину, но тот, хмурясь, отказался.
— Г’азве скучно мы эти шестнадцать лет затвог’ничества ког’отали? Г’азговог’ы о свег’химпег’иализме Каутского, пг’ения по поводу неомаг’ксистов?..
— Вождь, я, понимаю, что после «смерти» с тобой совсем не любезничали. Но я, честно говоря, заманался возиться с тобой.
— Да куда же мне идти пг’икажешь?
Ося строго посмотрел на Ленина, затянулся, вымолчал, ответил:
— Ну смотри сам. На Красной площади можешь изображать Ленина… Хотя там крыша нужна, да. Или в разлив Невы поехать, а? Палатку дать могу, — но чтобы вернул! Не нравится? А ты тогда в Библиотеку Имени Себя Же отправляйся: и ищи-свищи себе три источника марксизма. Сумасшедших там полно, свой будешь!
— Полно тебе! Ты ведь знаешь, что это не по мне. Я всегда пг’едпочитал кабинету бг’оневик…
— А тебе вместо броневика предлагают эшафот. Как там говорили? «Атомную бомбу под Советский Союз подложил…»
— Да ну тебя! — обиделся Ленин. Он отвернулся, сложив руки на груди.
Ося посмотрел на Ленина: Ленина, который ему всю душу вымотал за эти годы: своими капризами, своими фантазиями, своей непоседливостью.
— Ну ладно, ладно, — сказал он вдруг. — Давай так сделаем: ты вечером на улицу пойди и посмотри, помнят ли тебя. Нет, не так. Пусть кто-нибудь скажет, когда ты родился и когда «умер». Во! Если помнят — оставайся лежать здесь. Идёт? — Ося впился взглядом. — И только попробуй мне соврать. По глазам всё пойму.
Ленин страшно обрадовался: подпрыгнул, хлопнул в ладоши, рассмеялся — и сделался совершенный мальчишка. Он потянулся к Осиным плечам своими длинными целеустремлёнными руками. Ося упорно отходил, но скоро упёрся в стенку, и Ленин сумел осуществить задуманное. Он держал Осю за плечи, смотрел ему прямо в глаза и улыбался:
— Это, товаг’ищ, ты хог’ошо пг’идумал. Это такого бг’ата я тебе г’азыщу!
Разумеется, по уставу Мавзолея имени Ленина выпускать Вождя социалистической революции было настрого запрещено. А потому его нарядили в жёлто-синюю горнолыжную куртку, обмотали пол-лица шарфом, а на голову нахлобучили вязаную шапку. Но только выйдя по секретному ходу из Мавзолея, вольнолюбивый Ленин размотал шарф, убрал шапку в карман и надел свою неизменную кепку.
Зимний вечер приятно морозил уши, ветер норовил запрыгнуть за воротник, — в Москве Ленин не был порядочно долго. Это в девяностые он свободно ошивался по стране: грустил, агитировал и вынашивал планы для новой революции, конечно.
А ведь была же авантюра с организацией ревгрупп в регионах! А как у него средь бела дня в электричке стащили чемодан с бутылкой молока и первым изданием «Капитала»! А уж когда он приискал себе обворожительную особу, способную стать новой Музой Революции…
Лихие были времена. Бесшабашные!
Он старался их не вспоминать.
Хотя забавно вышло, когда Путин только в президенты вступил и с ужасом обнаружил, что Ленин-то, оказывается, живой: да ещё и Ельцин в алкогольном угаре его по миру гулять пустил. Как его искали-то, чтоб в Мавзолей упечь, — ой-ёй-ёй!..
Арестовали Ленина в Санкт-Петербурге: он был тогда в гостях у БГ.
И снова в Мавзолей — томиться. Это было бы совсем невыносимо, если бы не Ося.
Со «смертью» дело было как: после покушения Каплан, несмотря на ожидания Троцкого и Сталина, Ленин не торопился помирать. А страной-то править уж не терпелось! Вот они и придумали Ильичу «болезнь», да отправили его в Горки, где попытались укокошить, — но Вождь оказался живучий парень (и везучий). Наконец, так им всё осточертело, что Вождя накачали опиатами в сверхдозах, отчего врачам показалось, что диагноз — смерть. Под шумок Ленина, конечно, «забальзамировали» и поместили в Мавзолей. Поначалу он пробовал брыкаться и плеваться, — но скоро понял, что ничего не остаётся, кроме как послушно играть мертвеца.
Но вот теперь — вечноюный и вечностарый Ильич снова шагал по площади, идя хоть бы и куда-нибудь. Хороша Москва зимой! Шагал и наслаждался колючим ветром и обвешанным гирляндой ГУМом.
В кармане у Ленина была тысяча рублей на пиво, которые он с боем выпросил у Оси. С несползающей улыбкой он искал заведение, где с ними можно было бы расстаться. У проходящей девушки Ленин спросил:
— Товаг’ищ, не подскажете, где здесь ближайшая пивная?
— Какой я вам товарищ? Я товарищиха! — возмутилась девица, хлопая своими бездумными ресницами и приспуская капюшон с мехом. Она не подозревала, что Ленин думал назвать её «товаркой», но остерёгся. — А пивных тут много, дядя. Хотя дорого всё — капец. Мне вообще в «Кружке» нравится. Раньше вот тут, в подвале, была, но их купили. Есть ещё одна, но это на Чистых. Это туда. Вперёд-вперёд и налево. После метро.
— Благодаг’ю. И ещё — вы не подскажете годы жизни Ленина? Я запамятовал что-то. Мне для диссег’тации надо.
— Больной, что ли? — Скорый шаг унёс её прочь. Ленин пожал плечами и пошёл себе дальше.
Машины Ильинки множили слякоть на тротуарах, люди переставляли ноги, змеясь неоднородной массой, вывески заведений тут и там сверкали, а снег всё это дело — покрывал. Ленин — шёл.
Какой-то пьяный интеллигентик, звеня пакетом, бухнулся в снег. Ленин к нему подскочил и помог встать. Тот сказал: «Спасибо, сударь», — пошёл дальше и снова упал. Ленин его снова поднял и предложил проводить. Но интеллигентик благородно отказался и пошёл себе дальше. Ленин смотрел ему вслед. Вроде — не падал.
«Измельчал наг’од, — подумал Ленин. — С таким каши не сваг’ишь: ситуация даже хуже, чем в четыг’надцатом… А впг’очем — упог’ен…»
Ленин шёл по очужелой столице, глядел на угнетённый народ и пытался заговаривать с людьми. Но те — уносились по своим буржуйским делишкам.
Добрался до «Кружки», отряхнул снег, заказал три литра светлого, луковые колечки, колбаски и гренки со сметанным соусом. Когда он смотрел в меню — там были нарисованы банки с пивом. Обычные советские банки. А принесли в пластмассовой штуковине с краником. Ленину грустно стало.
Он подходил к мужикам самого пролетарского вида и спрашивал про себя — никто не мог связать двух слов. Тогда Ленин возвращался за свой столик и угрюмо пил пиво.
Заведение было очень даже кабацкое — с деревянными скамьями и огромными столами. Должно бы быть весёлым, — а хочется выть. А Ленин так хотел мира без воя!.. Но вышло вот что.
И мысль эта была даже горше дешёвого пива.
Начинался футбол, в зале сбилась приличная толпа. Мест не оставалось, и к Ленину подсели трое молодых людей.
Минуя пиво, эта троица крайне студенческого вида заказала сразу водки: по двести пятьдесят грамм на брата. Выпивая синхронно и строго раз в две минуты, они не запивали и не закусывали — только глубоко вдыхали кислые ароматы заведения. Когда пятнадцать рюмок были опрокинуты, они заговорили о политике.
— А я вам говорю: правильно Трамп сделал, что в выборах победил. У России шанс теперь есть! Главное, не просрать его, как всегда, — говорил один, в пальто разночинца, с причёской ёжиком и неправдоподобным носом.
— Ну ё! У нас русофобы же в правительстве. Бабла нарубить, бабла увезти — и всё. Нахера им сильное государство? — говорил другой, низенький, толстенький; губы у него были ухмылочные.
— Как говорил Черчилль: политика — это искусство возможного, — заключил из них последний, немножко всклоченный, с безумными глазами и с кольцом в ухе.
— Вообще-то, Бисмарк, — поправил разночинец.
— Ну и он, значит, тоже.
Ленин заглядывал им в лица и не мешал губам сложиться в улыбку. Вот она — инициативная молодёжь! Поколебавшись в нерешительности, Ленин всё-таки попробовал завести беседу, пока эти господа не заказали себе ещё водки:
— Извините, товаг’ищи, за нескг’омный вопг’ос… Но я услышал ваш г’азговог’. А вы каких убеждений будете?
— Ну я типа монархист, — заявил разночинец.
Ухмыляющийся оказался либералом, а всклоченный — имперцем.
— Как жаль! Ни одного коммуниста… — расчувствовался Ленин.
— Да вы о чём вообще? Постленинский «совок» — та же самая монархия, только флаги другие.
— Ах, не напоминайте!.. — в сердцах бросил Ленин и, отпив, поставил кружку с пивом на стол. Троица взглянула на него с удивлением. Ну а Ленин — без всяких стеснений — рассказал им всю правду.
Некоторое время пятым человеком за столом сидела тишина. Она была озадачена и всё хотела задать какой-то вопрос. Но ухмыляющийся этого пятого прогнал:
— Гладко стелете.
— А я подозревал!.. — вставил всклоченный (вид у этого парня и правда был подозрительный).
— А можно спросить? — схватился тут же разночинец. — Вы когда революцию свою мутили, вы страну спасали или в мировой пожар щепки бросали?
— Да как сказать… У меня была мечта…
— Рай всем на халяву? Но это же лабуда. Вы сами это быстро просекли и стали расплачиваться шеями современников… «Сегодня» в унитаз смыть, а «завтра» из говна и палок лепить!.. Отличный план, батя! Просто не могу, какой отличный! — Разночинец отвернулся и подозвал официанта.
— Послушайте, молодой человек. Никто не говог’ил, что будет легко. Мой пг’ожект, к сожалению, не удался — да. Но зато тепег’ь будущее можете постг’оить вы! Подни́мете людей на баг’г’икады… Я вас научу.
— Владимир Ильич, что-то мне подсказывает, что у нас с вами разное будущее, — говорил разночинец, всё ловя официанта. Его друзья охмелели совершенно. Разве ещё только всклоченный что-то соображал.
— Вла-а-адимир Ильич, а это врут или вы правда и Арманд — тю-тю и Крупскую — тю-тю? — Всклоченный подпёр свою лоснящуюся щеку́.
— Ну… Кхе-кхе! Как сказать… — Ленин покраснел.
— Тупые у тебя какие-то вопросы. — Разночинец опять ввязялся. — Ильич, ты скажи лучше: пломбированный вагон был? Немецкое начальство было? И капитал забугорный? А?
— Не помню. — Глаза Ленина застыли испугом.
— Не помнишь? Сам наворотил, а теперь не помнит! — Разночинец порвал бы Ленина в клочья, если б тот был бумажный.
— Маг’кс свят! Не помню…
— Да ну вас. Официант!
Официантка принесла счёт. От суммы разночинец протрезвел.
— Суки.
— Сколько там?
Молодые люди стали рассчитываться, на Ленина стараясь не обращать внимания. И тогда тот всё-таки спросил: про годы.
Год рождения и год смерти знал разночинец. День рождения зачем-то знал ухмыляющийся. Ну а день смерти помнил всклоченный. Вот и получилось 22 апреля 1870 — 21 января 1924.
— Нет, Владимир Ильич, вы не подумайте, я, в общем-то, без зла, — говорил разночинец. — Вы нормальный парень — я бы с вами в поход сходил. А вот отечество делить с вами не хочу. Не знаю почему. Можете считать меня тупым.
— Нет же, товаг’ищ, что вы! Вы меня тоже извините…
У разночинца развязались шнурки. Зная, что он предпочитает берцы, ухмыляющийся воспользовался моментом и всё-таки бросил напоследок:
— А это же ваши слова — про: «Есть такая партия!» и «Империалисты продадут нам верёвки, на которых мы их повесим»?
— И бревно надувное вы носили, да же? — прибавил всклоченный.
— Нет, голубчики, не говог’ил и не носил.
— А что тогда говорили?
— Что большие слова нельзя бг’осать на ветег’.
— Прикольно! — улыбнулся всклоченный. — А напутствие можно?
Ленин задумался немного, а потом примолвил:
— Надо, во-пег’вых, учиться, во-втог’ых, учиться и, в-тг’етьих, учиться.
Не мигая глазами, Ося дослушал рассказ Ленина.
— Горе ты моё, блин, луковое, — сказал он и отхлебнул чаю.
— А что? Г’ебята пг’огг’ессивные. Отчего бы им не знать пг’авды?
— Да никому нельзя, Вождь. Ладно, хрен с тобой, годик полежи, а там посмотрим. Я придумаю чего-нибудь.
Ленин ужасно обрадовался:
— Ося! Милый ты мой!..
— Но-но-но! Без этих штучек-дрючек, Вождь. Общество чистых тарелок план выполнило? Отлично, теперь спать. Завтра ещё наболтаемся. Ну! Давай! Спать-спать-спать, — подгонял его Ося, но Ленин и так устал за сегодня.
Он, похожий чем-то на подростка, улёгся за стеклом и расслабил лицо в улыбке. Это никак не был оскал революционера и людоеда — это была улыбка человека, который крепко ошибся и девяносто лет платит за свою ошибку. Ленин улыбался очень хорошей улыбкой.
Ося был рад весёлому настроению кремлёвского мечтателя. Последнее время у него были проблемы с памятью: Ленин всё больше забывал и сильно хандрил… Но не то теперь.
Так что Ося улыбался тоже. Но бросил улыбку на пол и грубо спросил:
— Ну, чего на ночь будем читать?
— Маг’селя Пг’уста сегодня не хочу. Давай «Возвг’ащение Мюнхгаузена».
Моё знакомство с человеком по имени Вячеслав Этожедаль началось мимолётным разговором в лифте. Говорили даже не мы: это старушка, ехавшая с нами, начала вдруг что-то вроде: «Куда мы, славяне, катимся, и кто нас туда катит?» Она сошла на девятом, двери схлопнулись, и Этожедаль полузадумчиво бросил в молчание своё:
— Нет славян никаких. Да и России, впрочем, тоже.
— А что есть? — нахмурился я.
Он, видно, забыл, что старушка сошла, а я нет. И всё же повернулся ко мне, очень серьёзно проговорив: как будто открытием делился:
— Пыль. Атомы. Гуляющая пустота.
Я додумался его рассмотреть: видавший виды оливковый бушлат, очки а-ля Троцкий, назидательный нос и рано облысевшая голова.
— Нет, вы погодите. Пыль-то мы, может, и пыль, — но пыль мыслящая.
— Смысла в этом я совершенно не наблюдаю. Феномен смерти касается до всего, а феномен жизни сводится к спонтанным путешествиям молекул. — И отвернулся: с видом, будто всё сказал.
— Постойте. Но вы хотя бы не говорите, что нас нет? — спросил я.
— Нас нет только в том смысле, как принято это «нас» считать.
— И России нет?
— И России нет. И Америки тоже. — Он глядел в пол и производил странные покачивания головой. — Явления это чисто конвенциональные.
— Вы сейчас заняты своими «пыльными» делами?
— Не сказать чтобы. Одна ерунда, другая — разницы немного.
— Тогда приглашаю вас в гости.
По-старушечьи медленный лифт давно уже остановился на моём двадцать первом этаже и нерешительно распахнул дряхлые двери.
В квартире у меня хранились аргументы. Я показывал Этожедалю книжки, зачитывал из Достоевского и Толстого, давал побегать глазами по «Толковому словарю живого великорусского языка», ставил ему Летова, СашБаша и Курёхина, зачитывал новости про торжественное открытие колонки в Тьмутаракани. Всё это я находил достаточно убедительным. Где, кроме России, такое могло случиться и написаться? (Почему-то доказывать
Но только без толку! Этожедаль всему отказывал в бытии.
— А открытия, изобретения? Вырубки лесов, строительство городов, атомная бомба, в конце-то концов? — Я не отступал. — Не будь человека — Земля совсем иначе бы выглядела!
— Неубедительно. — Он был всё так же невозмутим. (Или это его очки были невозмутимы?) Развалившись на диване, он качал улёгшейся на коленке ногой. — Человек только мышца в теле бессмысленной природы. Он мало чем отличается от хорька: разве что любит поразмышлять о том, как же сильно он отличается от хорька.
— Попахивает пантеизмом.
— Пантеизм мне безразличен. Мне вообще мало что различно.
Я топнул и приказал ему одеваться. Хотел выгнать, конечно же. А потом придумал вот что…
Повёл я Этожедаля в торговый центр «Кунцево-Плаза», что совсем под боком у нашего дома. Мороз на улице был — ну да это плевать. Там обосновалась выставка фотографий соцреализма. Недолго поводив его мимо всего лишнего, я нашёл нужную фотокарточку — «Песни о Сталине».
На фоне гигантских Ленина и Сталина — плакатных — не меньше двух сотен голов, раззявив рты, пялятся в камеру и — видимо — поют. Это пугало: бесконечные рты, надрывно-скорбные физиономии, а главное, синхронность: почти Босх. Поющие были столь ничтожны по сравнению с плакатом, что казалось, будто нет голов — есть только серые точки. Вглядываясь, можно было заметить напористую ретушь, от которой эти человечки — и без того ненатуральные — казались приклеенными. Сердце радовали люди с закрытыми ртами — то ли сбившиеся, то ли бунтующие. Ещё были настолько усато-бородатые, что и не ясно, поют они или потусоваться зашли.
И вот стоим мы с Этожедалем перед этой фотографией. Я — пришиблен, он — безразличен: задумчиво дует губы.
— Ну? — спрашиваю.
— Фотография сильная, спору нет. Но это тоже не Россия.
— Побойтесь Бога! Вы, надеюсь, не хотите сказать, что Советский Союз — это уже не Россия? — Я отметил, что чуть не срываюсь на крик.
— Это только положение света, зафиксированное на плёнке. Не более.
— Да чёрт тебя возьми!
Спорить дальше — бесполезно. Я бросил перчатки на пол (а хотел — в его наглую бритую морду). Но успокоился. Подумал. Поднял перчатки и предложил Этожедалю поездку в центр. Тот — вновь не возражал.
В метро — молчаливо смотрели себе под ноги. Вышли на «Тверской».
Я нагло останавливал всеразличных прохожих и опрашивал по поводу самых общих вещей. Этожедаля просил всё запоминать.
— Ну и что скажете? Похожи? — спросил я, ехидствуя.
— Не вполне. — Он постучал пальцем по своей челюсти. — Но, знаете, ни одна белая салфетка не идентична другой.
— Погодите с выводами!
Поехали на Красную площадь: ловили иностранцев и допрашивали.
— А эти? Похожи на наших? — Я сутулился, и коротышка Этожедаль казался значительно выше меня.
— Ход мысли другой. Не говоря уже о языке… Но к чему вы клоните?
— А к тому, что есть такая штука, как менталитет. — Я ощутил первую каплю победы во рту. — От этого никуда не деться. Россия — она в людях!
— Не соглашусь. Люди пылинки, но пылинки разные, — говорил Этожедаль, сцепив руки замочком. — В том, что между первой и третьей разница больше, чем между первой и второй, нет ничего доказательного. Если мы поедем на границу и встанем одной ногой, скажем, в России, а другой — в Беларуси, ничего особенного ногами мы не ощутим. Это условность и цирк. Как и всё, впрочем.
— Слушайте, а зачем с такими взглядами вообще жить?
— Да так. Бывает любопытно.
Меня взяла ярость: мою руку манила поездка Этожедалю по физиономии. Но тут меня прошибла мысль иного характера.
— Скажите, а как у вас с деньгами обстоит? — спросил я, улыбаясь.
— Академия может выделить, если дело серьёзное. А что?
— Значит, едем!
И, смешно сказать, но — через месяц, когда грант был получен, — мы вправду поехали. На другой конец страны, за его счёт. Правда, не на запад, а на далёкий-далёкий восток. В посёлок городского типа Забайкальск.
Поездом я читал и радовался своей находчивости, а Этожедаль — глядел в окошко своими серыми глазами. Ехали не одни сутки. Сошли. Я — со своим чемоданчиком, Этожедаль — с пиджаком на руке. Весна уже набивала носы разными запахами. Здесь же, на перроне, мы увидели одну примечательную вещь: подвенчанная общими шпалами, железная дорога лежала четырьмя параллельными рельсами.
— Смотрите, — говорю я и достаю из чемодана рулетку. Подаю Этожедалю. Поясняю, что нужно измерить сначала расстояние между первым и третьим рельсом, а затем — между вторым и четвёртым. Они получаются разные.
— И что? — спрашивает он.
— Это — русская колея. А вот это — китайская. Вон — видите, уходит? Бо́льшая часть железных дорог мира шириной в тысячу четыреста тридцать пять миллиметров. А у нас — в тысячу пятьсот двадцать. Строили-то первые дороги ещё при Николае I, а он параноик был, вторжения боялся. У немцев, кстати, из-за этого было немало гемора в войну. — Я чувствовал себя экспертом. — Вот и до сих пор наши дороги такие — пухленькие… Лично я лучшего доказательства существования России и представить себе не могу.
Этожедаль встал, заведя руки за спину, и принялся ухмылисто надувать губы. Даже очки его признали поражение. А он всё повторял:
— Русская колея… Русская колея…
Уже скоро я возвращался домой поездом «Пекин-Москва», а Этожедаль остался в Забайкальске. По всей видимости, хотел продолжить изучение феномена существования России. Я же — ехал, празднуя победу пивом. И вдруг мне подумалось что-то как будто бы лишнее:
«Странное дело. А ведь он даже не представился».
Саше Варакиной никогда не нравилось её имя: дурное и провинциальное. Верочка — совсем другое дело: имя и женственное, и царственное. Заспанное, правда, немного, но зато звучит как сорт пионов.
Абитуриент Яша слонялся с новообретённой Верой по коридорам одного важного, но не для них двоих университета. Яше Вера очень нравилась — с губкой округлой, какой-то кулебякой из соломенных волос, тонкой косточкой на ключице и дебелыми — в родинках — плечиками: по ним плёлся узор вен. Глаза Яша не очень успел разглядеть — то ли зелёные, то ли голубые: но они ему тоже нравились.
Вере Яша тоже понравился: неуклюжий и трогательный: на голове рыжий «горшок», под носом неулыбчивый рот, а с двух боков жидкие, но гордые бакенбарды. Её забавляло, как он назойливо старался не показаться назойливым и всё взглядывал, взглядывал — пока она не подошла сама и не предложила выпить чаю.
Они уже посетили буфет, туалет, дворик и другие достопримечательности. Забились в тихий и пустынный угол здания, где перевёрнутые парты навалились друг на дружку. Все вместе они походили на гигантскую коробку непонятного назначения, но если заглянуть внутрь — университет пропадал: оставалось купе поезда дальнего следования.
Вера и Яша ждали результатов.
— А почему я тебя на экзамене не видел? — спросил Яша.
Половица скрипнула.
— Я ещё до твоего прихода ответила и гулять пошла.
— Где была? — Яша был полный тюфяк по части женщин, но с Верой у него разговор клеился легко: как в детстве.
— В магазин зашла. Подарок для сестрёнки смотрела… — Вера нежно улыбнулась одним краем губ.
— У тебя есть сестра?
— Шесть.
— Да ладно! Правда?
— Чистая правда.
Яша часто выходил покурить (нервничал очень), а Вера оставалась на стуле в коридоре. Всякий раз Яша боялся, что вернётся, а её уже нет. Вера не собиралась уходить: она думала только, как хорошо курить…
Разумеется, Яша прокурил всё объявление результатов. Вернувшись, он увидел зарёванную Веру.
— Что такое? — Яша подумал, что можно и обнять её, но постеснялся.
А Вера — плакала: холодно и красиво. Слёзы катились и падали на блузку без плеч, оставляя тёмные пятна.
— У тебя девяносто баллов, — сказала она.
— А ты?
— Я не поступила. — Она решительно утёрла слёзы и улыбнулась.
Яша стал шарить по карманам.
— Хочешь шоколадку? — Он протянул слипшуюся от жары конфету «Васильки». Вера подумала, что Яша очень хороший, а Яшин внутренний радист получил сообщение: точка, точка, точка.
Но университетам чужды вздохи и аханья: он взял — и пошагал, куда собирался, спотыкаясь о бордюры, о собак, о палые листья, о бездорожье, о преподавательские ноги, о встречи с Верой…
Да. Они виделись. Прятались от шума на бульварах, от дождей в кафе, от ветра в кино, от снега в музеях. У Веры был зелёный пуховик с капюшоном, а там — ненастоящий мех. Яша находил всё новое в её лице: ямочка-ожог примостилась на левой щеке, две линии разбежались от ноздрей к краям губ грустным треугольником. А снег кружил в воздухе под чуткой желтизной фонарей — и как будто не собирался падать. Вера улыбалась и доставала руку из перчатки: снег напоминал ей о детстве.
— Давай туда? — Яша вёл её и следил за маршрутом. Большой Плесковский, Арбат. Они на крышу выбраться хотели, но их консьержка не пустила. Ханжа! Дом Лосева, Калошин переулок…
— Ты не расстроился? — спросила Вера ласково и тепло. Яша понял, что Вера самый лучший на свете человек. Не считая мамы, конечно.
— Нет, не расстроился, — ответил он весело и надбавил шагу.
Сивцев Вражек, дом 30, строение 4, дворик — сюда Яша Веру и вёл.
Она сразу это поняла. Яша смущённо зарывался носом в шарф и пинал камешек, расхаживая. А Вера глядела по сторонам.
Расправив плечи и медленно кружась на месте, она видела всё — и какая чёрная пустота возится в окнах, и какие хищные провода грызутся и мешают смотреть на бледный МИД, и как стыдливо встал поодаль «жигуль» со спущенной шиной, и какой красивый белый голубь в помойке шарится: и снег! снег! ложится, падает, идёт…
Яша покрепче обнял Веру — и закружил. Она хохотала и умоляла поставить её на место, хотя кружиться так могла бы — вечность. Но Яша послушный: он её отпустил, посмотрел в глаза и привстал на цыпочки от восторга. Яшин внутренний радист получил сообщение: тире, тире, тире! А Яша — поцелуй. Долгий, сладкий и холодный.
И вдруг, неожиданно — никто даже не заметил — весна повисла в воздухе. Снег грязно таял, ручьи устраивали гонки на асфальте, а солнце с тростью выходило на прогулки.
Разумеется, Яше необходимо было делиться своими переживаниями хоть с кем-то: вон, со школьным другом — Петько́м (этот взрачный детина учился на втором курсе меда).
Он обычно слушал так-сяк и тяп-ляп. Один раз Вера отказалась от прогулки — ножки разболелись; Яша позвонил Петьку́ и спросил, куда повести девушку, у которой болят ноги.
— К хирургу! — сказал Петёк и повесил трубку.
Но в воздухе висела весна, — и Петьку пришлось с этим мириться: довольно скоро у него тоже появилось, чем делиться с Яшей.
— В общем, её Аня зовут, — промямлил Петёк.
Хотя Петёк был очкарик, уже с приличными залысинами и ушами-оттопырками, а всё ж таки имел успех у дам (ещё в детстве все дворовые девчонки на нём висли). Но обычно, рассказывая о своих похождениях, он обходился без имён. Про Аню он говорил не как обычно.
— Она обалденная просто, — рассказывал Петёк, без охоты ковыряясь в пюре. — У неё шикарные бёдра — ты таких в жизни не видел, клянусь!
Они сидели в «Му-Му» на Мясницкой.
— А как вы познакомились? — Яша уже доел пюре и подставил под щёки ладони, как можно незаметней радуясь за друга.
— Да на дачу с ребятами выехали, по шашлыки. Музыка, карты, прочий разврат. И вот с одной моей однокурсницей она приехала. Само изящество — в кардигане, блин. И пальцы такие белые-белые… С Одессы она.
— А какие у неё глаза?
— Глаза? Блин, Яш, не помню. Какая разница вообще? Она классная и не дура за воротник заложить — всех мужиков перепила и потом блевать таскала. Я из-за неё подрался даже, во! — Петёк продемонстрировал фингал. — К ней клинья какой-то мудак подбивал. Ну, я и ушатал. Ментов соседи вызвали, а Анька на них кинулась: да вы чё творите, да вы конституцию читали? Они ей спокойно так: тише, девушка, мы просто проверим документы, и раз претензий нет… А она: нет, а конституция? Рожи мне корчила, поддерживала всячески… Потом сумкой била — типа, что ж ты за животное такое!.. Короче… Да…
Петёк вздохнул, а Яша улыбнулся коротко. Рад-то он рад, но до чего же хорошо, что Вера не пьёт и на ментов не кидается!
Сессия, конечно, мешала встречам, но всё равно виделись. Набережные, парки, велосипеды. Тихая, единственная радость. Вера не очень-то о себе рассказывала: родилась в Могилёве, росла без родителей… Яша старался не расспрашивать. Готовясь к поступлению, работала в магазине: то ли чай продавала, то ли книжки. Или официанткой. Неважно!
Яша любил её провожать, хотя дальше ВДНХ почему-то не провожалось. Они обнимались у «Проспекта Мира», и она уходила в подземный переход. А Яша смотрел ей вслед и ждал, когда она обернётся.
Не оборачивалась.
Только лето настало, Яша вдруг осмелел: он решил познакомить Веру с родителями. Она, как ни странно, согласилась — всё-таки почти год вместе. Внутренний радист прильнул к аппарату: точка, точка, точка.
Тогда Яша совсем прихрабрился и сказал:
— Вера, но только… я еврей. — И покраснел (будто кого-то удивил).
Вера улыбнулась:
— Я тоже.
Знакомство не сразу заладилось. То дожди, то разъезды, то кота оставить не с кем. Наконец, вышло: торжественно и нелепо, в ресторане одном. Яша смотрел в стол и нервно тряс ногой. Вера с какого-то перепугу решила принести своё генеалогическое древо: всё показывала и рассказывала. Яшин отец Верой остался доволен и сказал, что она умничка. А матушка Яши цокнула и покачала головой: «Глаза у неё мутные».
Когда Яша рассказывал это, Петёк хохотал. Яша не очень понял.
— Да ничё такого, — сказал Петёк, отсмеявшись. — Просто Анька у меня отрицает холокост. Может, вас зазнакомить?
Яше немного надоело слушать про Аньку. Он спросил:
— А у тебя же летом будет практика?
— Угу. На «скорой» буду пахать. Алкаши, наркоманы, бомжи… Прелестная компания! — Петёк прихлебнул зелёный чай. Они сидели у Яши, но Петёк всегда приходил со своим чаем (очень дешёвым). — Да. Ещё ссорились тут с Анькой. Я там вроде как грубо ей сказал. А она — в слёзы, со мной не разговаривает. Я допытывался, в чём дело, не меньше часа, ё-моё. Тогда — соизволила. Грит, проучить тебя хотела, а потом вошла в роль и так жалко себя стало!.. Вот ведь шкодливая бабёнка…
Тут Яша кивнул и опять подумал: как же хорошо, что Вера не такая!
Конечно, виделись. Лодки, концерты, скамейки. Но как-то иначе Вера ему ручку подавала, не так узор плёлся по её плечикам. И даже благодушное солнце, и даже московские улицы — как будто им изменили.
— Я в Питер еду, — сказала она, когда они проходили по набережной Балчуга, держась одними указательными пальцами.
— Понятно, — сказал Яша. И подумал: «А я? А я?»
— Я всего на неделю. Подруга попросила помочь в съёмках.
Вера остановилась. Яша тоже встал и обернулся. Он внимательно разглядывал ямочку-ожог и её смущённый носик. Она встала на цыпочки и поцеловала его. Но внутренний радист — не получил сообщения.
Лето. Жара. Духота. Скука. И комары на шторы наседают… Все у Яши разъехались — все, кроме Петька.
— Ну, ты не парься! — Петёк хлопнул Яшу по плечу. — Моя вон тоже куда-то уезжает. И вообще… И вообще… Ща, погоди. — Петёк ушёл в свою комнату (сидели у Петька) и открыл тупоугольным ключиком ящик, где лежали дневник и водка. Вернулся Петёк с бутылкой. Он улыбался. — Короче: у моей, кажется, кто-то есть.
— Да ты что!
Пока водка флегматично лилась по рюмкам, Петёк излагал. Короче, Анька на ВДНХ живёт, — Петёк её никогда не провожал особо, нахер надо? Впадлу! А вот недавно проезжал там со «скорой» — в пробке стояли, в общем, — видит: с мужиком каким-то идёт под ручку. Ну, он что — пока не поехали, из машины выскочил: аккуратненько, в форме медбрата…
— Ну, я ему рожу бить не стал… — Петёк протянул рюмку Яше, они чокнулись. — Я проследил. — Они выпили.
По такому-то, в общем, адресу живут. Он и квартиру знает — там бабка у двери возилась, он её отпихнул и в падик залетел. Аккуратненько. Сам звонить не стал: лучше с подмогой. Так вот: не хочет ли Яша выступить в роли подмоги? Ну, без криминала — так, позабавиться. Физиономию набить — ведь как душе приятно! Заодно и с Анькой познакомится.
— Ну, я даже не знаю, — выдавил Яша. Вера через два дня уезжать должна, он лучше б… — Но лады, давай. — Всё-таки надо друзьям помогать.
Хотя Яша ныл, что у него Шабат, на следующий день они поехали на ВДНХ: и вон из метро, ножками, ножками — отчаянно долго — шли. Домофон, квартира сорок семь…
— Она в сорок седьмой живёт? — уточнил Яша.
— Чш!.. Мы из волонтёрского центра «Единой России», листовочки разложить, откройте, пожалуйста.
Дверь с писком открылась.
— А если бы в жопу послали? — спросил Яша.
— Перезвонили бы и сказали, что из КПРФ.
Лифт сломан. Шумные ступеньки, сбитое дыхание, неудержимое эхо, кислотно-зелёный цвет стен — и капельки на них: будто сопли размазали. Звонок не похож на звонок: это скорее треск и скрип. Лёгкий хохоток — приближается: дверь открывается сама — кажется, здесь ждут гостей.
— Здорово, Ань!
— Вера?..
Саша выронила телефон и глупо уставилась на гостей. Петёк с Яшей переглянулись.
— Аллоу? Аллоу? — раздавалось бессильно в этой тишине.
Саша нагнулась, подняла телефон с полу и проговорила:
— Я тебе позже перезвоню. — Она смотрела чуть-чуть как бы поверх, будто Яша с Петьком могли испариться. Потом заметила их опять, улыбнулась и поджала плечики растерянно. — Вы, может, чаю, хотите?
— Пожалуй, — сказал Петёк и прошёл в квартиру, не снимая ботинок.
— Правильно. Без ботинок — варварство, — зачем-то сказала Саша. — Россия це Европа! — Она хихикнула неуклюже.
Не зная, куда себя деть, Яша поспешил за другом, но ботинки снял.
Проходя, он осмотрелся немного. Уютно, мило: мебель из «Икеи». На столе — в рамочке — фотография Веры с каким-то седым мужиком. А ещё книжка — старая, антикварная: «История еврейского народа».
Петёк сидел на кухне с восковым видом. Яша тихонечко подсел к нему: думал, что-нибудь скажет. Но они молчали.
Пришла Саша: суетилась, ставила чайник. Она была в футболке и шортиках — по-домашнему.
— У нас чай очень хороший, зелёный. Отец заварил.
— А сёстры где? — спросил Яша.
— Какие сёстры? Да вы ешьте печенье, ешьте. А вы знакомы, да? Я тебя с Яшей давно хотела познакомить, это мой очень-очень хороший друг! Но раз вы уже знакомы… — Тут Саша неожиданно схватилась за глаза и взялась рыдать. Даже Яша почувствовал бутафорию.
— Побереги слёзы, ещё пригодятся, — бросил Петёк.
Чайник вскипел, Саша утёрла слёзы и стала разливать. Поставила три чашки и села: в забытьи теребила кольцо на безымянном пальце.
— Так-таки и закольцованная? — Петёк улыбнулся, поднаглев. — Как вас бишь? Вера? Маша? Юля? Может, познакомишь с мужем? Я бы кое-что рассказал. Анекдот один.
— Не сметь! — Саша хлопнула по столу и дрогнула голосом. — Он святой человек! — Она взяла тонкую сигарету из пачки и закурила.
Всё это Яше никак не нравилось. Ему было страшно, он переводил взгляд с Петька на Сашу. А Петёк был чудовищно спокоен. Он знал: кто станет гневаться — проиграл. Побеждает всегда холодная кровь.
— Вы, кажется, не так поняли, — говорила она. — Вам приснилось. Да, вам приснилось, а потом вы пришли говорить мне глупости!
Петёк чай не тронул. Он встал.
— Я не собирался ничего говорить, — сказал он. — Только один совет: выставляй счёт заранее, а то все клиенты разбегутся. — И он вышел с кухни.
Яша тоже встал. Он бросил последний взгляд в её серые — с красивым зелёным подбоем — глаза. Хотел сказать ласково, но вместо этого спросил:
— Зачем?
— Просто так. — Она затянулась небрежно.
— А как тебя на самом деле зовут? Саша?
— Нет. — И опустила подбородок на сложенную гусем кисть. — Не Саша.
Из коридора раздалось:
— Ну? Ты идёшь?
Яша, отвесив незамеченный кивок, ушёл тоже.
Хлопнула дверь, а она всё смотрела в стол. Как её на самом деле зовут? Она не помнила. Завтра лекции читать. И как Яша её не замечал?
Она встала, затушила сигарету, вылила чай в раковину и вымыла чашки. Прошла в комнату, включила Брамса — хотя совсем не любила Брамса. Это муж любит. Не надо было за него выходить, он Близнецы. Отвратительное двуличие во всём.
Она сидела на столе, качала ногой. Она смотрела по сторонам: не могла вспомнить даже, где родилась. По новому паспорту — Александра Варакина, в девичестве Измайлова. Но это не её имя.
Вдруг она бросила взгляд на старинные шахматы, вжавшиеся в уголок книжной полки: от них пахло деревом и чердаком. Клеточки натёрты эмалью, ладонь скользит. А если раскрыть — тогда совсем красота: поджарые пешки, немецкие ладьи с пивными брюшками, слоны, угнанные из Карфагена, у короля и королевы по белой шапочке: или по чёрной — они вынимаются. Она высыпала фигурки, расставила как надо и снова села на стол: раскачивала ногой и смотрела на шахматы. Она вспомнила смурый вечер на даче в Алексеевке: шёл дождь, и со скуки деда Юра учил её играть. Она уже игрывала, но плохо, вот Юра и учил. Она тогда смотрела на доску, смотрела, и вдруг поняла — как кто ходит. Это было ужасно. Ужасно! Она плакала и не могла объяснить почему.
Она смотрела на шахматы и плакала как маленькая девочка: не закрывая лица руками, оставив их на коленях. Глаза сузились, будто увидели нечто страшное, верхняя губа оттопырилась и зубки показались самым глупым образом. Не чувствуя стыда, её подбородочек дрожал. Она хныкала, плакала, ревела — и вспомнила. Её звали Зоя.
Для того чтобы что-то случилось, нужны предпосылки. Заодно ещё и следствие не помешает. Действие же — им будет служить мостиком через пропасть небытия. Это знает всякий школьник. Сколько херес стоит и отчего Пушкин умер, не знают, а это — знают.
Предпосылкой к истории, в которую я недавно ввязался и чудом только выпутался, было то, что я устроился на работу. (Ещё я рассказики писал, да: но это уже детали. Тем более что — уже не пишу.)
Сама судьба (то есть сумма человеческих воль) распорядилась так, что меня взяли сканировщиком фотографий из архива ТАССа. Работёнка — даже без намёка на пыльность (загружал негативы не я): знай себе выставляй настройки так, чтоб белое не пробило, а черноё не съело. Но смутно было мне и тяжело… Коллеги — ограниченные, работа — бессмысленная. Можно было спасаться музыкой, но я-то люблю читать.
И перед этим — учёба. И после этого — дом.
(Это была первая работа в моей жизни.)
Работал уже целый месяц, подумывал, что ограниченный и воротящий нос от жизни здесь — я. Старался беречь душевные силы… Но срывался! Курил как чёрт! И вечно, возвращаясь домой, в женском голосе слышал упрёк:
— Это что, сигареты?
И вынужден был отвечать:
— Это мне для работы нужно.
Были. Были попытки найти смысл в моём новом положении. Но трескались, лопались, крушились! Потом были попытки цепляться за маленькие радости: шоколадки, чай, сигареты. Но всю подлость таких радостей я сразу распознал.
Работать мне не позволяли ни совесть, ни натура. Всё было для неё — для домашней метательницы упрёков. И было ей это — не нужно…
И как жить дальше? И зачем?
(Мне не казалось, что моя трагедия пустячна.)
С таким настроем, с такими мыслями я со скоростью калеки шагал по коридору в туалет. (Смены надо как-то коротать.) Я мельком глянул под ноги: серая плитка пола мне показалась мягкой и уютной шкуркой козла. (Спал я мало и плохо.) Не удержавшись, прямо на неё, посередь этого пустынного коридора я и прилёг.
Здесь-то и появляется самое большое число в этой сумме человеческих воль: Гюго Гугль. То был эгоист и надменник высшей степени: никогда ни с кем не здоровался, курил только наедине с самим собой. Дамы надсмеивались над ним, потому что от Гугля несло хреновиной (соусом бишь). Но это не всё, «кем он был». Гугль руководил экспериментальным ансамблем «Апрель», занимался художественным вандализмом, сочинял матерные частушки и публиковал заумные рецензии на всякое новьё. Насчёт возраста я никогда не спрашивал, но был он лет на десять старше меня. У нас — работал ретушёром (не знаю, что за нелёгкая его к нам занесла). Лицом — благородный придурок с мышиным носом, чёрными глазами и чудовищными ушами. Высок, сухощав, растительность на лице и вообще на голове — не контролирует. В общем, такой персонаж.
И вот он, шаркая своими чрезмерно длинными ногами, в неглаженых брюках и драных кедах (зимой-то!), подошёл ровно к моей голове. Принаклонился — как бы стараясь, чтоб свет квадратной лампы вокруг его головы показался мне нимбом, — и сказал:
— А вы неправильно лежите. В снегу поприятней будет.
— Я, конечно, человек пропащий, но в снегу и похолоднее будет.
— Значит, вы лежать не умеете. Пойдёмте, я покажу.
Мы вышли на улицу, прилегли в сугроб у крыльца и отменно полежали: курили и говорили. Мы успели прикончить пачку на двоих, прежде чем нас прогнало вышедшее перекурить начальство.
Всё как-то резко перевернулось: мы с Гуглем — ещё недавно таким чужим — и до метро прохаживались, и в пивнуху заворачивали, и в музеи ходили картины смотреть. Да чего уж там — я у него гостил пару раз даже.
И всё это дело — за непрерывными разговорами. Мы отвергали темы личные, гастрономические или относящиеся к повестке дня: обменивались философемами, фантазмами, взглядами на историю, мыслями об искусстве и, в первую очередь, о литературе.
Давали книжки друг другу, ругали одних, хвалили других, рубились из-за третьих. Расхождения в мыслях были так редки, что мы радовались, когда их находили. Мне казалось, что наше знакомство состоялось задолго до нашей встречи в ТАССе и по какой-то оплошности просто забылось.
Раз я обмолвился, что пишу кой-что. Гугль запомнил и сказал:
— Слушай, Тим, а вступай ты в наше литературное объединение?
— У тебя с оркестром ещё и на объединение время остаётся? — Мы курили под башней Киевского вокзала.
— А это те же люди.
Мне? Отказаться? Нет, тут и говорить нечего — согласен, и тысячу раз согласен!
В субботу состоялось первое собрание: дома у Гугля. Книги, как всегда, лежали у него по всей комнате, распластанные страницами — в диван, в тумбочку, в стол, в подоконник, в половицу…
— Я до восемнадцатой страницы читаю только. Там всё самое нужное, — ответствовал он мне, когда я впервые увидел рассыпанные повсюду книжные кровли. Мне казалось, что это очень-очень маленькое царство очень-очень маленьких людей.
Теперь же — я хозяйски уселся в сломанное кресло на колёсиках и принялся качаться в нём, каждую секунду рискуя жизнью. Гугль сидел на своём диванчике и немигаючи глядел на часы. Раздался домофонный звонок — Гугль подскочил и пошёл открывать.
Квартирка внушительная… По ней можно кататься на велосипеде. Правда, для начала велосипедисту этому пришлось бы стать грузчиком: убрать летние шины из одной комнаты, груду антикварной посуды из другой, студию звукозаписи из третьей, книжный сброд из четвёртой и три холодильника — из кухни. Самым свободным помещением оставался чулан.
Я качался в кресле, ждал Гугля и думал. Что я здесь вообще забыл?..
Будем честны: это отдушина. Отдушина в арестантском вагоне на пути следования «Дом — Работа — Дом». Я знал, что Муза моя не обрадуется…
Но не плевать ли мне на неё, если ей плевать на меня?
Я искал здесь не место, где можно что-то прочитать, а что-то поругать, но какой-то, видимо, смысл. Некоторый, что ли…
В комнату вошли четверо. Помимо Гугля это были: лысый молодой человек, похожий на актёра боевиков, иранец с грустными глазами и аристократическим животиком и девушка, к которой как нельзя лучше шёл эпитет «малиновая».
Почти тут же Гугль мне их в таком же порядке и представил: Василий Тёмный, Асхат Асхатович и Женя Волкова. Не говоря более ни слова, они уселись на диване. Гугль отделился от них, вытащил из-под груд всего на свете листок бумаги и принялся читать.
Это была зубоскальная новелла про дом, в котором все выходы на лестницу закрыты: во избежание визитов куряще-выпивающей молодёжи. Двадцать два этажа — связаны с улицей только лифтом. Двери на лестницу — стережёт некий старик, который должен отпереть их в случае пожара. Действие разворачивается стремительно: почти в начале же новеллы этот самый старик сходит с ума и сам устраивает пожар, чтобы поскорей побежать двери открывать. Всё это приправлено описаниями каждой ступеньки, лампочки, надписей на стенах подъезда, всепожирающего огня и, кроме того, историческими справками. Длилось чтение около тридцати минут: главный герой под конец сам забывал о собственном существовании — чего уж говорить о слушателях. Но вот — кончилось.
Ни аплодисментов, ни обсуждений. Только Гугль спрашивает:
— Прочувствовали? — И после молчаливых согласий зовёт Василия.
Его рассказ был очень мутным и туманным. Про какого-то писателя, писавшего о том, как он писал, а затем за этой писаниной исписавшегося настолько, что он написал об этом своему другу и тот посоветовал ему одного писателя… Да, а потом следовали сцены, где этот писатель ходит по Петербургу весь в мыслях о том, как он бездарен, как писательство отучает от того, чтобы не писать, а жить, — и мысль эта кружит вокруг него, отчего делается вдруг материальной. Начинает откусывать нос, пальцы, ноги, руки, уши. А потом этот писатель кончается, и мысль эта — переваренные останки его в Фонтанку сплёвывает.
Снова молчанье, снова никакого обсуждения. И снова Гугль говорит:
— Капиталиссимо!
Спешно сажает Василия на диван и вызывает Асхата Асхатовича.
Тот — начинает декламировать заунывную пьесу про сосланных в Среднюю Азию чечен (хотя сам Асхат Асхатович, говорю, был иранец — вон, в ковёр замотанный ходит). Там в форме философских диалогов какие-то крестьяне за землепашеством рассуждают об империи, революции, народе, русской идентичности и великом предназначении России. Занавес падает, голос объявляет о начале сбора урожая. Проболтали они так, видимо, всё лето.
— Тоньше лезвия папиросы! — резюмировал Гугль.
Дальше — произведение Жени Волковой. Оно повествовало о походе главного героя на кухню. Изображалась его дума над пирожком: о жизни и смерти. Неожиданно он вспоминал детство, как он хитростью добывал поцелуй от матушки на ночь: притворялся больным, зная, что градусника дома нет и его будут целовать в лоб. Отдавшись этому воспоминанию, главный герой видит в нём потаённый смысл: он в самом деле был болен: он верил реальности, в то время как реальность — лишь попытка выманить поцелуй!.. Додумывается он таким образом до того, что пирожок не сто́ит того, чтоб быть съеденным, и уходит на работу не позавтракавши.
Гугль оценил:
— Забавнёхонько!
Постоял так, постоял он, а потом взглянул на меня:
— Ну, а теперь ты.
Делать нечего. Я скромно вытащил из заднего кармана джинсов несколько листков и, сбиваясь, зачитал рассказик про то, как один парень украл из института скамейку и ходил с ней по городу, а люди на неё присаживались и рассказывали ему разные истории. Вот и всё.
— Нет-нет-нет, Тимофей! Так нельзя! У тебя слишком много намёков на то, что там есть смысл.
— Я знаю, да. Есть только намёки, а смысл — не очень.
— Не-е-ет! — Глаза Гугля были страшны. — Ты не то не понимаешь! Смысла быть не должно!
— Как это не должно? Это ведь…
— Это литература, а не пирожки: нечего туда пихать всякое. — Гугль подмигнул. — Ну а с формой у тебя порядок. Ладно, насиделись.
Я ничего не понял: мне казалось, что это пирожки бессмысленны.
— А название-то у объединения есть? Называться можно? — спросил я.
— «Абвы́болда».
— Что?
— «Абвыболда», говорю. В названии тоже не должно быть смысла.
Дверь в квартиру захлопнулась.
Бессмысленность!.. Какое страшное слово…
Той же ночью я дождался, когда моя любимая уснёт, сел за ноутбук… И очень даже написал рассказик. Потом пьесу. Затем стишок. Да! Перестав бегать за смыслами, я набрал удивительную скорость бега пальцев!
На последующих собраниях мы читали ещё. Про человека, решившего всю жизнь целовать всё, что ему понравится, и ни разу не повториться. Про радио, вещающее в будущее. Про грустного грузина-грузчика. Штуку, целиком состоявшую из такого вот диалога:
«— Я низок и смешон.
— Вообще-то, у тебя нормальный рост».
Это было забавно: мы писали неплохо, и писали левой пяткой. Никакого труда — а вот, литературное объединеньице!..
Были вечера и другого толка, когда мы корпели над манифестом. Женя Волкова во время таких собраний обычно молча ходила под тревожную музыку и размахивала руками (сушила лак на ногтях).
Сходилась «Абвыболда» в том, что писатели только и делают, что доказывают читателю, будто то, что писатели видят, — существует, а того, что читатели видят, — не существует. Мы должны были доказать обратное. Когда же интерес к литературе пропадёт и люди предпочтут просто жить, писатели смогут заниматься своими делами.
Я пытался объяснить им, что это дело состоявшееся. Люди уже теперь спасают кошек, а не Рембрандта. Но у «Абвыболды» были невнимательные уши…
Мы использовали чужие тексты, разнообразно варьируя их, в сносках к рассказу размещали другие рассказы, закручивали текст по кругу (отображая работу стиральной машинки), писывали стихотворения из одного слова — например:
Москва!
(Подразумевая, что читатель вспомнит Пушкина.) Чего только не творили, в общем. Главное — смысла поменьше, и — прелесть.
Вершиной нашей деятельности был «Рассказ на одной букве», которым в одно из утр порадовал Гугля Асхат Асхатович. Вот один пассаж из него:
«Ы ы Ыы, ыыыыы ыыыыыыы. Ыы! Ы ыыыыы ыыыыы. Ыыы ыы ыыыыы ыыыыы-ыыыы ыыыыыыы».
Что это означало, забыл уже и сам Асхат Асхатович.
Неспешным образом за полгода в нашей группе во «ВКонтакте» набралось порядка тысячи подписчиков. Иногда нас комментировали, но всё в духе: «Улёт!», «Когда следующий?», «Заставляет задуматься». Мы решились наконец издать полновесный альманах.
Ещё полгода на подготовку издания. Ещё месяц на раскупку оного и появление рецензий. Давненько это началось, да… Мы сидели у Гугля, ели финики, пили вино и читали отзывы на альманах «Абвыболду́ны».
— Нет, ну что они себе позволяют! — бросил Василий Тёмный в ярости.
— Эк они! — Асхат Асхатович мотал головой.
— Какая низость! — Женя Волкова зло губы поджала.
— Беда!.. — Гугль положил руку на лоб.
Непонятно как, но критики умудрились найти в наших произведениях какой-то смысл. Так, переделка Булгаковского диалога рассматривалась как попытка воскресить классика и спросить, как ему современная литература. Эта же тема продолжалась, таким образом, в моём рассказе про филологов, воскрешающих Лермонтова и уточняющих у него, почему там-то не стоит запятой. Этот рассказ был — оказывается! — исследованием культурной деформации великого писателя. Гвоздевидный «Рассказ на одной букве» Асхата Асхатовича — интерпретировали как глубокий анализ пустоты, а также категорий пустого и порожнего.
Даже название объединения разбирали по косточкам. Мол, «А» — это «Арзамас», «б» — это «бывший», «в» — собственно «в», «ы» — это наша главная буква, на которую мы молимся (означает она либо пустоту, либо полноту, в зависимости от контекста; иногда играет роль соединительного союза), вторая «б» — «будущее», «о» — «ОБЭРИУ». Ну и так далее.
— Ох уж эти читатели! Везде-то смысл откопают! — ворчал Гугль.
Я же — радовался. Даже в ложном пирожке иной раз можно отыскать каплю вишнёвого варенья. Значит, есть ещё смысл! И искатели — тоже…
— Нет. Нужно их поразить, — говорил Гугль. — Напишем вещь! В соавторстве. Бессмысленную до совершенства! — Все его поддержали.
Я норовил бежать из Бессмысленного лагеря, но всё-таки остался. Я был не согласен, но мне до странности не хотелось бросать Гугля…
Трое суток мы провели за бумагами и ручками, изредка и по особому разрешению удаляясь на мытьё и обед. Про сон речи даже не шло!
Наконец из-под нашей пятёрки перьев что-то вышло. Поистине бессмысленное, беспощадное, нескладное, бредовое, садовое. То что надо для возвращения «Абвыболде» репутации творцов истинной литературы.
Что ж. Поредактировали. Смонтировали. Отпечатали. Распространили.
Эффект был совсем другой! Теперь заметки в интернетах грозные, шума на улицах — несносные! Это к квартире Гугля стекался ничего не понявший народ. Народ хотел выбить из нас, что именно хотели мы сказать своей повестью «Бибогаляту́ти». Народ штурмовал наш дом, словно Бастилию. Народ бил стёкла и вышибал двери. «Абвыболда» — пропала!
Но в — кажется — последний момент мы всё-таки сбежали по пожарной лестнице на крышу. Ползли врастопырку — как пауки, — стараясь не скользить по жести крыши и не шуметь. Наконец стали у выхода на чердак: там другой подъезд, там свобода. Я оглядел нашу странную компанию и понял, что мы больше никогда не увидимся.
Простился с ребятами сдержанно. На Гугля посмотрел почти с тоской.
— Вот видишь. Не всё так бессмысленно, — сказал я.
— Да ну брось. — Его бороду мотыляло ветром.
— Прощай?
— Прощай.
Я юркнул в дыру чердака и исчез. Остальные — тоже. Насколько мне известно, даже оркестр «Апрель» свою деятельность свернул.
Ну а я… Я оказался на задворках жизни. Без дела, квартиры, работы и любимой: всё это незаметно поела литература. И рассказов я больше не пишу. Хватит с меня! Напишу-ка я лучше роман. Реалистический, толстый, с психологизмом… Пристроюсь к какой-нибудь богатой диве, поселюсь в её особняке… Да, в точности так всё и устрою. Правда, нужен какой-то стартовый капитал: сильная вещь… И творческий псевдоним нужен, а не то раздерут меня. А может, из страны бежать? Или сдаться властям? Есть над чем подумать… Но времени полно: все ночи и скамейки Москвы — мои.
Подождите… Что же это такое? Неужели близится точка? Неужели снова рассказ? Неужели без малейшей крупицы смысла? Не верю. Не верю!
Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно…
Как-то много в Ленинской библиотеке чудаков, не находите? И теперь сидели: профессор Пустопорожнев и аспирант Ноликов.
Сидели где-то в читальном зале, у мутной лампы с шапкой неясного цвета. Рядом дремал на книжке китаец, а по помещению сновал сквозняк. Ноликов шуршал непонятным фантиком, а Пустопорожнев злобно сопел. Вдруг Ноликов отвернул свои очки от страниц и заговорил:
— Знаете, я на семинаре был вчера… — Он сделал паузу и прожевал свою вкусную, должно быть, конфету. — Коллективную память обсуждали. Там девочка рассказывала, как видела сон: Ад и что-то такое. — Ноликов увидел, что китаец проснулся, и перешёл к натужному шёпоту. — И читает потом книжку кого-то из современных, я, в общем, не разбираюсь, а там сцена сна — точь-в-точь её сон. Тоже Ад, тоже что-то такое. Ребята закивали такие: вот, дескать, коллективная память, общие представления об Аде. А я подумал: какая скука! В эпоху Новалиса эта девочка, поди, решила бы, что она того — сочинённая. А теперь, видите ли, — память. Скучно жить на этом свете, Константин Николаевич!
— Что?.. Что вы такое говорите? — неясно пробухтел сквозь бороду Пустопорожнев. — Игорь Константинович, любезный, вы пришли сюда над кандидатской работать или болтологию изучать?
— Извините. Я так.
Пустопорожнев и Ноликов сгорбились над своими книгами. Справа от руки Ноликова белел блокнот: там кувыркались какие-то беспорядочные записи по «Городу Эн» Добычина: почему-то они выглядели невыразительно. Никакой он не филолог, конечно: только притворяется. Пробавляется и притворяется. Так говорил он в сердце своём. А может, ну всё — и в Грузию? Но ипотека-то сама себя не заплатит… И зуб — ноет-поноет…
Китаец тем временем, кажется, ушёл искать другое место для сна. Теперь на его стуле сидел смутный тип. Он зашептал:
— Вас случаем не интересуют инкунабулы[7]?
С дымкой заинтересованности в глазах Пустопорожнев обернулся — и зашушукали они что-то. Ноликов с деликатностью не вслушивался: он знал о библиофильской страсти Пустопорожнева. (В научном сообществе его вроде недолюбливали: библиофилы-де книжки собирают, а не читают.)
В зале как будто потускнело. Ноликов поправил очки и попытался поймать буквы. Они куда-то разбегались. Он с детства боялся ослепнуть. Нет, сначала хотел быть одноглазым, как Кутузов (потому что это круто), — потом пришёл страх. Он и теперь боялся.
— Константин Николаевич, — обратился он, когда те дошушукались. — Что здесь с освещением? Я даже строчку не могу разобрать.
— Я присоветую вам оптика. — Пустопорожнев через свои диоптрии бросил взгляд куда-то на запястье. — Однако пять часов. В буфет?
— В буфет. — Ноликов улыбнулся застенчиво.
Оптик Пустопорожнева оказался толковый: какие-то линзы приставлял и трогательно спрашивал: «Так лучше?» Выйдя на улицу с новыми глазами, Ноликов первым делом пересчитал всех голубей на проводах: их было ровно девятнадцать.
Московская осень улыбнулась ему — и уже не обливалась дождями. Солнце хохотало во весь свой круглый рот. Синие, красные, с чёрными прожогами листья пахли и послушно разлетались, когда Ноликов их пинал. От «Нахимовского проспекта» до «Бабушкинской», от «Бабушкинской» на «Маяковскую» — его носили воскресные делишки. В метро он пялил взгляд на каждого второго пассажира. Вот грустный мужик с тортом: ужасно хотелось хлопнуть его по плечу и сказать, что всё будет хорошо.
Вернулся домой поздно: без зуба и с распухшей щекой. Стоматолог так и сказал: «Ой, у вас такая жопа! Лучше дерануть». Шесть тысяч отдал! А в следующие выходные с Пустопорожневым на рыбалку собирались, пока не схолодало… И у Люси день рождения вот-вот…
А Люся сидела на кухне. Из комнаты орала гитара. Играл Васёк, напросившийся к Ноликову на пару дней перекантоваться и доживавший уже вторую неделю. Нет-нет, Ноликов пойдёт на кухню.
— Гась, я не могу уже. Он каждый день приходит и играет. — Люся курила у раковины: занесла палец над сигаретой: выдержала паузу — и нанесла два резких удара по фильтру.
Ноликов пожал плечами, бросил батон на стол и достал из холодильника замороженный фарш.
— Ты теперь совсем мудрый? — Она чмокнула его в больную щёку. — Да. И ещё с проводкой фигня какая-то, надо электрика вызвать. А ещё у твоей бабушки день рождения сегодня. Ты её поздравил?
— Сколько дел, сколько дел!.. — Ноликов уселся на подоконник, приложил пакет фарша к лицу и уставился на Люсю, как блаженный кот.
И не узнавал её.
Лицо — китайского жёлтого цвета. У корней рыжих волос русой проступью объявились непрокрашенные прядки. По глазам проползли красные невыспавшиеся жилки. Вздёрнутый носик согнулся ведьминой загогулиной и выставил на обозрение шесть чёрных волосин. На шее объявились три жабьи складки: они переругивались и хлопотали. Ресницы, прежде смахивавшие облака, обстригли и развеяли по ветру. Подмышки её горчичной футболки почернели от готовки. Прыщики нелегалами расселились на правой щеке. И вместо ушей — растворённые дверцы теремка: раскидали все волосы.
Ноликов потупил взгляд и остро задумался.
— Я ужинать не буду. — Он спрыгнул с подоконника. — Спать хочу.
— Ладно.
На пути к кровати его остановил сухосухосухопарый Васёк и попросил одолжить пятьсот рублей. Ноликов спрятался от него под одеяло.
А завтра был понедельник.
К университету Ноликов подходил с недоверчивостью: ветер шмыгал из переулка в переулок, а его проделки покрывал кусачий дождь. Дома посвежели и насупились. Лепнина старинного фасада напоминала водоросли. Нет, сопли. А Ноликов опаздывал на конференцию.
Первого докладчика он пропустил, зато успел на второго. Он шуршал бумажками, брызгал слюной и доказывал, что из-за новой орфографии «Идиота» Достоевского совершенно невозможно понимать (прежде всего нанесён непоправимый ущерб речевому портрету в исповеди Ипполита): ведь даже «идиот» — не то же, что «идiотъ». А вот если вернуться к Гротовскому правописанию, переиздать всю русскую классику по прижизненным изданиям, ввести в школы старую орфографию, вернуть, наконец-то, необходимые русскому языку буквы «пси» и «кси»…
Третий докладчик с заражающим пылом набрасывался на проблему цвета зубов Печорина: поскольку наукой окончательно установлено, что Лермонтов был протосимволистом (что, впрочем, оспаривается теми коллегами, которые склонны считать его предимпрессионистом или же додеконструктивистом), цвет зубов оказывается важной деталью, имплицитно подчёркивающей антагонизм Печорина и Максима Максимыча. Поскольку никаких указаний на цвет зубов в тексте даже близко не содержится, пришлось прибегнуть к историческому материалу, из которого несомненно явствует, что у Печорина были жёлто-зелёные, с тёмными оттенками зубы, а у Максима Максимыча жёлто-зелёные, без тёмных оттенков (вследствие потребления не слишком качественного табака, доступного в ту пору на Кавказе; Печорин же, судя по мемуарам современников, курит крепкий турецкий табак). Но особенный интерес представляет тот факт, что у Грушницкого зубов вовсе нет, что доказы…
Четвёртого докладчика глубоко интересовала динамическая дискинетичность «Мёртвых душ» и её инвариантные стратегии диалектики помещичества в царской России: наибольший интерес представляет сцена, в которой Собакевич поедает огромного осетра, тем самым выражая своё неуважение к христианским догматам, — ведь, как известно, рыба обозначает Христа, хотя собака зарыта не здесь, а в письме Белинского, в котором татарское нашествие осмысляется как факт, покорёживший (быть может, и несильно) русскую литературу, потому как какой русский не любит быстрой езды, вот и у Баратынского читаем…
Пятый докладчик просто стоял за кафедрой, как раввин, и манерно читал стихи Кандинского: комментарием не сопровождал — просто читал (очень уж нравилось).
Ноликов не скучал: жевал четверодневное печенье с подоконника (лютая анестезия отступила), но пустота на месте зуба мудрости взмолила о пощаде. Чтобы развлечься, Ноликов глазел теперь по сторонам.
Ладони давно облюбовали себе уютные щёки, а кулачки нежно вмялись в подбородки. Пройти или даже проползти под ногами — не оставалось решительно никакой возможности: филологи запрудили зал.
Ересев — за столом, важно загородив экран; на воротнике его рубашки сидит солидная козявка размером с Астрахань. Рядом ссохшаяся до состояния финика Бодягина: в гигантских калошах и жалком платьице в цветочек. Лабуденко, не гнушаясь, храпу дал: слюна размеренно стекает на его многокарманный жилет. Коротышка Пустякова, по толстоте своей даже круглая, лезет носом в неприлично волосатое ухо Чепухидзе, сидящего в костюме сродни пижаме и громко пахнущего луком. Гордому Единицыну места не хватило — он стоит, скрестив руки на груди и выпятив свой римский нос; стоит непрямо — по причине своего двухаршинного горба. Сиво-Кобылевский увлечённо крутит пальцем в ухе и раскладывает на ладони добычу. Туфтина жадно поедает гречку из контейнера и виновато утирает салфеточкой губы. Академик Чухня откинулся в кресле; дышит он тяжело и величественно; в каждой скукожившейся черте его — мысль: «Не умереть бы прямо сейчас… На конференции как-то некрасиво…»
Это, конечно, не считая студентов, пооткрывавших рты слабоумно.
Взгляды Ноликова и Пустопорожнева пересеклись. Профессор кивнул аспиранту и явно посочувствовал. Ноликов только теперь заметил, что Пустопорожнев уже не первый год ходит в убогом синем свитере в ромбик и коричневом, со всех сторон в заплатах пиджаке.
Прозаседались изрядно: протестуя, некоторые проурчали желудками. Вдруг — резкое и необычайно продолжительное оживление: начинаясь с того угла стола овальной формы, где разместились Пустякова и Чепухидзе, шёпот длил своё путешествие по всему залу. Глаза яростно выпрыгивали, уши в возмущении вставали на дыбы, ладони спешили прикрыть негодование ртов. Общество было потрясено с головы до ног. Необъяснимого свойства новость неизгонимо присутствовала в зале.
В один несчастный миг докладчик был прерван — подкравшись неловким динозавром, шёпот настиг также и его. Более других пострадал Пустопорожнев — он встряхнул головой в испуге, глаза его остекленели и странно лишняя улыбка встала на лицо.
Ухо Ноликова узнало новость последним:
— Библию Гутенберга из спецхрана украли!
Ноликов снял очки, отёр переносицу и не понял, что тут ужасного. Ну украли — и украли. Что ж теперь? Он когда юношествовал — пиво из магазинов воровал. И ничего, не умер никто.
— Да как вы не понимаете? Почти все наши эту Библию стащить пытались! А тут — какой-то плут…
Поэзия Кандинского наконец-то кончилась — зал утонул в благодарном аплодисменте. Когда народ набился в узком проходе, Ноликов остался наблюдать исход со стороны. Он ощутил дрожащую хватку на своём локте:
— Игорь Константинович… — Это был Пустопорожнев.
— Вот я! — обрадовался Ноликов. — А я как раз хотел спросить: ваш этот оптик, он случаем не… Константин Николаевич?
Пустопорожнев задыхался и словно разучился говорить слова. Холодный пот прочертил на его взрытых оспинами щеках две блестящие и пахучие дорожки. Он мог только прерывисто пыхтеть:
— У меня… в девять… будьте, пожалуйста.
— Я буду! Но, может, всё-таки лучше?..
Но Пустопорожнев только стиснул ему плечо и — всё торопясь — зашагал к двери.
Заглянув в туалет, Ноликов не посмотрел в сторону зеркала. Умываясь, — снял очки. Ну так. На всякий. Значит, к девяти? Как раз лекции кончатся.
Озадаченно потирая подбородок, Ноликов подходил к аудитории.
Растормошился. Заложив руки за спину и семеня ногами, как пингвин, прошагал в аудиторию (подражая Пустопорожневу). Оглянулся, точно высматривая в море корабли (подражая Ересеву). Начертил тему на доске и обвёл её колючим кругом (подражая Пустяковой). Потом поставил руки на бока и вздохнул, как собравшийся сажать картошку (подражая Лабуденко). И вдруг — он сбился. Ноликов поправил очки и заметил, что студентка на первой парте подмигивает ему: щекочет локоном свой носик, а потом чихает. Ноликов покраснел, снял очки — и провёл лекцию вслепую.
Отпахав, он поехал к Пустопорожневу на улицу Красного Маяка. Идти туда удобнее от «Пражской», — а Ноликов всё равно любил ехать до «Новоясеневской» и идти Битцевским парком: уверял, что так быстрее. Пустопорожнев кивал, соглашался — хотя вообще-то не верил.
Темень изрядная, листы валятся задумчиво — будто по делам полетели. Нога довольно чавкает по размытой тропке, втоптанные насмерть листья уже не отваживаются шелестеть. Здесь покойно, здесь нет ипотеки, филологии и сомнений. Небо чёрное до совершенства: фонари, раскланиваясь, освещают дорогу и жёлтую листву, к ней примостившуюся. Пахнет прелым листом: кажется, в детстве были конфеты с таким вкусом.
Но ни листьев, ни тропы, ни деревьев — Ноликов уже не наблюдал. Идя прогалиной, он понимал, что луна плюнула на всё и убежала с какой-то тучей, а фонари взбунтовались и пошли в кабак. От черноты не спасали никакие очки. Ноликов знал, что тут у городской управы деньги кончились, а вместе с ними свет, — и всё равно — как в первый раз — был ошеломлён беспомощностью глаза. Не видя ничего, едва угадывая смутные силуэты расступающихся кустов и нависающих деревьев, глаз додумывал.
Да вот же дорожка! А, это овраг… Там коляска, что ли? Фух! Коряга. Сзади кто-то есть! Ноликов обернулся и выхватил зонтик, чтобы отбиваться. Нет. Никого. Нет.
Кажется, всякий раз, идя к Пустопорожневу, Ноликов знал, что будет бояться, как последняя дура, — но упорно шёл по этой тропе.
Раздвигал ветки перед собой и вспоминал Люсю. А какая красавица была!.. Ветер шевельнулся, невидимые листья, должно быть, затрепетали. Когда Ноликов собирался признаваться Люсе в любви, он где-то вычитал у Борхеса, что робкий человек, решаясь, должен представить, что всё уже совершилось. Ноликов и представил: как он признался, как они поцеловались, как они поженились, как они сына родили, как его похоронили, как Люся заболела, как Люся умерла, как он на другой женился, как он умер сам… Признаваться сразу расхотелось. Тогда он увидел, что момент встаёт, разворачивается и уходит… Ноликов представил себе, что времени вообще не существует, — и сказал.
Цивилизация замаячила из-за ветвей какими-то усталыми огнями. Шум машин и лай собак обрадовали Ноликова. И вот: безумно высокий дом, в котором ровно тридцать этажей… Ему туда.
Жена Пустопорожнева готовила — из кухни раздавались пар и суета. Она вышла поздороваться с Ноликовым и, утирая руки полотенчиком, задала пару безразличных вопросов. Пустопорожнев — всё в том же пиджаке — стоял, раздражённо стиснув зубы на один бок.
Наконец, его жена ушла, и они с Ноликовым проследовали в кабинет.
Как само собой разумеющееся, Пустопорожнев взялся ходить от полки к полке, пристально вглядываясь в переплёты, часто безымянные. Одним он улыбался, другие снимал и поглаживал. Кажется, его это успокаивало.
Шкафы высились до потолка и съедали всё пространство. Ноликов тоже ходил и вглядывался, но не решался трогать. Прижизненный Блок, прижизненный Шопенгауэр, богословские и медицинские трактаты… Если Ноликов ничего не путал, в этой библиотеке была даже Рукопись Войнича (Ноликов и сам был чуть-чуть библиофил, но скорее теоретик: денег-то нет).
— А профессора-то наши — настоящие развалины, — бросил вдруг Ноликов, чтобы перестать молчать.
— Вы мягко выражаетесь. Мне кажется, конференцию следовало бы назвать «Сало, мёд, говно и пчёлы».
Пустопорожнев попробовал рассмеяться, но раскашлялся.
Опять замолчали.
— И осень такая хорошая… — не сдавался Ноликов.
— Что?.. Осень? Довольно скверна, как по мне.
Пустопорожнев мялся и не мог на что-то решиться. Он причмокивал, протирал очки, хмыкал и что-то копался. Наконец, молча вытащил из ящика книгу шириною в две ладони, волнистую страницами, с чёрным — из заскорузлой кожи — переплётом, и небрежно хлопнул ею по столу.
Пыль пустилась в свободное странствие. Ноликов чихнул.
— Что это? — спросил он, утирая нос.
— Библия.
— Краси-и-ивая… — Ноликов уже листал страницы с непривычно широкими полями.
— Ещё бы не красивая. Её Гутенберг сделал. — Пустопорожнев опять взялся расхаживать, ни на что особо не глядя. — Теперь вы понимаете? Мне её тот прохиндэй из Румянцевки продал — пришлось жене в машине отказать. Я же не знал, что она из спецхрана! Я сегодня справки наводил: всё так, правда, украли. Но я же не знал! Одно дело у Ересева «Арифметику» Магницкого умыкнуть, — а другое из спецхрана! — Как бы сказав самое страшное, Пустопорожнев лихорадочно договаривал: — Да, да, я воровал книги у своих коллег — и что? Тьфу они, а не коллеги! К тому же я не считаю, что воровать — это плохо. Я считаю, что воровать — это нормально. Да! А вы, любезный, думали, чем у нас филологи, хе-хе, промышляют, хе-хе? Если не украдут — так придумают такой вздор, что автор в гробу верёвку с мылом запросит! Вы знаете, какие два единственные слова может сказать филолог, если на минуту честно откажется от вранья? «Не знаю!» Хе-хе-хе! Фантазия и воровство — вот вам вся филология! На целую кафедру — один настоящий учёный: Единицын. Да и тот с горбом! Да что я хвастаю как будто? Не хочу, нет! Я сам докторскую сдул!..
Бедного Пустопорожнева трясло, его глаза носились кругами, нижняя губа приплясывала. Ноликов сбегал за стаканом воды — зубы профессора непослушно бились о стекло. Раздался колокольчик. А за ним громкое:
— КУ-УШАТЬ!!!
— Что она сказала? — спросил перепуганный Пустопорожнев.
— Она сказала «кушать». Вы сидите, сидите.
— А.
Ноликов оглянулся, нахмурил бровь и спросил:
— У вас есть микроскоп?
— Кажется, был. На антресоли, наверное. А вам зачем?
— Вопрос оптики, Константин Николаевич.
Подставив стул, Ноликов распахнул дверку антресоли. Пока он копался там, выбрасывая какие-то трубы, тряпьё, велосипед, веник, алюминиевую кружку и пишущую машинку, — он говорил:
— Вы знаете, Константин Николаевич, я сегодня думал… А если бы Вселенная каждую секунду виделась человеку во всей своей непостижимости? Меня и повседневная суета убивает, а тут… О! Нашёл!
Микроскоп был древний и дрянной: скоро он оказался на столе. Как-то изловчившись, Ноликов просунул страничку под свой усиленный зрачок.
— Ваши буквы врут, — проговорил Ноликов, не отрываясь.
— Как — врут? — Пустопорожнев выпрямился в кресле.
— Это не Библия из спецхрана. Ну, или у них липовая лежала.
Дверь с нервирующим скрипом приотворилась, показалась голова:
— Ну, господа! Поисследовали и хватит. Ужин остывает.
— Мы почти вот-вот! — Пустопорожнев вскочил и поскорей прильнул к микроскопу.
Когда дверь обиженно хлопнула, Ноликов продолжал:
— Тут бумага не тряпичная, а древесная. На буквах видно, что дерево. Вы за сколько её купили?.. — Ноликову надоел Гутенберг, и он плюхнулся в кресло. Он снял очки и направил их на себя. — Я, знаете, Константин Николаевич, что думаю: наука, искусство, вера — одна дрянь. Слепошарые мы все — просто оптика разная…. — Он дохнул на линзу и стал тереть её рукавом. — А когда Вселенная разверзается — нужно уметь прищур взять… Кажется, нужно быть немного близоруким.
— Вы что-то сказали, Игорь Константинович? — Увлечённый Пустопорожнев не отставал от микроскопа.
— Надо быть немного близоруким, — повторил Ноликов отчётливей.
— Дневальная сорока?
— Я говорю, что надо быть немного близоруким. Ну. В столбы не вписываться, конечно, но… — На месте зуба снова заныло.
Пустопорожнев оторвался и повернулся с учтивейшей улыбкой:
— Игорь Константинович, простите, но я не так уже силён на слух. Никак не пойму, что вы сказали.
— Я молчал, Константин Николаевич.
— Значит, послышалось. — Пустопорожнев обернулся к микроскопу.
Не отряхнув ещё прогулку с ног, Евгений снова шёл — по набережной Лейтенанта Шмидта, считал линии. Шаг в шаг, мысль в мысль — а всё равно был где-то совершенно не здесь.
Жёлтые и отчего-то родные особнячки шушукались. Тени шутливо разбегались. Нева — пять подзатыльников ребятишкам-волнам раздала… Всякий зелёный листик, каждый фонарь, целый город — смотрел на Евгения с пониманием и умилением.
Он вспоминал её гимназический хвостик, её подбородок комочком, её рыхлые губы, взгляд усталой балерины, измученно пышущие жизнью щёки. И надменный носик «Неизвестной» Фешина, и шейку, которой не то что её головка — даже булавка в тягость была бы. Всё-всё вспоминал!
А Петербург прогуливался мимо этих воспоминаний. А 22-я линия уже шла по Евгению и наслаждалась тёплой летней ночью.
— Господи, спасибо Тебе!.. Господи! Спасибо!.. — бормотал он сам себе, не думая, что может подумать изредкий прохожий.
Кеды Евгения считали, что шатание изрядно затянулось. Мало им прогулок с барышней — теперь ещё прогулки в одиночестве сносить!.. А Евгений шагал себе и шагал. Дошёл до Смоленского кладбища, удивился, что прошёл так много, — и обратно: снова линии считать.
Делал крюк он совершенно ненужный, но без него верно бы сошёл с ума. У магазина «Пятёрочка» он вдруг встал.
— А что, если я всё придумал? Что, если показалось?
Постоял под фонарём, закурил сигарету.
— Быть того не может! — воскликнул он весело и пошёл дальше.
Да. Да. Просто так барышня не согласится на изматывающую прогулку длиною в пять часов. Ну конечно же нет!
— Чёрт бы побрал эти мосты!
Да. Да. Сейчас бы круг дать по каналу Грибоедова, по Финскому заливу — да где угодно, лишь бы с ней! А он — на Ваське, как дурак последний. Завтра же встречу предлагать, конечно, неприлично…
— Только б завтра пережить… А послезавтра — снова предложу!
Да. Да. Деньки идут погодистые — лучше повода для встречи и не придумаешь! Но это — ведь так, ширма. А от ширмы и до свадьбы недалеко. Только придумать бы что-нибудь с работой. Но придумает! Куда денется?
Совсем Евгений не заметил, как очутился на набережной Макарова. В одном из четырёхэтажных скромников он нанимал себе комнатку. Кровать, стол, вид на Неву. Нужно ли большее студенту?
Евгений сбросил рюкзак, сбросил кеды, сбросил все мысли и попытался уснуть. Никак не выходило. За закрытыми глазами являлась она, расплывалась улыбкой и что-то с ним говорила.
И духота беспробудная! От такой до галлюцинаций недолго. У Евгения почти начались: что-то врубелевское и пятирукое мерещилось…
Но какая разница, если он так счастлив! И всё равно: безумнее всего на свете Евгений мечтал оказаться сейчас там, где она, — на пересечении Английского проспекта и Канонерской. Только украдкой взглянуть: крепко спит или, как он, мается? Нет, уж пусть лучше ей снится пятый сон. И всё равно: оказаться там, укрыть, поцеловать в лобик, провести рукой по разбросанным волосам, уйти, не будя… И даже никогда бы её потом не видеть! Только бы сейчас, сейчас увидеть!
Восторженный Евгений вглядывался в старушку-Неву, в её буйство, сменяющееся бабьими причитаниями. Он вглядывался, вглядывался… И тут заметил: Тучков мост, хорошо видный из его окна, понесло куда-то в сторону. Нет, даже не так: понесло — и оторвало. И вся Петроградская сторона поплыла куда-то влево…
Евгений, с трепетом и ужасом в ногах, понял. Его любовь оказалась так сильна, что Васильевский остров —
Кирилл ошарашенно озирался по сторонам. Зал Русского музея, бабки-смотрительницы, Веня, пять рублей, даже семечки в кармане — всё исчезло!
Нет же! Нет! Быть того не может! Неужели провалился в «Чёрный квадрат»? Ну зачем послушал Веню и приложился? А Кирилл ещё надеялся увидеть Филонова!.. Да и выпить тоже. Не за «Квадратом» же в Питер ехать — он и в Третьяковке есть. Да что же теперь?
Ладно, Русского музея не стало, но что же было вместо него?
Супрематичная вакханалия ненастоящих цветов — вот что было!
Кирилл стоял с четвёркой странных мужиков: на них были рубахи, подвязанные кушаками (если эти геометрические фигуры можно было назвать рубахами), рожи их были перекошены (если эти воздушные шарики можно было назвать рожами), а вдалеке — едва различимый стадион, по которому предстояло бегать (если чехарду полосок можно было назвать стадионом). Пятым — был Кирилл.
Эти четверо угрюмо кивнули — и побежали. Кирилл стоял на месте и не понимал. Тогда четверо вернулись и погнали Кирилла пинками — пришлось помчаться тоже. Но ничего: сорвался в бездну Кирилл.
Он очутился на чёрной школьной парте, усыпанной ручками, тетрадками и карандашами. Даже циркуль был. Кирилл послушно сложил руки и уже надеялся на заслуженную пятёрку… Как только Кирилл почувствовал себя в безопасности — предметы эти двинулись и оказались очередными геометрическими фигурами, которым позарез нужно было его убить.
С парты Кирилл тоже свалился. Его мотало, как бутылку в Неве.
Теперь — чуть потрескавшаяся чернота, и ничего, кроме неё. Кирилл попробовал произнести, вытягивая каждый слог, смакуя:
— Пу-сто-та.
Ничего не получилось: чернота проглотила и это. Тогда он сказал:
— Точка в искусстве.
Не вышло опять.
— Смерть Бога.
Ни в какую.
Кирилл сел в этой черноте и стал рыдать. Он совершенно ничего такого не хотел: всего лишь разгадать «Чёрный квадрат»… Если говорить совсем уж откровенно, Кирилл был уверен: разгадай он «Чёрный квадрат» — и никакие загадки мироздания перед ним не устоят.
А теперь — сидит невесть где.
Но тут мысль навестила его голову. Кирилл проговорил по слогам:
— Пол-но-та.
И «Чёрный квадрат» сменил немилость на что-то ещё — быть может, даже и пострашнее. Всё выстраивалось по кусочкам, будто мазками: икона в углу, стол с самоваром, печь с изразцами, луна за припылённым окном. Это была самая обыкновенная русская дача.
И там, в дальнем углу — за мольбертом, — стоит и рисует нечто небывалое угрюмый человек с гусеницами-бровями и широким лицом. Чем-то похожий на венецианского купца, а чем-то — на упыря.
— Садись, — проговорил он, не отрываясь.
Кирилл дрожащей рукой выдвинул из-под стола пятиногую табуретку и бухнулся. На душе у него было странно и сладко: как будто не в картину он угодил, а в спальню к самой любимой и самой настоящей…
— Казимир, — представился бровастый. — Хотя ты мог и догадаться.
— М-мог, — отвечал озяблый Кирилл.
— Ты чего к картине лобызаться полез? — Малевич прервал своё дело, встал и подошёл вплотную: будто на коленки собирался сесть.
Кирилл стыдливо смотрел Малевичу в живот: только теперь он заметил, что пиджак художника чудовищно полосат.
— Я всего лишь понять хотел… — промямлил Кирилл.
— Познание через поцелуй? Ха! Ну что? Много понял? — Малевич махнул. — Да ну вас всех!.. Загадки вам всё подавай да разгадки.
Кирилл промолчал, а Малевич, шаркая, обернулся к холсту. Минут с пять он сердито наносил мазок за мазком, потом вдруг отложил кисть и посмотрел гостю прямо в глаза:
— Ты как там сказал? Когда не поцеловал ещё «Квадрат», а только носом ткнулся? «Моя жизнь уже никогда не будет прежней, это просто невероятно!» Так ведь?
— Д-да. Вроде того.
— Ну что могу тебе сказать… Ты был совершенно прав. Ничего прежнего после нашего с тобой разговора уже не будет.
Наконец дело дошло до, собственно, действий: Йося отправился с чемоданами своих рукописей в Москву. Товарищи по изысканиям в области пятёрки его давно хотели отправить, но, только заткнув за пояс своих оппонентов, Йося решился на семисоткилометровый шаг.
Прямо с Ленинградского вокзала — не тратя время ни на какие Арбаты, бульвары или даже Красную площадь — Йося отправился в Институт Исследований и Культивирования Загадок Мироздания.
Петербургские коллеги загодя обо всём договорились, и аудиенция была дана почти сразу. Заведующий Кафедрой Чисел — Герасим Юрьевич — охотно его принял.
То был человек в годах, в кургузом халате, с измождённым усталостью лицом — не то балерина, не то упырь, — с очками в пять диоптрий, с пятью ручками в нагрудном кармане, с пятью волосками на голове, с пятью пальцами на каждой руке…
Йося, не намереваясь медлить хотя бы и пять секунд, дерзко бросил папку прямо на стол. Герасим Юрьевич от хлопка этого зажмурился и малость труханул. А впрочем, как-то устало труханул. Взялся листать.
Он листал-листал. Листал-листал. Листал.
От возбуждения Йося не мог сидеть на месте: расхаживал по кабинету и заглядывал в книжные шкафы. На первых страницах разместились довольно ничтожные доводы: мол, семь — всего лишь на два больше, чем пять, один — это без четырёх пять. Юношеские доводы! А вот прочитает он подальше: вот найдёт объяснение бинома Ньютона через пятёрку…
— Это что же — у вас всё к пятёрке сводится? — ухмыльнулся наконец Герасим Юрьевич.
— Ну конечно же! — Йося только и ждал повода заговорить самому. — Там дальше есть доказательства того, что языки появились, когда человек попытался передать другому человеку число пять…
— Это что же — интеллектуальная провокация?
Вопрос ударил по сердцу Йоси, как ни один отказ женщины не ударял.
Йося залепетал, разнюнился, суетливо заходил по комнате. Стал даже руки ломать — хотя никогда такой привычки не имел.
А Герасим Юрьевич тяжело встал из кресла: заходил, закурил, заговорил:
— Понимаете, Иосиф Евгеньевич, есть такое свойство психики, как апофения…
Йося даже не спрашивал, что это такое: он со всех сил старался не заплакать.
— …Это когда человек видит структуру там, где её на самом деле нет. Известнейший пример — кратеры луны. Некоторые видели в них человеческие лица, хотя они даже отдалённо не похожи. Вы, должно быть, слышали, что когда
Йося неприлично громко высморкался и кивнул.
— Вот-вот. И тут вам —
— И вы считаете, что… не сводится?
Прозвучало это робко и безнадёжно.
— Я не говорю, что не сводится, — аккуратно сказал Герасим Юрьевич, — я говорю лишь, что вы придаёте этому слишком большое значение, что…
— Что… что я заблуждаюсь? — Йося дрожал голосом. Он был горек и жалок: Нева давно вышла из берегов его души.
Герасим Юрьевич усмехнулся, как бы кладя очередной мазок:
— Ну, если вам так угодно… Да. Вы заблуждаетесь. Я даже более скажу: Петербург — вообще город заблуждений… Морской воздух, истерический климат — сами понимаете, как это влияет на…
— А я, может, и хочу заблуждаться! — вскричал Йося, хлопнул папкой и убежал весь в слезах.
Оставшись один, Герасим Юрьевич нелегко вздохнул. Достал виски из шкафчика. Налил. Закурил. Он слушал Шопена и говорил себе под нос:
— Не понимаю я этой горячности и неистовства… Хотят видеть — и видят! Нет, я понимаю, случилось бы что: чудеса какие-нибудь. Тогда и уверовать не стыдно. Ну а так… Ну а так!.. Втемяшили себе в голову — и радуются как помешанные! А это всё болезнь. Апофения! Да-да. И шторы — апофения. И ви́ски — апофения. И апофения — тоже апофения!.. Весь белый свет — она. Я сейчас совершенно серьёзно, Иосиф Евгеньевич!.. Совершенно серьёзно!..
Примерно неделю Герасим Юрьевич бредил в этом роде, пока не отправился в Петербург — доспаривать. Он пытался разыскать Йосю, проживавшего на набережной Лейтенанта Шмидта, но Васильевский остров уже уплыл в Балтийское море. Натерпевшиеся страху горожане рассказали ему три удивительные истории, как-то связанные с этим бегством кусочка Петербурга, но Герасим Юрьевич им не поверил, да и не особенно-то слушал. Ему было довольно, что историй три, а не пять.
Сальери Петербурга не любил.
Нет, не то чтобы ему не нравились архитектурные ансамбли, извивы мутных каналов, проспекты, прямые и величественные, как намерения Петра, широта и чернота Невы, облик города, так и возглашающий: «Человек — венец творения» и «Природа — будет покорена». Совсем нет. Просто Ярослав Сальери не любил Европы.
Но не любил не слишком — так, чуть-чуть.
Зато остервенело он обожал свою Москву: мать, сестру, подругу.
Но город делают городом — люди. А они — что здесь, что там, что на Камчатке, что в Сибири, — едва заслышав фамилию Сальери, воротят нос, шутят и трунят. Или: «Как вас Иосиф в Российскую империю отпустил?» Или: «Ну как? Неужели не совестно?»
Ярослав смирился, но всё равно диву давался: с какого бодуна все решили, что Антонио Сальери отравил Моцарта? Вычитали у Пушкина, хорошо: но с какого перепугу всё, что писал Пушкин, — правда? Ну, даже правда: но какого рожна он должен быть родственником тому Сальери?
Ярослав поднял воротник и старался не смотреть на людей. Он пересёк мост, озяб, пробежал по мокрой площади с колонной, бросил тоскливый взгляд баянисту и шмыгнул в огромную арку, под которой можно было спрятать от дождя целый полк. Как холодно-то, чёрт дери!
Уж нет! Его бы воля — не то что из Москвы, из квартиры своей не выбирался бы! Но — дела. Да и красиво тут: чего же врать?
Сальери шёл гневными шагами и потому немного заплутал. Выйдя на набережную Хрен-Знает-Кого, он не пошёл на Непонятно-Какой-Проспект, а своротил налево — до самого Понятия-Не-Имею-Чьего-Поля. Посмотрел Вечный огонь, и оттуда, проклиная себя и градостроителей, Ярослав по каналу Драть-Его-За-Душу вышел к большому собору, раскинувшему свои крылья и только поджидавшему его.
«А у этой ступеньки в наводнение, пожалуй, и лодочка плавала, — Сальери пробовал думать. — Как будто. А декабристы стояли… Или не стояли? Нет же — декабристы сидели!» — Ветер мешал.
Ему как-то приходила уже мысль, что Петербург расположен здесь только затем, чтобы привить аристократии культуру пития. А то сидели прежде на лавках с крестьянами. А тут — во дворе-колодце, культурненько.
Вечер промозглел. Дождь то усиливался, то давал передохнуть. Сальери засунул руки в перчатки, а перчатки спрятал по карманам пальто. Жалко, шарф дома забыл. Ну и пусть. Ну и ладно.
«Здания-то исторические, а вывески горят и режут глаз. И морды неприветливые, сейчас поймают за шкирку и скажут: „Ты Сальери! ты убил! ты!“ А она — самая первая из них. Хо-хо! Пива убийце! Хотя чего это я?.. Погода корёжит настроение, точно. И то, что я на плаху иду, тоже…»
Сальери предстояло заявиться в театр, что в Гостином — кажется, так — дворе. Без билета, конечно. У него на билет домой-то едва хватало.
Но всё бы ничего: опаздывает, без билета — подумаешь, невидаль! Да только в голове Сальери созрел и с нетерпением ждал воплощения один странный, одичалый и ни на что не похожий план. Хотя планом это сложно назвать — скорее, буйно-вздорная мысль.
Месяц назад, будучи в Москве, Сальери особенно заметил одну актрису. По театрам ходок он не был, — зато она была в его институте вольнослушательницей. На кой чёрт ей это — Ярослав не знал. Просто приходила и слушала, частенько вступая в спор с преподавателями, что замечательно выглядело на фоне всемолчания студентов.
Вне лекций общительности в ней он не замечал. Да она была и старше, чем Сальери, лет на семь — какой ей интерес? Но он положительно в неё влюбился и решил писать записку. (Поговорить в стенах института и назначить встречу не выходило: она всегда как-то убегала.)
Что ж. Записка передана, Сальери ходит довольный: не придётся ничего на словах говорить. Но вот следующий день: актриса его подловила в тёмном углу возле библиотеки и передала ему — уже свою:
Прочитав это, Сальери ушёл с остававшихся пар и отправился бродить — как сидр в банке, закрытой перчаткой.
Трагедия его была, в сущности, пустяковая: Сальери себе в этом признавался, но тут же об этом забывал.
«Нет, устраниться. Только устраниться. Никакого права я не имею!» — думал он, сам себе не очень-то веря. У выхода с «Боровицкой» он смотрел, как железному князю Владимиру приваривают крест. У Пушкинского музея — на очередь к Рафаэлю. Да только всё совсем не то было.
Он вспоминал лицо Марии, когда та передавала ему записку: беспокойное, с некоторой виноватостью и извинением в улыбке. Чудо, а не улыбка! С ямочками, тонкая, робеющая от своей прелести: интернациональная улыбка: для всего мира как будто существующая. А верхняя губа — тонка… И такое милое утиное надгубие над нею! Во всём лице — изнеженная бледность. Глаза и губы от той бледности — только ярчеют… И в то же время лицо это — строгое, всё отрезающее. Как будто.
«В записке странная цепочка отрицаний… Как там? „Чтобы никто ничего не того не подумал“. А если убрать все „не“? Тогда получается: „чтобы кто чего того подумал“. Как будто намекает! — Сальери всё не мог угомониться. — А что, если и „по факту замужем“ — это
Гуляя, он сочинил десять вариантов письма к Марии. Все забраковал. Решил ждать доказательств её любви к нему (умело скрываемой, конечно).
Последующие дни Сальери пристально следил за Марией. Она никак не подтверждала и никак не опровергала подозрений. Вела себя как обычная девушка без кольца. То ли ей неинтересен Сальери, то ли ей интересен Сальери, то ли ей интересны все, то ли ей неинтересен никто, нельзя было установить (да Сальери с ней и не заговаривал).
Может, в дальнейшем что-то и прояснилось бы, — но скоро Мария пропала. Сальери принялся пытать однокурсников про неё. Выяснилось: уехала в Питер играть в таком-то спектакле. Ставили они пушкинского «Моцарта и Сальери».
И вот теперь — он на пороге Гостиного Двора. Намеревается ворваться в зал и выкинуть какой-нибудь фортель. Сальери будто бы в горячке. Ну что ж поделаешь, если прогулки по Петербургу так действуют на впечатлительных людей? Особенно влюблённых.
Как ни странно, с тем, чтобы ворваться, не возникло затруднений. Билетёрша, заслышав, что он Сальери, тут же сопроводила его в закулисье. Три звонка уже отзвенели: по сцене ходила Мария, игравшая Моцарта (все роли были женские). В джинсах и драной майке, она гуляла по декорациям улочек Вены и слушала слепую скрыпачиху. Прозвучало соло из Баха, Моцарт-Мария взяла её под руку и повела куда-то.
Занавес уже опустился-поднялся, а Сальери-девушка всё никак не появлялась. Следующая сцена должна была происходить у неё в квартире.
Мария беспомощно водила взглядом: её коллега никак не появлялась… Тогда-то Ярослав, всё прятавшийся за непонятными мешками, выскочил на сцену со свирепым и нежным видом.
— Сальери! — воскликнула она с испугом.
— Я вас люблю и никому отдать не смею! — вскричал тут же Ярослав, бледно-зелёно-краснеющий от разнообразия чувств, его переполнявших.
«Любовная линия смотрится свежо», — раздался голос в первом ряду. Из второго ряда шикнули.
— Сейчас я шла к тебе, неся кой-что показать, но проходя перед трактиром, вдруг… — Мария, опешив, продолжала быть Моцартом, но быстро сбилась. — Подождите, но ведь я в записке…
— Да, некрасиво, государыня, чужое счастье рушить — ну так и моё ведь Пушкин разломал. А я ведь — между прочим — не успел ещё родиться, а уж виноват!.. Потомок отравителя! О, глупости людские! Одна лишь вы меня понять умели: назвали меня милым; когда садился я за вами, вы бег не начинали. Как будто намекая. Как будто разрешая. Как будто, будто, будто… — Можно сказать, что на Сальери дурно действовала сцена. А можно сказать, что ничего он уже не соображал. (Второе вернее.)
— Но вспомните Каренину!..
— Фантазий плод и вздор! Как пушкинский Сальери. Вариаций Антонио не слышали, наверно? Вещицы чу́дные, скажу я: при жизни их ценили выше Амадея. А вы бормочете всё: зависть! — обращался он уже к публике, ломая пальцы и с дикими совершенно глазами.
Тут из-за портьер выскочил ещё какой-то паренёк и упал на колено. Это был Гоша из того же института, что и Сальери, но курсом старше:
— Я вас люблю гораздо более, чем он! Вас лишь спустя недели две, как появилась ваша ножка на нашем грязном, неначищенном полу, — он полюбил. Мой взгляд был пуще и быстрее, а сердца бег — шустрее. К тому же я ведь старше и умнее Сальери. И докажу! Я получаю сорок тысяч, я кассир. Вы без кольца, — а значит, вы пока невеста. Прошу вас, выходите за меня!
В первом ряду раздалось: «Кажется, это Бетховен». Из второго ряда прикрикнули: «Да сколько можно-то уже!»
Моцарт-Мария стояла недоумённая и ошеломлённо смотрела в зал. Народ кричал то «за Бетховена!», то «за Сальери!»
— Ребятушки, милые!.. Вы очень хорошие, и вы безумно льстите мне… Но… не могу я. Поймите же! Я другого люблю. — В первом ряду шепнули: «Она имеет в виду Истину». Из второго ряда ответили: «Вообще-то истина — это она». Мария продолжала: — Я ужасно не хочу вас обижать, но постарайтесь понять…
В глазах Сальери как будто проблеснул разум — на секунду. Но что поделаешь? Фортель уже выкинут.
Гоша всхлипнул и упал навзничь, как будто закололся. Мария как будто подалась в его сторону, но её отвлёк Сальери, обхвативший её колени.
— Мария, принимаю этот приговор. Но разрешите удовольствие одно! Одно лишь — не более того! Разрешите вашу ручку целовать!
В глазах Марии кувыркались непонимание и страх; нездорово бледная, она протянула Сальери свою ручку. Тот благоговейно приложился к ней губами. О! Он облобызал бы её целиком, — но лишь слегка коснулся, благородно устраняясь.
Из первого ряда донеслось, уже довольно громко:
— А убийство?
Сальери стоял на коленях, ужасно серьёзный:
— Не будет убийства… И не было.
Из первого ряда:
— Как это — не было?
Мария топнула ножкой:
— Говорит, не было — значит, не было. — Она умолкла и вполоборота к публике добавила: — Да вызовите уже кто-нибудь «скорую»!
«Скорую» вызвали, Гошу увезли, Сальери отправили в дурдом — отменный выдался спектакль. Публика расходилась, оживлённая и обсуждающая. На улице от неё как будто бы отделился один господин в крылатке. Совсем невысокий, смуглый, с баками, кудрявый. Он повернул на Думскую, шкодливо размахивая шляпой.
И так хохотал, так хохотал — как никому из нас не смеяться.
Лето. Тепло. Вечер. Она. Всё сияет, всё кипит, всё обступает. Молчаливые шедевры архитектуры проносятся мимо. Человеческие лица теряют в противности. Тема за темой сменяют друг дружку. Уставшие ноги весело ноют. А от случайных косновений попросту прыгать хочется!
Сеня гулял с Полиной, стоял свежий июльский вечер. Прогулка, Полина и нарядная Москва — больше ничего. Были в парке Горького, были в Хамовниках, были на бульварах, были на Красной — шли теперь по Маросейке и болтали. Сеня там про отечество что-то, а Полина про то, как в Николая II была в детстве влюблена…
Но не важно, о чём: голос важнее слов. Это же Полина! Это карие глаза, в которые можно ненароком упасть. Это косматые дреды со вплетёнными в них бубенчиками. Это всеобразные изящные и гордые ужимки. А как весело и скоро она раздувает ноздри, если Сене вдруг удаётся сзабавничать! В улыбающемся лице так и звучит: я рада, я рада, я рада!
Признаний, правда, пока не было, но всё к тому шло.
— Ты не против, если мы в «Макдак» зайдём? — спрашивает она таким ненароком, что Сеня обижается: мог бы и догадаться, что она голодна.
Заходят, заказывают. Стоят в каше людей — хорошо, впрочем стоят. Садятся, едят. Сеня беспардонно занят ловлей взглядов. Неловко. Полина смущается, смотрит в телефон.
— Я отойду в клозет? Ты никуда не девайся только, — Сеня говорит.
В туалете Сеня пытался смыть идиотскую радость с лица (безуспешно). Возвращается — Полины нет.
Судорожно водит взглядом по залу, без приветов, натыкается на лица.
Душно. Страшно. Пусто.
Сеня ходит и спрашивает людей про девушку с дредами. Единодушно отвечают, что уж с дредами запомнили бы, но такой не было. На звонки — нудный голос: «Аппарат абонента выключен или на…»
И с чего Сеня решил, что она тоже его любит?..
Во «ВКонтакте» он её не застал. И через день, и через два — всё по-прежнему: «была 20 июля в 10:35». Ну не в деревню же бежала?..
Неделя прошла: Сеня виделся с Тарасом, приятелем. Они накатили — в первом дворике, потом во втором. Сеня всё рассказал.
— Ну чё, спугнул деваху. — Тарас говорил, не выпуская из рук пакет с соком, приправленным водкой.
— Да будто у меня на роже всё написано! — Сеня дёрнул головой.
— Ну, вообще-то, да. — Тарас потянулся. — Ты слишком пропадаешь в этой фигне, это пугает. И это какая ваша встреча? Третья?
— Вообще-то, первая. — Сеня надулся. — Разве так любить ненормально?
— В пятнадцать — нормас. — Тарас отвернул футболку и почесал пузо. — Слушай, блин, жрать хочу, как аллигатор. Зайдём куда-нибудь?
Они вышли из двора, изрядно окосевшие, — вечер тихо вплывал в московские улицы. Прошли переулочек, другой, шлагбаум, аляповатую груду кирпичей, собачника — и обнаружили себя против «Макдоналдса» на Маросейке.
— Вот те на! — хохотнул Тарас. — Рискнём?
— Отчего ж? — подсмеялся Сеня. А на душе тоска, тоска, тоска.
Завернули в туалет, вернулись. Тарас сел за столик. Он был матёрый выпивоха: ему немного требовалось, чтобы уже по полу ползать и людей за ноги хватать. Теперь же он удивительно в себе.
— Закажешь? — спросил он (Сеня был должен за водку).
— Да, конечно. — Сеня пошёл на кассу.
Заказывал, думал: не помнил, правда, о чём, — может, и не думал. Вернувшись к столику, Тараса он не застал. Сеня всучил поднос какому-то оборванцу и лихорадочно ушёл.
Отличный розыгрыш, да! На звонки молчит, в сети не появляется. Или в запой ударился? Валяется сейчас, поди, в канаве…
Несколько дней прошло, когда Сеня решил пойти с отцом в тот же самый «Макдоналдс». Всё-таки он постарше и что-то в людях соображает. Может, и объяснит хорошенько?
— Дело в том, Сеня, что люди законченные эгоисты, — говорил тот ему, попивая водичку. Фастфуд он не ел — вредно очень.
— Но не все же.
— Все, Сень, все.
Сеня предложил отцу перекурить, но тот давно уже бросил.
Накурившись вдосталь и вернувшись к столику, Сеня обнаружил, что отец тоже пропал. В ярости он пнул стул. На него оглянулись.
Улица, ливень, припадочный шаг: слово «заговор» вертелось в его голове. А может, поработали каннибалы? — сожрали сначала любимую, потом друга, затем и отца. Порубали и сунули в бургеры, а невиновные — съели… Ужас! Кошмар! Полундра!
Сеня стал рыть по этой теме. Ему звонила растревоженная мать: Сеня брякнул, что отец в запое, но он его непременно разыщет. Положил трубку — и снова рыть. На форумах писали, что после визита в этот «Макдоналдс» пропадают люди. Никто не брался за расследование всерьёз. Сеня взялся.
Около месяца денно-нощных копаний (всё равно уволился) — и по обычному интернету, и по дип-вебу — и Сеня вышел на реального начальника «Макдоналдса» на Маросейке. Сухой такой, с улыбкой подлецкой. Фамилия — Чемоданов. На всех фотографиях почему-то в гавайках. И рожа довольная: каннибальская.
Сеня вычислил, где тот живёт, взял с собой поварской тесак и отправился. Подкрепление не брал — не поверят. Да и вдруг тоже пропадут?
Живёт Чемоданов где-то в Люберцах: Сеня добирался час с лишним. Вот. Проникает в подъезд, находит нужную квартиру, осознаёт, что отмычек у него нет… А дверь-то — открытая. Ступает внутрь Сеня. В ушах стучит; кровь как бульон. Ступает, проходит коридор, — всё украдкой, — а Чемоданов сидит в кресле, лицом к нему: будто ждал.
— Пропажи? — говорит он, скалясь.
— П-пропажи, — отвечает Сеня оробело. За дни розысков он слегка одичал, если не совсем разучился говорить.
Чемоданов встал и резанул полутьму улыбкой: его кадык неприятно дёрнулся. Сеня, разумеется, не замедлил достать тесак из-за пазухи.
— Давайте без этих игрушек? — говорит Чемоданов. — Положите. Вот. Теперь поговорим. Ну, друг мой, ваших людей больше нет.
— Зачем вы их съели?! — Сеня потянулся к тумбочке.
— Вы не так меня поняли. Они, видите ли, в пустоте.
— Как это — в пустоте?
— Ну. Нигде.
— Как это — нигде?
— В пустоте, — повторил Чемоданов с каким-то даже удовольствием. А потом прибавил, смягчившись: — Я могу дать вам приборчик для выхода в пустоту, но… вряд ли они вернуться захотят.
— Давайте ваш прибор!
Чемоданов порылся в ящике, протянул ему хлебницу и прибавил:
— Только не дурите: до дома не открывайте.
Сеня ничего не сказал и молча ретировался.
Запершись в своей комнатке (жил Сеня отдельно от родителей, но привычку запираться сохранил), он внимательно осмотрел хлебницу. Деревянная, косая, похожа на почтовый ящик. На дне — этикетка, а на ней:
МОЖЕТ ПРИВЕСТИ К НЕПОПРАВИМЫМ ПОСЛЕДСТВИЯМ
Сеня почесал голову и прикинул, какие тут могут быть непоправимые последствия. Пустота — дело обычное. Вон, в дверном проёме пустое пространство есть. Да и квартира пустая. Ну, если самого Сеню не считать. Но почему-то себя никогда не считаешь…
Он продолжал вертеть хлебницу. На боку было написано:
НЕ СОДЕРЖИТ КОТА В МЕШКЕ
— А что содержит? — сказал Сеня хлебнице и распахнул её. На внутренней стенке было:
А НИЧЕГО НЕ СОДЕРЖИТ!
Сеня с ужасом заметил, что он пропадает… пропадает… пропадает…
Вокруг было пусто. Такое можно наблюдать в чисто-поле где-нибудь на юге России. Там, точно там, — где ночь непроглядна, степь безотрадна и комарьё. Благо, комаров не было. Но, вообще говоря, не было ни степи, ни черноты, ни белоты. Ничего не было. Дырки от бублика — и той не было.
Сене было легко, весело и смешно. А если честно — то даже страшно.
Он подумал о Полине, и она вдруг явилась. Ничего — не было, а она — была. Уже не потряхивала своими весёлыми дредами. Не звенела своими бубенчиками. Глаза её были белые, как водка.
— Полиночка! Где мы? — Он хотел ухватить её за руку. Но расстояние до руки всё тянулось и тянулось. Вернее, расстояния не было вовсе. Но не было и руки.
— Нигде, — ответила хозяйка недостижимой руки.
— Как это — нигде? — Сеня начинал понимать: — И что? Меня тоже нет?
— Нас нет.
Сеня стал кричать: и долго, и отчаянно. Присел на корточки, сообразил, что и корточек тоже нет, и закричал ещё сильнее. Когда подумал, что и крика нет, он тоже запропастился.
— Да ведь так не бывает! — объявил он чуть не в слезах.
— Бывает. Ты просто придумал. — Она вроде говорила, а вроде и нет.
— Что придумал?
— Что у тебя есть отец, что у тебя есть друг, что у тебя есть любимая, что у тебя есть ты.
— А что же в таком случае есть?
— Да так, ничего.
Сене было плохо? Скверно? Или невыносимо? Нет, ему было никак.
Тут он взялся соображать. Да нет же — раз соображает, значит, есть чему соображать!
— И Декарта нет, ты его тоже придумал, — поправила его Полина.
— Боже, Боже, Боже!..
— А что Бог умер — это ещё Ницше писал. Но и Ницше, по правде сказать, тоже нет.
Сеня вспомнил издевательскую надпись на хлебнице: «Не содержит кота в мешке». Ага, щас! Ещё какой кот — жирный, что твои оладушки!
Тогда в этой пустоте вдруг появился мешок — прямо и повис в воздухе. Из него что-то мяукнуло. Сеня поглядел на Полину, но глаза её были безразлично белы — если вообще у неё были глаза.
Мяуканье не прекращалось, — Сеня схватился за этот мешок, развязал, и оттуда на него глянул хорошенький рыжий котик. Глаза были зелёные, усы острые, а взгляд как бы говорил: «Ну что, влипли мы, братец?»
Вдруг этот кот принялся карабкаться по мешку, мурлыча свою песенку и как бы желая погладиться. А потом прыгнул — и вцепился когтями Сене прямо в лицо.
Проснулся на полу: распахнутая хлебница лежала рядом, голова ныла и гудела, а рыжий котяра сновал из угла в угол и истошно орал.
Кое-как Сеня донёс всё происшествие в милицию. Немного искажая, конечно (правду вряд ли стали бы слушать всерьёз), но ничего — повязали Чемоданова и так.
А вот вернуть пропавших у Сени так и не получилось. Да и бес с ними, честно-то говоря. Разбитую кружку дважды не клеят.
Ну не могу я без ошибок! Не смог и в этот раз — уселся играть в карты с Историей. Смеётесь вы зря — дело это совершенно обыкновенное. Все играют. Ну ладно, вру, допустим, не все — многие. Не рассказывают просто. Да и к чему?
Правила просты: хочешь задать вопрос — ей, знатухе истории во всех её значениях, — обыграй-ка для начала в карты (дама азартная). Ну а проиграешь — так и служи ей до скончания бесконечности.
Салон её навещают не только смертные: Алгебра, Физика и прочие Химии тоже любят позаседать. И страшно завидуют аншлагу! Деятеля наук? Так они все ужасные друзья у этих дам! Или враги.
Рассказал мне про это наш препод по истории, когда я спросил, какой-де учебник порекомендуете. Сболтнул попросту. Наверное, только что из её салона или пьяный — не знаю. Знаю только, что скоро после того он издал книжку о Мишеле Нострадамусе. Говорят, весьма недурную.
Мне сразу захотелось. И сыграть, и спросить: как-нибудь с этой Историей свидеться. О чём спросить? Да о причинах всего! Начиная с того, почему во вторник настроение паршивое было, и заканчивая тем, что это такое Чингисхану в голову ударило. Ей известно? Так пусть отвечает! Правда, историк тот не сказал, где его патронесса квартирует, а потому я сидел дома, смотрел в ночную синеву неба и истово крутил самокрутки.
С таким расчётом, чтобы к метро прийти к открытию, я в свежесть улицы, не спамши, и вышел. Лучший спутник раздумий и мечтаний — шаг.
Прошёл я мимо равнодушного прудика, и — бац — я уже на другом конце города. Минуло вроде как два часа. Я бродил по непонятному лесу (Ботанический, что ли?) и суматошно курил, когда послышались колокольчики: из-под упряжичьей дуги как будто.
Разумеется, пошёл на звук.
Навстречу мне звучал скандал. Пройдя ещё, я увидел кибитку с тройкою лошадок посреди прошлогодней листвы. Ещё были возница, плюхнувшийся прямо в грязь, и убегающая барышня в изорванном платье. Я видел брань и визг. Они не прекращались — хотя вцепившаяся в юбки беглянка давно пропала из виду. Останкинская башня осталась.
— Постойте же, госпожа Биология!.. — кричал возница бессильно.
Из кибитки звучал многоэтажный мат. Матерившаяся девушка вдруг высунулась, вздёрнула носик и прибавила:
— В следующий раз вместо платья пасть порву!
Совсем не писаная красавица. Совсем не приятен её голосок. Платье кажется украденным из Оружейной палаты. Но исполненное гневом лицо — цветёт, вянет и снова цветёт. Русые волосы — вихрятся вечностью. А шея! Господи, какая шея! Да, тут стоит подойти поближе…
Протянул руку извозчику, поднял из месива весны. Отвёл в сторонку, спросил, кому служит, дал закурить. Отвечал он просто: «Истории».
Я подошёл к девушке в кибитке и поклонился, как умел:
— Простите… Вы госпожа История?
Лицо устало поднялось, её взгляд скользнул по мне.
Над нами висели плоскодонные облака.
— Ну да, — ответила она грубовато. — А ты кто такой?
— Аристарх Велимирович Ржаневский.
— Аристократичненько. За ответами?
Я кивнул. И — разговорились. Сдуру я пригласил её на прогулку: против ожидания, получил не оплеуху, а слабый кивок. Ещё расспрашивал, из-за чего ссора: оказалось, Биология выходила замуж и брякнула: «А ты, История, так в старых девах и останешься?» Ну История её — и взашей.
— Инна. Зови меня Инной. А прогульнуться можно — только мне в душ и переодеться бы. Обождёшь? А вообще, езжай с нами! Но без вопросов, ладно? У меня уши скоро отвалятся.
В кибитке оказалось уютно и мягко: в подушках можно было потонуть и пропасть. Я откупорил вино, а Инна протянула мне наушник:
Я дотронулся рукой до бровей: не улетели ли? «Оргазм Нострадамуса» в её плеере! Инна ухмыльнулась и разглядывала моё удивление. Нет, ну теперь точно свои! Да и пили мы из одной бутылки, в общем-то.
Талант кучера я оценил сразу. Отчаянность — тоже. Натурально Илья Байков! Неожиданно мягко мы въехали на железнодорожную насыпь, проехали по мосту и свернули в Сокольники — оттуда к Яузе, где потряслись на набережных, разглядывая знаменитые Яузские водопады, и выехали к «Серпу и Молоту», там — наглейшим образом на шоссе Энтузиастов, сделали почётный крюк мимо кладбища: а дальше и по Нижегородской, и по Таганской, и по Солянке — совсем уж не гнушаясь. Красная площадь? И по ней проехались. Мимо Христа Спасителя промчаться, шокируя туристов? А как же!
Нас охотно пропускали: будто с мигалкой едем. Везде мы проезжали играючи — с лёгкостью велосипеда и напористостью танка. Я слушал наушник, прикладывался к вину и пытался уследить за проносящимися местами. Я и в машине-то почти не ездил по Москве, а уж в кибитке! Я вообще пешеход: люблю брести, плестись, задирать голову…
А впрочем, успеется.
Остановились мы где-то на Фрунзенской набережной. Моя небывалая знакомка проживала в чебуречной, что ютилась во дворах. Специально для Инны были отведены потаённые хоромы — вход через шкаф. А внутри — роскошь человека с потерянным вкусом: бархатные стены, канареечные диваны, шкапы и люстра, чуть по полу не скребущая.
— Какое нелепое место! — сказал я.
— Согласна. Я как въехала — свастику во всю стену нарисовала: ну так, чтоб нескучно. Еле оттёрли… А сама я не ночую здесь.
Я хотел спросить, где же проходят встречи, но прикусил язык.
Разглядывал аляповатый гобелен с голой бабой. Шедевр девяностых.
— Интересно, откуда табаком несёт? — прозвучало из-за ширмы.
О подошву я затушил самокрутку и бросил бычок за диван. На всякий случай и то, что в карманах было, высыпал.
Вот, вышла — похожая на рок-диву: вокруг глаз черно — будто панда; тёмно-фиолетовые губы, колготки в сеточку, кожаная куртка. Она курила из мундштука и хохотала. Теперь все могли убедиться, что её лодыжки ничуть не хуже шеи.
Мы вышли на улицу, она взяла меня под руку. Вдруг она бросила: «Ну, рассказывай!» Я молчал, как болван. Вдруг вспомнил случай: гопник лет шестнадцати стрелял у меня сигарету и хвастался тем, что отжал у кого-то травмат — правда, травмат этот мама реквизировала…
— Ну, Аристарх, пошлишь. Я эту историю уже знаю.
— И про…
— И про ночёвку в «Сбербанке», и про то, как ты под лёд провалился, — всё знаю. — Она наклонила голову. — Скучно всё знать, понимаешь?
Вопросы не задавай, историй не рассказывай! Шут для истории — вот должность-то! Я отстранился, сунул руки в карманы и решил отважно молчать. Инна хмыкнула.
Мы шли дворами.
Проходя через торжественную, должно быть, арку, что перед застеклённым мостом, Инна меланхолично толкнула одну из створок.
Сделалось хорошо.
Не зная, что говорить, я всё вертел головой: глазел на крыши, на балконы, на Инну. Это Андреевский мост? Стеклянный… Последний раз я был здесь глухой осенью: не завтракал, прогуливал пары: читал Шкловского, забившись в угол. Охранник гнал меня под дождь…
Теперь что? Солнце сквозь стекло печёт, Инна в ногу шагает. Я понял, что счастлив. Вот так, просто — счастлив.
Она спросила, и эхо разлетелось вокруг:
— Слушай, а что такое история для тебя?
С минуту убив на «э-э-э» и «м-м-м», я ответил:
— История — это ребёнок, который возится с кубиками и не знает, чем себя развлечь. Придумывает интриги, войны… Но это глупо, наверное.
— Ты прав. Ужасно глупо! — Она больно ткнула меня в бок и побежала. Мне ничего не оставалось, кроме как броситься вдогонку.
Когда мы запыхались, мост привёл нас в Парк Горького. Теперь не говорили — молчали. Не угрюмо, без неловкости даже, — а мило, что ли?
Спустились по ступенькам — нас поджидали артисты. Кувшинорылые, оборванные, с семистрункой. Они пели Бурдина. Я ахнул. Бросил им рублей двести и исступлённо слушал. Не двигался. Не думал.
— Ты чего? — растормошила меня Инна.
— Да так.
Самая нехитрая песня умеет становиться тайником памяти. Первые месяцы Москвы, яркие огни Киевского ввечеру, уют Арбата, прогулки по заваленному жёлтой листвой Рогожскому, вздорные, невразумительные люди, опаздывающее отопление, вечерняя трубка, пивной бокал с чаем… «Батюшки, да я в Москве!» и «Но зачем я ей нужен?» — всё это в одной песне. И всё нахлынуло разом. Да. Так.
Дозвучал аккорд, струна не порвалась, и, отаплодировав, я хотел двинуться дальше, но Инна что-то шепнула подпевале барда и бросила в шапку тысячерублёвую. Посовещались. Пальцы побежали. Я опешил: они играли «Боже, Царя храни!» Под такую лавочку даже сибарит с пачкой «Беломора» нарисовался. Мы с Инной стрельнули по штучке.
Музыканты отвесили поклон и пошли восвояси. Публика — тоже.
— А ты приколистка, — сказал я.
— А что? Лица-то интеллигентские.
— Это точно. — Я вспомнил тех мордоворотов.
Заболтали о литературе: сошлись на Пушкине и Булгакове, разошлись на Ерофееве и Кафке. Снова сошлись на Хармсе, вновь разошлись на Достоевском. Так всю дорогу до памятника Петру: того, огромного, с фонтанирующими кораблями.
Объявилось облако-цеппелин и спрятало солнце. Я светился вместо него. Инна это заметила и спросила, отчего. Я ответил искренне — даже слишком. Она улыбнулась и кивнула. Затем взглянула на часы: поздно. Конечно, она бы рада ещё погулять, но дела… Играть надо сейчас.
Мы выбрали себе скамейку у реки.
Она выудила из кармана пачку карт. Блэкджек? Быстро. Дурак? Скучно. Покер? Вдвоём не имеет смысла. Остановились на японском дураке. Игра эта любит стремиться к бесконечности, — но лучшего не придумывалось.
Первую партию отыграли быстро. Вторую — чуть дольше. Решающая третья — тянулась так долго, что в колоде осталось четыре туза, а остальное оказалось на руках. Тут уж извольте считать очки.
Досчитали. Разумеется, я проиграл.
— Жалко… Я вообще-то поддавалась поначалу. Но натура!.. — бросила Инна вслед за пачкой карт. Я заглянул в её смешливые глаза и подумал: а может, ответов-то никаких и нет? И никогда не было? Может, человек обречён проигрывать? — Ты чего молчишь-то? Скажи что-нибудь.
Я хотел просить только об одном:
— Умоляю, не высылайте меня из Москвы. Что угодно — но только в Москве!.. А в остальном — во имя вас я без ропота пройду и огонь, и воду, и медные трубы. А может, и что-нибудь ещё.
— Не ёрничайте.
Я же — вовсе не ёрничал.
Я призвал палачей, чтобы в час казни зубами впиться в приклады их винтовок. Накликал на себя напасти, чтобы задохнуться от песка и крови. Беду возлюбил как Бога. Вывалялся в грязи. Обсох на ветру преступления. Облапошил само безумие.
Я отбросил метафизику в сторону и стал смотреть под ноги.
Набедокурили знатно — страшно вспомнить даже. Это Лёха первый додумался… Дур-р-рак!
Говорил он как-то: «Да мне деньги в хер не впёрлись: я б лучше сундук нашёл, а там века, тысячелетья…» Оно и понятно: Лёха работал в офисе, учился в институте, писал пьесы, играл в рок-группе, шарахался с тремя своими любовницами (притом все три получали от него карманные деньги и не подозревали о существовании остальных), ходил в спортзал, занимался греблей, рыбачил, летал в космос, — да чего Лёха не делал!
Тогда он решил воровать: время — у сна. Была там какая-то безумная практика: каждые четыре часа отсыпа́ть ровно пятнадцать минут. Первый месяц ощущаешь себя варёным трупом, конечно, — а потом ничего, поджарость какая-то появляется.
Кончилось через неделю: Лёха простыл, слёг и проспал без малого сутки. Он был не весьма хорош: бледный, вощёный, немощный, но — заспанный, как старый кот. Мы с Колей навестить его пришли.
— Ты осторожней со здоровьем, — сказал я, навязчиво помешивая чай.
— Скучный ты, — ответил Лёха. — Тут, если что, варенье.
Мы молча переглядывались и слушали суматошный постук дождя.
— Я, короче, понял: надо вообще не спать, — сказал Лёха внезапно.
— А что… А что… — пробормотал Коля, метафизик без диплома. Его лоб ещё в детские годы пополам рассекла вена. — Без сна оно понятно, что опасно. Но всё-таки… Но всё-таки…
Я громко пригубил чай.
— Да-а-а… — продолжал Коля. — Отказ от сна — это ведь, получается, высшая форма бунта. Тут ты не просто ножкой топаешь и билетик возвращаешь, — тут ты самый замысел отрицаешь, природу, естество. Ладно, там, не есть — тут и помереть недолго. А так — не калеча себя, бросаешь вызов… Да, да… Это гораздо страшнее. Да… Однако.
— Слушайте, — Лёха закурил. — А давайте вместе не спать? Ты как? — Он ко мне обращался.
Я — удивляясь себе — кивнул.
(Мне, признаться, сны никогда особо не нравились. Они у меня кошмары обычно, и я в них ничего не понимаю.)
— Когда же, господа, мы начинаем жить без перерыва? — Коля заложил руки за голову.
— А чего тянуть? — сказал Лёха. — Завтра и начнём. Сбор у меня вечером, а выходные на раскачку тогда. И нормас!
Все свои пятничные дела переделав, я приехал к Лёхе с некоторым количеством наличных, запасом трусов, футболок, полотенцем и несколькими книжками (а щётку забыл!).
Не спали по науке: у каждого к футболке было приколото по нескольку булавок, во всех комнатах был зажжён свет и открыты форточки. Одна идея принадлежала мне: от какого-то дальнобойщика я слышал, что, если выпить литр воды и терпеть, становится немного не до сна.
Руки чесались. У нас появилось неоглядное количество времени, — оставалось только придумать, как именно его убивать.
Первую ночь было легко: писали пьесу в четыре руки (Коля лежал на диване и был музой): выходило смешно и богохульственно. Правда, к третьему акту остроты завяли, к четвёртому акту сюжет скукожился, а пятый акт был написан, только чтобы не огорчать пальцы. Мы себе в этом не признавались, но глаза выдавали нас с потрохами.
— А ещё, я слышал, голод помогает, — проговорил Коля, осовело уставившись в монитор.
Решили есть мало, но не погибельно мало. Расписание сигарет тоже составили. Кофию предпочли чай (так надёжней). Много было разных разговоров, а вот занятий — не особенно. Лучи утра закрались под шторы и заёрзали по обоям. Я думал почитать, но решил, что это опасно.
— А поехали на кладбище? — предложил я.
Поехали на Рогожское (люблю его). Прудик, колокольни, мостики — в золоте макушек восторг блестит. И прихожане прелесть: мужчины, как на подбор, отменно бородаты. Но колокольни кончились: пошёл лес. Надгробия — одно за другим, одно за другим, и уже теряешь счёт, и уже не верится, что столько покойников вообще может быть в одном месте. Лабиринты заборов, ориентиры крестов. Серая, жёлтая, красная — листва плашмя бросалась под ноги, а сверху — синие, белые, зелёные — мы.
Бродили долго и тихо (говорить уже давно было не о чем): мы злобно поглядывали друг на друга, но шли в одну сторону. Той же дорогой возвращаться не хотелось, выход не отыскивался. Пришлось лезть через забор: спрыгнули под носом у старушки. Она чуть не отдала Богу душу.
Я посмотрел время: из подъезда мы вышли только два часа назад.
Пешком до Сокольников, от Сокольников — до Лёхиного дома (по заросшим улицам, притворившимся бульварами): питались и отдыхали с осторожностью. Вместо чая, заходя куда-то, пили кипяток (чтобы не сморило). Я делался болтлив и читал каждую вывеску. Перед глазами у меня ползли какие-то точки — мне казалось, что это микробы; на правом веке повисла тяжесть — казалось, что это ячмень. Тогда ребята уложили меня на скамейку и положили мне на каждый глаз по холодному пятаку — стало легче. Они провернули тот же трюк со своими глазами.
Москва была зябкая, сонная, съёжившаяся. Мы страшно боялись уснуть — ноги стонали, головы были пудовые — и решили переклеить у Лёхи все обои. Купили что надо, в детском саду стырили ведро и стремянку, — всю ночь и половину воскресенья занимались. Делали паузы: сидели на кухне, курили одну сигарету на троих и отупело смотрели в пол. Иногда тыкали друг в друга пальцем, чтобы в чём-то удостовериться. Не говорили.
Когда с обоями было кончено, в дверь позвонили: истошно и фальшиво заорал звонок. Лёха на цыпочках ушёл и на них же вернулся.
— Это Надя, — сказал он испуганно.
— И что? Мы её пустим? — спросил я.
— Нет, конечно! Она обо всём догадается и уложит нас спать.
— Да… Да… За женщинами это водится, — пробурчал Коля, готовя очередную сентенцию. — Бабы боятся, когда мужики истину ищут. Наверное, потому, что тогда выяснится, что баб не существует. (Коля у нас страшноват, и женским вниманием никогда обласкан не был.)
Как ни трудно пришлось в эти выходные, действовать поодиночке членам Общества Борьбы со Сном оказалось ещё труднее. В метро я расхаживал по вагону, прогоняя сон и ловя улыбчивые взгляды.
Понаблюдав за собой, я заметил, что рубить начинает раз в четыре часа: если же эту муку преодолеть — ничего, я даже мог читать. Обретя эту свободу, я приковал свой взгляд к циферблату: только подходил срок — я бросал все дела и начинал ходить.
Я быстро подружился с минутной и секундной стрелкой, а вот часовая меня терпеть не могла: она гуляла по циферблату, только когда меня не было рядом. Я обижался страшно, но виду не подавал.
Мне повезло больше, чем Коле: тот учился. У меня же была очень простая работа: я гонял студентов нашего университета в курилку — за белую черту. Моя рассеянность была студентам на руку: иногда я принимал скамейку за человека.
Ночевать приходили к Лёхе (открытие Правила Четырёх Часов было очень кстати): играли в карты и придумывали занятия.
— Пятьдесят сверху, — сказал Лёха.
— Уравниваю, — сказал я.
(Играли в покер на копейки.)
— На двести, — сказал Коля. — Вы замечали? Как спать перестали, время потеряло значение. Ночь отличается только тем, что свет гасят.
— Ещё на пятьдесят, — сказал Лёха. — А ты херню порешь. Время просто встряло. На него просто похер.
Я накинул ещё десятку:
— Да ведь это не нам похер на время, а времени похер на нас.
— Так было всегда, — возразил Лёха.
— Ещё два рубля, — добавил Коля. — Говорю же: мы изменили смысл времени. Раньше это была как бы верста, а теперь это что-то другое: мы идём не по времени, а… — Он уставился в карты.
— Выкладывать-то будем? — спросил я.
Выложили последнюю карту: у Коли в руках уже давно было каре.
— Заговариватель зубов, ё-моё! — сказал Лёха, отбрасывая карты. А ушлый Коля загрёб себе целых сорок девять рублей.
Я полюбил одиночество: читал, курил, гонял студентов, изредка ел и гулял по Москве. Она опять разнюнилась и не баловала солнцем: небо карандашно-серое. Моя походка обрела интересную особенность: я постоянно врезался в углы и людей. Рукой придерживал горло, потому что не было шарфа. Внимательно следил, как тень моя троится по вечерам.
Кружа по Патриаршим, я свалился в воду. Тяжело пыхтя я выбрался на берег и стянул с себя почерневший плащ: отжимал вещи и хохотал. Ко мне подошла девушка:
— Вам помочь?
У неё были удивительной силы и пронзительности глаза: из таких можно пули лить — свинцовые, тяжёлые, казнящие. Я сразу почувствовал себя ужасным дураком — сижу тут на траве, отжимаю свои манатки…
— Нет, право, не стоит.
— Давайте я помогу.
Она помогла мне отжать джинсы и носки, футболку и плащ. Когда дошло до трусов — стыдливо отвернулась: я запрыгнул в джинсы, а труселя спрятал в задний карман.
— Вам нужно выпить что-нибудь тёплое. Я живу тут неподалёку, — сказала свинцовоглазая.
Мои ботинки нещадно хлюпали, мы шли с ней в волнующей близости — я иногда стукался о её плечо и смущался, что оставляю пятна. Я рассказывал ей про французскую революцию, Петра Мамонова и свою бессонницу. Её ласковые глаза внимательно слушали.
Квартира была огромная, я даже потерялся: в одну кладовку помещалась вся моя однушка. Я сделал шаг наугад и попал в ванную. Она была странно велика. В центре — сама ванна, окаймлённая мрамором и холодом. Я увидел в ней раскрашенный домик для резинового утёнка, но тут же смекнул, что резиновые утята обычно меньше в сорок раз…
— Парень, ты в порядке?
Я сидел на газоне и отжимал плащ, футболка пристала к телу. У моего плеча сидел на корточках мужик в джинсовом костюме.
— Да… Замечательно… Я сейчас… — ответил я заторможенно, накинул мокрый плащ и поспешил к метро.
Обида плетью била по моим мокрым ногам. Значит, свинцовоглазки никогда не существовало. Но был ли это сон? Нет. Я сидел на газоне, не закрывая глаз. Просто фантазия. Но так ярко? Ребятам решил не рассказывать — подумают ещё, что жульничаю. Да и после визита Нади отношение к женщинам в квартире установилось известно какое.
Студентов я гонял на совесть. Между ясностью улицы и неизвестностью переулка всегда выбирал последнее. Еда обрела метафизический смысл.
Я плёлся по кромке тротуара — меж людей и машин. Фонари и дома прохаживались мимо. Звёздное небо уставилось на меня россыпью кошачьих глаз. Свежо — даже холодно. Радостно шагая, я опять держал руку у горла и предвкушал жаркое дыхание метро. В животе кувыркались и переругивались пустоты.
Вдруг я понял, что ударился обо что-то. Или об кого-то. Сил вертеть головой не было, и я медленно шарил взглядом. На перекрёстке ни души, ни машины. И это Старая Басманная! Хоть бы мальчонка какой чётки продавал… В такой час и Садовое перебегать не страшно!
— Вы бы поостереглись, молодой человек, — раздалось откуда-то.
Не жалея сил и не выпуская своего горла из ладони, я огляделся.
— Не понимаю, о чём вы? — сказал я, стараясь на всякий случай, чтоб меня было слышно со всех сторон.
— А всё-таки — вы поостереглись бы.
Теперь понял: говорил дорожный знак. «Кирпич» — если точнее.
— Но я же ничего никому не сделал, — оправдывался я.
— А себе?
Знак точно наклонился ко мне; я шарахнулся на проезжую часть.
— Вы на тротуар-то вернитесь. Нервный какой! — Я сделал несколько шагов к нему, и тогда тот спросил: — У вас закурить не найдётся?
Я зашарил по карманам, нашёл сигарету, раскурил и воткнул в дырочку на столбе: там, мне казалось, у него должно быть горло.
— Вы очень добры, — сказал мне знак.
— Пустяки! Вы домой? — полюбопытствовал я.
— Да нет, я тут постою.
— Тогда до свидания?
— Счастливо! — Я повернулся к знаку спиной и продолжил двигаться к Садовому. Он докрикнул: — Но вы б границу не переступали, молодой человек! Вам там не очень понравится.
Я приоглянулся с улыбчивым кивком и ускорил шаг, твёрдо решив на Басманной — что Старой, что Новой — не появляться. А Садовое я хорошо перебежал, мне понравилось.
На Лубянке (или это была Болотная?) я присел на леденящий зад парапет: притомился гонять студентов, зато булавкой заколол воротник и освободил руку. Глядел вниз — на тени: ноги сплелись с ногами, головы упёрлись в туловища, всё спуталось, и это же «всё» — ещё и двигалось.
Чтобы отвлечься, я решил побаловаться спичками: поджигал — и отстреливал щелчком пальцев: увлекло необычайно. Вдруг — вижу: дом горит вовсю. Я не заметил, как устроил поджог, и медленно покраснел лицом. Я оглянулся и разинул рот — полыхали все дома кругом: страшно, с треском, с пылом. Вокруг ходили обладатели теней, совершенно не обращая на пожар внимания. Я встал на парапет и стал искать слово. Товарищи? Дряхло. Граждане? Вульгарно. А если…
— Братья и се́стры!
Несколько взглядов вздыбились — я беззвучно открывал рот и разводил руками, показывая по сторонам. Какой-то парень, проходя мимо, сочувственно похлопал меня по ноге и дальше пошёл.
— Трёхкопеечная свечка… вернулась!
Меня, кажется, даже стало слышно. Но появились милицейские фигуры, — я спрыгнул и побежал: скрылся в Погорельском переулке. По пути домой меня ещё зарезали, и я отважно истекал кровью всю дорогу. Это была очень короткая фантазия. Мы шили штаны на ржавой машинке «Зингер» (карты осточертели) — неплохое занятие для полуночников. Коля жаловался и ныл: успевать-то он всё успевает, но ему уже и не хочется успевать.
— Может, сон вылечит? — сказал он с надеждой, как бы не нам.
— Дезертир, — проговорил презрительно я, битый час пытаясь вставить нитку в иголку, но по нескольку раз забывая, что я делаю.
Лёха отбросил ткань и встал, хлопая себя по ляжкам.
— Я знаете, что заметил? — говорил он, расхаживая. — Наш бунт бессонницей — никакой, в общем-то, и не бунт. Цикл сна и яви — мы променяли на цикл четырёх часов. Отдых сна — мы променяли на отдых с пятаками на глазах. Перегрызли прутья одной клетки и попали в другую!
— Вот! Вот! А я что говорю! — подхватил Коля.
— Потерпите, — проговорил я сквозь зубы. — Дальше только интереснее. — Я попал в иголку.
Кажется, свет был уже не от лампочки — в дверь истово застучали. Мы втроём отправились к глазку.
— А это Вера, — пояснил Коля, отстраняясь от глазка.
— А ничего. — Лёха прильнул. — Получше твоей Нади будет.
— Ты её даже не видел.
— А чего их смотреть? У тебя они одинаковые все.
Я тоже приложился к глазку. Это был типаж «острые коленки», но с весьма округлыми глазами. Носик запятой, похожа чем-то на продавщицу. Не вполне в моём вкусе, но мила, мила…
Миловидова (это наш декан) тоже вышла покурить. Я — по неосторожности — хотел было и её погнать за белую черту.
— А-а-а! Так вот про кого они говорили… — Она затянулась и оставила на сигарете килограмм помады. — Так, слушай меня, голубчик. Не знаю, зачем ты гоняешь курящих, но ты уволен. Усёк?
Я кивнул и не расстроился. Больше времени на прогулки будет.
Из друзей у меня оставалась только Москва. Лёха, Коля, продавщицы, работники метро — для меня сплелись в единый комок чужеродного и ненужного. Человек мало чем отличался от камня — я не знал, что это и зачем. Я даже разговаривать разучился: заходя в магазин за хлебом и сигаретами, я чинно тыкал пальцем.
Мне нравился дряхлый и недужный Арбат — ночью: меня там ждал только ветер, уныло гоняющий комканую газету. Фонари показывали жёлтые кривые зубы, в черноте луж плескались отражения, дома высоко задирали подбородки, а цокот моих каблуков — подчёркивал призрачность.
Впрочем, вру. Ещё были голоса. Кроме моей честно заработанной мысли, в голове ошивались голоса аристократки, ханыги, литератора, купца и испанского короля. В основном, я терпел их беспорядочный трёп.
— Таки с каких пор за хлеб берут как за автомобиль?
— Лучше бы пивчанского купил, ну ё-моё!
— Молодой человек, вы в курсе, что лежите в луже?
А мне нравилось в лужах валяться: спина мокрая — освежает.
Иногда я прогонял этих болтунов, стискивая череп и выговаривая: «Жуйте кашу, жуйте кашу!» Но всё равно оставался самый невыносимый:
— А правда красиво?
С клёна осыпа́лись хрупкие бежевые вертолётики.
— Красиво, — согласился я.
— А ведь клён не для вас старается. Вы знаете?
— Да, знаю. — Я примолчал. — Скажите: а можно жить или нельзя?
— Конечно, можно, — ответил голос. Я поднялся из лужи, и мы пошагали в тот конец Кузнецкого, где Горький жил.
…Я сбежал из детского садика: прорыл подкоп под зелёной решёткой, надвинул шапку — и нырнул. Пошёл маму искать — с ней-то явно веселее. По пути я нашёл жирафа: ненастоящего, конечно. Это был проволочный каркас с понапиханной землёй: летом он обрастает травой, и получается красивый зелёный жираф. Иногда с цветочками. Рядом — жирафёнок. Сейчас они были усталые, чёрные, страшные, потерянные. Я сбежал из детского сада — и вернулся ещё до сончаса…
— Ты пойми, любезный, — говорил Лёха, серьёзный глазами. — Явь обосновывает сон, сон обосновывает явь. Мы боремся с границей: великим пределом: возвращаемся в то время, где всё ещё не разделено!..
Я смотрел ему прямо в глаза и не понимал, о чём вообще речь.
— Да кончай ты уже, — сказал Коля, как и я сидевший на линолеуме. — Развёл тут хвелософию свою…
— А что? Ты прав. Если не думать — то и больно не будет, — свирепел Лёха, расхаживая между нами. — Ты пойми: надо, чтоб больно было — от мозгов до пяток. Потому что иначе —, а не жизнь получается!
— Что? Что — а не жизнь получается? — Я не расслышал.
— Он сказал —, а не — получается, — уточнил Коля.
— Что? — Я заподозрил, что глохну, хотя это —.
— Я тебе русским языком говорю: —.
— Не понимаю. — Становилось тревожно.
— Блин, ребят! — Коля смекнул. — Слова-то — пропадают!
— То есть, ты —, что они приходят во время сна?
— По ходу.
Мы —, стараясь —, и бросились в комнату — записать. — пусть даже чай наш остывает. — мы увидели — не выходит, буква бодается — за — и — хотя мы —. Поняв это, — не огорчились. — уж коль скоро —. Я нашёл в своей голове такую идею: — прямо в ладоши. — опомнились только когда —. Не — да не —, — как смогли. Я чувствовал, — словарный — пустел и нищал. Первыми уходят —, хотя —. Могу соврать, если хотите. — так я —. — или —. Хотя —. — не что иное, как горькая ссанина. — я бы не —. —, но — распад бытия —! Я —. Как —? — нихрена уже не понимал, — и —. Из-за —. Да что же —!.. — полное отчаяние…
Раздался звук болгарки: слова послушно впрыгнули обратно в голову и приготовились. Мы втроём сидели на диване и смотрели на рассыпающиеся искры так, будто дело происходит не с нами, а где-то в телевизоре.
— Тобой милиция не интересуется? — спросил я Лёху.
— Кажись, нет, — ответил он безмятежно.
— А следовало бы! — сказал Коля. — Нарушитель бытия номер один.
Когда у кого-то появилась интересная мысль открыть самим, дверь уже распахнулась.
— Люба! — подскочил Лёха радостно. — Вера? — Разочарованно. — Н-надя? — Неуверенно.
В квартиру влетели три женщины. Самая энергичная — кажется, Люба — принялась осыпать Лёху пощёчинами и зуботычинами. Надя стояла в стороне, обхватив свой пухлый локоток, а Вера схватила кружку с чаем и — чтобы не чинить лишнего ущерба — выплеснула содержимое на пол.
Когда заметили состояние Лёхи, гнев сменился на нежность. Его накормили, напоили и спать уложили — даже сказку на ночь рассказали. Когда с Лёхой было покончено, вспомнили про нас. Сопротивляться не было никакой возможности.
Уже придушенный тяжёлым пледом, я умолял об одном: сказать мне дату, час и принести калькулятор. Неохотно Надя всё исполнила. Голова соображала плохо, но я подсчитал: мы не спали одиннадцать суток с лишним: двести семьдесят восемь часов.
— Мы мировой рекорд побили. — Я улыбался в калькулятор.
— Какой ещё рекорд?
— По бессоннице. — Я поднял взгляд на Надю: у неё были свинцовые глаза. — А вы, случаем?..
— Вам нужно выспаться, — сказала она и потушила свет.
Знаете, как грустно бывает сидеть в одиночестве, чай ложкой помешивая, чаинки к бортам чашки подгоняя, какие-нибудь меланхоличные джаза́ послушивая да за окошко не особо-то взглядывая? Именно так Антон Голубкин и сидел, придя с очередных лекций, где были опротивевшие ему однокурсники с этими их смешками, с кривляньями да и всем таким. Словом — сидел и грустил. А было над чем!
Влюбилась в него, понимаете ли, эта, как её там… Зиночка. Вот. С первого курса она. И куда её деть, Антон ну ни ухом ни рылом не мог сообразить.
Зиночка эта — тихоня кромешная: ходит полушажочками — уголки губ книзу, только подбородочек выступает из-за гряды прямых-прямых каштановых волос, — а как-нибудь голосок-то да подаст: напишет ему что такое замысловатое. Ну, однозначно, не всё так просто!
Но вроде как — и уверенности в этом никакой.
Любит — не любит. Что за бабьи разговоры вообще? Ну, а если вдруг? Если вдруг всё-таки — любит? И куда деваться? И к кому в ворота стучать?
Вроде и обидеть не хочется девочку. А вроде как и не нужна она ему совершенно. Ну не нужна! Не его человек, что называется. Да, Антон давно потерялся в океане своих-чужих, сам едва бултыхается и какие-то признаки жизни подаёт, хотя подавать эти самые признаки кому бы то ни было, честно говоря, противно, но что-то ещё соображать способен.
И вот так говорить прямо:
— Не люблю я тебя, Зин, ты пардонь!
И как-нибудь отмахиваться широким жестом с разбросом пальцев… Ну, некрасиво, что ли? А Антон был эстет, некрасоты не терпел. Вот просто сокурсников ему терпеть было бы ничего, но своих сокурсников, без красоты этакой внутренней: скушных и приземлённых — это увольте.
Вон Антон — того. В моряки податься хотел. Прийти так, глуповато раскланиваясь, в порт да и спросить, куда там того, в моряки берут? Что он там умеет? Готовить? Ну, кое-как. Убираться? Да тоже, в общем-то, никак. Но руки-то у него хоть есть? Вот, конечно. Руки — держите.
Ну. При случае, конечно. Как-нибудь. Когда-нибудь.
Но все эти как-нибуди, знаете ли, ещё провернуть надо было. Чтоб без доставучих этих. Зиночек. Нет, с родными и друзьями порвать он совершенно не боялся, но вот Зиночка эта, неудобная щепинка, как-то его широкую душу всё-таки тяготила. Да и мало ли? Вдруг на то же судно напросится? Или вообще повесится с горя? Некрасиво!
Словом, Антон прекрасно знал, к какому количеству разнообразных сложностей и глупостей может привести такая замысловатая штука, как любовь, а потому и решил изобрести вот какую схему. (Довольно-таки гуманную, как сам он находил.) Привлечь во всю эту историю (повторюсь, возможно, даже не в самом деле происходящую) своего друга-собутыльника Михаила. Свести с Зиночкой. Как-нибудь там всё скрутить, чтобы у них всё завертелось и заискрилось… Ну и под шумок свалить.
Подло? Низко? Безнравственно? Возможно, господа, — я-то и не спорю. Но поймите правильно — всё-таки тактичный вопрос. Антон решил на него отвечать так. Что ж? Судить его теперь?
Так или иначе было устроено нечто причудливое и нелепое (как раз в тот вечер с джазами и чаинками, но только часом позже). Вроде и свидание, а вроде и какая-то купчая…
Скатертку разгладил, чайничек поставил. Гадкий ком пыли подальше зашвырнул. Швабра? Ну зачем здесь швабра? Ну её — туда куда-нибудь.
И хотя это совсем не Антона заслуга, квартирка, между прочим, была уютная! С двумя комнатами — в одной из которых кровать-то еле умещается, а в другой — советский хрусталь, старушечий телевизор и несколько сот коробок. Кухня тоже была совершенно безвкусная, но такая домашняя!.. Огромный белый, почти бильярдный стол, диванистые кресла, шкапы, грядами идущие куда-то. Солидная кухонька.
Что важно! Ведь кухня, как известно, полезна не только в обед и в ужин, но и для многих прений и дискуссий пригожа.
Ну что? Появляется на этой кухне Михаил. Весь какой-то сщупленный, зажатый и плюгавый. Чёрная толстовка, бритая макушка, узкие джинсы. Выглядел он как огромный, сморщенный и недовольный жизнью сигаретный бычок. Хороша у Зиночки партия!
— Чё, бухать-то будем? — спрашивает этот ничего ещё не подозревающий юноша, протягивая руку и хитро улыбаясь.
— Да, конечно. Сейчас, девчонка ещё одна подойдёт, — пожимал ему руку Антон.
Стоять им как-то надоело — присаживаются на стол и пялятся зачем-то в потолок. Вон, в тот угол со стеной. Расчехляют пачку, закуривают бестолково… Хотя по Михаилу видно, что и затягиваться ему не надо, — и без того человек из дыма сигаретного просто состоит.
— Ну, Мих, как жизнь?
— Да опять потаскуха. Огромная жирная потаскуха, а не жизнь…
И смотрят оба на потолок. Голый и бессмысленный.
— Надоело всё, честно говоря, — продолжает Михаил, обречённо скрючив нос. — Собрался с силами жить — никак не могу. Понимаешь?
— Ага.
Оба курят. Обсуждают алкогольное коловращение. А пятиминутьем позже Антон, проходя мимо зеркала в туалет, замечает, что его бирюзовый свитерок переманивает взгляд от толстовки его товарища. Приходится переряжаться в майку-алкоголичку…
И вот, когда уже наступает пора аперитивам — надоело сидеть на кухне и скучать за сигаретными разговорами! — появляется эта самая Зиночка.
Как-то неловко за локоток свой она держится — всё никак не поймает. И хрупкая какая… Нечто среднее между красавицей и клушей. Стоит, приветствует. Локоток свой бросает — и уже рученьку протягивает лапам принимающим. Слегка улыбается… Михаилу — так-сяк, а вот Антону — со всею чеширскою многозначительностью… Ну точно не почудилось!
И — любит. И — отлюбить как-нибудь надо.
— Зина, знакомьтесь, это Михаил.
Пожимают руки. Вроде бы друг другу не противны… Тогда Антон делает достаточно смелый — с порогу-то — шаг:
— Зина, а вы ведь пьёте?
— Угу, — кое-как Зиночка отвечает и в щель между Антоном и Михаилом потихоньку пробегает.
Там уж все проходят в кухню. Зиночка пьёт маленькими глоточками какое-то красное вино (Антон не разбирал этикеток, когда ходил в магазин), Михаил — наливает за стопочкой стопку. Антон, стараясь не захмелеть, кое-как руководит процессом:
— Зин, ну расскажи Михаилу о себе.
— Ну… Я… — скромно и интригующе начинает она своё повествование о жизни простой владимирской девчонки. И, надо сказать, без некоторых ноток, свойственных чисто женскому очарованию, в её рассказе не обошлось. Да и вообще Зиночка эта была — что б там ни решил себе Антон — отнюдь не дура. И с самого порогу догадалась, что именно здесь замышляется. Обиделась она. Гневно! Но порог — как и себя — переступила.
Смешно выходило. Или совсем несмешно. Тут надо ещё определиться.
Но, как бы разговор ни ветвился, как бы хороши ни были отпетые джаза́, — времечко-то идёт. Вечерок сменяет денёк. И поскольку Зиночка берегла своё здоровье и только по чуть-чуть травила его этим невыносимым красным вином, — только она одна к двум ночи оставалась трезвой в этой ситуации, построенной цепким Антоновым умом. Нет, это чисто женское удовольствие, конечно. Сидеть трезвой и слушать бубнёж двух пьяных придурков, которых она от чистого сердца презирает. Нет бы рожи им всем заплевать!
А разговор шёл задушевный: про Зину уже давно все забыли.
— Знаешь что, Мих? — косыми глазами уставясь куда-то мимо приобнятого товарища, говорил Антон. — А никакие мы ведь друг дружке не братья! Что тебе говно — мне обязательно борщ или произведение искусства… Нет, хорошо всё-таки! Хорошо, что я от вас всех сваливаю. В кругосветное плавание, хе-хе!
В то время как Зиночкино ухо выловило «кругосветное плавание», Михаил, естественно, зацепился за больно резанувшие слова о братстве́:
— Не братья? — И скинул с плеча дружескую руку, и привстал быковато.
Стоит ли говорить, что из всего этого получился обыкновенный и скучный кухо́нный мордобой? Только стараниями Зиночки он не превратился в поножовщину. Вот нечего ей делать, кроме как с криками и угрозами вызывать милицию, разнимать двух дебилов. При том что одного из этих-то дебилов она всё-таки любила! И всерьёз. И надолго. Так, может, его бы и того? Компенсация, так сказать? Зиночка не захотела.
И что теперь? Где эти господа все пребывают? Ну, это несложно рассказать. Антон и Михаил — где прежде. На разных кухнях гниют, над этим рыдают, рыдают — и хмелеют ещё пуще. Обыкновенная русская история. А Зиночка что? А, ну так она взяла и устроилась на судёнышко в Балтийском флоте: куда-то там они плавают…
Нравоучительно малость? Есть такое, торчит эта сволочь своими рёбрами там и сям. Простенько? Ну да, и эта гадость водится тут где-то. Но что ж поделать-то? Не я такой — история такая! История!
— Когда я вырасту, а ты снова будешь маленьким, я тебе тоже ничего не буду разрешать!
Иван Сергеевич улыбнулся в чубук трубки, издал водяной звук и пустил облачко. Жена молчала у раковины, намыливая тарелку. Ванька — стоял в углу на коленях и бунтовал. В голые его коленки впивался жёсткий горох. Удачно его мама из деревни привезла: три банки.
— В углу разговоры не полагаются, — проговорил Иван Сергеевич, дождавшись паузы между облаками. И прибавил — так, будто в кухне были только он и жена: — В кадетский корпус его надо.
— Ты слишком строг.
Иван Сергеевич встал и пошёл с кофе на балкон. Он знал: стоит ему выйти из кухни, как у них начнутся нежности. Из угла-то она его, может, и не выпустит, но горох точно уберёт. Это раздражало.
Под балконом суматошничали машины, улицы покалывал дождь-партизан, кофе обжигал нёбо, дымок сносило на соседний балкон. На крыше дома напротив красовались огромные, ржавые, прогнилые буквы:
КРАСНОЯРЦЫ, БОРИТЕСЬ ЗА ГОРОД ВЫСОКОЙ КУЛЬТУРЫ!
Когда знакомые его спрашивали: «Ну, как на работе?», он неизменно отвечал: «Как всегда, вешаемся». Иван Сергеевич преподавал историю и обществознание в школе. Дети — гнусные и непослушные создания.
У него в классе был наперсник. Сегодня доложил: оказывается, школьники учинили организацию «Народная расправа» — супротив него, Ивана Сергеевича! Стало понятно, куда делся журнал, кто обоссал тряпку и почему каждую неделю ему приходит «Прибыльное свиноводство».
Кошечка перебежала дорогу в неположенном месте, её чуть не сбила машина. Сердце Ивана Сергеевича съёжилось; он случайно вдохнул трубку лёгкими — дым оцарапал горло; ещё долго пришлось отплёвываться.
Ничего! Он им спуску не даст! Списочек у него здесь — в кармане. Завтра Иван Сергеевич снесёт его к завучу… А если не поможет — у него есть свои методы. Выносить детей на стульях в коридор — это в прошлом: так ни уважения, ни страха не добьёшься. Зато он может подавить любую инициативу. Фига без масла им, а не театральный кружок! И хороший друг в органах есть. Раз — звоночек… Будет им расправа!
Вечернее небо слоится: стылые облака сверху, тёплые — стелятся ниже. Луна скромно выглядывает… Нет, ладно бы только дети, но и коллеги-то ничем не лучше: худоумные сплошь. В прошлый четверг к Ивану Сергеевичу подошёл учитель литературы и сказал что-то вроде:
— Опять про Пушкина им рассказывать… Уже не могу. В печёнках этот Пушкин у меня сидит! И хохочет…
Иван Сергеевич тогда хмыкнул и промолчал. Он давно подозревал, что учитель литературы едва осилил букварь…
Ванька вот совсем не читает. Как он в школу-то пойдёт? Будут говорить — у Ивана Сергеевича умственно отсталый сын. И говорить-то будут те, которые сами отстали! Директриса читает Флобера по-русски. Завуч — не знает, когда была Египетская кампания Наполеона. Учитель физики не отличит Второзаконие от Послания к Римлянам. А на физрука можно экскурсии водить. Это интересный экземпляр: мыслительный процесс он остановил очень давно.
Притом ведь травят, ведь интригуют, ведь думают, что Иван Сергеевич зазнаётся… Не понимают, что такое трудиться во имя общего дела. Думают, образование — это шутки. А что плохого в том, чтоб требовать уровня от учителей? Провинция!.. Но в Москве, пожалуй, и того хуже: они всё знают, но ничего не понимают.
Иван Сергеевич постучал трубкой о перила: вытряхнул пепел и вернулся в комнату. Кофе давно сделался невкусным.
— Встаём завтра в семь? — спросила жена. Столп полотенца высился над её лицом. Она уже успела помыться и красила ногти на ногах.
— Да, в семь.
Ограниченная, слабая, ничтожная. Сказал ей что-то про Рембо, а она спросила: «Это Рэмбо который?» Как Иван Сергеевич умудрился связаться с ней? Он сам не знал. Живут теперь в этой душной однушке — как клопы.
— Завтра твоя очередь вести Ванечку в детский сад, — прибавила она.
— Я знаю.
— Если он будет хорошо себя чувствовать…
— Он уже хорошо себя чувствует.
Иван Сергеевич прошёл в кухню: гороха, разумеется, не было.
— Вставай, — сказал он.
Ванька встал и бросился к отцу. Чуть не плача, обхватил его ногу:
— Я так больше не буду, пап! Никогда-никогда!
Иван Сергеевич осклабился. Это мать его научила. По голосу слышно.
— Ступай в постель, — проговорил он.
— А мультики?
— Я сказал: никаких мультиков.
— Но па-а-ап!
— Я сказал — спать.
Опустив плечи, Ванька смиренно пошёл чистить зубы.
Ещё некоторое время Иван Сергеевич просидел на кухне с брюхатой книжкой. Ему не нравился Сартр — левый дурачок, — но он читал.
Познал ремень Ванька ещё год назад. Насмотревшись мультиков, он решил выдвинуть ящики в комоде, на котором стоит телевизор, лесенкой — и пойти по ним. Телевизор разбился и ушиб Ваньку. Совсем сдуреет он от своих мультиков! Ещё и на отца руку поднимает… Как он не понимает! Дом — тыл воина. А когда тыл оказывается фронтом…
Десять вечера. Буквы расплывались и впитывались в бумагу. Иван Сергеевич выключил лампу и ушёл с кухни. Жена уже давно храпела, телевизор горел. Не чистя зубов, Иван Сергеевич лёг и нажал кнопку пульта. Может, он не прав? Может, он слишком строг с Ванькой?
Иван Сергеевич уснул. Было поздно.
Ванька всегда мечтал попасть в переплёт. У него была чудо-труба, куда заглядываешь, а там миражи и цвета, — калейдоскоп называется, — но это было не то. Ему хотелось приключений — как в мультиках. Раз он полез в детском садике под шкаф — там должен был быть проход в другую страну, ему кто-то из старших рассказывал. Но Ванька зацепился волосами и расплакался: его воспитательница ножницами выстригала.
Папа у него злой дракон и не понимает, зачем Ваньке лезть под шкаф и чего в другой стране может быть такого, чего нет в этой. Ведь в детском саду такие вкусные завтраки! А Ванька ненавидел манную кашу: он её обычно кому-нибудь за шиворот отправлял: девчонке какой-нибудь.
А какой у Ваньки Человек-паук был! Не расставался с ним ни на секунду. Когда в детский сад приходил и Мама снимала с него колготки, Ванька сразу же прятал Человека-паука в трусы, чтобы ему никто голову не откусил. Есть у них один — что ни покажешь, всегда спрашивает: «А можно посмотреть?» — и в рот суёт. Другой — ещё хуже: жить не может без того, чтобы раз в неделю в кого-нибудь не втюриться, а потом не ходить следом с открытым ртом. Как-то он за Ванькой ходил даже. Но тот его быстро проучил: схватил за нос и через всю комнату протащил, а потом его маму уродиной назвал. Во Ванька какой!
Друзей у него нет, конечно. Девочки дуры, мальчики — любят Бэтмена и спят на сончасе. Хуже всего, что их страна под шкафом только пугает. А Ваньку — и пугает, и манит. Он был бы совсем смелый, если бы не собаки. Эти мохнатые чудища всегда лезут, хотя и на верёвочках обычно. И главное, лижутся и дышат невкусно.
Да, Ванька был трусоват.
Гораздо лучше, когда Мама приходит, дышит на него цветами и берёт его за ручку. Ещё Ванька любил, когда они заходили в магазин и Мама разрешала ему помочь понести пакеты, — Ванька цеплялся за один и помогал.
А дома-то как хорошо! Тут есть игрушки и мультики. Иногда пол превращается в лаву — и приходится прыгать по диванам и стульям. Или можно размотать нитки — как паутину — и лазить в ней, спасаясь от огромного паука. Или лазерную указку взять и на улицу светить, стараясь выманить снайпера. Вот это приключения!
Он пробовал раз в садике рассказать, а его не поняли и засмеялись.
Зато как хорошо болеть! По ночам страшно, конечно, всякие духи приходят и бабайка грозит, но зато днём хорошо как! Ванька — один, сам с собой! И никто не запретит пить холодный сок.
Хотя вообще-то и днём страшновато. Ванька раковину взял и открыл — стаканчик помыть от акварели. Он крутит колёсико, крутит, а оно не останавливается. Вода бьёт по жестяному дну раковины и уже никуда не утекает. Дверь квартиры заперта. Ванька вдруг понял, что сейчас утонет.
Сначала он думал о Маме и плакал. Потом решил полистать комиксы, но опять плакал. Тогда решил написать записку: чуть-чуть писать он умел:
МАМА ПРАСТИ ШТО Я УТОНУЛ!
Как Ванька и думал, вода уже прыгнула из раковины и плюхнулась на пол. Он побежал к телефону и ткнул пальцем в колесо с циферками. Номера Мамы он не знал, папиного тоже. Невозможно! Он — Ванька — сейчас утонет! Будут потом говорить: был у нас один, в страну под шкафом бежать хотел, а потом утонул. Ванька решил плакать.
Вдруг он вспомнил, как Мама говорила ему своим голосом-колокольчиком: «Если пожар — звони 01. Если грабители — звони 02». Кто такие грабители, Ванька не очень знал и потому набрал альтернативу — 01.
Он что-то протараторил, сказал, что его заперли, и назвал адрес. На кухню Ванька не ходил: он сидел на спинке дивана, обхватив коленки.
Постучали в окошко: Ванька открыл. Это были люди в мешках и касках. На кухне они ужасно рассмеялись, хотя дело, вообще-то, было очень серьёзное. Один из них — с большой волосатой рукой — что-то поделал с краном, и вода остановилась. Люди в касках ушли в окно. Ванька за ними закрыл.
Мама вернулась первая: она смеялась и целовала Ваню.
— Соседей затопить решил? А платить-то нам! — Папа вернулся злой.
Ванька негодовал. Он тут чуть не утонул, а папа ещё и злой! Папы вообще-то радоваться должны, когда у них сыновья не тонут.
— Ты ничего не понимаешь, — проговорил Ванька тоненько, но грозно.
— Следи за языком, — предупредила Мама, и Ванька понял, что они заодно. Он глубоко-глубоко вздохнул. И решился:
— А он… А он… А он всё равно дурак!
Папа медленно повернулся и страшно зашагал на кухню. Ванька испугался, схватил кружку и бросил. Промах. Но всё равно — дракон заорал и стал лупить Ваньку по попе. Мама стояла и тряслась, как в маршрутке.
— Папа! Папа! Папа! — кричал Ванька.
Бьющий запыхался. Он взял банку и насыпал гороху на пол.
— В угол! — сказал он.
Мама кивнула Ваньке: иди. Он уныло поплёлся и бухнулся на горох. Папа смотрел, доставая трубку из кармана.
— И никаких мультиков! — прибавил он.
— Но па-а-апа!
— Это я к тебе на «ты», а ты ко мне — на «вы», — говорил он со спичкой у рта. — И не папа я тебе, а Иван Иванович. Понял?
Ванька обернулся со злобой:
— Когда я вырасту, а ты снова будешь маленьким, я тебе тоже ничего не буду разрешать!
В сущности, первым битником был Колобок.
— Ты куда едешь-то?
— В Омск.
— Нихрена себе! У тебя там друзья, что ли?
— Нет. Могилу Летова хочу навестить.
— О-о! Так бы и я с тобой сгонял. — Он щёлкнул ртом. — Но вот — груз.
Стёпа подобрал меня между Владимиром и Нижним. Я чувствовал себя не в своих штанах: стоял и леденел, вытянув руку шлагбаумом. Теперь — фура: тут жарко натоплено и пахнет пропотелым свитером. Стёпа сидит в тельняшке, шортах и шлёпках. На вид ему нет даже тридцати.
— А чего один? — Он смахнул пот с колючей макушки. — Не стрёмно?
— Да нет, я не новичок. Я и до Байкала доезжал.
— Много приключений было?
— Да нет. Скука в основном.
Стёпа был прав: сподручней ехать вдвоём. Но если бы мне было с кем ехать в Омск, я остался бы в Москве. Кочевал бы по невымытым стаканам…
Это была тупая идея. Холод давно переплюнул девятый круг Данта. Снега насыпало щедро: утеплённая палатка не поможет. Выход один — сто́пить без перерыва. Спать можно и в машинах, люди обычно понимают.
Боковое стекло заиндевело, старая фура. Конечно, Стёпа подобрал меня из жалости. Я походил немного на капусту: хилое пальто, три свитера (верхний чёрный и с горлом), ботинки с вентиляцией, тощий рюкзак. Самая тёплая вещь — шапка: на меху, с ушами и оторвавшейся завязкой.
— А вы докуда едете? — спросил я.
— До Набережных Челнов. А ты через Уфу собираешься?
— Думал крюк через Ижевск дать. Не хочу через Казахстан.
— А чё? Там, может, потеплее. Хэ-хэ! — Стёпа закашлялся. — Можешь попробовать до Челябы, а там на Екат. Там много машин должно ездить.
Вечер наставил небу тумаков: бледно-серый, бледно-синий — сплошной фингал. Деревья были костистые и приснеженные; они быстро сменяли друг друга. Когда мы ехали по глухим полям, последние лучи солнца бросали на снежную простыню удивительный блеск. Намело изрядно; мы гнали как бы по оврагу, окружённые со всех сторон неприступным снегом. Трасса была чистенькая, в лёгких пролёдинах. И двойная сплошная неслась, то правея, то левея, но не обещая конца.
Я жадно смотрел на дорогу.
Разговаривать было не о чем. Самое смешное, я не чувствовал разницы с Москвой. Хотя в музыке Стёпа шарил. Знал «Хуго-Уго», «Тихий Зайчик» и «Оргазм Нострадамуса». Любил Д’ркина, Башлачёва и Фёдорова.
Тоску это не слишком разгоняло.
— У меня же флешка есть! — Щурясь, он потянулся к магнитоле.
Пока небо кто-то красил фиолетовой гуашью, я с удовольствием слушал балладу про древнерусскую тоску. Вдруг раздался голос Летова.
— Не надо. Пожалуйста, — сказал я.
— Ладно. — Он переключил на «Наутилус».
По обводной мимо Нижнего Новгорода. Работки, Лысково, Чернуха, Анатольевка, Совхозный — Стёпа надеялся доехать до полуночи.
Остановились в придорожной забегаловке: пластмассовый трактир. Посетителей были только мы двое; продавщица у кассы ёжилась в куртке. Лампочка иногда подмигивала, в жестяные стены бился ветер. Мы хлебали какой-то суп, наломав в него хлеба.
— Послушайте, Степан, а чего вы в дальнобойщиках-то забыли? — Я положил ладонь на стакан с чаем. Тепло.
— Да бабы это всё, — проговорил он, давясь простывшим пирожком.
— Вас бросили?
— Ну нет! — Стёпа прожевал пирожок. — Тут другое. Меня, видишь, всегда Люси, Глаши и Наташи окружали. Отец разбился, все дела. Я ничего, школу отмучил, поступил на истфак. Ну, царство баб, тыры-пыры. Я как-то взвыл, сказал подруге, что не хватает мужской компании. Тогда с её парнем и компашкой ихней в лес поехали. Я-то думал: костёр, гитара, рок-н-ролл, а вместо этого на джипе катали по говну. И приставали друг к другу: типа в шутку. Ещё соревнование «чей шашлык круче» замутили. И такая всякая херня. А! Ещё сидели и обсуждали, что будет, если мне горло перерезать, ага. Ну, я таких приколов вообще не понял — до рассвета на станцию попёхал. Часа два ждал элку и часов пять до Москвы хреначил. А горло они всё-таки перерезали кому-то. Ну ничего, зашили.
Вернулся я, значится, в царство баб (я ж равных хотел, а не мудаков) — сплин напал. Барагозили как-то: я, Люся, Глаша, Наташа и ещё кто-то. Я каких-то свинских состояний тогда достиг. Валяюсь на ковре заблёванный, удивляюсь, что лампочка ещё не разучилась светить. И кто-то спрашивает: «Стёп, где у тебя пакеты?» Я ему: «Да нафига?» — и смеюсь как дурной. Кто-то — мне: «Мусор вынести». Ну, я стягиваю с себя джинсы, подаю. Мне говорят очень серьёзно, что это не пакет. Я заявляю, что если завязать штанины, то пакет не хуже, чем в «Ашане». Мне говорят: «Но это джинсы, Стёп». Я отмахиваюсь по-барски: «Да у меня ещё есть!»
Потом ясность — моментальная. Смотрю: а с моими джинсами в руках парень стоит — вылитый я. И ушёл. Я спрашивал девчонок: его Люся, кажется, привела, но она была не в курсах, кто он такой и откуда взялся.
Я потом его в магазе встретил — месяца через полтора. Заобщались. Оказался начитанный и здравый: и, знаешь, не сноб какой. В правильной степени безответственный. Мы с ним на дереве сидели и пиво лакали.
Его Стефан звали.
Ну, потом, ясен пень, началась херотека. Я его с подругами свёл, на пары притащил, к себе жить позвал — он везде свой стал. Но фильмов он смотрел чуть больше, чем я. Книжек — читал чуть больше, чем я. Нос у него — чуть правильней, чем у меня. Скоро Глаша от меня к нему ушла, а Наташа — мама моя — уже ему готовила завтрак, а не мне.
Говорю, короче, ему: «Надо поговорить по-мужски»; он мне: «Давай». Выходим во двор, садимся на качели. Он начинает: «Стёп, ты мне друг, конечно, но я не виноват, оно само так получилось». Я ему: «Стеф, ты мой друг, конечно, но ты ведёшь себя как гнида», — и сплюнул. «Ты прав, тупо вышло. Прости, — говорит. — Знаешь, а поезжай ты в Питер на недельку, а я всё улажу. Билеты я тебе куплю». Ну я чё — с подозрением, но уехал. Всё-таки халявный Питер, хэ-хэ…
Приезжаю, а все мне: «Ой, как ты со Стёпой нехорошо!» Смотрю в паспорт себе: там Стефан, а не Степан. Думаю: вот весело-то! Иду в универ, нахожу Стефана, спрашиваю, чё за херня. А там зачёт: он идёт отвечать вместо меня. И так ловко, так нагло, так свободно, что я сжался весь и замолчал. Ответил он на «отлично», и мы в коридор пошли. Там я ему в горло вцепляюсь и кричу: «Отдай!» Он спрашивает: «Что?» Я ему: «Себя!»
Ну, бабы налетели, меня ликвидировали. В Москве житья нет, все за Стефана держат. Думал в Питер податься, знакомые есть — но все бабы. А кто парни — вглядишься, такая же баба и есть. Из друзей у меня остался только я. Да и тот не я. Ушёл я из этого зоопарка, короче. Ты, кстати, если задолбаешься, тоже к нам иди. Рады будем. Дальнобойщики же почти как моряки. Только корабли у нас — сухопутные. Хэ-хэ!
— А сейчас вы по паспорту кто? — спросил я, крутя гранёный стакан.
— Стефан. — Он махом выпил чай. — Ну чё, поехали?
Я скупо кивнул.
Снег снова хрустел под ногами. Вокруг чёрная глушь — уйдёшь, потеряешься, не доорёшься. Вскарабкавшись в кабину, я бросил взгляд в зеркало: последний фонарь уютно махал нам вслед.
— И вы довольны? — спросил я, снова вглядываясь в дорогу.
— Да ничего, да. Почти одиночество — ну, банда есть, конечно, но это по рации больше. Надоест — кого-нибудь вроде тебя подберёшь. А так… Ездишь, тыры-пыры. Без напрягов. Правда, начальница сучка, ну да где ж без недостатков? Не положено! Хэ-хэ! Да. А помню, когда в школе…
Неторопливость фуры, посвист ветра, бурчание мотора — дорога убаюкивает. От пирожков и похлёбки всё тепло ушло в ноги. С видом очень внимательного слушателя я дреманул.
— Елабуга, — раздался голос.
— А? Что?
Фура стояла и щёлкала метрономом.
Поблагодарил, открыл дверь, больно спрыгнул и попрыгал на месте. Огоньки подмигнули красным, и Стёпа покатил в Набережные Челны. Передо мной была развязка: на картах они выглядят красивыми бантиками. Перебегая дорогу, я поскользнулся и полежал. Машин всё равно нет. Фонарей, кстати, тоже. Прошёл под мостом, налево тропинка — мне туда.
Плетусь по чёрной каше обочины. Луна вычерчивает мою тень на ходунках. Жиденькая полоска пихт убегает вправо. Сзади — робкие огни неразличимого городка. А впереди и влево — необъяснимое, неухватимое русское поле: без ряботцы и следов, ровное, свежее, слегка взъерошенное ветром. Я в восторге. Я напуган. Я мёрзну.
Ночь цепенеет от стужи, дороги назад уже нет. В носу вяжет от мороза. Два ночи. Нацепляю на руку отражатель, зажигаю налобный фонарик и распутываю окоченевшие наушники.
Ветер смолк. Отбиваю дырявым ботинком ритм. Я порядком ушёл от развязки (всё лучше, чем на месте стоять). Машину прождал минут сорок.
Темп ничего: легковушки километров на сорок — пятьдесят — мне и это за счастье. Подбирали узбек («да чито твой Омск-то тибе? ти в Андижян езжяй; я тибе номер брята дам»), дедок с фикусами («делать тебе, что ли, нехрен?»), бывшая автостопщица («а дальнобой этот мне говорит: „да чё, я нормальный мужик, у меня квартира в Кропоткино — во! мне как раз жена недавно изменила! а давай мы ей отомстим?“»), специалист по Сервантесу («это принцип приключения: больше невзгоды — больше вознаграждение»), уральский Бодхисаттва («сидел Господь, значится, и несуществовал: дай, думает, придумаю человека, чтобы он в меня верил») и питерский поэт («меня вдохновляют холод, голод и пустота — ну, короче, Россия»).
Спал урывками, ел холодные консервы и хлеб. На второе утро приближался к Екатеринбургу в занемогшей «девятке» — болотно-зелёной, вострой: в детстве мне казалось, что это очень крутая машина.
Здесь можно курить, приоткрыв окошко: ветер норовит похитить уголёк. Навстречу пушистые облака и солнце, рассевшееся по веткам. Снег, дорога, небо — всё смазалось. Земля убегала. Я ехал, не чувствуя, не веря в пространство.
За рулём — Валера, бывший электрик. Его черты удивительно правильны. Благородно впалые щёки, синие глаза, плавный подбородок, седина попугаем. Голосом похож на печку: его треск и тепло успокаивают:
— Нас вот клеймами наставили: пьёте и деньгу вымогаете, мол. Не скрою, коллеги у меня и такие, и сякие, но профессия-то не в том совсем. Мне это всегда душевное что-то было, понимаешь?
Вот вызов, например. Стояк забило, трубу прорвало, света нет — разное бывает. Я больше всего неполадки с электричеством люблю. Если когда зво́нят, подумаешь: «Хоть бы электричество!» — точняк будет вода. А не будешь думать — счастливая карта: электрика. Но если спецом думать: «Только бы вода», а самому фигу в кармане держать, — точно вода будет и какой-нибудь атас на подстанции. Ты представляешь?
Ну, если электричество, да? Транс полетел, дымится весь, да? А люди без света сидят, лучину жгут — как дикие какие-нибудь. И тут приезжаем мы — с чемоданом: полторашка, скрутка, обалделка, байдометр. Там женщина пассатижами пользоваться не умеет, а у нас инструмент на любую катастрофу, представляешь? Ну что: починим с матюгами пополам, фазу потрогаем, всё по технике безопасности… Вроде работает. Как? Сами объяснить не умеем. А женщина заулыбается, деньгу́ тянет. Мы ей: «Не положено!» Она нам: «Положено, положено!» А мы тогда табуреточку за порог ставим — чтоб на неё мзду ложила. Тут, парень, целая наука!
И вот идём мы как-то с Петровичем и Михалычем в машину. Я в руке пятьсот рублёв мну. Михалыч зыркнул на них и говорит:
«Как думаете, что раньше было? Человек поработал или человеку заплатили?»
Петрович почесал подбородок и говорит:
«Да, думаю, вперёд брали».
«Тупой вопрос, — говорю я. — Ты зарплату и работу зря дро́бишь. Это две стороны одной байды: типа как электричество с магнетизмом. И до конца — тоже не изучено». — Мы вышли из лифта.
«Типа, кто работает, тому работой упло́чено?» — Петрович говорит.
«Ну чё ты ту́пишь? — Я ему. — Вопрос в том, кто лампочку первую зажёг». — Сели в машину, и я потерял мысль. Говорили о правиле пятёрки.
Мысль нашлась по дороге: замученная вся. Я в окно лобовухи смотрю — и её прям вижу. А она настырная, шепчет: «Нет Высшего электрика». Я ей: «Да ну брось!» Она мне: «Вы все вместе и есть Высший электрик». Я ей: «С электропрофсоюза, чтоль?» Она мне: «И электрики, и лампочки, и клиенты, и начальники, и леса с городами». Я ей: «И где электрик твой лампочки зажигает?» Она мне: «Внутри себя». Ты представляешь?
Ну, я что — давай руки потирать. Выходим на мороз — дышу на них. Думаю, как мужиков сейчас обрадую! Сейчас-то — не сейчас, мы сначала к телефонной барышне зайдём, а потом скажу. Заходим, вижу: электроны в воздухе носятся. Хорошо мне делается. За столом — начальство на каблуках.
«Маргарита Семёновна, — говорит ей Петрович. — А Валерий Палыч взятки берут. Сам сегодня видел. А ещё ко мне пристаёт».
Ну, суматоха, конечно, кутерьма там всякая — через недельку попёрли меня. Ну, я сам ушёл, точнее. Я спросил у Петровича, чего он свинью мне подложил. А он мне: «Думаешь ты много, вот что». На самом деле в начальники бригады рвался как ошпаренный. А сам полутехник, блин.
Напился как зюзя я — что ещё оставалось? Встаю, понимаешь ли, с утра. Голова трещит, как сломанный пред. Думаю этой фонящей головой. Где не так поступил? Кого обидел? Бабу какую? Да я от баб лет десять руки умыл. И тут дотумкал: это когда подумал, что мужики мыслёхе той порадуются! Тут меня Высший электрик и херанул.
Решил, в общем, я не кубатурить: ни «хоть бы!», ни «хоть бы не!». Решил — не думать если, так точно не прогадаю. Это, кажется, у кого-то из ваших было — ну, из азиятов. А! Ты не азият? Прости, глаза узкие просто. Ну да, не спамши, понимаю. Ну вот: решил я не думать — а мне кроссворды попадаются, на телеке включается «Что? Где? Когда?». Ну, я что — фрезеровщиком устроился. Устроился и тут же подумал: как бы палец не отчебурашить. Ты представляешь?
Короче — смотрю я, а всё меня на мыслю толкает: а додумать-то — не даёт. И вот засада-то какая — уточнить у Высшего начальства нельзя. Телефон-то, блин, не оставили. Да и заказчик — мутный тип.
Ну, думаю, чёрт с вами всеми. Дай, думаю, пальцы в розетку суну — всё одно: хуже горькой редьки это дело. С детства не баловался: а теперь-то, поди, старший брат не заругает. Ну. Сую.
Хорошо долбануло. Смачно. Прям радуга над бездной. И дрожь прошла: я заметить-то успел, а испугаться — не-а. Двести двадцать вольт: детские килограммы. Не сгорел, в общем: так — унесло нафиг.
И увидел я: огромная — хрен его знает, каких размеров — башня электропередачи: лапы расставила, стоит — важная такая, как Эйфелева, типа, да? А на бочине ейном лестница: по ней парни в комбинезонах снуют и ржут то и дело. Я — к ним; но только на ступеньку шагаю — меня Петрович в грудь толкает и говорит: «Ты, мля, положняк отрицать удумал? мы зря старались, мля? свет, мля, тьму делили? не рыпайся, паря». А я опять грудью на лапу его: «Да я только спросить!» Он толкает, а я на пол кухни падаю. Позвонили мне тогда и сказали, что брат умер, представляешь? Как раз в Екат на похороны еду. Он вообще помалкивал последнее время. Я, знаешь, так думаю: пока люди рассказывают истории — они живут, замолчат — помирают. Вот брат мой и того. Да.
Я улыбнулся нечаянно. «Девятка» дребезжала и шла неспешным шагом. Зарядила метель — сделалось слепо́ и бело. Усики дворников выписывали дуги, и на бровях их оставался снег. Я подумывал уже рассказать про своё паломничество… Шина хрустнула по гравийке, и мы встали.
— А зачем мы, собственно, остановились? — спросил я.
— В такой буран далеко не укатишь. Переждём мальца. — Он закурил и примолчал. — Слушай, а можно посмотреть?
— Что посмотреть?
— Ну… — Он кивнул. — Пока всё равно стоим.
— Вы про что?..
Я вдруг понял, про что.
Душа кубарем скатилась в пятки.
— М-может, не надо? — проговорил я.
— Да ты чего? Я только посмотреть. — Валера явно развеселел.
Я попробовал дверь. Заперто.
— Откройте дверь, пожалуйста, — сказал я стушёванным шёпотом. Валера продолжал лыбиться. — Откройте или я вас ударю.
— Ладно-ладно! — Валера затянулся и щёлкнул по кнопке. — Нейтрон и тот благодарней, чем азият.
Я малодушно бросил ему выхваченные наугад бумажки рублей — и выскочил из машины с рюкзаком.
— Идите на хуй! — я прибавил.
«Девятка» хлопнула дверью и исчезла в непогоде.
Сумятица и вьюга: я не отличил бы Христа от чёрта. По лицу хлещет острым, меня колотит. Я нашариваю пачку, пытаюсь закурить — сигарета выпадает в снег и мокнет. Я выхватываю другую. В наушниках:
Сугробы выше колена — комья забились в ботинки: мне всё равно; не хочу оставаться на дороге; простор открыт, ветер норовит отобрать сигарету: можешь подавиться ею, на́; меня охватывает горючий смех: всего два выхода для честных ребят; я вижу, как ветер гоняет стаи снежин — будто тучи: приходится щуриться, чтобы хоть это разглядеть, да и тогда не видно — только оледенелая прядь свесилась прямо на глаз: наверное, тут овраг, спотыкаюсь: я лежу: мне всё равно.
Как-то всё же встал и с кем-то, наверное, ехал. Екатеринбург, Тюмень, ещё один день — позади. Всё те же лица, всё так же пусто. Помню только бухого чувака на ночной трассе: я его будил тычком. Теперь — кроха «Пежо» с милой женщиной. Она — едет в Ишим, к родственникам (кажется, выходные). Я — смотрю на свои пальцы: они цвета варёной морковки.
— Ты к друзьям? — с заботой спрашивает она.
— Да, к друзьям. — Я сидел сзади, и приходилось наклоняться, чтобы её расслышать. — Я из Москвы еду.
— В такую погоду? Бедолажка!
От Тюмени было километров шестьдесят, когда справа зазеленела на снегу фигурка с капюшоном, кейсом и жалостливо про́странной рукой.
— Ну что? Подберём твою компаньонку? — Водительница повернула.
Кейс с гитарой компаньонка бросила на переднее, а сама села ко мне. Лицо плоское, нос кажется ворованным, с краю челюсти — чу́дное родимое пятно. Глаза — кофе без молока. Поверх куртки павлопосадский платок. Из кармана — высунут задубелый и потрёпанный Ерофеев.
— Куда едешь? — спросила она меня без обиняков.
— В Омск. На могилу Летова.
— А я больше Янку люблю. — Она снимала перчатки без пальцев.
Она поджала губы и отвернулась, неслышно умоляя меня спросить: «А вы куда едете?» Я спросил.
— Да в бегах я. Ну как. Куропаткины бега, конечно. Но вообще, короче, да. Ты был же в Тюмени? А! По обводной? Не важно тогда. Я в переход на гитаре играть ходила: ну, алкашня, бабки с носками — ничего интересного. А раз чувак проходил — бородатый, как Бог — с джембе, значится. Подсел: давай, говорит, вместе играть. Непривычно, но ничего, сладилось. Рублей пятьсот подняли — или в этом роде. Его Веня звали — как Ерофеева, ага. Я, кстати, Юда, приятно познакомиться. Мы вместе гулять ходили. А он же на укулеле играет, оказалось. Ты думаешь, на ней только весёлые песенки играют? А он какой-то дум-метал фигарил. В общем, я запала.
У Вени своя группа была и репбаза в гараже — настоящий андеграунд. Сказал, что давно девочку на акустику и бэк-вокал ищут. Типа
А зря. Тусич какой-то непонятный начался. Мы ещё концерт в одном клубе отыграли — так Веня прям при мне стал к бабам каким-то клеиться. Я стою в вечернем платье, красивая, смотрю на них — одна мне ручкой машет. Другая подошла ко мне и сказала: «Ваш молодой человек ужасный хам». Через десять минут она с ним тоже целовалась.
Привёл их, значится, домой. Я от злости как платок какой-то стала — сморкайтесь и вытирайтесь. Понимаю: шмотки хвать, гитару хвать — и вон отсюда. Сижу на кухне одна, курю, готовлю слова, а тут заходит эта — которая про хама-то. Садится ко мне на колени, целует в шею и говорит: «Поехали ко мне слушать джаз?» Пришли Веня с другой: он ей путано затирал, мол, отношения возможны, только когда понимаешь, что нет ничего хорошего. Та, что у меня на коленках, громко сказала, что Веня ей не нравится. Я сказала, что это перебор и я пойду на улице покурю. Веня сказал, что ситуация под контролем. Та, что на коленках, встала и начала раздеваться, повторяя: «Вы не видели мои туфли?» Я убежала в подъезд — и по ступенькам наверх. Веня выбежал за мной — и вниз. Я заржала. Дурак!
Утром он попытался меня ударить, но я заперлась в ванной. Когда он пошёл за опохмелом, я собрала вещи, порезала ему все трусы и ушла.
Самое обидное, что тусовка-то у нас одна была. Ну я забила: в другие переходы стала ходить, шкерилась… А на концерте познакомилась с Даней. Не помню, как так вышло, но он увёз меня в Питер. Рокер, в общем. Всё в бесконечных трипах и запоях, — но миленько.
Мы как-то выкупили компахой автобус — к друзьям в Мурманск рванули. Зимой дело было, тоже под Новый год. Купили ящик пива, слушаем «Красные звёзды» — «Вечная мерзлота». Ну, естественно, в кусты охота. Даня водиле говорит: «Слухай, Андрюх, сверни на обочину?» А он отвечает: «Не могу». Даня ему: «А чего так?» А тот ему: «Нет обочины».
Даня меня бил. Ну. Как напьётся — или ещё что, не знаю. Как протрезвеет, отбояриваться придёт — такой лапочка делается, я не могу. Мне кто-то из подруг говорил, что у рокеров так положено, ага.
Ещё другое бесило: на меня ребята не как на человека смотрели, а как на Данину шмотку. А я вообще-то на гитаре хорошо играю! Да-да!
Кажется, год я валандалась. А потом… Да. Мы в Москве зависали. Сидели в одной кафехе у вокзалов. Он бороду свою, мокрую от дождя, чешет, смотрит в меню, молчит. Не знаю, что со мной случилось, но когда он в туалет ушёл — я молча встала, пошла на вокзал, купила билет до Тюмени, а симку выбросила. Вещей-то моих у него всё равно не было.
Ну, в Тюмени что? Вернулась на юрфак, стала жить с одним фолк-певцом. Он милый и удобный. Ни потрясений, ни праздников — прелесть! Начинал только иногда про свадьбу, про детей… Но ему ж разве объяснишь? Самое ужасное — подруги. Все обабе́ли, мещанками заделались: не пьют, не поют, не употребляют: мужьям-парням носки стирают, ужин готовят. А потом понимаю: я ж сама такая же.
Ужас был короткий — откуда-то вылез Даня. Раскопал мой адрес, в гости заявился. Коньяк, шоколад — всё красиво. Мой парень тоже дома был. Сидим на кухне, болтаем, на гитаре по очереди играем — душевно, в общем. Оказалось, Даня к полякам каким-то прибился — теперь по миру ездит.
Потом мой фолк-певец взял гитару и запел Гребенщикова. Мне стало жаль себя, Сибирь, гитару и Бориса. А Даня вдруг как хватанёт его за бороду, кричит: ты, сука, Юду отобрал, а я тут как лох чилийский! Ну — я за тесак хвать. Думаю: отрублю Дане голову, — будет знать. Но жалко сделалось. Я тесак выронила, расплакалась и на пол плюхнулась.
Утешали меня вдвоём. Спать легли на одном диване. И вот, лежу я между двумя этими храписсимо, представляю, как встану, как буду варить им овсянку… Тошно! Я собралась тихонько, взяла гитару моего парня — и в дорогу. Как думаешь, в Хабаровске Дане взападляк меня искать будет?
— Я думаю, лучше обратиться в милицию.
— А. Ну так милиция в Тюмени вся под Веней.
Дама за рулём весь рассказ сочувственно охала. Когда Юда закончила, — повернулась и произнесла слова утешения:
— Бедная девочка!
Юда улыбалась и выстукивала ритм по коленке, глядя в своё отдельное окно. Вдруг резко обернулась и спросила у меня:
— А ты на гитаре играть умеешь?
— Нет, — соврал я зачем-то. (Да и борода у меня не растёт.)
От Ишима до Омска вёз дальнобойщик — сухой и очень молчаливый. Кажется, единственное, что он сказал, было:
— Нет, не понимаю я тебя. В чём прикол этого автостопа твоего? Вот смотрю я на трассу — и застрелиться хочется.
Я смотрел на трассу — прямую, как винтовка, — и мне тоже хотелось.
Высадил на Тюкалинском тракте. За лесом маячили две трубы асфальтового завода, впереди — теплотрасса. Я самонадеянно шагал в надежде скоро увидеть табличку «Омск». В ногах мокрело, на душе холодело, на небе темнело. Я опять вытянул руку. В машине даже не заговаривал. Слушал:
Через замёрзший Иртыш: белый и покойный. Высаживают прямо за мостом. Чугунный город. Меня приветливо обступают хрущёвки, которые сливаются в два бегущих здания — справа и слева. Чуть впереди — такой же точно домик шпилькой грозит небу. А на лавочке молчит старичок.
Местные научили меня, как ехать до Старо-Восточного кладбища. На дряхлом, с бархатными шторами пазике я ехал мимо похожей на пулю церкви и бесконечно серого завода. Я слушал «Петрушку» Стравинского и видел грязный, в потёках, забор ромбиками, который венчала унылая колючая проволока. А на нём — крупными белыми буквами:
СИСТЕМЫ НЕТ
Мы прибыли на пустырь — ни мыша, ни камыша, — кондуктор сказал, что мне выходить. Потом подмигнул и шепнул: «В пустоте, да не в обиде, а?» Очередная шиномонтажка и магазин запчастей. Снег опадал нерасторопно. Скоро должны были зажечься фонари.
Я ходил по этому лесу, стараясь не напороться ни на чей заборчик. Присыпанные снегом кресты походили на майоров — вот берет, вот погоны. Иногда я всё-таки вылезал из сугроба (всё кладбище было сплошной сугроб) и прыгал на одной ноге, вытряхивая снег. Кажется, были указатели, но снег залепил их намертво. Деревья танцевали пляску смерти. Я выдыхал туманы.
Наконец, нашёл.
Пузатый камень с крестом. Укрытые снегом несколько тюльпанов. Выцветшая, зелёная, тысячу раз виденная фотография: на фоне сплетения обтрепавшихся веток и неуверенной, но всё же вечной весны — Летов в выцветшей косухе опёрся о какой-то сук; кривозубый, сальноволосый, с прищуром и насмешливыми бровями — он улыбается.
Я постоял с минуту, глядя на него, и пошёл торной дорожкой обратно.
Здесь было так же холодно, как и везде.
По морозному снегу, к вечеру, окрепшему в самый настоящий дубак, шёл не москвич, не петербуржец, не иностранец, а вообще непонятно кто.
Лиц этот непонятный не разбирал. Преданно шёл по улице; когда она перебегала в другую — перебегал вместе с ней. Разглядывал неулыбчивые окна и фонари им под стать; удивлялся, что такой тусклый денёк по привычке продолжают называть Рождеством. Только торопливый хруст под подошвами осенних ботинок и напоминал о празднике.
Он завернул в тупичок, не обращая внимания на «охи» и «ахи» уставших за день ступенек, взбежал на третий этаж, нашёл отстающий звоночек, хлопнул по кнопке — и его чуть не прихлопнули дверью. Непонятный по фамилии Верный отскочил и увидал пухлую, теплом разящую фигуру, к которой он стремился по улицам, вон из дома, неся в кармане осколки своего сердца.
Надумал он тучу мыслей — и хотел их прямо с порогу вывалить. Получатель мыслей — стоял: в тапках и безрадостно-учёном виде. Усы покрывали лёгкие — шуточные — седины. На отвороте пиджачка забылась визитка:
АНДРЕЙ ИВЕРЕНЬ
СОТРУДНИК СОРТИРОВКИ И УБОРКИ УЛИЦ
Обрадовавшись, Верный с грохотом споткнулся о совсем ненужное:
— Здравствуйте, Андрей Степанович, у вас не найдётся для меня немного времени? Буквально часочек — не больше.
— У меня? Времени?? — очень удивился Иверень. Он опомнился и сунул визитку в карман. Мало ли кто пройдёт? Ещё узнают, что это он убирает улицы с карты Москвы. По домочку, по другому — ан, убирает. — У меня времени нет, простите. Но я знаю, где можно купить. Пойдёмте.
Верный отшатнулся и прищурил левый глаз.
— Ну, чего встали? Пойдёмте. — Иверень уже запер дверь. Он забыл снять тапки, но махнул рукой. — Тут недалеко.
— Там минус тридцать, — осмелился напомнить Верный.
— Идёмте-идёмте.
Улицы плелись, как линии, проведённые без линейки. Идя, болтали о пустяках. Вопросы Верного никак не хотели звучать вслух, а Иверень никак не мог навострить дружеское ухо.
Когда их шаги зазвучали по Кривоколенному, из Армянского переулка раздалось истошное:
— Помогите! Режут!
Верный, конечно, решил, что это Время режут. Есть такие люди: и время они убивают, и по весне убитой ходят, и где раки зимуют, знают, и кисель им зубов не портит. И сердца́ починяют… Ах, ему бы кто починил!
В переулке стояли два парня: у одного в зубах сигарета, у другого — нож. С ножом — тощ как хвощ, а с сигаретой — из тех, каких должно быть много. Они весело обступили третьего: с коробкой, испуганной физиономией и еврейской национальностью, на ней читающейся (тут даже неразборчивый Верный сообразил). Тёмно-зелёный плащ, оливковый щегольской жилетик, штаны цвета прошлогоднего укропа и поистрёпанная шляпа с широкими полями — изумрудная.
Те к нему и так, и сяк: коробка мешает. Иверень спросил, в чём дело.
— Да всё обнять хотим. А он не даётся.
— Объятий охотца, — уточнил второй.
— Нас обнимите.
— А давайте.
Наобнимавшись, те двое ушли. Иверень представил товарища:
— Антон Верный — Сергей Безверный. Будьте знакомы, торгуйте, договаривайтесь, а я пошёл. — И исполнил своё намерение.
Верный протянул руку Сергею, но ткнулся в коробку. Из вежливости предложил свои услуги: открыл дверь подъездную, квартирную. А там его сразила гурьба домашних запахов: солянка, лаванда, книжная пыль…
— Эстер, накрой стол на троих! Меня тут спасли.
Вышла девушка в фартуке: юна и хороша. Волосы были собраны в трогательный пучок за головой, нос казался чуть надломленным, личико смуглое и хрупкое. Она как-то неряшливо улыбнулась, сказала: «Здрасьте!» — и убежала. В кухне шипело.
А Сергей опустил ящик на пол и принялся дуть на красные пальцы. Потом улыбнулся — и протянул руку Верному.
— Так, а что всё-таки со временем?.. — нетерпеливо спросил Верный.
— Та что вы! Беда, когда уши не слышат, что рот говорит. А за ужином — куда уж слышать? Сперва поедим.
Ели какое-то объеденье: Верный так и не понял, что именно. Сергей рассказывал про спасение, а его жена обхохатывалась. На шум прибежал ребятёнок, мальчик лет шести, но его сразу, как бы только что вспомнив, уложили спать.
Семья молодая. Верный не дал бы им и пятидесяти на троих.
Отужинав, прошли в кабинет. Вообще, это была детская, с кроваткой, но вот — кабинет. Спал их сын непонятно где.
— Так всё-таки… — начал Верный.
— Все смотрят на время, а время — ни на кого не смотрит. — Сергей замолчал, будто раздумывая, стоит ли обронить ещё мудрость-другую. — Ну, вы человек молодой, задумываться за время вам рано. Но если так — небольшое вложение, — могу продать вам годик…
— За сколько?
— Две пятьсот.
— Так дёшево???
— У меня поставщик в Индии, там с этим проще. Кроме того, вы спасли меня, а мудрецы должны быть благодарны дуракам… То есть — наоборот.
Верный полез в карман. У него было сто тридцать восемь рублей, шестьдесят копеек и пуговка.
— А можно на карту Сбербанка перевести?
— Та конечно!
С телефона Верный перечислил решённые две пятьсот Сергею. Правда, почему-то высветилось имя и отчество его жены…
Но это всё не важно! — важно, что они открыли ящик комода. Там были сотни сотен спичечных коробков. Сергей достал один, раскрыл и продемонстрировал песок: он серебрился и золотился от призеленённого света бра.
— Вре-е-емя… — протянул Сергей таинственно, держа коробок у самого глаза. — Коробок даёт вам год. Достаточно держать его дома.
— А от кирпича на голову?..
— А от кирпича на голову — есть такой анекдот. Решил еврей на русской жениться. Праведный еврей, хороший, — но очень уж влюбился. Та ему говорит: станешь православным, крещёным, — женой тебе буду. Ну, что делать, крестился, имя и храм сменил. Без ермолки, без пейсов по улице идёт — непривычно даже!.. Ну и сбивает его машина. Попадает еврей тогда на небо к Богу и говорит: «Господи, за что? Я ведь молился, я ведь хороший еврей был!» А Бог ему: «А! Так это ты? Прости, не узнал».
Поулыбавшись, они вышли в коридор. Верный надел пальто.
— А! — вспомнил Сергей. — Вы коробок этот лучше в трусы суньте. Вдруг вас полиция остановит? Скажете, что время купили? Не дело.
— По-моему, человек с коробком в трусах гораздо подозрительней…
— Да кто же к вам в трусы-то полезет? Про полицию я, про полицию! Хе-хе! Сейчас, я вам пакетик принесу.
Пакетик появился, Верный взял его и в смущении отвернулся. Когда он понял, что где-то там, внизу, болтается целый год времени, стало легко.
— Ну, Христос Воскресе! — сказал он, на прощание протягивая руку.
— Возможно, — ответствовал ему своей рукой Сергей.
Добрался Верный благополучно. И пил пиво из кружки с надписью «Кто умён, а кто дурак, один за книгу, другой — в кабак» — тоже благополучно.
Смурные мысли о разбитом сердце отошли куда-то на двенадцатый план. Но месяца через два, когда его сердце похитила уже другая красна девица и началось новое — теперь радостное — томление, Верный обнаружил на своей голове седую волосинку. За ней последовали ещё две.
Потом у него от бокала шампанского заболела голова. А после подъёма по ступенькам сердечко кольнуло и ёкнуло много раз. Печёнка взвыла. Сон пропал. Морщины без спросу заявились на молодой и весёлый лоб. И вообще как-то спина хрустеть стала. Неладное Верный заподозрил, когда уж и друзья стали замечать за ним дряхлость.
Пошёл по врачам. На полное обследование денег не хватило — проверил самое необходимое. Сердце изношено, как у семидесятилетнего. В лёгких — кто-то прожёг сигаретою дырку (хотя он бросил год назад!). Печень подменили на сапожничью. Спина — надорванная. Глаза — бастуют. Ну а эрекции — ему не видать уж никогда.
— Да что ж это такое?! — завопил Верный на врачиху.
— Ста-а-арость, — протянула та уныло. — Теперь быстро стареют. Прямо напасть. Экологическая обстановка отвратительная…
Не дослушав её, Верный побежал в гости к Безверным. Бегать было трудно. (Кажется, у него был ещё и ревматит.) В Кривоколенном Верный никого не обнаружил: в квартире, во дворе, в ресторанчике «Одесса»…
Улочки раздражали своими капелями. Верный шёл к Ивереню.
— Где твой клятый еврей?! — спросил он прямо, брезгуя экивоками.
— Батюшки! Я и не знал, что вы записались в антисемиты!
— Чего?.. Я про время! Ты мне скажи: ты сам у него покупал?
— Наши цепи скованы из стрелок часов… — проговорил Иверень куда-то в сторону. — Как-то всё нужды не было. Потянуть хотел, а вот как надо будет… Я-то думал, тебе позарез нужно, — Иверень озадаченно бубнил.
— Да поговорить мне надо было! Про даму одну и о смысле жизни немножко. Но какая разница теперь? Я обеими ногами в могиле!..
Он расплакался и бросился на пол в натуральной истерике. Тело прервало сантименты и заставило раскашляться. Иверень разжалобился:
— Ну опять ты из-за смысла жизни, Антош…
— Ты издеваешься, что ли?! — Верный пополз вон из квартиры.
Когда он выползал на Солянку и соображал, как бы понеприметнее добраться до метро, минуя наряд милиции и множество снующих ног, — его вдруг нагнал Иверень, ведя за собой двух странных ребят.
— Антош! Ты смотри, кого я нашёл!
Эти двое были обнимальщики, встреченные ими под Рождество.
От радости Верный разыскал силы, чтобы встать. Он опирался о ребристую стену дома — точно не парубок, а дерево под спил.
Его бросились обнимать, хотя костями Верный был слаб. Но сытый голого не разумеет, так что обнимали его до самых до криков.
— Господа, от вас зависит буквально моя жизнь! — заговорил Верный, сплёвывая красным. — Вы знаете того еврея, которого под Рождество пытались обнять?
— Отчего ж не знать? — они отвечали хором. — Известный мошенник. Годы у людей ворует.
Верный с ненавистью глядел на Ивереня.
— Ну, голубчик, я ж не знал, — оправдывался тот. — Просто запомнил: экстравагантный ремесленник. А вы, господа, не знаете, где он сейчас?
— Отчего ж не знать? На «50 лет Победы» смылся. Всех в Петербурге наколол, всех в Москве наколол — и свалил на ледокол, — откаламбурил один из двоицы, не то толстый, не то тощий.
— Вы про атомный ледокол, что ли?
— Ну да. Туда легко попасть, если с харизмою ходишь. А похититель ваш… Но вы ничего! Мы вам поможем. А то и сами как бы виноватые…
— Ну и куда мы? — спросил, мучительно откашливаясь, Верный.
— В Мурманск. У нас как раз машина.
Экспедиция собралась знатная: два тоще-толстых, которых никто так и не научился различать, изнеженный и бесполезный Иверень и буквально помирающий Верный, из-за которого вся эта свистопляска и началась.
В порту люди знающие сказали, что догнать ледокол ещё можно — отошёл два дня назад, — но только если очень повезёт с погодой.
А с погодой очень не везло. Был март — лёд понемногу начинал стаивать: пока только снизу. И волны шли. На льду Северного-Ледовитого появилась куча торосов и непотребщины, через которую можно продраться только с лопатой и матерщиной, вперемежку с честным словом.
Это в первый день. А первый день они шли образцово — и вполне себе нагоняли, держась заледенелого, но всё ещё воодушевляющего следа.
Ночью, когда они, перекурив и перекусив, пытались влить в слабеющие губы Верного хоть немного супа, налетела вьюга. И хотя джип был мал да удал, но такой слепящей, угрюмой, страшной и комкастой снежной каши на их памяти мать-природа ещё не народила.
Наугад и на авось — двигались. То ли худой, то ли толстый вылезал из машины и, предоставляя лицо пощёчинам ветра, пытался направлять машину. Кончилось тем, что он чуть не свалился в прорубь.
Таким весёлым и смерти подобным образом они всю ночь шарохались и тыкались по дребедени снега, не то как в тумане, не то как в саже, не то как в пустыне, а впрочем, так и вовсе никак. Утомились все — даже не встававший, но очень переживавший Иверень, — и машина встала на пустом месте. Совсем отчаявшись, толстый и тощий заглушили двигатель.
Солнце слепит и прокрадывается под веки. Громкие радостные уханья труб. Проснулись. Немыслимый железный здоровяк взрывал своим носом ледяную корку совсем рядом. Все, кроме Верного, вышли, чтобы встретить здоровяка и выразить ему почтение. На чёрно-красном боку:
50 ЛЕТ ПОБЕДЫ
Как-то прямо хотелось туда влепить восклицательный знак! И как называльщики прозевали его? Иверень даже подумал о смене профессии.
Преследователи махали ледоколу, а он вдруг затормозил. В шапках, весёлые, разудалые моряки повылезали на палубу. Пуховики, куртки, шапки, валенки — в дело шло всё, пригодное для утепления человеческих тел. Ураганными улюлюканьями они звали незадачливых догонятелей на борт. Помогли поднять Верного. О! Тот уже готов был околеть, протянуть ноги и уважать себя заставить… Но тут он увидел курящего еврея:
— Поганец расфуфыренный! — завопил он, с хрустом вставая.
Моряки ничего не поняли: их восхитил воскресший старик с молодым голосом. Семеро из них вцепились крепкими ручищами в Безверного.
— Сегодня нет времени для здоровья — завтра нет времени из-за здоровья, хе-хе!.. — Он продолжал курить без рук.
— Говорите нормально, — вмешался Иверень.
— Коробок с собой? Давай сюда.
Песок в коробке́, разумеется, смёрзся, но Безверный как-то дыхнул на него — и тот разомлел. А потом дунул — и тот разлетелся. Верный в секунду помолодел. Помолодел, разволновался, затрогал себя всеми пальцами, обнял водителей джипа, Ивереня, моряков; заодно расцеловал щетинистые щёки. Обидчика только — как будто чуть состарившегося — не обнимал.
— Вы нам что-нибудь объясните? — обратился Иверень.
— Агасфер я, что непонятного? Жить вечно — ничего, а вечным стариком — тоска поганая. Вот я и придумал эту штуку. Хотя евреи вообще рождаются старыми…
— А жена? — спросил Верный.
— Жена настоящая. Но я их меняю. Издали все люди неплохие…
— Но почему нельзя было просто забрать время? Зачем этот карнавал?
— Слышал анекдот? — Он ухмыльнулся. — Едет поезд, едет, останавливается. Один спрашивает: «Мы где?» Ему отвечают: «В Бердичеве, паровоз меняем». Тот ему: «На что?» Отвечают: «На паровоз». А тот ему: «Паровоз на паровоз? Та это не Бердичев!»
Шутника отвели на гауптвахту. Растроганные разрешением, жители ледокола подняли джип на борт, и всех их даже приютили до возвращения на Большую землю. Никто ведь не умрёт от пары лишних ртов?
Было весело. Было хорошо. Полгода они так провели. Верный успел даже влюбиться в повариху…
Да только вот Вечный Жид их вдруг возьми — да пропади. Теперь бродит где-то: не то по сибирским просторам, не то в Южную Америку подался — разные слухи ходят.
Конечно, продолжает плутовать. Конечно, беспутствует. Конечно, у него есть сообщники. Так что будь осторожней, читатель! И помни: на чужой годок не раскрывай ты роток, как бы прекрасен ни был коробок.
Раз к Медведю-салтану, владыке всея забрежных, прибрежных и совсем даже небрежных земель, пожаловали молодцы в шапках боярских и усах пограничных, — да привели кого-то там. Не то мышку, не то пчёлку.
Была то особа весьма скверного характера: дурашливая, взбалмошная, капризливая, но решительно никому в государстве том — Медвежьем Салтанате — неведомая. А звали её так:
— Шищь Мищь.
Чудесно и трогательно пахла она кладовочкой: новогодними игрушками и еловыми веточками: мандаринками, переспелыми от взглядов пыльных и улыбчивых советских комбоусилителей: ботинками, бражными банками, игрой в прятки и вообще какой-то ядрёной вошью, честно говоря.
Нет, особа в высшей степени интересная. Ещё везли её по глухим полям и землям червивым — салтану показывать, а высшее общество уже заимело привычку её обсуждать. Но без ведома салтана не полагалось, так что все занервничали и забегали. А потом высшее общество и догадалось: положить ладошки на рты — и заждать. И многим было как-то невдомёк, отчего это такая простая мысль да через пять колодезей рождалась?
— Тебя как звать-то, девочка? — так и брякнул Медведь-салтан.
— Девочка, — ответила Шищь Мищь.
— А папка с мамкой где? — продолжал наседать своей бестактностью и бессердечием государь-салтан-император. Он расселся на большом и весёлом мохнатом ковре, привставал и плюхался на пол, и всё норовил сесть на маленькую девочку — не то мышку, не то пчёлку.
— Не знаю, — сказала правду Шищь Мищь и настолько смешно надула губки, что сам Медведь-салтан забыл, кто он есть.
Тогда салтан хлопнул в ладоши и велел слугам нести ему одежды. Вырядился в тулупчик, валенки, а на них ещё и галоши напялил.
Вырядился Медведь-салтан, собрал сколь-то молодцев и отправился искать папку с мамкой Шищь Мищи. А та и сидела, оттопырив плечики вопросительно, пока её не заметили дворцовы слуги и не унесли к батарее.
Долго Медведь-салтан искал родителей Шищь Мищи. С собаками и с вертолётами! По всем лесам и по всем полям. Обошёл закрома своей земли, обошёл закрома далёкой земли — безмерной, беспустынной, бесхребетной, да на пупырышках пальцев как-то оседающей. Где он только, иными словами, не искал! Когда же салтан на своих саночках, тащимых тройкой лошадей, гулко бухнул в ворота своего дворца — тут и обнаружилось, что Шищь Мищь подросла и пора бы вообще её замуж выдавать.
Шищь Мищь в ответ на эту весть только ойкнула:
— Па!
А дворцовы слуги с ней уже не считались: в платья рядили.
Прямо при ней судачили, кому достанется да как эту Шищь Мищь женихам представлять: «Пегая в яблоках, зубки хорошие, хвост не выпадает», или «Вкуснее пива, интереснее телевизора!», или «Последнее слово немецкой техники: стирает и гладит в три раза больше!»
Но мудр Медведь-салтан — и сразу он просёк: сердечко ведь — как ларчик. С радостью скачет и падает, вертится и перевёртывается. А то и затрепещется невнятненько — то расфуфренное, то со ступеньками, то фантик, а то и вообще не поймёшь. Так что надобно им ключик от сердца приискать — тогда и жениха в неделю сыщут.
Медведь-салтан уж полюбил участвовать в судьбе Шищь Мищи. Почти тут же, только воротясь и разложив виновато перед родными всякие палочки и камешки из разных стран, он с готовностью военного человека заново оделся и отправился к далёким мудрым старцам на далёкой мудрой горе.
Посовещались они, ну и никакого ключа к ларчику, конечно, меж собой не обнаружили. Вернее, обнаружили, но там нужно было нырять в восемнадцатую дырочку на триенадцатом пузырике, который бахнет от пьяного зайца, пнутого токарем, если тому, конечно, вдруг приспичит упасть в канаву, и то лишь при условии, если заяц будет русаком, и будет бежать в это время от перепугавших его монголо-татар, набрякиваясь, накозлоерепениваясь на самые лихие отвороты лесных рубашечек и пиджачков, но притом соблюдать режим сна и выдерживать определённую диету. Тогда — пожалуйста, и ключик.
Но лазать в восемнадцатую дырочку да на триенадцатом пузырике никакой царь себе позволить не может. А уж Медведь-салтан — со всею широтой своей — тем более.
И вот, пока он своё триенадцатое да восьми-с-горохом-удцатое горе запивал то медовухой, то каберне, — а впрочем, чем подавали, — ему и успели подсунуть под рукав известие об объявлении войны. По поводу права на объявление войны тому, кто позволил себе не объявить войну той стороне, что уже воюет, не запрещая себе применять противовоенные действия… Иными словами, ветвилось всё опять к тому, кто и как должен предложить Шищь Мищи своё руку и сердце. Или же просить руки и сердца? Но в чём, собственно, разница между рукой и сердцем?..
Тут уже все дружно взялись за ручки — и решительным кубарем запутались. Путались-путались, стукались головами и с важным чиновничьим видом продолжали впутываться как можно глубже. Иногда приходила какая-то соседка с кульком яиц и кулёк свой оставляла. А то и забирала. Ну а поскольку был там и ковёр, — то в ковёр она иногда даже проваливалась. А иногда из него вываливалась. Мало кто понимал, о чём это да и к чему все эти прибамбасы. А те, кто и понимал, — помалкивали.
Плакать уже не хотелось — хотелось приседать.
И всё-таки — решать же как-то надо!
— Медведь-салтан, любезнейше любимый, мудро мудрый, прекрасно прекрасный, да поженитесь вы сами на Шищь Мищи! Превеликая польза государству от того будет! — сказал один из слуг и валенок ему поцеловал.
Привозят Медведя-салтана в его же дворец. Сажают Медведя-салтана на его же ковёр. Сами же падают на колени — благо, что свои. И всё собираются, почёсывают затылки, покашливают, посмеиваются, пожимаются, прислоняются. А потом и появляется Шищь Мищь. По-домашнему появляется — в халатике, в варежках. Тапки у ней ещё какие-то. И всё что-то за ухо суёт. Не то прядку, не то мысль.
И вот эта самая Шищь Мищь, эта ядрёная вошь, говорит презвонко:
— Хватит городить округ меня огороды!
И одним махом весело шагает куда-то за горизонт.
Если поглядеть на нас просто, по-житейски, мы находимся в положении пассажиров, попавших в крушение в длинном железнодорожном туннеле, и притом в таком месте, где уже не видно света начала, а свет конца настолько слаб, что взгляд то и дело ищет его и снова теряет, и даже в существовании начала и конца нельзя быть уверенным.
— Он умер, — проговорила мама тихо-тихо в дальнем конце комнаты, походившей немного на коридор.
Папа сказал своё любимое: «Началось в колхозе утро!», а Митя сделал вид, что не услышал: Митя сделал вид, что не проснулся.
— Что делать будем? — спросила мама. — Может, в ванную унести?
— Пусть тут полежит.
— А Митя?
— Что Митя? Он два года у нас. Хомяки вообще столько не живут.
Свет мелькнул, дверь проскрипела. Мама, вздохнув, тоже ушла. Митя выглянул из-под одеяла, порылся под подушкой и достал фонарик. Он умел включать его тихо, чтобы никто не заметил: накрыв краснеющей рукой.
В клетке, на опилках, валялось крохотное вздутое существо — Шустрик. Он лежал на коричневом боку, сладко высунув зубки изо рта: нос розовый, нежный, и белая кайма по лицу идёт. Если долго вглядываться — может показаться, что бочок его дрыгается. Митя просунул в решётку палец — чтобы Шустрик его, как всегда, укусил. Но не кусался он теперь.
Умер? Глупо. Глупо и непонятно. Митя полез в словарь Даля — стоял на полке: красивый и много томов. (Книжки у Мити хранили почему-то.) Искал на «у». «Ум», «умаять», «умеледиться»… «Умерщвлять»? Нет, не то. Мама ведь сказала просто — «умер». «Умирять», «умница», «умозренье». Бесполезная книжка! — Митя сунул том обратно вверх ногами.
«Он умер», — эти странные чужие слова кружили у Мити в голове. Но тут же сменялись радостными картинками: как Митя выпускал Шустрика, а тот резво бежал, оставляя на полу дорожку из круглых какашек; как построил ему домик из книжек и газет, а Шустрик мятежно разворотил его и давай грызть провода; как купили ему родители колесо, а Шустрик не умел в нём бегать и пытался его съесть…
Пятно тихого фонарного света скользнуло повыше клетки: там висел крест и на нём человечек. Мама называла эту штуку «распятие». Смешное слово. Почему-то Шустрик пах пластилином — так Мите показалось.
Митя часто беседовал с Шустриком. Больше Митя говорил — Шустрик обычно пищал (и то если сдавить слегка). Беседы не слишком клеились: Мите приходилось угадывать, что именно Шустрик от него хочет, но всё равно всегда советовался с ним. Шустрик глядел на него умными тёмными глазками — и молчал. Или пищал. Или кусался.
Полоска света мелькнула под дверью. Появился отец с мусорным пакетом. У него были такие здоровые руки, что Митя их боялся.
— Ты чего не спишь? — спросил папа.
— А что с Шустриком? — Митя имел право знать.
Появилась мама, она тапканула на отца (он спрятал пакет) и погладила Митю по голове. Потом сказала:
— Иди спать, Митенька. А то завтра в школу.
Митя непослушно забрался под одеяло, и родители ушли. Но Митя не спал. Он сторожил Шустрика, чтобы никто не унёс его в мусорном пакете.
На завтрак были сосиски с вермишелькой. Но Митя не очень ел. Папа выпускал дымные колечки и пил сок, а мама мыла посуду. Они опаздывали — как обычно.
— А что случилось с Шустриком? — спросил Митя.
— Он… — начал папа насмешливо, но смутился чего-то.
— Он просто устал, — сказала мама, отворачиваясь от раковины.
— От чего устал? — Митя спросил.
— От жизни! — схохмил отец, но понял, что неудачно.
Митя уже был большой и ходил в школу сам. Ему не то чтобы нравилось там, но Митя ходил.
Мимо серого дома, лужа покрылась стеклом — хрустнуть по ней, но чтоб ног не замочило. Электробудка. Там у них летом база. Затаскивают коробку обычно и листьями маскируют. Жалко, её дожди размывают, и надо новую затаскивать. Так. На этом дереве они сидят… Так. Здесь Лиза живёт — они за ней следят… Всё — ушёл со двора.
Улицы мрачно перешёптывались: «Он умер, он умер». Что такое «умер»? Митя недоумевал и грустил. И грустными стали охранник, ступеньки, перила и кабинет, — хотя тот никогда весёлым не был.
Это Шустрик научил Митю в школу ходить. «Так надо, это не страшно, — хомяк говорил безмолвно, — тут бывают смешные мальчишки и девчонки. И добрые тоже». Так Мите казалось.
Как-то раз Митя толкнул девочку на физкультуре. Она сказала ему:
— Да у тебя на лбу написано: «лох».
А Митя её толкнул нечаянно. Она нечаянно ударилась о стену кирпичную головой. Получилось нечаянное сотрясение мозга.
И хомяк запищал ему дома: «Митя! Это плохо! Митя! Так нельзя!»
Не сразу, но Митя извинился. Он пришёл к ней в больницу с мамой и плюшевым щенком. Высокомерная девочка сделала вид, что дуется, но на самом деле ей очень понравился щенок.
— Димон, ты чё не ешь-то?
Математика прошла — а он и не заметил! Сидели с пацанами в столовке. На большую перемену они приходят сюда съесть по маленькой пицце и выпить по компоту.
Неужели всегда они будут ходить так в столовку?..
— Всегда-всегда. А когда эти облака перелезу, я в космос пойду!
Это Ярик говорил. Фамилия у него такая — Яриков, а имя скучное — Антоша. Он был на два класса старше, знакомый по продлёнке: длинноух, длинноног. Когда проходит мимо памятника Ленину — всегда снимает шапку. Вообще, от Ярика пахло тухлыми яйцами — никто не знает почему.
— Да ладно гнать! Космос родители придумали. Там Бог за облаками сидит. И у него борода седая, — это Финн говорил. Он тоже из старших. Прозвали его Финном, потому что он любил хвастнуть своей бабушкой в Финляндии. Он всегда обжирался с героическим видом. А вообще его много били и обижали. Митя водился с лохами. Да.
— А я по бороде его полезу! — ответил Ярик и расхохотался.
Мальчишки доели и отсидели ещё три урока в разных классах. Кончилось. Кто в кинотеатр намылился, кто «стрелку» смотреть. А во дворе уазик заброшенный стоит; Митя с Яриком и Финном — туда.
Ветер гонял листья осени, а солнышко тихо радовалось со всеми, что уроки кончились.
— Слушайте, ребят, а вы не знаете, от чего хомяк может устать? — спросил Митя, побрякивая ранцем.
— Чего? — Финн не понял.
— Ну, хомяк. Лёг на бок и устал. Ещё мама утром сказала: «он умер».
— Ха-а-а! Ну, Димон, поздравляю! У тебя хомяк сдох. — Ярик хохотал.
— Как это — сдох?
Они остановились у киоска с мороженым. Денежек не хватало.
— А так это. — Ярик шмыгнул. — Всё. Нет его.
Финн прогундосил:
— У меня собачка в том году тоже умерла. Я у родителей спросил, что такое смерть, а они объяснили. Я сначала плакал, а потом они сказали, что это всё равно не скоро будет, и вообще не со мной. А собачка в раю собачьем оказалась. И будет жить там вечно-вечно.
— Хомяков для того и покупают, чтоб смерть показать. А я с самого детства знал, что такое смерть! — Ярик крутился на фонарном столбе. И остановился. — Слушай, Димон, а его не выбросили ещё?
— Да нет вроде.
— А давайте его похороним?
— Похороним? — Митя переспросил.
— Ну да, закопаем. Это весело. Пошли!
Они двинулись к Мите. По дороге Ярик — самый опытный в деле смерти — что-то рассказывал. Митя не слушал: он шёл и тихо думал: и что — его тоже не будет? Он тоже у м р ё т? И что потом?
— Ничего! Совершенное ничего! — рассказывал Ярик.
— Но мне бабушка говорила… — Финн подобрал палку и шёл с ней как с посохом. Остальным тоже захотелось себе посохи, но они уже пришли.
Тихо-тихо вставить ключ. В подъезде эхо: Ярик с Финном болтают — палево. Провернуть. Нет. На работе все.
Ребята ввалились в квартиру. У клетки Ярик увидел распятие. Финн перекрестился, а Ярик заржал. Митю это не слишком волновало: он опять слышал запах пластилина.
— Фу! Как шумно он у вас гниёт! — Ярик сказал. — Лопата есть?
Митя стал искать. Он знал, где лежат молоток, пила и отцовская опасная бритва, — но лопаты у них не было.
— А ложка не пойдёт? — спросил Финн неуверенно.
Они пошли в другой двор — боялись, что соседи увидят. По пути Финн нашёл банку из-под пива: он наступил так, чтобы она осталась на ботинке, и, грохоча, с ней пошёл.
— Без второй не то, — сказал Ярик и щёлкнул пальцами (он один умел).
Шустрика несли в пенале: это Митя настоял, что хомяк не мусор.
— А копать кто будет? — спросил Митя. (Уже пришли.)
— Хозяин должен. — Ярик улыбнулся гадко-гадко.
Митя почему-то решил не спорить.
Земля подмёрзла, и ложка её не брала: только крошила — да и то как-то поверху. Митя обломал о землю все ногти и испачкал штаны (мама убьёт). Но что-то он выкопал. Ярик ему сказал:
— Достаточно.
Тем временем Финн из двух палочек и жвачки сделал маленький крест. Ярик больно стукнул его палкой и выбросил поделку. А потом сказал:
— Ну. Хороним!
Митя дрожащими руками взял тельце Шустрика: оно было мокрое и холодное, как будто водоросли. Морщась, он бросил его в яму, ногой набросал земли и притоптал.
— Речи будем говорить? — спросил Финн.
— Не полагается, — сказал Ярик и трижды плюнул на могилку. Финн всё-таки нашёл крест и поставил его. Все трое сложили руки за спиною.
Наступила тишина: необъятная и страшная. Митя судорожно вслушивался и вертел головой. Он опять чувствовал запах пластилина.
Почему?
Ещё он чувствовал, какая холодная уже осень. Как холодно будет теперь. Как скучно и глупо в школе и дальше. Митя чувствовал, что Ярик врёт, — что не могло Шустрика не стать совсем. И в то же время Митя чувствовал, что Финн врёт, — что нет никакого хомячьего рая и доброго дедушки с голубыми глазами, что подсыпает им корм.
Митя упал на колени и поцеловал землю. Он заметил, что расплакался, заметил, что мальчики заметили и испугались, — но не умел притворяться и плакал дальше. А потом — сам и не заметил, как зашептал:
— Шустрик, скажи!.. Шустрик, ну скажи ты!..
Хомяк безмолвствовал.
По правде говоря, собак я как-то не очень. Нет, они классные ребята; я любил прогуливать школу, сидя во двориках с бродяжками и бросая им хлеб. Но… слишком они прямолинейные, что ли?
Другое дело — кошки. Существа пушистые и чарующие. Самое главное: кошке совершенно плевать на тебя. Всякий раз, идя гладиться, она снисходит. Да! Кошка честна в своём эгоизме!..
Ну вот. Поехал я к Сюсе в Бутово. А у неё собака: зовут Вафля. Истеричка несусветная. Чуть что — подымает вой; если при ней сказать слово «птички» — кидается к окну. И к Сюсе не пускает — всё играть да увиваться у её ног норовит. Приходится кричать на дурынду-собаку, уходить в другую комнату и строить баррикады: тогда только и можно заключить Сюсю в объятья и наконец-то её поцеловать.
— Ну ты чего, она же просто ревнует! — смеялась Сюся.
А будто я Сюсю к этой Вафле не ревновал!
Но ничего — мы с Сюсей поели, улеглись на диван и включили Нила Янга: соло из «Мертвеца». Шум ветра уступает электрогитаре — тягучей и пронизывающей. Колонки на максимуме — вся комната вибрирует от гула. Мы проследовали по изгибистой грунтовой дороге прочь из города, пересекли поля и леса, перешли реку вброд, поднялись в горы, наткнулись на берёзовую опушку и вышли наконец к океану. Там сидел у костра какой-то индеец и говорил нам странные, непонятные слова…
Когда последний звон стих, Сюся уже придрёмывала. Я уложил её, накрыл одеялом, подвернул краешек ей под ножки (чтобы не мёрзли), поцеловал в щёчку и хотел лечь рядом. Она вдруг сказала сквозь сон:
— Вафля… Надо… Выгулять…
Потом промычала что-то: вроде как отрицательное.
— Что? — переспросил я.
— Они бананы есть не будут.
— Кто?
— Зебры.
Я улыбнулся, ещё раз поцеловал Сюсю и сказал:
— Ладно. Сам выгуляю.
Ошейник с поводком я искал полчаса. Ключи — ещё минут десять, а вот договариваться с Вафлей не пришлось: едва завидя поводок, она стала припрыгивать от радости. Это была дворняжка, которая считала себя немецкой овчаркой: и ушки подымала ужасно серьёзно!
Мы вышли на лестничную площадку, я зажал кнопку на поводке: Вафля дёрнула к лифтам так шустро, что я едва успел запереть дверь. Лаяла ещё — как дура последняя. Консьержа мы пролетели вмиг. Так же быстро проскочили аллею. Неслась эта Вафля — что твой рысак. Выгуливал собаку я впервые в жизни. Вернее, это Вафля меня выгуливала.
Я не знал, сколько времени требуется собаке, чтобы сделать все дела, так что целиком доверился ей. Курил, напевал, придерживал поводок и позволял вести меня, куда Вафле только вздумается.
Что-то подозревать я начал, когда темень бросилась на небо, но значения не придал — лето кончалось, дни коротели. Так сменились гражданские, навигационные и астрономические сумерки. Когда кончились сигареты, я обнаружил, что мы с Вафлей забрели в густой и чёрный лес.
Искал телефон; кроме ключей и сигарет, я ничего с собой не захватил.
— Кто-нибудь! Где-нибудь! — Я приставил ладонь ко рту громкоговорителем, а Вафля подняла весёлый лай.
Ни ответа, ни привета. Только деревья, склонившиеся над нами недружелюбно. Я отмахивался от комарья в надежде их всех перебить, а Вафля подпрыгивала на месте и заявляла игривый характер. Охватила безысходность.
Тут между деревьями блеснул огонёк. Я волоком потащил Вафлю на свет — прямо по бурелому. Пробились насилу: местечко уютное; шагах в пятнадцати расположился обрыв, а за ним то ли река, то или озеро — непонятно. У костра сидели трое — один улёгся прямо на траве, а другие два сидели на поваленном дереве. Я вышел и как можно громче сказал:
— Здрасьте!
Они дёрнулись. Один из них — лысый, в толстовке — сказал:
— Ну здоро́во, коль не шутишь.
— А я, позвольте спросить, где?
— Ну как… В республике Мордовия. — И захохотал бандитски этак. Остальные смех подхватили, но скоро бросили. — Да ты присаживайся, чего как неродной?
Мы с Вафлей сели прямо на землю. Я не думал, что эта дурная собака утащит меня так далеко. Сколько от Москвы до Мордовии километров?..
Отвечавший мне — сухопарый, лысый, мальчишка совсем — оказался Вовчиком. Другой — смуглый, кажется, татарин — Петрухой. А третий — невзрачный парень в очках о десяти диоптриях и нелепой вязаной шапке — Антоном.
Рядом с костром стояла горячая сковородка рагу. Я не хотел признавать, что голоден, но мой желудок сам издал жалостливый стон.
— Да ты угощайся, — сказал мне Вовчик.
— Так… Руками, что ли?
— Ща, сообразим. Антон! Мы куда банки девали?
Смекалист русский человек! Из жестяной банки из-под пива сделает и ложку, и стакан, и фонарь, и гранату. Только нож ему дайте!
Ложка выглядела просто потрясающе (потрясало прежде всего то, что я ею так и не порезался), да и рагу славное оказалось. Я передал благодарность шеф-повару — Антон засмущался.
Странная компания. На охотников не похожи — наряды городские. Пикникуют? Но почему именно здесь? А может быть, разбойники? Да где сейчас разбойников сыщешь?
Я делился рагу с Вафлей и обменивался с ней взглядами.
Когда я доел, мне предложили сигаретку и чай в железной подкопчённой кружке. Молчать продолжали. Только светлячки там и сям подмигивают, да треплется флагом огонь.
Закурив, я уставился в костёр. Хороша комедь: занесло бог весть куда! Надеюсь, Сюся не звонит по моргам… Почему-то думалось о делах, оставшихся в Москве: окончить четвёртый курс, отдать гитару Эдику, устроиться на работу, предложить-таки Сюсе жить вместе…
Сигарета с чаем расслабляли, и я увлёкся огнём: он бегал и приплясывал. Были язычки-меланхолики, они жались по краям «колодца» — чахли и всхлипывали… Я смотрел в центр, на самый жар; тянул руки к теплу — и всё не мог дотянуться: обжигает. А какие там страсти! Рыжи́тся, мечется всё! Правда, и эти полешки прогорят… И снова в черноту идти.
Пока я курил и наблюдал битву пламени с деревом, никто так и не заговорил. Я чувствовал себя лишним — без меня болтали и шутили, поди! Но под костёр даже молчание делается священным… Все смотрят на огонь, пленённые, и будто бы решают некую загадку.
Только сигарета кончилась, как Вовчик предложил:
— Давайте каждый расскажет про свой первый поцелуй?
— Тогда встаёт проблема, какой поцелуй считать первым. Первый вообще или первый с любовью? Кроме того, придётся решать, кто из нас сталкивался с любовью действительной, — заметил Антон. — В любом случае, это сентиментально весьма. К тому же у нас гость, так что…
Мне захотелось сказаться своим:
— Я могу рассказать про свой первый поцелуй.
Они посмотрели на меня недоверчиво. Я разуверился, могу ли.
— Раз так, давайте я расскажу, как сюда угодил, — сказал Вовчик.
— Да слыхали уже! — отмахнулся Петруха. Это он устроился на земле: лежал на боку, а теперь перевернулся на спину с намерением уснуть.
— Всё равно нам ещё сидеть и сидеть, — сказал Вовчик.
Я поддержал (всё равно в ночи дороги не найти) и, разморённый, лёг на дрова. Под головой моей оказалась Вафля, но она не возражала. Вовчик стал рассказывать:
— В школе меня все дразнили евреем. Понятия не имею, с какой стати. У меня ни носа, ничего. А всё равно: иду я по коридору, а мне кричат: «Жид, жид, по верёвочке бежит!» Учителя пытались защитить, но как-то неловко. «Как будто евреи — это что-то плохое», — математичка сказала. А с задней парты её крикнули: «Это жиды Христа распяли!» Ну да.
Дошутились, значится. Я решил, что я еврей. Копал родословную: поляки были, украинцы были, даже финн затесался. Евреев — ни шиша. А всё ж таки воспринял я серьёзно: стал ходить в синагогу. Потолковал с местным раввином, он мне объяснил, как у них там всё. Ну что? Обрезание, купание в микве — не страшно. Я стал изучать Тору. Отказался от свинины, отрастил пейсы, не расставался со своей кипой. В общем, повёл жизнь всей школе на смех.
Почему-то мне казалось, что в пыльной Москве служить Господу по-настоящему я не смогу; я попытался уехать. В посольстве Израиля всем надоел. В визе отказывали раз двадцать. Тогда пригодились уроки географии: я вспомнил про Еврейскую автономную область.
Забив на то, что мои сверстники в институты поступают, сразу после выпускного я собрал в узелок мацы и хумуса и — с благословением нашего ребе в сердце — сел на электричку. Добирался безбилетником; гоняли меня нещадно. А я был хорош: в длинном чёрном сюртуке, в шляпе с широкими полями (всё с помойки!), да узелок этот на палочке…
Кавказцев в дороге как-то уважали. Стоило контролёру спросить про билет, они отвечали, что забыли купить, прибавляли безотказное: «Мамой клянусь!» — и от них отставали. Ну а мне спуску никто не давал. Я считал, что это наказание за грехи моих предков. Сколько раз они отрекались? Я сбился со счёту! Ночевал я на железных стульях вокзалов, постоянно молясь. У меня была даже маленькая скиния для всесожжений.
К августу я докатился до Биробиджана. Больше всего меня удивила мясистость здешних комаров. Жалами они пробивали и сюртук, и рубашку.
Второе, что меня удивило, — отвратительный климат. Я не представлял, как здесь можно хотя бы раз в день думать о Господе.
Третье, что меня удивило, — Биробиджан оказался простым советским городишком. Ни одного еврея я не видал: разве что китайцев несколько. Двуязычные вывески встречал, но это был идиш, а не иврит (как будто подвига Бен-Йехуды не было!). Единственную на город синагогу я искал три часа. Ещё на вокзале три парня в спортивках пристали: «Ты чё — жидяра?», — избили и узелок с пожитками отобрали.
Когда моё усталое тело донесло искалеченную душу до синагоги, я застал ребе в полном одиночестве. Он сидел у ковчега и молился.
Изнемождённый, я опустился на один из пустующих стульев.
Он обернулся и посмотрел на меня пристально. Говорил он так:
«Посмотреть зашёл? Мы закрываемся скоро».
«Я сын Израилев», — отвечал я.
«Так-таки? И чего ради приехал сюда?»
«Учиться».
Он нахмурился:
«Не учиться ты приехал… — Он прошёлся хмуро, но потом смягчил сердце своё. — Маггид однажды сказал своим ученикам: „Я расскажу вам, как учить Тору наилучшим образом. Вам не следует быть уверенными в себе. Вы должны стать просто ухом, слушающим, что говорит в вас вселенная Божьего слова. Но если вы начнёте слышать в себе только самих себя, немедленно остановитесь“. Запомни эти слова — и приходи завтра».
Я сказал, что идти мне некуда, что меня избили. И зачем-то прибавил:
«А Тору я наизусть знаю. Я настоящий еврей — не то что некоторые».
Он вздохнул печально, поцокал и сказал только одно слово:
«Остановись».
Он повернулся и вышел, оставляя меня наедине со своими мыслями.
Я покинул синагогу. Мне было так стыдно, что я плакал. Я понял, что мне нравилось
Ужас бывает ледяной, а бывает припадочный. Когда Вовчик замолк, меня пронзили оба. Я понял, куда меня занесло. С паскудной улыбкой Вовчик протянул мне ещё сигарету. Дрожащей рукой я её принял.
Петруха уже не лежал. Он слонялся под холодными лунными лучами, что соскальзывали между крон. Лес был хвойный: станы сосен покрыты иголочками. Задрав голову, можно было различить пару звёзд.
— А почему ты в прошлый раз говорил, что поехал в Биробиджан за сокровищами Колчака? — спросил Петруха.
— Ну, мало ли, вдруг вы скинхеды. — Вовчик улыбнулся. Чем больший ужас меня охватывал, тем шире он улыбался. — Ты, Антон, давай, тоже рассказывай. А то сидишь скромнягой. Ну-ка!
— Ну, я, право, не знаю… Не настолько уж это интересно…
Антон ещё несколько мялся, но потом согласился. Подкинув пару полешек в костёр, он начал рассказ. Неспособный говорить, я слушал.
— Понятие пустоты меня интересовало с юношеских лет. Я любил, когда люди говорят: «Пустое!», «Пустяки!», «Свято место пусто не бывает!», «В пустоте да не в обиде!», «Пустобрех!». Что-то в этих словах будоражащее было — так мне казалось.
Потому я и поступил на философский факультет МГУ. Там я изучал Хайдеггера, Юма… На всё смотрел я пусто и легко. В известный момент мне даже сделалось нестрашно умирать. Чего бояться-то, в самом деле? Из одной пустоты да в другую… Нет, нет, я не буддист. Я думальщик.
Раз один товарищ мне сказал, что Вселенная расширяется с ускорением, тогда меня чрезвычайно увлекла тема бесконечности. Я влюбился в эту перевёрнутую восьмёрку: часами вырисовывал её ручкой в тетрадке и не уставал восхищаться.
Как-то я пролил молоко, и оно потекло по столу, стекая на линолеум покапельно. Глядя на него, я осознал, насколько бесконечность и пустота человеческому мозгу неподвластны. Меня это ввергло в страшное отчаяние, но я тщился сопротивляться.
Я порвал отношения с внешним миром и упёрся лбом в эту идею. Я брал приступом осознания одно понятие за другим, но всё равно срывался. Величайшее уныние охватило меня, придавило и скатало в какой-то шарик. Впервые в жизни я испытывал такую тоску.
Я голодал, сидя над этой идеей, я не спал, я доводил себя до грани всех граней. Почему-то мне казалось, что если я найду разгадку — мир вздохнёт свободнее: и не будет уже несчастных и одиноких. В глубине души я жаждал всемирной славы, конечно. Но не всё ли это равно?
Не знаю, сколько дней длился голод — может быть, семь. Но потом я заметил, что с балкона кто-то стучится.
Это был неизвестный мне человек — слегка обезьян, хотя мил: седой и в костюмчике. Был у него ещё чемодан, которым он побрякивал. Я открыл дверь. Он зашёл в комнату и сразу закурил. Выкурив три сигареты — затараторил (он ещё брызгал слюной):
«Я знаю, чем ты тут занимаешься, мне дали распоряжение свыше, чтобы я тебе передал, чтоб ты этим больше не занимался».
«Почему?» — спросил я.
«Потому что твои занятия крайне неприятны тем, кто находится свыше, — они сотворили мир так, как посчитали нужным, а уж разбираться в этом — не что иное, как преступление».
«Это почему ещё?» — полюбопытствовал я.
«Ну, смотри, помнишь случай с мужиком, который двигал границу?»
Я такого случая не помнил.
«Новости читать нужно, — говорит. — Ладно, не важно, был, в общем, такой мужик, жил в деревушке у границы с Беларусью, и вот показалось ему, что забавно было бы границу на метр-другой сдвинуть, он и сдвинул, выкопал столбик — и сдвинул, потом ещё раз, и ещё; всем было как-то плевать, так что нескоро заметили, но мужик тот додвигал границу до самого Минска — и расследование таки начали; ну и что бы ты думал с этим мужиком сделалось?»
«Тюрьма?»
«Нет же, расстрел. А! Ты потому, наверное, и не знаешь, — замяли случай, ну да ладно, не важно; так вот, угадай теперь — если у вас, на земле, за попытки выйти за границы — пусть даже такие смешные — назначается расстрел, то что станет с тем, кто двигает границы, назначенные свыше?»
Он затянулся. Посмотрел на меня внимательно и, кажется, подмигнул.
«Что-то нехорошее?» — проговорил я.
«Вот именно, мой дорогой, а ты ведь крещёный, с высшим образованием почти, лучше б с Ильиным и Бердяевым дружбу водил, а эта твоя тропа — нехорошая; ладно ещё, когда всякие нехристи туда суются, а ты-то зачем? Ну добро́, у меня куча дел, а ты питайся и спи хорошенько, завтра у вас зачёт, да? Вот и подготовься на совесть».
«Ладно», — ответил я. Он прижал подбородок к груди и с тем исчез.
Я стоял без мысли сколько-то, а потом идеи закипели в моей голове. Господин в костюме сам проговорился: если пустота и бесконечность — это границы, назначенные свыше… Я немощной рукой потянулся за листком.
Но тут я умер от голода — хотя холодильник был полон еды. А пока меня этапировали в Мордовию, я совершенно забыл всё решение. Да и какой в нём смысл теперь? Туда — уже не передать ведь…
Когда Антон кончил свой рассказ, я не удержался, подскочил к нему и потрогал его лоб: холоднее банки пива, он ясно ощущался под рукой.
— Да мёртв ты, мёртв! Не надо суетиться, — успокаивал меня Вовчик.
— Но как? Но почему? — Я снова обрёл дар речи. Ненадолго.
— Да мне почём знать, как и почему? — хохотнул Вовчик. — Расскажешь — тогда поймём. Меня пока сюда вели, я что слышал: когда умираешь — ты как бы на стенку натыкаешься, картинка перед глазами делается, как экран. Вот. И если ты умираешь во сне, например, — то оказываешься в лабиринте, где тебя кормят, поят и не выпускают, пока конвой не придёт. Если самолёт разбился, тебя по облакам носит. И типа того.
— Но какого хрена мы забыли в Мордовии?! — закричал я.
— Ну, Петруха своей истории не рассказывал, так что… Ладно, Антон, молодцом, хорош рассказчик. Теперь, Петрух, твоя очередь.
Антон отёр пот со лба и протянул руки к огню. Вафля от дыма чихала, но всё равно я курил как проклятый (Вовчик пачку вручил). А Петруха улёгся на землю — как это делают на сеансе у психотерапевта — и начал:
— Я вообще сам местный. При жизни держал кафешку придорожную у развилки на Саранск и Самару: «Поворот» называется. Меня станционным смотрителем ещё звали, но я прикола не понимал.
Жизнь была ничего. Жена, две дочки, сын вот. Жили все вместе в этом самом кафе. У нас отдельная каморка была, там и ютились. Я сам устроил — удобненько так. Я техникой занимался, а жена на кассе.
Клиентура всякая — дальнобойщики, местные тусовщики, бродяги. Всех обслуживали от души, никто не жаловался. А потом приехала бабень эта московская. Очень, знаете, фигуристая — блондинка вся такая. Приехала и как скажет: «Трансцендентненько!»
Короче, сломалась у неё тачка: БМВ, хорошая, — уж не знаю, где она денег надыбала. Сломалась, значится, а она напросилась у нас ночевать. Не то чтоб жена моя обрадовалась, но я взялся машину починить.
«Я Ксюша, — москвичка грит, — поехали со мной в Москву?»
Ну я чё? Согласился. Живой-то я ведь был вполне ничего.
Ночка вышла сказочная. Жену спать отправил: сам беляши подавал, сам драки разнимал, сам мотор Ксюше чинил. Ну ничё — справился. Часов в пять утра толкнул Ксюшу. Пока жена не проснулась — умотали в Москву. С собой я только паспорт взял.
Работала и жила Ксюша, как я, в одном месте — ДК «Мирон» называется. Она там за главную, что ли. Я сперва не понял, зачем я ей там, — кроме того, что мы вместе спали. Потом прояснилось.
Каждое воскресенье к нам приходили пятеро парней и пятеро девчонок. Они запирались на сутки и рассказывали друг другу байки всякие. Я им еду и напитки носил. Короче, тот же «Поворот», только сбоку.
Со скуки я стал ходить по бабам, которые наши посетительницы. Они были не против. И Ксюша была не против. А как-то я спросил, чего они здесь собираются вообще.
«Любви ищут», — ответила Ксюша.
«У тебя типа агентства знакомств?» — я спросил.
«Ну, более цивильная и трансцендентная версия. Ты молодец, что сам догадался посетительниц обольщать. Я не знала, как просить».
Меня позабавило это: я прошёлся, подумал. И ещё спросил:
«А чё это твоё „трансцендентненько“ означает?»
«Это значит — „круто“».
В общем, пошли трансцендентные деньки. Я жил в Москве, я ни в чём себе не отказывал, да и у женщин…
В кустах раздался шелест.
— Кто там?! — крикнул Вовчик.
Показался бледный человек в костюме, чью шею прикрывал изящный и нежный шарф, а лысеющую голову — цилиндр.
— А. Ты? Ну иди-иди, — махнул Вовчик. Неизвестный двинулся в лес.
— Кто это? — спросил я.
— Уильям Блейк. Он постоянно тут ошивается, — ответил Антон.
Я улыбнулся уходящему.
Вовчика же интересовало окончание истории.
— Да что там! — отвечал Петруха. — Просто жена приехала и из двустволки меня застрелила. Обыкновенная история.
— Вот ведь блин! А я думал, тут самоубийцы собрались!
— Но мы пока не слушали новичка… — сказал Антон лукаво.
— Да, рассказывай свою историю. Тебя вообще как зовут? — Вовчик был очень мил: он продолжал снабжать меня сигаретами. Я не хотел рассказывать, я хотел обратно к Сюсе…
Сделалось шумно. Неужели вёсла? Подошёл к обрыву. Действительно: к берегу подплывала хилая лодчонка. Светало: над водой кружила дымка: можно было различить только силуэт лодки и гребца с сигаретой в зубах.
— Ну всё! Не успеем послушать, — сказал Вовчик, закуривая и затаптывая костёр.
— Я не хочу умирать! Мне столько сделать надо! — Я дрожал голосом.
— Ну хватит тебе, заколебал уже, — пихнул меня Петруха.
— В конце концов, разницы никакой. Что вверху — то и внизу, — прибавил Антон и полил угольки из бутылки.
Я осел на землю и вцепился в неё когтями — как будто это могло помочь. А потом заметил Вафлю: как-то весело она подпрыгивала и гавкала. Ладно!
Лодочник вскарабкался по ступенькам, выдолбленным в глине, и указал Вовчику, Антону и Петрухе на лодку — они пошли послушно и понуро. Я же — бросился к ногам лодочника:
— Харон! Не забирай, пожалуйста! Христом-Богом прошу!
Он сплюнул. Посмотрел на меня. Кашлянул. И сказал:
— Меня вообще-то Борис зовут.
Я встал, отряхнул колени и посмотрел ему прямо в глаза. Это было лицо, снисходительное улыбкой.
— Я ещё не умер? — спросил я с надеждой.
— Да нет. Ты ж тут случайно оказался. Хер пойми, правда, зачем. Свыше, видно, приказ поступил.
Я схватился за волосы и закружился. Ещё можно пожить! Жить!..
— Погодите… А почему?.. — спросил я, взявшись за подбородок.
— Почему Мордовия?
— Ну да.
— Ты в Грузии был? У них поверье есть, что плохие сваны после смерти попадают в Зугдиди. Та же фигня с москвичами и Мордовией.
— А эти трое — грешники?
— Ну типа того. У нас они пустобрёхами зовутся. Ты чего смеёшься? Пустобрёхи и есть. Интеллигентный — нашему посланнику наврал. Татарин — жене своей. А еврейчик — хуже всех — он самому себе.
Он закурил ещё одну. Я тоже. Прикуривали мы от прошлых сигарет.
— Да, и ещё. — Он нахмурился. — Ты Сюсю свою любишь?
— Люблю.
— А про то, что у неё рак, — знаешь?
— Знаю.
— Ну тогда я всё сказал.
Мы стояли с Борисом и курили, глядя на рассвет. Это была всё-таки речка; выкатывающийся блин солнца мы не застали: но даже так — получалось довольно элегично. И сосны эти…
Закурив очередную, Борис пожал мне руку и сказал:
— Ну что — работать я пойду. Давай, удачи.
— Покедова!
Почти в тот же миг Вафля дёрнула поводок, а с ним и меня. Она снова делала свои дела, а я снова едва поспевал. Ещё не рассвело окончательно, когда мы уже были в Бутово.
Сюся спала крепко: я просто подлёг рядом. Она чмокнула меня и обняла, как подушку.
Несколько дней я провёл у неё так. Очень хороших и светлых дней.
Про Мордовию я ей, конечно, не рассказывал.
А с Вафлей мы подружились. Она ещё на меня так взглядывала хитро, подмигисто: вот, дескать, смотри, какие я места знаю — не то что эти твои кошки.
Сигарету из пачки доставать надо так, чтобы она не догадалась, что её собираются выкурить… Ведь их же так мало! Посмотрите — как жмутся!.. «Только бы не меня! Только бы не меня!» Нет! Нет же! Вы не так это делаете. Смотрите: вот так. Видите? Видите?.. Ну, теперь попробуйте сами. Вот! Разве так не лучше гораздо?..
Ровно таким же манером Жорик доставал из пачки сигарету за сигаретой — не собираясь останавливаться. Странное дело: смотришь на уголёк — думаешь: как долго курю! Хлоп — уже фильтр дымится. И заново…
Жорик стоял по колено в снежной каше, на проезжей части какого-то унылого переулка, — одна рука в кармане пальто, другая зябнет на ветру с промокшим огарком, — и смотрел на бесконечноэтажный дом.
От фонарей раздавался сонный свет.
Ему нужно было внутрь, но Жорик стоял на улице и дрожал. А вдруг не найдёт? Вдруг она уже уехала? В перерывах между сигаретами Жорик доставал из кармана пятак, крутил его в пальцах и подбрасывал. Много раз подбрасывал — ни разу поймать не сумел. Пятаки с подозрительной настойчивостью укатывались под припаркованную здесь же машину.
Так Жорик извёл сто рублей с лишним.
«Хорошо было в XIX веке, — думал он, — Бог уже захворал, но истина-то — существовала!» — Хотя, конечно, не очень он об этом думал. В свободное от стояния в переулке время — может быть. Но не сейчас.
Всех друзей он успел разжаловать в бесы, все свои дела — бросил вон из окна. В общем-то, ничего и никого у Жорика не было.
Зато была Наденька.
Познакомились на какой-то кухонной пьянке, где людей так много, что и потеряться недолго. Они с ней отбивались от разбитных разговорчиков и вместе ходили на балкон. Наденька выдыхала дым носом и смотрела Жорику глаза в глаза.
— Тебе не надо со мной общаться. Я тебя плохому научу.
— Ничего. Я уже всё умею. — Жорик врал, конечно.
А теперь — стоит и мнётся. Запрокидывает голову — дескать, душите, голубчик. Снова курит. Снова пятак бросает.
Так мог бы он стоять до рассвета — будь у него чуть больше денег и сигарет. Мог бы даже зайти в аптеку на углу и купить аскорбинок для разнообразия. Но — увы. Жорик заходит в бесконечноэтажный дом.
Налево, направо — коридор поперечный, а вот тут закуток, в закутке темнота: теснится, ютится… Вверх-вниз лестница ходит, это кто ж её строил? И ни зги!.. Ступенька, ступенька, ступенька: упасть здесь нехитрое дело, всякий опробовать может — в окошко — и об мостовую головой бряк… А ведь тянет, ведь тянет, не правда ли? Но мысль эта праздная и даже постыдная — так нельзя, нельзя так, нельзя! Да с чего бы, к тому же? Ничего? Ничего. Заря — жёлтая, звёзды — ледяные, лет — миллионы. «Но такого же не бывает! Это же ненастоящее! Это показалось!» — Мысль неглубокая, но, впрочем, и быстрая. «Нельзя плакать за весь мир! Всё это чужая грусть, навеянная печальной строкой!..» — Мысль, мудро трясущая головой, как черепаха.
…И темно. Темно так, что не верится, что свет вообще существует…
Оставалось только чиркать зажигалкой и зачарованно глядеть на огонёк, пытаясь прийти хоть куда-нибудь.
— Твои слова меня оставят? — говорил Жорик ей.
— Видимо, да, — отвечала Наденька и улыбалась без уверенности.
Жорик молчал. И потом прибавлял:
— Но пока… радуют…
В конце концов, это даже смешно.
Коридор-коридор-коридор. Да когда, наконец, они кончатся? Туда-сюда, сюда-туда! Вверх-вниз… Вверх! Вниз! И заглядывает Жорик в комнатки, скупо зажигалкой своей светит, — хотя никого же там нет, он же знает это! И куда только все подевались? Может, ему тоже не стоило сюда приходить? Может, тут пандемия какая, а он и не знает? Глупые мысли. Но на что-то же надо отвлекаться! Хотелось позвонить маме и сказать ей:
— Алло, мама, где я?
Но не звонил. Потом.
«Я знаю: есть кружка, а есть штора. Одно из них в расфокусе, другое — нет. Так и с хорошим и плохим», — думал Жорик, идя в темноте и потирая стену плечом. (За свет здесь, видно, не платили.)
«Но если страдания выдуманы человеком, то почему они так явственны, даже если для них нет толком причин?» — думал Жорик, оборачиваясь. (Хоть глаза выдерни — ничего не изменится.)
«Стало быть, некоторым это всё нравится, они сами это выбирают… Вот и я — тоже выбрал», — Жорик уже не думал.
В одной из комнатёнок, в конце чёрного, липкого (луной только освещённого) коридора было светло (будто кто-то зажёг лампадку). Но свет этот (тихий) как-то пугал (больничное в нём что-то). И обернуться страшно. И вперёд идти — тоже. Тревога шевелилась у Жорика на душе.
Комнатка оказалась тесная, жарко натопленная. Свет был жёлтый и гнусный (лампочка состарилась). За конторкой на бесконечно высоком табурете сидела женщина, немолодая уже, но и не старая: сидела, сморщившись и склонившись — как ветка дерева к зиме, — и перебирала какие-то бессмысленные бумаги. Глядеть на неё было больно, — но на кого же ещё Жорику было глядеть?
Нет, ну если попытаться… В комнатке были сирые старушечьи шкафы, уставленные непонятными папками, костями неведомых зверушек и бюстами разных известных (но не Жорику) личностей. Трёхлитровые банки с окурками были. Книги были. Кипы каких-то бумаг были. Вентилятор был. Тряпьё было. Стеклянки. Карандаши. Но не Наденька.
— Извините, — вступился Жорик робко.
— Что? Как? Вы кто вообще такой? — Женщина подняла голову в испуге и ещё быстрее стала перебирать бумаги.
Жорик ещё извинился. И ещё раз. И ещё. (Лепетал свои извинения он так быстро, что будто бы и не извинялся вовсе.)
— Я-то извиню, — говорила женщина, пристально вглядываясь в Жорика и так же, не глядя, перебирая бумаги, — пусть лучше Бог простит.
— Можно, пожалуйста, без Бога?
— Можно и без Бога, — согласилась женщина, всё ещё перебирая бумаги — будто карты тасовала. — Вам здесь что, собственно, надо?
— Вы не подскажете, где Наденька?
— Какая ещё Наденька?
— Низенькая такая. Блондинка. У неё ещё мимика смешная. Детская.
Женщина бросила бумаги и расхохоталась:
— Таких Наденек много! Вы вообще с чего взяли, что она у нас?
— Она мне так сказала. Искать её в этом доме сказала.
— И больше ничего?
— Ничего.
То ли от батареи, то ли от стыда Жорику сделалось жарко.
— Вы вообще знаете, что у нас за предприятие? — спросила женщина.
— Нет. — Жорик замялся, залез рукой под пальто и остервенело принялся чесать спину. — Я только знаю, что вы за свет не платите.
— За свет мы не платим! Смотрите-ка!
Она взглянула на бумаги. На Жорика. Улыбнулась жалостливо.
— Я вас отведу к управляющему. Может, и найдётся ваша Наденька.
Женщина соскочила со своего табурета и зацокала каблучками. Жорик едва за ней поспевал и всё норовил чиркнуть перед её носом зажигалкой, но женщина и в темноте прекрасно ориентировалась. Как кошка.
Они шли по коридорам (если это были коридоры), шли по залам (если это были залы), по цехам (если это были цеха). Жорик убрал зажигалку в карман: он просто шёл на цокот.
Они остановились: кажется, у двери. Женщина зашептала интимно:
— Он, правда, тёпленький сейчас, — но это ничего.
Распахнула дверь. Вошли. Какой-то невесёлый был в комнате свет.
— Вот, — сказала скупо женщина, показывая на Жорика, и тут же ушла. Жорик слушал удаляющиеся каблуки и считал бесконечные секунды.
Управляющий (с виду вовсе не пьяный) расхаживал по кабинету, заложив руки за спину. Он был во фраке, лысый. Интересного во всей комнате — только шахматный столик и торшер. Остальное — в полумраке.
— Новенький? — спросил управляющий, безразлично расхаживая.
— Что? Нет. — Жорик растерялся. — Мне бы Наденьку бы…
— Наденьку? — Лысый остановился и захохотал сипло.
— Да… Наденька! Она хорошенькая такая, ребёнок немножко. Я её ищу. Она здесь сказала искать…
— Здесь? Она дала вам этот адрес? А уж не подшутила ли она?
— А что? Что не так?
— Присаживайтесь. — Лысый указал рукой на стул у шахматного столика. Жорик сел. — Видите ли, у нас серьёзное предприятие…
Жорик сглотнул слюну. Теперь ему было холодно.
— У нас серьёзное предприятие… И не то чтобы Наденек у нас никаких не было, — может, и работает в цеху парочка… Но…
Жорик его перебил:
— Я уже умер?
Он внимательно всматривался в этого лысого, взглядом своим то вгрызаясь, то отпрядывая.
Излом бровей управляющего хихикнул, нос весело почесался, улыбка растянулась довольная, уши предательски заржали. Лысый смеялся, как самый настоящий чёрт.
— Нет же! Нет! Что вы!.. — А потом вдруг навёл мрака на своё лицо. — Как может умереть тот, кто никогда не жил?..
— Как — не жил?
— О-хо-ха! Какой вы всё-таки смешной! Шучу я, шучу.
Жорик не поверил:
— Точно шутите?
— Точно.
Жорик всё равно не поверил, а лысый уже подсел за столик:
— Партеечку?
Жорик знал, что никак не стоит сейчас играть, а всё-таки кивнул.
Они расставили фигурки, лысый зажал в кулаках две пешки. Жорик стукнул по левой руке.
— Белые… — сказал управляющий бессмысленно. Ещё минута, и руки уже плавали над доской. — А вы что же? Смерти боитесь?
— Боюсь. Все боятся. Только отвлекаются постоянно. Из этих отвлечений жизнь и состоит, по-моему.
— Ну это вы напрасно так… — Конь съел пешку. — Вы декадент?
— Нет же, нет… Я так… Мне… Мне, знаете, кажется, что лучше бы уж смерть, лучше бы после неё ничего. Ну, то есть, — совсем. Не хочу перерождений, не хочу Царства Небесного… Такое гнусное ощущение, что ещё хоть двадцать лет, хоть сто, хоть помирай — всё будет так же… Так что лучше умереть… до конца… — Жорик пожал плечами. — А иногда кажется, что от моих желаний ничего не зависит…
— Верная мысль. — Слон съел коня. — А Наденька эта вам, простите, кто?
Жорик напрягся, вжался в спинку кресла. Он смотрел на лысого шахматиста, не очень-то понимая, с чего вдруг ему такие вопросы задавать.
— Всё, — ответил он.
— А вы знаете, что Наденька, по всей видимости, надсмеялась над вами и дала ложный адрес? — Пешка съела ладью.
— Знаю, — с неуверенностью пробормотал Жорик.
— И что любви тоже свойственно умирать? — Шах слоном.
— Знаю. — Примолчав, Жорик добавил: — Но я бы сказал, что любовь — это солнце, которое видит закат.
— Пусть так. А всё-таки — зачем сдалась вам эта Наденька? Вернее, почему вы ещё на что-то надеетесь? — Пешка съела ферзя.
— Потому что иначе совсем мрак.
Дальше играли молча.
Шах. Защита. Шах. Защита. Шах. Защита. Мат.
— Вы очень недурственный игрок, спасибо за партию! — Лысый протянул проигравшему руку. Жорик посмотрел на неё с недоверием:
— А вы… вы точно не Сатана?
— Какой вы всё-таки! Нет же! У нас колбасное предприятие.
— В центре?..
— Прихоть моя.
— Без света?..
— Воскресенье, вечер. Зачем электричество переводить?
— И… шахматы?..
— Люблю в шахматишки зарезаться.
Жорик пожал лысому руку:
— И Наденьки у вас точно нет? В шкафу, может, где-нибудь спряталась? В тумбочке?..
— Какой вы чудно́й! Уверяю вас: её здесь нет.
Они распрощались сердечно. Лысый вручил Жорику фляжку коньяка и кубинскую сигару (добродушнее пьяного не может быть никто). Жорик вышел из этого трёхэтажного дома, хлебнул коньяк и закурил. Смешно было стоять так: с хорошей сигарой, под этой мерзкой моросью, в луже.
А если пройти по переулку — будет опять бесконечность проспекта, пересекающего другую бесконечность проспекта, возведённую в энную степень…
Хотя почему бесконечность? Конечность.
Жорик набрал Наденьку:
«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».
Конечно, выключен. Конечно…
Тут что-то странное впало Жорику в голову: почему бы не позвонить себе? Он набрал свой номер — тот же номер, с которого и звонил. Ему почему-то страсть как хотелось послушать хотя бы короткие гудки, а не «Аппарат абонента…». Просто так. Без всякой причины.
Гудков в трубке он не услышал. Раздался смутно знакомый голос:
— Георгий! Совсем забыл сказать: я ходил по земле и обошёл её.
Жорик выронил телефон в лужу.
…Он чувствовал себя сигаретой, которую достали из пачки так, чтобы она не догадалась, что её собираются выкурить…
— Слушай, а чего мы к Вадику не двинем? — спросил Федяка, глядя на пенсионера в клетчатой рубашке, зависшего над доской для нардов.
— А ты не слышал? — Васёк припил коньяк (на лавке пили: скучали и на пенсионеров глазели: лето же!). — Вадик решил, что он помер уже.
— Да? — Федяка потихоньку нареза́л лимон. — Прикольно!
— Ну да. Сессию кое-как сдал, а потом — умер. Не ест, не моется, не выходит на улицу и — всего что хуже — не пьёт. — Васька́ это особенно удручало. Факт известный — студентова планида нелегка: учиться можешь не учиться, а выпивать — обязан.
Справедливости ради замечу, что Вадик и в самом деле дохлый был. Смотреть на него сделалось как-то даже неудобно: безутешные синие губы совсем размякли, шею одной рукой может обхватить маленькая девочка, кости торчат, как пики, а вместо щёк две ямы зияют. С бодуна его спокойно можно было спутать с потрёпанным кадавром, так что выпивать у него, не оживимши, — было довольно гиблым занятием.
Вот Федяка и задумался. В кармане он мял парафиновую свечку, которую притырил сегодня в церкви.
— Слушай! — Он просиял, оглянулся по сторонам, увидел клён, берёзку, дуб, осину и зашептал: — Фш-фш-фш, чш-чш-чш, у-у-у, пф-пф-пф.
— Звучит несложно, — отозвался Васёк и почесал репу. — Да, можно устроить… Так и поступим.
Чего они там порешили — уж того я вам не скажу. Да только явились они к Вадику несколько дней спустя с самым всамделишным, деревянным, лакированным, мастерской работы, открытым, глухо звучащим — ну, это если по дну постучать, а если сесть на него, так тогда совсем удобно; или если окажешься вдруг на даче, а дров нету, али мокрые всё, хотя и…
В общем, явились они с гробом.
Поставили посередь комнаты — и давай рыдать: вот, дескать, из дому не выходишь, на, дескать, простись с Сан Санычем, добрейшим институтским товарищем, скончался нежданно-негаданно, вчера, с перепою, сами удивились, как же так-то. Истинно так, дескать.
Поплакали они, поплакали — и ушли. Прощайся, мол.
Как покойникам и полагается, Вадик был немногословен: закрыл дверь за ребятами (но неохотно как-то и омертвело), а потом вернулся и посмотрел на гроб недоверчиво. Нет, конечно, никому тут гроб не помешает… Он как бы и сам причастен, так что, можно сказать, отнёсся бы со всяческим пониманием… Но всё-таки — одно дело самому помирать, а другое, так сказать, компаньона в своей комнате держать… Это уже слишком! И лицо белое какое! Как белый медведь, белое! В гроб краше кладут! А, ну то есть… И руки сложил одну на другую, точно преставился: да он и преставился, так и есть. И губы как поджал — красиво… Нет, другое здесь что-то начинается — не то что жизнь!
Чтобы не думать лишнего и никого не задевать — а то не по-мертвецки как-то, — Вадик залез под одеяло и уснул. Да только просыпается он ночью, а Сан Саныч — на гробу сидит, яйцо варёное ест. Зловещий блеск был у того яйца… Ни зги, ни лучика — одно это яйцо…
— Сварил? — спросил Вадик.
— Сварил, — ответил мертвец и подмигнул мрачно. А потом прибавил: — Я тебе вот чего расскажу: идёт раз Ницше по улице, видит — мужика секут. «Правильно, — думает он, — то, что нас не убивает, делает нас сильнее». Идёт дальше, видит — бабу секут. «Правильно, — думает Ницше, — женщина — это опасная игрушка». Идёт ещё по улице, видит — ребёнка секут. «Правильно, — думает, — без страдания не может быть сознания». Идёт себе Ницше по улице, идёт, видит вдруг — лошадь секут. Он обнял её за шею, расплакался и упал. Уже не думал он больше.
Сан Саныч кашельно рассмеялся и поскорей ухватился за живот.
— А что здесь смешного? — спросил Вадик.
— Он умер, — ответил Сан Саныч и расхохотался.
Против своей воли Вадик прыснул и тут же накрыл обеими руками рот. Сделалось ещё смешней. Бывает: думаешь — глупо, а потом вдумываешься в эту глупость, вдумываешься — и смех дурацкий берёт. Не имея сил бороться, Вадик разжал рот.
Долго смеялись и хохотали: в Африке умерло сто тринадцать человек.
— Или ещё такой знаю, — Сан Саныч отсмеялся. — Шёл Толстой в Оптину пустынь мудрость искать, — а по пути ему мужики всё попадались: безграмотные и бестолковые. Один спросит — как рубашку стирать? Толстой остановится, расскажет. Другой спросит — как дочку назвать? Толстой остановится, присоветует. Или: какой рукой креститься — левой или правой? Толстой остановится — и этому научит. Часто останавливался Толстой, долго он шёл. Оставалось уже вёрст с десяток, а тут ему навстречу старец спешит: «Лёв Николаич, а Лёв Николаич! Хотите одной мудрости научу?» А Толстой останавливается, бросает взгляд на лапти чахлые, вспоминает дорогу свою мудрёную и домой поворачивает. Старец его обгоняет и спрашивает: «Что случилось, Лёв Николаич? Что случилось?» А Толстой пинает камень, не сбавляя шага, и ему отвечает: «У меня и под ногами этой мудрости пропасть!»
Тишина мертвецкая: даже мухи затаились.
— И что? — спросил Вадик робко. — Этот тоже умер?
— Представь себе! И этот!
Ну мертвецы — что? Давай смеяться — кто кого пересмеёт.
— А ещё такой знаю… — Сан Саныч схлопнул кулак, будто смех поймал. — Ехал раз Достоевский в электричке — в Электростали он живёт, домой возвращался. Ну, Серёжка Достоевский, студент и пропойца, — да речь вообще не об том. Ехал он, значится, «Братьев Карамазовых» читал. Видит вдруг — Дмитрий Быков впереди сидит, с молоденькой хихикает и разговаривает. Ну, Достоевский что — пьяный, как всегда: движухи хочется. Открывает форзац, пишет: «Дмитрий, я очень много вас читал, подпишите мне эту книгу, пожалуйста». Попросил передать старичка какого-то. Возвращается скоро книжка, а там ручкой быковской написано: «Это, конечно, не моя книга, но тоже хорошая». И роспись.
Вадик уже заранее смеялся:
— Ну и чего? Этот тоже?
— Да нет, как видишь. Живой ходит.
Тут они заржали, как сволочи.
Потом Сан Саныч в круглосуточный сгонял: взял пива и рыбки. Газету расстелил на столе, воблу достал, стукнул… Прихлебнул…
— Слушай, а мертвецам разве полагается? — спросил Вадик и кивнул на пенистый бокал, и шею потёр, будто верёвку ощупывал.
— Конечно. Мертвецам всё можно! — махнул жирной рукой Сан Саныч.
Вадик осторожно отпил пива и уставился на свои исхудалые пальцы:
— А прикольные у тебя анекдоты… Я как-то даже и не ожидал.
— А то ж! — Всплеснулось пиво бойко. — Я тебе говорю — это всё от одиночества мертвецкого. Дружба дружбой, а похороны врозь… И поделиться горем не с кем! В древности — не то!.. Протагор, говорят, всю дорогу всех высмеивал да вышучивал, а остальные рыдали, бестолочи: просили Харона ему по башке веслом тюкнуть. — С серьёзнейшим видом Сан Саныч палил воблин пузырь зажигалкой. — Юмора у них нема! Вот братские могилы — хорошая традиция была. И не скучно! — Завоняло.
— Слушай, а почему мы не говорим о том, что было до? — спросил Вадик, слизывая пену с губ и берясь за воблу.
— А это всё неважно теперь! — сказал Сан Саныч с забавностью — и примолчал. Но даже в молчании своём он всеобразно щурился и гримасничал. — Как тебе смерть вообще?
— Да ничего, потихоньку.
Раскопали где-то пластинки Вертинского: уплясывались под них как очумелые. Читали Блока, писались от смеха. Сан Саныч даже предлагал на кладбище сходить, ещё ребят позвать, но Вадику всё неловко было:
— Как-никак я новенький…
Сан Саныч предложил тогда просто сходить — на могилке соснуть. Вадик заметил, что спать на могиле — не очень смешно.
— Ну да. — Сан Саныч снял иглу с пластинки. — А всё-таки скучновато.
Решили позвать женщин. Да не абы каких — а лёгкого поведения. (Гроб спрятали в кладовку — чего лишний раз барышень смущать?)
Прикатила синяя газелька, из неё вышел явный сифилитик в майке и шлёпанцах и сморкнулся в левую ноздрю. Потом распахнул заднюю дверь и вывел — однобровую, узкобёдрую, с какими-то чудовищными ляжками. Потом — то ли девственницу, то ли блудницу, сложно было угадать, да один чёрт, страшная, как утопленница (Сан Саныч шепнул Вадику на ухо: «Мандарылая какая-то»). Ну а третьей вообще беременная старуха оказалась. Вадик со смущения даже на «вы» ей говорил:
— Ой! Вы, то есть…
Решили всех посмотреть. Уехала газелька — через полчаса приезжает другим составом. Уже тут были и «Гений чистой красоты», и «Мимолётное виденье», и даже «Когда из мрака заблужденья…».
Продажная любовь, конечно, всем плоха… Всем!.. И безнравственна, и груба, и бесстыдна… Но дёшева зело — вот и популярна.
В общем, не до разговоров о жизни и смерти покойникам стало. Сан Санычу достался Гений Красоты, а Вадику — Виденье.
И вот, лежит Вадик со своей избранницей на кухне (раскладушку себе поставили: хорошая раскладушка, советская — во все бока тычет): лежит, и стыдно ему, что тело у неё такое тёплое, а он — вот — мертвец. А Виденье — курит безразлично, оборачивается к нему лицом и говорит:
— Странный у тебя друг…
— Это он мёртвый просто.
— А. Бывает.
Как смена кончилась, девушки вещички хвать — и вон из квартиры. Перед уходом оставили Сан Санычу и Вадику по увесистой пачке рублей. (Видите ли, у мертвецов всё шиворот-навыворот.)
Стал Вадик пачку свою пересчитывать, а в ней записка спряталась: на носовом платке писанная. Вадик сунул её в рот и ушёл в ванную. Прежде чем читать — смыл воду в унитазе. Он был не дурак.
Записка же оказалась вот какого содержания:
«Вадиг, милый, твой друг очинь страный. Он маей калеге расказывал пра деда сваево. Марозил шо-то вроде: „Такой сзаббавный, у нево одной руки нет“. Нам стало страшна и мы ушли. Он страный и шутки у нево дуратцкие. Я думаю, что он от лукавова. Лучэ с ним не вадись.
Он перечёл записку, поправил все ошибки красной ручкой (удачно оказавшейся рядом), сложил платок треугольником и припрятал в нагрудный карман (Вадик умер в свитере с нагрудным карманом). Потом в зеркало глянул — любопытно стало, каков он. Заметил на шее засос. Вадик улыбнулся нахально и — засос потирая этот — вышел из ванной.
— Ну-ка! Убери этот разврат! — Сан Саныч взнегодовал.
— А что такого?
— У тебя трупные пятна должны быть. А эти — живые.
Сан Саныч задрал рубашку и показал свои трупные пятна. Было слегка похоже, что они нарисованы фломастером, но Вадик послушно залепил своё негожее пятно широким пластырем.
Но что дома торчать? Даже мертвецам дома скучно. Поехали в центр.
Сначала заскочили в Ленинскую библиотеку, где бросались в посетителей заранее заготовленными фекалиями, потом разбудили Ленина, предложили выпить на брудершафт, а он не отказался. На стройке нашли ведёрко белой краски и перекрасили задницы всем кавказцам на Красной площади. В царь-колокол звонили, торец ГУМа обоссали, маленького мальчика за уши протащили от Маросейки до Мясницкой. Дарили бездомным конвертики с соплями, стреляли сигареты, пинали собак и даже видели ментов.
Одно слово — нет пределов мертвецкому веселью!
Починив бесчинств, двинулись к Лубянке. Там Сан Саныч Вадика и бросил со словами:
— Ща вернусь. Не разлагайся.
А Вадик сел на парапет, щёку подпёр и закурил в даль меланхолично. Он так и при жизни умел, но в смерти все дурные и хорошие качества обостряются: вот и теперь он — остро меланхолировал.
Возвращается Сан Саныч, а на пальце у него — шкелет кошачий.
— Во! — говорит. — Хорошо, что запомнил, где закопали.
— Что это?
— Ну ты чего? Я мёртвый, а не слепошарый. — Сан Саныч поджал губы шкодливо. — Влюбился! В живую! — Он протянул дохлую кошку. — Вот тебе невеста по сословию. Целуйтесь!
— Да не буду я её целовать! — Вадик бросил шкелет на дорогу, и чья-то машина хрустнула по нему.
— Как знаешь. — Сан Саныч перестал улыбаться, вытер руки о волосы и сунул их в карманы.
Пошли они по Театральному проезду: там здания всё важные, надутые! Машины ездят неугомонные… И эти потешные живые! — куда-то торопятся, боятся опоздать… Поначалу Сан Саныч шёл и от всей души плевался им в хари, а как свернули в Неглинную — перестал.
Вадик семенил за ним и боялся отстать. Сан Саныч — шагал широко и невнимательно, да помалкивал скверно.
Потом вдруг — бросил:
— Работу тебе найти надо… Тебе сколько уже? Месяца два? Совсем большо-ой. Пора! Пора!..
— Какую ещё работу? — Вадик недоумённо повернул голову.
— Не знаю. В цирке, например. Будешь жонглировать, кувыркаться и рожи корчить. Я научу.
— Зачем это?
— Ну так. Для отвода глаз.
Неглинная здесь была уже почти бульваром: какой-то шансоньер стоял с аккордеоном и пел французские песни, пытаясь нагнать на всех Парижу. Вадик бросил ему монетку.
— А ты что делать будешь? — спросил он Сан Саныча, когда догнал его.
— Следить за процессом.
Вадик остановился. Сан Саныч, пройдя несколько шагов и заметив, что Вадик потерялся, остановился тоже. Аккордеон звучал. Поп сидел на лавочке и курил, да поглядывал на них, как-то хитро жмурясь.
— И чем тогда это отличается от жизни? — сказал Вадик довольно громко (между ними было шагов пятнадцать).
— Бес его знает, — сказал Сан Саныч и показал язык.
— Жизнеутверждающе, — сказал Вадик, но языка показывать не стал.
Вечерело. Шаги шлёпались о мостовую; прохожие не обращали внимания на покойников (даже носы не воротили, хотя амбре стояло завораживающее), — только дома́ сердобольно играли окнами (закат). Мысли Вадика были смутные и тоскливые, сумрачные и невнятные — такие, каких и словами не скажешь.
Он думал, что мысль — всегда немножко убийца; и чтобы верить в хорошее, надо немножко себе врать…
Но Сан Саныч скоро заставил его забыть эту ерунду и сумятицу: они забурились в бар на Кузнецком — и там уже совсем распоясались. Много было весёлости и одушевления искреннего!
Выносили их на руках (но не в знак благодарности). Ночь была свежая, мокрая и уютная — при всём своём жёлтом безразличии. Хотелось заходить в переулки и дворики, садиться на облезлые скамейки и слушать тишину…
— Ну всё, скука. Домой! — пихнул Вадика в плечо Сан Саныч. — Главное ж тут со скуки не помереть.
Вадик не спорил.
Спустились в метро. Сан Саныч опять рассказывал анекдоты, но Вадик держался за холодный поручень и что-то тихонько себе подозревал… Тогда Сан Саныч вдруг перешёл на частушки:
Пассажиры навострили уши. Некоторые — пересели ближе.
Пальцы побежали по поручню: небритое лицо приблизилось. Там и две фанатки объявились: одна — даже с ребёнком.
Сан Саныч взял в руки невидимую балалайку и продолжал концерт:
Небритое лицо исказилось, фанатка закрыла уши руками, ребёнок заплакал. Пока не началось избиение артиста — Сан Саныч и Вадик сошли. Да и станция, кстати, нужная была.
— Зря ты это в метро… — говорил Вадик по пути домой. — Не над всем же смеяться можно.
— А над чем нельзя?
Вадик задумался:
— Над тем, что ранит.
— Тогда легче смех запретить! — Тут Сан Саныч остановился, громко бзднул и принюхался: хорош! (И пусть гадко пахнет — но уж таков Сан Саныч.)
Дома было ожидаемо кисло: пришлось опять пить, курить и звонить в морг. Пока Сан Саныч болтал с патологоанатомом, Вадик несколько раз сбегал в ванную и перечитал записку.
— Слушай, а может, позвоним, а? — подсел он к Сан Санычу, который уже рассказал все анекдоты и положил трубку. — Ну… девочкам…
— Понравилось? — Сан Саныч положил Вадику руку на плечо. — Вот на работу выйдешь — тогда и звякнем…
Рука тут же оказалась сброшена и беспомощно валялась на спинке дивана. Сан Саныч не растерялся и почесал ею подбородок.
— Опять ты начинаешь! — Вадик встал. — Как будто человека из меня сделать хочешь! Ты… Ты… — Вадик вгляделся в Сан Саныча, согнулся пополам, завязал шнурки (у покойников не принято обувь снимать), чихнул и только тогда понял: понял и рассмеялся. — Да ты живой! — Вадик разогнулся.
— Мальчишка! — сказал Сан Саныч раздосадованно и ушёл на кухню.
Вадик обиделся и пошёл к полке; он схватил книжку и открыл наугад:
«…подчинено основному закону мира дьявольского; оно не существует, а кажется…»
Вадик захлопнул книжку и заходил:
— Да! Да! Это тебя Федяка с Васьком подослали! — кричал он в пустоту. — Еда, смех, женщины! Ты мне всё как мертвецкое подносил, а оно — живое! Думал обдурить, да? Но я-то честен с собой! Я умер! У-мер! — Вадик замолчал и принялся кусать губы.
Сан Саныч показался в проёме двери и бросил на Вадика взгляд усталого дальнобойщика. Он прошёл в комнату и остановился посредине. Он молчал.
А Вадик лепетал, то смущённо, то громко:
— Т-ты… ты искуситель! — И прибавил поуверенней. — Ты жизнью меня искушал!
Между ними стоял гроб.
— Кончай уже, — сказал Сан Саныч измождённо. — Вечно ты мнёшься на пороге… Ну, не ссы. Говори уже.
— Что говорить?
— Ты знаешь.
— Что знаю?
— Ты знаешь. — Сан Саныч зевнул и отвернулся. Он уже не напоминал мёртвого шалопая. Руки у него были сложены за спиной и как бы грозили. — Я жду.
Тут Вадик с немертвецким трепетом осознал, что его вконец искусанные губы прямо сейчас скажут что-то ужасное: не мелкое богохульство, без которых ни один русский человек существовать не может, а нечто страшное и непоправимое. Десяток слов отделял его от неминуемой беды. Он уже предчувствовал руки, ложащиеся на шею, и предвидел искажённые улыбкой лица, которых — не существовало…
— Жизнь… — начал он наконец, как намагниченный.
— Ну? Дальше?
— И ложь…
— Ну-ну? Это совсем не сложно.
— Это… од…
В дверь позвонили. Сан Саныч и Вадик переглянулись.
— Сначала скажи, — проговорил Сан Саныч спокойно и повелительно.
— Да я только открою… — Вадик почувствовал себя школьником.
— Не раньше, чем скажешь.
— Всё-таки люди ждут…
— Подождут, не сдохнут. — Улыбка повисла на краешке губ.
— А всё-таки…
Сан Саныч пнул диван, стул, гроб, крикнул: «Пошёл вон!» — и улёгся в гроб, на каждый глаз положив по пятаку: как будто загорать собрался. Вадик пожал плечами и пошёл открывать.
За дверью ждали Федяка и Васёк: они были удивительны, как удивительна зелёная трава для человека, месяц не бывавшего на улице.
— Блин, ты прости нас, Вадь…
— Мы реально забыли, что гроб занесли…
— Хотели в тот же вечер забрать…
— Но тупо забыли…
— Это розыгрыш…
— Жёстко вышло, прости…
— Ничего, ребят. — Вадик зашёлся румянцем. — Я уже разобрался. Всё хорошо. Только… как вы Сан Саныча уговорили в гроб-то лечь?
Федяка и Васёк переглянулись.
— Какого Сан Саныча? — спросил Васёк.
— Да вот же, лежит… — Вадик дал им дорогу. — Вы не слышали криков?
— А-а-а! Этот? — Федяка рассмеялся со всем бесстыдством. — Из воска твой Сан Саныч!.. Хотели настоящего положить, но решили, что это слишком будет. В юморе оно ведь что главное — палку не перегнуть!
Федяка посмотрел на Вадика — и понял: перегнули.
Васёк посмотрел на Федяку — и понял: это была тупая идея.
Вадик посмотрел на них обоих — и понял: живой.
А Сан Саныч не смотрел — ему мешали два пятака. Но человеку с глазами могло показаться, что он украдкой улыбается.
Я смотрел и пытался осознать… мне было трудно сразу в это въехать… хотелось всё тщательно осмыслить… Рибо был прав… «Видишь лишь то, на что смотришь, а смотришь на то, что уже запечатлено в уме»…
Взявшись хлопотать об издании романа Н. Д. Немцева «Ни ума, ни фантазии», редактор столкнулся с рядом проблем, затрудняющих понимание этого романа современным читателем: текст явно нуждался в тщательном комментарии. К счастью, специалисты ещё не перевелись.
В своём комментарии мы не будем касаться биографии Н.Д. (в данной области трудно оставаться лицеприятным), его читательских преференций (автор бравирует ими на каждой странице), анализа текста или же особенностей его поэтики. Уже установлено и является общим местом, что это образец дилетантской беллетристики, интересной только специалистам. Данный комментарий берёт на себя задачу исправить это положение и прояснить некоторые моменты для широкого читателя.
Несколько слов о самом тексте. Первое издание состоялось в 2019 году, второго — не последовало. Распространялся роман и через Интернет, но как-то стыдливо, поштучной рассылкой. Наше (второе) издание воспроизводит текст первого издания, сличённого с авторским автографом, найденным при разборе личного архива Н. Д. Немцева.
(218)
(222)
Ответ писателя Е. Давыдова мы находим достаточно остроумным, чтобы здесь процитировать: «Это довольно близко к истине, но чертовски коряво. Уж по-моему, если говоришь „а“ и затыкаешься, — то „б“ договаривает кто-то другой. Точку надо уметь ставить и грамотно, и чётко»[16]. Далее следует обсуждение клипа
(237)
Что интересно, хотя сам Немцев был открытым антисемитом (к тому же демонстративно использовавшим Ветхий Завет в качестве папиросной бумаги), — еврейский дискурс в его произведениях довольно постоянен.
(248)
(258)
(264)
(265)
Также частотны слова «фонари», «гуси», «брови» и «занавески». Очевидно, что под гусями разумеются гуси, которые спасли Рим. Постоянно фигурирующие в портретах брови — свидетельствуют о некотором фетише автора. Настойчивый образ фонарных столбов (и неестественного света вообще) — по всей вероятности, наследие увлечения Немцева оккультизмом. Жёлтые занавески — отсылают нас к Брюсову.
(288)
(290)
(308)
(317)
(320)
В одном из писем Немцева читаем: «Добро — зло, читатель — автор, Бог — Дьявол, менты — преступники… что-то одно обособляет себя от чего-то другого — и только затем, чтобы как-то себя назвать»[24]. Правда, как и всё удачное у Немцева, — мысль это не своя, а заимствованная; в данном случае у английского мистика и геометра Уильяма Блейка.
(325)
(335)
(343)
(350)
(352)
(365)
(367)
(375)
В главе представлены отрывки из трёх англоязычных песен. В порядке их следования:
(382)
(401)
(421)
(426)
(441)
(445)
По всей очевидности, Немцев считал, что, откомментировав сам себя, он как бы утвердится в реальности. Мы можем пособолезновать ему, хотя и не в полной мере, — ведь, в отличие от Немцева, автор этих строк счастлив быть уверенным в собственном существовании.
Н. Н. Огородов
От нас поднимался пар, честное слово. День был душный, занавеска на окне не шевельнётся. Мы уже заполнили тесную комнатку под завязку и утрамбовывали друг друга локтями, а люди всё входили ещё, не давая дверям закрыться. Мы кричали:
— Ждите на улице, черти!
Очкарик за конторкой и не думал работать быстрее. Как будто он не видел всё это, не задыхался от пота, от тяжелого, горячего пара наших стреноженных тел. Он медленно водил пальцем по бумажкам, потом облизывал самый кончик пальца, переворачивал лист и снова начинал водить.
— Я б его сейчас размазал по стеклу вместе с очками, — нетерпеливо шепнул мне парнишка с повадками цепного пса. Кажется, его звали неожиданно миролюбиво — Славик.
У Очкарика на столе стоял маленький вентилятор с грязной лопастью и гонял горячий воздух туда-сюда. Стекло, отделявшее Очкарика, с его стороны было оклеено цветными записками, с нашей — посеревшими от времени инструкциями. Нам следовало «соблюдать тишину и не нарушать очередь», «помнить об обязанности доставлять груз в целости и сохранности в точно обозначенный срок» и много чего ещё. Очкарик был мастер придумывать обязанности, а платил за работу крайне неохотно — тот ещё Гобсек. Несмотря на это, летом к нему ломились толпы старшеклассников. Кто-то копил на мотоцикл, кто-то начинал откладывать на учебу, кто-то относил деньги родителям, едва сводящим концы с концами, или попросту спускал заработанное на подружек или в автоматах.
Девчонка стояла передо мной. Я видел только её затылок, уши и усыпанную веснушками шею — так тесно было в очереди. Примечательными, конечно, были уши, нежные и прозрачные.
Я вспоминал, как в детстве в доме у бабушки собирал розы на варенье. Ранним утром бабушка будила сначала Лизу, потом меня, беззлобно ругая «мешкотными». Долгое время я думал, что это из-за мешков — она давала нам жесткие, плотные наперники. Собирать бутоны нужно было очень рано, чуть просохнет роса. Стараясь не уколоться, мы обрывали цветы и складывали их в мешки. Лиза — более высокая — дотягивалась до самых крупных, махровых. Взлетали потревоженные жучки, последняя роса кропила руки, благоухало вокруг так, будто на свете не было больше ничего, кроме розовых кустов. Потом мы несли полные мешки в дом и ссыпали бутоны на расстеленную клеёнку. Бабушка с Лизой долго выбирали листья, веточки, заблудившихся в цветах хрущиков, а я убегал во двор, полагая, что это нудное дело — женское, как и все нудные дела. Мне было лет шесть или семь.
Уши у девчонки — точь-в-точь розовые лепестки с бисерными капельками утренней росы. По тому, как кривились её плечи, как переминалась она с ноги на ногу, я понимал, что она тоже устала стоять. От неё пахло яблоками и немного — жжёной соломой.
Те, кто уже получил груз, выходили с красными лицами, расталкивая толпу гневными криками. Кто-то пихнул девчонку, она только шепотом сказала: «Ай».
Подошла её очередь. Очкарик снова медленно водил пальцем по бумагам, нашел её в конце списка. Поднялся с места, неторопливо двинулся к стеллажам, долго искал коробки, будто не слыша недовольного гула. Собрал из коробок замысловатое сооружение и подтолкнул к окну. Дураку понятно: коробки составлены так, что упадут сразу же, попробуй их взять. Очкарик всегда так делал, из подлости, что ли.
Она попыталась забрать коробки, всё рассыпалось. Недовольный гул усилился. Девчонка задерживала очередь. Она кинулась собирать коробки с пола. Один пакет в хрусткой кремовой бумаге упал мне под ноги, я поднял машинально.
— Эй, сто пятая! — заскрипел Очкарик. Девчонка обернулась, он протянул ей сверток, свалившийся за конторку, и добавил поучительно: — Впредь бери корзину, если руки не из того места растут.
Она кивнула, набрала коробок по самый нос и, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, стала пробиваться через толпу. Уши у неё пылали, уже совсем не похожие на трепетные светло-розовые лепестки.
Я получил свои заказы. В этот раз коробок оказалось немного, одну Очкарик поставил сверху и заявил, что там — что-то живое, поэтому я «отвечаю собственной шкурой».
Было бы наслаждением вырваться из конторы на улицу, но улица плавилась от жары, будто старая покрышка в костре.
Девчонка стояла у трёхколёсного велосипеда с блестящими на солнце хромированными корзинками. Мелкие пакеты она уложила вперёд, большие коробки пристраивала между двух довольно уродливых колёс, подвязывая для надёжности истрепанными коричневыми ремнями. Девчоночья логика.
— Ты новенькая? — спросил я просто, из интереса.
Она подняла голову, лицо всё в веснушках. Ни разу не видел столько веснушек. Удивительное лицо.
— Заметно? — спросила девчонка с вызовом.
Я представил, как она начищала свой велосипед, готовясь к первому рабочему дню. Стало её жаль.
— Ты бы не торопилась, — сказал я, стараясь не повторять поучительный тон Очкарика. По-дружески говорил: хочешь — делай, не хочешь — как хочешь. — Лучше сложить коробки по маршруту.
Она посмотрела на меня с досадой, дунула на мокрую прядь волос. Вообще, это ей должен был объяснить Очкарик, но в конторе не было ни одного человека, которому он бы что-то когда-либо объяснял. На любой вопрос он тыкал пальцем в инструкции на стекле.
— Смотри, — сказал я. — Берёшь свою карту… ну, список адресов. Мы это картой называем.
— Знаю, — откликнулась она, нетерпеливо подёргивая ремень на корзине.
— Строишь в голове маршрут, чтобы не как испуганная летучая мышь по городу носиться. Вот, у тебя две улицы друг за другом идут, потом — назад, огромный крюк. Пока ты кружить будешь, полдня пройдёт. Лучше сначала заехать на «Орбиту», потом свернуть сразу за светофором, срезать можно по дворам, запомнила? — Я чертил ногтем маршрут. — На аллею не сворачивай, там всё перерыто. Объедешь по Заречной. Сиреневый бульвар — это новостройки у оврага. Никакой там сирени нет, кстати. Зато есть черёмуха, очень сладкая.
Она чуть улыбнулась.
— Дальние адреса укладываешь вниз и назад, ближние — наверх. Если у тебя что-то хрупкое, посуда, там…
— Нет, у меня нет.
— Я так, на будущее. Если хрупкое — на самый верх, а лучше, как туземцы, — на голову.
— Ка-ак?
— Шучу. Ты когда-нибудь видела курьера с коробкой на черепе?
Она неуверенно пожала плечами.
— А при чём тут туземцы? — спросила, немного подумав. — У меня дед так рыбой торговал. На голове лоток носил и кричал: «Мелкая рыбка лучше большого таракана!» Очень удобно, на голове тяжести кажутся легче.
Не знаю, какой чёрт меня дёрнул помогать ей. Ладно бы она мне понравилась. Но нет. Худая, голенастая, рот слишком большой, чёлка в пол-лица. «Французская красота» — называл это один мой одноклассник. Как по мне, красоты никакой. Или не дорос я до неё. Зачем стал перекладывать коробки? Ещё и предложил до первой развилки ехать вместе. Может, это превосходство бывалого? Я-то уже целый месяц работал курьером, знал все подводные камни. Распирало прямо — так хотелось кому-нибудь покровительствовать, например, этой недотёпе.
Она поехала вперёд. Я даже не успел спросить её имени Будь у неё нормальный велосипед, а не это, мы могли бы держаться рядом — немногие люди рискнули выйти на улицу в этот знойный день, машин было и того меньше.
— Что везёшь? — спросил я, глядя на её спину в натянутой белой майке, мокрой посредине и на тонких полумесяцах лопаток.
— Ты же видел. Книги, игрушки, — откликнулась она. — То, что невозможно разбить. Наверное, как все новички. А ты?
— Реквизит в театр: парики, тряпки разные… Газеты обществу слепых.
— Газеты для слепых? — она даже обернулась.
— Им читают вслух, — объяснил я. — Серьёзно, каждый день. Я однажды наблюдал. Они садятся в кружок и слушают очень внимательно. Будто им и впрямь интересно.
— Может быть, интересно, — сказала она. — Может быть, для нас газеты скучны только потому, что мы и так всё видим. — Она подумала и добавила: — Видим, как всё на самом деле. А будь мы слепыми, тоже ждали бы, чтобы нам кто-нибудь прочитал о том, что вокруг.
Она замолкла, словно устыдившись такой длинной тирады.
— Ещё везу какое-то животное, — сказал я.
— Без шуток? — восхитилась она. — А разве можно животное — в посылке?
— Конечно, если в коробке есть отверстия для воздуха, — ответил я. — Раньше даже детей по почте отправляли, в Америке. Представляешь?
— Обалдеть, — сказала она.
— Только не говори, что твой дед делал так же.
Она не рассмеялась, снова замолчала, и мне расхотелось говорить. Сказать честно, очень уж смутила эта её привычка задумываться над моими словами. Я-то нёс сплошную околесицу, чтобы её развлечь. А она всерьёз прикидывала — про туземцев, например, или про слепых, — и мои слова становились ещё ерундовее, будто я распоследний идиот. С такой держи ухо востро.
Духота стояла страшная. На витринах ещё были видны белёсые разводы июньских дождей. А ведь сейчас конец июля! За месяц ни капли с неба не упало. От этой жары все сходили с ума.
Молча мы доехали до моста. На ядовито-зелёных перилах было множество замочков — их тоже выкрасили зелёным, сделав частью моста, не просто его украшениями. Тут девчонка остановилась.
— Давай ты первый, — на лице у неё блестела испарина, она облизала губы.
Я пожал плечами, обогнул её трёхколёсного монстра.
— Не люблю мосты, — сказала вдруг она, и я остановился.
— Почему?
— Они дрожат. Ты разве не чувствуешь?
Кажется, девчонка и вправду не хотела на этот дурацкий мост. Как-то даже побледнела, даже веснушки выцвели. Ну и трусиха.
— Парочку велосипедов выдержит, — успокоил я её.
— Ты думаешь, я боюсь, что мост рухнет? — она даже фыркнула и сделала вид, что поправляет ремни на корзине.
— А чего тогда?
— Ничего я не боюсь. Просто не люблю. Едешь по нему, а он дрожит.
— Знаешь, о чем я на мосту думаю? — спросил я. И не смог себе объяснить зачем. — Взять бы да выбросить все эти коробки в реку. Нет, серьёзно! Зачем людям столько вещей? Каждый день что-то покупают, покупают. Нервничают, когда у них нет чего-то, что есть у других, и снова покупают. Просто-таки утопают в хламе. Мы живём в мусорной куче. Весь наш город — огромная мусорная куча!
— И твой дом? — спросила она с интересом.
— Конечно, — ответил я. — В моём доме шагу нельзя ступить, чтобы не наткнуться на какое-нибудь барахло. Все эти ковры, диваны, сервизы — это ещё при моей жизни будет на свалке.
— Но это нужные вещи, — возразила она. — Когда они сломаются, да, станут не нужны. Но сейчас-то они не мусор.
— Ерунда, — отмахнулся я. — Нас приучили многое считать нужным. На самом деле наши предки прекрасно без всего этого обходились. Тысячелетиями, между прочим. Это как пшеница. Раньше люди собирали травы, убивали животных и были счастливы. А потом как с ума сошли. Аграрная революция — прощай, свобода! Осели в полях и стали сражаться уже не с животными, а друг с другом. — Девчонка щурилась, и было непонятно: слушает или нет, но я уже завёлся. — Людям необходимо чем-то себя занять, поэтому одни производят один вид мусора, другие — другой, дороже, дешевле, оптом и в розницу, для души и для тела… Равенство людей состоит в том, что их мусор на самом деле одинаково никому не нужен.
— Ну, а книжки? Или картины? Тоже выбросил бы? — предсказуемо наморщила лоб она. У девчонок всегда всё упиралось в искусство.
— Тут такая штука, — я попытался объяснить. — Это ты сама определяешь. Ты, а не писатель, или, там, художник, или музыкант. Они-то любят называть друг друга гениями. Но это чушь. Если ты сама чувствуешь, как что-то делает тебя лучше, что не зря вот этот писатель, например, сочинил текст или музыкант нарушил тишину, — это не мусор. Только так редко бывает. Чаще нас дурят. Началось всё с пшеницы, а потом — раз! — тебе в голову вдолбили чужие мысли и убедили, что это твои мысли, а то, что эти мысли совпадают с мнением большинства, якобы доказывает их правильность.
— Ф-фух, — выдохнула она. — Если бы я хорошо училась в школе и запоминала всякие умные слова, я бы знала, как тебя назвать.
— Ты разве плохо учишься? — удивился я.
В нашем классе все девчонки учились хорошо. Даже самая отстающая никогда не скатывалась ниже уровня середнячка у парней. Удивительно, почему девчонки ещё не захватили всю мировую науку. Может, это было бы неплохо. Я, по крайней мере, не против. Девчонки всегда крепче стояли на земле и уж точно не стали бы спускать миллиарды на всякую чушь, в то время как болеют дети и голодают старики.
— У меня память неважная, вдобавок дислексия, — ответила девчонка, сидя на своем невыносимо блестящем велосипеде. — Я до сих пор читаю, как в третьем классе. И пишу медленно, будто курица лапой. После школы пойду в закройщицы.
Она сказала это и посмотрела на меня с вызовом, словно ждала презрительного смеха или чего-нибудь в этом роде. Я сорвал травинку, пожевал сладковатый стебель.
У нас в классе был такой паренек. Когда нам приходилось читать по очереди вслух, все успевали два раза пробежать глазами страницу, пока он мучился над одним абзацем, красный и взъерошенный. Если совсем уж честно, мы считали его тупым. Скоро он ушёл из нашего класса, и никто не удивился.
Девчонка тупой не выглядела.
Мост был пустой и пыльный. Даже от речной воды не веяло утешительной прохладой. Течения почти что не было.
— А я пойду в армию, — сказал я девчонке. — Если там окажется больше порядка, то останусь.
Она тоже сорвала травинку и пожевала. Тоже посмотрела на реку, тихую, блестящую, гладкую. Наверное, она решила, что я повёрнут на порядке. Хочу, чтобы одежда всегда была чистой и выглаженной или чтобы стулья всегда стояли, будто «по струночке». На самом деле я раздолбай каких поискать. Пару раз приходил в школу в разных носках, и, если рубашка выглядит не совсем уж мятой, а так, слегка, никогда гладить не буду. И под кроватью у меня можно найти тополиный пух даже зимой. А причёска? Нет, всё, что касается внешней аккуратности — не ко мне. Я жаждал другого порядка. В головах людей. Но объяснить это было трудно.
Вдруг она сама догадалась:
— Я поняла! Ты хочешь в армию из-за того же, что и выбросить коробки в реку. Чтобы не множить мусор.
— Тебя недооценивают в твоей школе, — сказал я, и она засмеялась.
Смеялась она хорошо! Зубы у неё оказались маленькие и немножко скошенные вглубь рта. Веснушки запрыгали по лицу, будто живые. И смех был приятный, чистый. Может быть, потому я и предложил ей искупаться. Мне показалось, это хорошее предложение в ответ на хороший смех.
Черт с ним, с Очкариком, с его лозунгами и инструкциями. За десять минут ничего не случится. Мы спустились со своими гружёными велосипедами вниз, к реке. Из-под колёс летели камешки. Она ставила ногу боком, боясь упасть. Велосипеды пристроили на берегу. её велик выглядел точно наряженная на ярмарку кобыла, мой — будто примчавшийся с поля диковатый стригунок. Я скинул рубашку, кеды, джинсы, которые обрезал по колено неделю назад, так что они уже обросли густой бахромой. Девчонка осталась в майке и коротких канареечных шортах, стянула тенниски, грязные у больших пальцев. Вся она была конопатая — и руки, и ноги, и грудь в вырезе майки. Странно, но это не выглядело уродливым, хотя скажи мне кто-нибудь, что у девчонки грудь в веснушках, — мне бы сразу расхотелось смотреть.
Вода оказалась тёплой, мутной и затхлой, как в стоялом пруду за бабушкиным домом. Но я всё равно окунулся пару раз с головой. Девчонка вошла по колено, побрызгала на лицо, руки. Веснушки стали ярче.
В детстве я любил дразнить Лизу. Подныривал и утягивал её на дно. Она никогда не ругалась. Хотя после того, как в три года чуть не утонула, безотчётно боялась воды.
Я скользнул к девчонке, схватил за ноги. Она взвизгнула и упала на меня. И снова засмеялась. Оказалось, что жжёной соломой пахнут её светлые волосы, а яблоком — кожа. И она очень гладкая, прямо как мрамор, только тёплая. Забавно: веснушчатую кожу представляешь жёсткой, пупырчатой, а она шелковистая.
Девчонки меня занимали. С одной даже закончилось поцелуями. Что удивительно, она сама на меня набросилась. Звучит по-дурацки, но было как в кино про какую-нибудь прекрасную совратительницу и бесстрастного шпиона. Р-раз — и прижат спиной к стене. А она напирает, губы у неё солёные: мы только что вместе жевали арахис. Это случилось в мае, перед первым экзаменом, и её звали Лилия. По-моему, она куда-то уехала на лето. Вроде бы даже говорила куда — на море, в кемпинг с родителями.
Вылезли мы с веснушчатой девчонкой из реки мокрые до нитки, но обсохли, не успев подняться на мост. Когда она взмахнула волосами, я почувствовал болотный дух. Представил, что она русалка с гладкой кожей и жёлтыми глазами.
— Как думаешь, когда люди разводятся, они свои замочки спиливают? — спросила девчонка.
— Ни разу не видел, — признался я. — А зачем?
— Ну, это же странно: мужчина и женщина больше не вместе, может, у них уже новая любовь, а где-то на мосту висит себе замок с их именами. Я бы спилила.
Ну и мысли у этих девчонок!
— Я в Душанбе жила. Там часто дрожала земля, — сказала она. — С тех пор и не люблю мосты. Они тоже дрожат. Это не объяснить. Такое чувство противное. Как будто ты совсем ничего не значишь.
Мы проехали мост, я оглянулся на неё.
— Ну, всё. Дальше тебе — туда, а мне — сюда.
Было немного жаль расставаться. Мне хотелось, чтобы ей тоже было немного жаль. Но солнце светило, она жмурилась, и невозможно было разобрать что-либо по глазам.
— Пока! — легко попрощалась она, разворачивая свой жуткий трёхколёсный велосипед.
На площади я понял, что так и не узнал её имени. Сто пятая. Честное слово, никогда не видел столько веснушек на одной девчонке!
Я объяснил ей всё про карту и как нужно укладывать посылки, но, конечно, не открыл свой секрет. Если в городе есть место, которое ты не выносишь, начинать нужно с него. Иначе весь день пойдет насмарку. Будешь крутить педали и думать о том, что тебя поджидает, как заколдованный замок с чудовищем. Я не сказал ей об этом только потому, что вряд ли кто-то ненавидит какую-нибудь точку на земле так, как я ненавижу Концевую.
Говорят, раньше это была славная городская окраина. Белёные дома с палисадниками, брусчатка под ногами. Цвели вишни, гремела бутылками молочница. А в летние дни приезжала пузатая поливальная машина, на обочину выбегали дети, и кричали: «Поливальная машина! Ура!», и бежали за ней, босые, потом мокрые до нитки — отец вспоминал.
Не знаю, что происходит с такими улицами, почему вдруг все убегают, бросают свои дома и сады. Как будто там метеорит упал, нефть разлилась или воду отравили. Но нет ведь, ничего плохого не случилось. По крайней мере, явного. Просто люди стали уезжать. Трамвай изменил маршрут. Остались заросшие травой пути, поля непобедимого кипрея, тихие взгорки и несколько чёрных домиков, давно потерявших прежний облик. Любой бы удивился, узнав, что на полузаброшенной Концевой кто-то не просто жив, но ещё и ждёт посылки курьером!
Из-под брусчатки торчала трава. Велосипед трясло так, что звонок протестующе подзынькивал. Я без труда нашёл нужный дом — с полукруглым номером под зелёной от мха крышей. Взял коробку с «живым грузом», невесомую и тихую. Поднялся на разбитое крыльцо, постучал. С двери осыпались хлопья краски — всех цветов, какими в разные годы окрашивали дерево. Мне никто не открыл. Окна оказались занавешены. Я постучал сильнее. Второй раз возвращаться на проклятую Концевую не хотелось. За дверью завозились.
— Это курьер, — представился я. — Вам посылка.
— Ах ты! — раздался приглушённый голос. — Подождите!
Последовал лёгкий шлепок. Потом ещё один. Дверь мне по-прежнему не открывали. Крыльцо было трухлявое, и я постепенно проваливался, казалось, врастал в него, словно герой какого-нибудь народного сказа.
— Ау, — сказал я. — Откройте дверь.
— А так нельзя? — спросил голос. — Ну, оставить на крыльце?
— Нужна ваша подпись, — терпеливо ответил я. — Откройте щёлочку, я вам квитанцию просуну. Вы распишетесь, и я оставлю посылку где угодно.
За дверью опять завозились, будто ловили кого-то. Шлепок, досадливый выдох, сдавленное ругательство. Змея, что ли, сбежала?
Я вдруг подумал: а что в коробке? Неужто я с какой-нибудь крошечной гадюкой по городу мотаюсь? От Очкарика можно ожидать любой подлости. А уж сколько разномастных чудаков в этом городе — знают только курьеры. Как-то привёз одному коробку. На вид — обычный парень лет двадцати пяти, из тех, кто скорее пропустит Второе пришествие, чем тренировку в спортзале. Он так обрадовался, распечатал коробку прямо при мне и давай примерять женские босоножки на каблуке. С ума сойти!
Вообще-то я только так говорю: с ума сойти. На самом деле я редко удивляюсь чему-то по-настоящему, от души. Не знаю почему. Лиза говорила: «Ты либо деревянный болванчик без глаз и ушей, либо великий мудрец». «Болванчик — понятно, — отвечал я. — А почему мудрец?» «Потому что, — поясняла Лиза, — то, что кажется удивительным одним людям, на другом уровне сознания — ясно как божий день. Ты разве этого не замечаешь, взрослея?»
Дверь приоткрылась. Показалась чья-то рука, она схватила меня и втянула в дом. После яркого солнечного света здесь перед глазами заплясали цветные пятна. Я не сразу сообразил, что это вовсе не пятна, а бабочки. Они порхали по всему дому, как ожившее видение импрессиониста: причудливые и случайные брызги красок с кисти.
— Дети выпустили, — уныло поведал невысокий щуплый мужичок с сачком в руках.
— Помочь? — спросил я зачем-то.
Наверное, это жара на меня так действовала. Иначе зачем я направо и налево предлагал незнакомым людям помощь? Мужичок обрадовался, вручил мне другой сачок с длинной сетью и большим, запачканным травой ободом.
— Только осторожнее, прошу! — сказал умоляюще. — Очень ценные экземпляры, со всей планеты.
Я заглянул в комнату. На протянутой наискось верёвке висели серые наволочки. Под окном притулились в обнимку два зарёванных мальчика. Подмигнул им, но они отвернулись.
Бабочки порхали, садились на занавески, на стол со сладко-липкой лужицей разлитого чая, на хмурых мальчиков, на книги… Цветные их крылья сливались со всем, на что они опускались, — в том-то и была трудность.
— Не ловите на лету, только сидящих, — сказал мужичок. — И, ради всего святого, не растопчите!
Я прижимал бабочек сачком к стене, потом подходил хозяин и аккуратно забирал их в пластмассовый контейнер. Брал он бабочку над самым тельцем, за сложенные вместе крылья. Пальцы у него были тёмно-лиловые, как штемпельные подушечки.
— Сколько их? — спросил я, давно сбившись со счёта.
— Сто девяносто три, — гордо ответил он.
— И что, все разлетелись по дому?
— Почти все, — горестно сказал он и посмотрел на мальчишек.
Мальчишки поёжились.
— А кто там? — спросил я, указывая на посылку. — Тоже бабочки?
— Ах ты! — вспомнил мужичок. — Эквадорские гусеницы. Дайте-ка, посмотрю на них!
Когда я вышел на крыльцо, перед глазами всё ещё плыли цветные пятна. На руль велосипеда присела бледно-жёлтая лимонница. Может быть, вылетела из зарослей крушины, уже усыпанной мелкими чернеющими ягодами, а может — за мной из этого чудаковатого дома.
Я выезжал с Концевой, но зачем-то повернул налево. Туда, где в траве темнели заброшенные рельсы трамвайных путей. Цикады там истошно надрывались, даже когда велосипед остановился. Загадка — как мелкие сухие тельца могут издавать столько громких звуков? Иногда под вечер нам с Лизой приходилось чуть ли не перекрикивать их стрекот в бабушкином крымском дворе.
Бабушка не была татаркой, но носила халат и шаровары под ним на манер национального костюма. Голову она подвязывала ярким платком, по которому мы узнавали её издалека: вот возвращается с рынка, вот собирается и уходит на сельский сход «чесать языком», вот мелькает над грядками ярко-красных помидоров.
К бабушке ходил великовозрастный племянник, которого она звала Шмелём. Рыхлый, безволосый, с неожиданно тонким голосом, он вздыхал над открытой банкой розового варенья, зачерпывал и говорил мечтательно: «Некта-ар». Сам шнырял глазами. Мы знали: разыскивает хмельную настойку. И стащит, если найдёт. А уходя, обязательно ткнёт пальцем в живот Ряшку: «У-у, животная». Ряшкой звали старую рыжую таксу. Когда собака начинала бегать во сне, бабушка беззвучно смеялась: «Ай-ай, как сикотит!» И Лиза улыбалась…
Я опустился на колени. Рельсы давно остыли, но всё ещё пахли нагретым металлом, будто только что проехал трамвай. Я нарвал ромашек, положил букетик на выпирающее из травы стальное ребро. Глупо, конечно, пути и так утопали в цветах. Но мне хотелось сделать что-то, что выдало бы меня. Что-то, отчего она поняла бы: я был здесь. Принёс ей цветы. В колени впивались мелкие камешки. По велосипеду и коробкам с посылками уже по-хозяйски ползали муравьи. И по цветам, которые я положил на рельсы, тоже ползали муравьи, наверное, изумляясь: откуда это? что это?
Здесь, на полуразобранных рельсах, её нашли. Никто не знал, что Лиза тут делала. Она вообще редко одна куда-то ходила. Это я был тринадцатилетним дикарём, а у моей сестры — подружки, друзья, однокурсники, такая славная и весёлая жизнь! Год или два назад, в октябре, мы с родителями приехали сюда. Мать захотела. Шёл колючий дождь. Отец держал над нами большой зонт, по лицу его двигались тёмные тени. Этого, конечно, не могло быть, но я как будто видел примятую траву — силуэт Лизы. Больше мы не приезжали.
Даже разделавшись с бабочками, вернувшись обратно, в солнечный и душный город, я продолжал думать о Концевой, и мне хотелось сровнять с землёй это страшное место вместе со всеми торчащими из преисподней рельсами.
Общество слепых собиралось в блочном здании серого цвета. Даже хорошо, что слепые не могли видеть грубой, словно незаконченной кладки бетонных плит, иначе они бы точно не захотели здесь встречаться. Рядом росли пыльные липы. Городские вороны, вездесущие и непритязательные, плотно усеивали их верхушки. Как они там только держались. По стене дома бежала загадочная надпись: «Анна свободна» — только эти два слова, над судьбой которых невозможно было не задуматься, скрашивали местное уныние. Сама ли неведомая Анна решила оповестить мир, или этой фразой её отшил какой-нибудь обиженный парень? — размышлял я.
Каждый раз слепые хотели напоить меня чаем. Нигде больше не были мне так рады, хотя другим людям я привозил вещи куда более ценные, чем газеты. Я думаю, что человек должен чего-то лишиться, чтобы стать человеком. Жестоко, но до нас по-другому не достучаться. Если бы эти люди не потеряли зрение, они бы меня даже не заметили, вот такой парадокс. Ну разъезжает по городу долговязый парень в шаляй-валяй обрезанных джинсах. Может быть, кто-нибудь из них махнул бы мне вслед кулаком, решив, что я поцарапал его машину.
Честно, я так думаю и потому, что после того, как Лизу нашли, родители решили не разводиться. Они до сих пор живут вместе, хотя какая уж там любовь. Но и ссориться по пустякам на краю чёрного обрыва им уже не хочется. Мне тоже не хочется. Мы самая мирная семья на всём белом свете. За пять лет — ни одной ссоры. Нужно было лишиться многого, чтобы к этому прийти: утром мать готовит завтрак, мы чинно собираемся за столом. Серьёзно, со всеми аристократическими приличиями, скатертями, одинаковыми тарелками.
— Передай, пожалуйста, хлеб, — говорит отец.
— Да, конечно, — отвечаю я.
— Сегодня каша как будто немного пригорела, — вступает мать.
— Нет, что ты! Очень вкусно! — говорим мы с отцом в один голос.
Иногда биться головой о стену хочется, какая мы семья.
Главный у слепых — Карпович. Ему лет двести, но он ещё ничего. Вероятно, его обратили во время Революции. Я не знаю другого такого старика, который всегда держался бы с ровной спиной, будто капитан у штурвала, и, имея такую пробоину в боку, никогда не ныл. Говорят, он создал это общество, когда начала слепнуть от глаукомы его любимая, уже покойная, жена. Я бы не удивился, если б узнал, что он ослеп ради неё. Выколол себе глаза собственноручно, например. Чтобы ей не было так уж одиноко во мраке. Такой вот старомодный человек.
— Нам привезли почту! Почта! — взволнованно говорил он, постукивая деревянной тростью.
Карпович появлялся первым, а за ним — остальные, и единственная зрячая — сотрудница общества — тоже почтительно шла сзади. Старик напоминал древнего еврейского праведника, пробивающего посохом путь в новую жизнь своему наивному, беспомощному народу.
Я отдавал газеты Карповичу. Всегда казалось, что он вот-вот их выронит, но он никогда ничего не ронял, хоть и был слеп абсолютно.
— Чаю! Попейте с нами чаю! — начинали наперебой кричать женщины, улыбаясь в темноту.
— Конечно, молодой человек, сегодня у нас чай с чабрецом, — с достоинством присоединялся Карпович, у них всегда был чай с чабрецом.
— Я бы с удовольствием, но работа… — отвечал я им.
Это был привычный ритуал, который ни одна сторона не нарушила ни разу. Мне хотелось бы попить с ними чаю и спросить, каким они меня представляют. Но, наверное, слепому не слишком приятно, когда его расспрашивают: скажите, а каким вы меня представляете — хорошим человеком или дурным? Ведь не всех же вы зовёте пить чай?
В этот раз я позвонил в общество уже в половине двенадцатого. Наверняка они заждались газет, и я удивился, что дверь не раскрылась нетерпеливо после первого же звонка. Отворилась как-то тихо и осторожно через долгую минуту, на пороге стояла сотрудница с красным, немного опухшим лицом.
— Карпович, — сказала она и обессиленно опустила руки.
Карпович больше никогда не узнает, о чём пишут в газетах, — вот что это значило. Женщина кивнула: зайди. Впервые мне не хотелось входить в мягкий стариковский сумрак, пропитанный запахом ношеного сукна, допотопного сандалового мыла и привидений. Но из уважения к Карповичу я вошёл. Всё-таки он был приветлив со мной, хотя мог бы и не замечать.
Слепые, как всегда, сидели на стульчиках кругом, сложив ладони на коленях, будто послушные школьники или члены тайного братства. В центре обычно устраивалась сотрудница и читала им вслух. Кто-то в это время умудрялся вязать, ничего не видя. Кто-то перебирал пальцами гладкие бусинки-чётки. Некоторые ловко клеили конверты. Их руки редко бездействовали.
Сегодня они выдвинули в центр лакированный чёрный столик, тот, что раньше стоял у входа и на него складывали шляпы и сумочки. Теперь на столике была фотография Карповича. Молодого, с блестящими глазами и залихватскими усиками. Знаки отличия — царской армии! За портретом поблескивала маленькая урна в форме греческой вазы.
Никто не сказал ни слова, когда я вошёл. Где-то в комнате гудел комар. Рыжебровый старичок обмахивался женским веером. Остальные не шевелились. Меня кто-то робко тронул за локоть. Обернувшись, я увидел доброе лицо Наденьки, самой молодой здесь. Пару раз я видел её в городе с двумя детьми. Девочке — лет десять, мальчишке — шесть, молочные зубы только начали выпадать. Дети заменяли Наденьке глаза. Они брали её под руки с обеих сторон и рассказывали, что впереди, что по сторонам. Я сам слышал: «Мама, а на деревьях такие маленькие зубастые листики! А за нами едет большой жёлтый экскаватор, и гусеницы у него в глине. Впереди тётенька с ящиком, продаёт мороженое. Мама, сказать, какое она продаёт мороженое?» Мировые дети!
Наденька похлопала ладошкой по пустому стулу рядом с собой.
Я посидел у Карповича минут десять. Мне принесли знаменитый чай с чабрецом. Была какая-то высшая несправедливость, что этот чай, который мне так нахваливал Карпович, я пью без него. Но двести лет жизни — куда уж больше? Лиза не прожила и девятнадцати.
— Вы нам поможете? — вдруг спросила хорошо одетая седая женщина в стильных чёрных очках, не поворачиваясь ко мне. Она не была похожа на инвалида, скорее, на пожилую певицу, которая прячется за очками от назойливых поклонников.
Рядом тут же оказалась сотрудница общества. Она забрала пустую чашку, склонилась ко мне. От её раскалённого, кислого дыхания стало ещё жарче.
— У него никого не осталось, кроме нас, — сказала она, будто и меня включая в это «нас», отчего я смутился. — Он просил развеять его прах с пристани. Ведь наш Карпович был настоящий морской волк и мечтал упокоиться в воде.
Я вспомнил недавнее купание в обмелевшей речке, тёплый болотный дух, совсем не вязавшийся с морскими просторами и приключениями.
— У тебя единственного быстрые ноги и зоркие глаза, — сказала сотрудница. — И велосипед.
— И доброе сердце, — добавила Наденька. Улыбка её, не сосредоточенная на моём лице, а рассеянная по комнате, была восхитительно грустной.
— Мы командируем вас на пристань, молодой человек, — сказала седая женщина в красивых очках. — Развейте прах нашего товарища над водой. Исполните его последнюю волю.
Мне стало нехорошо, правда. Не то что я какой-то неженка, испугался урны с прахом, нет. Просто я всегда думал, что это по-другому делается. Торжественно, что ли. Самые близкие люди, самые преданные друзья и родные. Но никак не случайный мальчишка-курьер, занёсший утром газеты.
А они уже подходили к урне, осторожно перебирая своими палочками по полу, и некоторые целовали её, будто святыню, и плакали, прощаясь с Карповичем. Чуть позже сотрудница общества вручила мне тяжёлый каменный сосуд, и на её белых ресничках дрожали слёзы.
— В путь, — прошептала она.
И слепые подхватили, как послушные школьники:
— В путь! В путь!
На улице было душно. На ватных ногах я двинулся к велосипеду с прахом Карповича. Пристроил урну в корзину, поверх всех посылок. Потом решил, что морской волк не должен отправляться в последний путь вот так — среди почтового барахла, париков, тряпок, электрических поясов для массажа. Я прижал урну к себе — получилось, к сердцу — и поехал. Каменный бок быстро нагрелся. Выезжая на солнцепёк из редкой, сквозной тени деревьев, я шептал:
— Потерпите, пожалуйста. Ещё чуть-чуть.
Пристань, конечно же, была на другом конце города. И в эту пору трудно было представить более удручающее место для старого морского волка. За массивными воротами скрывалось приземистое здание из грязно-жёлтого камня с корабликом на килевидном фронтоне. Чуть ниже — выложенная квадратными плитами площадка с парой пустующих скамеек. В углу, строгой ладьёй на шахматной доске, возвышалась стеклянная будка. Там кто-то сидел, из открытой двери летела шелуха от семечек. Пахло рыбой. Причал был сух и гол. Сваи почти во всю длину выступили из зеленоватой воды. Грузные пароходы, набычившись, спали беспробудным сном, во сне ржавели. Солнце слепило, отражаясь на воде. Я зажмурился. Оставил велосипед у скамьи. В обнимку с урной двинулся к причалу, вместо желанной прохлады от него исходил жар.
— Эй! — без особого усердия окликнул меня кто-то из будки. — Туда нельзя.
Пришлось обернуться. На меня смотрел полуголый толстяк и грыз семечки. По лицу его, груди и розовому животу бежал пот. Я сразу понял, что долго спорить со мной он не будет.
— Понимаете, у меня тут… прах, — я вытянул урну вперёд.
Он вздрогнул и отшатнулся.
— Чего-о?
— Это старый моряк, Карпович. Мой родственник, — сказал я. — Он просил перед смертью развеять его прах над рекой. Понимаете? Последняя воля.
Человек вдруг накинул на плечи белую рубашку с шевронами, видимо, стесняясь своей наготы перед прахом Карповича. Прокашлялся. Оглянулся. Пристань была пуста, словно от неё только что отчалил Ной с компанией.
— Ну-у, — нерешительно протянул человек. — Посторонним запрещено…
— Воля покойного, — возразил я.
И он спокойно сдался. Может быть, в нём проснулся морской волк?
— Только быстро.
Я прошел по мосткам к концу причала. Солнце заливало всё вокруг. Пружинящие под ногами доски напомнили деревянную террасу крымского дома, вытянутую на несколько метров руками какого-то силача. На террасе бабушка сушила густо-оранжевые салгирские абрикосы, и в эту пору у меня всегда болел живот от пиратской добычи.
У причала тихо плескалась вода, а поверх — сине-зелёная пенка.
Урна неожиданно легко открылась. По спине пробежал холодок. Я оглянулся. На берегу стоял человек в расстёгнутой белой рубашке и смотрел на меня во все глаза.
Тогда я перевернул урну над водой, и из неё вылетело облачко пыли. Часть её растворилась в воздухе, часть упала на мостки и мои кеды. В реке пыль потемнела, обретая тяжесть. Наверное, в этот миг надо было что-то сказать. Или хотя бы подумать что-то хорошее. Жаль, что я ничего не знал о Карповиче, даже то, что он был моряком. Я смотрел в воду, пока прах не растворился полностью и на поверхности вновь не отразилась слепящая солнечная рябь, лёгкая и радостная.
Уже возвращаясь назад, подумал: а что же делать с урной? Вот она, у меня в руках — всё ещё тяжёлая, гладкая и тёплая. Вернулся, опустил пустой сосуд в реку. Булькнули пузырьки, урна качнулась и ушла под воду, мелькнув на прощание чёрным зевом, словно раскрытым ртом. Я представил, что совсем скоро погребальный сосуд врастёт в илистое дно и однажды в нём поселится какой-нибудь рак-отшельник. Вечное торжество жизни, даже забавно. Проходя мимо человека в белой рубашке, я кивнул ему строго и без улыбки.
С маршрута я сбился и в театр неумолимо опаздывал. Не хотелось давать Очкарику пищу для недовольства, поэтому не стал заезжать в рыболовный магазинчик, как обычно по пути. Магазинчик этот я любил с детства. Хозяин — человек старый и добродушный — ещё тогда смотрел на меня лукаво, усмехаясь в усы, жёлтые и густые. Он понимал, что я ничего не куплю и прибегаю просто так — поглазеть на густые перелески удилищ, поплавки и тубусы, свинцовые грузила, мелкоячеистые садки и раколовки, на дивные россыпи блёсен и мушек, напоминающих новогодние игрушки. В углу стояло ведро с прикормкой, иногда хозяин просил меня нарыть червей под замшелой колодой за магазинчиком.
Однажды я всё-таки купил блесну — маленькую золотую рыбку, блестящую и прохладную, с двумя хищными крючками. «Зачем? У нас даже спиннинга нет», — удивился отец. «Вот это штука, — неожиданно вклинилась Лиза, подержала её на ладони и вернула. — Иллюзия, которая стоит кому-то жизни».
Теперь каждый раз, проезжая мимо (а только за последний месяц я проезжал раз пятнадцать), я покупал новую блесну. Они висели у меня над столом, эти металлические рыбки. Когда в раскрытое окно дул ветер, они бились друг о друга, звучали, будто кто-то играл печальную мелодию на глокеншпиле. Знай я парня, собирающего такие странные штуки, как блёсны, сам покрутил бы у виска. Но это были единственные вещи, от которых я не хотел бы избавиться.
В театре был мёртвый сезон. Невыносимое место в любой сезон, если честно. Второе заведение, где можно встретить столько людей с таким тонким артистическим складом, — это сумасшедший дом. У них даже в бутафорском цехе все с мозгами набекрень. Как-то привёз красную ткань, а усатая, похожая на пожилую рысь тётка (сценограф, сказали потом) раскричалась, что это пионерский уголок, а не кровавый подбой.
Коробка для театра была большой и тяжёлой. Хорошо, что в этом здании всегда холодно — всё легче тащить барахло на чердак. Там располагалась вотчина ненормальных художников, которым ничего не стоило ткнуть тебе пальцем в грудь и скомандовать: «Вот так стой и не шевелись», — и убежать куда-то на полчаса.
Я поднимался по чёрной лестнице. Парадная — за кованой аркой, с тяжёлыми гранитными ступенями — открывалась только для зрителей. Между этажами курила печальная артистка. Неброской «французской красотой» она напоминала мою новую знакомую Сто пятую — такая же худая и большеротая. Лицо её терялось в дыму. Поэтому я даже вздрогнул от её цепкого ледяного прикосновения. Она схватила меня за локоть.
— Ненавижу тебя, Генри! — прошептала она, корча злую гримасу. — За собственную низость — ненавижу!.. Тьфу ты, глупость какая, да? Не идёт, не идёт…
Я пожал плечами. Артистка печально выдула клуб дыма, но локоть мой не отпустила.
— В синем домике жила очень красивая девочка, — сказала она, нахмурив брови. — А в красном — очень добрая, но некрасивая. Обе любили апельсины, страсть как!
Я послушно стоял и кивал. Сумасшедший дом. Чтобы я ещё раз…
— Ехал однажды на велосипеде Иван. Дурак не дурак, а так. К красивой, конечно, ехал, апельсин вёз, — сказала артистка. — Но тут — пф-ф, ш-ш-ш — гвоздь в колесо. Что тут делать? Клей нужен и заплатка на камеру. Вот сдувшееся колесо она здорово изобразила.
А в окне красного домика уже добрая девочка стоит, у неё и клей, и заплатка, и насос жёлтенький в руках. Иван вздохнул, да делать нечего. Свернул к её домику. Апельсин протягивает. Добрая девочка выбежала, радостная. Залатала камеру, надула. Ведёт Ивана к себе.
Вдруг артистка выпучила глаза и зашептала вкрадчиво, будто ведьма:
— Да только недо-о-обрая она была. Ведь сама гвозди по дорожке раскидала. Двадцать лет девице — и ни одного жениха! Будешь тут доброй.
Она пожевала губы, сделала затяжку, посмотрела на меня сквозь дым:
— Ты спросишь, а что Иван? — И хотя я ничего не спрашивал, она продолжила с тоской в голосе: — Так и стал жить с некрасивой и недоброй. А красивая пошла в театр служить. Справедливо, скажи?
Артистка наконец отпустила мою руку. Фантазия её иссякла, интерес ко мне пропал. Подозреваю, при мне только что была отыграна какая-то сценка.
Чердачные художники бурчанием встретили посылку, и я поспешил исчезнуть. Когда сбегал вниз, артистка всё ещё сидела на широком подоконнике, колупала краску и болтала ногами.
— Позови меня на свидание, — сказала она.
— Э-э, — не ответил я.
Старше она была раза в два. Когда сигаретный дым развеялся, это стало хорошо видно.
Вообще-то я её давно знал. Она играла Офелию («Какого обаянья ум погиб…» и всё такое прочее). Но ещё раньше — вела наш кружок.
Воспитывали меня, что тут говорить, одни женщины. Отец за месяцы жизни вдали от дома отвыкал от нас. Его работа — добыча нефти — героическая, как всякий тяжёлый физический труд — тем не менее горчила лёгким, но постоянным недовольством матери. Оттого образ его — могучего, сильного, смелого человека с обветренным лицом — покрывался мелкими трещинками недомолвок. Я избегал отца, боясь, что в наших ровных отношениях вдруг что-то лопнет и я тоже буду недоволен им, подобно матери.
— Как дела, сын? — спрашивал он, пытливо заглядывая мне в глаза.
— Хорошо, — отвечал я, стараясь вложить в одно это слово задор, мальчишескую задиристость, искромётность — то, что он хотел услышать во мне.
Отец чувствовал фальшь и больше ни о чём не спрашивал, пока не приходила пора снова уезжать.
— Будешь вести себя хорошо?
— Конечно!
Однажды он вернулся с обожжёнными по локоть руками и больше не уезжал.
Мать записала меня в театральный кружок, потому что я не интересовался ни спортом, ни рисованием, ни интеллектуальными играми. Мне кажется, родители всегда понимали: удачной у них получилась только Лиза. В этом дурацком театральном кружке, кроме того, что я был единственным мальчиком, мне нечем было больше похвастаться. Неудивительно, что артистка меня не вспомнила.
Как-то в кружок привели детей из приюта, похожих друг на друга, со стрижеными головами, растянутыми на коленях колготами и агрессивно-затравленными взглядами. Нам предстояло вместе играть мюзикл. Театральные девочки боялись подходить к сиротам. «От тебя хозяйственным мылом пахнет. Ты что, хозяйственным мылом моешься?» — брезгливо спросили одну девчушку. Девчушка в растянутых колготах покраснела. Её вызвали на сцену и включили музыку. Театральные переглядывались насмешливо. Она запела.
Мне этот мюзикл не нравился, он был какой-то ненастоящий, приторный, для взрослых. Если бы его написал ребёнок, всё было бы совсем по-другому: жёстче и честнее. Но взрослым кажется, что в мире детства почти нет зла, ну, какие-нибудь серые волки, которым можно вспороть брюхо — и всё вернётся на круги своя. Даже не помню, кем я был в этом мюзикле. Старательно открывал рот, выглядывая из-за девчоночьих бантов.
Девочка из приюта пела так хорошо, по-настоящему. Как будто не для взрослых пела, а для души, что ли. Что-то про пустыню, высокие барханы, закрывающие солнце, про долгую дорогу к дому. Правильно пела — не про приключения, а про то, как бывает одиноко и тоскливо, про дни и месяцы молчания. От волнения я теребил кулису, до того меня тронул неожиданно чистый, без кривляния голос, но ещё больше — наше с ней нежданное родство.
Это было единственное хорошее воспоминание о театральном кружке, куда я проходил ровно пять месяцев, а потом с рёвом выбил себе отставку.
Лиза говорила, что не все театры похожи на наш. Не знаю. Может быть. Я не любил театр с его демонстративными волнениями. Настоящие переживания совершенно другие. Они так глубоко, что не видны. Я не знаю ни одного актёра, кто сыграл бы невидимые переживания. Даже Лиза соглашалась: «Ты прав в том, что они иногда чересчур прямолинейны. Я бы тоже предпочла больше недосказанности — такой маленький зазор, куда могла бы втиснуться со своими мыслями и переживаниями».
Как-то раз мы отправились в театр всей семьёй. Отец сидел с таким видом, что, будь у него в руках газета, он развернул бы её и читал весь спектакль. У матери ещё перед антрактом заболела голова, она безостановочно тёрла виски, а в перерыве проглотила целых три таблетки из полупустой синей склянки, которую всегда носила с собой. Я скучал. Я уже видел обратную сторону всего того, что делается за пыльными кулисами (как вставляются шпильки, пахнет изо рта, взрослые ругаются, курят, едят прямо руками из картонных коробочек быстрой доставки, завидуют, спешат в химчистку или забрать детей из школы), и не верил никому из актёров. Если честно, мои родители были лучшими актёрами, чем эти, на сцене. По крайней мере, у них получалось делать вид, что мы семья, мы счастливы, вместе ходим в театр по воскресеньям.
Единственная причина, по которой мы не ушли с этого спектакля, — Лиза. У неё горели глаза, она шёпотом повторяла слова вместе с актерами. «Порядочные девушки не ценят, когда им дарят, а потом изменят», — и всё прочее.
— Ты что, уже смотрела? — спросил я.
— Это же Шекспир, — улыбнулась она…
Я не соврал Сто пятой об армии, что мог бы там остаться. Довольно странное решение для тихони, воспитанника женщин, который собирал розы на варенье и играл в детском мюзикле. Но я никому об этом не говорил. Мать уверена, что после школы я отправлюсь в институт, и ещё пять лет она сможет спокойно не думать обо мне. Никогда не задавался вопросом, хотелось бы мне повоевать, мог бы я убить человека. Хотя вру. Задавался. И уверен — мог бы. Того, кто сделал это с Лизой, убил бы не раздумывая. Но всё это — только слова в моей голове, трескотня. Не мог ничего, кроме ненависти, — разве так говорят? Может, так. Я был бессилен, мог только воображать ночами, как голова этого урода разбивается в кровь, а я продолжаю бить ещё и ещё. Всё, что нам было известно, — у этого гада большой размер ноги при сравнительно маленьком росте, и ботинки на каблуке: «Что-то вроде казаков», — сказал следователь. Всё, что они нашли, — случайно сохранившийся после дождя след. «Вероятно, она знала его и доверяла, потому что пришла сама».
Избавившись от артистки, я вышел из театра и сел на велосипед, но что-то случилось в небе. Оно будто стало ниже. Легло на плечи, и от его тяжести захотелось лечь прямо на асфальте. Воро́ны шумно кружили, садились на крыши и снова взмывали в чуткой животной тревоге.
— Гроза! — крикнул какой-то мальчишка. — Гроза будет!
Я снова поднял голову: наверху сгущалась синь. И тут вдруг небо ахнуло — прошёл поток свежего, прохладного ветра. Где-то хлопнуло окно, надулся бордовый тент летнего кафе, что-то разбилось и покатилось. Появились люди, заполнили тротуары, беспорядочно и торопливо шагали. Я трезвонил: отойдите, куда вы лезете?!
В корзине оставалась пара пакетов. Интересно, сколько пакетов осталось у девчонки в веснушках? Успеет ли она до грозы? Наверное, ей будет несладко, когда задрожит земля.
Я успел. В контору вернулся к пяти часам. В комнатке было всё так же душно. Очкарик сидел за перегородкой, медленно разбирал квитанции, разглядывая каждую чуть ли не под лупой. С неохотой он принимал работу и выдавал деньги раскрасневшимся от жары, уставшим ребятам. Я приблизился к конторке. Очкарик изучил мои бумаги, скривил лицо:
— Почему помяты? Вот тут на сгибе дата почти стерта, могу и не принять!
Перед ним стоял стакан с лимонадом, пузырьки весело поднимались по стенкам. Вентилятор обдувал заставленное коробками убежище. Вот бы засунуть эту бумажку ему в рот. Но пришлось виновато улыбнуться — у меня к нему было дело, и я спросил:
— Слушай, друг. Тут девчонка с утра была. Номер сто пять. Уже отстрелялась?
Очкарик посмотрел на меня, как на микроба, и продолжил разглаживать квитанцию, которая была совершенно не помята. Подлюга!
— В веснушках такая, — уточнил я.
Очкарик хмыкнул.
— Да понял я. Как пришла, так и ушла.
— Что?
— Не работает она больше.
— Почему?
— Потому. Я
— Не надо объяснять. Просто по-человечески скажи.
— Да откуда я знаю? Пришла зарёванная, — возмущался Очкарик. — Меня не касается.
У меня кулаки зачесались, честное слово. Но я и тут сдержался.
— Дай мне её адрес, — попросил спокойно. — У тебя ведь есть.
Очкарик снова хмыкнул и отвернулся. Скрепя сердце отсчитал мне деньги, положил на блюдце и подтолкнул в окошечко.
— Чего тебе стоит? Вон журнал, открой и прочти, — сказал я.
— С какой стати? — ответил он. — Меня ваши шуры-муры не касаются.
— Будь человеком, — снова попросил я. — Только адрес. Или как зовут, а?
— Иди отсюда, а то уволю к чёрту, — рявкнул вдруг Очкарик.
И как-то всё разом навалилось. Не успел Очкарик охнуть, как я уже ворвался в затхлое убежище за стеклянной перегородкой, схватил его за грудки и поднял. Он заверещал.
Я просто хотел его тряхануть хорошенько. Но тут вдруг увидел, как болтаются в воздухе его голые ноги. Оказывается, он сидел, опустив ступни в таз с водой. Рядом стояла его обувь. Июль, жара, а у него ботинки на каблуке, размера этак сорок пятого. И сам он — плешивый карлик. И меня замкнуло, словно молния в небе: Лиза, рельсы, цветы, по ним муравьи ползут. Люди, которым лучше бы и не жить на белом свете. Оттиск каблука на сырой земле.
Гроза.
Я швырнул Очкарика на стол, и бумажки — его любимые, бережно перебираемые с утра до вечера бумажки — тут же окрасились кровью. Кажется, он разбил нос. Я снова схватил его, толкнул, теперь уже на перегородку — он торчал за ней всё время, невыносимый ядовитый гриб. Его лицо впечаталось в стекло и, расплющенное, сползло, оставив тошнотворный след. Он визжал как девчонка, а я ведь никогда не был особенно силён. Но я мстил ему за Лизу, за Сто пятую и за себя самого — что мне всегда теперь паршиво и одиноко.
Схватили меня парни-курьеры. Они что-то кричали, пытались успокоить. Думаю, они одобряли мой поступок. Мы все ненавидели Очкарика. Но то, что я начал лупить всех вокруг, кусаться, пинать коленками, они, конечно, не стерпели. Вытащили меня из конторы и бросили у мусорных баков. Вонь стояла такая, что я чувствовал даже разбитым носом.
Не знаю, почему мать приехала в участок. Кто ей позвонил? Может, это я кричал: позовите мать. Тогда я ужасный трус, она совсем не должна была этого слышать.
— Ты обвиняешь его в убийстве сестры? На основании… ботинок? — уточнял стриженый здоровяк в форме; тон у него был такой, словно он очень сильно удивлён.
А я несколько секунд
— Не обвиняю, — ответил я. Рот мой был полон крови, и когда я заговорил, она потекла по подбородку. Мать вскрикнула. — Вы говорили, что Лиза, скорее всего, была знакома с убийцей и доверяла ему, потому что сама пришла на Концевую… — Мать прижала платок к глазам. — Моя сестра не могла знать это ничтожество и уж точно — доверять ему, — я кивнул в сторону Очкарика.
Очкарик протестующе вякнул. Вдалеке громыхнуло.
— Что же тогда? — спросил здоровяк в форме строго, будто директор школы.
«Что? Гроза, — хотел я сказать, — девчонка с веснушками. Прах, растворяющийся в воде. Дрожащий мост. Мы все чего-то боимся. Потому что все мы неприкаянные люди. Понимаете?»
Пусть бы меня посадили за решётку. Я был готов и даже жаждал этого. Только мать зря позвали. Кто ей позвонил?
Мне дали умыться над ржавой раковиной, после — увели куда-то, не в камеру. Пустое помещение без окон, с голыми стенами и столом посредине. Оно напоминало место для пыток… А потом меня просто выпустили.
Мать крепко держала меня под руку, мы вышли на улицу. К нам тут же, будто только этого и ждал, приковылял Очкарик. Правда, он был без очков — их я разбил с первым же ударом в конторе.
— Когда это случилось… с твоей сестрой, — сказал он, — я лечился. У меня был паралич, если хочешь знать. А вам всем кажется, что я позлить вас хочу.
Он развернулся и пошёл, прихрамывая, неловко раскидывая руки в стороны. Ни разу до этого я не видел, как Очкарик ходит. Он ведь всё время сидел за столом, сделает два шага к стеллажам — и обратно. И коробки составлял, как бог на душу положит.
Мать крепко держала меня под руку. Я посмотрел вокруг. «Это не сумерки, — подумал. — Не так уж долго мы были в участке… Гроза, вот что!» И когда я это понял, хлынул дождь.
Лилия, девушка, с которой я целовался перед экзаменами, позвонила в конце сентября.
— Привет! — сказала она. — Нашла твой номер.
— Привет, — откликнулся я. — Понятно.
На самом деле я был рад ей. Не как другу или девчонке, а как кому-то, кто ещё не знает о моих летних приключениях. О том, что за мной теперь наблюдает специалист из кризисного центра для несовершеннолетних. Раз в месяц по вечерам к нам приходит женщина, сложенная из нескольких плоских скрипучих щепок. Её блокнот разлинован именами подопечных: маленьких воришек, хулиганов, затаившихся психопатов, любителей таблеток и порошков. Женщина спрашивает, всё ли у меня в порядке и о чём я думаю. Наверное, она мнит себя знатоком душ несовершеннолетних. Я отвечаю, что всё хорошо, ни одной дурной мысли, в школе записался на факультатив по химии, готовлюсь к поступлению в институт, с товарищами обсуждаем проблемы Мирового океана и прочее: бла-бла-бла. Мать всегда стоит в дверях: кажется, у меня даже волосы на затылке шевелятся от её дыхания.
Похоже, родители чувствуют вину. Может, им это внушили психологи: дескать, переживая горе, вы забыли о сыне? Правда, от этого мне только прибавилось хлопот. Теперь нужно было успокаивать мать, что уж она-то ни в чём не виновата. Но летнее происшествие изменило что-то вокруг. Как будто мои родители вдруг осознали: этот глиняный истукан способен не просто перемещаться, но даже выйти из-под контроля. Со мной стали считаться.
Да, я — самодовольная свинья в глубине души. Мне хотелось покрасоваться перед девчонкой. Лилия отлично подходила для того, чтобы покрасоваться какой-нибудь дичью вроде стародавней драки с Очкариком.
Она позвала меня в кино. В первый раз, в мае, тоже было кино, такое занудное, что мы сбежали. Перед кассой продавали жареный арахис в серебристой фольге. её губы отдавали солёным.
Лилия училась в гимназии. Предметы там были невероятные. Например, сексуальное воспитание. Говорила она об этом так, будто к ним в класс каждую пятницу заявлялась порнозвезда, не меньше, и учила девочек всяким фантастическим штукам. На самом же деле приходила толстая школьная медсестра, развешивала плакаты с распиленными пополам мужскими и женскими репродуктивными органами, терявшими всякую притягательность в своей предельной обнажённости. В исполнении медсестры сексуальное воспитание казалось не более интересным, чем ботаника.
— Скука, и ничего особенного, — признавалась потом Лилия.
Мы договорились встретиться за полчаса до кино. Она что-то хотела мне рассказать. Я подозревал, что и её лето было полно приключений, а я оказался последним в списке, кому она ещё не пересказала их. У кинотеатра я прождал минут пятнадцать. Успел составить уйму слов из названия «Орбита». Мы с сестрой вечно читали вывески и соревновались, кто придумает больше слов. Лизин рекорд не побит до сих пор.
Ещё я успел подумать: вдруг мы с этой Лилией за лето так изменились, что друг друга не узнаем. И вообще — точно ли её зовут Лилия? Но заметил я её издалека. Она шла по тротуару знакомой вихляющей походкой, как Мэрилин Монро в фильме «Ниагара», в светлом безразмерном плаще; выглядела ещё более хрупкой и маленькой, чем я её помнил. Стрижка новая — короткая, какая-то рваная. Я знал её с длинными пепельными волосами, она причудливо укладывала их корзиночкой и просила ни в коем случае не трогать, потому что всё это «щепетильно». Мне кажется, она не очень понимала значение слова «щепетильно».
Глаза у неё были красивые, что и говорить. Огромные и синие, будто от другой девчонки.
— Привет, — сказала она очень сдержанно, даже грустно.
— Привет, — откликнулся я.
Она была страшно бледной, несмотря на то что накрасилась вызывающе: и губы, и щёки. А под глазами — почти чёрные тени. Умыть её захотелось, серьёзно.
— Ты очень хочешь в кино? — спросила она, глядя в сторону.
И обрадовалась, когда я сказал, что нет. Мы опять взяли жареного арахиса, нашли уединённую скамейку на задворках кинотеатра — там ветер гонял выцветшие фантики по земле и натужно гудели холодильные блоки. Лилия села на спинку скамьи, ногами — на сиденье, будто гигантская чайка на жёрдочке. Я устроился рядом.
— Тоскливая осень, — сказала она. — Скорей бы снег.
Теперь, когда она сидела так близко, я мог разглядеть в её глазах тоненькие красные жилки, а под слоем румян — крупные поры. Её лето тоже было сокрушительным, но в каком-то ином смысле.
Лилия задумчиво грызла арахис, в уголках губ собиралась слюна.
— Мне нужно выговориться, — сказала она. — Ты не против?
Не знаю, что движет девчонками, когда они рассказывают одному парню о несчастной любви с другим. Может быть, это извращённая форма женского кокетства? Или вправду — такая сильная боль, что всё равно, с кем делиться? Голос у неё дрожал, пока она говорила об этом парне из кемпинга.
Какой-то знаменитый спортсмен, между прочим. Она посмотрела на меня с затаённой гордостью, готовая уже произнести имя. Но это было бессмысленно — спортом я совершенно не увлекался (чем в детстве очень раздражал отца, «Твоя чахоточная наследственность», — говорил он матери, а она отвечала: «Скажешь, это я хотела сына?»).
У Лилии со спортсменом случилась страстная любовь на берегу моря. По-взрослому, вот так-то. Она полчаса делилась подробностями душераздирающей любви, точно сценарий писала. Должен признать — в этом что-то было, что-то волнующее.
В какой-то момент я всерьёз сомневался, всё ли у меня в порядке. С точки зрения психической прежде всего, потому что отклонения начинаются в голове, физиология только подчиняется. Я думал, не гей ли я. Всё сошлось. Женское воспитание — раз. Никакой тяги к спорту и прочим увлечениям под «гормоном риска» — два. Девчонки меня занимали, да, но с ними мне хорошо просто болтать, три. Это самое главное. Даже после поцелуев с Лилией у меня ничего не колыхнулось, не было ничего, что говорило о возбуждении. Единственное, что утешало, — представители моего пола тоже нисколько меня не волновали.
Когда Лилия в красках описала все эти песчинки на коже и мускусный запах (бог мой, мускусный запах! Она так и говорила), я вдруг задышал чаще. Глупость, конечно, несусветная.
Под конец лета пылкая любовь их переросла в яростные ссоры и закончилась расставанием. Родители Лилии ничего так и не заметили.
— Я к экстрасенсу ходила, — сказала она, опустив руку в пакетик с арахисом. — Такая милая женщина. Спросила: хочешь его приворожить? А я ей: нет, лучше избавьте меня от привязанности. Тогда она включила магнитофон. Застучали барабаны. Я лежала на таком коврике, который как будто из травы сделан. Да, циновка. А она раскурила благовония, приказала дышать «по-собачьи» и представлять, что он уплывает вдаль на лодке. Я сразу стала отключаться… Знаешь, как это называется? Холотропное дыхание. Метод гипноза.
— Помогло? — спросил я.
— Пока непонятно, — ответила она и вынула наконец руку из пакета.
Лицо её было нечистым, но всё ещё красивым и даже по-новому притягательным от тайного женского знания. Видимо, я входил в курс терапии. Потому что Лилия вдруг спрыгнула со скамейки и изменившимся деловитым тоном осведомилась, к кому мы пойдём. Можно к ней, у неё никого не будет дома до шести часов.
Мы ехали в полупустом автобусе. Какой-то дылда, усыпанный перхотью, дышал на нас перегаром, то и дело оборачивался и спрашивал, не проехал ли он библиотеку технологического института. Волнение, появившееся во время её рассказа, улетучилось. Я глядел в окно и боялся, что не смогу вернуться к тому состоянию, ведь с него всё и начинается. Лилия молча смотрела вперёд. Наверное, она думала об океане, досках для сёрфинга и низком двухместном автомобиле на бешеной скорости.
Ей было всё равно. Это я понял, когда она достала из ящика почту. Вряд ли девчонка вспоминает о письмах, если ей предстоит уединиться с кем-то, кто её возбуждает. Мне бы уйти, честное слово. Не знаю, зачем я поднялся. Самое смешное, что по лестнице она шагала уже не как Мэрилин Монро, а как обычная шестнадцатилетняя девчонка, которую никто не видит, а потому нечего и выделываться. Она даже не особенно смутилась, когда сняла ботинки, и я увидел стрелку на её чулке.
Я не люблю чужие дома. Вместо наигранных восторгов по поводу вкуса хозяев всегда думаю, что бы тут выбросить, чтобы дышалось легче. Из квартиры Лилии я бы с удовольствием вынес жуткий восточный диван на полкомнаты. Правда! Глядишь, и люди стали бы чуть более энергичными. Ведь о чём ещё думать, если ты каждый день видишь огромный диван — короля диванов! — который так и манит лечь и не вставать? «Тысяча и одна ночь» какая-то. Я не знал родителей Лилии, но подозревал, что они довольно толстые и ленивые. И дочка будет такой же. Пока её спасает буйный обмен веществ, но это ненадолго. Вот такой я отвратительный гость. Меня нельзя приглашать в дом, знаю.
Лилия не повела меня в свою комнату. Демонстративно закрыла туда дверь, над которой висели полые китайские трубочки. Это тоже было неприятно, как будто у неё от меня секреты. Думаю, мы начали раздражать друг друга уже с первых минут нахождения в квартире. Она развалилась на мягком диване, ноги задрала выше головы. И вправду похудела в этом кемпинге, кожа да кости. Если бы можно было сказать о девчонке «постарела», я бы так сказал!
Платьице на ней было короткое, голубое, а поверх — свитерок с какой-то надписью. Прочесть её было нельзя.
— Иди сюда, — тускло сказала Лилия.
Мне стало жаль, что у неё такие красивые глаза. «Верни эти глаза другой девчонке, серьёзной и умной, — хотел я сказать ей, — потому что ты — глупая механическая кукла». Но она уже целовала меня бесстрастными солёными губами, а я искал у неё на спине ключ, которым она заводится. Напрасная возня длилась минут пять, пока ей не надоело. Потом она оттолкнула меня, стянула свитер, платье и осталась голой. Только полоски от купальника ярко белели на ещё загорелом костлявом теле.
Я часто думал, как это будет в первый раз. Ну, когда я удостоверюсь, что точно не гей, и влюблюсь в какую-нибудь девчонку. Решил, что не стану строить из себя бывалого мачо, а признаюсь девчонке честно. В моих фантазиях в этом признании была какая-то трепетная нежность, которая должна была сделать нас ещё ближе и сразу заглушить все страхи. Больше, чем простое и умелое обладание.
Сейчас же — я «утопал» в чужом диване, рядом с голой девчонкой, и не мог шевельнуться.
— Ты чего? — хрипло спросила Лилия.
— Болеешь, что ли? Хрипишь, — я беспомощно переводил тему.
Может быть, сказать ей, что я гей? Чёрт, до чего могут довести дурацкие мысли. Лилия вдруг властно ухватилась за ремень моих брюк.
Через несколько минут я сидел на краю чужой ванны, среди акварельно-розового кафеля, пускал воду и брызгал на горящие стыдом щёки. Я отдал бы что угодно, чтобы не возвращаться в комнату, где сейчас курила тонкую ароматизированную сигаретку Лилия. Готов был так и сбежать — в одних трусах.
На полке под зеркалом валялась скомканная салфетка с отпечатками её губ. Множество красных механических поцелуев.
Она поскреблась в дверь.
— Собирайся! Скоро родители придут.
Я выключил воду. Прислушался. Кажется, ушла.
Моя одежда лежала прямо под дверью. Жест, который мог бы обидеть в других обстоятельствах, теперь выглядел даже благородным. Я быстро собрался, в тесноте задевая чугунную ванну, хлипкие полочки. Выскочил в прихожую. Подумал, скажу ей «пока» и сразу убегу, не давая возможности ответить. Трусость, конечно. Но испортить впечатление о себе я при всём старании уже не смогу, ибо оно, несомненно, гаже некуда.
В этом мрачном настроении я обувался. В двери начал громко проворачиваться ключ. Лилия вполголоса выругалась в комнате. Не знаю, что она там делала — спешно одевалась или разгоняла табачный дым — но с её матушкой я встретился нос к носу один. Клянусь богом, в глазах женщины мелькнул ужас. Наверное, она приняла меня за грабителя. Я очень-очень вежливо поздоровался.
— Здравствуйте, — ответила она с задержкой.
Мама Лилии в самом деле оказалась пухлой, с вялыми, бледными щеками. Глаза как у дочери: огромные, синие, только в морщинах и чуть оттянуты вниз; она чем-то напоминала оседающую в тепле снежную бабу.
Лилия выскочила в прихожую, натянуто улыбнулась. Короткие волосы торчали дыбом, голубенькое платьице изжёвано. Честное слово, выглядели мы так, будто
— Что же вы? — вымолвила наконец мать Лилии. — Только поздоровались, а уже убегаете? Ну и ну!
За столом Лилия прожигала меня взглядом. Неприязнь её превратилась во что-то осязаемое. Я вдруг вспомнил о том, как дрожит мост. Так же дрожала сейчас вся комната: выпуклые фарфоровые чашки, картинки с африканской саванной на стенах, стёртые паркетные доски, стол и стулья. Матушка Лилии раскладывала на тарелки песочный пирог, и крошки сыпались на скатерть. Лилия разливала по чашкам чай. Я только сейчас увидел, что ногти её обгрызены в кровь.
— Где же вы учитесь? — спрашивала меня её матушка. — А куда хотите поступать?
Я отвечал ей практически то же, что обычно говорил щепкообразной надзирательнице из кризисного центра. Даже про Мировой океан. Она задумчиво помешивала сахар в чашке пухлой рукой, на пальцах — кольца. Лилия молчала. Не хотелось даже смотреть на неё. Перед глазами стояла презрительная усмешка.
Матушка её неожиданно прониклась ко мне доверием. Видимо, тема загрязнения Мирового океана проняла её. Она деликатно смолчала по поводу нашего взмыленного вида и лужи в ванной (наступила в неё, когда мыла руки). Советовала мне что-то, какие-то учебники для поступления. Она оказалась лаборантом в технологическом институте. А отец Лилии — профессором.
— Вали ты уже, — прошипела мне профессорская дочь, улучив момент.
Матушка её мне понравилась, серьезно. Хорошая женщина. Жаль, что дочка — сломанная механическая кукла. Я второй раз обувался в прихожей, со стены на меня пялился Сальвадор Дали. Матушка с Лилией стояли рядом и улыбались. Первая — намного искренней.
— Может быть, вы с нами за город? Лилечка вам не сказала, что в эту субботу мы устраиваем прощание с дачей? — придумала вдруг её мать и внезапно воодушевилась. — Вы не представляете, как там хорошо в конце сентября, когда не нужно ничего поливать, полоть, убирать, — засмеялась. — Для чего нужна дача? Ворошить листья на дорожках да петь у костра!
— Созвонимся, — прошипела Лилия, выпихивая меня за дверь.
Прошёл дождь, резко похолодало, у меня зуб на зуб не попадал. На остановке мелькали силуэты. Прятались в воротники, торопились в тепло автобуса. Никому из них не было дела до перемены, что произошла во мне. Странно, но мне тоже не было дела. Можно ли в таком случае считать, что я стал мужчиной? Ну и глупая ситуация. По ощущениям это напоминало то, как я развеивал прах Карповича. Как будто всё должно было быть иначе, более серьёзно, торжественно и с другим человеком.
Мне вдруг стало окончательно безразлично всё случившееся, словно дождь смыл последние часы жизни, всю эту нелепую, короткую возню на диване, акварельно-розовую ванную, крошки пирога на скатерти. Домой я вернулся спокойным. Тронул блёсны над столом, и они, задевая друг друга, спели мне песню. Вообще-то они были ненасытными, мои рыбки с заострёнными крючками. Засыпая, я подумал о Сто пятой, о её гладкой, будто мраморной, но тёплой коже. Честно говоря, я думал о ней, когда Лилия вспоминала все эти песчинки на губах и запах мускуса. Не знаю почему. Сто пятая была совсем не в моём вкусе.
В субботу Лилия позвонила снова. А накануне, в пятницу, в нашем классе появился новый парень. Откуда-то с Дальнего Востока, а может, из самой Японии. Он должен был приехать к началу занятий, но не успел.
— Ярослав, — представился он, садясь рядом со мной в школьном буфете.
У нас была обычная школа с типично средневековыми порядками. В том смысле, что основами воспитания оставались «мёртвый язык» и розги. Только розги, как по Диккенсу, вложили в руки старшеклассников. Старшеклассники наслаждались железной, кровавой, незыблемой властью над младшими и новичками, и в этой мрачной предопределённости Ярослава не ждало ничего хорошего.
Я не был школьным изгоем, вовсе нет. Все кричали и смеялись — я кричал и смеялся, сбегали с уроков — уходил тоже. Только если мои одноклассники кричали и сбегали со всех ног, то я — без наслаждения. Думаю, они это чувствовали и потому не трогали особенно. Друзей в школе у меня не было, но и задирать никто меня не задирал.
В буфете я сидел один, выглядел вполне безобидно. Новенький набрал целую гору пирожков. Аппетит как у Гаргантюа, честное слово. А по виду не скажешь. Высокий и худой, с лицом вполне привлекательным, как сочли бы наши девчонки. И главное — нос, длинный, прямой и не знающий сомнений, как восклицательный знак.
— Ты всё это съешь? — спросил я, хотя говорить с ним не очень-то хотелось.
Он загадочно ухмыльнулся. Тут в буфет ворвалась малышня. Они с криками облепили наш столик и накинулись на пирожки, один в один саранча.
— Руки помыли? — строго спросил Ярослав, выцепив одного за цветные подтяжки.
Все малыши были тёмненькие, кудрявые и симпатичные, как и наш новый одноклассник. Две девочки в одинаковых синих сарафанчиках и два мальчика в брючках на подтяжках разглядывали меня с простодушным любопытством.
— Это что, твой друг? — спросил меньший, лет семи на вид, и повидло из пирожка брызнуло ему на рубашку.
— Поросёнок, — вздохнул Ярослав.
— Это твой друг или твой поросёнок? — хитро спросил мальчишка, и я, не удержавшись, улыбнулся.
— Ярик, а у нас девочку на уроке клопы покусали! — сообщила одна из двойняшек. — Так учительница сказала. Ярик, а клопы какие? А тебе школа понравилась, Ярик?
Я правда не думал с ним разговаривать. Собственное место в школьной иерархии меня вполне устраивало. Но не вытерпел. спросил:
— Это что, твои братья и сёстры?
Ярослав как раз вытирал нос младшему, поднял на меня глаза и с комичной болью в голосе произнёс:
— Увы. Ты думаешь, со мной кто-то советовался, когда их заводил?
В тот же день я узнал, что это многодетное семейство актёра, прибывшего служить в наш театр. Ярослав — старший сын — тоже играет на сцене, а поступать собирается в цирковое. На прощание он показал мне блестящий трюк из рукава и ловко пересёк парапет на одной ноге.
«Ну и экземпляр, — подумал я. — Надо держаться от него подальше».
Так вот. Лилия позвонила в субботу. Пригласила на дачу.
За несколько дней стыд совсем забылся. Я даже убедил себя, что всё было не так уж гадко и презрительная усмешка на её губах мне почудилась. А неловкость списал на дурацкий диван. В общем, ехал я к ней с весьма отважными мыслями: второй раз будет лучше, несомненно. Вся известная мне история мужественности подтверждала это.
Всё семейство выстроилось во дворе, у маленькой горбатой машинки. Матушка вспорхнула мне навстречу радостно, будто увидела старого друга. Сам профессор оказался маленьким и округлым, с головой, напоминающей перезрелую дыню. Я ему не понравился. Ну и чёрт с ним. Лилия стояла в сторонке, грызла ногти. Мне показалось, она ещё похудела с нашей встречи. Глаза она густо подвела, от её взгляда исподлобья ко мне вернулось смятение. Второго раза не будет, дураку стало понятно. Тогда зачем?
Всю дорогу я мучился догадками, размышляя над её целями. Лилия молчала рядом. Когда её коленка касалась моей, она чуть заметно отодвигалась. В машине стоял запах свежей выпечки из тёмно-синей проволочной корзинки, которую она не выпускала из рук, а потом и вовсе поставила между нами. Время от времени я ловил пристальный взгляд её отца в зеркале. Говорила только матушка, пересказывала какие-то анекдоты из жизни института, а когда устала — задремала. И вместо её голоса мы стали слушать мотор — с его замираниями, всхлипываниями и подъёмами, а потом — шорох гравия на петлистой загородной дороге. Мог бы включить радио, сердитый индюк.
Дом родителей Лилии казался старым, светлым и просторным. Её отец распахнул дверь, стало слышно, как по комнатам промчался ветер, избавляясь от консервированного летнего воздуха. Матушка вынесла плетёные стулья на веранду.
— Погуляем? — спросила Лилия.
Она отвела меня подальше от дома. Листья яблонь ещё не опали, и нас надёжно укрывал жёлто-багряный палисад. На перевёрнутых дождевых бочках тонко дрожала паутинка. Высоко в небе метались птицы — казалось, небывало тёплая осень спутала их, они и не собирались улетать. Лилия села на большую корягу. Жестом предложила сесть рядом. Сквозь ветви нашего укрытия была видна веранда, головы родителей, первый дым занимающегося костра.
— Он мне позвонил, — сказала Лилия, снова хрипло.
— Ты что, болеешь? — ещё раз уточнил я.
— Немножко, — ответила она и шмыгнула носом. — Я уезжаю к нему.
Всё-таки я был немного разочарован. Понятно, что мне с ней ничего не светило. Да и не так уж она мне нравилась. Но и совсем безразличной не была.
— Мне деньги нужны, — сказала Лилия. — Дай мне денег, а?
Костёр разгорался. Теперь я видел не только дым, но и огонь — весёлые, радостные язычки. Матушка рассмеялась где-то там. Лилия подняла с земли веточку, стала рисовать на земле.
— Вообще-то ты меня тоже использовал, — добавила она. — Но я же не в обиде.
— Так и я на тебя не обижаюсь, — ответил я. — А ты хорошо подумала?
Сказал и тут же пожалел: решит ещё, что мне денег жалко.
— Я дам тебе. Правда, у меня немного, — поторопился уточнить.
Она улыбнулась и тут же закашлялась. Бросила прутик.
— Я подумала очень, очень, очень хорошо, — сказала не своим голосом. — Он всё устроил, квартиру и всё такое. Мне нужны деньги на дорогу. И ещё на кое-какие мелочи.
Матушка её снова засмеялась — молодо, переливчато, как счастливый человек. Очевидно, профессор был букой только в моём присутствии.
— А твои родители? — спросил я.
Лилия наморщила нос.
— Ну, я напишу им. Объясню всё. Ч-чёрт, ты же понимаешь, что пока им ничего не нужно знать?! — Она взглянула на меня пытливо. — Ты ведь ничего им не скажешь?
Я вздохнул. Она взяла меня за руку.
— Ты же знаешь, что я пыталась его забыть, — сказала так пафосно, что я почти рассмеялся. Но Лилия была серьёзна. На щеках её играл настоящий румянец, свежий и цветущий, глаза горели, а ладошка оставалась холодной. — Я без него не могу, вот в чём штука.
Так мы и вернулись на веранду — взявшись за руки, прямо платонически влюблённые школьники. Матушка наполняла водой прокопчённый котелок и улыбалась, глядя на нас. Отец сердито орудовал граблями, вонзал их в землю, оставляя глубокие бороздки.
Лилия, оживлённая и ласковая, подвинула мне плетёный стул. Окутанные горьким осенним дымом, мы, обжигаясь, пили чай. Над нами всё ещё летали птицы — чёрные, разворачиваясь, на миг становились белыми. У веранды пышно цвели хризантемы, словно мхатовские старухи — с гордо поднятыми белыми головками, красиво и горько. Мать Лилии запела какую-то песню на незнакомом мне, цокающем языке. Фальшивила, но это было мило.
Случаются же такие волшебные вечера. Улыбаешься без причины и веришь, что где-то наверху прекрасное дитя рисует ладонью облака на небе, пускает в небо последних ласточек, будто маленькие чёрные самолётики. А люди улыбаются без причины и поют.
— Какая хорошая осень, — сказала матушка Лилии.
Вечером я пересчитал все свои деньги. Тронул рыбок над столом. Лиза, видишь, как всё повернулось. Ты не сердишься?
В последний раз мы встретились с Лилией наспех. Она сама приехала к моей школе и поджидала после уроков, меряя шагами двор. В безразмерном плаще, с рваной стрижкой, похожая на маленького беспризорника. Она слишком быстро выхватила деньги, слишком торопливо попрощалась. Мыслями она была уже не здесь и, конечно, не со мной. Но на прощание всё-таки поцеловала. Губы у неё были сухие и совершенно безвкусные.
— Позвони мне, — сказал я. — Как устроишься.
— Конечно, — пообещала она.
Мы могли бы заключить пари: кто кого быстрее забудет.
А осенний костёр повторился через неделю. Наша надзирательница придумала доброе дело для будущих преступников. Убрать листья в скверике, а затем сжечь их. Вместе с листьями полагалось предать огню всё, что нас тревожит или пугает. В этом кризисном центре работали затейники, я вам скажу.
В сквере собрались шесть подростков. Самому младшему — с каменным лицом вождя семинолов — лет тринадцать. Мы и слова друг другу не сказали, всё это было строительством Вавилонской башни, честное слово. Неужто наша Щепка думала, что мы найдём общий язык: бритый наголо крепыш со взглядом убийцы соседских кошек; сонный, покачивающийся от ветра альбинос; хлюпающий широким носом неандерталец (с такими мощными надбровными дугами, что с них можно было запускать ракеты), я и ещё один.
Нам выдали мётлы, грабли и мешки, и мы поскорее разбрелись подальше друг от друга — одинокие кроты по туннелям.
— В пары! Собираемся в пары! — заверещала надзирательница, ей не понравилась наша разобщённость.
Я выбрал единственного нормального на вид парня — спокойного, улыбчивого, с огненно-рыжими вихрами, подошёл к нему.
— Тебя за что? — спросил он дружелюбно, выметая из-под кустов волчеягодника прелые листья и окурки.
— Подрался с одним, — ответил я небрежно.
— О! — с уважением кивнул рыжий.
На пару мы вымели дорожку, убрали мусор возле скамеек. Рыжий со смаком закурил. Щепка ходила по скверу, прижав к плоской груди блокнот. Увидев, что мы освободились, подскочила и, сияя, предложила выплеснуть на бумагу все страхи и недовольства, чтобы потом бросить в искупительный огонь.
Я долго думал, что написать. Что я в самом деле хочу сжечь? А рыжий уже исписал весь листок, перевернул и продолжал строчить. Сигарета тлела в углу его рта, он даже забыл о ней, пока пепел не стал падать на колени. Это меня восхитило.
— Ты чертовски ненавидишь мир, — сказал я рыжему.
Он расплылся в улыбке:
— Ещё бы. У меня доктрина.
— Только не говори, что ты собираешься что-нибудь взорвать.
— А? Что? Нет, — он снисходительно посмотрел на меня. — Терроризм — это прошлая ступень. Точнее, в историческом развитии, может, и ближе к нам, но я предпочитаю уход от мира по модели древних: растительные наркотики и сексуальные оргии, — он поднял палец вверх. — Думаю, нам следует вернуться к оргиастическим обрядам. Это спасёт чокнутое человечество.
— А за что ты здесь? — заинтересованно спросил я, так и не поняв, шутит он или всерьёз.
— Бродяжничество, — сказал он. — Пока тебе не исполнилось восемнадцать, со свободой личности всё очень тухло.
Трудно было с ним не согласиться, особенно под цепким взглядом нашей надзирательницы. Все уже готовы были жечь записки, кроме нас с низколобым неандертальским юношей. Подозреваю, он просто не знал алфавит или забыл его.
«Я ненавижу убийцу моей сестры», — вывел я наконец. После этой фразы всё остальное показалось мелким и глупым: все страхи, тревоги, все доктрины уничтожения мира.
Место для костра огораживали кирпичи. Щепка не позволила выйти за рамки приличий даже огню, и в этом крылась искусственность, противная нашим сердцам. Никто не верил в эту фальшивую постановку. Но когда искры полетели в небо, мы перестали шевелиться. Пламя, даже стиснутое со всех сторон, овладело нами, как существами, вышедшими когда-то из пещер. Неандерталец чувствовал это лучше всех, в его глазах внезапно засветилось мощное, завораживающее воспоминание. Вождь семинолов раскрыл рот и неожиданным басом выдал:
— Сейчас бы шифер… Так чётко взрывается!
Надзирательница велела сжечь наши бумажки и ощутить освобождение от гнетущих мыслей. В костёр полетели записки, свёрнутые как попало, но так, чтобы никто не мог прочитать. Рыжий скатал свою тайную доктрину в плотный шарик размером с бильярдный. Даже неандерталец что-то швырнул и судорожно повёл челюстью.
Только я не бросил. Я вовсе не хотел освобождаться от ненависти к убийце своей сестры. Ни за что.
Ярослав свихнулся на этих летающих акробатах. Носил с собой чёрно-белую фотографию из журнала — шесть циркачей в обшитых тесьмой жилетках и облегающих бриджах с лампасами. В школе признавал только физкультуру и физику. Его увлекали практика и теория движения тела под действием силы тяжести, давления на опору, инерции — в общем, всё, что помогало ему становиться сильнее, выносливее, гибче, сохранять равновесие в самых необычных условиях.
Он забросил фокусы (хотя это было забавно), сосредоточившись на эквилибре.
Меня его одержимость пугала, но больше — злила. Мне нравился Ярослав, а когда он начинал погружаться в области, совсем мне чуждые — спорт, акробатику, актёрство, — я чувствовал себя лишним колесом его цирковой кибитки.
Когда он убегал на репетиции или тренировку, время растягивалось. Я не помнил, чем занимался по вечерам раньше, до его появления. Неужели так же неприкаянно бродил по дому, начинал и бросал читать книжки, пялился в окно?
Ярослав играл в новаторской театральной постановке о цирковой династии Валленда. Послушать его: это были потомственные безумцы. Однажды во время переезда они потеряли страховочную сетку и начали выступать без страховки вовсе. Полсемьи остались калеками, кто-то погиб, но оставшиеся в живых продолжали балансировать над бездной на проволоке.
Мы спорили до хрипоты.
— Это же идиотизм, — кричал я. — Рисковать жизнью, и ради чего? Скажи, ради чего?! Чтобы какая-нибудь домохозяйка ахнула и зажмурилась? Чтобы какой-нибудь толстяк на секунду перестал жевать кукурузу? Ах-ах! Краткий миг никому не нужного героизма. Вершина актёрского кривлянья!
— Да пойми ты наконец, это искусство! — кричал Ярослав. — Искусство управлять собой. Своим телом, своими чувствами. Это вызов самому себе. Принимаешь его — чувствуешь себя живым. Разве это кривлянье, когда по-другому жить просто не можешь?
— Всё равно безумство, — бурчал я.
Заканчивал он наши споры каким-нибудь примиряющим высказыванием, что в ванне, мол, тоже опасно: можно поскользнуться и удариться головой о кафель, так что теперь, не мыться? Но я слышал в его словах превосходство смелого человека над человеком трусоватым. «Если бы ты САМ попробовал…» — говорил как будто Ярослав. И невысказанная обида ещё долго клокотала в моей груди.
В общем, он боготворил этих Валленда. Играл Карла — основателя акробатической династии. «В юности», — гласила ремарка. Как только юность героя заканчивалась, на сцену выходил отец Ярослава — крепкий, седеющий висками вагант, безупречно подхватывал центральную линию, натянутую проволокой над глубоким каньоном, и разворачивал её по-настоящему, с грохотом, слезами, со всей камнепадной мощью таланта. В мистическом родстве двух продолжений: отца в сыне, героя юного в герое зрелом — тоже был некий сакральный смысл, от которого режиссёр приходил в неописуемый восторг и уже дал огромное интервью в газете. «Летающие» — называлась эта статья, я сохранил её.
Ярослав в постановке ходил по проволоке. Конечно, со страховкой, не как Валленда. Однако акт героизма был налицо. Школа гудела в предчувствии премьеры, и если какая-то девичья голова не поворачивалась, когда он легкокрылым греческим богом влетал в класс, то это означало одно: девочка тяжело заболела, оглохла или ослепла.
Честно говоря, меня от всего этого воротило. Иногда я думал: что толкнуло меня к человеку, воплощающему в себе то, что я терпеть не могу? Повёрнутому на спорте, актёрстве, своим бесстрашием унижающему меня в пыль? Почему я полюбил его?
Ярослав быстро, играючи вошёл в жизнь нашей школы. Все обычные для новичков испытания: может ли дать отпор или рождён рабом, опасен или безвреден, на что вообще способен — прошёл за раз. Кажется, ему хватило самого первого мощного подъёма по канату, чтобы убедить всех в своей физической силе. Шпана уважительно отошла в сторонку — как хищные совы, признавшие дневную силу ястреба и застывшие в ожидании другой жертвы.
К его внешности летучего греческого бога прилагался лёгкий, без зазнайства, характер. Спокойный и рассудительный, Ярослав быстро решал любые школьные разногласия. И драки на заднем дворе прекратились. Он как будто бы стал старшим братом всем, а не только своей кудрявой малышне.
Как-то раз англичанка попросила нас перенести в библиотеку стопки словарей из класса. Свора рослых старшеклассников, только что гоготавших верхом на партах, вдруг рассосалась. У всех обнаружились неотложные дела или болезни. Нашла дураков! Остались только мы с Ярославом. Я зарабатывал положительные характеристики для Щепки в кризисный центр. Моя надзирательница вела на меня пухлое дело, в котором хорошего становилось всё больше и больше. Ярослав тоже хотел уйти, но уже в дверях обернулся. Мы встретились взглядами.
— Эх, ну и ну, — сказал он виновато. — Дел-то на полчаса… А ты молодец. Человек.
Дел оказалось больше, чем на полчаса. Битый час мы таскали эти словари, а потом ещё стулья из класса в класс, переставляли столы — кругом, и вдруг начали улыбаться друг другу. «Человек», — никто меня так не называл, удивительно даже.
Вышли из школы вместе. Это значило, что у меня впервые появился друг.
После уроков мы вдвоем бродили по желтеющим улицам. Ярослав рассказывал, что на его родине уже наступила зима. Я пытался представить, как это, когда за окном — край света и океан. Сигнал «Ветер-раз!», после которого можно не ходить в школу. Метели, сопки и обледенелые деревянные трапы. Всё в его жизни было фантастическим.
На меня до сих пор распространялся комендантский час. В любой день могла прийти Щепка; если не заставала меня дома — недовольно морщилась, что-то чиркала в своём блокноте. Мать повторяла:
— Прошу тебя, возвращайся до девяти.
Как-то раз мы с Ярославом забрели в рыболовный магазинчик. Глаза моего друга загорелись, и я смотрел на привычные сокровища с выражением счастья и вдохновения. Мы купили пару блёсен — конечно, металлических рыбок. Одна осталась у Ярослава, вторая — у меня. Ярослав когда-то ловил рыбу: ярко-красную нерку, речную зубатку, серебристого гольца. Они с усатым хозяином магазинчика оказались земляками. Вспоминали северные моря и незамерзающие бухты, устья чистых дальневосточных рек и синеву горных озёр.
— Приходите ещё, парни, — сказал нам хозяин на прощание, обращаясь, конечно, к Ярославу.
Чувствовал ли я себя уязвлённым, перебирая ни разу не охотившихся своих рыбок над столом? Иногда.
Однажды мы очутились возле хмурого бетонного здания с надписью «Анна свободна».
— Общество слепых, — сказал я.
И рассказал Ярославу о том, как слепым читают газеты, а они внимательно слушают. О чае с чабрецом. О Карповиче, старом морском волке, чей прах давно съели водяные чудовища, как он и мечтал.
— Давай зайдём! — воодушевился Ярослав.
Мы позвонили в двери, но нам никто не открыл. А разглядеть что-либо в тёмных окнах было невозможно.
Семье Ярослава дали служебное жильё — квартиру, сыплющуюся на глазах от ветхости. Входили мы всегда осторожно, опасаясь хлопнуть дверью и остаться без стены. Но это семейство, кажется, вдохновляла даже колотая обрешётка, как весенние проталины из-под снега, выглядывающая из-под штукатурки то там, то тут. Дети спали вповалку на матрасах. Кровать — высокая, с кованой спинкой — была только у родителей. На этой реквизитной кровати умирали короли, мучились роженицы, Отелло душил Дездемону. Больше мебели в доме не имелось, и отец Ярослава смеялся: «Запаздывает наш скарб, запаздывает». У них была такая игра. Кто-нибудь из младших спрашивал: «Интересно, а где сейчас наш письменный стол с ящиками?», и Ярослав отвечал: «Хм, думаю, где-нибудь в Красноярске». «А где мои прыгалки?» — «Наверное, уже в Кемерово!»
Ярослав отгородил угол в комнате, где выложил вдоль стены столбики белых кирпичей.
— Древние греки занимались с камнями и брёвнами, — сказал он. — И достигали потрясающих результатов, если верить мифам.
Отжимался он на рёбрах кирпичей, поднимал и опускал их, делал глубокие выпады под названием «Дорожка Шаолиня». Младшие мальчишки пытались ему подражать, пока один из них не уронил кирпич на ногу, за что получил ещё подзатыльник от матери («Шаолиньский», — заверила она).
Ярослав родился в первом браке своего импозантного отца. Браке случайном, скоротечном и давно забытом. Мать он не помнил, справедливо называя матерью вторую жену актёра — театральную костюмершу. Эта женщина смахивала на тёмно-жёлтую плюшевую обезьянку, у меня была такая в детстве: с чёрными глазами-пуговками, покатым лбом и выдающейся челюстью («Где моя замечательная кружка с жирафами?» — говорила женщина, и кто-нибудь из детей радостно выкрикивал: «В Омске!»).
Всё в жизни этой семьи вертелось вокруг театра. Рождением очередного кудрявого негодника отмечались крупные премьеры. Они говорили об этом так свободно, что отсекалась всякая двусмысленность. Они любили друг друга открыто и щедро, отдавая миру свои таланты, своё искусство и своих детей.
Несуразное их хозяйствование, когда дети порой ели раз в день — пирожки в буфете, никого не смущало. Временами они фантазировали: что приготовят в первую очередь, когда всё-таки привезут их кастрюли и электрическую плитку. Но даже самый младший мальчишка готов был отдать последний кусочек редкого обеда гостю.
Семейство Ярослава вело необычайно жизнелюбивый образ жизни. Они старались каждый день уплотнить людьми и событиями, точно спешили куда-то. К ним ходили диковинные гости, невозможные и несовместимые. Откуда-то они притащили крошечную китаянку с коробкой из-под пылесоса в руках. В коробке прятались тонко звенящие чашки, миниатюрные глиняные мисочки и чайнички, пухлые кисточки и льняные салфетки. Она доставала всё это с осторожностью археолога, обнаружившего Венеру Милосскую. На самом дне скрывалась широкая деревянная доска. Китаянка церемонно поставила доску прямо на пол и принялась колдовать. Кипятила воду над переносной горелкой, обнюхивала чайные листья, давала понюхать всем вокруг. Разливала воду плавными дирижёрскими движениями. Белозубо улыбалась. А потом сказала:
— Гунфу-Ча.
Взяла в руки блюдце, произнесла по-русски:
— Земля.
Крышку:
— Небо.
Чашку:
— Человек.
Чай был жёлтым, вкус отдавал сеном.
Несколько раз приходили люди в расшитых сари, с точками и полосками на лбах. Садились на пол, били в латунные тарелочки на тесьме, погружаясь в экстаз. От звонких песнопений одних и тех же фраз, их повторений, от дымящих в потолок благовоний кружилась голова. Чаще всех приходил театральный режиссёр — белоголовый толстяк с тремя подбородками и хитрыми глазами. Это был, пожалуй, единственный человек, который предпочитал сидеть за столом, а не на полу. Он быстро пьянел от принесённого им же вина и грустно говорил:
— У всего должен быть хороший конец. Даже если все умерли. Древние это понимали, а то, что пишется сейчас, — это вопль «Спасите!», когда ты вовсе не хочешь спастись, а хочешь просто поорать.
Мать Ярослава едва заметно кивала, и перед режиссёром невесть откуда появлялась горячая чашка кофе, хоть в доме кофе и не было. Режиссёр грустнел над чашкой.
— Вы знаете, почему невозможно сказать что-то новое в искусстве? — вопрошал он. Ярослав мотал головой. — Потому что мы сами решили: амба, искусство достигло своего пика, ему некуда развиваться. Оно столь совершенно, что далее возможны лишь вариации. Мы решили, что попробовали всё и всё исчерпали. А почему? Потому что нам и люди вокруг кажутся исчерпанными до донца, да и своя собственная личность — без единого секрета. Мы надутые всезнайки… Счастье, что во все времена находились творцы без шор самонадеянности. Только как мало гениев! Боже мой, как их мало! — И режиссёр шумно пил кофе, мы почтительно молчали.
Все эти люди останавливались одинокими бедуинами у костра и уходили дальше, в бесконечное путешествие по пустыне.
— Мама, а мы цыганы? — спросил однажды старший мальчик. — В школе нам сказали, что мы цыганы.
Костюмерша задумалась, обратилась к мужу:
— Ты не цыган случайно?
— Хм, — ответил он. — Интересный вопрос. Есть ли среди актёров кто-то без капли цыганской крови?
Если бы мне не требовалось каждый день к девяти часам возвращаться домой, я остался бы жить у них, честное слово. Никто не был бы против.
Родной дом выглядел теперь тихим склепом.
— Передай, пожалуйста, хлеб, — говорил отец.
— Сегодня каша немного пригорела, — вторила мать.
Со стены смотрела Лиза, даже у неё взгляд был бессильный и отрешённый. «Ты прости меня, — говорил я ей. — Прости, что я теперь редко разговариваю с тобой. Мой друг понравился бы тебе. Он весёлый и простой. Мне хорошо с ним. Но когда он пропадает, я его почти ненавижу. Скажи, что это?» Я хотел и боялся сказать Лизе, что уже переживал подобное. С ней. Что это я рвал её фотографии и ножичком царапал её пластинки, когда она уходила куда-то без меня. Я был тринадцатилетним дикарём, а у моей сестры — подружки, друзья, однокурсники, славная и весёлая жизнь. «Почему я такой?» — хотел спросить и боялся. Лиза одна всё понимала, но смотрела без укоризны.
Однажды мне приснился сон, было бы хорошо его сразу забыть. Однако сновидение на редкость упорно вросло в серенькое октябрьское утро и уже не отпускало, став неизгладимым воспоминанием. Мне снилось, что я живу в древесной почке, в липкой темноте. Вокруг шумят молодые и здоровые листья, поют песни ветров, питаются солнечным светом и ловят небесную влагу. А я, сжатый в клейкий комок, с нетвёрдыми зачатками позвоночника и рёбер, всё не могу родиться.
Этот кошмар не шёл в сравнение даже с теми, что долго снились мне после смерти Лизы.
— Не бросай меня, — часто шептал я ей, когда черты её лица истончались, таяли, когда я вдруг не мог вспомнить и описать её голос или походку и пугался.
— Не бросай меня, — шептал я в спину Ярослава, когда он убегал на репетиции или тренировки, всё чаще и чаще.
Не бросай, а то случится что-нибудь дурное.
В ноябре контрамарки на премьеру получил весь наш класс. Девчонки пришли с цветами, и я едко шутил по этому поводу. Вообще был какой-то заведённый.
— Завидуешь? — спросила меня одна и отвернулась.
— Глупости, — ответил я.
Но они только пренебрежительно качали головами.
Накануне вечером я пожелал Ярославу удачи, он, с незнакомым мне суеверным запалом, одёрнул: «Никогда нельзя желать удачи перед спектаклем!» Ну не идиотизм ли? Меня будто выпихнули с порога, как незваного чужака.
Я вжался в кресло и вдруг изо всей мочи, до головокружения пожелал, чтобы спектакль провалился. Чтобы это оказалась невообразимая чушь. Такая, чтобы девчонки прятали потом глаза. Чтобы «Летающих» вынули из репертуара, как больной зуб. Тогда Ярослав понял бы всё и вернулся ко мне.
Прозвенел третий звонок, даже головки цветов перестали качаться. В полутьме проступила засыпанная опилками арена. В Магдебурге, в старой цирковой династии родился талантливый мальчик Карл…
Постановка была экспериментальной, и режиссёр не рискнул затягивать её. Спектакль делился антрактом, но и в перерыве, когда вокруг захлопали сиденья, зашуршали женские платья, я продолжал сидеть, вцепившись в подлокотники. Девчонки сунули мне цветы: «Ты не уходишь? Подержи…»
Как-то — мне было лет восемь — мы летели на самолёте. При взлёте я почти потерял сознание, словно раздвоился: провалился и одновременно парил в воздухе. Самолёт рассыпа́лся вокруг меня на фрагменты: далёкие силуэты родителей, дорожка, на которой только что стояла красивая стюардесса, спинки сидений впереди, вытянутое окошко иллюминатора, белое крыло в нём. Это были уже не цельные объекты, а кусочки мозаики, и я не мог собрать их воедино. «Голова кругом от этих самолётов», — недовольно сказал кто-то вдалеке. Возможно, мать. И вдруг смертельный испуг сменился восторгом. Это было страшное, будоражащее, но тем не менее невыносимо прекрасное ощущение — одинокий полёт в неизвестность.
Полузабытый восторг, единожды испытанный в зыбкой пограничной полосе, вернулся ко мне в театре. Ногти побелели — так крепко я вцепился в подлокотники.
Он вжился в этого Карла, и кривлянья не было и йоты, честное слово. Ярослав — нет, это был не Ярослав, а бесстрашный юный акробат Карл — взлетал и падал, любил и сомневался. И я верил ему. Я кричал: «Ты безумец! Кому нужно твоё геройство?» — но верил. Я продолжал с ним спорить. А он доказывал мне: «Видишь, я принимаю вызов смело, с открытым сердцем. Только так чувствуешь себя живым».
Когда он воспарил над сценой и в абсолютной, дрожащей тишине встал на проволоку, я замер вместе со всем залом. В приглушённом свете боковых софитов мерцали тенёта страховки, однако страх скрутил мне живот, мгновенно пересохло во рту. Я смотрел в бледное, прекрасное, недостижимое лицо Ярослава — своего единственного друга.
«Завидуешь», — так сказала мне девчонка.
Я любил его, восхищался и — завидовал. Больше всего на свете мне — мне! — хотелось идти по тонкой проволоке над сценой. Идти по нервам затихшей в темноте толпы, над ней, вне её. Скользить над своими страхами.
«Я бы хотел стать тобой, Ярослав. Как ты стал Карлом Валлендой», — подумал я вдруг.
Конечно, он не упал. Отец Ярослава подхватил эту фантастическую историю бесстрашных безумцев. Девчонки плакали, когда срывались в пустоту родные и близкие Карла, но сам он шёл вперед. Упорно шагал над бездной по натянутой проволоке, легендарный человек, над ущельями, над городами. Только так он чувствовал себя живым.
Летающий акробат сорвался с высоты во время очередного представления. Ему было уже за семьдесят. Полностью потушили свет, когда Карл упал. Сердце сжалось тоской. А потом наверху, над нами, показался тоненький луч — словно натянутая проволока, и мы смотрели на неё снизу вверх. Проволока ещё дрожала энергией только что сорвавшегося с неё человека. Дрожащий мост.
Актёры вышли на поклон (я узнал артистку, что играла когда-то Офелию, а ещё раньше вела мой кружок, — в этой постановке она была женой Карла), и я почувствовал во рту вкус крови — так искусал губы от волнения. Зал аплодировал стоя.
Все долго не хотели расходиться. Но наконец свет потух, хрустальное очарование «сна наяву» начало развеиваться. Двери захлопали, за ними слышны были толкотня у гардероба, смех. Кто-то тронул меня за плечо: «Идёшь?» Я мотнул головой.
Когда люди уже ушли, а гардероб закрылся, я, одетый, ходил по фойе, шаги мои гулко отдавались в абсолютной, холодной тишине. Ждал его. Со стен смотрели суровые псевдогреческие кариатиды. Ярослав сбежал по чёрной лестнице — той самой, где летом курила артистка и звала меня на свидание.
— Ты что? Меня ждёшь? — спросил он в каком-то пьяном возбуждении. — А, здорово! Ну, пошли!
Он обнял меня, навалился всем телом, потащил наверх, в шумный зал. На лестнице он расспрашивал: «Ну, как? Что скажешь?», и я мямлил что-то, сам на себя сердясь. Почему не мог честно сказать, что это был лучший спектакль из всех, что я видел? Не мог. Что-то встало между нами. Его неумолимое превосходство, вот что.
В центре зала был прекрасный отец Ярослава, всё ещё в образе, раскатисто смеялся. Увидев меня, он приветственно поднял сжатый кулак. Вокруг столика стояли, сидели, полулежали знакомые люди — утомлённые и довольные актёры, величественный белогривый режиссёр, непроницаемые художники, которым я когда-то возил посылки.
— А я повторяю, у меня левая кулиса счастливая! — твердила молодая актриса с острыми клычками, а режиссёр гладил её по руке и снисходительно отвечал:
— Наточка, о таких вещах не говорят вслух…
Зачем он меня притащил в этот надушенный котёл, где — я знал — никто друг друга не переваривал, но мгновения успеха все переживали, будто одна семья, одна закрытая высшая каста? Я был безнадёжно инороден.
— Пойдём, со своей девушкой познакомлю, — сказал Ярослав.
Мало мне было ударов под дых! «Сколько ж у тебя ещё от меня тайн», — подумал я с тоской. Он взял меня под руку, увлёк в слабо освещённую нишу. Там кто-то стоял, опёршись о балюстраду.
— Привет, — выдавил я.
— Привет, — ответила девчонка, и глаза её изумлённо распахнулись.
Это была Сто пятая. «Вот так поворот», — подумал я. Даже несколько раз моргнул. Но это была она, хотя веснушки с лета потускнели, и вместо мокрой от пота майки и канареечных шортиков на ней был какой-то тёмный балахон.
«А я тебя искал», — хотел сказать ей, только это была неправда.
В восьмом классе я ходил на литературный кружок. Мне было плевать на литературу, но за посещение этого кружка наш двинутый учитель ставил четвёрку автоматом. Мы думали, он будет учить нас писать, что-то вроде этого. А он учил вычёркивать. Особенно, говорил он, не доверяйте своим любимым фразам. Если вы полюбите какую-то свою фразу настолько, что ей загордитесь, вычеркните её. Странный тип. Он говорил, что в мире нет ничего случайного и ненужного, даже аппендикс помогает младенцам переваривать молоко. Кто-то спросил нашего учителя: «А как же мужские соски?» Но он уже говорил о том, что даже окраска бабочки — не праздная красота, а маскировка. «В мире всё просто и мудро, а вы своими любимыми фразами всё время уводите в сторону от простоты и мудрости». Ещё он часто повторял, что проволока в тёмной комнате должна быть натянута струной, потому что за неё держатся читатели, нельзя её ослаблять и закручивать. Я-то всё время ослабляю и закручиваю узлы. Будь я писателем, мои читатели ходили бы по тёмной комнате, натыкаясь друг на друга и бранясь. Даже сейчас сделал какой-то ненужный крюк. Хотя мысль была совсем простая: Сто пятая оставалась моей любимой метафорой в черновиках. Я думал о ней, порой представлял её рядом, примерял на неё свою действительность. Но из этой действительности вычёркивал — хлоп, и всё. Нельзя привязываться к любимым метафорам, потому что они могут ожить.
— Ох, — сказала она и улыбнулась. — Какая встреча!
— Вы что, знакомы? — удивился Ярослав.
— Ага, — ответила она, — мы работали вместе, курьерами.
Самое забавное, что в тот июльский день она непрерывно жмурилась на солнце — я так и не понял, какого цвета у неё глаза. А здесь был полумрак, и тоже непонятно. Наверное, я слишком пристально вглядывался в её лицо, потому что она смущённо отвернулась. В её розовом ушке блестели серебристые кольца, штук шесть, не меньше.
— Кстати, куда ты делась? — спросил я. — Очкарик сказал: пришла вся заплаканная и тут же уволилась.
— О, — вздохнула она. — Дурацкая история. Я распсиховалась. Ко мне начал приставать один старикан.
— Вот чёрт! — выругался я, хотя и подозревал что-то подобное.
— Причём знаете, что я доставляла этому старикану? Какие-то очень умные книги по педагогике, — фыркнула она.
— Точно маньяк, — резюмировал Ярослав, нетерпеливо отсекая часть истории, где ещё не было его.
Девчонка улыбнулась и вдруг прильнула к его плечу, а он поцеловал её в макушку. Мне стало ещё тоскливее, честное слово. Тут к нам подошла артистка — бывшая Офелия, нынешняя жена Карла Валленды. Стала покачиваться с носка на пятку.
— Как дела, молодёжь?
— Всё хорошо, мам, — ответила девчонка.
Когда они очутились рядом, отпали все сомнения — «французская красота», увядающая в одной, плавно расцветала в другой. Как я раньше не сообразил.
— А у вас тут… куртуазно, — сказала артистка. — Он, она и третий.
Кровь прилила к моим щекам, но Ярослав рассмеялся, оценив шутку. Девчонка тоже улыбнулась, и бледные веснушки запрыгали по щекам, будто живые.
— Что вы тут делаете, молодёжь? — с грустью спросила её мать. — В вашем распоряжении — восхитительная звёздная ночь, бесконечные дороги, деревья над головами. А вы что делаете?
И тут меня будто ошпарило:
— Ч-чёрт, а который час?
Я торопился, но прибежал домой в начале одиннадцатого. Мать не спала. Сидела в ночной сорочке за низким столиком из искусственного камня, собирала головоломку. В последнее время это занятие заменяло ей таблетки в синей склянке.
— Извини, задержался в театре, — сказал я. — Эта не приходила?
— Всё хорошо, — ответила мать и устало откинула волосы со лба. На лице белели остатки крема. — Она позвонила и сказала, что больше не будет к нам ходить. У тебя теперь всё хорошо…
Фотография Ярослава на проволоке появилась в газете (я сохранил и эту газету). Он обмолвился, что скоро театр отправится на гастроли — наделавших шуму «Летающих» уже ждали в трёх городах. Девчонки сходили по нему с ума, честное слово. Звали в кино, вздыхали у стеночки. Но он ухитрялся разговаривать с ними так, что никто не обижался и не устраивал обычных в таком деле драм.
Он умудрился не зазнаться. По-прежнему брал в буфете гору пирожков, кормил свою кудрявую ораву. Усиленно занимался спортом. Мы по-прежнему гуляли с ним после уроков, и он рассказывал что-нибудь интересное: как однажды прослушал сигнал «Ветер-раз!» по радио, собрался в школу и попал в настоящую снежную бурю. Или мчался с Большой Земли на катерке вместе с хмурой группой, снаряжённой для розыска беглого рецидивиста, и кто-то дал ему подержать настоящий пистолет, тяжёлый, холодный и гладкий.
Иногда к нам присоединялась Сто пятая, и мы оккупировали скамейку. Глаза у неё оказались зелёными. Если эти двое начинали совсем уж невыносимую возню — кутаться в один шарф, тереться носами, мурлыкать как идиоты, — я оборачивался к ней и громко спрашивал:
— А ты всё ещё боишься мостов?
Тогда они разлеплялись, Ярослав удивлялся:
— Ты мостов боишься?
И я был доволен, что знаю о ней чуть больше.
Честное слово, я сдерживался изо всех сил, чтобы не язвить, не поддевать Ярослава, но это всё само вырывалось. Как только на горизонте появлялась Сто пятая, мои шутки становились острее. Пока они ворковали, я придумывал каверзные вопросы, чтобы поставить его в неловкое положение. Однажды он сказал:
— Ты сам не свой последнее время.
Смотрел он с такой искренней тревогой, что мне стало стыдно.
— Разве что-то не так? — промямлил я.
— Ты как будто злишься на меня; я хочу понять, чем тебя обидел, — честно ответил он.
Ярослав всё делал прямо, будто шагал по натянутой над пустотой проволоке. А я юлил, как крот в земляном туннеле. Самому от себя тошно было, правда.
— Может, дело в ней? — прозорливо спрашивал он. — Извини, мне казалось, вы друг другу нравитесь.
— Да ты что! Мне с вами хорошо, — опять мямлил я.
— Можешь посмеяться, но я скажу один раз и больше не буду, — он смотрел на меня без улыбки. — Мне до чёртиков важно верить в человека. Плевать, что о нём могут говорить, даже если он будет совершать какие-то глупости. Это всё ерунда. Главное, чтобы он был в самом важном неизменный, цельный, что ли. Вот мы сейчас стоим, смотрим друг на друга, и всегда, всегда, каких бы мы дурацких дел ни натворили, как бы ни ссорились, мы всё равно останемся друг для друга такими, какие есть. Мне это важно знать, понимаешь? — От его слов у меня холод по спине пробежал, он глядел на меня вопросительно. — Наверное, дружба — это самое серьёзное обещание?
— Вы мои друзья, — отвечал я.
И в доказательство продолжал таскаться с ними, как пятое колесо в кибитке, где разгорается чужая первая любовь.
Они должны были разбежаться давным-давно. Ни к чему хорошему такие знакомства не приводят. Когда седеющему отцу говорят:
— Ах, а у меня ведь дочка того же возраста, что и ваш сын. Давайте их познакомим!
Ах, ах! Конечно! И какой-то театральный пикник, со стихами и подковырками, где море народу и два смущённых подростка.
— Смотрите, они ведь друг друга отражают, — удивлялась артистка, сорокалетняя Офелия.
Было у них в театре такое понятие. Отец Ярослава хорошо объяснил: есть артисты сами по себе хорошие, а на сцене — не срабатываются, борются, «кто кого пересобачит», и спектакль весь — без жизни. А бывает, что два человека «отражаются» — так чувствуют друг друга, так реагируют, будто прожили вместе много лет. Как будто один продолжает другого. Вот это и увидела артистка в Ярославе и Сто пятой. Что они подходят друг другу.
«Неужели Сто пятая похорошела?» — думал я и разглядывал её исподтишка. Что-то в ней изменилось. Вроде бы, прежними остались худые руки и ноги, большой рот, даже волосы до сих пор пахли жжёной соломой. Тем не менее теперь я считал её самой красивой девчонкой из всех, с кем когда-либо водил знакомство.
Она тоже была диковинным семечком, занесённым в наш город издалека, как и Ярослав. До пятнадцати лет не знала матери, жила с отцом и мачехой в Душанбе. Однажды мать появилась на пороге, как землетрясение, и заявила, что смысл жизни её потерян. Когда Сто пятая всё это рассказывала, я вспоминал печальную сказку про двух девочек, одинаково любящих апельсины, что придумала и поведала мне артистка на задымлённом лестничном пролёте. В этой сказке, как я и предполагал, заключалась её история.
Сто пятой стало жаль незнакомую мать, и она переехала за тысячи километров в новый город, в новую жизнь.
— Навсегда, — говорила она, выщипывая мех из куртки и отправляя в полёт невесомые пушинки.
Я ждал, когда Ярослав наконец заявит, что ему надоел этот слепленный родителями союз. Вокруг него так и крутились самые красивые девчонки, звали в кино, писали записки.
— Конечно! — ответил бы я. — Она тебе не пара. Давно хотел сказать, дружище. — Я бы хлопнул его по плечу. А сам бы тихо радовался в глубине души.
Зимой Ярослав уехал на гастроли вместе с театром и «Летающими». Прощаясь на долгие недели, он разжал кулак. В ладони лежала металлическая рыбка.
— Возьму с собой, поймаю удачу, — улыбнулся он, и у меня в груди что-то дрогнуло.
Я скучал по нему, по единственному другу. Но и радовался. Конечно, радовался. Мы гуляли со Сто пятой вдвоём, и я замирал, если мех её куртки случайно касался моей щеки. Над нами вихрился снег, для нас беззвучно крутились пластинки. Мы медленно сближались на ослепительно белой сцене — издалека, кругами, точными и плавными шагами вальса. Иногда я оглядывался, видел цепочку наших следов рядом и улыбался. Мне было хорошо.
— А ты замечала, что стоит лишь подумать о жёлтых кошках, как начинаешь видеть жёлтых кошек всюду? — говорил я. — Давай проверим. Что ты хочешь увидеть? Только на самом деле удивительное.
— М-м… цветы?
— Ерунда! Цветы можно в любом окне увидеть. Нужно что-то редкое.
— Ну-у-у, жёлтых кошек.
— Нет, придумай своё.
Она задумчиво тёрла нос, оглядывала чёрно-белые зимние гравюры.
— Хорошо. Бабочек.
— Бабочек? Тогда поехали!
— Куда ещё?
— Увидишь!
Моего энтузиазма хватило на двоих. Я взял её за руку, мы прыгнули в автобус. Минут через двадцать оказались на заметённой снегом Концевой.
— Ты уверен? — спросила она, глядя на меня с недоумением.
Я не был уверен. Разве можно быть в чём-то уверенным, если мы на Концевой? Но пошёл вперед, прокладывая дорогу через плотные и глубокие сугробы. Она шла следом, больше ни о чём не спрашивая, и за это я был ей благодарен.
Окна домика светились. На участке кто-то недавно расчистил снег. Я взбежал на крыльцо, как будто к старым знакомым. Постучал в дверь и выдохнул облегчённо, услышав голос.
— Это курьер, — сказал я. — Помните, привозил вам эквадорских гусениц?
Он приоткрыл дверь, посмотрел на меня настороженно.
— У меня подруга… она мечтает увидеть бабочек, — сказал я тихо. — Только представьте — бабочки среди зимы.
Хозяин посторонился, молча впустил нас. В комнате на верёвке всё ещё болтались серые наволочки, а вот мальчиков не было. Никого в его доме не было, только огромные стеклянные кубы, где из куколок, ровными строчками развешанных на нитях, рождалось далёкое, экзотическое, яркое лето.
Хозяин что-то гордо рассказывал — латинские названия видов, ареалы обитания, — но мы не слушали. Мы лишь видели удивительно прекрасных созданий — ожившие всполохи из-под закрытых век. И я даже понимал этого чокнутого отшельника, посвятившего жизнь бабочкам.
— Сейчас покажу вам, как кормлю их, — пообещал хозяин. — Вы тоже можете принести мёд или фрукты, и я разрешу вам покормить.
Кормить бабочек! Ну и ну!.. Когда мы вышли из дома, Сто пятая остановилась на крыльце, улыбнулась растерянно.
— Я на белый снег гляжу — и вижу цветные пятна, — сказала она.
— Говорю же, теперь будешь встречать бабочек всюду, — ответил я.
Ветер стал задувать колючий снег за воротник. На окраинах уже темнело. Казалось, что мрак спускается не с неба, а идёт из того проклятого места, где заканчивались трамвайные пути и под заносами (как я помнил) покоился сухой букетик ромашек.
Я повернулся к Сто пятой и сказал:
— А у меня была сестра…
И рассказал всё, что мог вспомнить о том дне. О тысячах дней до и сотнях дней после. Впервые я говорил с кем-то о Лизе.
Мы с сестрой не были похожи. Нам как будто сразу задали разные траектории: Лиза появилась у родителей в пору огромной, страстной юношеской любви, а мною уже пытались склеить разбитое. И даже в зачаточном состоянии было известно, с чем нам придётся столкнуться после рождения. Лиза — светлоглазый ангел, солнечный зайчик, луч, который — как ни закрывай рукой — всегда оказывается сверху. Я — тень, отчаянно желавшая спокойствия, тепла и нежности, но не умеющая дать ничего по своей природе: холодной, тёмной, призрачной. Плод любви и плод разочарований. Светлое и тёмное.
Сколько себя помню, родители ссорились. Они не ругались с битьём посуды, криками и иными проявлениями простительной человеческой горячности. Наоборот: замораживали молчанием — друг друга и весь дом. Дни молчания. Да что там, месяцы молчания. Лиза, как маленький швейный челнок, металась между нами: от отца к матери, потом ко мне, и снова от отца к матери. Заваривала маме ромашку и пропадала в спальне. О чём они разговаривали, я не знаю, но к вечеру мать выходила из своего заточения, с подчеркнуто прямой спиной усаживалась в гостиной. Отец выстукивал марш на подлокотнике кресла. «Хотя бы так, — думал я, — хотя бы так».
Мелкие, пустяковые стычки возникали, только чтобы избежать настоящего выяснения отношений. Как если бы человек монотонно подковыривал канцелярской скрепкой там, где требовалось немедленно разрезать и этим исцелиться.
Лиза нас кормила, потому что на время ссор мать равнодушно отходила от кухни, уборки и прочих обязанностей. В такие дни я мог бы выйти из дома и не вернуться, и никто бы не заметил. Никто, кроме Лизы. Она чувствовала, что в этом ледяном дворце я — самое уязвимое существо. Изо всех сил старалась сделать мою жизнь чуть ярче и теплее.
Мы любили, прижавшись к стеклу носами, смотреть на звёзды. Любили устраивать шалаши из одеял и посылать фонариком сигналы в космос. Мы одинаково любили недетские сказки Андерсена, в которых было много печального.
Мне не к кому было привязываться, кроме сестры. Никто иной не допускал самой мысли о привязанности. Мать просила оставить её в покое, она часто маялась мигренями, плохим настроением, нервами, слабостью — всеми болезнями нелюбимых и нелюбящих женщин. Отец нашёл работу за тысячи километров от нас. Мне кажется, даже когда с ним всё это случилось — эта авария, по локоть обжжённые руки, когда он потерял несколько пальцев и навсегда вернулся домой, душой он уже был не с нами.
На лето нас отправляли в Крым к бабушке. К розам, прилипчивой таксе Ряшке, по-восточному шумным соседям, стоялому пруду за домом, залитой солнцем абрикосовой террасе… Счастливые дни, когда у Лизы разглаживалась тоненькая морщинка меж бровей.
В соседнем с бабушкой доме жила девчонка, которую все звали Синей. Кто-то говорил, что однажды она вышла гулять во всём синем и получила это прозвище. За стоялым прудом шумел лес, в детстве казавшийся мне непроходимым. В этот лес — на деле дикий сад — мы с Синей однажды и собрались. Бабушка и Лиза, занятые на летней кухне, не увидели. Ряшка беспечно спала под крыльцом. Был конец августа, и тропинку усыпали листья; иногда нам под голые ноги выкатывались начинающие гнить яблочки-дички. Весело пели птицы. В такие мгновения хочется взять за руку того, кто рядом, и прошептать: «Давай будем лучшими друзьями навсегда». И непременно уколоть острой веткой палец, и выдавить кровь, и смешать с кровью друга. Было нам по девять лет.
«Как-то осенью мы с папой видели в лесу пьяного кабана, который наелся диких груш», — сказала Синяя. А потом спросила, знаю ли я Романского и могу ли позвать его погулять с нами.
Дико захотелось домой. «Куда идти?» — спросил я Синюю. «Не знаю», — ответила она. Тропинка вдруг потерялась в непроходимых куртинах дикой сливы. Лес стал тёмным, колючим, неуютным, и под каждым деревом таились кабаны. А потом, когда у меня защипало в носу, он расступился.
Мы вышли на большую сенокосную поляну, похожую на круг топлёного масла. С краю шумел ручей. На гигантском плоском валуне в его русле сидела смуглая старушка, вытянув босые ноги. «Вы что это здесь, ребятки?» — спросила она. «Гуляем», — ответила Синяя. «А-а», — кивнула старушка. Она грызла абрикосовые косточки, ловко обкалывая их камешком. Угостила и нас, а потом вывела на тропку.
На обратном пути мне не хотелось разговаривать. Лица у нас были грязные. Платье у Синей — мятое и испачканное. От терпкой неспелой дички схватывало живот. Внезапно захрустели ветки, зашептались листья. Навстречу нам бежала Лиза с Ряшкой. Она схватила меня за руки и, бледная-пребледная, прошептала: «Глупый, я чуть не умерла».
Наверное, старшая сестра не может заменить родителей. Но мне она заменяла весь мир.
Я легко мог представить, как через пять лет, через десять или даже двадцать мы с Лизой сидим перед телевизором и хохочем над какой-нибудь комедией, или читаем вывески на улицах и составляем из них новые слова. Лиза будит меня по утрам, готовит завтрак — батон с яйцом. Водит к стоматологу и следит, чтобы я надевал пластинки на зубы. Читает перед сном. Спрашивает, о чём я мечтаю, и не смеётся, когда я говорю, что хотел бы бродить по свету и менять лампочки. «Я буду носить с собой полные карманы лампочек и, если вдруг увижу, что где-то темно и страшно, быстро вкручу», — говорил я. «Это очень нужное дело», — кивала она.
Как по мне, наша жизнь была прекрасна. Но однажды Лизе оказалось мало только меня.
Она взрослела и всё больше тянулась к внешнему миру. Я этого не понимал. Не понимал, зачем нужен ещё кто-то, когда мы есть друг у друга, самые близкие и родные люди. Сколько же нервов я истрепал ей своими капризами! Когда она собиралась в кино (без меня!), изображал обмороки. Если ей кто-то звонил, а трубку успевал схватить я, всегда говорил: Лизы нет дома. Укорял её, что мне одиноко, что мне снятся кошмары, чтобы она, уходя, мучилась чувством вины. «Ты меня бросаешь, — говорил я ей, — ты меня тоже бросаешь».
Сначала это были только слова, но однажды они переросли в реальный страх. Лиза и вправду могла уйти. Выйти замуж или уехать куда-нибудь. Ей уже исполнилось восемнадцать. У неё был парень. Обыкновенный парень, толстогубый и длинноногий, как верблюд. Но моя ненависть день за днём лепила из него демона. Замирая от собственного коварства, я рассказывал Лизе, что видел его с другими девчонками или что он угрожал выбить мне зубы.
Мой мир рассыпался на куски. Я всё чаще кричал на неё и обвинял во всех смертных грехах. Хотя вина моей сестры была лишь в том, что она хотела жить обычной жизнью восемнадцатилетней девчонки: с влюблённостями, друзьями, музыкой и танцами. Она устала быть челноком, бесконечно штопающим рваное существо нашего дома: от матери к отцу, и ко мне, и снова от матери к отцу.
«Ты невозможен», — вздыхала Лиза.
В тот день я на неё наорал. Она уходила на вечеринку с большой компанией. Уже стояла в прихожей, подкрашивая губы, а кто-то из компании ждал внизу. На ней были красивое серебристое платье и чёрная блестящая курточка, и во всём этом она была похожа на девушку из журнала.
— Почему мне нельзя пойти вместе с тобой? — спрашивал я.
— Потому что тринадцатилетнему мальчику будет скучно с такими нудными стариками, как мы, — ответила Лиза.
— Ты всё время уходишь, а я остаюсь один, — ныл я.
— Обещаю: завтра мы весь день проведём вместе. Придумай, куда ты хочешь пойти.
— Я не хочу завтра. Я хочу сегодня. Останься.
— Ну что за ребячество… Меня ждут.
Я разозлился. Она была такая красивая, честное слово. Кто угодно захотел бы на ней жениться и отнять её у меня.
— Ужасное платье, — сказал я. — Ты выглядишь очень дурно!
Она подняла бровь, но ничего не ответила.
— Раздевайся! — приказал я.
И даже схватил её за куртку. Она тоже начала злиться, стукнула меня ладошкой по лбу.
— Маленький тиран, отпусти меня!
— Ну и не возвращайся тогда! — заорал я.
— Что?
— Я хочу, чтобы ты никогда больше не вернулась!
Если бы я мог представить, чем закончится тот день… Если бы я мог вернуться! Сколько раз в моей голове звучали жестокие, сказанные в сердцах слова, и я умирал от невозможности вымарать их хотя бы из собственной памяти.
Я помнил её взгляд, когда она уходила. Усталый и слегка укоризненный. Помнил, как ворвался к ней в комнату, разлил на пол её духи, изломал помады. На́ тебе! Вот так!
К полуночи она не вернулась. Не вернулась и наутро. Наш дом нестерпимо пропах её духами. Родители забеспокоились.
Сначала я думал, что Лиза мстит мне. Нарочно спряталась у какой-нибудь подруги или своего парня, чтобы меня проучить. Но все подруги и губастый парень, похожий на верблюда, были опрошены. Они звонили нам каждый час: не появилась? Как же так? На третий день лица родителей вдруг стали такими беспомощными, что я испугался.
А потом случилась небывалая ночная гроза, редкая для апреля. Земная твердь забилась в лихорадке. Люди бросали машины или ехали вслепую. Деревья валились на линии электропередач, и целые кварталы вынуждены были жечь свечи. Всё это обсуждали в утренних новостях. Мать смотрела новости. Я застыл: она плакала.
— Мам, — сказал я, — это же просто гроза.
В Лизиной комнате высыхала лужа духов, и на кровати, усыпанной пеплом раскрошенной пудры, валялись жалкие остатки дешёвых девичьих помад. Когда её нашли на Концевой, в доме всё ещё пахло духами.
Да что там, до сих пор пахнет.
Не знаю, поняла ли Сто пятая, как я любил свою сестру — единственного на земле человека, отвечавшего мне взаимностью. Мы стояли на Концевой, и на щеках наших замерзали слёзы. Сто пятая нашла мою руку. А потом мы обнялись, и губы мне щекотал мех на её куртке.
В тепле автобуса, слегка разомлев, она прошептала:
— Смотри!
Перед нами села молодая женщина в курчавой вязаной шапке. На шее её, прямо под шапкой, темнела аккуратная маленькая бабочка. Мы со Сто пятой переглянулись заговорщически. На мехе дрожали искристые капельки, глаза у неё были тёмно-зелёные и нежные. Я не мог не думать о ней, словно попал в западню. Когда Ярослав вернулся, ловушка захлопнулась.
Сто пятая тоже оказалась сдвинутой на спорте. Когда лёг настоящий снег, они оба словно с ума сошли: поедем кататься с гор — и точка. Не мог же я отпустить их вдвоём. Теперь, после бабочек, после Концевой, после того как мех на её куртке щекотал мне губы, — не мог. В электричке нам хватило бы одной скамьи на всех, если бы Сто пятая не поставила у окна свой огромный красный рюкзак. Пришлось мне плюхнуться через проход от них. Рядом устроилась необъятная тётка, тут же выловила из просторного кармана шоколад в золотистой обёртке и захрустела. Я отодвинулся к окну. Смотрел на них украдкой: что они делают. Ярослав безоблачно улыбался, она опустила голову на его плечо и что-то говорила. Тётка решила, что я пялюсь на её шоколад, и спросила:
— Хочешь? У меня ещё есть.
Я отпрянул. Они засмеялись. Тётку вспоминали мне всю дорогу до посёлка.
В горах было много народу. Все эти спортсмены в обтягивающих мышцы костюмах, на уродливых лыжах с округлыми носками, похожими на тюленьи морды. Эти их очки на пол-лица — не понять, о чём они думают. Наверняка ни одной дельной мысли, а спеси — выше гор. Парень, который выдавал лыжи в прокате, мне сразу не понравился. Он посмотрел на меня презрительно и у единственного спросил, каков мой уровень катания. Уровень катания, чёрт возьми! Что я должен был ответить?
Этот парень в красной шапочке на одно ухо выдал мне самые старые, облезлые лыжи, на которых, вероятно, каталась его бабуля, и посоветовал начать со склона номер два. Он махнул рукой в сторону горки, где копошились несколько детей с инструктором.
Ярослав со Сто пятой в это время уже переобувались. Ноздри трепетали у обоих в предвкушении хорошего дня. Им нравилось всё: горы, снег, солнце, люди, риск — и они сами среди этого всего.
— Ты с нами, наверх? — спросил Ярослав.
Оба стояли на лыжах — настоящих горных лыжах — так уверенно, будто в них родились. Прямо картинка для рекламного проспекта. Я кисло улыбнулся. Да, струсил. Как только увидел прищур парня из проката, как только почувствовал запах лыжной мази. Я никогда не любил спорт и своему телу не доверял. Зачем попёрся сюда?! Так и стоял в дурацких лыжах, с которых почти облупилась синяя краска, и смотрел, как они уезжают, смеясь и переговариваясь, уменьшаются до тёмных точек и исчезают на вылизанных ратраком склонах. Свободные, сильные, смелые.
Куда-то я всё-таки со злости забрался, на какой-то пустынный склон. Мне в спину кричали: «Эй!», кажется, инструктор. Я сделал вид, что не слышу. Этим спортсменам лишь бы щёлкнуть тебя по носу. Вспомнил школьные уроки катания. Пару раз упал, но забрался-таки на дурацкую гору. Отдышался после подъёма. Кровь перестала стучать в висках, и стало тихо. Внизу располагался посёлок. Тропинки меж домов петляли и скрещивались, как линии на ладонях. Тронул губу. Так и есть — распухла. Ссадил в одном из неловких падений. Небо, ещё полчаса назад ясное, заволокло тучами. И я вдруг начал фантазировать.
Снежную бурю вообразить легко. Будто ребёнку надоело рисовать зимний пейзаж и он раздражённо смешал свежие краски. Только в углу рисунка уцелела тщательно выписанная синяя лыжа. Меня найдут по одиноко торчащей из сугроба лыже. Впрочем, и бури не надо. Достаточно закрыть глаза на этой трассе, узкой, с крутым уклоном и глубоким ущельем. Манящее предчувствие гибели.
Я стоял на вершине и воображал, как несусь в ущелье, сбивая на ходу цветные ограничители. Лечу в завывающую пустоту. Наконец замираю, сломанный, неживой, красная звезда на белом. Лицо покрывает мелкий, колючий снежок. Даже красиво. Если б не болячка на губе.
Из-за поворота выскочил мальчишка лет двенадцати. Притормозил и махнул: всё в порядке? Я вздохнул. Глубже надвинул мокрую насквозь шапку. Тронулся с места, поднял мелкий, колючий снег. Никакого ущелья здесь не было, никаких крутых склонов и опасных виражей.
— Ну как прогулка? Удалась? — ехидно спросил парень из проката.
Забрал у меня лыжи и осклабился. Я не ответил.
— А ваши друзья ещё наверху, — крикнул он мне в спину. — Бесшабашная парочка!
Я с удовольствием спустил бы его с горы на заднице! Голени ныли жутко. Когда я шёл вниз, ещё и ступни начало сводить болью. Я не погиб, но что мешало мне сделать вид, что чуть не погиб? С этой волнующей мыслью я отправился в посёлок и вошёл в кафе с помпезной красной крышей. В нос ударил всепроникающий запах мастики для лыж. Кругом сидели спортсмены, мешали остатки адреналина с безалкогольными коктейлями. Я сел у стойки, заказал горькое пиво. Бармен, как две капли воды похожий на надменного парня из проката, спросил, есть ли мне восемнадцать. Тогда я попросил кофе с молоком.
Они появились через полчаса, в шумной компании завсегдатаев местных трасс. Неудивительно. Эти чёртовы спортсмены всегда находят друг друга. Я вяло помахал им, хотя предпочёл бы остаться за столиком один. Ярослав просиял в ответ. Вся буйная компания подкатила к моему столику, продолжая начатый без меня разговор. Сто пятая выглядела уставшей, но довольной. Под курткой у неё оказался чёрный свитер с высоким воротом, глаза светились.
— Что мы тебе сейчас расскажем! — пообещал Ярослав.
Мне не хотелось слушать чужие истории. Я хотел рассказать, как сам только что разминулся со смертью на крутом склоне. Пусть это выдумка, но хороший рассказ только так и получается. Сто пятая ткнула в высокого блондина и зашептала с такой гордостью, как будто сама придумала:
— Его зовут Ян. Правда, необычное имя?
— Из таких, что не забудешь, — подхватила симпатичная темноглазая девушка, откинулась на стуле, пошевелила губами. — В честь кого советского мальчика назвали Яном, а?
— Зная моего отца — скорее в честь Флеминга, чем Гуса, — с мрачным видом пошутил дылда.
— Не любишь вспоминать детство?
— А кто любит вспоминать детство? Только зануды. И писатели. Впрочем, это одно и то же, — рассмеялся Ян.
Я любил вспоминать детство. А их бессмысленного манерного разговора вовсе не понимал. Неужели Сто пятой нравятся эти люди? И Ярославу? Я попытался поймать их взгляды. Но они смотрели на новых посетителей — двух мужчин с обветренными лицами.
— А кто это? Я его где-то видела, — зашептала темноглазая.
— Я его знаю — того, что справа, — ответил Ян. — Два года назад у него разбилась в ущелье жена. Красивая была женщина. Алиса. Как же его зовут… Имя такое необычное. Кажется, ни за что не забудешь. А потом вдруг — раз! — и не можешь вспомнить.
— Бывает, — сказал Ярослав. — Я где-то читал, что нет никакой плохой памяти на имена. Мы сами выбираем не запоминать других.
— Может, и так, — Яну принесли горькое пиво. — Смотрите-ка, погода портится. Скоро здесь свободного места не останется. Включить вам музыку? — спросил он у Сто пятой и пояснил: — Здесь можно самим включать любую музыку.
За окном шёл снег. В кафе под красной крышей пахло лыжным воском и играл славный несовременный джаз. Все в этих чертовых горах смеялись и радовались друг другу, как дети. Все были красивые, влюблённые и полные жизни.
— Я этот день никогда не забуду, — сказала Сто пятая.
Она смотрела на Ярослава и теребила ворот чёрного свитера. А я смотрел на них и не мог думать ни о чём другом. Было у них или нет? Добрались ли они до высшей точки чувственной любви? Искал доказательства в её взглядах, движениях, голосе. В его уверенных жестах. Умирал от собственной неполноценности, от унижения, но думал. Мучительная мысль не давала мне покоя. Я знал: до этой высшей точки ещё можно что-то изменить, а после — уже нет. Было у них или нет?
Раз я спросил его, нарочито небрежно, как, должно быть, спрашивают друг друга обычные парни:
— А у вас всё серьезно? Ну, в смысле… этого…
Он слегка нахмурился.
— Ты о чём?
Я замолчал, снова ощутив его превосходство — вечный перевес мужественности над незрелостью. Он щёлкнул меня по носу и даже не заметил.
Мне было паршиво, что и говорить. Я продолжал таскаться за ними всюду, боясь оставить одних, словно какая-нибудь комическая испанская дуэнья.
Однажды случайно увидел их вдвоём на улице. Окликнул. Они не услышали, только шаг ускорили. Я побежал следом. Они шли быстро, взявшись за руки, и вдруг свернули в гостиницу. Так уверенно, словно не первый раз. У меня сердце в пятки ушло, честное слово. Я сел на скамейку напротив. Они не выходили. Думал ворваться в эту чёртову гостиницу, закричать на служащего (наверняка это какой-нибудь продувной тип с жеманными манерами): что же вы делаете, у вас тут несовершеннолетние! Потом подумал, что скоро замёрзну насмерть. Вот будет потеха: они выйдут, счастливые, рука об руку, а тут я — белая мумия. И ещё думал: почему они счастливы, а я нет? Сам не заметил, как скрючился на скамейке в позе эмбриона. Был-ли-был-ли-был-ли-счастлив — жалко билась последняя мысль, прежде чем раствориться навсегда в водах забвения.
— Эй, ты чего, парень? — раздался надо мной скрипучий голос.
Я поднял голову — на почтительном расстоянии от скамейки приготовились к обороне две женщины, на вид чуть старше моей матери.
— Ну-ка иди отсюда, — сказала одна.
— Не шевелись лучше, — проскрипела другая.
Я поднялся со скамейки и двинулся мимо с опаской отпрянувших женщин. Наверное, смотреть на меня было страшно. Сам я боялся даже заглянуть в витрины с тёплым, манящим светом. Вдруг бы там отразилась белая мумия. Или того хуже — никто не отразился.
Наутро Ярослав опоздал на уроки. В школе мы сидели рядом. Он что-то спросил по литературе. Сказал, что малышня простудилась, и вчера он метался от одного к другому с градусниками и грелками. Я успокоился. Это были не они. Обознался. Даже смешно стало: вот психопат, караулил незнакомую парочку возле гостиницы! Хорош был бы, если б ещё ворвался с криками…
— Погуляем сегодня? — спросил я.
— Конечно, — ответил он, слегка замявшись.
Частная жизнь нашего города протекала в пчелиных сотах обособленных кварталов и дворов. Мы могли нырнуть в окраинно-сельскую тишину и вынырнуть через десять минут среди новостроек, где иными были виды, запахи, лица, сам ток жизни.
Обветшалый дом Ярослава стоял в переулке, упирающемся в старомодную пожарную каланчу. В тёплую погоду здесь появлялись тонконогие старички с аккордеонами и танцевали прямо на улице. Я жил в безликой многоэтажке с окнами на такие же многоэтажки, расходящиеся чётко по радиусам от массивного здания технологического института. В этом институте, по разумению моих родителей, меня ждала какая-нибудь кафедра попроще. Сто пятая с матерью занимали огромную холодную комнату на последнем этаже модернового дома с круглыми окнами и стеклянным входом, похожим на кусок оплавившегося в кипятке рафинада. В каждой соте был свой порядок. В моей — люди всегда торопились, и объявления на столбах никто не читал. Поэтому Лилию я увидел, когда её уже нельзя было узнать.
— Девчонку так и не нашли, — сказала Сто пятая со вздохом.
На кирпичной стене висела полинявшая фотография, но ещё можно было прочесть приметы: короткая стрижка, глаза синие, ушла из дому в светло-сером плаще, джинсах, свитере с надписью «Ямайка» (так вот что было написано на этом свитере).
— А я её знаю.
Неужели она так и не позвонила родителям? Я, признаться, успел забыть Лилию, как и осенний костёр, плетёные стулья, жёлто-красные яблони. Как её матушка вдруг запела от тихой радости. Всё-таки это свинство — так поступить с матерью. Я осудил Лилию и тут же забыл о ней снова.
Ярослав слепил снежок, кинул в меня. Комок попал в лицо. Сто пятая расхохоталась. А я разозлился. Зачерпнул снег, скатал голыми руками, чтобы снаряд заледенел, окреп. Мой противник уже был готов к нападению. Я никак не мог попасть в него, снежки летели мимо. Сам же оставался идеальной неповоротливой мишенью. Не сразу заметил, что они бомбардируют меня уже вдвоём.
Колыхнулась обида — острая, с ледяными краешками. А им было весело обстреливать меня снежками.
— Ну всё, хватит! — сказал я и поднял руки.
Они успокоились, пошли вперёд. Тогда я торопливо слепил свой самый крепкий снежок. Размахнулся и зарядил в Ярослава, целясь в беззащитную голую шею без шарфа. Шарф он отдал ей. Снежок попал в цель, ледяные осколки моей злости посыпались ему за шиворот.
— Отмщён? — спросил он снисходительно, обернувшись.
И они пошли дальше, не замечая меня. А я плёлся сзади, третий лишний. Как она могла? После бабочек, после Концевой, после всего! Мне было скверно, руки покраснели и теперь мёрзли, а внутри горело огнём уязвленное самолюбие. «Напишите о том, что вас тревожит, пугает, что вы не любите, и сожгите в костре». А можно я напишу только одно имя? Ярослав. Можно сжечь его сейчас? Вместе с его успехом, вместе с его превосходством?
Но он ведь мой друг… Единственный друг! К чёрту!
— Так ты пойдёшь или нет? — спросила меня Сто пятая.
— А? — очнулся я.
— На каток! — повторила она. — Идёшь?
Я догадывался, что он и на коньках катается великолепно. С такими способностями к эквилибристике! Ненависть росла, будто снежный ком. Я не мог остановиться.
На катке нас встретили скорые зимние сумерки, и тут же зажглись цветные огоньки. Очередь за коньками змеилась на несколько метров. В окне проката маячила древняя бабулька с таким слабым слухом, что у каждого переспрашивала размер.
— Давайте разделимся, — сказала Сто пятая. — Вы стойте за коньками, а я принесу всем горячий чай.
Хрупкий порядок очереди то и дело нарушали нахальные мальчишки с красными от мороза щеками, умудряясь втиснуться ближе к змеиной голове. Ярослав тяжело вздохнул.
— Жаль, что тебя никто не узнаёт, — вырвалось у меня. — Можно было бы сыграть на твоей актёрской славе и пройти без очереди.
Он нахмурился.
— Ты опять пытаешься меня задеть?
— Это просто шутка…
— Несмешная.
— А снегом в лицо? Смешно?
Он посмотрел на меня внимательно:
— Ты что, обиделся из-за снежка? Мы же просто играли.
— С чего ты взял, что я обиделся?
— Я тебя уже спрашивал, что с тобой творится. И спрошу ещё раз. Скажи мне честно, всё-таки мы друзья.
Ребята на льду смеялись и взвизгивали. Влюблённые парочки кружились вдоль бортов, даже на открытом катке умудряясь уединиться, замкнуться в своём мире, куда нет хода третьим лишним. Скоро так же будут кружиться Ярослав и Сто пятая, и для них будут крутиться пластинки. Интересно, хорошо ли катается она? Я-то — из рук вон…
— Знаешь, что я думаю, — сказал он нехотя. — Думаю, ты стал мне завидовать.
Он сказал это без удовольствия, без какого-то глупого бахвальства. Видно было, что ему неприятно. Но я взвился:
— Что?! Да это ты зазнался!
— Не неси чушь!
— Признайся сам. Прошёлся разок по проволоке, подвешенный за сто верёвок, и возомнил себя великим канатоходцем!
Щека его дернулась, как от удара. Но он сказал спокойно:
— Не один раз прошёлся. Много раз. Если хочешь знать, я готов и без лонжи… Как Карл Валленда.
— Ну-ну, — сказал я, ненавидя себя до кончиков пальцев и не умея промолчать. — Валяй. Вон, видишь, тот дом, с коньком?
Тут я захлопнул рот. А он уже прикидывал. Я прочёл это по его лицу. Трёхэтажный дом сложной архитектуры, с мансардой, высокими окнами и остроконечной крышей построила комиссионерская контора. Два века назад к нему накрепко прилипло имя Долговая яма, сократившееся затем до Ямы. Тут была библиотека, куда мы часто ходили с Лизой.
— Брось, — сказал я.
— Ты меня вызвал, я отвечу на вызов, — сказал он.
— Не надо… Правда. Перестань. Дуэль у нас, что ли?!
Я схватил его за рукав, удерживая, и он отбросил мою руку.
— Ты думаешь, я хочу тебе что-то доказать? — сказал он. — Нет, не хочу. Я знаю, что испугаюсь, но преодолею страх, зачем мне это кому-то доказывать?
— Ну и хорошо, — промямлил я.
— Тебе нравится уколоть меня и смотреть на реакцию. Это твой способ утешиться, почувствовать себя выше, — сказал он. — Хорошо, я сыграю с тобой в эту игру, потому что мне тебя жалко. Смотри, ты взял меня на слабо! Смотри!
Он побежал. А я остался. Когда подошла Сто пятая с тремя дымящимися бумажными стаканчиками, Ярослав уже превратился в стремительно исчезающий чёрный силуэт.
— Держи скорей, я пальцы обожгла, — сказала она весело и оглянулась. — А где?..
Я мог бы побежать за ним. Конечно, мог. Повиснуть на нём, чтобы он не сдвинулся с места. Просить прощения. Признаться, что я вовсе не считаю его самозванцем или зазнайкой, что он самый благородный и сильный человек из всех мне известных. Но всё это было бы правдой только наполовину. Потому что я хотел, чтобы он залез на чёртову крышу. Эта идея как будто давно зрела у меня в голове, только и ждала момента для воплощения. Как быстро я нашёл глазами подходящий дом, как вовремя подтолкнул Ярослава, будто мы всё время ходили возле Ямы.
Вот он, чёрный силуэт, мечется от двери к окнам, наконец к пожарной лестнице. Она начиналась в полуметре от земли, через три высоких этажа и обветшалую мансарду вела на крышу. Он уже запрыгнул на нижнюю перекладину. Крутой скат у крыши — сейчас такие дома не строят. И конёк, старомодный, увенчанный лошадиной головой, — что лезвие. Наверное, ещё и обледенел.
Что-то горячее хлынуло снизу вверх. Ярость? Получай! Сам хотел,
— Где он? — нервно переспросила Сто пятая.
— Вон, — кивнул я головой. — Решил выступить.
Она всё равно бы не успела. Ярослав поднимался быстро, резко, точными и экономными движениями акробата. Она отшвырнула стаканчик, кинулась к дому, я за ней. За спиной у нас продолжала играть музыка, кто-то смеялся и визжал на неумелом вираже, радостно носились электрические светлячки. Когда мы подбежали к дому, Ярослав уже карабкался по скату. Я видел борьбу на её лице: она хотела закричать и в то же время боялась спугнуть его криком. Он вдруг замедлился, движения стали неуверенными. Я понял, что на крыше очень скользко. И ещё я услышал, как она дышит рядом: отрывисто, часто. Повернулась ко мне, пылая гневом:
— Кто это придумал?
— Я его не заставлял лезть на крышу…
— Он не мог сам! Что у вас случилось, пока я ходила?
Она смотрела на меня как врач, разрезающий скальпелем кожу. Как будто знала, что увидит там. Как будто всё знала.
— Ну?!
Я молчал. Лицо её скривилось. «Разве я сторож брату моему?» Каин, Каин, что ты натворил?
— А я ведь только сейчас поняла, что в тебе не так, — сказала она, сжимая и разжимая пальцы. — Ты как будто ничему не принадлежишь. Ни к какому времени. Ни к какому месту. Ни к мужчинам, ни к женщинам. Ты… ты как призрак. Я даже имени твоего не знаю, вот что!
Она произнесла это и отвернулась. Теперь я нисколько не интересовал её. Совсем. Она была рядом с человеком, скользившим по крыше. Она шла по туго натянутой проволоке: ты упадёшь, и я упаду. Теперь мне можно было уходить. Навсегда. Но я зачем-то стоял.
Ярослав добрался до конька, зацепился и замер. Если бы он оглянулся, то увидел бы нас внизу, её испуганные, умоляющие глаза, и, может быть, передумал бы идти дальше. Но он не оглянулся. Чуть отдохнул, подтянулся. Медленно выпрямился. Встал на тонкое ребро. Попробовал ногой — скользит ли. Он не смотрел вниз. Он как будто искал точку опоры внутри себя, приводил своё послушное тело в согласие с встроенным балансиром.
Ярослав снова играл свою лучшую сцену из спектакля. Однако теперь внизу не шумела восхищённая толпа зрителей. Не поблёскивала спасительная лонжа. Не было даже шеста, и всё, на что он мог рассчитывать, — это послушное тело. У меня пересохло во рту. Я продолжал держать два остывших на морозе бумажных стаканчика.
Сто пятая обхватила лицо руками. Она хотела бы зажмуриться, зарыться в его шарф, но не могла. Дрожащий мост. Вот он какой. Как будто ты совсем ничего не значишь.
Ярослав сделал первый шаг. Меня вдруг словно в живот ударили: я увидел их комнату с выступающей дранкой, кудрявых братьев и сестёр Ярослава, его родителей. Они готовы были отдать мне последний кусок. «А где сейчас мои прыгалки?» — «Едут в Кемерово».
А где сейчас его маленькая блестящая рыбка? Одна из двух, что мы купили вместе этой осенью?
«Это твой друг или твой поросёнок?» — хитро спрашивал его маленький брат.
Ярослав шёл по коньку крыши. Медленно и уверенно, обретя равновесие. Он не должен упасть. Сколько раз так шагал по проволоке. Он же летающий! Он же Карл Валленда!
Добрался до лошадиной головы в белой снежной шапке, венчающей конёк над фронтоном. Медленно, осторожно развернулся и пошёл обратно. С крыши пластами съезжал потревоженный снег и падал нам под ноги. Я потрогал ботинком — снег был твёрдый, слежавшийся.
Сто пятая сжимала руками лицо. Её лицо было самым красивым, что я видел в жизни. Почему оно не могло быть моим? Я помнил каждое её слово из оставшихся в том летнем дне, когда мы познакомились. Её гладкую кожу под водой. Как стояли рядом на берегу наши велосипеды. Почему всё это не может быть моим? Повторяться блаженным перепевом, вновь и вновь, вновь и вновь.
Неужели она права? Я — призрак?
Конечно права. Лиза всегда это знала. Я — тень, не умеющая отдавать по своей природе: холодной, тёмной, фантомной, — но отчаянно желавшая тепла и нежности.
Мои родители хотели другого ребёнка. Маленькая крымская девчонка Синяя мечтала гулять с другим мальчиком. Сестра в конце концов ушла бы к другому. Лилия, Сто пятая… все, все люди, появляющиеся в моей жизни, любили кого-то другого, не меня. Разве странно, что я хочу стать этим другим? Я хочу стать Ярославом.
Упади. Хотя бы раз в жизни сделай промах! Дай мне шанс! И я крикнул куда-то в небо имя заклятого врага.
Ярослав на крыше вздрогнул. Он не посмотрел вниз, нет. Но короткого звука хватило, чтобы что-то внутри него сместилось, какой-то маленький рычажок, отвечавший за слаженную работу всего тела. Он пошатнулся. Долгие месяцы крышу поливали дожди и осыпали снега. Я видел, как глянцевито блестит почти отвесный скат. Ярослав не удержался на коньке, заскользил по обледенелой кровле, беспомощно выбрасывая руки и не находя опоры ногам. Он не был великим эквилибристом. Он был семнадцатилетним школьником, которому легко удавалось всё, за что бы он ни брался, которого любили все вокруг, как старшего брата.
Сто пятая закричала раньше, чем он упал вниз. А я засмеялся оттого, что всё ещё держал в руках два стаканчика с уже холодным чаем — для себя и своего друга.
Вопросов у неё был миллион, словно она обо мне диссертацию писала, эта щепкообразная надзирательница из кризисного центра для несовершеннолетних.
На стене кабинета висело большое панно с подводным миром. А меня корёжило от всех этих рыб. Стол у неё был громоздкий, на толстых ножках. Почему-то она не убрала с боковины торговую наклейку, и я мог прочесть, что цвет называется «миланский орех», а модель — «Джульетта». Щепка никогда не оставалась за столом. Она садилась в креслице напротив, чтобы мы оказывались вроде как на равных. Мы часами сидели в этих бордовых креслицах. Хотя, может, они были и не бордовые, а какие-нибудь «миланские вишни». Мы просто болтали, она даже ничего не записывала. Знакомый широкоугольный блокнот лежал на столе закрытый.
Губы она смешно красила, вот что. Будто в темноте. Неровно, всё время попадала туда, где губы уже заканчивались. Креслица стояли таким образом, что я просто-таки упирался взглядом в её рот. Отведёшь глаза — опять эти проклятые рыбы. А окно она держала задёрнутым.
Некоторые её вопросы меня не трогали, некоторые — забавляли. На некоторые отвечать не хотелось. Если не хотелось, я мог молча скрестить руки перед собой, и она меняла тему. Идеальные собеседники.
Думаю, Щепка считала меня своей педагогической ошибкой. Слишком рано она заключила, что я нормален. Теперь же с новой силой взялась за меня, чуть ли не с самых первых детских воспоминаний, со всей этой фрейдистской мути. Она осторожно расспрашивала о наших взаимоотношениях с Лизой, с родителями. Делал ли я какие-то нехорошие вещи только для того, чтобы привлечь их внимание? Было ли мне так грустно без Лизы, что я думал: лучше бы умереть мне? Не считал ли я, что так думают мои родители: лучше бы умер я, а не Лиза? И ещё миллион дурацких вопросов.
Нравится ли мне моё имя? Почему я избегаю своего имени? (Что, серьёзно?!)
Хочу ли я иметь друга? Каким должен быть мой друг?
— Почему вы не спросите о моём
— Хорошо, — говорила она. — Расскажи о нём.
Я хотел убить моего единственного друга.
— Он замечательный человек. Мне с ним очень легко и весело. Он много чего умеет, чего не умею я. Это ведь хорошо, правда, когда перед глазами такой положительный пример?
Я думал, что, если его больше не будет, у меня получится занять его место.
— Мне очень жаль, что из-за глупой шутки всё так случилось. Я не хотел.
— Ты чувствуешь себя причастным к этому… кхм… происшествию?
Ну и вопросец! Причастным? Да я придумал это происшествие! Я его сконструировал!
— Да. К сожалению, мы друг друга недопоняли. Я не хотел, чтобы он упал. Конечно, не хотел.
Ещё как хотел!
— Нет, не хотел!
— Хорошо, хорошо, я тебе верю…
— Не хотел! Он мой единственный друг.
— Да.
Эти рыбы на её панно меня страшно раздражали. Никаких рыб. Никаких урн с прахом. Никаких крючков. Оставьте меня в покое. Когда она задавала очередной вопрос, я молча скрещивал руки перед собой. Щепка останавливалась с неохотой, как мощный автомобиль перед знаком ограничения скорости. Мы оба выдыхали.
Не знаю, какие выводы она сделала за своим столом «Джульетта», но летом меня отправили в лагерь для трудных подростков. Конечно, называлось это учреждение не так, но вариантов не оставляло. Если коричневый цвет окрестить «миланским орехом», он не перестанет быть коричневым.
Меня не провели ни нежно-голубые балкончики, ни аккуратно постриженный барбарис, ни беседки из свежеструганого дерева. От этого лагеря веяло его истинным назначением. Репетиция тюрьмы для тех, на ком поставлен жирный крест. Гетто несовершеннолетних изгоев.
Щепка доставила меня под личным конвоем. Окна в весёленьких солнечно-жёлтых занавесках были забраны решётками.
— Чтобы мячом не разбили, — пояснила Щепка. — Только и всего. Не думай, что кто-то здесь посягает на твою свободу. В любой момент ты можешь позвонить мне. Или родителям.
Ха-ха. Смешно.
Комната на трёх человек была пустой, и я занял кровать у окна. Вдруг ощутил небывалый голод.
В чемодане моём гулял ветер. Я взял только смену белья, свитер, бессменные обрезанные джинсы и Лизину книжку — потрёпанный сборник рассказов Сарояна с её карандашными пометками. В потайном кармане на резинке лежал большой коричневый конверт. Над тремя рисованными пальмами бежала надпись «Ваше лучшее приключение» и логотип какой-то турфирмы. Этот конверт я не собирался никому показывать, а тем более доставать нашу семейную фотографию и, как сопливая героиня-сиротка из мелодрамы, вешать на две кнопки над кроватью. Да и фотография была не из тех, какими можно умиляться. На ней все четверо вышли как попало. Я только что переболел воспалением носоглотки и сидел с идиотически раскрытым ртом. Лизе затянули волосы в тугие косички так, что она стала похожа на печального китайчонка, мечтающего затеряться в Тибете. Мать с отцом встали не рядом, а по обе стороны от нас, нарушив композиционную стройность снимка. Судя по их лицам, фотограф спорил. В тот момент, когда он нажал на спусковой затвор фотоаппарата, мать воинственно выбросила вперёд подбородок, отец сжал губы в презрительную щель и вцепился мне в плечо, будто я хотел куда-то убежать.
Ещё в конверте лежали аккуратно сложенные газеты с двумя заметками о спектакле «Летающие» и фотографией Ярослава.
Я лег на кровать в полный рост, отпихнув чемодан к стене. С моего места открывался прекрасный вид, густо забранный железной решёткой. От белья и подушки исходил ощутимый запах дезинфекции. В животе урчало. Добро пожаловать.
Так я лежал и пялился в окно. Может быть, прошло сто лет, прежде чем я понял, что фигурка за окном мне знакома. По аллее, усаженной непролазным барбарисом, медленно бродила Лилия, вперёд и назад, как маленький арестант.
Я вскочил и выбежал во двор. Это действительно была она. Волосы у неё отросли до плеч, а синие глаза угасли. Она куталась в кофту с длинным рукавом, хотя стояла жара. Над кустами летали бабочки.
— Вот это да, — только и мог сказать я.
Она слегка улыбнулась.
— Ты-то как здесь? — спросил я.
— Ну-у, они называют это бродяжничеством и аморальным образом жизни, — ответила она и натянула рукава кофты пониже, словно ей было холодно.
— Что же с тобой случилось? — спросил я снова и осёкся.
Вряд ли с ней случилось что-то очень хорошее, о чём она рвется рассказывать направо и налево. Лилия махнула рукой и ушла. В дверях стояла встревоженная Щепка, смотрела на меня, прижав ладонь ко лбу.
— Ты уже устроился? — спросила она, будто заботливая тётушка, и я ответил ей в том же духе:
— Замечательно!
Много позже Лилия рассказала мне о том, что всё-таки добралась до своего любимого.
Из поезда пришлось выйти на полпути, на каком-то ночном полустанке. Заподозрила, что проводники хотят сдать её на ближайшей станции. После ехала с дальнобойщиками, свернувшись калачиком и не дыша на спальном месте в кабине большегруза. Занавеска тихо колыхалась, цветы на ней то сходились, то расходились пышными головками. Дальнобойщики покупают на трассе больших мягких медведей. Пристёгивают ремнями безопасности. Едут — медведь-пассажир и водитель. Романтика! Вот такие у неё воспоминания о той поездке.
Судьба определила им с любимым ровно две недели беззаботного счастья. Дальнейшая жизнь оказалась совсем не такой, как мечталось. Квартира действительно была — полуподвальная, с огромными рыжими тараканами, которые обнаруживались в самом неожиданном месте — на дне кружки с молоком, например. Любовь прошла очень быстро, начались будни. Спортсмен лупил её, на губах до сих пор языком прощупываются шарики кровоподтеков. Что-то у него не складывалось в спорте, а может, в голове. Она, напуганная, пару раз сбегала в чужой город, где никого не знала. «Приходилось делать ужасные вещи», — говорила она. Такие ужасные, что у неё теперь никогда не будет мужа и детей. И мне лучше бы отсесть от неё подальше.
Как-то весной — в тех краях, где они жили, весна наступала рано и стремительно — спортсмен скомандовал: едем к морю. Она вздрогнула. Никуда уже не хотелось ей с ним ехать. Но он схватил её за шею и зашипел: собирайся. Бросили сумки в машину. Лилия и слова боялась вымолвить. Ехали долго. Остановились перекусить в дешёвом придорожном кафе с пластиковыми столиками на улице. Он молча съел бутерброд, обёрнутый в промасленную бумагу. Откинулся на спинку стула и закрыл глаза.
— Скучно-то как, а? — проговорил с тоской.
Лилия всё это очень хорошо помнила. До последнего звука. И рассказывала она очень хорошо. Ей бы книжки писать, серьёзно.
Наш учитель, который вёл литературный кружок и призывал вычёркивать любимые фразы, был повёрнут на поисках натуры. Заставлял нас часами разглядывать какую-нибудь старую ветлу, а то и прижиматься к ней, чтобы увидеть изнанку. Или приводил к облупленной двери: «Посмотрите, сколько историй она скрывает под этими трещинами. В ней больше тайн, чем в ином человеческом сердце». Мы пытались разглядеть истории, но видели только трещины. А Лилия была бы королевой этого кружка, без шуток. Всё она подмечала. Например, столик, за которым они сидели со спортсменом, был липким. Спортсмен отодвинулся от него, бросил:
— Ладно. Я в машину.
Она пошла в туалет. Прошагала мимо толстой продавщицы в белоснежном козырьке, неодобрительно хмыкнувшей вслед. В туалете перед мутным зеркалом скорчила рожу. Она уже тогда себе не нравилась. Вылитая проститутка.
На улице взревел автомобиль. Лилия бросилась к грязному окну и увидела только задний бампер. Из автомобиля полетел её рюкзак, шлёпнулся на дорогу, подняв столб пыли. Лилия выскочила из туалета.
— Эй! Ты куда? Стой!
Побежала за машиной. Автомобиль скрылся в жёлтом мареве. Лилия долго стояла, разгоняя рукой пыль перед лицом. Подняла рюкзак и села на ступеньку кафе. По-прежнему оглушительно стрекотали кузнечики, щебетали птицы. В тех краях было уже настоящее лето.
— Бросил тебя? — позлорадствовала толстая продавщица.
— А тебе не всё равно? — огрызнулась Лилия.
Продавщица обиженно хмыкнула, замолчала, уткнулась в журнал. Лилия подтянула к ногам рюкзак и опустила голову на колени. Сколько она так сидела, не вспомнит, пока рядом не упала обширная тень.
— Есть будешь? — продавщица протянула бутерброд в промасленной бумаге.
— Буду, — тихо ответила Лилия.
— А мне сменщица нужна. Пойдёшь?
— Пойду.
Поработала Лилия в кафе недолго. Однажды её всё-таки нашли. Привезли к родителям, как она ни упиралась. Последовали допросы, истерики, принудительные осмотры у врача и прочие унизительные процедуры. Её словно просеяли сквозь сито, а потом то, что осталось, собрали в кучку, слепили подобие человека и отправили в лагерь для трудных подростков.
Я не знал, чем утешить Лилию. На самом деле в мире очень мало слов, которые могут утешить.
— Ты до сих пор хочешь убежать? — спросил я её.
— Не знаю, — ответила она. — Наверное…
— Был у меня один знакомый, — вспомнил я. — Он говорил: пока тебе не исполнилось восемнадцати, со свободой личности всё очень тухло.
Со мной в комнате жили ещё двое. Приехали в тот же день, что и мы с Щепкой. Молча затолкали чемоданы в шкаф, легли по кроватям и отвернулись. Даже рассмотреть их толком не успел. Утром, за завтраком, я попытался пересчитать, сколько всего народу здесь собралось. Вышло двадцать шесть человек, больше юношей. Девушек всего пять (правда, потом расчёты изменились: один юноша оказался девушкой, со впалой грудью и выбритой налысо головой). Всегда знал, что девчонки крепче стоят на земле и реже слетают с катушек.
Нас хорошо кормили, отчего у парочки бродяг, не привыкших к такому богатому питанию, случилось сильное расстройство желудка.
Мы занимались с психологами. В группах, индивидуально, в парах, в комнате без окон с мягкими коврами, на траве под солнцем, утром, днём, вечером, писали, рисовали, говорили, даже пели. По вечерам собирались в кружок — точь-в-точь слепые, которым читали газеты. Обменивались впечатлениями, слушали друг друга. Поначалу мне эта идея совсем не понравилась. Но наши психологи успокоили: говорить — только по желанию и о чём угодно. Хоть о бабочках. Удивительно, но простая штука — говорить по желанию и о чём угодно — так редко удавалась нам в обычной жизни, что на первых порах мы и двух слов выдавить не могли. А потом нас было не заткнуть, честное слово. Какие только истории ни всплывали из подсознания. Один парень всё вспоминал, как в семь лет ходил с классом в музей и увидел смерть лося. Чучела, конечно: два волка бросаются на утомлённого борьбой сохатого, клыки их застыли в нескольких сантиметрах от шеи.
— А он такой… а у него… глаза, понимаете? — говорил парень, пытаясь изобразить поразившего его лося.
Может быть, впервые в жизни кто-то слушал нас всерьёз, не для того, чтобы посмеяться, найти уязвимое место или получить выгоду. Просто слушал внимательно и иногда даже отвечал. Странноватое ощущение, ведь мы не были близкими друг другу людьми. Я заметил, что тоже слушаю. Хотя обычно терпеть не мог, когда кто-то рассказывал о себе и своей жизни. Раньше от таких разговоров я ускользал и замыкался в собственных мыслях, изредка кивая и издавая звуки вроде: «М-м», только чтобы собеседник не стал обиженно переспрашивать или, не дай бог, повторять свои идиотские истории.
Нам давали какие-то мелкие белые таблетки. Не знаю, хорошая ли работа психологов или эти таблетки делали нас спокойными и благодушными. Трудные подростки, которые должны были передраться в первый же день, а затем выстроить собственную иерархию, основанную на унижениях и издевательствах, вели себя тише воды.
Иногда я — из чистого любопытства — размышлял: как бы защищались наши воспитатели, вздумай мы сбиться в агрессивную стаю и вырваться отсюда. Удобнее всего — на вечернем обмене впечатлениями, когда они уже одной ногой в постелях. Двое выбивают стул из-под психолога, двое прижимают к стенке дежурного воспитателя. Кто-нибудь держит дверь столовой. Очень просто. Если бы мы только захотели.
Но никто не хотел. Если и нужно было кого-то защищать в этом лагере от нас, то только нас самих.
Каждый день мы трудились. Девчонки помогали на кухне. Лилия говорила, что потом их обыскивают и пересчитывают ножи. Парни вскапывали небольшой садик или строгали сосновые рейки для новых беседок, мастерили табуреты и стулья. В нашем труде не было особой пользы или смысла, кроме того, что мы находились под присмотром и не могли навредить себе.
Как-то мы шли на очередное бессмысленное задание, сбитые в мрачную группку. Тут меня накрыло. Я смотрел на каждого человека и на себя, и в голове бились неясные, путаные догадки. Я думал, что каждый из нас по-своему пытался одолеть невыносимое одиночество, на которое изначально обречён человек. Нас мучили тревога, стыд, чувство вины, выросшие из ощущения собственной отчуждённости. Но наши попытки, если посмотреть со стороны, были до слёз несообразными, как будто ребёнок хочет остановить многотонный грузовик ручонками. Кто-то рвался уничтожить себя — прекратить череду случайностей, главной из которых была случайная подневольность рождения. Кто-то стирал границы между собой и миром, спускаясь в сумеречное состояние под наркотиками или алкоголем. Кто-то, как несчастная Лилия, не умеющая преодолевать смутные тревоги и страхи иным способом, бросался в отчаянные попытки физической близости, пока эта близость не стала чистой механикой («грязной механикой» — сказала бы она сама). Но самое большое разрушение несли те, кто задумал принудить мир играть по своим правилам. Мы раз за разом терпели поражение. Мир продолжал выталкивать нас из себя в каком-то сюрреалистично затянувшемся акте рождения. Я смотрел на мрачный лес плеч и думал: есть ли выход? Как живут другие люди? Как они вообще могут жить, осознавая случайность своего явления на свет, неизбежность собственной смерти? Как другие исцеляются от одиночества?
Мы собирали первую землянику, и я думал, что человек — не окаменелый эпитет из средневековой литературы, которую так любил наш учитель. Дескать, если уж утвердилось за кем звание злодея, так и будет он кочевать из произведения в произведение, ненавидимый и презираемый всеми. Но живой-то человек не камень, — хотел я кричать, но молчал, потому что мы молча собирали землянику.
Да, мне нравилось в лагере. Нравилось трепаться с Лилией, которая стала какой-то пришибленной, а от этого более простой и приятной. У нас завязалось подобие приятельства с её соседкой — лысой девушкой, похожей на юношу. Эта необычная полудевушка носила мужские штаны и рубаху, субтильную фигурку перетягивала посредине широким ремнём с двумя рядами дырочек. В лагере мы словно обнулились: перестала что-то значить внешность или школьные успехи. У нас практически не было личных вещей, и мне это тоже нравилось. Мы стали равны, точно солдаты на поле боя.
Как-то раз я валялся на кровати, читал рассказы Сарояна. Мой сосед — верзила с хроническим насморком — вышел из ванной и спросил, заикаясь:
— А где моя эта… ну, такая… синяя… — он не мог вспомнить слово «мыльница».
Самые простые слова постоянно ускользали от него. Но мы были равны. Я остро чувствовал, что мы все равны: бывшие отличники и те, кто не помнит букв, красивые и уродливые, бродяги и дети обеспеченных родителей. Это был тот самый порядок, о котором я всегда мечтал. Честное слово, мировой порядок. Когда все — одно. Вроде как «тот, кто спас одного человека, спас весь мир, а тот, кто прибил одного человека, уничтожил целый мир», и это уже не были блаженные прибаутки проповедника — я вправду начал так чувствовать.
Думаю, нам знатно промыли мозги.
Когда с нами не занимались психологи или мы не потели на уроках труда, мы бродили втроём по аллее — я, Лилия и лысая, вспоминали, кто что любит — музыку, книги, кино. Нам казалось важным не забыть это.
— Я пишу стихи, — призналась лысая.
Под рубашкой она стала приносить свои стихи, однако никогда не читала вслух. Смущаясь, протягивала вырванные из тетради листы, тёплые от её прикосновения. Писала она от руки, жирно перечёркивая строчки. В основном о том, что скоро умрёт.
Рядовой обед в столовой порождал в ней мысли о смерти. Она рассматривала гнутые алюминиевые вилки в лотке, блестящие от воды и слабо пахнущие дезинфекцией, и сочиняла.
Этот листок она подарила мне, я спрятал его под матрасом. Подозреваю, что наши комнаты обыскивали: не замыслили ли мы что-то запретное.
Одно стихотворение лысая посвятила любимой собаке — бладхаунду, с возрастом потерявшему силу в лапах.
— Гончая, которая больше не может бегать, — это очень грустно, — сказала она.
В четырнадцать лет лысая решила спрыгнуть с моста. Перелезла через ограждение. В лицо ей летели брызги воды. Стало страшно, и она вернулась.
Это был тот самый мост, по которому я столько раз проезжал летом на велосипеде, старый добрый мост в замочках молодожёнов. Трудно поверить, что на нём когда-то стояла девчонка и смотрела в мутную речную воду с одним желанием.
В шестнадцать она вскрыла вены опасной бритвой отца. Её отправили в психушку, где тоже просеяли сквозь сито, отняв способность смущаться: туалеты без дверей, палаты нараспашку, чужие руки во рту — точно ли проглотила таблетки. Она затаилась, но никто уже ей не верил, тем более что в родственниках обнаружилась тётушка, больная шизофренией.
Её родители до последнего надеялись на какую-нибудь пошлую несчастную любовь. Что она вздумала покончить с собой из-за мальчика, не ответившего взаимностью. По крайней мере, взрослые могли это понять. Но никакого мальчика не было. У лысой случилась несчастная любовь с миром. На мои руки она смотрела пристально. Зимой я здорово исполосовал себя крючками, срывая чёртовых рыбок со стены. Некоторые царапины оказались глубокими, остались шрамы. Затягиваются ли со временем душевные раны? Это нам всем ещё предстояло узнать.
— Хочешь, чтобы тебя патруль не трогал? Заведи собаку! С собакой нас ни разу не останавливали, хоть где ходи, — вспоминали бродяги. — Они смотрят: ты собаку выгуливаешь, а не просто шляешься. Есть собака — значит, дом есть, мама-папа… Мелких собачат можно уводить очень легко, на раз.
— Почему вы не убегаете? — спрашивал я.
— Пока неохота, — отвечали они.
А один сказал:
— Я вот думаю завязать. Выйду отсюда и в школу вернусь. С седьмого класса там не был.
Вот как нам промыли мозги. Когда в один прекрасный день приехала Щепка и спросила, как мои дела, я почти честно ответил:
— Хорошо.
В лагере я мало думал о Ярославе и Сто пятой. Тот зимний вечер отошёл в область кинематографических воспоминаний, будто всё это было не со мной. Если же Щепке хотелось поговорить об этом, я рассказывал спокойно, точно о просмотренном фильме, сюжет которого слегка скомкался в памяти.
Жестокая шутка подростков. Мы все перессорились. Мой одноклассник залез на обледенелую крышу и упал. Неудачно. Перелом таза — правда, забавный диагноз для семнадцатилетнего юноши? Когда всё заживет, будет безотказный повод для шуток.
В конце концов, не случилось ничего страшного. Накануне майских экзаменов я столкнулся на школьном дворе со Сто пятой, она так и сказала:
— Всё могло быть хуже.
Мы стояли посреди двора, как будто на арене под светом софитов. Я не видел её больше трёх месяцев. Как и Ярослава. У неё снова проявились веснушки. А ещё она подросла. Солнце слепило глаза, мы одинаково жмурились.
— Он уже встаёт и ходит по дому, — сказала Сто пятая.
— А что со спектаклем? — спросил я, хотя прекрасно знал ответ. Однажды на этом же школьном дворе встретился с отцом Ярослава. Седеющий вагант забирал младших. Увидел меня и вскинул приветственно кулак.
— Отменили, — сказала Сто пятая.
— А он сможет?.. Потом…
— Ты же его знаешь! Осенью собирается в цирковое. У него уже расписана в тетрадке вся схема восстановления, — Сто пятая усмехнулась. — Тренировки, тренировки, каждый день. И ещё кальций. Это ведь его мечта — цирк.
Я не знал, что сказать. Из школы выходили ребята, огибали нас. Я хотел бы пригласить её прогуляться, но не был уверен, что она согласится.
— Ты бы зашёл, — сказала она.
— Это он попросил?
— Он хочет тебя увидеть.
Сто пятая помолчала и добавила:
— Прости меня. Я тогда наговорила лишнего. Правда, крышу снесло, — она снова усмехнулась. — Упал он, а снесло крышу у меня. Мы говорим о тебе, вспоминаем. Ведь никто ни в чём не виноват. Почему же мы перестали видеться?
— Ты ради этого пришла? — спросил я. — Чтобы сказать, что он хочет меня видеть?
Она заправила за ухо выбившуюся прядь. Волосы стала укладывать по-другому. Как-то по-взрослому. Исчезла чёлка. И вообще, она очень по-взрослому выглядела, несмотря на веснушки. Интересно, по-прежнему ли она собирается стать закройщицей? Или это было такое же дурацкое желание, как у меня в детстве — ходить по земле и менять перегоревшие лампочки?
— Мне кажется, мы часто принимаем одно за другое, — сказала Сто пятая. — В этом наша беда, поэтому мы не понимаем, чего хотим на самом деле. Вот моя мать. Она придумала, что всю жизнь любит моего отца, а он — предатель, ушёл к другой. Хотя ни черта не любит. Ей просто нравится так думать. Ей нравится переживать что-то в мечтах, но никогда — с реальным человеком. — Ветер снова вырвал из её прически светлую прядку, она не стала убирать. — Знаешь, что я поняла? Тебе было одиноко. А когда человек долго чувствует себя одиноким, очень легко ошибиться: принять что-то другое за любовь, например. Это всё оттого, что больше не хочешь быть одиноким.
— Хорошо, я приду, — сказал я, только чтобы не слушать Сто пятую.
Но так и не пришёл.
— Почему? — спрашивала Щепка.
— Это трудно объяснить, — отвечал я и смотрел в зарешёченное окно. — Давайте поговорим о чём-нибудь другом.
Вокруг нашего лагеря рос сад, но одно дерево никак не хотело распускаться. Наверное, оно болело. Шумели зеленью яблони, тонкие рябинки, можжевельник, бодро расползались хмель, вьющаяся жимолость и какие-то мелколистые фиолетовые кусты, в них обитала полудикая кошка. А это дерево — одинокий дуб — стояло голое, с остановившейся в чешуйчатых почках жизнью. В конце июля мы придумали повесить на самую крепкую ветку качели. Верёвки смутили наших воспитателей, но, после некоторых раздумий с их стороны, качели всё-таки установили.
В последнее время мы часто ходим к дубу с лысой девчонкой. Только она уже не совсем лысая. На голове у неё вырос такой жёсткий ёршик, что, когда я провожу ладонью, становится щекотно.
— А тебе щекотно? — спрашиваю я.
— А мне — как будто мороз по коже.
Мы сидим на широкой доске рядом, смотрим на закат. В небе медленно плавится золотое солнце августа. На колени нам прыгает черепаховая кошка. Кошка тёплая, ласковая, хоть и бродячая, и усы у неё подпаленные, и ухо оборвано.
В короткий миг, когда краски в небе так сочны, так запредельно светоносны, что девчонка начинает дрожать, на глазах у неё выступают слёзы. Она гладит кошку и говорит:
— Это всё для нас. Ты понимаешь?
Кошка мурчит громко, громче вечерних цикад. Как будто весь мир — это довольная тёплая кошка.
— Эта красота — только для нас. Никто не умеет ей любоваться. Даже кошка — а она очень умная кошка, видел бы ты, как она охотится на полёвок! — она не видит этой красоты. Ни одни живые глаза во Вселенной, кроме наших, не видят, как это прекрасно. Значит, это всё создано прекрасным только для нас — звёзды, закаты, радуги, понимаешь? — Она перестаёт гладить кошку, и та замолкает. — Понимаешь, что это значит? — Глаза у неё все в слезах. — Значит, есть кто-то наверху, и он… он любит нас? А?
Она раскачивается, стоя на ногах. Так, что всё внутри замирает. Я смотрю на пружинистую мальчишескую фигурку, отважно парящую над землёй. Порой мне кажется, что она сейчас спрыгнет. Я думаю: ты упадёшь, и я упаду. На сердце становится спокойно от этой мысли.
Знаю, что скоро мы уйдём отсюда — по барбарисовой аллее, с полупустыми чемоданами, как и пришли. Знаю, что мир нисколько не изменился, пока нас не было в нём, а может быть, он стал ещё холоднее. Никто не посадит нас в кружок, не даст плацебо и не предложит сжечь в костре свои страхи.
— Скоро мы выйдем отсюда, — говорю я. — Но мне уже не страшно.
Когда качели останавливаются, она соскакивает с доски. И я целую её мягкие губы. Легко, свободно, без замысла — что получится, то и получится.
Она всё реже пишет стихи о смерти. Знаете, какое слово стало появляться в её спутанных, много раз перечёркнутых чернильных строчках?
Это очень неплохое слово «возможно».
Павел Пономарёв
1984, г. Рубцовск Алтайского края.
Окончил филологический факультет Алтайской государственной педагогической академии со степенью магистра. Работал преподавателем русского языка и литературы. Печатался в журналах «Урал», «Новая Юность», «Дальний Восток», «Иртышъ-Омь», «Сибирские Огни», «Алтай». Живёт в Барнауле.
Никита Немцев
1997, г. Красноярск.
Выпускник Института журналистики и литературного творчества. Учится на филфаке в магистратуре РГГУ (направление «Классическая русская литература»). Прежде не публиковался. Живёт в Москве.
Анастасия Разумова
1983, г. Красновишерск Пермского края.
Окончила Пермский государственный университет по специальности «Журналистика». Работала в прессе, районной и корпоративной, около десяти лет. Писать и публиковать рассказы начала в 2019 году, преимущественно в интернете. Живёт в Березниках.
Оксана Васякина
1989, г. Усть-Илимск Иркутской области.
Окончила Литературный институт имени А. М. Горького, училась в Школе перформанса
Александра Шалашова
1990, г. Череповец.
Выпускница Литературного институт имени А. М. Горького, творческий семинар А. Е. Рекемчука. Учится на третьем курсе Института Современного Искусства, факультет музыкального театра (академический вокал). Печаталась в журналах «Сибирские огни», «Нижний Новгород»,
Антон Азаренков
1992, г. Рославль Смоленской области.
Окончил филфак СмолГУ, защитил диссертацию по творчеству Иосифа Бродского. Участник смоленского литобъединения «Персона». Член Союза писателей Москвы. Публиковался в журналах «Знамя», «Арион», «Кольцо А», на сайте журнала «Прочтение». Живёт в Смоленске, работает преподавателем.
Первое место.
Забока (
Зимо́вник — помещение для зимнего хранения ульев с пчёлами. —
Углярка — место для хранения угля. —
Первое место.
Второе место.
Печатные книги, изданные до 1501 года.
На самом деле, В. А. Жуковский.
Хотя мастера пишут правила / Для мудрецов и дураков / Эти правила не для меня, мам. (
На зубок (
Там же. С. 354.
Мф. 14:20.
Из личного архива Н. Н. Огородова.
Второе место.
Третье место.
Третье место.