© М. В. Шкаровский, текст, 2006

© Издательство «Сатисъ», 2006

Отличительными особенностями истории Русской Православной Церкви в XX веке прежде всего были ожесточенные гонения со стороны безбожных властей и мужественное стояние за веру Христову целого сонма новомучеников и исповедников. Несмотря на появление в последнее десятилетие значительного количества посвященных этим сюжетам работ, интерес российской общественности к основным переломным моментам истории Церкви в советский период не спадает. К таким важнейшим вехам относятся события, связанные с публикацией «Декларации 1927 г.» Временного Патриаршего Священного Синода и Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) о лояльности советской власти, а также последовавшими затем разделениями в Русской Православной Церкви. Наиболее значительной из возникших тогда форм церковного сопротивления и стало движение, получившее свое название по имени митрополита Иосифа (Петровых).

Представленная на суд читателей книга в определенной степени является продолжением опубликованной в 1999 г. монографии автора, посвященной истории иосифлянского движения в 1927–1960-х гг.[1] Новая работа в отличие от предыдущей решена в ином ключе, она представляет собой не последовательное изложение истории движения, а отдельные биографические очерки о целом ряде его руководителей и наиболее значительных представителей. Дополняет книгу публикация недавно выявленных, как правило, не публиковавшихся ранее и неизвестных научной общественности, документов. Кроме того, в работе приведен примерный (пока еще очень неполный) список иосифлянских храмов.

Со времени выхода первой книги в оценке иосифлянского движения со стороны Московской Патриархии произошли значительные изменения. В течение нескольких последних лет, прежде всего на Юбилейном Архиерейском Соборе 2000 г., были прославлены в лике святых несколько десятков иосифлян, в том числе такие известные, как епископ Виктор (Островидов), протоиереи Викторин Добронравов, Иоанн Стеблин-Каменский, профессор М. А. Новоселов, иеромонахи Серафим (Загоровский), Гавриил (Владимиров) и многие другие.

Изменилась и доминировавшая ранее оценка так называемых «непоминающих» (за богослужением митрополита Сергия и советские власти) как раскольников, отпавших от церковного единства[2]. В материалах Архиерейского Собора 2000 г. говорится, что «нельзя ставить в один ряд обновленческую схизму, приобретшую характер откровенного раскола в 1922 г., с одной стороны, и „правую оппозицию“, то есть тех, кто по тем или иным причинам не согласился с церковной политикой митрополита Сергия — с другой»[3].

Основанием для такого решения являлось то, что в действиях «непоминающих» «нельзя обнаружить злонамеренных, исключительно личных мотивов. Их действия обусловлены были по-своему понимаемой заботой о благе Церкви». Прекратив молитвенно-каноническое общение с митрополитом Сергием и единомышленным с ним духовенством, представители «правой оппозиции» продолжали поминать и считать главой Московской Патриархии Патриаршего Местоблюстителя митрополита Петра (Полянского), и поэтому они могут считаться членами Церкви, а не раскольниками, и их причисление к лику святых вполне возможно[4].

Свидетельством постоянного интереса к истории различных течений «непоминающих», в том числе иосифлян, стало большое количество опубликованной в конце 1990–2000-х гг. посвященной им литературы, использованной при подготовке данной работы. При этом наибольший научный интерес представляет целая серия статей и документальных публикаций диакона А. Мазырина, О. Косик и О. Ефремовой в сборниках Свято-Тихоновского Православного гуманитарного университета (ранее Богословского института)[5]. Далее следует отметить многочисленные статьи петербургского церковного историка В. В. Антонова[6] и ряд тематических номеров издаваемого Зарубежной Русской Церковью журнала «Православная жизнь»: о епископе Нектарии (Трезвинском), архиепископе Феодоре (Поздеевском), архимандрите Клименте (Жеретиенко), о Катакомбной Церкви на земле Российской и др.[7]

Из вышедших отдельными изданиями книг (в основном биографического характера) особенный интерес представляют труды П. Г. Проценко, А. В. Журавского, игумена Дамаскина (Орловского), протоиерея Николая Доненко, С. Б. Шоломовой, И. Румянцевой, С. Кудряшова и ряд других[8]. Однако во всех этих изданиях, как правило, говорится лишь об одном-двух представителях «непоминающих» и почти не публикуются архивные документы.

Автор данной работы стремился проследить судьбы нескольких десятков иосифлян в различных регионах страны (последний из этих священнослужителей, отец Михаил Рождественский скончался в 1988 г.). Восемь биографических очерков посвящены архиереям, шесть — представителям белого духовенства и пять — монашествующим. Основной Источниковой базой книги послужили изученные в последние годы, новые в научном плане материалы Центрального государственного архива общественных организаций Украины, Государственного архива общественно-политической истории Воронежской области, Центрального государственного архива Санкт-Петербурга, Государственного архива Республики Марий Эл, Государственного архива Российской Федерации, Синодального архива Зарубежной Русской Православной Церкви в Нью-Йорке, Архива Свято-Троицкой Духовной семинарии в Джорданвилле, Архива Санкт-Петербургской епархии Русской Православной Церкви и также десятки архивно-следственных дел в региональных архивах Управлений Федеральной службы безопасности Российской Федерации: по Санкт-Петербургу и Ленинградской области, по Новгородской области, Псковской области, Тверской области и некоторых других.

В первой части дан вводный раздел с кратким изложением общей истории иосифлянского движения. В книге приведены жизнеописания лишь малой части «истинно-православных» священнослужителей и мирян, большинство из которых приняло мученическую кончину в лагерях, тюрьмах или местах массового расстрела, таких как Левашовская пустошь и Бутовский полигон. Поэтому работа по сбору и публикации новых материалов будет продолжена.

Благодарю за оказанную в работе помощь А. Псарева, О. И. Ходаковскую и М. С. Сахарова.

К весне 1927 г. Русская Православная Церковь оказалась в сложном положении. Проводимая властями политика ликвидации ее единого центра (существование которого формально не признавалось) была близка к успеху. После смерти Патриарха Тихона в Церкви нарастали центробежные тенденции. Постоянные аресты иерархов, которые могли возглавить Высшее Церковное Управление, мешали создать стабильный канонический центр. Число Патриарших Местоблюстителей и их Заместителей достигло 13, причем 12 из них находились в ссылке или заключении, а последний — архиепископ Угличский Серафим (Самойлович) оказался настолько малоизвестен, что часть епархий даже не знала о его существовании.

Митрополит Нижегородский Сергий (Страгородский), один из Заместителей Патриаршего Местоблюстителя, находясь в заключении, пошел на переговоры с ОГПУ. Под угрозой ликвидации всей иерархии Патриаршей Церкви он согласился выполнить основные требования властей. Митрополит Сергий избрал сотрудничество с властями после долгих колебаний и попыток найти наиболее выгодный для Церкви путь ради сохранения преемственности «законного» Православия.

Так же как и в стране, обстановка в Ленинградской епархии не отличалась стабильностью. С осени 1926 г. в северной столице возникло движение сторонников высланного из города митрополита Иосифа (Петровых), требовавших от властей возвращения Владыки в его епархию[9]. Обладая значительным авторитетом и решительным характером, митрополит Иосиф продолжал управлять епархией через своих викариев.

Важнейшие события произошли весной и летом 1927 г. митр. Сергий был освобожден 27 марта, а 7 апреля архиеп. Серафим передал ему свои местоблюстительские полномочия. Ставший Заместителем Патриаршего Местоблюстителя, митр. Сергий 10 мая послал в НКВД ходатайство и, получив разрешение на управление Церковью, 18 мая созвал в Москве совещание епископов, на котором выступил с проектом Временного Патриаршего Священного Синода. 20 мая митр. Сергий получил сообщение из НКВД о том, что «препятствий к деятельности этого органа впредь до утверждения его не встречается». Официальное заседание Синода состоялось 25 мая, в тот же день по епархиям было разослано постановление, в котором правящим архиереям предлагалось организовать при себе Епархиальные советы и зарегистрировать их в местных органах власти. Так было положено начало работе по созданию всей церковно-административной структуры Московской Патриархии на законных основаниях[10].

29 июля митр. Сергий совместно с членами Синода выпустил «Послание к пастырям и пастве» (Декларация 1927 г.), в котором говорилось: «Нам нужно не на словах, а на деле доказать, что верными гражданами Советского Союза, лояльными к Советской власти, могут быть не только равнодушные к Православию люди, не только изменники ему, но и самые ревностные приверженцы его, для которых оно дорого, как истина и жизнь, со всеми его догматами и преданиями, со всем его каноническим и богослужебным укладом. Мы хотим быть Православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой — наши радости и успехи, а неудачи — наши неудачи»[11].

В научной литературе можно встретить утверждение, что именно Декларация послужила одной из основных причин массового недовольства духовенства и верующих. Однако этот текст существенно не отличался от аналогичных посланий Патриарха Тихона 1923–1925 гг. Декларация митр. Сергия, составленная на высочайшем уровне церковной дипломатии, выглядела сверхлояльной, но фактически не несла почти ничего принципиально нового. Если бы уступки властям ограничились изданием Декларации, оппозиция митр. Сергию, вероятно, была бы не столь значительной, хотя несогласие с текстом этого документа возникло сразу же после публикации. Так, в сентябрьском послании с Соловков заключенных архиереев говорилось: «Мысль о подчинении Церкви гражданским установлениям выражена в такой категорической и безоговорочной форме, которая легко может быть понята в смысле полного сплетения Церкви и государства»[12].

Недовольство посланием митр. Сергия проявилось и в одной из важнейших епархий страны — Ленинградской. В середине августа викарный епископ Гдовский Димитрий (Любимов), прот. Александр Советов, схимон. Анастасия (Куликова) и другие клирики отправили высланному в Моденский монастырь Новгородской губернии митр. Иосифу послание с выражением своего несогласия с политикой Заместителя Патриаршего Местоблюстителя.

Вероятно, по настоянию ОГПУ 13 сентября 1927 г. митр. Сергий и Синод приняли постановление о переводе Ленинградского Владыки на Одесскую кафедру. Однако 28 сентября митр. Иосиф написал об отказе подчиниться указу. Это решение было во многом вызвано влиянием его ленинградских сторонников, занявших непримиримую позицию. Ситуацию обострил указ Сергия от 21 октября о поминовении властей по формуле: «О богохранимой стране нашей, о властех и воинстве ея, да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте»[13] и об отмене поминовения епархиальных архиереев, находящихся в ссылке. Теперь уже не только сторонники митр. Иосифа, но и ряд других епископов стали выражать сомнения в правильности выбранной митр. Сергием линии.

Основной причиной недовольства явилось то, что Заместитель Патриаршего Местоблюстителя допустил вмешательство гражданских властей в кадровую политику: проведение епископских хиротоний с согласия государственных органов, перемещение архиереев по политическим мотивам (за несколько месяцев было перемещено около сорока архиереев), замещение кафедр осужденных епископов и т. п. Вскоре, ввиду серьезности положения, митр. Сергий взял на себя временное управление Ленинградской епархией, что, вероятно, могло бы ослабить нарастающий в городе конфликт[14]. Однако ОГПУ явно недооценило масштабы возможного сопротивления просоветской церковной политике митр. Сергия, и он не получил разрешения властей на приезд в Ленинград.

Уже в ноябре некоторые приходы северной столицы перестали поминать за богослужением имя митр. Сергия, перестали приглашать временно управлявшего от его имени епархией епископа Петергофского Николая (Ярушевича) как сторонника Сергиевской политики и выделять денежные средства на содержание епархиального руководства. «Многие из тех пастырей, которые в годы борьбы с обновленчеством показали себя стойкими борцами за чистоту Православия, выступили теперь против митр. Сергия». В его политике «они видели прямое искажение чистоты Православия и порабощение Церкви государством». По мнению митр. Иоанна (Снычева), Патриарший Синод совершил серьезную тактическую ошибку, слишком поспешно проводя новую церковную политику, без учета подготовленности к ней верующих[15].

Группа духовенства и мирян Ленинграда, в надежде предотвратить надвигавшееся разделение и заставить митр. Сергия изменить избранный им курс, отослала в начале декабря специальное обращение, составленное настоятелем кафедрального собора Воскресения Христова прот. Василием Верюжским: «1. Отказаться от намечающегося курса порабощения Церкви государству. 2. Отказаться от перемещений и назначений епископов помимо согласия на то паствы и самих перемещаемых и назначаемых епископов. 3. Поставить Временный Патриарший Синод на то место, которое было определено ему при самом его учреждении в смысле совещательного органа, и чтобы распоряжения исходили только от имени Заместителя. 4. Удалить из состава Синода пререкаемых лиц. 5. При организации Епархиальных управлений должны быть всемерно охраняемы устои Православной Церкви, каноны, постановления Поместного Собора 1917–1918 гг. и авторитет епископата. 6. Возвратить на Ленинградскую кафедру митр. Иосифа (Петровых). 7. Отменить возношение имени Заместителя. 8. Отменить распоряжение об устранении из богослужений молений о ссыльных епископах и о возношении молений за гражданскую власть»[16].

Согласно протоколам допросов о. Василия Верюжского (от 20 апреля и 8 мая 1931 г.), важной вехой в организационном оформлении иосифлян стало собрание 24 ноября 1927 г. на квартире прот. Феодора Андреева. На нем, кроме хозяина, присутствовали еп. Димитрий (Любимов), прот. Василий Верюжский, приехавший из Москвы профессор М. А. Новоселов и настоятель Киево-Печерской Лавры архим. Ермоген (Голубев). Было решено написать несколько обращений к Заместителю Местоблюстителя.

Еще до получения ответа на обращение о. Василия, 12 декабря, делегация представителей ленинградского духовенства и мирян, в которую вошли еп. Димитрий (Любимов), прот. Викторин Добронравов, миряне И. М. Андреевский и С. А. Алексеев (Аскольдов), передала митр. Сергию еще три протестных послания. Одно из них, от имени ученых Академии наук и профессуры ленинградских вузов, было написано профессором Военно-юридической академии С. С. Абрамовичем-Барановским, второе подписали шесть архиереев: архиепископ Гавриил (Воеводин) и епископы Димитрий (Любимов), Сергий (Дружинин), Григорий (Лебедев), Стефан (Вех), Серафим (Протопопов). В числе этих посланий было письмо группы священников и мирян от 9–11 декабря 1927 г., составленное магистром богословия прот. Феодором Андреевым. Митр. Сергий принял делегацию и вступил с ней в острую дискуссию, в которой отверг все просьбы и пожелания о перемене церковного курса.

14 декабря Заместитель Местоблюстителя вручил одному из членов делегации свой отзыв на обращение о. Василия Верюжского, в котором писал, «что отпадение в раскол отдельной части церковного организма будет менее болезненным для Церкви, чем раздробление всего организма Русской Православной Церкви вследствие ее нелегального положения в советском государстве»[17].

После возвращения делегации в Ленинград епископ Гдовский Димитрий и епископ Нарвский Сергий, взяв на себя инициативу, подписали акт отхода от митр. Сергия (13/26 декабря). Акт об отделении был зачитан в кафедральном храме Воскресения Христова: «…Не по гордости, да не будет сего, но ради мира совести, отрицаемся мы лица и дел бывшего нашего предстоятеля, незаконно и безмерно превысившего свои права и внесшего великое смущение… Посему, оставаясь, по милости Божией, во всем послушными чадами Единой Святой Соборной и Апостольской Церкви, сохраняя апостольское преемство чрез Патриаршего Местоблюстителя Петра, Митрополита Крутицкого, и имея благословение нашего законного Епархиального Митрополита, мы прекращаем каноническое общение с Митрополитом Сергием и со всеми, кого он возглавляет: и впредь до суда „совершенного собора местности“, т. е. с участием всех православных епископов или до открытого и полного покаяния пред Святою Церковью самого Митрополита Сергия…» Уже в январе 1928 г. еп. Димитрий объявил митр. Сергия безблагодатным и потребовал немедленного разрыва молитвенного общения с ним[18].

Иосифлянские священнослужители и миряне у храма Воскресения Христова (Спас на Крови). Лето 1929 г. Сидят (слева направо): еп. Сергий (Дружинин), архиеп. Димитрий (Любимов), прот. Василий Верюжский. Стоят (1-й ряд, в центре): прот. Никифор Стрельников, Н. Шенец, прот. Иоанн Быстряков, прот. Викторин Добронравов, архим. Клавдий (Савинский), прот. Александр Советов, протодиакон Иоанн Предтеченский. Стоят (2-й ряд): протодиакон Михаил Яковлев, свящ. Филофей Поляков, псаломщик Андрей Карцев, иподиакон Петр Сазонов, иподиакон Адриан [?]

В ответ Заместитель Местоблюстителя и Синод 30 декабря приняли постановление о запрещении в священнослужении отошедших ленинградских епископов Димитрия (Любимова) и Сергия (Дружинина), зачитанное в Никольском Богоявленском соборе еп. Николаем (Ярушевичем). С этого времени официальная Церковь стала считать неподчинившихся священнослужителей раскольниками. Решение ленинградских викариев отойти от митр. Сергия было принято самостоятельно, тем не менее до его официального провозглашения митр. Иосиф благословил готовившийся отход. Сам же Владыка оставался пребывать в молитвенно-каноническом общении с Заместителем Патриаршего Местоблюстителя до февраля 1928 г.

Верность митр. Сергию сохранили лишь два ленинградских епископа: Николай (Ярушевич) и Сергий (Зенкевич). Четверо из восьми архиереев заняли двойственную позицию. Они не присоединились к оппозиции еп. Димитрия, однако, не поминали в богослужениях имени митр. Сергия. Так, наместник Александро-Невской Лавры еп. Григорий (Лебедев), пользуясь древним правом ставропигии, которое имела Лавра, никому не подчинялся и поминал лишь Патриаршего Местоблюстителя митр. Петра. Некоторое время так же поступали архиеп. Гавриил (Воеводин) и епископы Серафим (Протопопов) и Стефан (Вех).

Митр. Иосиф 6 февраля 1928 г. подписал акт отхода от митр. Сергия в составе Ярославской епархии. Взяв на себя руководство епархией, Владыка Иосиф пытался объединить «ярославскую группу» с ленинградскими иосифлянами, но митрополит Ярославский Агафангел решил управлять самостоятельно, без какого бы то ни было слияния с другими оппозициями, а уже 16 мая 1928 г. частично примирился с митр. Сергием.

Большое значение для судьбы иосифлянского движения имела позиция находящихся в лагерях и ссылках иерархов — и прежде всего, находившихся в заключении на Соловках. Отношение многих соловецких епископов к Декларации митр. Сергия первоначально было отрицательным. В дальнейшем их позиция изменилась. Опасения перед нараставшим расколом Церкви оказались сильнее, и, сделав ряд канонических поправок (которые митр. Сергий так и не учел), в ноябре 1927 г. на собрании 15 архиереев (из 30 находившихся в то время на Соловках) соловецкие епископы Декларацию приняли «в целом» и осудили действия еп. Димитрия (Любимова)[19].

И все же иосифлянам удалось довольно быстро — к лету 1928 г. — распространить свое влияние далеко за пределы Ленинградской области — в Новгородскую, Псковскую, Тверскую, Вологодскую, Витебскую епархии. В Великоустюжской епархии часть приходов увлек за собой епископ Никольский Иерофей (Афоник), в Архангельской — епископ Каргопольский Василий (Докторов). Эти Владыки быстро установили связи с ленинградскими иосифлянами. В Московской епархии движение охватило города Коломну, Волоколамск, Клин, Загорск, Звенигород, но признанным центром стал Серпухов. В мае 1928 г. сюда был назначен иосифлянского поставления епископ Максим (Жижиленко). Семь храмов находилось в разделении в Москве. На Украине наибольших успехов иосифляне добились в Киеве, Харьковском, Сумском и Полтавском округах. К ним присоединились живший в Харькове епископ Старобельский Павел (Кратиров) и епископ Бахмутский и Донецкий Иоасаф (Попов) из г. Новомосковска[20]. В Центрально-Черноземной области и на юге России десятки иосифлянских или, как еще их называли здесь, «буевских» приходов возглавил епископ Козловский, управляющий Воронежской епархией Алексий (Буй). Его представителем на Северном Кавказе стал епископ Майкопский Варлаам (Лазаренко). Отдельные приходы присоединились к иосифлянам на Урале, в Татарии, Башкирии, Казахстане, в городах Красноярске, Перми, Енисейске, Арзамасе, Смоленске.

Параллельно с ленинградским в декабре 1927 г. возникло самостоятельное разделение во главе с тремя епископами — Виктором (Островидовым), Иларионом (Бельским) и Нектарием (Трезвинским) в Вятской и Вотской (на территории Удмуртии) епархиях. Оно получило название «викторианского движения» и быстро объединилось с иосифлянским. В целом же волна отхода от митр. Сергия охватила меньшую часть территории страны. Согласно данным государственных органов регистрации, за Заместителем Патриаршего Местоблюстителя последовало до 70 % приходов (в 1928 г. 8–9 % приходов отпали в «автокефалию» — иосифлянство, викторианство и т. п., около 5 % подчинялось григорианскому Высшему Церковному Совету и около 16 % — обновленческому Синоду)[21]. Так как в конце 1927 г. в стране имелось примерно 30 тысяч действующих православных храмов — иосифлянскими по этим, вероятно, несколько заниженным данным, являлись 2400–2700 или до 11,5 % приходов Патриаршей Церкви. Численность же иосифлянского духовенства, как белого, так и черного, составляла, по подсчетам автора, как минимум 3,5 тысячи человек.

Положение в Ленинградской епархии было подобно общесоюзному. Хотя движение «непоминающих» в ней было значительно шире, открыто присоединились к иосифлянам, по уточненным данным, 67 приходов, в том числе 21 в Ленинграде (из примерно 100 принадлежавших в северной столице к Патриаршей Церкви). В области по несколько отделившихся от митр. Сергия храмов имелось в г. Петергофе и поселках Стрельна и Вырица, важную роль играли Феодоровский собор в Детском Селе, Свято-Троицкий Зеленецкий мужской и Старо-Ладожский Успенский женский монастыри, а также Макариевская пустынь под Любанью, насельники которой, правда, в основном разделяли взгляды катакомбников, но были тесно связаны и с ленинградскими иосифлянами. Всего, по словам самих сторонников митр. Иосифа, в епархии их поддерживало около 300 священников и монахов, а также несколько сотен монахинь. По оценке автора, их действительно могло быть в общей сложности до 500 человек. Но это была меньшая часть духовенства епархии (не более 25 % священнослужителей).

На ситуации в Ленинграде сказались многообразные меры увещания и прещения митр. Сергия, например, оглашенное в воскресное богослужение почти во всех храмах города его послание от 30 января 1928 г. «К архипастырям, пастырям и верным чадам Православной Церкви Ленинградской епархии»[22]. Важным фактором стали активные действия специально присланных в северную столицу сторонников митр. Сергия авторитетных архиереев — назначенного Ленинградским митрополитом Владыки Серафима (Чичагова) и епископа Серпуховского Мануила (Лемешевского). Свое воздействие, конечно, оказала и позиция государственных органов.

Иосифлянское движение с самого начала приобрело политическую антиправительственную окраску, выйдя за чисто религиозные рамки. Не без оснований некоторые исследователи считают, что «ядро идеологии иосифлянского раскола — отрицательное отношение к отечественной советской действительности, а церковно-канонические мотивы лишь внешняя оболочка»[23]. В трагические годы «великого перелома» движение имело немалую, оппозиционную властям, социальную базу. Очевидцы вспоминали: «В церкви Воскресения на Крови тогда было очень много народу… Сюда хлынула масса раскулаченных… Сюда приходили все обиженные и недовольные. Митрополит Иосиф невольно стал для них знаменем»[24]. Неслучайно одним из основных требований всех «непоминающих» было отстаивание постановления Всероссийского Поместного Собора от 15 августа 1918 г. о свободе политической деятельности членов Церкви. И государственные органы, по свидетельству архивных документов, расценивали именно иосифлян как своих главных противников среди всех религиозных течений и конфессий.

Наиболее активных участников движения из среды мирян можно условно разделить на три категории: представители ученой интеллигенции, которые по своим религиозным взглядам не могли идти на сделку с совестью; фанатично верующие люди — блаженные, юродивые, странники, провидцы и т. п.; представители социальных слоев, недовольных новым строем, именно они придавали движению политическую окраску. В иосифлянском же духовенстве имелось особенно много людей идейных, отличавшихся нравственной чистотой, широко в нем было представлено монашество. Даже еп. Мануил (Лемешевский), сторонник митр. Сергия, в проповеди 29 апреля 1928 г. в ленинградском Троицком соборе с уважением отзывался о своих противниках: «Отпали, откололись наилучшие пастыри, которые своей непорочностью в борьбе с обновленчеством стояли много выше других»[25].

Конечно, и в духовенстве, объединявшем противников политики митр. Сергия и советской власти, имелись самые разнообразные течения. Некоторые из самых стойких иосифлян отличались либеральными взглядами — прот. Иоанн Стеблин-Каменский, другие были убежденными монархистами — ей. Варлаам (Лазаренко). Причем монархическая тенденция постепенно усиливалась. Логика ожесточенной борьбы доводила до крайности. Неслучайно многие верующие называли собор Воскресения Христова в Ленинграде «белым храмом», в противоположность «красным» церквам.

Неоднородность состава иосифлян определяла и различие их взглядов в церковных вопросах. Большинство смотрело на митр. Сергия как на иерарха, превысившего свои полномочия и допустившего по этой причине неправильные действия, а часть видела в нем настоящего отступника от Православия, предателя и убийцу церковной свободы, общение с которым невозможно даже в том случае, если его действия признает сам Патриарший Местоблюститель. Последние говорили: «Если только митр. Петр признает законным послание митр. Сергия и вступит с ним в молитвенное общение, тогда мы прервем молитвенное общение с митр. Петром и священниками, возносящими его имя. Если и все церкви отберут от нас, тогда мы будем совершать молитвы в подвалах тайно. При гонении на веру Христову, подражая первовековым христианам, мы пойдем с радостью на костры и в тюрьмы, но не допустим добровольно, чтобы в Церкви Божией был хозяин антихрист коммунист Тучков. За свободу Церкви мы готовы умереть»[26].

К выразителям умеренных взглядов из руководителей движения принадлежали: сам митр. Иосиф, ей. Сергий (Дружинин), прот. Василий Верюжский; более жесткую позицию, доходившую до отрицания таинств сергиан, занимали ей. Димитрий (Любимов), прот. Феодор Андреев, свящ. Николай Прозоров и профессор М. А. Новоселов. Частично эти различия были связаны с политическими пристрастиями. Однако из определенного различия взглядов в среде иосифлян вовсе не следовало (как посчитали некоторые следователи ОГПУ), что иосифлянское движение в дальнейшем раскололось на две группировки — «левую» во главе с митрополитом Ленинградским и «правую» во главе с архиепископом Гдовским. Владыка Димитрий, пока было возможно — до осени 1929 г., поддерживал постоянную связь с жившим в ссылке в Никольском Моденском монастыре митр. Иосифом, с уважением относился к нему и старался исполнять почти все его указы.

Существует традиция называть иосифлян раскольниками. Она восходит к указу митр. Сергия и Временного Священного Синода от 6 августа 1929 г., фактически приравнявшего их к обновленцам и григорианам: «Таинства, совершенные в отделении от единства церковного… последователями быв. Ленинградского митр. Иосифа (Петровых), быв. Гдовского епископа Димитрия (Любимова), быв. Уразовского епископа Алексия (Буй), как тоже находящихся в состоянии запрещения, также недействительны, и обращающихся из этих расколов, если последние крещены в расколе, принимать через таинство Св. Миропомазания»[27]. Сами же иосифляне себя раскольниками никогда не считали и действительно ими не были. Все сторонники митр. Иосифа признавали главой Русской Православной Церкви пребывавшего в тюрьмах и ссылках Патриаршего Местоблюстителя митр. Петра (Полянского). Участники движения не придерживались особенных обрядов и не пытались создать самостоятельную параллельную Церковь.

Главной тактической целью иосифлян было привлечение на свою сторону большей части духовенства, прежде всего епископата, и, в конечном счете, завоевание Высшего Церковного Управления в существующей Патриаршей Церкви. Именно поэтому ленинградские архиереи вышли из области своих полномочий — обращались с архипастырскими посланиями в различные города с целью склонить на свою сторону духовенство и мирян, рукополагали священников и с мая 1928 г. начали совершать хиротонии тайных епископов для других епархий. Всего иосифлянами, по некоторым сведениям, было поставлено более 20 таких архиереев.

Со временем тактика иосифлян менялась. Так, на январском, 1928 г., акте отхода воронежского духовенства от митр. Сергия Владыка Иосиф написал резолюцию: «Управляйтесь сами, самостоятельно — иначе погубите и меня и себя». Аналогичные ответы разослал митрополит и другим сочувствовавшим ему архиереям, таким образом показывая, что в тот период он не желал централизации движения и брал на себя лишь идейное руководство. Но уже вскоре стало ясно, что для завоевания Высшего Церковного Управления нужна сплоченная, хорошо организованная сила. И весной 1928 г. митр. Иосиф заявлял прот. Николаю Дулову о необходимости создания какого-нибудь центра для объединения движения. В это время он даже высказывал идею о том, чтобы провозгласить себя Заместителем Патриаршего Местоблюстителя, но впоследствии ей. Димитрий отговорил Владыку от подобного шага[28]. Следует отметить существование свидетельств о заявлениях митр. Иосифа, что Патриарх Тихон еще в 1918 г. тайно назначил его своим первым Заместителем.

Весной 1928 г. иосифлянское движение оформилось организационно и идеологически. Важным этапом здесь стало майское совещание руководителей иосифлян в их «главном штабе» — на квартире прот. Феодора Андреева (Литовский, пр., д. 21а). Кроме хозяина в нем участвовали епископы Димитрий (Любимов), Алексий (Буй), влиятельный московский протоиерей Николай Дулов и проф. М. А. Новоселов. Должен был прийти и епископ Сергий (Дружинин), но он по каким-то причинам не смог. Важнейшим итогом совещания стало распределение сфер влияния. Владыка Димитрий поручил епископу Алексию управление всем югом России и Украиной, в том числе окормляемыми ранее им самим приходами, мотивируя это их удаленностью от Ленинграда[29].

Таким образом, в мае 1928 г. организационная стадия иосифлянского движения в основном завершилась. Окончательно ставший после ссылки в феврале 1928 г. митр. Иосифа руководителем движения епископ Димитрий был признан в этом качестве всеми другими вождями движения. Кроме того, весной 1928 г. он непосредственно окормлял иосифлянские приходы на Северо-Западе России, частично на Украине, Кубани, Ставрополье, в Московской, Тверской, Витебской и других епархиях, викториан бывшей Вятской губернии и Удмуртии.

В это же время завершилось создание идеологической базы движения. Весной 1928 г. ленинградскими иосифлянами было написано несколько программных и агитационных документов. Стремясь канонически обосновать свой отход от Заместителя Патриаршего Местоблюстителя и снять обвинения со стороны части православного епископата, они в марте в специальном документе «Почему мы отошли от митрополита Сергия» в виде резюме из 10 разделов изложили ряд основных правил, являвшихся основанием для отделения: «Мы идем за своим каноническим митрополитом Иосифом, от которого не должны отступать и прекращать возношений его имени и в Божественном тайнодействии, „прежде соборного рассмотрения“, какового не было… В действиях митр. Сергия усматривается наличие ереси и даже худшего ее, что дает право на отхождение „прежде соборного рассмотрения“ даже и от Патриарха» и т. д.[30]

Несколько листовок, предназначенных для широкого распространения, в том числе очень популярную «Об исповедничестве и подвижничестве», написал прот. Феодор Андреев. Кроме того, он и профессор М. А. Новоселов стали авторами знаменитой брошюры «Что должен знать православный христианин?», проходившей позднее в качестве вещественного доказательства на всех судебных процессах над иосифлянами. В числе агитационных текстов, распространявшихся иосифлянами, оказались и документы Русской Православной Церкви за границей.

В борьбе митр. Сергия за высшую церковную власть большое значение имела поддержка государственной власти и ее резко враждебное отношение к иосифлянам. Репрессии властей начались уже в 1928 г.: были арестованы противники политики митр. Сергия в Воронеже, Москве, Никольске, Вятской епархии. Настоятель Спасо-Преображенской церкви пос. Стрельна прот. Измаил Рождественский 25 февраля был выслан на Урал. 29 февраля митр. Иосиф был выслан из Ростова в Моденский монастырь, что существенно осложнило руководство набиравшим силу движением. В октябре 1928 г. был арестован автор основных концептуальных текстов иосифлянского движения прот. Феодор Андреев, магистр богословия, бывший доцент Московской Духовной Академии, а затем профессор Петроградского Богословского института. В августе 1928 г. было закрыто Богословско-пастырское училище, большинство учащихся и преподавателей которого поддерживали иосифлян[31].

Борьба иосифлян вызывала симпатии к ним в различных слоях духовенства и епископата. Так, один из авторитетных членов «ярославской группы», архиепископ Угличский Серафим (Самойлович), летом 1928 г. частично примирившийся с митр. Сергием, 7/20 января 1929 г. из Буйничского Свято-Духова монастыря под Могилевом, где находился в ссылке, написал яркое антисергианское послание «Возлюбленным о Господе архипастырям, пастырям и пасомым Православной Российской Церкви», в котором говорилось: «В части административной, по управлению церковными делами, мы рекомендовали бы всем верным о Господе принять к руководству воззвание почившего Высокопреосвященнейшего Агафангела, митрополита Ярославского, от мая 1922 г. и наш циркуляр от 16/29 декабря 1926 г., обращаясь в крайней нужде к Высокопреосвященнейшему митрополиту Иосифу (Ленинградскому), от которого мы восприяли 16/29 декабря 1926 г. права Заместителя Патриаршего Местоблюстителя и с которым мы находимся в одинаковом ссыльном положении»[32]. За это послание архиеп. Серафим был арестован, осужден на 5 лет лагерей и отправлен на Соловки. Послание имело для иосифлян большое значение, так как в нем один из самых авторитетных иерархов фактически признал митр. Иосифа главой Церкви.

В целом в условиях конца 1920-х гг. у иосифлян почти не было шансов доминировать в Русской Православной Церкви. Государственная религиозная политика того времени поддерживалась вековой традицией отношения Церкви к светской власти и нежеланием большей части епископата и духовенства уходить в подполье в случае необходимости. Одна из причин поражения иосифлянства заключалась в резком ужесточении антирелигиозных акций советского режима в конце 1920-х-1930-х гг. Тактика привлечения на свою сторону духовенства путем агитации, назначения священников и епископов для других епархий в условиях советской действительности тех лет была обречена на поражение. Кроме того, иосифляне явно недооценили «политическую усталость» религиозных масс после нескольких лет революции и гражданской войны, их нежелание идти на конфронтацию с властью. В этих условиях сложные вопросы «каноничности-неканоничности» тех или иных поступков митр. Сергия отступали на второй план.

Неверным является утверждение, что движение постепенно угасло само. Несомненно, главной причиной его упадка стали широкомасштабные репрессии органов ОГПУ. Документы Центрального государственного архива Санкт-Петербурга свидетельствуют, что из 21 иосифлянского храма города лишь шесть перешли затем под управление митр. Сергия, 15 же были закрыты властями. Несколько приходов епархии присоединились к иосифлянам осенью 1928 г. А нижний храм церкви Воскресения Христова (Малоколоменской) в Ленинграде стал иосифлянским 31 октября 1929 г. Община храма отнюдь не угасла, несмотря на репрессии (в декабре 1930 г. был арестован диакон, в июне 1931 г. — регент храма). Ее доходы быстро росли — с 13 тыс. рублей в 1930 г. до 26 тыс. — за январь-октябрь 1931 г. Но в марте 1932 г. церковь была закрыта и снесена[33].

Постепенно гонения на иосифлян нарастали, архиеп. Димитрий был арестован 29 ноября 1929 г. и постановлением Коллегии ОГПУ от 3 августа 1930 г. приговорен к 10 годам концлагеря. Сменившего его в качестве руководителя течения ей. Сергия (Дружинина) через год постигла та же участь. Оба они погибли в середине 1930-х гг. Настоятель кафедрального собора Воскресения Христова прот. Василий Верюжский был арестован 3 декабря 1929 г.[34] 18 ноября 1930 г. закрыли и сам собор.

Однако в 1930 г. «автокефалия» иосифлян не распалась, как считают многие исследователи. Хотя в 1931–1932 гг. в Ленинграде и пригородах сохранились лишь девять их официально не закрытых церквей, общественная деятельность сторонников митр. Иосифа не прекратилась, а ее антиправительственная окраска даже усилилась. Роль центрального храма перешла к церкви ев. Моисея на Пороховых. В докладных записках, сводках инспекторов по вопросам культа, сотрудников ОГПУ за 1932 г. указывалось: «В церкви Моисея „истинно-православными“ церковниками производятся сборы денег и продуктов в пользу репрессированного за контрреволюционную деятельность духовенства и монашества… Церковь Моисея была и есть место, где устраиваются пострижения фанатически настроенных верующих в тайное монашество (ранее постригал епископ Василий Докторов и в последнее время — иеромонах Иванов и Анатолий Согласнов). Церковь Моисея после ареста 4 ноября 1932 г. особенно активных элементов „истинно-православных“ церковников стали обслуживать скрывающиеся от арестов иеромонах Аркадий и священник П. Петухов… Надо полагать, что скрывающиеся от ареста представители духовенства… на регистрацию идти не хотят, т. к. они ее считают вообще недопустимой с канонической точки зрения»[35].

Ряд ученых считают, что в 1933 г. с легальной деятельностью «непоминающих» было покончено. Это не так, хотя в том году в Москве был закрыт их последний храм. Аналогичные попытки предпринимались в Ленинграде. Еще в 1932 г. была уничтожена одна из основных опор иосифлян — монашество. В одну ночь 18 февраля в ленинградских тюрьмах исчезли практически все оставшиеся на свободе иноки, а также связанные с монастырями представители приходского духовенства и мирян — всего около 500 человек[36]. И все-таки все 1930-е гг. в северной столице действовал последний легальный иосифлянский храм — Преев. Троицы в Лесном. Его община перешла в Московскую Патриархию только в 1943 г.

Середину 1940-х гг. можно считать фактическим концом иосифлянского движения. Последние его представители окончательно теряют свою обособленность. Значительная часть из немногих выживших в лагерях известных иосифлянских деятелей примирилась с Патриархией — протоиереи Василий Верюжский, Алексий Кибардин, Константин Быстреевский и др. За ними последовала и их прежняя паства. Так, в 1945 г. в г. Гатчина под Ленинградом внутри Патриаршей Церкви возникла община бывших иосифлян во главе со священником Петром Белавским, близким когда-то к архиеп. Димитрию.

Другая часть представителей иосифлянского движения, до конца оставшаяся непримиримой, полностью слилась с катакомбниками, составив в их среде особую традицию. Произошло окончательное разделение «левого» и «правого» крыла иосифлян. К числу непримиримых относилось большинство бывших «буевцев». Центральное Черноземье России — второй по значению регион деятельности иосифлян — стало основной «базой» катакомбников. Это признавали и советские исследователи. Так, например, А. И. Клибанов писал, что «здесь находился наиболее значительный и активный очаг этих течений (Истинно-Православной Церкви и истинно-православных христиан), распространявшихся и далеко за пределы Черноземного Центра» (прежде всего Тамбовской, Воронежской, Липецкой, Рязанской областей)[37].

Таким образом, хронологическими рамками иосифлянского движения являются 1927 — середина 1940-х гг., в то время как Катакомбная Церковь смогла просуществовать до падения советской власти. Иосифляне стали заметным явлением в церковной жизни рассматриваемого периода. Они попытались осуществить третий (отличный от катакомбного или избранного митр. Сергием) путь для Православной Церкви в СССР — легальной или полулегальной оппозиции. Движение потерпело поражение прежде всего вследствие резко антирелигиозной, бескомпромиссной политики советского режима в конце 1920-х-1930-х гг. Однако борьба иосифлян показала силу нравственного сопротивления русского народа утверждавшемуся тоталитарному режиму, явила целый сонм святых новомучеников и исповедников, многие из которых были причислены к лику святых как Зарубежной Русской Церковью (1981 г.), так и Русской Православной Церковью Московского Патриархата (2000 г.).

Митрополит Иосиф (Петровых).

Конец 1920-х гг. (Из следственного дела 1937 г.)

Митрополит Иосиф принадлежит к тем ключевым фигурам в истории Русской Православной Церкви XX века, которые вызывали и вызывают немало споров. С его именем связано возникновение самого сильного церковного движения сопротивления богоборческой политике советских властей и компромиссному курсу соглашений части церковного руководства с правительством. В то же время не вызывает сомнений, что Владыка Иосиф был одним из самых выдающихся архиереев 1920–1930-х гг., горячим молитвенником, опытным иноком, аскетом, крупным богословом. В 1981 г. Архиерейский Собор Русской Православной Церкви за границей причислил митрополита к лику святых среди новомучеников и исповедников российских. Уже несколько лет обсуждается и вопрос его возможной канонизации и Московской Патриархией.

Будущий митрополит родился 15 декабря 1872 г. в г. Устюжна Новгородской губ. в многодетной мещанской семье. Его отец, Семен Кириллович, был булочником, а мать, Евдокия Ивановна (урожденная Ганьковская), занималась домашними делами. В семье Петровых было девять детей: Андрей, Иван (будущий Владыка Иосиф), Александр, Сергей, Петр, Николай, Клавдия (позже в тайном постриге), Мария и Антонина. Крещен младенец Иван был, как и все его братья и сестры, в приходской церкви Вознесения Господня на Всполье. Глубокая вера и стремление послужить Богу отмечались у него с раннего детства. Несмотря на природные дарования и огромные способности мальчика, надежды на учение почти не было, но Божиим Промыслом Ване Петровых суждено было получить прекрасное духовное образование[38].

В 1880 г. по рекомендации священника Вознесенской церкви мальчик был принят в Устюженское Духовное училище и успешно окончил его в 1889 г. Затем Иван поступил в Новгородскую Духовную семинарию, которая располагалась в обители преподобного Антония Римлянина. После окончания семинарии в 1895 г. в числе лучших ее воспитанников Иван был принят на казенный счет в Московскую Духовную Академию. В дни каникул он работал при храмах и монастырях, приводя в порядок церковные документы. Закончив учебу первым магистрантом 11 июля 1899 г., И. Петровых был 16 августа оставлен профессорским стипендиатом при Академии. Будучи в стенах Троице-Сергиевой Лавры, Иван Семенович проявил себя усидчивым, способным к науке. По заданию Академии Наук он по специальной программе записал северный народный говор, получив за успешно выполненную работу одобрение.

9 сентября 1900 г. И. С. Петровых был утвержден исполняющим должность доцента Академии по кафедре Библейской истории. Но карьера ученого не привлекала его, стремившегося к своей давней мечте — иночеству. Зародилась она еще в то время, когда Иоанн Семенович был семинаристом. Студентом Академии он любил посещать святые обители и святые места. Там черпал силу и получал благодатную помощь Божию. Им были совершены паломничества в Соловецкий монастырь, во святой град Иерусалим, на святую гору Афон, в Ново-Афонский монастырь. Во времена зимних каникул, уклоняясь от светских развлечений и увеселений, Иван Семенович уезжал в любимый им Антониев монастырь в Новгороде. Именно там он и провел последние недели лета 1901 г., готовясь к иноческому постригу, уходя в себя и сосредоточиваясь в молитвах.

Пострижение в монашество было совершено 26 августа 1901 г. в Гефсиманском скиту при Троице-Сергиевой Лавре, с наречением имени Иосиф. Чин пострижения совершил духовный отец — преосвященный еп. Волоколамский Арсений (Стадницкий), ректор Московской Духовной Академии. Божественную литургию служил инспектор Академии архимандрит Евдоким (Мещерский) совместно с новгородским епархиальным миссионером иеромонахом Варсонофием (Лебедевым) и монастырскою братиею. Хор пел лаврский, нарочно прибывший в скит на пострижение И. С. Петровых. После совершения пострига епископом Арсением было сказано Иосифу слово, которое имело важное значение для всей его последующей деятельности: «Теперь, когда хулится имя Божие, молчание постыдно и будет сочтено за малодушие или бесчувственную холодность к предметам веры. Да не будет в тебе этой преступной теплохладности, от которой предостерегает Господь. Работай Господеви духом горяще». Слова эти были восприняты как завет и хранились в душе Владыки всю жизнь, имея огромное значение для его деятельности. В архивах сохранилась переписка Иосифа (Петровых) с митрополитом Арсением (Стадницким) за 1898–1917 гг. Многочисленные письма свидетельствуют, с каким вниманием относился Владыка Арсений к своему воспитаннику, а затем ставленнику, и с каким благоговением и любовью отвечал на эту заботу духовный сын. Владыка разглядел высокое устроение души молодого монаха, несмотря на некоторые проступки, совершенные по сердечной горячности. 6 июля 1905 г. епископ Арсений записал в своем дневнике: «По душам беседовали мы с о. Иосифом, прекрасным монахом, но скрытым по характеру человеком. Нужно уметь проникнуть в сокровенная души его, иначе она останется неразгаданною. Кажется, я сумел сделать это». 30 сентября 1901 г. монах Иосиф был рукоположен во иеродиакона, а 14 октября — во иеромонаха[39].

6 июня 1903 г. его удостоили степени магистра богословия за диссертацию «История иудейского народа по „Археологии“ Иосифа Флавия (Опыт критического разбора и обработки)» и 19 июля утвердили в звании доцента, а через некоторое время, 9 декабря 1903 г., назначили экстраординарным профессором и инспектором Московской Духовной Академии. За церковные заслуги 18 января 1904 г. отца Иосифа возвели в сан архимандрита, более двух лет он исполнял обязанности профессора Библейской истории. В 1904 г. архим. Иосиф в полемике по монашескому вопросу выступил с острой критикой против некоторых членов корпорации Академии, в частности профессора Н. Ф. Каптерева. В конце революционного 1905 г. архимандрит занял резко отрицательную позицию в отношении демократизации устава Духовной Академии и 10 января 1906 г. взял месячный отпуск вследствие «переутомления»[40].

Из-за конфликта со студентами, по прошению, о. Иосиф был уволен из Академии и указом Свят. Синода от 30 июня 1906 г. перемещен на должность настоятеля первоклассного Яблочинского Свято-Онуфриевского монастыря в Холмской епархии (Седлецкой губернии). 9 августа архимандрит написал теплое прощальное письмо к наставникам и сослуживцам по Духовной Академии: «Оставляя дорогую Академию, чувствую сердечную потребность сказать всем свое взволнованное последнее прости!., слишком тяжелый путь избираю себе, чтобы можно было пуститься в него, не сжимая сердца от разлуки с родной академической семьей, с которой успел сжиться тысячами нитей, и не оглянуться на нее слезно-прощальным, благоговеюще признательным взором… Простите же меня все, кому я подал какие-либо основания для нарушения внутреннего мира и спокойствия…»[41] В ноябре 1907 г. согласно определению Святейшего Синода архимандрит Иосиф был перемещен настоятелем первоклассного Юрьева монастыря в Новгороде. Новое постановление Синода от 27 февраля 1909 г. вознесло его на высокую ступень епископского служения.

Хиротония во епископа Угличского, второго викария Ярославской епархии, происходила 15 марта 1909 г. в Свято-Троицком соборе Александро-Невской Лавры. Совершали ее видные иерархи Русской Православной Церкви: митрополит Санкт-Петербургский Антоний (Вадковский), митрополит Московский Владимир (Богоявленский), митрополит Киевский Флавиан (Городецкий), архиепископ Финляндский и Выборгский Сергий (Страгородский) в сослужении многочисленного духовенства. В то время Владыка стремился как-то осмыслить свои движения и настроения, понять себя. Именно тогда он понял, что выбрал правильный жизненный путь. Преосвященный Иосиф очень любил служить литургию и служил ее каждый день. В трудные моменты жизни Владыка стремился пребывать в любви к Богу и Божией Матери, в молитвах просил у них помощи, и Господь посылал ему утешение.

В 1905–1914 гг. под инициалами A.I. была издана книга духовных размышлений преосвященного Иосифа «В объятиях Отчих. Дневник инока». «Владея настоящей книгой, знай, добрый читатель, что ты некоторым образом владеешь душою моею. Не осмей ее, не осуди, не укори: она открыта пред тобой здесь так, как только открывают ее духовнику и самому близкому человеку — открыта во всех сокровеннейших движениях, ежедневных настроениях, чувствованиях, изъянах и немощах, во всех добрых или злых, святых или темных сторонах и жизненных проявлениях…» Такими словами предварил свой труд автор[42].

Сразу после выхода первых книжек дневника они возбудили горячий отклик в сердцах истинно верующих людей. Появляющиеся в различных православных дореволюционных российских журналах отрывочные публикации уже известного публике произведения способствовали поддержанию интереса к нему вплоть до 1917 г.

Сильное впечатление производит запись в дневнике от 6 августа 1909 г.: «Господи! Душа моя жаждет подвига. Укажи мне его, натолкни на него, укрепи в нем, вразуми, помоги. О, как хотел бы я участи избранных Твоих, не пожалевших для Тебя ничего, вплоть до души и жизни своей»[43].

Желание инока осуществилось. Мученическая кончина Владыки озаряет книгу новым светом, читатель имеет возможность проследить, как печатлеется в сердце, очищаемом покаянием, «вечная вселенская Истина», укрепляя его и уготовляя к исповедническому подвигу. Дневник состоял из 12 томов, из которых первые вышли в свет в 1905 г., т. е. не более чем через четыре года после пострижения. Отсюда видно, как внимательно автор углублялся в себя и записывал каждое свое душевное движение. В дневнике много говорится и о взлетах его духа, и об искушениях — приливах гордости и самомнения, и о других духовных переживаниях. Из этих записей видно, что архимандрит, а затем Владыка Иосиф был человек аскетически настроенный, опытный как инок, энергичный, но горячий и порывистый. Обширная административная работа, сначала во главе монастыря, а потом видного викариатства не вполне отвечала его душевному настрою, склонности к уединенной молитве и самоуглублению. В результате епископ Иосиф заболел мучительной болезнью, межреберной невралгией.

Душевные силы Владыки укрепляли поездки в обители. В 1909 г. он посетил старинный, основанный еще в 1564 г. близ Устюжны при впадении речки Моденки в реку Мологу Николо-Моденский монастырь — место своей будущей многолетней ссылки. Тогда ей. Иосиф отслужил в обители Всенощную. Значительно укрепило его духовные и душевные силы посещение в 1911 г. Святой Горы Афон, а затем Ново-Афонского монастыря в Абхазии. Одной из целей поездки на Афон было постижение тонкостей древнего церковного распева, так как епископ являлся знатоком церковного пения. С 27 февраля 1909 г., вплоть до закрытия этой обители в марте 1923 г., Владыка был настоятелем Спасо-Иаковлевского Димитриева монастыря в городе Ростове Великом. 22 мая 1913 г. он встречал там Императора Николая II и Августейшую Семью. 16 декабря того же года монастырь инкогнито посетила ев. Великая Княгиня Елизавета Феодоровна. Епископ Иосиф благословил ее святыней обители — Ватопедской иконой Божией Матери и преподнес Княгине икону свт. Димитрия с частицей его гроба, одежды и святых мощей. 4 июня 1916 г. епископ принял в монастыре Великого Князя Николая Михайловича.

За время управления Спасо-Иаковлевским монастырем Владыкой Иосифом были освящены храм Толгской иконы Божией Матери (9 октября 1909 г.), пещерный храм Воскресения Христова (1 апреля 1912 г.), придел Ватопедской иконы Божией Матери (8 июня 1916 г.) и церковь иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радосте» (25 ноября 1917 г.). Кроме того, на пожертвования богомольцев был отреставрирован соборный Зачатьевский храм, ив 1914 г. построен странноприимный дом, превращенный через два месяца после начала Первой мировой войны в оборудованный по последнему слову медицинской техники военный госпиталь имени о. Иоанна Кронштадтского на 150 мест. В городе славились хоры монастыря, особенно любили здесь детский хор[44].

И после закрытия обители преосвященный Иосиф до августа 1926 г. являлся председателем созданной братией церковной общины. До сих пор в сердцах старых ростовчан живет память о Владыке: «Епископ Иосиф был известным человеком в Ростове, его буквально боготворили. Когда в 1920 году епископ Иосиф находился в заключении в Ярославле, в городе были собраны тысячи подписей с просьбой о его освобождении. И сегодня его помнят в Ростове, и те, кто знали его, и те, кто только слышали о нем от своих родителей. Бережно хранят горожане, даже те, кто не считает себя верующими, фотографии и подарки владыки»[45].

Начало службы Владыки в Ростове совпало в октябре 1909 г. с 200-летием со дня кончины святителя Димитрия Ростовского, которое стало всероссийским событием. Епископ приложил много усилий по устройству и проведению торжеств. С 18 марта 1910 г. он был уже первым викарием Ярославской епархии, которую с 1907 по декабрь 1913 гг. возглавлял в сане архиепископа будущий ев. Патриарх Московский и всея России Тихон (Беллавин). 14 сентября 1913 г. преосвященный Иосиф передал из Ростова в свой родной край — в храм с. Модено Устюженского уезда, имевший придел свт. Димитрия Ростовского, — часть мощей, гроба и одежды этого святого. Их принесение сопровождалось празднеством, собравшим тысячи людей со всей округи.

В 1911 г. епископ Иосиф написал переизданную несколько раз книжечку о чуде выздоровления в 1910 г. тяжелобольной десятилетней девочки Лизы Лепешкиной у чудотворной иконы Божией Матери «Умиление» в Ростове. Владыка сам составил и молитву этой иконе[46].

В августе 1914 г. произошло почти одновременное отбытие из Костромы правящего архиерея и викария, и епископ Иосиф с 25 августа по 16 сентября 1914 г. исполнял обязанности временно управляющего Костромской епархией. Несмотря на непродолжительность этого периода, он характеризует Владыку как деятельного и истового архипастыря, немало сделавшего для оказания помощи русским воинам и их семьям в начальный период Первой мировой войны. Так, 29 августа в кафедральном соборе Костромы епископ Иосиф отслужил панихиду «по вождям и воинам, на поле брани живот свой положившим», затем был проведен крестный ход на центральную Сусанинскую площадь, где у Александровской часовни Владыка в сослужении всего городского духовенства совершил молебен «о даровании победы русскому воинству над врагом, а народу над пьянством». 3 сентября резолюцией епископа было предписано «объявить всем благочинным, настоятелям и настоятельницам монастырей и приходским священникам оказывать возможное содействие сборам на нужды Красного Креста за все время войны». О внимании Владыки к нуждам военного времени свидетельствует и то, что он собирал в Костроме настоятелей, причт и старост для обсуждения, «чем духовенство и церкви города могут оказать свою помощь больным и раненым воинам во время настоящей войны»[47].

До революционных потрясений 1917 г. Владыка успел написать и большей частью опубликовать около 80 трудов, в том числе 11 томов своего дневника, 10 статей в Православной Богословской энциклопедии, исторические описания нескольких обителей, многочисленные статьи на нравственно-воспитательные темы в журнале «Божья Нива», работы «Матерь Божия — Благодатная Матерь народа русского» (Сергиев Посад, 1902), «История иудейского народа по археологии Иосифа Флавия (Опыт критического разбора и обработка)» (Сергиев Посад, 1903), «От крупиц Евангельских. Беседы инока. Сборник проповедей» (Сергиев Посад, 1904), «Учение Лейбница о происхождении и сущности зла» (Харьков, 1905) и другие.

Еп. Иосиф уделял внимание примирению со старообрядцами. 31 мая 1917 г., вместе с епископом Уфимским Андреем (Ухтомским) и единоверческим протоиереем Симеоном Шлеевым, он присутствовал на Соборе старообрядческой Церкви Белокриницкой иерархии, проходившем на Рогожском кладбище в Москве, подписал «Обращение» к Собору и имел беседы со старообрядческими архиереями. Через несколько месяцев Владыка стал участвовать в работе Всероссийского Поместного Собора 1917–1918 гг.

Согласно некоторым свидетельствам, Владыка Иосиф был назван Патриархом Тихоном в числе трех тайных чрезвычайных Meстоблюстителей Патриаршего Престола, назначенных в соответствии с постановлением Поместного Собора от 25 января 1918 г. Так, в рассказе свидетельницы о встрече с митр. Иосифом в 1937 г. в тайной церкви в Алма-Ате, приведенном в работах М. Польского и Л. Регельсона, сообщалось: «Он лично говорил, что Патриарх Тихон предложил, немедленно по своем избрании, назначить его своим первым заместителем (еще одно свидетельство об исполнении Патриархом Тихоном постановления Собора от 25 янв. 1918 г. о чрезвычайном Местоблюстительстве! —Л.Р.). Почему-то в истории церковного местоблюстительства об этом нигде не упоминается»[48]. Кроме того, возможно, существовал секретный протокол Поместного Собора от 28 января 1918 г. с указанием имен чрезвычайных Местоблюстителей: митрополит Антоний (Храповицкий), архиепископ Кирилл (Смирнов) и епископ Иосиф (Петровых)[49].

Вскоре после вынужденного прекращения работы Собора Патриарх Тихон приехал в Ярославль, где 1–2 октября 1918 г. служил в Спасо-Ярославском монастыре. На следующий день, 3 октября, Первосвятитель поехал в Ростов Великий и служил там всенощное бдение вместе с епископом Иосифом и рядом других архиереев в Спасо-Иаковлевском монастыре. 4 октября в обители была совершена патриаршая литургия, а затем Первосвятитель отбыл в Москву.

В декабре 1917 г. — январе 1918 г. епископ Иосиф временно управлял Рижской епархией. А уже вскоре последовал его первый арест в Ростове в монастыре 7 июля 1919 г. Ярославской губернской ЧК «за попытку срыва вскрытия мощей в Ростовском уезде путем созыва верующих колокольным звоном». 18 июля Владыка был перевезен в Москву во внутреннюю тюрьму ВЧК на Лубянке, где содержался около месяца. В августе 1919 г. он оказался освобожден за недостаточностью улик без вынесения приговора[50]. Мужественное поведение Преосвященного не прошло мимо внимания церковного руководства, и 22 января 1920 г. он был возведен в сан архиепископа и назначен Святейшим Патриархом Тихоном архиепископом Ростовским, викарием Ярославской епархии.

Новый конфликт с представителями советской власти не замедлил себя ждать. 25 апреля 1920 г. во время вечерней службы в Димитриевском соборе они пришли к архиеп. Иосифу и потребовали срочно явиться в Успенский собор на вскрытие мощей Ростовских Чудотворцев (свв. Исаии, Игнатия, Авраамия и Димитрия Ростовского) и при. Евфросинии Полоцкой, согласно только что принятому постановлению Х-го уездного съезда советов. Владыка обратился к молящимся: «Братья и сестры! X съезд советов постановил открыть мощи. Нами уже были поданы ходатайства перед властью об оставлении мощей, но, по-видимому, Господом Богом не приняты наши просьбы, и теперь нам надо подчиниться этому испытанию. Все-таки употребим последнюю нашу меру, попросим съезд советов не трогать наших святынь, и, может, Господь расположит их внять нашей просьбе». Епископ в белых ризах с богомольцами пошел к Успенскому собору, на крыльце которого еще раз обратился к народу и просил передать съезду просьбу верующих, но со стороны властей последовал отказ. После вмешательства милиции народ разошелся.

В тот же день специальная комиссия вскрыла мощи. Около недели необлаченные мощи святых стояли в храмах, затем их вернули на прежние места. За организацию крестного хода с выражением протеста против этой варварской, незаконной даже в свете советских декретов акции 8 июля 1920 г. Владыка был арестован по обвинению в антисоветской агитации. Три недели он находился в заключении в Ярославской тюрьме, а в это время в Ростове собирались тысячи подписей верующих за его освобождение. В итоге архиепископ Иосиф был освобожден, но постановлением Президиума ВЧК от 26 июля 1920 г. приговорен к одному году заключения условно с предупреждением о неведении агитации[51].

Весной 1922 г. на Русскую Православную Церковь обрушились новые тяжелые испытания — развернутая по указанию Политбюро ЦК РКП(б) кампания по изъятию церковных ценностей и обновленческий раскол, также непосредственно организованный органами государственной власти, в частности ГПУ. После ареста Патриарха Тихона в мае 1922 г. власть в Церкви на год захватили просоветски настроенные обновленцы, сформировавшие свое Высшее Церковное Управление.

Архиепископ Иосиф также был арестован в мае 1922 г. по делу «о противодействии изъятию церковных ценностей» и 19 июля приговорен в г. Ростове Ярославским губернским революционным трибуналом к 4 годам лишения свободы. После этого — третьего за последние три года — ареста Владыка был вынужден дать подписку «не управлять епархиею и не принимать никакого участия в церковных делах и даже не служить открыто»[52]. По предписанию председателя ВЦИК М. И. Калинина от 5 января 1923 г. он в этом же месяце был освобожден досрочно. После освобождения Владыка затворился в Угличском Алексеевском монастыре и оттуда все же негласно управлял епархией, отвергая всякий диалог с обновленцами. Категорическое неприятие их принесло преосвященному Иосифу уважение и народную любовь. Верующие всячески поддерживали своего архипастыря. Когда 14 марта была образована приходская община храмов Спасо-Иаковлевского монастыря, архиепископа избрали ее председателем.

После освобождения в июне 1923 г. Патриарха Тихона начался катастрофический спад влияния обновленчества. Борьбу с ним в Ярославской губернии возглавлял архиепископ Ростовский. Так, в письме начальника Ярославского губернского отдела ГПУ в ОГПУ от 8 августа 1923 г. говорилось: «Обновленческая группировка в настоящее время почти совершенно прекратила свою деятельность под натиском тихоновской группировки. Большинство духовенства и верующих идет по пути тихоновщины, ослабляя морально и материально обновленческую группировку. Во главе тихоновской группировки стоит епископ Ростовский Иосиф. Данное лицо по Ярославской губернии в настоящее время весьма авторитетно не только среди духовенства и верующих, но и среди советских работников низового аппарата, и в особенности Ростовского уезда… Заручившись из Наркомюста официальной бумагой, разрешающей Иосифу создать свое параллельное ВЦУ Ярославское отделение Епархиального управления, Иосиф ведет линию всеми способами к полной ликвидации обновленческой группы как лицо весьма авторитетное среди духовенства и верующих и доказавшее себя, что и современная власть не всегда может его обуздать в его реакционной деятельности. Конечно, его настоящая деятельность, нужно признать, идет достаточно успешно. При таких обстоятельствах деятельность обновленческой группы в Ярославской губернии, собственно, должна замереть, что и можно констатировать в настоящее время. Для поддержания деятельности обновленческой группы, безусловно, необходимо изъять из пределов Ярославской губернии епископа Иосифа, что значительно ослабит тихоновскую группу, и этим самым дать возможность оживиться и обновленческой группе, главным образом за счет верующих, ибо епископ Иосиф в глазах верующих — самое авторитетное лицо из духовенства Ярославской губернии, а потому значительная часть верующих идет за ним не только как за тихоновцем, но и как за известным им Иосифом, которого и Советская власть по велению бога избавляет от наказания (выражения верующих). Без этой операции нет возможности хотя бы минимально поддерживать деятельность обновленческой группы»[53].

Но, несмотря на противодействие ГПУ, архиепископ продолжал борьбу за Православие. 21 мая 1924 г. архиеп. Иосиф был назначен членом Священного Синода при Патриархе. Правда, будучи переведен в марте 1924 г. на Одесскую кафедру, Владыка не смог водвориться там из-за противодействия обновленцев и местных властей и оставался проживать в Ростове на положении управляющего Ростовским викариатством до осени 1924 г., когда был назначен управляющим Новгородской епархией. Проживая большую часть времени в Ростове, Владыка Иосиф временно управлял одной из старейших русских епархий до сентября 1926 г. В этот период ему довелось вновь посетить родную Устюжну и встретиться с родственниками. Архиепископ периодически служил в новгородском Софийском соборе, ленинградском кафедральном храме Воскресения Христова (Спас на Крови). Особенно значительное количество верующих собирали его архиерейские богослужения в Успенском соборе г. Ростова.

Когда 7 апреля 1925 г. скончался Святейший Патриарх Тихон, Местоблюстителем Патриаршего Престола согласно его завещанию стал митрополит Крутицкий Петр (Полянский). 12 апреля архиепископ Иосиф, как управляющий Новгородской епархией, с шестьюдесятью другими архиереями участвовал в погребении ев. Патриарха Тихона и подписал акт о передаче местоблюстительских полномочий ев. митрополиту Петру. В своем завещательном распоряжении от 6 декабря 1925 г. — за несколько дней до ареста — последний поставил архиепископа Иосифа третьим кандидатом в Заместители Патриаршего Местоблюстителя за митрополитом Нижегородским Сергием (Страгородским) и митрополитом Киевским Михаилом (Ермаковым).

После ареста Владыки Петра (Полянского) руководство Русской Церковью перешло к митрополиту Сергию. Правда, весной 1926 г. был освобожден митрополит Ярославский Агафангел (Преображенский), который, по завещанию Патриарха Тихона, являлся вторым кандидатом на должность местоблюстителя Патриаршего Престола. 18 апреля он выпустил послание о вступлении его в права и обязанности Патриаршего Местоблюстителя. Но подавляющее число архиереев, в том числе и архиепископ Иосиф, поддержали митрополита Нижегородского, который сохранил руководство Русской Церковью на время заключения Владыки Петра.

Эта активная поддержка, вероятно, способствовала тому, что 26 августа 1926 г. архиепископ Ростовский, уважаемый повсюду за свою аскетическую жизнь и ученость, был назначен митрополитом Ленинградским. По словам указа, Владыку Иосифа назначили «вследствие настоятельной просьбы верующих» с возведением его в сан митрополита с возложением белого клобука, креста на клобук и митру. Действительно, летом 1926 г. к митрополиту Сергию в Москву несколько раз с соответствующими просьбами ездили делегации ленинградских священнослужителей — настоятель кафедрального собора протоиерей Василий Верюжский, архимандриты Лев и Гурий (Егоровы), протоиереи Александр Пакляр, Иоанн Смолин, Василий Венустов и др. О назначении Владыке Иосифу сообщил, приехав специально в Новгород, где временно находился митрополит, архиепископ Алексий (Симанский) — будущий Патриарх, ставший тогда управляющим Новгородской епархией. «Из послушания» преосвященный Иосиф принял назначение, но возражал, чтобы именоваться Ленинградским, и предпочитал наименование «Петроградского».

Верующие жители северной столицы встретили Владыку с большой радостью, как стойкого борца за чистоту Православия, но также и потому, что после расстрела в августе 1922 г. святого новомученика митрополита Вениамина (Казанского) несколько лет не имели своего правящего архипастыря. Например, известный протоиерей Михаил Чельцов, настоятель Измайловского собора, высказывал в связи с назначением радостную надежду: «Наконец-то прекратится архиерейская рознь и скачки за первенство, наконец-то наступит мало-помалу порядок в наших делах и взаимоотношениях». 11 сентября нового стиля митрополит прибыл в Ленинград и остановился в Воронцовском подворье. Был канун известного городского праздника — перенесения в город мощей святого благоверного князя Александра Невского, который еще совсем недавно сопровождался грандиозным крестным ходом от Исаакиевского собора до Александро-Невской Лавры. На всенощной Свято-Троицкий собор Лавры, недавно перешедший к «тихоновцам» от обновленцев, был переполнен народом. «Восторгам и умилению не было пределов, радость слышалась отовсюду и виделась на лицах, разговоры лились самые оживленные и молитвенно Богу благодарные», — писал о. М. Чельцов. Согласно другому источнику: «Духовенства собралось человек полтораста — от облачального места до престола по обеим сторонам. Епископат весь: митрополит, преосв. Алексий, Гавриил (Воеводин), Николай (Ярушевич), Стефан (Бех), Григорий (Лебедев), Сергий (Дружинин) и Димитрий (Любимов)». Первые впечатления от нового главы епархии были очень благоприятны: «Новый митрополит — высокого роста, седой, в очках, вид серьезный, несколько необщительный, как будто суровый. Есть что-то общее во внешнем виде с покойным митрополитом Вениамином. Ходит несколько сутуловато. Ни с кем не разговаривает в алтаре. Даже через ей. Григория послал сказать „беседовавшему“ в алтаре духовенству держать себя „покойнее“. У епископа и духовенства — в их держании себя — сразу почувствовалось, что приехал „хозяин“: все подтянулись. Голос у него — высокий, довольно нежный, приятный, дикция чистая. В общем, впечатление хорошее, приятное»[54].

Столь же благоприятным было впечатление, произведенное митр. Иосифом на о. М. Чельцова: «Митрополит Иосиф внушал к себе, с первого же взгляда на него, симпатию и доверие… Совершенно аскетического облика монах привлекал к себе и нравился; в богослужении у него не было ничего вычурного: просто и молитвенно… Отзывались о нем как об истинном монахе, добром человеке, горячем молитвеннике, отзывчивом к нуждам и горестям людским; хотелось быть около него, слушать его… И нам, духовенству, казалось, что именно его-то нам и нужно, что именно он-то и может проявлять тот авторитет, который обязывает к послушанию, отклоняет от противления, научает к порядку, дисциплинирует одним взглядом, — словом, что с ним-то начнется у нас настоящая жизнь, что будет у нас Владыка Отец»[55].

На следующий день, в воскресенье, несмотря на дождь, площадь перед собором была переполнена народом. Многие подходили под благословение со слезами. По просьбе митрополита прот. Николай Чуков сказал по запричастном стихе слово, а на следующее утро был у него с докладом о руководимых им Высших Богословских курсах и остался доволен оказанным приемом.

Сохранились свидетельства и других очевидцев о назначении Владыки Иосифа Петроградским митрополитом. Так, архимандрит Феодосий (Алмазов) в рукописи «Мои воспоминания (записки соловецкого узника)» отмечал: «Все в Петрограде восторжествовали. Известный аскет, профессор Академии, плодовитый духовный писатель. Первое всенощное бдение он совершил 23 ноября [на самом деле 11 сентября нового стиля] в день памяти св. Александра Невского в Лавре. Все туда устремились. Религиозный подъем был невиданный: ведь стал на свою кафедру преемник священномученика Вениамина. Народу — масса. Отслужив литургию с прекрасной проповедью, Владыка уехал в Ростов попрощаться со своей паствой — и в этом была его роковая ошибка. Большевикам не понравилась его заслуженная популярность, вдруг проявившаяся. С дороги телеграммой ГПУ потребовало его в Москву, откуда он водворен был в монастырь около Устюжны»[56].

Митрополит Иосиф и его духовник протоиерей Александр Советов. Конец 1926–1927 гг.

Митрополит Иосиф действительно 13 сентября вечером уехал из Ленинграда в Ростов, чтобы проститься с прежней паствой (по другим сведениям, в Новгород за вещами), оставив управляющим епархией на время своего отсутствия епископа Гавриила (Воеводина). Вернуться на берега Невы ему уже никогда не было суждено. По замечанию протоиерея Михаила Чельцова, «советская власть… не могла нас оставить хотя бы при малом благополучии». Будучи вызван в Москву ОГПУ, в разговоре с возглавлявшим церковный отдел Е. Тучковым Владыка отрицательно отнесся к предложенному плану легализации Патриаршей Церкви. В результате он был отправлен в Ростов без права выезда из этого города. 28 сентября 1926 г. ленинградскому духовенству даже стало известно, что митрополиту Иосифу «предложено на три года уехать в ссылку по выбору (Архангельск и еще два пункта)»[57]. К счастью, эта угроза не была тогда реализована.

В октябре Владыка Иосиф подписался под нелегально распространяемым обращением об избрании Патриархом митрополита Кирилла (Смирнова), причем, по свидетельству епископа Евгения (Кобранова), «подал было голос за Сергия, но потом сказал последнему: „Владыка, Вы все равно не пройдете“, — и подал за Кирилла»[58].

25 ноября (по ст. стилю) 1926 г. Заместитель Патриаршего Местоблюстителя митрополит Сергий был арестован. Его обязанности перешли к митрополиту Иосифу. Однако, предвидя и для себя невозможность в ближайшем будущем исполнять столь высокое церковное послушание, Владыка Иосиф обратился 25 ноября/8 декабря 1926 г. с завещательным посланием «К архипастырям, пастырям и пасомым Русской Православной Церкви». В нем он определял, в случае непредвиденных событий (ареста, ссылки, расстрела), дальнейший порядок «канонически неоспоримого» преемства высшей власти в Церкви. Митрополит Иосиф по возникшей тогда традиции назначил трех возможных преемников: архиепископов Свердловского Корнилия (Соболева), Астраханского Фаддея (Успенского) и Угличского Серафима (Самойловича).

Предчувствие ареста не обмануло Владыку Иосифа. 9 декабря он вновь оказался под стражей и на следующий день был дважды допрошен по делу о попытке тайного избрания Патриархом митр. Кирилла. В своих показаниях следователю митр. Иосиф заявил: «Я указал на записочке, запечатанной в конверт, что желательным кандидатом считаю Кирилла митрополита или Сергия. Я вовсе не считал, что, давая свое мнение, присоединяюсь к какому-то решению, долженствующему заменить собой соборное решение. Я имел в виду совещание, которое должно было состояться в г. Владимире, и полагал, что это просто предварительный обмен мнениями перед совещанием». Вероятно, вследствие такой позиции Владыки никто из иосифлян не аппелировал к результатам выборов 1926 г.[59]

Власти хотели услать подальше от Москвы и Ленинграда твердого в своих убеждениях архиерея. 29 декабря 1926 г. арестованного митрополита доставили в Николо-Моденский монастырь Устюженского района (в 35 верстах от родного города), где в это время обитало всего 10 монахов, с запрещением покидать его. Это была настоящая ссылка. Но, обладая значительным авторитетом и решительным характером, преосвященный Иосиф продолжал управлять Ленинградской епархией через своих викариев — епископа Гдовского Димитрия (Любимова) и епископа Нарвского Сергия (Дружинина)[60].

Важным переломным рубежом в истории Русской Православной Церкви стали события второй половины 1927 г. 29 июля освобожденный из заключения митрополит Сергий (Страгородский), совместно с членами созданного им Временного Синода, выпустил «Послание к пастырям и пастве» (Декларацию 1927 г.) о лояльности к советской власти, одновременно был допущен контроль ОГПУ над кадровой политикой Московской Патриархии. Такие компромиссы были негативно восприняты многими священнослужителями и мирянами. И ярче всего это недовольство и возмущение проявилось в Ленинграде.

В середине августа духовник Владыки прот. Александр Советов, ей. Гдовский Димитрий, схимонахиня Анастасия (Куликова) и другие клирики северной столицы отправили митрополиту Иосифу послание с выражением своего несогласия с политикой Заместителя Патриаршего Местоблюстителя. А 17 сентября 1927 г., вероятно, по настоянию ОГПУ, на заседании Временного Синода под председательством митр. Сергия, «по соображениям большей пользы церковной», решено было перевести Владыку Иосифа на Одесскую кафедру.

Этот указ вызвал среди верующих Ленинграда такую бурю возмущения, что даже не сочувствовавший митр. Иосифу церковный историк митр. Иоанн (Снычев) в своей книге отметил: «Когда стало известно, что их любимец и страдалец за веру православную не согласен с решением Синода и открыто выражает свой протест против него, смущение народное достигло крайних пределов…»; «Сергий и его Синод власти предались и угождают ей безмерно. А того не разумеют, что Церковь Православную губят». Сам Владыка Иосиф «воспринял указ — по свидетельству современника — как величайшую несправедливость, как следствие интриги», а с амвонов в Ленинграде открыто говорили, «что митрополит Иосиф переведен неправильно по докладу епископа Николая (Ярушевича), который, очевидно, наклеветал на него». Митрополит Иосиф в письме митрополиту Сергию от 28 сентября тоже видел в перемещении «злую интригу кучки людей», не желавшей, чтобы он пребывал в Ленинграде. Митрополит Иосиф пытался лично повлиять на решение, для чего он — по рассказу архиепископа Алексия (Симанского) — в середине сентября передал в Москве через митрополита Сергия письмо Е. Тучкову, в котором якобы «без должного достоинства… благодарил того за оказанную милость — разрешить выехать из Моденского монастыря, но просил продлить эту милость и дальше — разрешить ему управлять Ленинградской епархией, с которой он сроднился». Однако уже через две недели, преодолев минутную слабость, митр. Иосиф отправил митр. Сергию письмо, где упрекает его и высшую церковную власть «в плачевно-рабском послушании, совершенно чуждом церковному началу»[61].

В своем письме от 28 сентября Владыка Иосиф сообщал об отказе подчиниться указу, как неканоничному, принятому под влиянием посторонних факторов и поэтому пагубно сказывающемуся на церковной организации. В другом, отправленном в начале октября, послании к братии Александро-Невской Лавры митрополит писал: «Сердечно благодарю верную дружину св. Благоверного Великого князя Александра Невского, охраняющую его обитель, за дорогое сочувствие, участие и молитвы о мне, недостойном. Не судил Господь послужить обители Угодника, как хотелось от всей души, но пусть и душевное усердие мое вменится в самое дело. Пусть не моя вина будет в том, что данный мне некогда во сне завет Угодника — „не уходите на покой“ — как будто видит свое нарушение. Сам-то я во всяком случае ни о каком покое не прошу и просить не нахожу возможности, никаких других назначений принять не считаю себя вправе, но восторжествовавшей попущением Божиим силе зла противиться лишен силы. А потому смиренно преклоняю свою страждущую главу суду Божию и заступничеству св. Угодника, а Вашей, други мои, любви и молитвенной памяти прошу и впредь. Пусть и один незабвенный день 30 августа 1926 года соединит нас навеки в неразрывный союз взаимной любви и молитвенного общения… О великий ревнитель Православия и славы нашего Отечества! Введи нас не только в твою земную, но и небесную обитель, недоступную никаким козням лукавых слуг зла и врагов Христова мира, правды и имени».

3 октября временно управляющий Ленинградской епархией епископ Петергофский Николай (Ярушевич) доложил Синоду о недовольстве в городе в связи с переводом митрополита. По этому докладу 12 октября было принято постановление, утверждающее прежний указ. Викариям предписывалось прекратить возношение за богослужением имени Владыки Иосифа и подчиниться еп. Николаю. Обо всем этом митрополит узнал из присланной ему выписки, хотя он ожидал или вызова на Синод, или простого письменного ответа на обращение к митр. Сергию. Сам указ митрополит получил только 22 октября, т. е. через месяц после его отсылки, очевидно благодаря соответствующим указаниям ОГПУ. Через три дня еп. Николай официально объявил в Воскресенском соборе «Спас на Крови» о переводе митрополита Иосифа в Одессу.

30 октября митр. Иосиф из Ростова (куда он вернулся в сентябре 1927 г.) в ответ на постановление Временного Священного Синода от 12 октября отправил новое послание с отказом оставить Ленинградскую кафедру, пояснив, «что нестроения в епархии породил тайно оглашенный… приказ о его перемещении, что связь его с ленинградской паствой не искусственная, но основанная на горячей любви к нему пасомых… и, наконец, что послушания „церковной власти“ он оказывать не желает, поскольку сама „церковная власть“ находится в рабском состоянии»[62].

Оценивая поступок Владыки, можно полностью согласиться с утверждением в биографическом справочнике «За Христа пострадавшие»: «Совершенно неосновательны обвинения митрополита Иосифа в раздражительности, корысти и честолюбии, из-за которых он будто бы отказывался от перемещения на Одесскую кафедру. Трудно представить себе большее непонимание его горячего, пылкого сердца. Образно говоря, он шел свидетельствовать Истину и умирать за Христа, что казалось ему единственно возможным и правильным в той ситуации, а его отсылали в тыл, чтобы он не мешал достижению компромисса, воспринимавшегося им как предательство. Побудительными причинами для отказа от Одесской кафедры и разрыва с митрополитом Сергием (Страгородским) были проводимая митрополитом Сергием реформа отношений Церкви с государством и чуждое всякой корысти, дипломатии и политического расчета стремление митрополита Иосифа стоять за Истину до смерти»[63].

12 декабря 1927 г. митр. Сергий принял в Москве делегацию, состоявшую из ей. Димитрия (Любимова), прот. Викторина Добронравова и мирян И. М. Андреевского и С. А. Алексеева. Они передали Заместителю Местоблюстителя три протестных послания от духовенства и мирян, архиереев и ученых. Беседа, однако, не дала результата — митр. Сергий остался непреклонен, изменить политику и вернуть митр. Иосифа отказался. Горечь ленинградцев была очень велика, и через несколько дней родилось так называемое движение иосифлян. Следует упомянуть, что 12 декабря, при ожидании приема у митр. Сергия, произошла встреча членов делегации с Владыкой Иосифом, который ненадолго приезжал в Москву и познакомился здесь с текстом протестных посланий.

После возвращения делегации в Ленинград ей. Гдовский Димитрий и ей. Нарвский Сергий, взяв на себя инициативу, подписали акт отхода от митр. Сергия (13/26 декабря), «сохраняя апостольское преемство чрез Патриаршего Местоблюстителя Петра, Митрополита Крутицкого». Уже в январе 1928 г. ей. Димитрий объявил митр. Сергия безблагодатным и потребовал немедленного разрыва молитвенного общения с ним. В ответ Заместитель Патриаршего Местоблюстителя и Синод 30 декабря приняли постановление о запрещении в священнослужении отошедших ленинградских епископов Димитрия (Любимова) и Сергия (Дружинина), зачитанное в Никольском Богоявленском соборе епископом Николаем (Ярушевичем). С этого времени Московская Патриархия стала считать неподчинившихся священнослужителей раскольниками[64].

Решение ленинградских викариев отойти от митр. Сергия было принято самостоятельно, тем не менее, до его официального провозглашения митр. Иосиф благословил готовившийся отход. Во второй половине декабря он писал еп. Димитрию: «Дорогой Владыко!

Узнав от м. А[гафангела] о принятом вами решении, нахожу (после ознакомления со всеми материалами), что другого выхода нет. Одобряю ваш шаг, присоединяюсь к вам, но, конечно, помочь вам более существенно лишен возможности…»[65] Сам же митр. Иосиф оставался пребывать в молитвенно-каноническом общении с Заместителем Патриаршего Местоблюстителя до февраля 1928 г.

7 января митр. Иосиф в письме в Ленинград вновь одобрил действия своих викариев: «…Для осуждения и обезвреживания последних действий митр. Сергия (Страгородского), противных духу и благу Св. Христовой Церкви, у нас, по нынешним обстоятельствам, не имеется других средств, кроме как решительный отход от него и игнорирование его распоряжений»[66].

Следует отметить, что Владыка с самого начала не был реальным руководителем движения, называвшегося его именем. Согласно протоколам его допросов (от 22, 30 сентября и 9 октября 1930 г.) митрополит говорил: «После назначения меня на Одесскую кафедру, я первое время хотел уйти на покой от всех дел, но в это время в Ленинграде появилась группа духовенства во главе с епископами Дмитрием (Любимовым), Сергием (Дружининым), священниками — называть в отдельности отказываюсь, — а главным образом, многочисленное количество верующих стало просить меня и потребовало остаться их руководителем, Ленинградским митрополитом, обещая мне, что они меня не будут ни в чем беспокоить, а сидеть в ссылке в Моденском монастыре и только быть их духовным руководителем. Первое время так и было… Постепенно я был втянут в церковный водоворот, и приходилось так или иначе реагировать на те события, которые развернулись вокруг этой новообразованной церковной группы. Дело мое, по которому я привлекаюсь, как мне представляется, зиждется на мнении обо мне как лидере особого течения в нашей Церкви, возникшего четыре года назад в связи с Декларацией митрополита Сергия, грубо нарушившего, по убеждению верующих, глубочайшие основы строя церковной жизни и управления. Это течение совершенно несправедливо окрещено „иосифлянами“, каковую несправедливость указывает и сам митроп. Сергий в переписке его с митрополитом Кириллом. Гораздо основательнее оно должно быть названо вообще „антисергианским“… Самое течение нашей группы возродилось на благоприятной почве злоупотреблений митрополита Сергия и независимо от каких бы то ни было личностей вызвало одновременно повсюду соответствующе сильную реакцию в церковных кругах без всякого моего участия и влияния. Более того, я сам значительно позднее втянут был в это течение, и не оно шло и идет за мною, а скорее я плетусь в хвосте за ним, не сочувствуя многим его уклонам вправо и влево. И если бы даже уничтожить вовсе меня и мое участие в этом движении, оно безостановочно шло бы и пойдет дальше без малейшей надежды на полное искоренение… Никакими репрессиями со стороны Сов. власти наше движение не может быть уничтожено. Наши идеи, стойкость в чистоте Православия пустили глубокие корни. Ложь митрополита Сергия в его интервью о том, что церкви закрываются по постановлениям верующих, очевидна каждому, даже неграмотному крестьянину… Не имея на местах духовного руководителя, с разных городов и местностей СССР приезжали к епископу Дмитрию за руководством, некоторые, возвращаясь с Ленинграда, заезжали ко мне, так просто повидать, так как по всем вопросам они получали руководство от епископа Дмитрия… Обращавшихся ко мне с теми или иными вопросами я направлял к епископу Дмитрию, прося его разрешить все вопросы…»[67]

Верность Заместителю Патриаршего Местоблюстителя сохранили лишь два ленинградских епископа: Николай (Ярушевич) и Сергий (Зенкевич). Четверо из восьми архиереев заняли двойственную позицию. Они не присоединились к оппозиции ей. Димитрия, однако не поминали в богослужениях имени митр. Сергия. Так, наместник Александро-Невской Лавры ей. Григорий (Лебедев), пользуясь древним правом ставропигии, которое имела Лавра, никому не подчинялся и поминал лишь Патриаршего Местоблюстителя митр. Петра. Некоторое время так же поступали архиеп. Гавриил (Воеводин) и епископы Серафим (Протопопов) и Стефан (Вех).

2 февраля 1928 г. по поручению Синода митрополита Иосифа в Ростове посетили архиепископ Вологодский Сильвестр и архиепископ Самарский Анатолий. Им Владыка сделал заявление об отделении от митрополита Сергия (Страгородского), а 24 января/б февраля официально подписал акт отхода от митр. Сергия в составе группы архиереев Ярославской епархии. В этот же день появилась его резолюция о согласии возглавить отделившихся от митр. Сергия в Ленинградской епархии: «Митрополит Ярославский Агафангел с прочими епископами Ярославской церковной области отделились также от митр. Сергия и объявили себя самостоятельными в управлении вверенными им паствами, к чему я присоединил свой голос. По сему благому примеру нахожу благовременным открыто благословить подобное же правильное отделение части ленинградского духовенства со своими паствами. Согласен на просьбу возглавить это движение своим духовным руководством и молитвенным общением и попечением; готов не отказать в том же и другим, желающим последовать доброму решению ревнителей Христовой Истины. Молю Господа, да сохранит всех нас в единомыслии и святой твердости духа в переживаемом Церковью новом испытании»[68].

В новом послании к ленинградской пастве от 8 февраля митр. Иосиф сообщил о переходе на самоуправление митр. Агафангела (Преображенского) и трех его викариев, а также что он, приняв в этом участие, признает тем самым прежние распоряжения митр. Сергия и его Синода не имеющими силы, требует канонически правильного решения судом епископов вопроса о переводе и до этого суда не считает себя вправе предоставлять вверенную ему паству произволу церковных администраторов, не пользующихся доверием; поручает временное управление епархией ей. Димитрию и просит ей. Григория в качестве его наместника продолжать управление Александро-Невской Лаврой, призывая возносить свое имя за богослужением, несмотря на невозможность для него приехать в Ленинград[69].

Особенно ярко и аргументированно Владыка Иосиф высказал свою церковную позицию в февральском 1928 г. письме к известному ленинградскому архимандриту Льву (Егорову): «Дорогой отче! До последнего времени я думал, что мой спор с Митрополитом Сергием окончен и что, отказавшись дать принести себя в жертву грубой политике, интриганству и проискам врагов и предателей Церкви, я смогу отойти спокойно в сторону, добровольно принеся себя в жертву протеста и борьбы против этой гнусной политики и произвола. Я был совершенно искренен, когда думал и говорил, что „ни на какой раскол я не пойду и подчинюсь беззаконной расправе со мной — вплоть до запрещения и отлучения, уповая на одну правду Божию“. Но оказалось, что жизнь церковная стоит не на точке замерзания, а клокочет и пенится выше точки простого кипения. Мое маленькое „дело“ вскоре оказалось лишь малой крупицей столь чудовищного произвола, человекоугодничества и предательства Церкви интересам безбожия и разрушения этой Церкви, что мне осталось удивляться отселе не только одному своему покою и терпению, но теперь уже приходится удивляться и равнодушию и слепоте тех и других, которые еще полагают, что попустители и творцы этого безобразия творят дело Божие… Может быть, я терпел бы и это. Моя-де хата с краю, как теперь Ваша. Но, дорогой Отче, я вдруг с особой болью стал чувствовать себя в значительной мере ответственным за нечестия Церкви. Ведь как Вам небезызвестно, я один из

Заместителей Патриаршего Местоблюстителя, который связан страдальческим долгом не просто заменить арестованного предшественника, но быть ему и свободным предостережением на случай замены при возможности его духовного падения… Погодите, придет — мы надеемся — время, когда будут говорить о наших событиях и перед судом. И кто тогда будет более обвиняемым, еще большой вопрос. А пока дело обстоит так: мы не даем Церкви в жертву и расправу предателям и гнусным политиканам и агентам безбожия и разрушения. И этим протестом не сами откалываемся от Нее, а их откалываем от себя и дерзновенно говорим: не только не выходили, не выходим и никогда не выйдем из недр истинной Православной Церкви, а врагами Ее, предателями и убийцами Ее считаем тех, кто не с нами и за нас, а против нас. Не мы уходим в раскол, не подчиняясь Митр. Сергию, а вы, ему послушные, идете за ним в пропасть Церковного осуждения. Мы зовем вас и укрепляем ваши силы на борьбу за независимость Церкви, только совсем не так, как вы полагаете должным: не согласием с поработителями этой Церкви и убийцами Ее святой независимости, выявляющейся сейчас в Ее святом бесправии, а громким и решительным протестом против всякого соглашательства, лицемерных и лживых компромиссов и предательства Ее интересов интересам безбожного мракобесия и ожесточенной борьбы со Христом и его Церковью… Не судите же меня строго и четко усвойте следующее:

1. Я отнюдь не раскольник и зову не к расколу, а к очищению Церкви от сеющих истинный раскол и вызывающих его.

2. Указание другому его заблуждений и неправоты — не есть раскол, а, попросту говоря, введение в оглобли разнуздавшегося коня.

3. Отказ принять здравые упреки и указания есть действительно раскол и попрание истины.

4. В строении церковной жизни участники — не одни только верхушки, а все Тело Церковное, и раскольник тот, кто присваивает себе права, превышающие его полномочия, и от имени Церкви дерзает говорить то, что не разделяют остальные его собратия.

5. Таким раскольником показал себя митр. Сергий, далеко превысив свои полномочия, и отвергнув, и презрев голос многих других святителей, в среде коих и сохраняется чистая истина»[70].

Следует упомянуть, что в начале февраля к митр. Иосифу в Ростов ездили из северной столицы влиятельные протоиереи Василий Верюжский и Иоанн Никитин с целью взять благословение Владыки на отход от митр. Сергия и продолжение священнослужения, несмотря на запрещение заместителя местоблюстителя. Кроме того, к митрополиту Иосифу приезжал профессор М. А. Новоселов с письмом от епископа Димитрия (Любимова), который просил Владыку стать каноническим главой нового, идущего против Сергиевской декларации течения.

Митр. Иосиф, взяв на себя руководство отделившимися от митр. Сергия, пытался объединить ярославскую группу с ленинградскими иосифлянами, но митрополит Агафангел решил управлять самостоятельно, без какого бы то ни было слияния с другими оппозициями, а уже 16 мая 1928 г. частично примирился с митр. Сергием. Пик влияния иосифлян пришелся на первую половину 1928 г., тем не менее далеко не все «непоминающие» открыто присоединились к ним[71].

За акт официального отделения от митр. Сергия власти из Ростова, где Владыка Иосиф проживал с сентября предыдущего года, заменяя поначалу отсутствующего архиерея, 29 февраля 1928 г. выслали его обратно в Николо-Моденский монастырь. Это существенно осложнило руководство набиравшим силу иосифлянским движением или — как его позднее стали называть — Истинно-Православной Церковью. Данный термин ввел сам митрополит Петроградский, употребив его в 1928 г. в одном из своих писем. По пути в Николо-Моденский монастырь Владыка Иосиф «по делу ликвидации личного имущества» заезжал в Ленинград, где, согласно сообщению местного Полномочного Представительства ОГПУ, «убеждал всех крепко стоять за него, ни в каком случае не каяться перед митрополитом Сергием (наоборот, говорил Иосиф, митрополит Сергий должен перед нами каяться). „Пусть я буду сослан, казнен, — говорил Иосиф, — но не покину тех, кто идет за мной“»[72].

Согласно другому свидетельству агентов ОГПУ, во время посещения Ленинграда Владыка дал своим сторонникам указания: «Двадцатки создавать из надежных, проверенных лиц, отрицательно относиться к лицам, приходящим в организацию из обновленцев и сергиевцев, так как оттуда возможна провокация»[73].

Стремясь овладеть ситуацией, митр. Сергий 10 февраля назначил в «северную столицу» митрополита Серафима (Чичагова), что, однако, не погасило страсти. Новый архиерей захотел поставить перед Тучковым в качестве условия своего приезда в Ленинград «недопущение туда митр. Иосифа». Наконец, Синод прибег к более жестким мерам и своим решением от 27 марта уволил с кафедр и запретил в священнослужении митр. Иосифа и единомысленных с ним епископов. По словам митр. Иоанна (Снычева), «все указанные архиереи… решительно пренебрегли запрещением и продолжали служить и управлять епархиями». В середине апреля митр. Иосиф письмом просил Е. Тучкова снять с него обвинения и допустить в Ленинград. Это была его последняя попытка апелляции к властям[74].

Епископ Димитрий (Любимов), ставший после ссылки митр. Иосифа в феврале 1928 г. практическим руководителем движения, был признан в этом качестве многими противниками митр. Сергия. Весной 1928 г. он лично окормлял иосифлянские приходы на Северо-Западе России, частично на Украине, Кубани, в Ставрополье, Московской, Тверской, Вятской, Витебской и др. епархиях. А в январе 1929 г. Владыка Иосиф возвел своего викария в сан архиепископа. Вскоре митрополиту стало ясно, что для завоевания высшей церковной власти в существующей Патриаршей Церкви нужна сплоченная, хорошо организованная сила. Он даже хотел провозгласить себя Заместителем Патриаршего Местоблюстителя, но ей. Димитрий отговорил Владыку от подобного шага[75].

До тех пор, пока митр. Иосиф жил в Николо-Моденском монастыре, с ним можно было поддерживать регулярные и обширные контакты. К Владыке постоянно ездили курьеры, привозившие ему известия о событиях, указы на подпись, материальную помощь и увозившие с собой практические указания, письма, разъяснения и архипастырские советы. Так, в материалах следственного дела архиеп. Димитрия и его сподвижников, 1930 г., сохранилось несколько писем митрополита прот. Николаю Прозорову. В одном из них летом 1928 г. Владыка писал: «Возможности возвращения в Ленинград я не верю и этим не ослабляюсь, а даже укрепляюсь больше в решимости стоять за правое дело. Чем меньше тут моего личного благополучия и заинтересованности, тем лучше для дела».

Еще более выразительно другое письмо о. Николаю (также 1928 г.): «Принеся себя в жертву за всех вас, я всецело в вашей зависимости. Ваша верность, твердость и ревность — моя жизнь, сила и спасение. Ваша измена, расслабление и равнодушие — моя гибель, мое поражение и уничтожение. Некто из нынешних сказал: „Народ пойдет за `белым клобуком`. Личность тут ни при чем…“ Жизнь должна испробовать этот взгляд на деле. Если „легализовавшиеся“ восторжествуют всецело, как уронится этим „народ“! Если же этого не случится, как он поднимется и еще в наших страдальческих глазах! Мы убедимся тогда, что стоило страдать за этот народ, и не тяжки будут за него эти страдания». А в одном из писем 1929 г. митрополит писал протоиерею: «Знакомы ли Вы с „Беседой двух друзей“?

Это интересная вещь. Говорят, она была в Питере. Познакомлю Вас со свежими событиями моего уединения. По счастливой случайности свидетельницей их оказалась мать Анастасия, которая дополнит, пояснит Вам многое, чего не уместить на страницах бумаги…»

Особый интерес представляет обращение прот. Н. Прозорова с просьбой ответить на вопросы, выдвинутые пастырями Пензенской епархии из присоединившихся к иосифлянам приходов, и ответы митр. Иосифа от 22 февраля 1929 г. Сергианских священников Владыка предлагал принимать в сущем сане (в случае хиротонии без нарушения церковных правил) с покаянием и епитимией в виде временного воздержания от священствования от двух недель до месяца. На вопрос же, нужно ли помазывать ев. миром крещеных обновленцев и сергиан, митрополит ответил: «Обновленческих — да, помазывать ев. миром, но сергианских — пока нет! ибо они — сергиане по недоразумению, в стадии происходящего еще разрешения этого дела»[76].

Первые два года ссылки надзор не был очень строгим и не сильно ограничивал жизнь митр. Иосифа в обители. Он жил в келлии со спаленкой, окна которой выходили во двор на храм, принимал приезжавших и паломников, духовных детей, родственников, многочисленных посетителей. Добраться до монастыря летом можно было лишь пароходами «Гаршин» и «Златовратский». В ссылке Владыка развел сад и выращивал даже розы. С детства привычный к любому труду, с истинно народной смекалкой и умением он научился чинить часы, чем зарабатывал на пропитание. Служить в трех храмах обители митр. Иосифу позволяли по великим праздникам. Но в сентябре 1929 г. две церкви, находившиеся в ограде монастыря, были закрыты, а часть насельников привлекли к суду.

В декабре 1929 г. после обыска и допроса в монастыре агентами ОГПУ, вызванного отлучкой Владыки в Ростов, митрополит составил рукопись, в которой бесстрашно обличал богоборцев: «Толковать с Вами — самое бесполезное и безнадежное дело. Мы никогда не столкуемся. Вы никогда не сделаете того, чего я хочу. Я никогда не сделаю того, что Вам нужно. Вам нужно уничтожение Христа, мне — Его процветание… По-вашему, мы — мракобесы, по-нашему вы — настоящие сыны тьмы и лжи… Вам доставляет удовольствие издеваться над религией и верующими, таскать по тюрьмам и гонять по ссылкам ее служителей. Нам кажется величайшей дикостью, позором из позоров XX века ваши насилия над свободой совести и религиозными убеждениями человечества… мы готовы на все мучения, но правды Христовой никогда не принесем в жертву осмеянию и мракобесию безбожия»[77].

Владыка Иосиф был арестован агентами Череповецкого ГПУ в своей келлии в Николо-Моденском монастыре 9 сентября 1930 г., перевезен сначала в ленинградский Дом предварительного заключения на Шпалерной ул. (ДПЗ), где больше трех месяцев подвергался усиленным допросам следователем Макаровым, а затем в конце декабря 1930 г. — в Москву, во внутреннюю тюрьму ОГПУ. На допросах архипастырь смело говорил о своих убеждениях и резко критиковал политику митр. Сергия и его сторонников: «Когда попытки сговориться с митроп[олитом] Сергием и склонить его на некоторые важные уступки, выраженные тогда в особом протесте, в составлении которого участвовал Абрамович-Барановский, остались тщетными, недовольные Сергием решились прервать с ним общение как с администратором и управляться в своей общине самостоятельно с зарегистрированными при храме Воскресения на Крови духовными руководителями, митрополитом Иосифом и епископом Дмитрием, которому и были мною переданы соответствующие полномочия.

Никакого другого оформления политического или церковного эта оппозиция не имела и не имеет, ограничивая себя чисто церковной деятельностью, чуждой гражданской политики, и вначале только лишь в тесном кружку одной общины, к которой вскоре же, однако, примкнул целый ряд др[угих] общин, как в самом Ленинграде, так и в других местностях Союза. Все эти общины объединялись одним духом протеста против антиканонических деяний митрополита Сергия и никакой документальной программы, общей и обязательной для всех, не имели. Их неписаный лозунг был — совершенное отрешение от светской политики в сторону только церковного дела. Целью было одно: религиозное утешение верующих в богослужениях по строго церковному, чуждому всяких новшеств чину, и как содействующее условие этому — устройство церковной жизни на строго церковных началах, выработанных правилами Вселенских Соборов, ближе пододвинутыми к условиям современной жизни постановлениями Поместного Собора 1917 года.

Мы до сих пор не знаем, за что сидят в ссылке митр[ополиты] Петр, Кирилл и др[угие] и все увеличиваются сроки их пребывания в ссылке, однако митрополит Сергий в своей Декларации осудил все духовенство и Церковь в нелояльности к Советской] власти. Радости Советской] власти не могут быть нашими общими радостями. Советская власть получает удовлетворение закрытием той или иной церкви, мы можем только иметь скорбь и не можем радоваться. В программе Советской] власти на первом месте поставлена борьба с религией как опиумом для народа, мы же считаем и всякое преследование духовенства и верующих преследованием религии и только можем выражать скорбь.

Как глава Церкви, прежде чем осудить заграничное духовенство, митрополит Сергий должен был учинить формальный церковный суд. И как глава Церкви он был не вправе в своей Декларации осудить огульно все духовенство. За политику церковный суд не судит, это дело гражданского суда. Связь с митр[ополитами] Петром, Кириллом, Агафангелом и другими лицами вначале была совершенно неощутительна. О митр[ополитах] Петре и Кирилле сергианцы даже пускали слухи, что они осуждают это новое течение, пускали в оборот письма, якобы с их одобрениями, чем смущали и колебали многих. Лично я получил письмо от митроп[олита] Серафима Чичагова, где он призывал меня образумиться, ссылаясь на то, что и митроп[олит] Кирилл, и все виднейшие иерархи на их стороне. В дальнейшем оказалось, что это была ложь, которая еще более оттолкнула от пользующихся столь негодными средствами…»

При этом митр. Иосиф также категорически опровергал попытки властей приписать иосифлянскому движению характер подпольной контрреволюционной организации: «Распространение антисергианских документов, в которых задевалась и Советская] власть, преступлением не считаю, этими документами мы критиковали слова и дела митрополита Сергия, его лакейский подход к Советской] власти в его церковной политике… Мне часто приходилось слышать „благие советы“: то идти за одним, то за другим. Зачем же непременно нам нужна человеческая кабала? Я иду только за Христом, по разумению своего какого ни на есть разума, и этого с меня довольно».

Митрополиту были предъявлены два основные обвинения — в руководстве контрреволюционной организацией и в создании монархическо-церковной группы. Оба они были Владыкой отвергнуты в заявлении на имя Ленинградского областного прокурора, поданном 15 ноября 1930 г. через начальника Ленинградского ДПЗ. 3 сентября 1931 г. митр. Иосиф по делу Всесоюзного центра «Истинное Православие» был приговорен Коллегией ОГПУ к 5 годам концлагеря с заменой высылкой в Казахстан на тот же срок[78].

В Ленинграде разгром сторонников митрополита Иосифа начался массовыми арестами в ноябре 1929 г. 17 ноября 1930 г., в ходе очередной атеистической кампании, был закрыт собор «Спас на Крови». Еще несколько крупных судебных процессов прошли над иосифлянами в 1931–1933 гг. Последний же легальный храм движения — Пресвятой Троицы в Лесном — перешел в Патриаршую Церковь только в 1943 г.

Митрополит Иосиф с 12 сентября 1931 г. жил в ссылке в г. Чимкенте Казахской ССР. В начале октября 1933 г. он послал ходатайство о досрочном освобождении по старости и болезни возглавлявшей Политический Красный Крест Е. П. Пешковой. Однако в конце ноября митрополита неожиданно конвоировали в г. Аулиэ-Ата, где, продержав 17 дней в заключении, объявили, что вскоре отправят отбывать срок ссылки в отдаленную дикую местность Нижний Талас. Затем, в ожидании подходящего транспорта, местная милиция выпустила Владыку временно жить на частной квартире в Аулиэ-Ате, и он 19 декабря отправил второе письмо Е. П. Пешковой с просьбой:

«1) Походатайствовать пред самим ВЦИКом о немедленном досрочном моем освобождении (на правах частной амнистии), так как силы и здоровье мое окончательно подорваны пережитыми ужасами голодовки и кошмарного заключения, и я сейчас еле держусь на ногах.

2) Если это ходатайство почему-либо не может быть удовлетворено, то нельзя ли разрешить оставшийся срок отбывать в одном из русских городов или селений где-либо около Вологды, Рыбинска или Костромы, как ближайших к месту моей родины (гор. Устюжна, в 200 верстах от Вологды), где, вблизи родных, я мог бы получать некоторую помощь, в которой чрезвычайно нуждаюсь»[79].

Пешкова смогла помочь митрополиту лишь частично, его не освободили и оставили в Казахстане, но разрешили вернуться в Чимкент (некоторое время митр. Иосиф работал бухгалтером на медном комбинате). В доме, где проживал Владыка, был устроен небольшой алтарь, и он ежедневно служил литургию. Митрополит постоянно поддерживал отношения с другими ссыльными противниками Заместителя Патриаршего Местоблюстителя и принимал посланцев из разных областей страны.

9 апреля 1935 г. митр. Иосиф был освобожден из ссылки, но оставлен на проживание в Казахстане (г. Мирзоян-Джамбул, ныне г. Тараз, ул. Рувимская, 43) без права выезда. Владыка совершал тайные службы в некоторых нелегальных общинах иосифлян, существовавших в различных населенных пунктах Казахстана. По свидетельству очевидцев, одна из таких подпольных церквей действовала в 1936–1937 гг. в Алма-Ате: «Архим. Арсений был рукоположен митрополитом и имел счастье содержать его материально… У него была глубоко под землей церковь, и он и митрополит Иосиф служили в ней. Митрополит и освятил ее секретно, изредка приезжая в Алма-Ату… Архим. Арсений устроил ему комнату для спокойной жизни, заботился о его еде, не только в сытости, но и соблюдением диеты. Достал ему сперва цитру, затем и фисгармонию, что для митрополита, большого музыканта, было радостью. Он перекладывал псалмы на музыку и пел. 23 сентября 1937 г. было арестовано везде, в окрестностях Алма-Аты, по Казахстану, все духовенство потаенных иосифлянских церквей, отбывавших вольную ссылку за непризнание „советской церкви“… Подземная церковь о. Арсения была открыта. По неосторожности он однажды открыл ее тайну одному с виду почтенному и пожилому человеку, который оказался чекистом…» Митрополит Иосиф осенью 1935 г. рукоположил во иеромонаха и позднее посвятил в сан архимандрита и подарил свою митру приезжавшего к нему в Мирзоян монаха Арсения (Корди). Пещерную церковь в Алма-Ате под домом на Транспортной ул., 44 Владыка освятил осенью 1936 г. и несколько раз тайно служил в ней[80].

Участница описываемых событий М. П. Бузина вспоминала: «Митрополит Иосиф был очень высокого роста, все же два раза при мне приезжал сюда и проникал в эту церковь, создавалось особое молитвенное настроение, но не скрою, что страх быть обнаруженным во время богослужения, особенно в ночное время, трудно было побороть. Когда большая цепная собака поднимала лай во дворе, хотя и глухо, но все же было слышно и под землей, то все ожидали окрика и стука НКВД. Молились мы в пещере с осени 1936 г.» Близкий духовный сын Владыки Иосифа тайный архимандрит Арсений (в миру Борис Григорьевич Корди), работавший художником-оформителем в Республиканском историческом музее, после ареста был приговорен к высшей мере наказания и расстрелян 16 ноября 1937 г. в Алма-Ате[81].

С января 1937 г. митр. Иосиф состоял в переписке с проживавшим в Чимкенте священномучеником митрополитом Казанским Кириллом (Смирновым), взгляды которого к тому времени претерпели заметную эволюцию. Первоначально митр. Кирилл занимал среди других «непоминающих» довольно мягкую позицию по отношению к митр. Сергию. Однако в ссылке он сблизился с иосифлянами и в письме к иеромонаху Леониду от 8 марта 1937 г. писал об «обновленческой природе сергианства», а также подчеркивал: «С митрополитом Иосифом я нахожусь в братском общении, благодарно оценивая то, что с его именно благословения был высказан от

Петроградской епархии первый протест против затеи м. Сергия и дано было всем предостережение в грядущей опасности»[82]. Переписка митрополитов велась через архимандрита Арсения (Корди), ссыльных священников Ветчинкина и Григория Сеницкого.

По рассказам племянницы Нины Алексеевны Китаевой, Владыка Иосиф жил на окраине Чимкента, на Полторацкой улице, около арыка, за которым простиралась нераспаханная степь. В небольшом казахском глинобитном доме он занимал комнату с верхним светом, обставленную очень скромно: в ней стоял грубо сколоченный стол, топчан, на котором спал митрополит, и пара стульев. Вставал Владыка в шесть утра и каждое утро один служил за аналоем, на который ставил небольшой резной складень. Кончив службу, он шел на базар за покупками, завтракал, немного отдыхал и садился читать. Книги ему присылали или давали местные ссыльные. Часто из России приходили с оказией посылки или деньги, поэтому митрополит жил не нуждаясь. Легального храма в городе не было. Ссыльные Владыку посещали редко, и беседовал он с ними, прогуливаясь в степи. Письма, как правило, присылались и отправлялись с доверенными людьми, наезжавшими в Чимкент. Хозяйство митрополита в 1931–1937 гг. вела монахиня Мария (в миру Мария Ивановна Коронатова), бывшая учительница в Устюжне, последовавшая за ним в ссылку и разделившая его судьбу. После ареста Владыки она также была схвачена агентами НКВД, в ноябре 1937 г. приговорена к 10 годам лагерей и в 1942 г. скончалась в заключении — в сельскохозяйственной колонии № 9 на ст. Чамолган Туркестано-Сибирской железной дороги[83].

Точная дата кончины архипастыря долго не была известна. Существует опубликованное свидетельство его племянницы Китаевой, что летом 1938 г. она с пятилетним сыном навещала Владыку в Чимкенте, и, таким образом, он погиб не раньше осени 1938 г.[84] Но человеческой памяти свойственно со временем ослабевать, что, видимо, произошло и в этом случае. Ставшие теперь доступными документы следственного дела не оставляют места для сомнений.

Митрополит Иосиф был арестован 24 июня 1937 г. Мирзояновским районным отделом НКВД в г. Мирзояне и помещен в тюрьму г. Чимкента. При обыске у Владыки были изъяты: переписка (121 лист), фотографии, большое количество церковной литературы и 7 тыс. рублей, якобы предназначенных на контрреволюционную деятельность. Во время обыска митрополит вел себя спокойно и с достоинством, на предъявленном ему ордере Владыка написал: «Ордер читал и недоумеваю, почему нет санкции прокурора». По делу так называемого «Всероссийского контрреволюционного центра» вместе с митрополитом Иосифом проходили митрополит Кирилл (Смирнов) и епископ Евгений (Кобранов), также арестованные 24 июня. Всего же «за участие» в якобы возглавляемой ими «контрреволюционной организации церковников» были схвачены 64 человека. Владыка Иосиф дважды подвергался допросам — 14 и 23 июля. На первом допросе, несмотря на вероятные жестокие пытки (что было обычной практикой в то время), он признался только в том, что «возглавлял нелегальную религиозную организацию», а обвинение в антисоветской деятельности отверг. Протокол же второго допроса, из которого следует, что митрополит будто бы признал вину в контрреволюционной деятельности, резко отличается казенной стилистикой ответов от первого и, несомненно, представляет собой фальсифицированный документ. Вероятно, подложной является и подпись Владыки под ним, так как совершенно непохожа на первоначальную. От подписи в предъявленном ему обвинении митр. Иосиф отказался, и следователь был вынужден написать за него — «контрреволюционер»[85].

В сфабрикованном обвинительном заключении от 19 ноября 1937 г. говорилось: «Петровых Иосиф являлся заместителем Смирнова К. и, в случае ареста последнего, Петровых должен был возглавить к[онтр]р[еволюционную] деятельность организации. Помимо этого, Петровых проводил работу по концентрации к[онтр]р[еволюционных] сил церковников вокруг контрреволюционной] организации, вел новую вербовку членов и организовывал к[онтр]р[еволюционные] ячейки на местах… На территории Южно-Казахстанской области непосредственно им организована в г. Чимкенте контрреволюционная] ячейка из б[ывших] адм[инистративно] ссыльных попов и монашек, которая находилась под личным его руководством и члены которой репрессированы за контрреволюционную] деятельность и осуждены. Для развертывания контрреволюционной] деятельности среди населения им был завербован в г. Чимкенте авторитетный религиозник Руднев Николай, который готовился на руководящую контрреволюционную] работу в одну из контрреволюционных] ячеек»[86].

Во время пребывания в чимкентской тюрьме Владыки Иосиф и Кирилл имели возможность довольно частого общения. По свидетельству одного из репрессированных московских священников, «когда митрополитов Кирилла и Иосифа выпускали ежедневно на прогулку, то они всегда гуляли рядом, причем митрополит Иосиф был высокого роста, а, сравнительно с ним, коренастый митрополит Кирилл был маленького роста. Митрополиты, гуляя по кругу, всегда были заняты сосредоточенной беседой, очевидно, здесь, на открытом воздухе, их нельзя было подслушать. А за прогулкой митрополитов всегда следили с горы катакомбницы-монахини. Это было небезопасно. Надо было маскироваться, чтобы власти не заметили всей тайной сигнализации. А она сводилась к тому, что митрополиты давали им свое благословение в начале и в конце прогулки. Эту подробность я слышал от жителей Чимкента и в заключении, и на воле. Сейчас уже не осталось и следа от того домика, в котором содержались иерархи-исповедники. Его снесли, когда заметили, что это место пользуется особым почитанием со стороны верующих…»[87]

Заседанием Тройки Управления НКВД по Южно-Казахстанской области от 19 ноября 1937 г. митрополиты Иосиф и Кирилл (и с ними епископ Евгений) были приговорены к высшей мере наказания. Эти два духовных столпа Русской Церкви прославили Христа Бога своей мученической кончиной вечером накануне «Собора святого Архистратига Михаила и прочих Бесплотных Сил». 7/20 ноября 1937 г. их расстреляли и похоронили в местности, называемой Лисья Балка, под Чимкентом.

В эту ночь был проведен массовый расстрел священнослужителей и мирян, отбывавших ссылку в Южно-Казахстанской области. «Их вывели большой группой, около ста пятидесяти человек. Все — катакомбное духовенство, митрополитов с ними не вели. Их доставили позже машиной прямо на место расстрела… Здесь вся группа попросила взаимно друг у друга прощения. Все дали друг другу (кто успел) последнее целование. Митрополиты преподали всем благословение и „напутствие“. И, несмотря на строгость, все же оказался один свидетель расправы. Это был чабан, пастух овец, и он видел, как люди эти пали под пулями. Он свидетельствовал, что среди расстрелянных был один „большой мулла“. Это, несомненно, сказано о митрополите Иосифе, который выделялся своим огромным ростом…»[88] Из расстрелянных вместе с Владыкой новомучеников восемь были причислены на Юбилейном Архиерейском Соборе 2000 г. к лику святых.

Так закончился земной путь Владыки Иосифа. Но память о нем благоговейно хранят тысячи верующих — выходят статьи, снимаются документальные фильмы. Жизнь митрополита, человека бескомпромиссного и непреклонного, принявшего узы Христовы и смерть, вызывает в памяти слова Спасителя: «Верный в малом и во многом верен». Вместе с православным русским народом в жестокое время он испил чашу страданий и унижений до дна. Ныне Владыка Иосиф предстоит пред Престолом Божиим вкупе с другими мучениками, на крови которых созидается слава Церкви.

Архиепископ Димитрий (Любимов). Конец 1920-х гг.

Епископ Сергий (Дружинин). Конец 1920-х гг. (Из следственного дела 1937 г.)

Владыка Сергий вошел в историю как одна из ключевых фигур иосифлянского движения. Именно он вместе с епископом Гдовским Димитрием (Любимовым) подписал 13/26 декабря 1927 г. акт отделения от митрополита Сергия (Страгородского), а после ареста Владыки Димитрия около года практически возглавлял Истинно-Православную Церковь. Свою верность истине Христовой епископ Сергий засвидетельствовал мученической кончиной в 1937 г.

Родился будущий Владыка (в миру Иван Прохорович Дружинин) 20 июня 1863 г. в с. Новое Село Бежецкого уезда Тверской губернии в зажиточной крестьянской семье. Образование он имел только домашнее, самостоятельно изучив грамоту. В 1881 г. Иван приехал жить в Санкт-Петербург, где его двоюродные сестры пребывали монахинями Воскресенского Новодевичьего монастыря. В столице Иван некоторое время работал вагоновожатым конки, а в 1881 г. поступил послушником в Спасо-Преображенский Валаамский монастырь, где прожил около шести лет. 9 сентября 1887 г. И. П. Дружинин был принят в известную подвигами святителя Игнатия (Брянчанинова) Свято-Троицкую Сергиеву пустынь, расположенную в юго-западном пригороде Петербурга — пос. Сергиево.

Впоследствии, на допросе 7 марта 1931 г., епископ Сергий так излагал свою биографию: «Отец мой продал свой надел в Тверской губ. и через крестьянский поземельный банк купил, совместно с другими, участок земли в Ярославской губ., где прожил до своей смерти. В семье нашей было много родных, ушедших в монастыри, и я сам с 12 лет стал бывать в мужских монастырях, в которых находились родственники моей матери. Когда мне исполнилось 18 лет, я, по совету и настоянию своих двоюродных сестер, монахинь Воскресенского, ныне Новодевичьего монастыря, ушел на Валаам, в монастырь Сергия и Германа. Условия послушания в этом монастыре были очень тяжелые, что мне, по слабому состоянию своего здоровья, было не под силу.

Поэтому вскоре я, по совету настоятеля, перешел в Сергиеву пустынь около поселка Стрельна. В монастыре Сергиевой пустыни я пробыл на положении послушника около шести лет. Первоначально я был определен под руководство старца Герасима, в миру богатого помещика Загребы, ушедшего в монастырь после окончания университета. Под руководством Герасима я находился уже после принятия пострига в течение десяти лет до смерти Герасима. После смерти Герасима, будучи уже иеродиаконом, я перешел под начало архимандрита Варлаама, а за его смертью — под руководство игумена Агафангела, из бывших помещиков Ярославской губ. Настоятелем Сергиевой пустыни был в то время архимандрит Михаил, под руководство которого я перешел за смертью игумена Агафангела, помощника настоятеля. Общение мое с перечисленными руководителями укрепило меня в истинном православии, монашеской жизни, послушании духовной власти и преданности престолу…

С момента принятия пострига я проживал в покоях настоятеля и выполнял обязанности: вначале помощника ризничего, а впоследствии и ризничего. В моем ведении находились все монастырские ценности, за исключением денег, которые хранил казначей»[152].

Будущий епископ начал свой подвиг в Троице-Сергиевой пустыни еще при настоятельстве духовного сына свт. Игнатия (Брянчанинова) архимандрита Игнатия (Малышева) и прошел в обители хорошую школу монастырского послушания. Через два года после поступления в пустынь, 4 декабря 1889 г., И. П. Дружинин был определен послушником, 24 сентября 1894 г. принял монашеский постриг с именем покровителя обители — при. Сергия Радонежского, а 20 ноября того же года был рукоположен во иеродиакона. 24 апреля 1898 г. преуспевшего в духовном делании о. Сергия рукоположили во иеромонаха. С сентября 1894 г. он исполнял послушание помощника ризничего, а с 9 января 1902 г. более 13 лет состоял ризничим, что говорит об успешном исполнении порученного дела. 5 мая 1915 г. священномученик митрополит Петроградский и Ладожский Владимир (Богоявленский), ходатайствуя перед Синодом о назначении иеромонаха Сергия настоятелем Троице-Сергиевой пустыни, указывал, что он принял там иноческое пострижение «и с примерным усердием много лет проходил возлагавшиеся на него послушания»[153].

Наряду с исполнением монастырских обязанностей, о. Сергий уже через два года после рукоположения в сан иеромонаха стал духовным наставником. Летом в Стрельне, неподалеку от пустыни, в Константиновском дворце (ныне используемом в качестве морской резиденции Президента Российской Федерации), жил его последний хозяин Великий Князь Дмитрий Константинович (1860–1919), а в Павловске — его старший брат Константин Константинович (1858–1915) со своим многочисленным семейством. Будучи благочестивыми людьми, они часто бывали в монастыре на богослужениях. Как говорил 7 марта 1931 г. сам ей. Сергий: «После службы гости иногда заходили к настоятелю, и мне приходилось их принимать, угощать чаем и „монастырским хлебом“. По выбору и приглашению великих князей Дмитрия Константиновича и Константина Константиновича, я был назначен совершать богослужения во внутренней дворцовой церкви Стрельнинского дворца в течение лета, а с 15 августа по 21 мая — в Павловском дворце».

Оценив достоинства молодого иеромонаха, великий князь Константин Константинович, после двух лет службы о. Сергия в дворцовых храмах Стрельни и Павловска, просил его от лица всех «Константиновичей» стать их духовником. Это произошло в Павловском дворце перед Пасхой в апреле 1900 г. Первоначально, на предложение великого князя, переданное через его адъютанта генерала Ярмолинского, о. Сергий ответил отказом, «ссылаясь на свою богословскую неподготовленность», но в тот же день, после личных просьб всех старших представителей «Константиновичей», в том числе королевы эллинов Ольги Константиновны, согласился. По словам ей. Сергия, он был великокняжеским духовником целых 18 лет, до ареста весной 1918 г. большинства членов этой ветви Романовых. Только один раз он надолго расстался с ними, когда в 1904–1905 гг., во время Русско-японской войны, был послан военным священником в Манчжурию, в действующую армию[154].

О духовном авторитете о. Сергия свидетельствует письмо к нему Августейших детей от 6 мая 1903 г.: «Дорогой Батюшка! Узнав от Дяденьки, что Вы хотите сделать в трапезной каменный пол, мы собрали, сколько могли, из наших карманных денег и просим Вас принять эту лепту и помолиться о болящих Гаврииле и Олеге. Просим Вашего благословения. Иоанн, Татиана, Константин, Олег и Игорь»[155].

«Константиновичи» были известны своей широкой благотворительной деятельностью, финансируя десятки школ, приютов, богаделен и т. п. В этой деятельности активно участвовал и о. Сергий, в частности, дважды в год — к Рождеству и Пасхе — передавал со своей сопроводительной запиской пакет просьб о помощи жителей поселков Стрельни, Сергиево и паломников пустыни к Великому Князю Димитрию Константиновичу, который выдавал на всех 500–700 рублей. В 1904 г. иеромонах стал председателем правления православного благотворительного Общества ревнителей веры и милосердия при освященном 1 июня 1903 г. храме преподобномученика Андрея Критского. В частично занимаемом этой церковью Доме милосердия также располагались школа с приютом для сирот и богадельня для одиноких старушек[156].

В июле 1912 г. иеромонах Сергий освятил вновь устроенную в Константиновском дворце над покоями Димитрия Константиновича церковь ев. кн. Александра Невского (во время реконструкции 2002–2003 гг. на ее месте сделали шахту лифта). Осенью 1916 г. в Стрельне с благословения о. Сергия было устроено подворье Шамординского монастыря, часть насельниц которого батюшка позднее — в 1920-е гг. — окормлял. Служил иеромонах и в других храмах. Так, 17 декабря 1910 г., в день двадцатилетия Великого Князя Константина Константиновича (младшего), о. Сергий совершил богослужение во Введенской церкви Мраморного дворца. Продолжал он окормлять своих Августейших духовных детей и в годы Первой мировой войны. В частности, для служившего тогда в армии и приезжавшего наездами в Петроград Иоанна Константиновича батюшка за август-октябрь 1916 г. провел четыре службы и две исповеди. Помимо окормления «Константиновичей» о. Сергий подготовил к исповеди сына Великого Князя Сергея Михайловича, неоднократно встречался и с Императором Николаем II.

О своих монархических убеждениях и теплых чувствах к Великим Князьям и Императорской Семье ей. Сергий открыто говорил даже на допросах в ОГПУ: «В семье Константиновичей мне пришлось встречаться и с самим царем, бывавшим на семейных торжествах у Великого Князя. Отдельные встречи с царем у меня проходили на праздниках Рождества и Пасхи, когда меня наряду с причтом придворного духовенства приглашали во дворец. Обычно на третий день Пасхи царь имел обычай христосоваться с придворным духовенством, причем, согласно правил, монашеское духовенство, даже сам митрополит, с царем не христосовались, а это право было дано только настоятелю Сергиевой пустыни, которым я в то время являлся. Последнюю свою встречу с царем я имел на Рождестве в 1916 г., когда Государь со мной беседовал довольно продолжительное время. От облика царя у меня осталось впечатление, что это был человек кроткий, смиренный, удивительно скромный, напоминавший скорее простого офицерика, а не самодержца, человек в обращении более чем деликатный, с приятным взглядом. Поэтому факт отречения Государя от престола я встретил с огромным сожалением, скорбел за Помазанника Божьего, т. к. я лично был самым тесным образом связан с интересами династии и был всем обязан царскому строю. В „распутиниаду“ я не верил. Я имел случай проверить правдоподобность тех слухов и сплетен, какие распространялись вокруг имени Распутина и царицы. Моим духовным сыном был камердинер самого царя, прослуживший у него 24 года, некий Иван Васильевич. Однажды, на исповеди, я задал ему вопрос: верно ли все то, что говорят о пьянстве царя, Распутине и царице. Камердинер мне поклялся, что все это — ложь, и этого мне было достаточно»[157].

В 1915 г. по рекомендации Великого Князя Димитрия Константиновича и ходатайству Петроградского митрополита Владимира о. Сергий был назначен на должность настоятеля Троице-Сергиевой пустыни, хотя он сначала неоднократно отказывался в пользу наместника иеромонаха Иоасафа (Меркулова). 5 мая митр. Владимир писал Святейшему Синоду: «Настоятель Свято-Троицкой Сергиевой Первоклассной Пустыни, близ Петрограда, архимандрит Михаил 5 сего мая прислал ко мне свое прошение следующего содержания: „22 марта сего 1915 года, во время служения Пасхальной Светлой утрени, я внезапно серьезно заболел и с того времени лежу в постели. Сознаю, что дальнейшее управление обителью для меня будет не по силам. Донося о сем, долгом считаю для себя почтительнейше просить Ваше Высокопреосвященство, Милостивейший Архипастырь и Владыко, об увольнении меня от управления Троицко-Сергиевою Пустынью на покой и о назначении вместо меня настоятелем в Сергиеву Пустынь ризничного оной иеромонаха Сергия, как вполне способного к прохождению такого служения“. Донося о вышесказанном и находя прошение архимандрита Михаила заслуживающим уважения, — признавая также и со своей стороны иеромонаха Сергия способным и достойным занятия настоятельской должности в Сергиевой Пустыни… имею долг почтительнейше ходатайствовать…»

По указу Свят. Синода от 6 мая 1915 г. за № 3504 архим. Михаил был уволен от настоятельства, а новым настоятелем пустыни назначен иеромонах Сергий, с возведением в сан архимандрита. 24 мая о. Сергий был удостоен этого сана, прежний же настоятель обители архим. Михаил (Горелышев) скончался 14 мая 1918 г.[158]

К 1915 г. Троице-Сергиева пустынь представляла собой один из крупнейших монастырей Петроградской епархии с семью действующими храмами, пятью часовнями, многочисленной братией и обширным хозяйством. В обители имелось: свыше 20 коров лучшей породы, конюшня с ценными лошадями, птичник «с несметными стаями совершенно ручных кур», пчельник, обеспечивавший обитель медом, фруктовый сад, «огородное и полевое земледельческое хозяйство». Годовой доход пустыни в то время составлял около 15 000 руб. Это позволило увеличить число насельников. В 1915 г. численность братии и проживавших «для богомоления» составляла почти 90 человек. Образцовое ведение хозяйства позволило пустыни расширить благотворительную деятельность. В монастыре действовали инвалидный дом, школа на 60 мальчиков, больница, странноприимная. О больнице литератор Леонид Соколов в 1915 г. писал: «Больница Сергиевой пустыни с амбулаторией для приходящих больных — чистое просторное здание. Больница построена нынешним опытным настоятелем; порядок и чистота. Стены окрашены масляной краской, приличная прислуга, опрятные кровати, из них 10 — для монахов. Ванна, электрическая машина, аптека. Внизу амбулатория, принимающая в год до 6000 больных (в 1913 году принято было 6534 человека). Фельдшер — монах, врач — мирской. Больница производит приятное впечатление».

В том же году архимандрит Сергий сообщал епархиальному начальству: «В пустыни имеется помещение для странников, ежедневно оказывается приют 15–20 лицам, с выдачею при этом, по мере возможности, горячей пищи, при недостатке же таковой выдается хлеб и квас». После начала Первой мировой войны в обители был также открыт госпиталь для раненых воинов, в котором в августе 1917 г. лечились 29 человек.

В первые годы настоятельства о. Сергия монастырь продолжал расти. 30 июля 1916 г. архимандрит сообщал петроградскому губернатору: «Во вверенной управлению моему Троице-Сергиевой пустыни состоит монашествующего братства до 100 человек, до 70 человек вольнонаемных служащих…» В управлении столь многочисленной братией требовался большой опыт, который у о. Сергия несомненно был, так как он умело справлялся с обязанностями настоятеля[159].

Революционные события 1917 г. резко изменили судьбу архимандрита. Для братии началась длительная череда нестроений, разногласий и волнений. Часть «Константиновичей» покинула Россию, но о. Сергий отказался уехать с ними. Позднее он говорил: «После Февральской революции, во время беспорядков, Королева Эллинов Ольга Константиновна обращалась ко мне и предлагала уехать с ней в Грецию. Я от ее предложения отказался и заявил, что желаю оставаться со своей братией и в годину смуты, а не только в то время, когда мне приходилось ездить на великокняжеских автомобилях»[160]. Этот самоотверженный выбор привел смиренного служителя Господня на стезю страданий и исповедничества. Известно также, что некоторые «Константиновичи» по благословению о. Сергия сознательно остались в России и приняли мученический венец.

Близость к Великим Князьям «ударила» по настоятелю пустыни уже в марте 1917 г. Среди братии произошло разделение и 25 монахов с целью «оздоровления атмосферы монастыря» написали на него управляющему епархией епископу Гдовскому Вениамину (Казанскому) фактический донос, объявив в нем о. Сергия «ставленником бывшего Великого Князя Дмитрия Константиновича, митрополита Питирима и Распутина». Поддержанная местной «прогрессивной» интеллигенцией недовольная часть братии в этом обращении из 22 пунктов упрекала, среди прочего, архимандрита в том, что он «заставил всю братию подписать бумагу на преосвященнаго Антонина [Грановского], который 6 лет страдал за свободу в этой святой обители и просился на покой обратно сюда же», т. е. не допустил снова в пустынь одного из будущих «вождей» обновленцев. Неловко и даже стыдно читать сейчас прокламации поддавшейся тогда революционным искушениям части насельников обители.

Сторонники настоятеля в ответ 18 марта напечатали в газете опровержение и послали обер-прокурору Синода письмо, в котором говорилось: «О. Сергий пользуется среди местного населения всеобщим глубоким уважением… имеет строгость, но строгость справедливую… единственно к порядку». После проведенного расследования, показавшего, что строгость архимандрита действительно была справедливой, взбунтовавшейся части братии пришлось покаяться и взять назад свое заявление. Вскоре обе стороны примирились и просили оставить архим. Сергия настоятелем пустыни. 1 мая

1917 г. братия писала обер-прокурору: «Личность архимандрита Сергия нам всем, братии, хорошо известна как человека хорошего и безукоризненного поведения, а, будучи ризничным, благодаря его неусыпным заботам об обители, им сделано очень много хорошего, как-то: при его содействии была выстроена монастырская каменная больница, произведена реставрация братской трапезы, церкви монастыря украсились разными ценными пополнениями в украшении, а также и св. Престолы, ризница обогатилась весьма ценными богослужебными принадлежностями — словом, архимандрит Сергий своими трудами и заботами сделал для управляемой им обители очень много хорошего и полезного».

В результате о. Сергий был оставлен настоятелем, но для управления пустынью, на основании резолюции архиепископа Вениамина (Казанского) от 13 июня 1917 г., был учрежден Духовный Собор монастыря, состоявший из должностных лиц: настоятеля, наместника, казначея, ризничего и духовника. С этого времени все основные вопросы жизни пустыни решались не одним настоятелем, а Духовным Собором. С 16 по 23 июля 1917 г. архимандрит Сергий был командирован на Всероссийский съезд представителей монастырской братии в Сергиев Посад[161].

Октябрьскую революцию о. Сергий, по его словам, «воспринял как тягчайшее бедствие для страны, означающее безвозвратную гибель прежней России». Вскоре начались притеснения пустыни со стороны новых властей. Так, например, на заседании Петроградского Епархиального совета от 30–31 июля 1918 г. был заслушан рапорт архим. Сергия о самовольном отобрании у монастыря Стрельнинским советом рабочих и красноармейских депутатов конной косилки. В принятом тогда же решении говорилось: просить епархиального комиссара И. Ковшарова (расстрелянного в 1922 г. мученика) возбудить ходатайство перед советской властью о возвращении ее. Однако подобные прошения, как правило, успеха не имели.

Во второй половине 1918 г. — начале 1919 гг. те из Великих Князей — духовных детей архим. Сергия, кто сразу же после революции не покинул Россию, были убиты большевиками. Так, 18 июля

1918 г. в лесу близ Верхне-Синячихинского завода в 11 верстах от г. Алапаевска Пермской губернии погибли Великие Князья Игорь Константинович, Константин Константинович (младший) и последний владелец Павловского дворца Иван Константинович, а 23 января 1919 г. во дворе Петропавловской крепости Петрограда был расстрелян особенно близкий о. Сергию Великий Князь Димитрий Константинович.

В условиях начавшихся гонений и безбожной пропаганды вновь появились разногласия среди братии и нарушения монастырской дисциплины. Видя это, епархиальное начальство писало в пустынь в 1918 г.: «В настоящее время братия св. обители должна усугубить молитву и свой труд, а особенно хранить единение в союзе и являть свое послушание к распоряжению духовной власти и своему настоятелю»[162].

В начале 1919 г. насельники пустыни все-таки изгнали строгого настоятеля, и 17 февраля он подал прошение на имя Петроградского митрополита Вениамина: «Вследствие насильственного отстранения моего от должности настоятеля Троице-Сергиевой пустыни, с запрещением проживания в оной я остался в самом тяжелом и затруднительном положении. Не имея где голову преклонить и надеясь на любвеобильное сердце Вашего Высокопреосвященства, со дерзновением прибегаю к стопам Вашим, Всеблагостный наш Владыко, и смиренно прошу зачислить меня для временного проживания в Александро-Невскую Лавру»[163].

19 февраля архимандриту разрешили временное проживание в обители с условием служить по мере надобности за помещение. 15 апреля 1919 г. о. Сергий подал прошение о зачислении в лаврские священнослужители, и 5 мая Духовный Собор постановил выдать ему за совершение богослужений из братской кружки, так как архимандрит еще не был уволен от настоятельства в пустыни. 1 июня о. Сергию было предложено вести чередные богослужения по распоряжению кладбищенской конторы. Во второй половине 1919 г. новым настоятелем Троице-Сергиевой пустыни был назначен ее наместник игумен Иоасаф (Меркулов), и о. Сергия к марту 1920 г. зачислили в братию Лавры[164].

Однако в том же году архим. Сергий оставил обитель и перешел служить настоятелем в приходскую (ранее приписную к Троице-Сергиевой пустыни) церковь прмч. Андрея Критского, расположенную в километре от вокзала станции Володарская (Сергиево) и в трех километрах от пустыни. Окрестные жители, хорошо знавшие и уважавшие архимандрита по работе в Обществе ревнителей веры и милосердия, помогли ему обустроиться при Андреевской церкви. Духовный наставник великих князей стал близким другом многих простых жителей поселка Володарский. В тяжелые годы гражданской войны, голода и разрухи он сумел создать вокруг себя атмосферу теплого и бескорыстного общения.

Одна из прихожанок Андреевской церкви, В. В. Кудрявцева, знавшая о. Сергия с 1920 г., в 2002 г. вспоминала: «Мы хорошо его знали… Он очень капусту любил, так мы носили ему. Мама посылала… бабушку он… уже в сане епископа отпевал. Наверху, в церкви преподобномученика Андрея Критского, бабушку отпевали, а потом на монастырское кладбище повезли. Епископ Сергий и на кладбище ее проводил. Мы к монастырю подъехали, а навстречу все монахи вышли. Они не бабушку — епископа встречали, а все равно, вот так хорошо и проводили ее»[165].

В первой половине 1920-х гг. архимандрит не играл заметной роли в жизни епархии. Председатель Епархиального совета прот. Михаил Чельцов позднее, в 1928 г., так вспоминал о своем знакомстве с о. Сергием: «С ним я познакомился в 1920 году. Он мне показался скромным, тихим, обиженным, забитым. Я возымел к нему большую симпатию и жалость. Во время его постоянных сетований на тяжесть для него приходской работы, на униженность его положения, опозоренного изгнанием из Сергиевой пустыни, на возможность неприятностей — даже до ареста, от его прежних подчиненных из монастырской братии, — я постоянно всячески старался утешать его. Как-то незаметно для себя сблизился с ним и решился помочь ему. Помощь моя в то время могла состоять только в том, что я старался расположить в его пользу покойного митр. Вениамина в целях возможного возвращения его снова к настоятельству в Сергиевой пустыни»[166].

Вскоре произошли трагические события 1922 г., связанные с кампанией изъятия церковных ценностей. Были арестованы Патриарх Тихон, митрополит Вениамин, отец Михаил Чельцов и многие другие священнослужители. Кратковременному аресту летом 1922 г. подвергался и архим. Сергий. Позднее он так говорил на следствии о своей позиции в это время: «В момент изъятия церковных ценностей я стоял на позиции Патриарха Тихона и считал, что достояние церковное должно быть нерушимо и изъятие церковных ценностей явилось актом грубого насилия и произвола со стороны Сов. власти»[167].

В других показаниях Владыки Сергия содержится интересное свидетельство о действиях Первосвятителя в 1922 г.: «Начало церковно-политического центра организации „Истинное Православие“ положил Патриарх Тихон, который с террасы своей кельи в Донском монастыре кричал епископу Андрею Ухтомскому: „Владыка, посвящай больше архиереев!“ Впоследствии всем епископам, приходящим к нему, он говорил: „Большевики хотят всех архиереев и священников перестрелять. Чтобы Церковь не осталась без епископата, а также без иереев, необходимо посвящать в священство и постригать в монашество как можно больше“»[168].

Обновленческое Епархиальное управление отец Сергий категорически отверг, и приход прмч. Андрея Критского стал одним из учредителей так называемой Петроградской автокефалии, активно боровшейся с обновленцами (в отличие от уклонившейся в раскол братии Троице-Сергиевой пустыни). Во время смуты батюшка проявил себя как твердый защитник канонического строя Церкви, вследствие чего значительно возросло число его искренних почитателей. Со времени пребывания в стенах Александро-Невской Лавры архимандрит имел близкие отношения с ее наместником епископом Петергофским Николаем (Ярушевичем), возглавлявшим Петроградскую автокефалию. После ареста в феврале 1923 г. и отправки в ссылку Владыки Николая, о. Сергий поддерживал его письмами и посылками с продуктами и вещами. В свою очередь, архимандрит, по свидетельству о. М. Чельцова, в первой половине 1920-х гг. «пользовался от него [ей. Николая] заметной ответной благосклонностью»[169].

Освобождение Патриарха Тихона из-под ареста в июне 1923 г. и его возвращение к руководству Церковью вскоре принесли важные изменения в служение о. Сергия. Архимандрит очень высоко оценивал деятельность Первосвятителя, хотя иногда и критиковал его за уступки большевикам: «Мне жаль было Тихона за его раскаянье перед Соввластью, и я считал, что Тихон проявил больше уступчивости чем полагалось»[170].

В 1924 г. исполнялось 30 лет священнослужения архимандрита, и его многочисленные почитатели стали усердно хлопотать о возведении батюшки в сан епископа. По просьбе прихожан в дело активно включился прот. Михаил Чельцов, считавший себя «весьма благодарным» о. Сергию за его регистрацию при церкви при. Андрея Критского после выхода из тюрьмы. Отец Михаил летом 1924 г. несколько раз писал Патриарху, а в конце октября лично просил в Москве Первосвятителя о хиротонии архим. Сергия во епископа, сперва Красносельского, а потом Нарвского.

В поддержку этой просьбы было собрано несколько тысяч подписей. Правда, Епископский совет, возглавляемый епископом Кронштадтским Венедиктом (Плотниковым), возражал против хиротонии. К Владыке прихожане направили особую делегацию, но он отклонил ее ходатайство, «сославшись на то, что нужды в епископе не имеет и что кандидат не соответствует своему назначению… Преосвященный пригласил к себе архимандрита Сергия и упрашивал его не домогаться епископства». 10 ноября, уже после сообщения в Ленинград резолюции Первосвятителя о предстоящей хиротонии архимандрита, Патриарху Епископским советом был послан доклад, в котором, в частности, говорились: «1. Красное Село, куда он назначается, не просит епископа. 2. В сельские приходы (а у Андрея Критского — сельский) доселе епископы не ставились. 3. Неуказание территориального объема власти епископа, а лишь „приходы, которые его признают“ — грозит большими последствиями (несолидарные с другим епископом приходы могут приходить к этому)». В докладе была даже высказана угроза «уклониться от дальнейшего духовного руководства епархии», если о. Сергий будет поставлен епископом на указанных условиях[171].

Однако Святейший Патриарх Тихон, учтя некоторые возражения (в частности, изменив титул), посчитал архим. Сергия достойным хиротонии, вызвал в Москву и 10/23 ноября лично возглавил его хиротонию во епископа Нарвского (до революции Нарва входила в состав Петроградской губернии, и викарные епископы столичной епархии традиционно носили этот титул). Так как кафедру новый Владыка не получил — Нарва по мирному договору 1921 г. была уступлена Советской Россией Эстонии, то он продолжал служить в храме на ст. Володарская, где и жил в доме Мельникова. Ленинградский епископат его вежливо игнорировал, считая неравным себе, малообразованным «простецом»[172]. В частности, ей. Сергия после его возвращения из Москвы не пригласили служить в Лавре 23 ноября/б декабря 1924 г. — в праздник св. кн. Александра Невского.

Ситуация изменилась после ареста в декабре 1925 г. трех из четырех входивших в Епископский совет архиереев. Оставшийся на свободе и вступивший в управление епархией епископ Шлиссельбургский Григорий (Лебедев) в письме предложил ей. Сергию служить, «где он пожелает и куда его пригласят», и сам нередко стал направлять Владыку на богослужения в различные храмы. Чаще всего ей. Сергий в 1926–1927 гг. служил в Троицком Измайловском соборе, храме бывшего Синодального подворья, Покровской церкви на Боровой ул. и особенно в кафедральном соборе Воскресения Христова, с настоятелем которого прот. Василием Верюжским Владыка очень сблизился[173].

Еще в январе 1925 г. на посту настоятеля церкви при. Андрея Критского ей. Сергия сменил священник Василий Вишневский, но при этом церковь осталась его «кафедральным» храмом, и общеприходское собрание 25 января избрало Владыку почетным членом приходского совета[174].

Назначенный 19 апреля 1927 г. временно управлять Ленинградской епархией епископ Николай (Ярушевич), желая хиротонии во епископа архим. Сергия (Зенкевича), добился того, чтобы по его представлению Владыка Сергий (Дружинин) был в августе 1927 г. уволен указом Заместителя Патриаршего Местоблюстителя на покой. Увольнению предшествовало ходатайство других ленинградских архиереев об оставлении епископа Нарвского «в его звании». По свидетельству о. Михаила Чельцова, «это удаление его [ей. Сергия] обижало и раздражало», прежние хорошие отношения с ей. Николаем резко ухудшились[175]. После увольнения на покой в официальных документах Временного Патриаршего Священного Синода ей. Сергия стали именовать Копорским.

О декларации митр. Сергия 1927 г. Владыка узнал от приезжавшего к нему два-три раза в месяц на исповедь духовного сына, протоиерея Сергия Тихомирова (расстрелянного 20 августа 1930 г.), который заявил, «что с митр. Сергием никакого общения иметь нельзя, т. к. он — предатель Церкви и Иуда, который продал Христа». Еп. Сергий, вместе с еще пятью архиереями, подписал письмо, переданное Заместителю Патриаршего Местоблюстителя делегацией представителей ленинградского духовенства и мирян. 23 ноября/б декабря 1927 г. — в праздник св. кн. Александра Невского — епископ все же сослужил (единственный из шести оппозиционных Заместителю Местоблюстителя ленинградских архиереев) в Троицком соборе Лавры ей. Николаю (Ярушевичу). Однако уже вскоре он открыто присоединился к зарождавшемуся иосифлянскому движению. Прот. С. Тихомиров, приехав на Володарскую, рассказал Владыке о поездке 12–14 декабря делегации священнослужителей и мирян северной столицы к митр. Сергию и «горячо убеждал… стоять на такой же непримиримой позиции» к советской власти и политике Заместителя Местоблюстителя: «Со всего земного шара собрались в Россию безбожники и богоотступники Юлианы, которые разрушают храмы, оскверняют святыни, жгут и выбрасывают образа; вместо икон Спасителя вешают портреты Ленина, служителей церкви преследуют и всячески притесняют. С такой властью, безбожной и сатанинской, никакое примирение невозможно, а необходима борьба до полного уничтожения сов. власти».

Впрочем, не нужно было убеждать долго человека, полагавшего, что «советская власть — власть безбожная… Поддержать безбожную власть — это значит стать самому безбожником». Поскольку

Заместитель Патриаршего Местоблюстителя «в своей декларации поддерживал Советскую власть и повел Церковь Христову по ложному пути на погибель», то, посоветовавшись с епископом Димитрием (Любимовым), протоиереями Иоанном Никитиным, Василием Верюжским и Феодором Андреевым, Владыка Сергий, по его словам, «сознательно перешел к этой группе духовенства, чтобы вместе с ними встать на защиту истинного Православия и, если потребуется, умереть»[176].

Ей. Сергий участвовал в совещании ряда священнослужителей у ей. Димитрия, на котором было решено неотлагательно и официально объявить митр. Сергию о своем отходе от него. 13/26 декабря 1927 г. ей. Сергий, вместе с ей. Димитрием, подписал акт отделения от митрополита Сергия, убедившись, «что новое направление и устроение русской церковной жизни, им принятое, ни отмене, ни изменению не подлежит». В этот же день на квартире у Владыки Димитрия оба иосифлянских епископа заявили ей. Николаю (Ярушевичу), что они и их единомышленники порывают молитвенное общение с митр. Сергием и вручили ему акт отхода.

Вскоре последовали прещения. Теперь из рассекреченных документов известно, что они были инспирированы ОГПУ. В частности, начальник 6-го отделения секретного отдела Е. А. Тучков еще 15 декабря 1927 г. писал в Ленинградское ГПУ: «Сообщите, что мы повлияем на Сергия, чтобы он запретил в служении некоторых оппозиц. епископов, а Ерушевич после этого пусть запретит некоторых попов»[177].

17/30 декабря постановлением Заместителя Местоблюстителя и Временного Патриаршего Священного Синода ей. Сергий был запрещен в священнослужении, и он, «устрашенный наказанием, заявил ей. Николаю, что отмежевывается от раздорников и обещается быть верным сыном Русской Православной Церкви и послушным ее иерархии»[178].

После яркого письма митр. Иосифа (Петровых) от 7 января с одобрением отхода от митр. Сергия епископ вернулся к единомышленникам. В результате Заместитель Местоблюстителя и Временный Синод 25 января постановили ей. Сергия, «давшего обещание отмежеваться от раздорников и быть верным и послушным сыном Православной Церкви и Высшей Церковной иерархии, но не исполнившего данного им обещания и продолжающего служить в состоянии запрещения… лишить титула Копорского, оставив на покое под запрещением и предать его каноническому суду православных епископов». Еще одним постановлением митр. Сергия и Синода от 11 апреля 1928 г. эти прещения были оставлены в силе[179].

Епископ Сергий (Дружинин). Конец 1920-х гг.(Из следственного дела 1937 г.)

Однако этим указам еп. Сергий не подчинился, он вновь стал именоваться, как и до увольнения на покой, епископом Нарвским и постепенно вошел в число руководителей иосифлянского движения. По воскресеньям и в церковные праздники Владыка вместе с еп. Димитрием служил в соборе Воскресения Христова, а в остальные дни — в церкви прп. Андрея Критского, за которую некоторое время шла борьба. Настоятель храма священник Василий Вишневский (вместе с частью прихожан) лишь на короткий срок присоединился к иосифлянам, а в феврале 1928 г. попытался вернуть приход под управление Заместителя Местоблюстителя. Помог еп. Сергию настоятель соседней Спасо-Преображенской церкви прот. Измаил Рождественский, который пришел на приходское собрание с частью своей иосифлянской паствы, и таким образом Владыке «удалось церковь Андрея Критского оставить в православии, а Вишневскому уйти»[180]. Вместо о. Василия настоятелем храма на ст. Володарская с 1929 г. стал служить иосифлянский протоиерей Феодор Романюк. Число зарегистрированных прихожан этой церкви даже в конце 1931 г., перед закрытием, оставалось значительным — 1400 человек из 19 тыс. жителей поселка.

12 октября 1928 г. еп. Сергий вместе с Владыкой Димитрием тайно хиротонисал во епископа Максима (Жижиленко), но до ареста 29 ноября 1929 г. архиепископа Гдовского, в известной мере «держался в тени». Затем ситуация существенно изменилась, около года епископ Нарвский был управляющим иосифлянской Ленинградской епархией и практическим руководителем движения истинно-православных на всей территории страны.

Позднее, на допросе 17 февраля 1931 г., Владыка Сергий, в изложении следователя, говорил: «…после ареста епископа Любимова Дмитрия я вступил в управление и стал продолжать руководить организацией т. н. „иосифлян“ совместно с епископом Докторовым Василием. В управление и руководители я вступил по указанию митрополита Иосифа Петровых. От митр. Петровых я получал все указания и инструкции. Ко мне со всего СССР приезжали члены нашей организации с просьбой посвящения их в сан священника или архимандрита, для того чтобы они на месте могли, будучи священниками, создавать и укреплять наши церковные ячейки»[181].

Владыка отказался сообщить, кого он посвящал в священный сан, заявив, что не помнит этого. Поскольку руководителями иосифлянского движения «решено было как можно больше переманить в нашу организацию деревенских церквей для объединения вокруг них и воспитания крестьянства в нашем истинно-православном духе», и условия для этого были, «так как проводимые в деревне раскулачивание и коллективизация, закрытие церквей, непосильные налоги породили среди крестьян озлобленное отношение к Советской власти», то особенно много епископ Нарвский занимался сельским духовенством. Он посвящал, назначал и перемещал, в основном, в приходы, присоединившиеся при Владыке Димитрии. Так, в село Надбино на Псковщине был послан иеромонах Феодор (Козлов), в село Уторгош Лужского района — иеромонах Варсонофий (Кузьмин), а в Александро-Невскую церковь Красного Села 24 августа 1930 г. назначен настоятелем архим. Никон (Катанский)[182].

Но Владыка назначал и рукополагал в священный сан не только для приходов Ленинградского округа. В 1930 г. он непосредственно окормлял истинно-православные общины в Ярославской епархии и, в частности, рукоположил во иеромонаха иеродиакона Алексеевскою монастыря г. Углича Геннадия (Крылова). 23 мая 1930 г. еп. Сергий посвятил во иерея к Троицкому собору г. Серпухова диакона Василия Шишканова и примерно в это же время — во иеромонаха — насельника Саровской пустыни Серафима (Иванова). В феврале 1930 г. епископ благословил переход в московскую церковь «Никола Большой Крест» приезжавшего к нему священника Александра Поспелова из подмосковного поселка Сходня. Отца Александра направил в Ленинград свящ. Измаил Сверчков, ставший помощником еп. Сергия в делах, касающихся Московской епархии. В начале 1930 г. к Владыке обращались с просьбой прислать настоятеля в их храм верующие с. Иверское Великолуцкого округа и т. д. Весной 1930 г. несколько человек к еп. Сергию прислал для рукоположения проживавший в Харькове епископ Павел (Кратиров). Так как часть иосифлянских общин на Украине относилась к еп. Сергию с недоверием и не признавала его в качестве руководителя движения, Владыка был очень обрадован благожелательной позицией еп. Павла[183].

Еп. Сергия признавали практическим руководителем движения далеко не все иосифляне не только в других регионах страны, но и в северной столице. У него не было авторитета архиеп. Димитрия, к тому же наиболее радикально настроенные представители Истинно-Православной Церкви считали еп. Сергия слишком умеренно, конформистски настроенным. Священномученик протоиерей Викторин Добронравов на предложение Владыки быть его помощником ответил отказом (в результате помощниками стали еп. Василий (Докторов) и ключарь собора Воскресения Христова прот. Никифор Стрельников). Согласно показаниям на допросах некоторых иосифлян, «после ареста епископа Димитрия все были удивлены, что аресту не подвергся епископ Сергий (Дружинин); считали, что он продался ГПУ… и его стали бояться». Как показывают архивные документы, эти опасения были совершенно безосновательны.

Недовольство и неповиновение распоряжениям еп. Сергия части ленинградских иосифлян приняло открытый характер в апреле 1930 г., когда Владыка высказался за необходимость проведения требуемой советской властью регистрации приходских советов храмов в соответствии с новым законом 1929 г. Епископ резко критиковал тех, кто «призывал церковников не регистрировать церкви в советских учреждениях и объявлял регистрацию преступной и греховной». В результате этого конфликта целая группа истинно-православных священников перестала признавать Владыку и начала переходить на нелегальное положение.

23 сентября 1930 г. митр. Иосиф показал на допросе: «Разговаривая с Андреевой, я заключил, что Андреева была удручена последним расколом, происшедшим в нашей организации в связи с регистрацией „двадцаток“, вследствие чего духовенство в лице Викторина Добронравова, Алексея Вознесенского, Николая Ушакова, Николая Васильева и других отошли от епископов Сергия Дружинина и Василия Докторова и прекратили служение в церквах, принявших регистрацию».

Представители радикальной группы даже ездили к Владыке Иосифу к месту его ссылки в Николо-Моденский монастырь, но в вопросе необходимости регистрации и сохранения таким образом легального существования храмов митрополит полностью поддержал еп. Сергия. При этом митр. Иосиф все-таки удовлетворил часть просьб ходатаев. На допросе 9 октября 1930 г. он говорил: «После ареста арх. Дмитрия Любимова к управлению по моему благословению вступил Сергий Дружинин, но на него вскоре стали поступать жалобы на его взбалмошный характер, и я в десяти заповедях на имя еп. Сергия, предложил ему ограничить свои права в управлении»[184].

Права Владыки Сергия были сокращены очень существенно. В своих заповедях митр. Иосиф, ради мира в епархии и безопасности самого епископа, предложил ему ограничиться в основном служением в храмах и молитвой. Зная довольно резкий характер еп. Сергия, митрополит порекомендовал ему в заповедях: «Будьте ко всем равно снисходительны, ласковы, уважительны». В то же время Владыка Иосиф потребовал у о. Викторина и его сторонников прекратить после принятия еп. Сергием заповедей «всякую травлю на него» и категорически отверг все подозрения в отношении поведения епископа[185].

В получившей широкое распространение среди ленинградских иосифлян листовке «Ответ митрополита Иосифа на вопросы духовенства и мирян 13/26 июля 1930 г.» говорилось: «Ни в малейшей степени не следует считать достойнейших моих собратий: епископа Сергия (Нарвского) и епископа Василия (Каргопольского) отступившими в чем-либо от чистоты Православия. Я с ними и они со мною, и значит — те, кто не с ними, — те не со мною»[186].

После получения заповедей еп. Сергий по поводу решения всех важных вопросов обращался непосредственно к митр. Иосифу, вплоть до ареста митрополита в Никольском Моденском монастыре 12 сентября 1930 г. Позднее на допросе епископ (в изложении следователя) показал: «Митр. Иосиф идейно и организационно руководил церковниками иосифлян… Все указания Иосифа выполнялись неуклонно, и без согласования с ним не предпринималось самостоятельных действий». В то же время еп. Сергий продолжал рукополагать в священный сан, совершать монашеские постриги и даже, возможно, тайные епископские хиротонии.

Так, 3 марта 1931 г. он показал: «…у меня с Никоном архимандритом, которого я послал служить в Красное Село, вместо арестованного священника Телятникова, было совещание после службы в Пискаревке, что для сохранения истинного православия, для того чтобы не остаться без епископов, ввиду последних арестов, нужно производить тайных епископов. В кандидаты в епископы были назначены арх. Никон, как окончивший два высших учебных заведения, арх. Ал. Невской Лавры Терешихин Алексей, архим. Клавдий Савинский. Архим. Макарий в епископские кандидаты был назначен митроп. Иосифом»[187]. Совершили ли Владыки Сергий (Дружинин) и Василий (Докторов) эти хиротонии — с полной точностью до сих пор сказать нельзя, в указанном протоколе допроса это не подтверждается, но и не опровергается.

До недавнего времени еще были живы люди, помнившие служение ей. Сергия в северной столице. Так, по воспоминаниям В. В. Дягилева, Владыка был мудрый, добрый, но мог стать и резким. Епископ был близок с семьей протодиакона собора Воскресения Христова Михаила Яковлева, сын которого Авенир Михайлович вспоминал: «Полный, розовощекий, добродушный, с мягкой улыбкой (таким я его помню)… он бывал в нашем доме на праздниках, любил нашу семью… Епископ Сергий подарил нам свою фотографию с трогательной надписью: „Посошнику моему, отроку Аркадию Яковлеву и лампаднику Авениру Яковлеву, а также и родителям их преподносится сей портрет на долгую и добрую память. Да хранит Вас Господь. Благословение Божие да будет над Вами“»[188].

Являясь сторонником легальных форм церковной деятельности, Владыка Сергий оставался в душе убежденным монархистом и поддерживал связь со своими оказавшимися в эмиграции духовными детьми. Так, в 1928 г. ему был передан «поклон» от Великого Князя Гавриила Константиновича через одного из певчих собора Воскресения Христова, выезжавшего за границу вместе с Ленинградской капеллой. Разделял епископ и эсхатологические представления. По его признанию, он давал читать верующим «листки о пришествии антихриста», говоря, что «настали времена гонений на веру православную, что переживаемое нами время — время гонений и антихриста»[189].

В 1931 г. ОГПУ сфабриковало в Ленинграде второй массовый процесс «контрреволюционной монархической церковной организации истинно-православных». Аресты продолжались с 19 сентября 1930 по 22 апреля 1931 гг., пик их пришелся на конец декабря. Кроме епископов Сергия (Дружинина) и Василия (Докторова), арестованных 7 декабря, в камеры Дома предварительного заключения были отправлены архимандриты Димитрий (Пляшкевич), Иона (Шибакин), Макарий (Трофимов), протоиереи Никифор Стрельников, Феодор Романюк, Михаил Рождественский, Филофей Поляков, Димитрий Кратиров, Алексий Кибардин, Викторин Добронравов, Иоанн Быстряков и Николай Васильев, священники Василий Пронин, Иоанн Экало, Георгий Преображенский, протодиакон Михаил Яковлев, диакон Кирилл Иванов и другие — всего 89 человек. Следствие велось более полугода, обвинительное заключение было составлено 30 мая 1931 г. на 76 человек, в том числе 50 священнослужителей. Постановлением Коллегии ОГПУ от 8 октября 1931 г. епископ Сергий был приговорен к 5 годам лишения свободы в местах, подведомственных ОГПУ[190].

Диакон Кирилл Иванов. 1920-е гг.

Владыка был подвергнут шести допросам: 17, 23 февраля, 3, 7, 13 и 15 марта. Он вел себя мужественно и не скрывал политических убеждений: «Я считал, что церковь Советская власть стремится уничтожить, разрушает и издевается над святынями и что сама Православная Церковь не может оставаться безучастным зрителем всех этих мероприятий со стороны Соввласти, а скорбит и должна бороться за свое существование…

Истинное Православие может существовать только при монархе. Только он один может восстановить мир и любовь, только монархический строй может восстановить порядок в разоренной России и дать возможность церкви процветать на погибель всех гонителей православной Церкви… Будучи 20 лет духовником великих князей, я был целиком предан им. Государя я считал и считаю Помазанником Божьим, который всегда был с нами, с нами молился и вместе с нами вел борьбу с хулителями Церкви. За его убийство, за убийство наследников я ненавижу большевиков и считаю их извергами рода человеческого. За кровь Помазанника Божьего большевики ответят.

За все, что большевики совершили и продолжают совершать, за расстрелы духовенства и преданных Церкви Христовой, за разрушение Церкви, за тысячи погубленных сынов Отечества большевики ответят, и русский православный народ им не простит. Я считаю, что у власти в настоящее время собрались со всего мира гонители веры Христовой. Русский православный народ изнывает под тяжестью и гонениями этой власти. Стремление Советской власти посредством коллективизации, устройства колхозов спасти свое положение — не пройдет. Крестьянство политикой Соввласти недовольно… Я и мои единомышленники считали, что истинное Православие через Церковь приведет разоряемую большевиками страну к нашей победе, к победе над врагами и гонителями веры православной»[191].

Осужденная по одному делу с ей. Сергием В. Н. Ждан-Яснопольская позднее вспоминала: «Во время одной из ночных бесед следователь сказал: „Мы умеем уважать врагов“. Вот епископ Сергий Дружинин прямо говорит: „Я не верю вам. Счастливой жизни на земле вы без Бога не построите“. Вот таких врагов мы уважаем»[192].

Отбывать срок Владыку Сергия отправили в Ярославскую тюрьму особого назначения (политизолятор), куда епископ прибыл в декабре 1931 г. Здесь он провел почти четыре года, за исключением трехмесячного пребывания (21 января — 26 апреля 1935 г.) в больнице московской Бутырской тюрьмы. Существует предание, что также отбывавший срок в Ярославском политизоляторе архиепископ Димитрий (Любимов) скончался там 17 мая 1935 г. на руках Владыки Сергия.

И после окончания срока заключения власти не освободили епископа. 7 октября 1935 г. он был приговорен Особым Совещанием при Народном комиссариате внутренних дел к ссылке в Марийскую автономную область на 3 года. Согласно распоряжению от 15 ноября Владыка Сергий 5 декабря 1935 г. был отправлен из тюрьмы по этапу в г. Йошкар-Ола[193].

Прибыв в этот заволжский город, он поселился и прожил последние два года жизни в доме бывшей насельницы закрытого в 1921 г. Царевококшайского Богородице-Сергиева монастыря Анны Михайловны Комелиной на ул. Волкова, 94. Сестра Анна родилась в 1887 г. в д. Овечкино Оршанского уезда Казанской губернии в крестьянской семье, после закрытия обители жила за счет случайных заработков, в 1923 г. была лишена избирательных прав, в 1934 г. подвергалась аресту органами НКВД по обвинению в антисоветской деятельности и агитации, но вскоре оказалась освобождена под подписку о невыезде. Монахиня была арестована и осуждена вместе с Владыкой Сергием.

Проживая в Йошкар-Оле, епископ служил тайно, местное население чтило его как святого старца. Место жительства Владыки в ссылке стало центром притяжения людей, ищущих духовного общения и окормления. К епископу приходило довольно много людей — не только жители города, но и верующие из различных районов Марийской области. Нередко бывали у него иосифляне из Кировской (Вятской) епархии, а с начала 1936 г. стали приезжать духовные чада ей. Сергия из Ленинграда. Нередко Владыку посещали священнослужители, главным образом, отошедшие от митр. Сергия. Впрочем, в феврале 1937 г. к ссыльному дважды приходил управлявший в те годы Марийской епархией епископ Варлаам (Козуля). Он просил ей. Сергия примириться с митр. Сергием и вернуться к нему. Епископ Сергий обещал «списаться с профессорами» и поступить так, как они посоветуют, но, судя по всему, этого не сделал.

Ссыльный Владыка поддерживал связь с другим проживавшим в Марийской области — в г. Козьмодемьянске, на поселении — иосифлянским епископом Иларионом (Бельским). Отбыв пятилетний лагерный срок на Соловках и в Беломоро-Балтийском лагере, ей. Иларион остался убежденным противником Заместителя Патриаршего Местоблюстителя и, приехав летом 1937 г. в Йошкар-Олу к ей. Сергию, «очень просил не присоединяться к продавшим себя большевикам сергиевцам и обновленцам». Вскоре после этой поездки Владыка Иларион был арестован, 28 августа приговорен к высшей мере наказания и 31 августа 1937 г. расстрелян в Йошкар-Оле[194].

Во время проживания в Марийской области здоровье престарелого епископа Сергия уже было подорвано предыдущим тюремным заключением, и он страдал немощностью. Беспокоясь о Владыке, верующие старались помочь кто чем мог, окружали его, как настоящая семья, заботящаяся о своем отце и утешаемая его духовными дарами. Епископу приносили продукты, одежду и другие необходимые для жизни вещи. Одна из бывших прихожанок прислала Владыке антиминс и облачение со словами: «Как-нибудь уж сохраните, чтобы не попало в руки врагов». Возможно, на этом антиминсе епископ и служил дома литургию, так как иосифлянских храмов в Йошкар-Оле не было. Отбывавший ссылку в Архангельске староста Феодоровского собора Детского Села Иван Корнилович Корнилов просил ей. Сергия, получив его адрес от епископа Авраамия (Чурилина), сообщить о себе и одновременно извещал, что вместе с ним в Архангельске живет прот. Василий Верюжский, бывший настоятель собора Воскресения Христова в Ленинграде, куда из ссылки вскоре возвращается протодиакон этого храма Василий Смирнов. В марте 1936 г. ухаживать за Владыкой приехала из Ленинграда пенсионерка Екатерина Аверьяновна Киселева, которая, по ее словам, узнала адрес своего духовного отца через Красный Крест.

Однако постепенно над ей. Сергием стали «сгущаться тучи». 14 февраля 1937 г. местные агенты НКВД арестовали бывшего церковного старосту крестьянина Игоря Ильича Стенькина. На допросе он признался, что с группой из 21 человека принадлежит к «истинно-православным христианам», которые собираются в его доме и в доме Прасковьи Александровны Кирпичниковой из деревни Важнангер, поскольку «с момента ареста в 1932 году нашего православного священника Мало-Сундьярской церкви Игноносова Александра Семеновича все мы в церковь не ходим, молимся дома, потому что церковь перешла в сергианскую ориентацию, которую, по своему убеждению, мы считаем отошедшей от православия и продажной советской власти».

С начала 1934 г. эта группа истинно-православных христиан поддерживала переписку с близким к иосифлянам архиепископом Угличским Серафимом (Самойловичем), который, отбыв заключение на Соловках, с 1932 г. жил в ссылке в Архангельске до нового ареста там 21 мая 1934 г. Пастырем, который непосредственно окормлял ИПХ, был замечательный православный исповедник священник Харитон Иоаннович Пойдо. Он родился в сентябре 1888 г. в с. Днепрово-Каменки Лиховского уезда Екатеринославской губернии в крестьянской семье. Окончив два класса сельской школы, Харитон до начала I Мировой войны был послушником в Святогорской Успенской пустыни на востоке Украины, а затем в Троице-Сергиевой Лавре. Будучи призван в армию, он воевал на фронте ив 1915 г. попал в немецкий плен, в котором находился четыре года.

Вернувшись на Родину, Х. И. Пойдо принял сан священника. Служение о. Харитона в 1920 г. было прервано арестом и приговором ВЧК к трем месяцам заключения, которые он отсидел за то, что свидетельствовал о чуде обновления икон. В 1927 г. батюшку, жившего, по его словам, «в Советском Союзе как пленник веры православной», сослали на три года в Марийскую область, где по отбытии срока дали 30 января 1930 г. еще три года, но уже лагеря в г. Котласе. В 1932 г. отец Харитон был вновь приговорен Коллегией ОГПУ, на этот раз на семь лет лишения свободы. Правда, после трех лет ссылки в Архангельске, исповедник был освобожден досрочно в 1935 г. и вернулся в Марийскую область. С 1936 г., после фабрикации первого дела истинно-православных в Марийской АССР (образованной из автономной области), о. Харитон стал служить тайно, скрываясь от властей.

Арестовали священника 26 августа 1937 г. в д. Коряково одноименного сельсовета, в доме крестьянки Марии Степановны Булыгиной, которая якобы «совместно с ним проводила контрреволюционную подготовительную, разлагательскую работу среди колхозников и распространяла слухи о скорой войне и гибели Советской власти». Отец Харитон окормлял не только группу И. Стенькина, но и примыкавших к ним истинно-православных крестьян из Виловатовского, Кузнецовского, Кожволжского и Красноволжского сельсоветов, т. е. довольно большой заволжской катакомбной общины.

На допросе 2 сентября священник «заявил, что он Советскую власть не признает, так как это власть антихриста, и он вел борьбу против Советской власти и будет вести борьбу в дальнейшем». При этом отец Харитон уточнил, что борется «путем защиты» Церкви и «учения Христова». Отказавшись отвечать на большинство поставленных вопросов, батюшка лишь признал, что «учил христиан, чтобы крестьяне не входили в колхозы, не верили в учение Советской власти и не подчинялись бы ей», и считал «советские законы безбожными, не совпадающими с духом православной церкви».

И. Стенькин также откровенно рассказал следователю о своем враждебном отношении к советской власти: «Налог не платил, хлебопоставку, мясопоставку и другие обязательные поставки также не платил; никакие обязательства и платежные поручения от местной власти не принимал; своей росписи на советских документах не учинял. На лесозаготовку не выходил; детей своих в советскую школу не пускаю; медицинской помощью и товарами советского производства не пользуюсь».

Игорь Ильич так обосновал свое поведение: «Отказывался и отказываюсь от выполнения всех законов Советской власти, потому что я — истинно-православный христианин, а Советская власть создана не Богом, а сатаной и является безбожной властью, продажной антихристу… не признавать ее как безбожную власть и не поддерживать материально учит Закон Божий, которому мы, истинно-православные христиане, верим и его выполняем». Высказался Стенькин также о судьбе советского строя: «Власть, созданная не Богом и не признающая Бога, долго существовать не будет, и мы ожидаем такую власть, которая бы поощряла религию», бесстрашно уточнив, что «на случай военных действий мы за советскую власть воевать не пойдем и будем придерживаться той политики, которую проводим сейчас».

Единственным приемлемым для себя строем истинно-православные христиане считали монархию. При обыске у них были изъяты вырезанные из календаря портреты Николая II, изображения коронации, статьи об Императоре, что для следствия явилось «вещественным доказательством безусловного желания реставрации старых порядков в стране». «Мы в своих молитвах поминали царя», — откровенно показывал на допросе И. Стенькин. Он же говорил, что эти убеждения разделял Владыка Сергий (Дружинин), который «при каждой встрече восхваляет царя Николая Романова и ставит его в разряд „святых“»[195].

Монархические убеждения епископа сближали его с истинно-православными христианами, но между ними имелись и серьезные различия. В частности, ей. Сергий никогда не призывал к невыполнению всех основных советских законов и не отрицал благодатности таинств, совершаемых священнослужителями— сторонниками митр. Сергия.

Однако марийским органам НКВД показалось очень выигрышным сфабриковать дело подпольной «контрреволюционной группы церковников» во главе с известным в стране епископом. Через пять дней после ареста о. Харитона Пойдо было выписано постановление о предъявлении обвинения и избрании меры пресечения в виде содержания под стражей в тюрьме Йошкар-Олы ей. Сергию, так как он «являясь ссыльным за к-p. деятельность… определил себя к-р. монархическо-церковным элементом в городе, среди населения ведет к-p. деятельность, а так же объединяет своим руководством все к-p. группировки ИПЦ в МАССР». 5 сентября был выписан ордер на проведение обыска в квартире епископа и его арест[196].

Владыку Сергия схватили у него на квартире 7 сентября 1937 г., после того как допросили всех арестованных истинно-православных христиан и знакомых епископу монахинь, которые жили в Йошкар-Оле общиной вместе с бывшей игуменией Богородице-Сергиева монастыря Магдалиной (Большаковой). В ходе следствия монахини на вопросы старались отвечать предельно кратко и отрицательно. Когда престарелую Анастасию (Задворову) следователь спросил: «Вы использовали религию на борьбу с советской властью. Признаете ли Вы это?» — она решительно ответила: «Нет, не признаю». Главная задача органов следствия состояла в том, чтобы связать епископа Сергия с истинно-православными христианами, взгляды которых далеко не во всем совпадали с иосифлянами, и выставить Владыку их руководителем. Решить эту задачу помог служивший в сергианской Велюновской церкви священник Иоанн Демидов. На допросе он показал: «Дружинин Сергей с первого времени нахождения в политической ссылке окружил себя наиболее реакционной частью духовенства и монашествующих… ведет активную контрреволюционную организационно-практическую работу по сплачиванию и объединению контрреволюционных групп церковников, последователей Истинно-Православной Церкви»[197].

Владыка Сергий был допрошен лишь один раз — в день ареста 7 сентября. Согласно протоколу допроса на трижды заданный вопрос о признании виновным в контрреволюционной деятельности новомученик каждый раз отвечал категорическим отказом. Епископ не назвал ни одного имени и не привел ни одного факта, за который могли бы ухватиться органы следствия. Видимо поняв, что добиться признаний от него невозможно, Владыку больше на допросы не вызывали[198].

В тот же день, 7 сентября, было составлено обвинительное заключение по групповому делу истинно-православных, в котором говорилось: «Дружинин Иван (он же Сергей) Прохорович, как непримиримый враг существующего строя — Советской власти, на всем протяжении ее существования вел активную контрреволюционную борьбу за свержение последней и установление монархического строя. Был организатором контрреволюционной монархической организации „Истинно-Православная Церковь“ и под руководством Московского центра этой контрреволюционной организации создал в Ленинграде церковно-административный центр, группируя вокруг этого центра все духовенство и других враждебно настроенных к Советской власти элементов. Формировал ячейки из погромно-черносотенного монархического элемента с целью подготовки реставрации монархического строя… Прибыв на место ссылки в город Йошкар-Ола, он активно возобновил свою к/p деятельность, группируя вокруг себя враждебно настроенных лиц к Советской власти преимущественно из духовенства, монашек, которые среди населения города Йошкар-Ола и окружающих деревень вели к/p пораженческую агитацию, распространяли слухи о скорой войне и гибели Советской власти. Систематически агитировали отсталую среду колхозников за выход из колхоза и роспуск последних. В результате к/p агитации к/p группы монашек, руководимых Сергеем Дружининым и попом Харитоном Пойдо, колхозницы не выходили на колхозные работы, требуя их исключения из колхоза».

Епископ Сергий также обвинялся в том, что он «вел систематическую переписку с членами к/p организации „ИПЦ“, проживающими вне территории МАССР, давая указание на проведение к/р работы среди населения города Йошкар-Ола Марийской республики, а также и из Кировской области, и с ними проводил нелегальное контрреволюционное совещание о дальнейшей к/p деятельности по борьбе с Советской властью»[199].

Всего по делу ей. Сергия проходило 19 человек, из них осудили 18: самого Владыку, о. Харитона, 15 бывших сестер

Богородице-Сергиева монастыря в возрасте от 56 до 72 лет, происходивших, в основном, из семей крестьян-марийцев, и укрывавшую священника X. Пойдо мирянку М. С. Булыгину.

Хотя при обысках у монахинь было обнаружено большое количество церковных книг, портреты Николая II и его Семьи (что следователи сочли вещественным доказательством), все арестованные сестры вели себя на допросах очень мужественно и виновными в контрреволюционной деятельности себя не признали. Впрочем, в то время особых доказательств вины для расправы и не требовалось. Уже 11 сентября 1937 г. Тройка Управления НКВД по Марийской АССР приговорила епископа Сергия, священника Харитона Пойдо, монахинь Антонину (Шахматову), Анастасию (Задворову) и Евдокию (Стародубцеву) к высшей мере наказания, а остальных обвиняемых — к 10 годам лагерей. В дальнейшем эти сестры получили еще по одному сроку заключения, и выжили в тюрьмах и лагерях из них лишь две монахини.

Епископ Сергий был расстрелян 17 сентября 1937 г. в 19 часов в подвале йошкар-олинской тюрьмы. Место погребения Владыки и убиенных вместе с ним за веру Христову неизвестно, но предположительно им служит одно из городских кладбищ. В архивно-следственном деле сохранилась фотография новомученика с трогательной дарственной надписью: «Дарю Вам образ лика моего, и в час досуга золотого Вы посмотрите на него и помолитесь за меня. Болящий Е. Сергий»[200]. Реабилитирован Владыка был только в 1989 г.

Подвиг епископа Сергия не был забыт Церковью. Память о нем сохранилась и в сердцах его сподвижников, духовных детей, и среди людей, когда-то просто оказавшихся в кругу его общения. Даже те, кто не знал об исповеднической стезе Владыки, не могли забыть его доброту, простоту и теплое отношение к ближним. Молитвы о епископе Сергии возносились и в марийских селах, и среди жителей пос. Володарский — прихожан когда-то окормляемого им храма, и в русском зарубежье. В октябре 1981 г. состоялась канонизация Владыки Русской Православной Церковью за границей, готовится его прославление в лике святых и Московским Патриархатом. В начале 2005 г. возрожденный приход прмч. Андрея Критского провел конференцию, посвященную епископу Сергию, снял о нем фильм; ведется сбор воспоминаний и документов, связанных с жизнью и деятельностью Владыки.

Движение истинно-православных в Центральном Черноземье России возглавил епископ Алексий (в миру Семен Васильевич Буй). Во многом благодаря его активной церковной деятельности этот значительный по площади и населению регион стал после Великой Отечественной войны основным районом распространения тайных общин, и еще несколько десятилетий после мученической кончины Владыки его последователей называли «буевцами».

Родился епископ Алексий в 1892 г. в пос. Ксениевском (Ксеньевка) Новокустовской волости Томского уезда и губернии, в семье крестьян, переселившихся в Сибирь из Витебской губернии. Это объясняет западнорусскую фамилию Владыки. Учился мальчик, преодолевая значительные трудности. По его словам, он «закончил приходское и духовное училище в Томске и, не имея средств для продолжения образования, поступил в церковно-приходскую школу при Красноярском Знаменском монастыре, где состоял также делопроизводителем».

Пребывая в расположенном в 30 верстах от города монастыре, Семен Васильевич заочно учился в Духовной семинарии Красноярска ив 1915 г. сдал экзамены на четвертый класс, но дальше учиться не смог из-за отсутствия средств. В начале сентября 1915 г. С. В. Буй поступил келейником в Архиерейский дом в Томске и с благословения архиепископа Томского и Иркутского Анатолия (Каменского) был принят в слушатели местной семинарии и сумел закончить ее[201].

29 сентября 1915 г. Семен Васильевич в Архиерейском доме принял монашеский постриг с именем Алексий, all октября того же года был рукоположен во иеродиакона Владыкой Анатолием в кафедральном соборе Томска. Оставаясь приближенным архиепископа, иеродиакон исполнял при нем обязанности делопроизводителя, т. е. заведовал канцелярией. 4 апреля 1917 г. Владыка Анатолий посвятил о. Алексия во иеромонаха, но оставил при себе и только в 1918 г. отправил в Бийское катехизаторское училище на Алтае для преподавания Священного Писания. Около года о. Алексий исполнял в училище обязанности инспектора, вернувшись в Томск осенью 1919 г., уже после завершения в этих местах Гражданской войны.

Несколько месяцев иеромонах был личным секретарем архиеп. Анатолия, а в середине 1920 г. переехал в Иркутск, где поступил в пригородный Князь-Владимирский мужской монастырь. 27 июня 1922 г. о. Алексий был назначен настоятелем этой обители, но вскоре монастырь был закрыт советскими властями. Осенью 1922 г. иеромонах, видимо за непризнание обновленческого Епархиального управления, оказался арестован по обвинению в контрреволюционной деятельности и три месяца провел в городском Доме заключения. Затем он был оправдан судом, но вынужден уехать из Иркутска. По некоторым сведениям, иеромонах сразу после освобождения по вызову ОГПУ прибыл в Москву, где имел малоприятную беседу с начальником «церковного» отдела Е. А. Тучковым.

21 апреля 1923 г. о. Алексия приняли в Самарскую епархию, где правящий архиерей, архиепископ Анатолий (Грисюк), назначил его настоятелем Александро-Невского мужского монастыря под Бугульмой с возведением в сан архимандрита. Владыка задумал сделать о. Алексия своим викарием с кафедрой в Бугульме, но не успел до своего ареста. Вопрос пришлось решать срочно в конце 1923 г.

1 января 1924 г. собравшиеся в Уфе епископы: Довлекановский Иоанн (Поярков), Стерлитамакский Марк (Боголюбов) и Байкинский Вениамин (Фролов) подписали решение: «…святые Божии церкви соседней к Уфе православной епископии Самарской лишены в настоящие дни главенствующего руководителя жизни церковной, а также и то, что в сей епископии не имеется ни одного православно-мудрствующего епископа, состоящего в нелицемерном общении с прочими православными епископами Заволжья и облеченного хотя бы частью архиерейских полномочий, нижеподписавшиеся епископы за благо рассудили учредить в г. Бугульме Самарской епархии кафедру викарного епископа, об открытии которой донести Святейшему Патриарху».

Обосновывая свое решение, епископы ссылались не только на желание архиеп. Анатолия и известность о. Алексия жителям Бугульмы, но и на то, что «содержание одного кандидата во епископы не потребует особых расходов, так как он занимает место настоятеля общины и получает от нее довольствие». Наречение и хиротонию архимандрита Алексия во епископа Бугульминского указанные архиереи, вместе с временно управляющим епархией ей. Иоасафом (Рогозиным), совершили в тот же день — 19 декабря 1923 г./1 января 1924 г. в Уфе в Никольской Крестовой церкви[202].

Следует отметить, что хиротония была совершена, несмотря на ответную телеграмму Патриарха Тихона уфимским архиереям с предложением временно воздержаться от нее до выяснения ситуации и представить все данные об архим. Алексии. На Бугульминской кафедре епископ пробыл недолго, в начале 1924 г. он приехал в Москву, испросил у Патриарха Тихона благословения, был признан милостью Первосвятителя в архиерейском сане и 13 марта назначен епископом Петропавловским, викарием Омской епархии с правом управления ею, вместо епископа Григория (Козырева), не пожелавшего занять это место. Это опровергает утверждение в характеристике Владыки Алексия, данной канцелярией Временного Патриаршего Священного Синода после отделения епископа от митр. Сергия (Страгородского), о том, что архиеп. Анатолий якобы не избирал архим. Алексия во епископа Бугульминского[203].

12 апреля 1925 г. Владыка Алексий присутствовал на погребении Патриарха Тихона в Донском монастыре и в тот же день в числе других архиереев подписал в качестве епископа Петропавловского определение о подлинности завещания Первосвятителя и передаче высшей церковной власти Патриаршему Местоблюстителю митрополиту Петру (Полянскому). Вскоре Владыка Алексий был назначен епископом Семипалатинским, викарием Омской епархии. Возможно, кафедрами в Северном Казахстане епископ был обязан своему прежнему покровителю Владыке Анатолию (Каменскому), который с 1923 г. до своей кончины осенью 1925 г. проживал в Омске при местном архиерее Викторе (Богоявленском), будучи с ним очень дружен. Большую часть своей жизни епископ Алексий прожил в Сибири, покинув ее в 33 года. Около двух месяцев он управлял Екатеринбургской епархией, а в октябре 1925 г. был назначен епископом Велижским, временно управляющим Витебской епархией и занимал эту кафедру до февраля 1926 г.

12 января 1926 г. ей. Алексий участвовал вместе с митрополитом Сергием (Страгородским) в состоявшейся в Нижнем Новгороде архиерейской хиротонии Владыки Димитрия (Любимова), с которым тогда впервые встретился. В феврале 1926 г. Владыка Алексий начал служить в Центральном Черноземье России, сначала короткое время епископом Острогожским, викарием Воронежской епархии, затем епископом Козловским, викарием Тамбовской епархии, епископом Шацким в той же епархии и вновь епископом Козловским. При этом Владыка также временно управлял Тамбовским и Кирсановским округами. В 1926 г. он в течение шести месяцев находился в заключении в московской Бутырской тюрьме.

В январе 1927 г. Заместитель Патриаршего Местоблюстителя архиепископ Угличский Серафим (Самойлович) назначил епископа Алексия одним из трех кандидатов на должность временного исполняющего обязанность Заместителя Местоблюстителя в случае его ареста. 16 февраля/1 марта 1927 г. архиеп. Серафим также назначил Владыку Алексия временно управляющим Воронежской епархией с оставлением и епископом Козловского округа. Осенью того же года ей. Алексий переехал жить из Козлова в Воронеж. Едва появившись в городе, епископ сразу привлек внимание органов ОГПУ, на него стали собирать компрометирующие материалы. Архивные документы свидетельствуют, что для ОГПУ наблюдение за архиереем и его сторонниками проходило как «агентурная разработка под названием „Стадо“». В декабре 1927 г. новый Заместитель Местоблюстителя митр. Сергий (Страгородский) назначил Владыку Алексия епископом Уразовским, викарием Воронежской епархии, но тот это назначение, видимо, не принял, так как продолжал именовать себя епископом Козловским[204].

Движение истинно-православных возникло в Центральном Черноземье России на рубеже 1928 и 1929 гг., 9/22 января 1929 г. епископ Алексий огласил в Воронеже свое послание к православному клиру и мирянам Воронежской епархии об отмежевании от митрополита Сергия (Страгородского): «Своими противными духу Православия деяниями митрополит Сергий отторгнул себя от единства со Святой, Соборной и Апостольской Церковью и утратил право предстоятельства Русской Церкви… Будучи волею Божией и благословением Заместителя Патриаршего Местоблюстителя Серафима, архиепископа Угличского, от 16 февраля (1 марта) 1927 года облечен высокими полномочиями быть стражем Воронежской Церкви с оставлением одновременно и епископом Козловского округа и вполне разделяя мнения и настроения верных православных иерархов и своей паствы, отныне отмежевываюсь от митрополита Сергия, его неканонического Синода и деяний их, сохраняя каноническое преемство через Патриаршего Местоблюстителя Петра, митрополита Крутицкого… Высокопреосвященнейшего Иосифа (Петровых) избираю своим высшим духовным руководителем. Молю Господа, „да сохранит Он мирну страну нашу“, да утвердит и соблюдет Церковь Свою Святую от неверия, ересей и раскола и дарует нам ревность и мужество „ходить в оправданиях Своих без порока“»[205].

Подписанное представителями воронежского духовенства послание было доставлено келейником еп. Алексия, священником Стефаном Степановым, митр. Иосифу и получило его одобрение, несмотря на отказ административно возглавить воронежское духовенство (Владыка написал резолюцию: «Управляйтесь сами, самостоятельно — иначе погубите и меня и себя»)[206].

Позднее в материалах следственных дел инициатором антисергианского движения в Воронеже было названо ссыльное духовенство, которое формировало тогда общественное церковное мнение в городе: отцы Николай Пискановский, Иоанн Стеблин-Каменский, Иоанн Андреевский, Илия Пироженко, Петр Новосельцев, Евгений Марчевский и Сергий Гортинский. По словам о. Сергия Бутузова, «они создали то твердое настроение массы, которое за собой увлекло все воронежское духовенство». Московский прот. Николай Дулов на допросе даже показал, что, узнав осенью 1927 г. о первоначальном признании еп. Алексием Декларации митр. Сергия, он написал письмо прот. И. Пискановскому о необходимости привлечь на свою сторону «ангела» (т. е. Владыку Алексия); и представители ссыльного духовенства «начали наседать» на епископа, убеждая в необходимости отхода от Заместителя Местоблюстителя[207].

27 января 1928 г. митр. Сергий и Временный Патриарший Священный Синод приняли постановление по делу «о раздорнической деятельности» еп. Алексия (Буя), он был предан архиерейскому суду, запрещен в священнослужении и уволен на покой. 11 апреля эти меры прещения были подтверждены новым постановлением Заместителя Патриаршего Местоблюстителя и Синода, однако Владыка Алексий этим указам не подчинился[208].

В конце января епископ Богучарский Владимир (Горьковский) объявил клиру и прихожанам об «отпадении» еп. Алексия от Церкви и заявил, по указанию митр. Сергия, о своих претензиях на управление епархией, но Владыка Алексий, в свою очередь, не благословил общение с еп. Владимиром. А 14 февраля 1928 г. Заместитель Местоблюстителя назначил временно управляющим Воронежской епархией епископа Егорьевского Павла (Гальковского)[209].

Центром деятельности иосифлян в епархии стал Алексеевский Акатов мужской монастырь в Воронеже, а также Покровский Девичий монастырь и, в первой половине 1928 г., Вознесенская и Пятницкая (Рождества Богородицы) воронежские церкви. Всего же в епархии от митр. Сергия отделилось более 80 приходов, в основном, в Острогожском, Усманском и Борисоглебском округах. Численность же «буевского» духовенства точно установить невозможно. По данным ОГПУ, в 1929 г. «активных членов» организации насчитывалось около 700 человек, в 1930–1931 гг. их было «раскрыто» до тысячи, в 1932 г. «выявили» еще 27 групп общей численностью 202 человека. Сведения о социальной принадлежности в следственных делах 1930 и 1932 гг. имеются на 567 человек, из них 97 были священниками, 120 — монашествующими и один — епископом. В 1928–1929 гг. арестовано не менее 33 священнослужителей. Таким образом, общая численность «буевского» черного и белого духовенства, вероятно, доходила до 400 человек.

Движение охватило около сорока районов Центрально-Черноземной области. Так, 17 марта в Воронеж приехал из Ельца священник Владимирской церкви о. Сергий Бутузов. Он встречался с еп. Алексием и переписал у него иосифлянские воззвания и послания. Вскоре еп. Алексий прислал в поддержку Бутузову игум. Питирима (Шумских), который помог в организации монашеской общины при Владимирской церкви, а затем и в отделении от митр. Сергия расположенного вблизи Ельца Знаменского монастыря.

В Задонском районе Елецкого округа иосифлянское духовенство возглавил архим. Никандр (Стуров), а в начале сентября 1928 г. сам еп. Алексий ездил в Задонск «для утверждения там иосифлянства». Немало приходов в окормляемом еп. Алексием с февраля 1926 г. Козловском округе отошло от митр. Сергия, в том числе Никитская церковь в г. Козлове (ныне г. Мичуринск Тамбовской области), храм в с. Избердей, Петропавловская кладбищенская церковь в Тамбове. Весной и летом 1928 г. к еп. Алексию присоединилась значительная часть приходов Старооскольского округа во главе с благочинным прот. Афанасием Шмигалевым, храмы в селах Дроново и Теребрино Белгородского округа, в Курске и на юге Курского округа.

18 марта 1928 г. к еп. Алексию приехал руководитель антисергианских, уже перешедших на автокефальное управление, приходов

Майкопского, Черноморского и Армавирского округов Северо-Кавказского края и значительной части Восточной Украины епископ Майкопский Варлаам (Лазаренко). Он признал еп. Алексия руководителем и духовным вождем и разослал воззвания к духовенству с указанием о переходе под руководство управляющего Воронежской епархией. В 1930 г. о. С. Бутузов показал на допросе: «Объехав юг России, еп. Варлаам объединил на платформе организации целый ряд приходов на Полтавщине, Харьковщине, на юге Курской губ. и, в частности, группу Сумского округа, возглавляемую свящ. Василием Подгорным. Не имея абсолютности самому управлять, Варлаам передал их в полное руководство еп. Алексию. Это было начало объединения вокруг Алексия южных приходов России»[210].

11 мая 1928 г. Владыка Алексий уехал в Москву по вызову ОГПУ, где ему было объявлено о запрещении жить в Воронеже. После этого епископ, в сопровождении прот. Н. Дулова, посетил Ленинград, где в середине мая на квартире прот. Феодора Андреева состоялось совещание руководителей иосифлян с участием еп. Димитрия (Любимова) и М. А. Новоселова. На допросе 11 июля 1930 г. о. Н. Дулов показал, что «Новоселов проявил большой интерес к еп. Алексию. Помню, что проф. Новоселов при входе в кабинет архиепископа Димитрия высказывался по вопросу епископа Алексия, называл его „столпом южной Церкви“ и указывал на умелое ведение дела еп. Алексием… Новоселов интересовался у еп. Алексия вопросом отношения паствы и духовенства к антихристу. Еп. Алексий отвечал, что паству смущает закрытие церквей и активная антирелигиозная работа, а поэтому почва для распространения идей об антихристе благоприятная».

На совещании обсуждался и вопрос выбора нового места жительства епископа в связи с его высылкой из Воронежа. Первоначально было решено, что Владыка поселится под Ленинградом — в Сестрорецке или Стрельне, но затем епископ выбрал г. Елец. После майского совещания еп. Алексий стал управляющим всеми иосифлянскими приходами юга России и исполняющим обязанности Экзарха Украины. Владыка Димитрий передал епископу Козловскому окормляемое им ранее духовенство Кубани и Ставрополья, мотивируя тем, что ему далеко и трудно осуществлять это руководство (все назначения были проведены с благословения митр. Иосифа). Летом 1928 г. к еп. Алексию присоединились бывшие сергианские приходы юга России и Украины: в Елисаветграде (Зиновьевске), Купянском округе, различных районах Кубани (в том числе в Ейске). Ближайшие помощники Владыки называли его в шутку «митрополитом всея Украины и Юга России»[211].

Еп. Алексий поддерживал связь не только с архиеп. Димитрием, но и с митр. Иосифом. На допросе осенью 1930 г. митрополит показал: «Из Воронежской епархии я посетителей не имел, но получил через Ленинград одно или два письма еп. Алексия, управлявшего Воронежской епархией, с сообщением (кратким) о положении дел в их крае и с просьбой — в затруднительных случаях не оставить советом чрез Вл. Димитрия. Краткий же ответ был послан на это, кажется, тоже через еп. Димитрия, или почтой — не помню»[212].

С 20 мая 1928 г. епископ жил в Ельце. Своим представителем в Воронеже, епархиальным благочинным, он назначил прот. Александра Палицына, а его помощником — прот. Иоанна Стеблина-Каменского. «После водворения на жительство в Ельце еп. Алексия, началась волна присоединений. Моя квартира стала вроде странноприимного дома, так как каждый день ночевало от двух до трех священников. Большую массу присоединений дал Сумской округ, куда еп. Алексий рукоположил не один десяток священнослужителей», — показывал на допросе о. Сергий Бутузов[213].

Бурное развитие «буевского» движения встревожило власти, и вскоре последовали репрессии. В 1928 г. были высланы из Центрально-Черноземной области протоиереи Петр Новосельцев, Илия Пироженко (по постановлению Коллегии ОГПУ от 17 февраля), Николай Пискановский, Иоанн Андриевский (по постановлению Коллегии ОГПУ от 31 августа). В Ельце 21 июля 1928 г. был арестован, а 12 сентября выслан из города о. Сергий Бутузов. Еп. Алексий направил священника в Вознесенскую церковь Воронежа, но его там не приняли, храм уже заняли сергиане, и о. Сергий со 2 января 1929 г. стал настоятелем церкви в с. Нижний Икорец Лискинского района.

После смерти прот. Александра Палицына в конце 1928 г. еп. Алексий назначил епархиальным благочинным прот. Иоанна Стеблина-Каменского, ранее высланного в Воронеж, где тот служил в церкви Девичьего монастыря и фактически руководил им. «Буевцы» поддерживали общение с иосифлянами Ленинграда и Москвы. Осуществлялось оно, в основном, через прот. Николая Дулова и о. Стефана Степанова, который в сентябре 1928 г. несколько раз встречался с еп. Димитрием (Любимовым) и ездил в пос. Тайцы под Ленинградом, где существовало тайное место хранения иосифлянской литературы[214].

Весной 1929 г. последовали новые репрессии: 6 марта в Ельце был арестован еп. Алексий, 2 мая закрыта церковь Девичьего монастыря, а 19 мая арестован о. Иоанн Стеблин-Каменский. Тогда же прекратил существование действовавший параллельно с сергианским легальный иосифлянский епархиальный благочиннический совет. Владыка Алексий был арестован как «организатор контрреволюционных монархических организаций „Буевцы“». В рапорте проводившего задержание оперуполномоченного отмечалось, что «во время обыска гр. Буй А. В. держал себя дерзко и вызывающе, всячески иронизировал над сотрудниками».

При обыске было изъято антисергианское послание архиеп. Серафима (Самойловича), ставшее вещественным доказательством вины епископа в распространении этого послания. 7 марта Владыка Алексий был перевезен в Москву, где на время следствия заключен в Бутырскую тюрьму. Уже 20 апреля ему было предъявлено обвинение, в котором говорилось: «Принадлежа к крайне правым церковникам, распространял их антисоветскую литературу». 17 мая 1929 г. Особое Совещание при Коллегии ОГПУ приговорило епископа к 3 годам концлагеря. 9 июня он был доставлен для отбытия срока в страшный Соловецкий лагерь особого назначения[215].

Согласно материалам следственных дел, для осуществления практического руководства «буевским» движением в Воронеже вместо легального благочиннического совета была создана тайная коллегия по управлению епархией (пресвитерианский совет) из пяти человек. Председателем ее стал прот. Иоанн Стеблин-Каменский, членами — священники о. Сергий Гортинский, о. Евгений Марчевский, о. Иоанн Житяев и архим. Игнатий (Бирюков), епархиальный духовник, возглавлявший иосифлянское монашество Центрально-Черноземной области.

Коллегия имела в епархии широкую сеть разъездных пропагандистов-связистов, главными из которых названы архим. Тихон (Кречков), игум. Иоанникий (Яцук), иеромон. Мелхиседек (Хухрянский), миряне Поляков, Карцев и Карельский. После ареста о. Иоанна тайную коллегию возглавил священник Сергий Гортинский, в ее состав в качестве секретаря ввели настоятеля церкви Алексеевского монастыря свящ. Феодора Яковлева. Удалось наладить общение и с находившимся в лагере еп. Алексием, который участвовал на Соловках в тайных богослужениях иосифлян[216].

Одним из основных пунктов обвинения на следствии являлась агитация среди крестьян и непосредственное участие «буевского» духовенства в массовых крестьянских выступлениях. Алексеевскому монастырю ОГПУ была отведена роль места, где в 1929 — начале 1930 гг. периодически проводились совещания «буевского» руководства для координации работы среди крестьянства.

Согласно протоколу допроса свидетеля — церковного старосты храма Алексеевского монастыря Гочаскова (весна 1930), на одном из совещаний в декабре 1929 г. священник Феодор Яковлев говорил: «…духовенство и верующие сейчас терпят большие насилия от Советской власти. Церкви закрываются, священники арестовываются, а крестьян насильно загоняют в колхозы. Крестьяне страшно озлоблены против советской власти, а поэтому духовным нужно еще больше разжечь недовольство крестьян против власти». Присутствующие на совещании пришли к мнению, что самым удачным способом агитации среди крестьянства являются исповеди, кроме того, большое значение имеют беседы монахинь с верующими. Поэтому «на исповеди духовенство должно внушать верующим, особенно женщинам, что колхозы есть фактическое закрытие церкви, лишение верующих общения с Богом, лишение получения благодати, что колхозы есть не что иное, как дело рук сатаны. Когда же крестьянство будет восставать против колхозов, то неизбежно будет и то, что правительство вынуждено будет пойти на уступки или же ему будет грозить крах»[217].

Далее, по версии следствия, решения, принятые на совещаниях, проводились в жизнь десятками сельских священников. Так, в протоколе допроса о. Петра Корыстина зафиксировано получение руководящих указаний от архим. Тихона (Кречкова): «…через монашек и странников растолковывать крестьянам, что колхоз и советская власть есть дьявольское дело, что у вступающих в колхозы церкви будут закрыты и верующим нельзя будет отправлять религиозные требы, а поэтому надо поднимать крестьян против всего этого, и если крестьяне поднимутся в одном-другом и нескольких местах, то власть вынуждена будет сделать послабление в религиозном вопросе». Игумен Иоанникий (Яцук) проповедовал, что «теперь наступили времена антихриста, власть борется с Богом, поэтому все, что Соввласть старается навязать крестьянам: колхозы, кооперация и т. д. — не нужно принимать»[218].

Действительно, насильственная коллективизация в Воронежской губернии привела в начале 1930 г. к целому ряду крестьянских восстаний. Большая часть подобных выступлений в Острогожском, Усманском, Борисоглебском, Козловском, Елецком, Белгородском и других округах была приписана влиянию «буевцев». Так, в Острогожском округе с 4 января по 5 февраля в 20 селах (Нижний Икорец, Песковатка, Капанище, Платава и др.) восставшие громили здания сельсоветов, избивали советских и партийных работников, разбирали колхозный инвентарь. А в с. Нижний Икорец (в деле — «опорный пункт движения») 21–22 января 1930 г. сотни крестьян, в основном женщины, разгромили сельсовет, сорвали красный флаг, уничтожили портреты вождей и ходили по улицам с черным флагом и криками: «Долой колхозы! Долой антихристов-коммунистов!»[219]

Мон. Макрина (Масловская), арестованная как активная участница этих выступлений, показала: «Везде проповедовала Христа… Чтобы граждане боролись с отступниками от Бога, которые являются посланниками антихриста и чтобы не шли крестьяне в колхозы, так как, идя в коллективы, они отдают душу антихристу, который явится вскоре… В с. Н.-Икорец верующие не идут и не пойдут в колхоз… За 1929 г. обошла очень много мест и везде агитирую против коммунистов»[220].

Деятельность «буевцев» осложнялась отсутствием постоянного Владыки. Первоначально, после ареста ей. Алексия, воронежских иосифлян окормлял епископ Серпуховский Максим (Жижиленко), в храмах поминали Владыку Алексия за обычным богослужением, а ей. Максима и архиеп. Димитрия — на сугубой ектенье. Однако 24 мая 1929 г. ей. Максим был арестован, после чего среди воронежского духовенства начались разногласия. Большую часть «буевских» приходов епархии с августа окормлял иосифлянский епископ Бахмутский и Донецкий Иоасаф (Попов), который жил в г. Новомосковске бывшей Екатеринославской губернии. Прошение о присоединении к нему написал епархиальный духовник архим. Игнатий (Бирюков) «с братиею»[221].

В то же время управлявший Задонским округом архим. Никандр (Стуров) подал прошение архиеп. Димитрию с просьбой принять духовенство округа под свое окормление и получил его письменное согласие. Владыка Димитрий окормлял Задонский округ вплоть до ареста в ноябре 1929 г. В июле к нему из Воронежа за рукоположением приезжали игумен Питирим (Шумских) и иеродиакон Мелхиседек (Хухрянский), но получили отказ, так как нарушали монашеский устав. Тем не менее, ей. Иоасаф (Попов) возвел их в сан соответственно архимандрита и иеромонаха. Так как Новомосковск находился значительно ближе, чем Ленинград, то основная часть «буевцев» была вынуждена окормляться у ей. Иоасафа, иногда даже против желания, например, о. Феодор Яковлев выступал за присоединение к архиеп. Димитрию, активно переписывался с ним, но в августе все же согласился с циркуляром ей. Иоасафа, что во главе управления делами епархии будут находиться он и о. Сергий Гортинский[222].

Поначалу деятельность малоизвестного епископа Бахмутского Иоасафа вызвала недоверие у иосифлян, однако ей. Алексий в декабре 1929 г. передал управление епархией ей. Иоасафу, этот акт санкционировал и архиепископ Гдовский. Но «многие воронежские священнослужители все равно ездили к архиеп. Димитрию, известному на всю Россию своей стойкостью в Православии» (протокол допроса свящ. Сергия Бутузова). Сам о. Сергий получил предложение Владыки принять место под его руководством и б ноября 1929 г. переехал в Ленинград. Архиеп. Димитрий хотел отправить о. Сергия в Вятку или Серпухов, но прихожане Моисеевской церкви на Пороховых добились оставления о. Сергия в своем храме, где он и был арестован 19 марта 1930 г.[223]

Епископ Иоасаф окормлял основную часть «буевцев» до массовых арестов начала 1930 г. Летом 1929 г. был арестован о. Сергий Гортинский по обвинению в присвоении прав управления епархией, но доказательств оказалось недостаточно, и его освободили. Еще один член иосифлянской коллегии, о. Иоанн Житяев, был арестован в августе, затем ненадолго освобожден, в декабре снова арестован и по обвинению в «воровстве церковных вещей» приговорен к двум годам лишения свободы. А уже в феврале-марте 1930 г. было сфабриковано дело церковно-монархической организации «Буевцы».

В эти месяцы по делу оказались арестованы 134 человека, а всего привлечено 492 человека. Обвиняемые содержались в Воронежской тюрьме, следствие вело Полномочное Представительство ОГПУ по Центрально-Черноземной области. К делу в качестве вещественных доказательств были приобщены документы: более десяти воззваний, писем, обращений, брошюра «Что должен знать православный христианин» и другие.

Согласно обвинительному заключению на 38 человек (от 23 июля 1930 г.), разоблаченная организация якобы была построена в соответствии с церковно-иерархической структурой, периферийные группы создавались около приходских советов. «Опорные пункты» во главе с местными священниками существовали в большинстве крупных сел и во всех городах области. Работа, нацеленная, в первую очередь, против коллективизации, проводилась в трех направлениях: распространение антисоветских воззваний, брошюр и листовок по опорным пунктам; посылка по районам пропагандистов-связников из духовенства; прием с мест руководителей опорных пунктов и составление им директив. И конечно, «буевцам» приписывалась организация многих десятков выступлений крестьянства. Здесь явно преувеличивались как степень централизации и организованности движения, так и его антисоветская, контрреволюционная направленность.

Епископ Алексий (Буй), протоиереи Иоанн Стеблин-Каменский и Николай Дулов, находившиеся на Соловках, были там взяты под стражу 20 февраля и уже с 5 марта находились в воронежской тюрьме. Владыка Алексий на допросах вел себя стойко и на последнем протоколе собственноручно написал: «Виновным себя ни в чем не признаю». Однако многие сподвижники епископа не выдержали давления органов следствия и «сломались». 5–6 июля были проведены очные ставки Владыки с прот. Н. Дуловым, священниками С. Степановым и С. Бутузовым, которые в присутствии ей. Алексия подробно рассказали о его контактах с ей. Варлаамом (Лазаренко), ей. Димитрием (Любимовым) и другими активными иосифлянами. Потрясенный этими показаниями, Владыка частично признал свою вину[224].

По постановлению Коллегии ОГПУ от 28 июля 1930 г. были осуждены 38 человек, в том числе 12 приговорены к высшей мере наказания: ей. Алексий, иеромон. Косьма (Вязников), архим. Тихон (Кречков), свящ. Сергий Гортинский, свящ. Феодор Яковлев, прот. Иоанн Стеблин-Каменский, свящ. Александр Архангельский, свящ. Георгий Никитин, миряне Г. Д. Пожаров, М. П. Тымчишин, Е. Н. Гребенщиков и П. М. Вязников, 14 — к 10 годам лагерей, 10 — к 5 годам, один был выслан на 5 лет в Северный край и один приговорен к 3 годам лагерей условно[225].

Приговор к высшей мере в отношении ей. Алексия не привели в исполнение. Владыка был привлечен по делу Всесоюзного центра «Истинное Православие» — как «руководитель Воронежского филиала», перевезен в Москву и с сентября 1930 г. около года находился в Бутырской тюрьме. На допросе в октябре 1930 г. ей. Алексий твердо заявил: «Ни к какой контрреволюционной организации церковников не принадлежал и церковную ориентацию, к которой я примыкал, контрреволюционной не считаю». Владыка подтвердил, что считает каноническим главой движения «буевцев» митр. Иосифа (Петровых). 28 ноября коменданту тюрьмы пришла телефонограмма от Е. Тучкова о необходимости изолировать архиеп. Димитрия (Любимова) от 10 других арестованных по указанному делу, в том числе ей. Алексия (Буя)[226]. Постановлением Коллегии ОГПУ от 3 сентября 1931 г. Владыку Алексия по делу Всесоюзного центра «Истинное Православие» приговорили к высшей мере наказания с заменой 10 годами заключения, считая срок с 6 марта 1930 г., и поглощением прежнего приговора. Затем его отправили отбывать срок в Свирские лагеря (на востоке Ленинградской области), куда епископ прибыл 3 октября 1931 г.

Почти сразу же после прибытия Владыки в лагерь за ним было установлено постоянное агентурное наблюдение. Так, 2 февраля 1932 г. начальник информационно-следственного отдела управления Свирлага писал старшему уполномоченному 2-го отделения: «В обслуживаемом Вами Отделении содержится заключенный Буй Алексей, являющийся участником литерного дела „Православное духовенство“. Названный является б. Управляющим Воронежской епархией и исполняющим обязанности Экзарха Украины. Немедленно через имеющееся у Вас спецосведомление окружить его постоянным и непрерывным наблюдением, выявляя его действия и связи с заключенными в лагерях и вне, с кем, когда и где названный имеет разговоры и на какую тему, прикрепив к нему постоянного спецосведомителя „Звезда“, через которого и ведите наблюдение. Сообщите нам, на каком л/пункте Буй содержится и какую выполняет работу. Весь получаемый на него инфматериал немедленно помещайте в очередные меморандумы, которые представляйте нам»[227].

Но к этому времени за епископом уже более месяца велось наблюдение. В частности, 26 декабря осведомитель «Разумов» сообщил лагерной администрации: «…з/к Коровкин спел песнь а/сов. содержания. Услышав эту песнь, Буй сказал, что он вполне одобряет ее и что, слушая такие песни, „чувствуешь, что рано или поздно коммунистам придет конец. Находясь в заключении уже второй раз, я много видел несправедливостей и насилия. Народ дальше такого насилия терпеть не будет. Вот пример насилия налицо — большинство заключенных, находящихся в лагерях, осуждены по ст. 58, и 90 % из них осуждены крестьяне, которые не только не умеют агитировать, но даже не могут подписать своей фамилии. Для того, чтобы вовлечь всех крестьян в колхозы, сов. власть ни за что осудила ряд крестьян, чтобы заставить остальных вступить в колхоз. Наблюдая это явление, я смело говорю, что это то же крепостное право, обратите внимание на то — куда девались продукты питания и много ли дало коллективное хозяйство… ничего. При коллективном хозяйстве видно, что крестьянин вовсе не заинтересован в обработке земли, а поэтому и собирается плохой урожай, поэтому-то в настоящее время и нет продуктов“».

19 января 1932 г. еп. Алексий был переведен из Важинского лагпункта, где он первоначально находился, в лагпункт № 1 и назначен дневальным в бараке. И сразу же об обстоятельствах его прибытия поступили донесения от четырех осведомителей: «Пилы», «Незабудки», «Георгия» и «Хромого»: «На 1-й лагпункт 2 отд. в барак священников прибыл епископ Буй А. О его прибытии духовенство лагпункта № 1 неизвестным источником заранее было поставлено в известность, а потому Бую была приготовлена торжественная встреча, выразившаяся в следующем: закончив работу, все духовенство собралось в барак и устроило собрание, на котором с приветственным словом выступил священник з/к Кутепов Вениамин Петрович, осужд. КОГПУ — по ст. 58–8 УК на 5 лет. В своей речи последний сказал: „Какое большое счастье Господь послал для нашего духовенства, находящегося в лагерях, такой большой праздник, как Крещение Господне, — в нашу братию прибыл наставник и духовный архипастырь, который своими молитвами будет просить Господа Бога облегчить наши страдания, будем страдать и переносить все мучения с главой нашего православного духовенства. Если архиепископ Алексей был несправедлив по отношению некоторого духовенства на свободе, то теперь, находясь здесь, в концлагере, несправедливости не допустит. Мы, духовенство, просим его молитвы, чтобы Господь помог перенести все посланные на нас мучения, Бог послал на землю спасти человечество единственного Сына, а вас (обращается к Бую) Господь послал к нам ободрить павшее духом духовенство. Нам с вами радостно будет и погибнуть, т. к. мы, духовенство, собраны сюда для издевательства и погибели“. Буй поблагодарил братию за торжественный прием, произвел благословение всех служителей культа — каждого в отдельности, после чего было пропето „многие лета“ архиерею Алексею».

Подобные донесения поступали до конца пребывания епископа в Свирлаге. Так 9 октября 1932 г. осведомитель «Штиль» доносил: «3/к Буй в разговоре с з/к Медуница Иваном Трофимовичем… сказал: „Будем верить в Господа, что Бог терпит до времени, надоела эта проклятая жизнь, а вместе с ней и власть, которая нагнала в лагеря невинных людей, оставив дома голодных детей“». А на следующий день уже другой доносчик, «Пила», сообщал: «Епископ Буй своим поведением в бараке, старается обратить на себя внимание з/к: долго молится по вечерам, призывает их к терпению, обещая скорое освобождение… Буй ведет к.-р. деятельность, которая выражается в том, что он, являясь авторитетом для а/сов. прослойки лагеря, не выступает против а/сов. суждений, высказываемых в его присутствии, а, наоборот, — своим молчанием или узаконивает их, или же отдельными репликами поддерживает, а иногда даже прямо ведет а/сов. разговоры»[228].

4 января 1932 г. еп. Алексий написал письмо с просьбой об освобождении на имя Сталина: «Высокочтимый Иосиф Виссарионович, Вам, как руководителю нашего Отечества, небезызвестно, что, будучи Управляющим Воронежской епархией и южными епархиями Украины и Кавказа, я обвинен по ст. 58–10–11 и сослан в Свирлагеря на 10 лет. В настоящем письме я не собираюсь оправдывать себя или обвинять кого. Я хочу лишь просить Вас, Иосиф Виссарионович, разрешить мне свободное проживание там, где Вам заблагорассудится. Я искренне сочувствую рабоче-крестьянской власти и всем начинаниям, кои проводятся под Вашим мудрым руководством, а Ваш высший акт благоснисхождения еще более обяжет меня не только быть солидарным, но и работать в контакте с советской властью. Примите уверение в глубоком к Вам уважении. Бывший Управляющий Воронежской епархией и и.д. Экзарха Украины — епископ Алексий Буй». Однако этот шаг не оказал никакого влияния на положение Владыки.

В Свирлаге епископ имел возможность получать посылки «с воли» и переписываться с родственниками и духовными детьми: проживавшей в Витебске племянницей, женой бывшего келейника Александрой Александровной Степановой, А. Т. Разумовским из Москвы, воронежской монахиней Анатолией (Сушковой), с которой Владыка вместе отбывал раньше лагерный срок и др. Иногда даже разрешались свидания с приезжавшими в лагерь знакомыми и близкими людьми.

1 ноября 1932 г. еп. Алексий по распоряжению Главного управления лагерями был переведен, «как имеющий высшую меру наказания», в более суровый Соловецкий лагерь. В составленном в этот день секретным отделением управления Свирлага меморандуме Владыке давалась резко негативная характеристика: «Епископ з/к Буй А. В. среди служителей культа всех ориентаций, находящихся в лагерях, пользуется большим авторитетом и имеет влияние на них. Это влияние он закрепляет обращающей на себя внимание религиозностью и „смирением“, используя последнее для сколачивания вокруг себя группы а/с элементов»[229].

22 декабря начальник Главного управления лагерями писал в управление Соловецких лагерей: «Из Свирлага для дальнейшего содержания в Солов, испр. — тр. лаг. ОГПУ направлен заключенный б. архиепископ Буй Алексей Васильевич. Одновременно из Свирлага ОГПУ направлены Вам все имеющиеся на з/к Буя агматериалы. Принимая во внимание то, что з/к Буй А. В. пользуется среди служителей религиозного культа всех ориентаций большим авторитетом, предлагаю:

1) Установить постоянное агнаблюдение за указанным з/к Буй, обеспечив его квалифицированным осведомителем.

2) Особенное внимание обратить на попытки з/к Буя связаться с волей.

3) О а/с деятельности Буя регулярно сообщайте в докладных записках по служителям религиозных культов»[230].

Однако эта директива запоздала. 19 декабря 1932 г. ей. Алексий был взят под стражу и в тот же день направлен по новому следственному делу с Соловков (где в это время работал помощником делопроизводителя в канцелярии) в Воронеж. После первого группового дела «буевцев» органы ОГПУ провели еще несколько подобных процессов. Еще в мае 1930 г. прошла вторая волна арестов истинно-православных в Центрально-Черноземной области. Так, 20 мая в воронежскую тюрьму был доставлен новый настоятель церкви Алексеевского монастыря о. Петр Струков. В обвинительном заключении сказано, что он «собирал деньги на заключенных в ИТЛ руководителей из духовенства „буевской“ организации, также давал деньги из общей кружки духовенства церкви Алексеевского монастыря и на протесты других… Духовенство Алексеевского монастыря в лице руководителей… Струкова Петра и других было против колхоза и этому учило крестьян, чтобы те не шли в колхозы». Постановлением Тройки Полномочного Представительства ОГПУ в Центрально-Черноземной области от 13 июля 1930 г. о. Петр Струков был приговорен к высшей мере наказания. Вместе с ним расстреляли еще несколько священнослужителей, в том числе иеромон. Мелхиседека (Хухрянского)[231].

Однако еще почти год еп. Иоасаф (Попов) руководил воронежскими иосифлянами. Во второй половине 1930 г. он через назначенных новых благочинных — священников Алексия Попова, Феодора Авдеева, Александра Чуева, Иоанна Мазкина — окормлял около 30 приходов епархии. В апреле-июне к еп. Иоасафу присоединились 12 иосифлянских приходов на Кубани, а 16 января 1931 г. Владыка был арестован. При обыске у него был изъят архив, состоявший, в основном, из документов по управлению Воронежской епархией, что не могло остаться без последствий — вновь начались аресты. В июне 1931 г. был закрыт Алексеевский Акатов монастырь в Воронеже, а некоторые монахи арестованы.

С 4 октября 1932 по 4 января 1933 гг. в Воронежской епархии прошли массовые аресты по новому делу церковно-монархической организации «Буевцы». В Воронежской тюрьме оказалось 202 человека. По данным следствия, находившиеся некоторое время в подполье воронежские иосифляне с января 1932 г. снова активизировались. Инициаторами воссоздания руководящего «буевского» центра в епархии в материалах следствия значатся иеромон. Вассиан (Молодцкой) из бывшего Алексеевского монастыря и мон. Анатолия (Сушкова), отбывшая наказание в Свирлаге и к 1932 г. вернувшаяся в Воронеж. Воссозданный за короткий срок «буевский» епархиальный центр объединил 27 групп в Воронеже, Козлове и 25 селах, в большинстве из которых еще легально действовали отделившиеся от митр. Сергия приходы. Основными пунктами обвинения иосифлян были агитация против создания колхозов, антицерковной политики властей и распространение соответствующих воззваний. Так, кустарь-портной Е. З. Воронин сочинил две листовки и раздавал их крестьянам[232].

В следственном деле иосифлянам, кроме «антиколхозных» настроений, были предъявлены и другие политические обвинения: «По своему политическому мировоззрению к существующему строю в России настроены враждебно по следующим причинам: Советская власть есть власть безбожная, которая ведет борьбу с религией и закрывает церкви, репрессирует духовенство и этим самым производит гонение на веру. Мы же, буевцы, ведем непримиримую борьбу с Советской властью и ее мероприятиями, создавая наиболее подходящий кадр истинно-православных христиан, которые могли бы быть стойкими борцами за веру христианскую в России…» (Протокол допроса мон. Анатолии от 3 ноября.)

В апреле 1932 г. к еп. Алексию на свидание в Свирлаг ездил мон. Серафим (Протопопов). Согласно показаниям иеромон. Вассиана (Молодцкого), Владыка «при приеме Серафима поручил нам не падать духом и продолжать дело защиты истинно-православной церкви и вести борьбу с гонительницей православия — Советской властью»[233].

В августе 1932 г. уже сам иеромон. Вассиан вместе с мон. Серафимом ездил на свидание в Свирлаг, во время этой встречи еп. Алексий наградил его набедренником, утвердил постриг в монахи о. Серафима, назначил благочинным Воронежской епархии настоятеля Углянецкой церкви священника Василия Кравцова и указал продолжать возношение своего имени за богослужением. В протоколе допроса иеромон. Вассиана значится: «Отметив наши достижения, преосвященнейший Владыка Алексий нас благословил на дальнейший тяжелый подвиг по защите и укреплению дела истинного православия и при этом сказал нам, чтобы мы продолжали свою работу и больше привлекали на свою сторону народа, которому надо разъяснять и убеждать его в том, что Советская власть… дело творит угодное только антихристу и враждебное истинному христианину и что истинный христианин не должен смущаться Советской власти, а главное не идти в колхозы».

По свидетельству иеромонаха, Владыка якобы также сказал, что через два-три месяца вернется в Воронеж и снова займет положение правящего архиерея: «Срок, определенный им для возвращения в Воронеж, есть срок гибели советской власти, которая будет свергнута, и в недалеком времени должен быть убитым Сталин, или же уже убит, не помню». Следует отметить, что епископ уже несколько лет публично выражал свое мнение о непрочности советской власти[234].

21 декабря 1932 г. ей. Алексий был доставлен с Соловков в Воронеж. В тот же день его допросил начальник отделения секретно-политического отдела Меньшиков. Органы следствия прежде всего интересовали обстоятельства встречи епископа с иеромон. Вассианом и мои. Серафимом, и Владыка признался, что давал указания о церковной деятельности. Измученный многолетним пребыванием в лагерях и тюрьмах, неоднократными этапами и пересылками, шантажируемый угрозой расстрела, если не подпишет признание вины, ей. Алексий не выдержал давления органов следствия. Вероятно, его воля была сломлена и применением пыток (по воспоминаниям сидевшего с епископом в тюремной камере заключенного, во время следствия Владыку пытали электротоком)[235].

25 декабря ей. Алексий написал покаяние: «Благодаря своему воспитанию и окружавшей меня среде, я за время существования революции был враждебно к ней настроен и, естественно, проявил в своей деятельности таковую же враждебность и непримиримость к Советской власти, в чем я перед ней раскаиваюсь. Жизнь в исправительно-трудовых лагерях и постоянные размышления о взятой мною неправильной позиции, привели меня к тому, что у меня изменилось отношение к Советской власти, и, что я теперь, с нынешнего часа, решительно отметаю от себя всякую контрреволюционность и отмежевываюсь от всякой контрреволюции. Обещаюсь в будущем не проявлять никакой контрреволюционной деятельности»[236].

Правда, это покаяние было уловкой, вырванной у Владыки истязаниями. Еп. Алексий не мог знать, что пребывавший с ним в одной камере священник Василий Кравцов был завербован ОГПУ и с марта 1932 г. под кличкой «Мартов» работал на «органы». 27 декабря осведомитель «Мартов» доносил: «Епископ говорит, что это раскаяние не от души, что все написанное есть ложь, но да будет, мол, ложь во спасение. Он сильно боится, что это раскаяние будет обнародовано, и, утешая себя, говорит, что народ, а тем более, кто меня хорошо знает, этому не поверят. Это раскаяние служило, как он говорит, для меня маневром, я хотел при помощи его прекратить следствие свое и также следствие вас всех». А 28 декабря еп. Алексий, по словам «Мартова», в камере заявил ему: «Они хотят при моей помощи ликвидировать… истинное православное течение; этого я никогда не сделаю, хотя бы они и пугали меня смертью. Я готов помереть за святую церковь с чистой совестью»[237].

Обвинительное заключение по данному делу, от 5 марта 1933 г., было составлено на 75 человек. Постановлением Коллегии ОГПУ от 28 марта 56 человек приговорили к разным срокам заключения. Другим постановлением Коллегии ОГПУ от 2 апреля 1933 г. были приговорены 19 человек: пятеро — иеромонах Вассиан (Молодцкой), иеродиакон Варсонофий (Фурсов), священник Димитрий Загуменных, священник Александр Дубинин и мирянин Ф. П. Лузганов — к высшей мере наказания, остальные — к разным срокам заключения. Постановлением Коллегии ОГПУ в конце апреля 1933 г. высшая мера была заменена осужденным на 10 лет заключения.

Подписав угодные органам следствия протоколы о деятельности церковно-монархической организации и ее составе, еп. Алексий избежал нового лагерного срока. 12 марта его перевезли в Москву и заключили в «знакомую» Бутырскую тюрьму. 2 апреля дело в отношении епископа было прекращено, и 11 апреля принято постановление отправить его ближайшим этапом в Соловецкий лагерь на острова для отбывания наказания, вынесенного Коллегией ОГПУ 3 сентября 1931 г.

В конце апреля 1933 г. Владыка Алексий вновь прибыл на Соловки, где на него продолжили собирать досье. Осведомитель «Звезда», как и раньше, информировал администрацию, что епископ пользуется почетом и уважением со стороны заключенных, в особенности духовенства[238]. Вместе с Владыкой отбывали срок заключения и некоторые его сподвижники.

Сохранились воспоминания о пребывании «буевцев» в Соловецком лагере. Так, бывший узник Соловков академик Д. С. Лихачев писал об общем духовнике иосифлян в лагере прот. Николае Пискановском: «Светлым человеком был… о. Николай Пискановский… Его нельзя было назвать веселым, но всегда в самых тяжких обстоятельствах он излучал внутреннее спокойствие. Я не помню его смеющимся или улыбающимся, но всегда встреча с ним была какой-то утешительной… У о. Николая был антиминс, и он шепотом совершал литургию в 6-й („священнической“) роте… О. Николай знал, что его жену также арестовали, и очень беспокоился о детях: что, если возьмут в детдом и воспитают атеистами? И вот однажды, когда его вывозили из лагеря, в Кемперпункте он стоял в мужской очереди за кипятком. С другого конца к этому же крану подходила женская очередь. Когда о. Николай подошел к крану, он увидел у крана свою жену. Их заслонили заключенные (разговаривать мужчинам с женщинами было строго запрещено) и о. Николай узнал радостную для него весть — детей взяли верующие знакомые… Жизнь о. Николая была сплошным мучением, а может быть, и мученичеством»[239]. Умер о. Николай Пискановский в середине 1930-х гг. уже в ссылке в Архангельске от туберкулеза.

Осенью 1937 г. еп. Алексий, работавший в это время в лагерном деревополировочном цехе, был взят под стражу. Соловецкий лагерь в это время подлежал ликвидации, большинство его узников перевели в другие места заключения, а около полутора тысяч, казавшихся властям особенно опасными, решили уничтожить. Владыка Алексий был приговорен к высшей мере наказания постановлением Особой Тройки Управления НКВД по Ленинградской области от 9 октября 1937 г. и 3 ноября расстрелян вместе с группой других узников Соловков. Несколько десятилетий место расстрела и захоронения новомучеников было неизвестно. Еще в середине 1990-х гг. в научных публикациях говорилось, что это произошло на Большом Соловецком острове[240]. Лишь несколько лет назад в результате архивных поисков и раскопок научно-информационного центра «Мемориал» (Санкт-Петербург) и карельских краеведов удалось установить, что епископ Алексий и другие соловецкие узники были расстреляны и похоронены в урочище Сандормох вблизи г. Медвежьегорска в Карелии. В настоящее время на этом месте построена и освящена церковь, воздвигнут мемориальный комплекс и ежегодно отмечается дата гибели новомучеников.

Одним из самых деятельных иосифлянских Владык, окормлявшим десятки истинно-православных приходов в нескольких епархиях и имевшим многочисленных духовных детей и последователей, был епископ Нектарий (в миру Нестор Константинович Трезвинский). Он родился 20 января 1889 г. в с. Яцки Василевской волости Васильковского уезда Киевской губернии в семье псаломщика. В возрасте трех лет малыш остался без родителей, и его взял на воспитание протоиерей местной церкви Вышинский, который затем передал Нестора своему зятю, священнику Трезвинскому, чью фамилию и получил в дальнейшем мальчик.

С детства Нестор прислуживал в церкви с. Яцки и в 1902 г. поступил в Киевскую Духовную семинарию, которую закончил в 1908 г., после чего некоторое время был послушником в монастыре, а после рукоположения в сан диакона и священника служил до осени 1911 г. в церкви с. Парчино Киевской губернии. В 1911 г. о. Нестор поступил в Киевскую Духовную Академию ив 1914 г. во время учебы принял монашеский постриг в мантию с именем Нектарий. Через год молодой иеромонах окончил Академию со степенью кандидата богословия и с осени 1915 г. по осень 1917 г. служил воинским священником на фронте в 1-м Туркестанском стрелковом полку.

9 декабря 1917 г. о. Нектарий поступил в число братии столичной Александро-Невской Лавры с возложением обязанностей чередного иеромонаха. 29 января 1918 г. он был назначен воспитателем певчих Митрополичьего хора, с 6 июня того же года занимал должность библиотекаря монастыря, с 23 января 1919 г. исполнял обязанности письмоводителя в канцелярии Духовного Собора Лавры, а через четыре дня также получил назначение на должность уставщика. 9 апреля 1919 г. указом Священного Синода иеромонах Нектарий был награжден к Пасхе за отлично-усердную службу золотым наперсным крестом, в том же году он был впервые арестован, но вскоре освобожден. 20 июня 1919 г. о. Нектария освободили от занятий по канцелярии с назначением постоянным панихидным иеромонахом на лаврских кладбищах, но при этом оставили уставщиком. В начале 1920 г. он также исполнял послушание заместителя библиотекаря. 1 марта 1920 г. о. Нектарий был командирован в уездный город Ямбург Петроградской губернии для службы настоятелем Екатерининского собора, оставаясь при этом в составе братии Лавры[241].

В Ямбург иеромонах прибыл через несколько месяцев после изгнания из города частей белогвардейской Северо-Западной армии и застал там тяжелую ситуацию. Все местные священники ушли с отступавшими белогвардейцами в Эстонию, собор серьезно пострадал от артиллерийского обстрела штурмовавших город частей Красной армии (его крыша и стена были пробиты неразорвавшимся снарядом), полковую церковь в здании манежа советские власти передали театру, причем на месте алтаря устроили сцену. Об этом о. Нектарий сообщал в письме Петроградскому митрополиту Вениамину 12 декабря 1920 г., написав и о том, что на празднование престольного праздника в Екатерининский собор не прибыл ни один священник из приходов в соседних селах, «боясь попасть на принудительные работы»[242].

Иеромонах ничего не писал о существовавшей тогда материальной нужде. Но ее острота хорошо видна из того, что даже необходимое для богослужения вино полностью отсутствовало и его приходилось заменять соком. Так, 20 сентября 1920 г. о. Нектарий передал лаврскому эконому 300 рублей за выданные вместо вина две бутылки виноградного сока.

Позднее, перехваченное 28 декабря военно-цензурным пунктом, письмо митр. Вениамина фигурировало в качестве «улики» в деле иеромонаха. Постепенно в Ямбургской ЧК скопился «компромат» на молодого энергичного пастыря, в частности, записка «осведомителя № 429» о собрании верующих на квартире настоятеля собора, а также донос о том, что отец Нектарий якобы вел антисоветскую агитацию в проповедях, «призывая к надежде, что 1921 г. принесет переворот к лучшей жизни, все недостатки настоящего времени считает наказанием Бога, мотивируя, что народ православный попал под гнев Божий за то, что церкви превратились в школы и театры, указывая на пробитую снарядом стену храма, называет отверстие делом рук дьявола, а также на Божью волю, не позволившую ему издеваться над домом святой Екатерины». В другом донесении осведомителя говорилось, что 27 августа 1920 г. иеромонах, хороня врача Прохорова, сказал: «Счастлив ты, Петр Николаевич, что хоронят тебя не с пением безбожного „Интернационала“, а хоронит тебя Святая Церковь»[243].

На основании подобного материала было заведено дело и начал готовиться арест о. Нектария. 14 августа 1921 г. 7-е участковое пограничное особое отделение, рассмотрев обвинение иеромонаха в контрреволюционной деятельности, постановило, «принимая во внимание, что указанное преступление носит чисто местный характер, подсудный местным органам ЧК», направить дело в Ямбургское политбюро. Непосредственно поводом для ареста батюшки стало проведение им, несмотря на запрет властей, крестного хода в д. Жабино Горской волости Ямбургского уезда. 30 августа о. Нектарий отслужил по приглашению крестьян в деревенской часовне молебен по случаю праздника святых Флора и Лавра и затем по настоятельным просьбам верующих совершил крестный ход, хотя предупреждал прихожан, «что его могут посадить».

31 августа иеромонах Нектарий вернулся в Ямбург, а 1 сентября был арестован и в тот же день допрошен. Батюшка признал себя виновным лишь в нарушении данной ранее подписки не устраивать крестных ходов, подчеркнув, что «при этом же я никакого вреда для советской власти не сделал». Однако в заключении по делу, вынесенном 2 сентября уполномоченным Ямбургского политбюро Ю. Киннасом, настоятель собора был признан виновным в контрреволюционной агитации и назван «элементом вредным и опасным для пограничного уезда». Вывод уполномоченного звучал вполне типично для того времени: «Гражданин Трезвинский является, как человек, имеющий высшее образование, сознательным противником Советской власти». В результате б сентября о. Нектарий был переведен в Петроград в ведение губернской ЧК и помещен в Дом предварительного заключения на Шпалерной ул. Чекисты провели два допроса батюшки — 9 и 14 сентября, но добиться признания в проведении антисоветской агитации не смогли, при этом в графе «политические убеждения» о. Нектарий написал: «Националист-церковник»[244]. Следует упомянуть, что в биографических документах того времени возраст иеромонаха указан неверно: не 1889, а 1879 г. рождения, это изменение втайне от властей сделал делопроизводитель Лавры Якимов, с целью уберечь о. Нектария от мобилизации в тыловое ополчение.

Прихожане, успевшие за полтора года его служения в Ямбурге полюбить батюшку, не оставили о. Нектария в беде. Первыми — сразу же после ареста, ходатайство в его защиту написали около 60 крестьян д. Жабино, взяв на себя вину в проведении крестного хода вокруг деревни и поручившись за политическую благонадежность иеромонаха. Затем — 6 сентября — в ЧК поступило ходатайство об освобождении арестованного за подписью полутора сотен жителей Ямбурга, и, наконец, 16 сентября подобное прошение подали прихожане Екатерининского собора. В своем ходатайстве они отмечали: «Отец Трезвинский ничего не имеет, совершенный пролетарий, даже не имеет сапог, ходит босой, тем не менее, он не сребролюбец, он не берет деньги ни за какие требы, и с нас не требует никаких средств на его содержание; живет как птичка Божия, неизвестно чем питается».

Все эти ходатайства не помогли, в заключении органов следствия от 29 сентября говорилось о необходимости иеромонаха «как злостного агитатора, вредного для современного положения провинции, изъять, направив в концентрационный лагерь». 8 октября 1921 г. о. Нектарий был приговорен Президиумом Петроградской губернской ЧК к одному году принудительных работ с содержанием под стражей и в тот же день отправлен во 2-й лагерь принудработ в Петрограде[245].

Как и в первый раз, заключение оказалось недолгим. 3 декабря 1921 г. о. Нектарий был освобожден по амнистии (возможно, сыграли свою роль ходатайства прихожан) и вернулся в Александро-Невскую Лавру. В Ямбург советские власти его не пустили, и в начале февраля 1922 г. иеромонах уехал в Киев, где более полугода пребывал в Киево-Печерской Лавре. После начала обновленческого раскола, к осени 1922 г. о. Нектарий вернулся в Петроград, но к обновленцам не примкнул и около года оставался за штатом. Лишь один раз, в начале 1923 г., он совершил заупокойную литургию по блаженному Матвею Татомиру в Скорбященской надвратной церкви Лавры[246].

После воссоединения с Православной Церковью в ноябре 1923 г. уклонявшейся в обновленчество братии Александро-Невской Лавры, иеромонах Нектарий вновь стал насельником обители. Епископ Кронштадтский Венедикт (Плотников), ставший после ареста Владыки Мануила (Лемешевского) временно управляющим Ленинградской епархией, высоко оценил верность о. Нектария Православию и в феврале 1924 г. назначил его благочинным монастырей и монастырских подворий «северной столицы», возведя в сан архимандрита.

Почти весь 1924 г. — с февраля по декабрь — о. Нектарий также окормлял оставшееся в результате репрессий без руководителей Александро-Невское братство. В частности, профессор Н. А. Мещерский позднее вспоминал о событиях весны 1924 г.: «Второй раз я попал на братскую службу в Фомино воскресенье… На другой день хоронили мать Екатерину (Князеву)… Ее отпевали в Александро-Невской Лавре, в Федоровской церкви… Отпевал ее о. Нектарий (выпускник Киевской Духовной Академии, украинец в братии Александро-Невской Лавры), так как никого из братских отцов не было, и он окормлял братство»[247].

3/16 июня 1924 г. архим. Нектарий был хиротонисан в Свято-Троицком соборе Александро-Невской Лавры епископами Венедиктом (Плотниковым), Григорием (Лебедевым), Иннокентием (Тихоновым) и Кириллом (Васильевым) во епископа Велижского, викария Полоцко-Витебской епархии. Известный в городе на Неве прот. Александр Лебедев так описал в своих записях наречение будущего Владыки: «Преосв. Венедикт пригласил меня принять участие в наречении архим. Нектария… На кафедре поставлены два кресла и аналой перед кафедрой. Два иподиакона, два архим. (Николай и Антоний) с Евангелием, за ними преосв. Венедикт в малом облачении и преосв. Григорий в мантии и архидиакон. Царские врата затворяются. Иеромонах Виссарион с крестом и диакон со святой водой из боковых дверей. Протоиереи Богоявленский и Чуков, архимандриты Алексий и Серафим, которые и выводили архим. Нектария. Вначале, до наречения, пришел в алтарь Преосв. Кирилл Любанский и, наскоро надев архимандричью мантию, вышел для участия в наречении. Архим. Нектарий взял у Преосвященных благословение, потом архим. Алексей, получив благословение у Преосв. Венедикта, прочитал указ о назначении архим. Нектария епископом. Молебен по чину. После отпуста архим. Нектарий сказал прекрасное слово. Потом многолетия одному нареченному. После многолетия — ко кресту и св. воде. Народу было много»[248].

Патриарх Тихон назначил нового Владыку временно управляющим Полоцко-Витебской епархией, однако еп. Нектарий к месту служения допущен не был, так как власти взяли с него подписку о невыезде из Ленинграда. Проживая в этот период в «северной столице», епископ сблизился с группой «ревнителей церковного благочестия», наиболее непримиримо относившихся к обновленцам. Так, настоятель кафедрального собора Воскресения Христова прот. Василий Верюжский на допросе 1931 г. показал, что еп. Нектарий в 1924 г. присутствовал на устраиваемых ими чаепитиях. А положительно оценивавший тогда временное присоединение к Патриарху группировки «Живая церковь» прот. Николай Чуков в своем дневнике 4 июля 1924 г., с неодобрением записав о сопротивлении этому присоединению правой «феодоровской» группы в Москве, указал: «Есть такие „кафары“ и здесь — вроде еп. Нектария и группы около иг. Афанасии»[249].

В декабре 1924 г. Патриарх Тихон назначил Владыку Нектария епископом Иранским, викарием Вятской епархии. 6 декабря епископ участвовал в празднике св. кн. Александра Невского в Лавре и вскоре после этого — в начале января — выехал в г. Яранск. В то время там шла активная борьба с господствовавшими ранее обновленцами. В ноябре члены приходского совета кафедрального Успенского собора: купцы Михаил и Яков Чернышевы, церковный староста И. В. Охотников и бывший член 4-й Государственной Думы Н. И. Стародумов, — возглавив движение сопротивления раскольникам, смогли одержать первые победы. Согласно официальным советским документам, они, «называя себя примыкающими к тихоновской ориентации, грубо физической силой религиозной толпы этой же ориентации, разогнав в гор. Яранске так называемые обновленческие церковные советы, захватив [почти] все церкви под свое руководство, [6 ноября] послали к быв. Патриарху Тихону, в Москву, делегата — Чернышева». Первосвятитель принял под окормление храмы Яранска и, согласно переданной М. А. Чернышевым просьбе верующих дать им своего епископа, назначил в город Владыку Нектария[250].

С первых дней служения там епископ вел бескомпромиссную борьбу с обновленцами. С его приездом вновь перешел под окормление Патриарха Свято-Троицкий собор. Владыке активно помогал назначенный им своим секретарем настоятель кафедрального Успенского собора прот. Сергий Знаменский. Отец Сергий окончил

Казанскую Духовную Академию, в 1923 г. по обвинению в контрреволюционной деятельности был приговорен Симбирским отделом ОГПУ к ссылке в Северо-Двинскую губернию, где находился до ноября 1924 г. Первое богослужение еп. Нектарий провел 19 января в праздник Крещения в Успенском соборе, тогда же он ввел поминовение Первосвятителя, как «Великого Господина нашего Святейшего Патриарха Московского и всея России Тихона». В церковных проповедях епископ призывал верующих не бояться ни мучений, ни гонений, ни пыток, а первую свою проповедь в Яранске, по некоторым сведениям, закончил словами: «Лучше старый строй с Богом, чем новый без Бога».

27 февраля 1925 г. прот. Сергий Знаменский рапортом доложил в Москву: «Ныне, под духовным водительством епископа Нектария она (Церковь) вся православная». Получив рапорт, Патриарх подчеркнул имена упоминавшихся в нем подвижников Православия и написал резолюцию: «14 марта 1925 г. указанным здесь лицам изъявляю благодарность и призываю на них Божие благословение». Эта надпись была сделана Патриархом Тихоном за три недели до его кончины.

Несмотря на противодействие местных властей, еп. Нектарий выезжал в окрестные села и подчинял себе расположенные там обновленческие церкви. В своих проповедях он говорил: «Духовенство сейчас гонимо, пришло время антихристово. Советская власть должна принести покаяние, прекратить репрессии и в корне изменить политику к Церкви»[251].

Когда епископ получил приглашение принять участие в подготовке к обновленческому собору 1925 г., он ответил посланием: «Богомерзкого обновленческого движения отрицаюся и анафематствую оное. Богомерзкий, разбойничий т. н. собор 1923 года в Москве со всеми его постановлениями анафематствую. Со всеми примкнувшими к сему обновленческому соблазну обещаюсь не имети канонического общения. Православные вятичи! Волк в овечьей шкуре, обновленец архиепископ Иосиф обратился к верующим… Блюдите, православные, како опасно ходите. Дние лукави суть». В том же послании еп. Нектарий называл обновленческое духовенство безблагодатным, их таинства — не имеющими силы, а евхаристию — несовершающейся (остаются простые хлеб и вино). Епископ горячо призывал верующих никоим образом не участвовать в обновленческом соборе 1925 г.[252]

С января 1925 г. Владыка окормлял более 40 «тихоновских» приходов. На допросе летом того же года он так описал посещение местного старца иеромонаха Матфея: «Перед отъездом из Яранска я пешком ходил в починок Ерши, который находится на расстоянии 35 верст от города. Там проживает иеромонах старец Матвей. Ходил для того, чтобы посмотреть, как он живет, и отдать ему свой долг».

Отец Матфей ранее был насельником местной Пророчицкой обители, а после ее закрытия в 1921 г. поселился в с. Ершово, где и скончался 18 мая 1927 г. Вокруг старца сплотились православные, не принявшие обновленчества. Поскольку раскольники в то время активно насаждали среди верующих свои взгляды, епископ Нектарий и отправился в Ершово за советом. Уже заполночь он подошел к маленькому домику, скрытому высоким кустарником. «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас», — произнес Владыка у двери. Из-за нее, словно бы епископа давно ждали, послышалось негромкое: «Аминь». Дверь открылась, и о. Матфей в полном монашеском облачении, смиренно испрашивая благословения, встретил Владыку. Подойдя к иконам, епископ осенил себя крестным знамением, а иеромонах тихо воспел: «Мученицы Твои, Господи, во страданиях своих венцы прияша нетленный…» От этих слов у ей. Нектария мороз пробежал по коже. Он не думал, что так скоро получит от старца ответ на все задуманные вопросы. Пением тропаря святым мученикам о. Матфей окончательно утвердил Яранского Владыку в мысли, что ради спасения Церкви и народа Божия ему следует принять венец мученичества. После беседы со старцем и исповеди он вернулся в Яранск[253].

В середине мая епископ ненадолго уезжал в Ленинград, произнеся перед отъездом особенно резкую в отношении обновленцев проповедь. Вскоре после возвращения в Яранск, 25 мая 1925 г., ей. Нектарий был арестован органами ГПУ и заключен в Вятский изолятор специального назначения. Первоначальные конкретные обвинения звучали следующим образом: «Трезвинский все выступления публичные с проповедями религиозными облекал в форму критики советской власти, РКП и всего существующего рабоче-крестьянского строя. 1) Считал в проповедях современное положение временным, предшествующим „страшному суду“, а потому призывал всех не бояться ни мучений, ни гонений, ни пыток со стороны неверующих. 2) Обновленческих епископов провозглашал ставленниками советской власти — еретиками и прохвостами, т. к. они работают в контакте с советской властью. 3) Агитировал, что он не боится ни тюрьмы, ни ссылки и не желает подделываться под новый лад, останется верен Тихону и твердо будет стоять за старый стиль, а потому предложил всем нынешнюю Пасху не праздновать с жидами. 4) Агитировал о том, сколько тихоновских пастырей в ссылках, в тюрьмах за то, что они придерживаются старого и не являются обновленцами, а советская власть последних поддерживает. 5) Агитировал, что лучше старый строй с Богом, чем новый без Бога. 6) В день 8 марта агитировал, что „мы знаем — наши враги следят за нами, так давайте соберемся и торжественным ходом пойдем по улицам, не боясь их, проклятие тем, кто усомнится, не будет нам верить, что мы — служители Бога“. 7) Агитировал о том, что советская школа портит детей, а власть и коммунисты силою оружия хотят задушить религию, а потому призывал народ к твердости, стойкости и отпору врагам из неверующих. 8) На одном из богослужений публично заявил: „Ко мне была делегация, в числе которой почетный старожил, бывший член 4 Государственной Думы (монархист), с предупреждением, даже с угрозой, не трогать в речах власть, но я беспощаден и никаких уступок“. 9) Пытался анафематствовать всех неверующих с разрешения бывш. патриарха Тихона»[254].

На допросах епископ виновным себя не признал и лишь подтвердил свои слова в проповедях, «что мы живем последние времена перед страшным судом, а потому должны быть готовы терпеть и за свою веру гонения и мучения, если б таковые потребовались», а также призывы праздновать церковные праздники по старому стилю и публичный отказ не касаться в своих проповедях обновленцев. В течение месяца органы следствия допросили ряд свидетелей — мирян и священников, и посчитали, что их показаниями «вина» Владыки доказана.

В составленном 30 июня 1925 г. обвинительном заключении говорилось об обвинении «гражданина Трезвинского» в том, «что он, будучи епископом гор. Яранска, при исполнении религиозных обрядов и выступлений использовал таковые в целях: 1) возбуждение крестьянского населения с религиозными предрассудками против рабоче-крестьянской власти, 2) дискредитирование последней в глазах населения, 3) используя епископский сан, являлся организующим монархическим центром в Яранске, 4) произвел насилие над совестью семилетнего мальчика Олега Черных, посвятив его в иподьяконы, 5) с целью уклонения от тылового ополчения, будучи служителем культа, и учета в военных ведомствах умышленно скрывал свой возраст, предъявляя документы о его возрасте на 10 л. старше»[255].

По делу Владыки был привлечен еще один обвиняемый — протоиерей Сергий Иоаннович Знаменский. Однако, зная о предстоящем аресте, он из Яранска скрылся и уехал в Вятку, затем в Москву и в Муром. Там о. Сергий был 7 июля 1925 г. арестован милицией и передан в Вятский губотдел ОГПУ. Приговорен протоиерей был уже по самостоятельному делу 26 марта 1926 г. Особым Совещанием при Коллегии ОГПУ к 2 годам концлагеря[256].

Следует отметить, что в период пребывания в вятской тюрьме Владыка Нектарий написал и смог передать на свободу еще одно яркое антиобновленческое послание «Реформация», разоблачая «церковные реформы» раскольников: «Многие верующие, преимущественно люди образованные из интеллигенции, не хотят разбираться в том, что несет собою обновленчество, и не видя во внешнем богослужебном обряде никаких изменений, заблуждаясь упорно и наивно, утверждают: Православие и обновленчество все одно и то же, нет никакой между ними разницы, многие и доныне так мыслят. Жалкое заблуждение. Богомерзкий обновленческий собор 1923 г. своими нечестивыми постановлениями ярко и наглядно обнаружил неправославное, душепагубное, раскольническое еретичество всего обновленческого движения. И чего только здесь не натворило это беззаконное соборище! Осудили свят. Патриарха Тихона, лишили его сана монашества. Ввели новый стиль. Допустили брачный епископат, второбрачие духовенства и прочия нарушения церковных канонов, коими постарались обновленцы унизить Христово вечное учение и приспособить его к человеческим слабостям и порокам… Православные, ненавидящие обновленчество! Стойте в вере, мужайтесь, утверждайтесь, закрывайте свой слух от вкрадчивых и обманчивых посланий, волков во овечией шкуре, оставайтесь верными благодатным епископам, не уклонившимся в обновленчество и отвращающимся от него. Окормляйтесь пастырями, чуждыми обновленческого духа и преданными в Бозе почившему исповеднику св. Патриарху Тихону…»[257]

Постановлением Особого Совещания при Коллегии ОГПУ от 13 ноября 1925 г. Владыка был осужден на 3 года Соловецкого концлагеря. В начале 1926 г. его доставили в Кемский пересыльно-распределительный пункт (находившийся на Поповом острове в пяти километрах от пос. Кемь), где епископ несколько месяцев ожидал этапа на Соловки. В зимнее время этапов на эти острова не было, и период морской навигации начинался лишь в первых числах июня. В Кемском пункте ей. Нектарий и отпраздновал Пасху 1926 г.

Об этом говорится в воспоминаниях прот. Павла Чухранова: «Шла Пасха. И как хотелось, хотя и в такой затруднительной обстановке, совершить молитвенный обряд… И я решил подготовить свою братию. Повел разговоры с благодушнейшим епископом Нектарием (Трезвинским), епископом Митрофаном (Гриневым), епископом Рафаилом (Гумилевым) и епископом Гавриилом (Абалымовым)… Однако только архиепископ Иларион (Троицкий) и епископ Нектарий согласились на Пасхальную службу в незаконченной пекарне, где только одни просветы были прорублены — ни дверей, ни окон. Остальное епископство порешило совершить службу в своем бараке, на третьей полке, под самым потолком, по соседству с помещением ротного начальства. Но я решил пропеть Пасхальную службу вне барака, дабы хотя бы в эти минуты не слышать мата.

Сговорились. Настала Великая Суббота. Нас постигло новое испытание. Последовало распоряжение коменданта ротным командирам не допускать и намеков на церковную службу и с восьми часов вечера не пускать никого из других рот. Однако я настаивал: все же попытаемся в пекарне совершить службу. Епископ Нектарий сразу согласился, а архиепископ Иларион нехотя, но все же попросил разбудить в двенадцать часов.

В начале двенадцатого я… вышел. На линейке ожидал Владыка Нектарий. Присоединился Владыка Иларион. И мы гуськом тихо направились к задней стороне бараков, где за дорогой стоял остов недостроенной пекарни с отверстиями для окон и дверей. Мы условились поодиночке прошмыгнуть. И когда оказались внутри здания, то выбрали стену, более укрывавшую нас от взоров проходящих по дороге. Мы плотнее прижались к ней — слева Владыка Нектарий, посередине Владыка Иларион, а я справа. „Начинайте“, — проговорил Владыка Нектарий. „Утреннюю?“ — спросил Владыка Иларион. „Нет, все по порядку, с полунощи“, — отвечал Владыка Нектарий. „Благословен Бог наш…“ — тихо произнес Владыка Иларион. Мы стали петь полунощницу. „Волною морского…“ — запели мы. И странно, странно отзывались в наших сердцах эти с захватывающим мотивом слова. „Гонителя, мучителя под землею скрывша…“ И вся трагедия преследующего фараона в этой обстановке чувствовалась нашими сердцами как никогда остро…

Пропели полунощную. Архиепископ Иларион благословил заутреню. „Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его…“ — не сказал, а прошептал, всматриваясь в ночную мглу, Владыка Иларион. Мы запели „Христос Воскресе!..“ Плакать или смеяться от радости, думал я. И так хотелось нажать голосом чудные ирмосы! Но осторожность руководила нами. Закончили утреню. „Христос Воскресе!“ — сказал Владыка Иларион, и мы все трое облобызались. Владыка Иларион сделал отпуст и ушел в барак. Епископ Нектарий пожелал и часы обедницы совершить. Только я был за предстоятеля, Владыка Нектарий за псаломщика, так он сам пожелал, ибо знал все песнопения, равно и чтения — апостоловец, наизусть… На другой день службу совершили мы с Владыкой Нектарием вдвоем, ходя по дорожке. И этот день также казался мне праздничным…»[258]

Через несколько дней еп. Нектарий был переведен на Соловки, где подписал знаменитую «Памятную записку соловецких епископов». Протопресвитер Михаил Польский так описывал ее создание: «27 мая/9 июня 1926 года, в монастырском кремле Соловецкого острова, в продуктовом складе лагеря заключенных, собрались по возможности все заключенные здесь епископы… для секретного совещания, которое и приняло так называемую „Памятную записку соловецких епископов, представленную на усмотрение правительства“… Дух этого документа преисполнен непоколебимой твердости во всем, что касается собственно церковной жизни, совершенно чужд и малой тени соглашательства, совершенно безбоязнен в свидетельстве правды и свободен в своем мнении среди уз… Это слава и гордость Русской Церкви»[259].

На Соловках еп. Нектария определили в рыболовную артель, был он также и сторожем. На Пасху 1927 г. заключенные на острове архиереи, в том числе Владыка Нектарий, служили заутреню в еще действовавшей тогда монастырской кладбищенской церкви. После публикации Декларации митр. Сергия о лояльности советской власти епископ первоначально, под влиянием старшего архиерея на Соловках — архиеп. Илариона (Троицкого), не осудил ее. Однако через несколько месяцев его позиция изменилась. Как писал в одном из своих посланий сам еп. Нектарий, 8 февраля 1928 г. он отказался от административного подчинения митр. Сергию; Владыка был принят в церковное общение с иосифлянами через посланную от епископа Гдовского Димитрия просфору.

В письме от 8 мая 1928 г. из Кемского пересыльного пункта еп. Нектарий так объяснил причину своего отхода духовно близкому человеку в Ленинграде: «После молитв и долгих размышлений я прекратил церковное общение с м. Сергием (замещающим собою Патр. Местобл.), как вошедшим в блок с антихристом, нарушившим церковные каноны и допустившим равносильное отступничеству от Христа малодушие и хитроумие. Всякому православно верующему сыну Церкви Христовой зазорно и для вечного спасения небезопасно идти за таким вождем, как м. Сергий, пошедшим скользким и весьма ненадежным путем. Синод же собран из так называемых подмоченных или ссученных епископов. Назначение епископов на кафедры происходит с ведома или одобрения начальника Московского отдела № 6. Может ли быть это приемлемо православными людьми, а тем более епископами? Я долгое время (5 месяцев) разделял мнение соловецкого епископата относительно м. Сергия (еще с первой недели Великого поста). Теперь, видя печальные последствия сделок и компромиссов со стороны м. Сергия, допущенных им для „спасения“ Церкви, я решил определенно и бесповоротно отделиться от м. Сергия и стал в ряду других епископов, порвавших с м. Сергием, несмотря на то, что бы меня впереди ни ожидало. Будущее покажет, прав я или нет. Надеюсь и верю, что эта церковная нижегородская ярмарка под неообновленческим флагом потерпит полное посрамление и православно верующие все уйдут от этой печальной церковной авантюры, затеянной для уничтожения и поругания Церкви Христовой (отделился я официально с 1-й недели Великого поста), иже есть столп и утверждение Истины. Прошу усердно молить о моем недостоинстве»[260].

В ответ на его отход еп. Нектарий был запрещен митр. Сергием и Временным Священным Синодом в священнослужении и 4 марта 1928 г. смещен с Иранской кафедры. Летом и осенью 1928 г. на Соловках Владыка Нектарий был близок и сослужил епископам Виктору Глазовскому (Островидову), Илариону Котельническому (Бельскому), также не принявшим Декларацию 1927 г., и таким образом вошел в состав викторианской группы «непоминающих». После окончания срока наказания Владыка Нектарий был освобожден из лагеря 20 ноября 1928 г. по постановлению Особого Совещания при Коллегии ОГПУ от 18 мая 1928 г. с лишением права проживания в семи важнейших городах и Вятке сроком на три года[261].

По мере того как истекал срок заключения, еп. Нектарий начал все чаще задумываться над тем, какой город выбрать для поселения. И наконец остановился на Казани. Столица Татарской республики в конце 1920-х — 1930-е гг., в связи с именем митр. Казанского Кирилла (Смирнова), привлекала многих ссыльных священников, не разделявших позиций митр. Сергия и выбиравших этот город для поселения. Владыка Нектарий также предполагал, что именно в Казани можно будет найти значительное число единомысленного ему духовенства. Этот город находился относительно недалеко от Яранского округа, и оттуда можно было управлять паствой. Кроме того, Казань как место поселения настоятельно рекомендовал епископ Виктор (Островидов), указывавший, по крайней мере, двух человек, к которым можно было бы обратиться сразу по приезде на новое место. Первым был профессор Казанской Духовной Академии, замечательный русский философ и богослов, Виктор Иванович Несмелой, почитателем и учеником которого являлся Владыка Виктор. В. И. Несмелов открыто исповедовал свое отношение к советской власти, как гонительнице Церкви, и открыто высказывался в поддержку митр. Кирилла (в противостоянии его митр. Сергию).

Другим человеком, которого рекомендовал ей. Виктор, был священник Николай Троицкий, известный в Казани проповедник, пользовавшийся особым доверием и авторитетом рабочих Порохового и Алафузовского заводов. В 1918 г. он возглавлял Казанское братство защиты святой православной веры, издавал много духовной литературы. Именно к нему в Вознесенскую церковь сначала и явился приехавший в декабре 1928 г. в Казань епископ Нектарий, но о. Николай занимал тогда двойственную позицию: он поминал митр. Кирилла с митр. Петром, но в то же время не прерывал отношений и с временно управляющим Казанской епархией епископом Чебоксарским Афанасием, принявшим сторону митр. Сергия. Подобная позиция не удовлетворила Владыку Нектария, и он прекратил с о. Николаем церковное общение.

Посетил епископ и В. И. Несмелова, здесь он нашел гораздо больше взаимопонимания: профессор однозначно высказался за то, что митрополит Сергий, «как виновник церковной катастрофы, должен быть низвергнут». Но Виктор Иванович был к тому времени 65-летний больной человек, находившийся под постоянным наблюдением ГПУ из-за большой популярности среди учащейся молодежи Казанского университета, педагогического и ветеринарного институтов. Все это не позволяло часто навещать бывшего профессора Духовной Академии, и Владыка Нектарий, поселившийся в Козьей слободе, в доме Сомова по адресу: Октябрьская улица, д. 22, сначала оказался в определенной изоляции, так как почти во всех казанских храмах поминали митр. Сергия.

Вскоре после своего прибытия в Казань, еп. Нектарий в посылке своей ленинградской духовной дочери, Матрены Кунцевич, получил письмо от архиеп. Димитрия (Любимова) с вопросом: не отошел ли преосвященный от возглавляемого митр. Иосифом церковного течения? Владыка Нектарий ответил телеграммой, в которой сообщил о твердом единении с ними[262]. В дальнейшем епископ поддерживал постоянную связь с ленинградскими иосифлянами. Так, настоятель собора Воскресения Христова прот. Василий Верюжский на допросах 24 апреля и 8 мая 1931 г. рассказал о высылке денег еп. Нектарию в Казань.

8 января 1929 г. Владыка обратился с посланием к своей Иранской пастве, призывая ее окормляться у него, а не у сергианского еп. Серафима: «…Отцы, братия, сестры о Христе, возлюбленные чада духовные. По доносу пребывающего ныне в пределах Иранской епископии Серафима, я, ваш патриарший православный епископ, законный и канонический, указом отступника Сергия митрополита отлучен от Иранской кафедры и запрещен в священнослужении. Конечно, это распоряжение со стороны митрополита Сергия я не могу признать законным, ибо, как отступник, сам отпавший, как гнилой член, от Церкви Христовой, он не может лишать кафедры православных епископов. Посему я как был, так и остаюсь, несмотря ни на какие сергиевские прещения, епископом Иранским, причем не буду вмешиваться в церковную жизнь лишь Сергиевских новообновленческих приходов. И назван в Сергиевском распоряжении — уклонившимся в викторовский раскол. Это пустое, неуместное выражение. Не один епископ Виктор отошел от митрополита Сергия, отошли и другие почтенные православные епископы. Епископ Виктор здесь ни при чем.

Истина Православия дорога не одному епископу Виктору, дорога она митрополиту Иосифу, епископу Гдовскому Димитрию, архиепископу Углицкому Серафиму и другим, неужели они „викторовцы“? Неумное выражение нижегородского отступника. Епископ Виктор только мой единомышленник по распознанию и осуждению Сергиевского отступничества, по благодати Божией, просветившей наши мысленные очи. Здесь, повторю, выражения „викторовщина“ и „викторовцы“ ни при чем. Вам же, моя православная паства Иранская, всем утвердительно вещаю. Митрополит Сергий есть действительно отступник от Православия, изменник Христу, ликвидатор или разоритель Церкви Православной у нас на Руси, ибо он заодно с врагами Господа нашего Иисуса Христа, не имейте с ним никакого церковного общения…

То, как неспасительно и неутешительно для верующей души становится быть с отступником митроп. Сергием, наглядно подтверждает и доказывает следующее происшествие, имевшее место на Соловках осенью 1928 года со Смоленским епископом Иларионом (Бельским). Епископ Иларион — хотя молодой, но строго православный, безупречной монашеской жизни и, насколько я знаю, девственник, что является теперь редкостью. За свою стойкость и твердость в Православии против обновленчества по Питерской епархии, он был посвящен Патриархом Тихоном во епископа 30 лет от роду. Смоленской епархией он управлял в духе строгой церковности и православного благочестия 1 год и 8 месяцев, за что и сослан в Соловецкий лагерь на 10 лет. Следовательно, даже центром справедливо оценен как крупная духовная сила. Этот епископ сперва в Соловках с января и по октябрь 1928 года не находился в церковном общении с митрополитом Сергием, но потом, под давлением Сергиевских епископов, 1 октября 1928 года служил в Соловецком кладбищенском храме, помянув митрополита Сергия. А незадолго пред этим виден был весьма тревожный сон, будто бы он ногами растоптал образ Богоматери, Смоленской Одигитрии — и что же? После служения литургии с Сергиевскими епископами он вместо духовного утешения и радости стал испытывать ужасное угрызение совести и угнетение духа, и мне стало необычайно ясно, говорил он мне, Сергиевское отступничество, и я оказался как бы соучастник Сергиевских преступлений против Православной Церкви. И что же — он в тот час заявил Сергиевским епископам, что он от них отходит на прежнюю свою церковную позицию к епископам Виктору, Нектарию и Димитрию и другим…»[263]

Послание Владыки оказало заметное воздействие на верующих, и вскоре под его окормление перешло несколько десятков приходов. При этом епископ назначал во вдовствующие храмы своей епископии и священников из других епархий. Подобный случай произошел осенью 1929 г. с иосифлянским прот. Никитой Игнатьевым.

В Татарской республике противники Заместителя Местоблюстителя разделялись на представителей двух направлений: приверженцев митр. Иосифа (Петровых) и митр. Кирилла (Смирнова), которые значительно более мягко оценивали действия митр. Сергия и никогда не отрицали благодатности таинств, совершаемых сергианским духовенством. Последних возглавлял епископ Чистопольский Иоасаф (Удалов), долгое время являвшийся заместителем митр. Кирилла по управлению Казанской епархией. Летом 1929 г., после трехлетней ссылки в Туруханском крае, еп. Иоасаф поселился в г. Козмодемьянске Марийской области, не прерывал он и своих связей с Казанью. От него с различными поручениями к митр. Кириллу в ссылку (в Енисейск) ездили монахини Казанского Богородицкого монастыря Агриппина (Кукарникова), Вероника (Бусыгина), Виталия и Калерия (Терсинские) и др. Они отвозили ссыльным священнослужителям епархии продукты, письма, вещи и возвращались с посланиями митр. Кирилла. Эти же монахини организовывали обеды для арестованного духовенства, находившегося в казанских тюрьмах.

Другая часть духовенства постепенно объединилась вокруг еп. Нектария: ссыльные священники Аркадий Волокитин, Евлампий Едемский-Своеземцев, монахини закрытых казанских монастырей — Мария (Преображенская), Степанида (Макарова), Анна (Баранова), Агафия (Липина), Мария (Верясова), Мария (Егорова) и другие. Эти священнослужители совершали тайные богослужения в частных домах, принимали приходивших к ним за советами крестьян и при этом жестко проводили деление на «своих» и «чужих», причем в число последних попадали и некоторые представители кирилловцев. Видную роль играли о. Иаков Галахов, бывший профессор Томского университета, в 1918–1919 гг. — член «Высшего Временного Церковного Управления сибирских церквей», а также его сын Николай, до ареста в августе 1930 г. являвшийся заведующим Арским кладбищем. Церковь Ярославских чудотворцев на кладбище выделялась среди казанских храмов. Здесь часто служило ссыльное духовенство, которому из треб разрешалось совершать только панихиды[265].

В здании управления Арским кладбищем собирались многие бывшие профессора Казанской Духовной Академии: В. И. Несмелов, И. М. Покровский, Я. М. Полянский, М. Н. Васильевский, И. И. Сатрапинский и другие, а также ссыльные священнослужители. Основными темами бесед были: положение Церкви в условиях советского государства, вопрос о том, как оценивать многочисленные прещения, накладываемые митр. Сергием на архиереев, его интервью иностранным журналистам и Декларация 1927 г. Почти все считали, что действия митрополита, несомненно, на руку власти, а интервью, фактически оправдывавшее репрессии ОГПУ против духовенства, является актом безнравственным, недостойным совести православного архиерея. В изъятом у о. Иакова Галахова ОГПУ дневнике было записано: «Это интервью произвело на меня угнетающее впечатление, столь оно позорно для главы Церкви, что до сих пор я не могу прийти в себя. Обидно читать его, стыдно перед иностранцами, стыдно перед обновленцами, сектантами… Повторились гонения, началось мученичество, продолжающееся доселе. В тюрьмах и ссылках оказалась лучшая часть духовенства и мирян. Это — беспросветная, затяжная, перманентная духовная пурга, бесовская свистопляска. Церковь фактически уже поставлена в дониконовские условия жизни. Она должна уйти в пустыню»[266].

Включил о. Иаков в свой дневник и слова еп. Нектария о происходившем в стране: «Христианство и социализм непримиримы… Отношение Церкви к советской власти должно быть таким, каким оно может быть к царству сатаны… Сталин решил ликвидировать кулака. Во что обойдется этот опыт народу, каких кровавых слез он будет стоить миллионам народа, руководители сказать не могут. Лучшая часть крестьянства русского обречена в жертву социалистическому молоху»[267]. Сын о. Иакова Николай Галахов в конце лета 1930 г. дал еп. Нектарию согласие на принятие сана и отъезд в с. Падерино Иранского округа на место арестованного и сосланного иосифлянского священника Иоанна Фокина. Однако рукоположение не успело состояться.

Следует указать, что о. Иоанн Фокин был в конце 1927 г. назначен еп. Виктором (Островидовым) благочинным 5-го округа и после ареста Владыки, с декабря 1928 г., окормлялся у еп. Нектария. Отец Иоанн был арестован 16 октября 1929 г. и постановлением Особого Совещания при Коллегии ОГПУ от 1 декабря 1929 г. приговорен к 3 годам высылки в Северный край. В обвинительном заключении по его делу говорилось: «Как староцерковный благочинный, имея связь с местным кулачеством, являлся центральной фигурой в кулацко-зажиточной и антисоветски настроенной прослойке. Являясь представителем епископа Нектария, в свое время за а/с деятельность высланного в „СЛОН“, Фокин, в условиях села Падерино и всех селений, входящих в состав 5-го благочинного округа, на протяжении ряда лет держался консервативной косности и, используя свое влияние на верующее население, тормозил ряд не только чисто политических, но и культурных начинаний»[268].

Еп. Нектарий со временем привлек на свою сторону и объединил не только наиболее радикальную часть кирилловцев, но и проживавших в Казани андреевцев — сторонников архиеп. Уфимского Андрея (Ухтомского). Так, миряне А. Ф. Соловьева, Е. А. Антипина, О. М. Антипина были в 1925 г. осуждены вместе с архиеп. Андреем и после отбытия тюремного заключения, в феврале 1930 г., поселились в Казани на положении административно-ссыльных. Они стали окормляться у еп. Нектария и распространять его послания среди крестьян. После ареста, на допросе, О. Антипина так охарактеризовала действия советских карательных органов: «ГПУ нарушило действующие законы Советской власти, свободу совести, вероисповедания и религиозной пропаганды, таким образом, я заключаю, что как ранее жандармерия душила свободную мысль, так и ГПУ теперь делает, с той только разницей, что жандармское управление делало это откровенно и наглее, ГПУ же под прикрытием хороших законов и похитрее»[269].

Интересные факты в этой связи приводятся в биографии еп. Гурия (Павлова), возглавлявшего одно из течений Катакомбной Церкви в 1970–1990-е гг. Рукоположенный 31 октября 1928 г. во иеромонаха, о. Гурий был направлен еп. Вениамином (Троицким) по просьбе архиеп. Андрея (Ухтомского) из Уфимской епархии для окормления группы не признававших митр. Сергия христиан-чувашей. В 1930 г. иеромонах жил в столице Татарии у прот. Аркадия Волокитина. «В это время в Казани находился сосланный епископ Нектарий Яранский, которого ГПУ лишило права священнодействовать. Но епископ Нектарий тайно служил в Казани и тайно совершал хиротонии. Отец Гурий вошел в общение с епископом Нектарием и несколько раз исповедовался у него. Епископ Нектарий отправил о. Гурия ночевать к протоиерею Аркадию. Среди ночи раздался стук в дверь. О. Аркадий быстро уничтожил все, что могло вызвать подозрения у ГПУ. После этого о. Аркадий открыл дверь. Чекисты не заметили ни каноник, ни о. Гурия. Когда Владыка Нектарий услышал рассказ о. Гурия обо всем этом, он сказал: „Это чудо, покровительство Божие“. Было все это перед Пасхой, в Великую Субботу. Несмотря на то, что все были под угрозой ареста, Пасхальную службу о. Гурий провел в укромном месте, в другом доме»[270].

По собственному признанию епископа, окружавших его священнослужителей и мирян объединяло «непризнание митрополита Сергия и то, что все это были люди ссыльные». Многие православные христиане жили тогда ясным ощущением того, что вернулось время первохристианских гонений и, одновременно, настало время антихриста. Владыка Нектарий регулярно устраивал у себя дома тайные богослужения. Квартира его была уставлена иконами, перед ними находился столик, освященный как престол, на котором во время литургии полагался антиминс и Св. Дары. Это были удивительные службы, когда все молящиеся осознавали себя малой частью той первоапостольской Церкви, что много веков назад была также гонима и преследуема. Никто из собиравшихся на тайные богослужения не знал, уйдет ли он с этой службы свободным или будет схвачен выследившими верующих агентами ГПУ.

Один из завербованных осведомителей докладывал, что епископ Нектарий на «богослужебных собраниях» рукополагает священников и диаконов (которых направляет в Иранскую и Чувашскую епархии), вместе с ним служит свящ. Аркадий Волокитин, тоже устроивший у себя дома тайную церковь, при этом епископ и священник «с одной стороны… устанавливают связь с ссыльными людьми в Нарымском крае, Казахстане, Туруханском крае и т. д., а с другой стороны, с Вятской, Уфимской губерниями и соседними культурно отсталыми нацменскими республиками». От ссыльного духовенства и епископата к Владыке Нектарию часто приходили письма, которые через монахов и монахинь закрытых монастырей рассылались в Вятскую и Уфимскую епархию, Чувашскую республику и Марийскую область. «Эта деятельность контрреволюционной организации за пределами города Казани, — писал осведомитель ГПУ, — имела успех. Начинается паломничество к епископу Нектарию из среды чуваш, марийцев и вообще культурно отсталых народностей».

Верующие нередко приезжали с вопросом: не является ли настоящее время — антихристовым, последним? На это Владыка отвечал, что «ничто из дел рук человеческих недолговечно», поэтому и советская власть недолговечна, но времена эти — есть времена последние. Спрашивали и о том, кого считать главой Русской Православной Церкви и кому подчиняться? Епископ показывал имевшиеся у него письма архипастырей к митр. Сергию, в том числе переписку митр. Кирилла (Смирнова) с Заместителем Местоблюстителя, и называл митр. Сергия узурпатором не принадлежавшей ему власти и виновником церковной катастрофы. Владыка Нектарий говорил, что ныне следует подчиняться только митр. Петру, как Патриаршему Местоблюстителю, хотя «законным преемником Патриаршего престола» сам епископ, как и значительная часть казанского духовенства, считал митр. Кирилла. Еп. Нектарий, согласно его показаниям на следствии, даже запрашивал архиеп. Димитрия: «Не пора ли поминать Патриаршим Местоблюстителем митр. Кирилла вместо митр. Петра?» Правда, ответ, судя по всему, был отрицательный[271].

Во время проживания в Казани, Владыка Нектарий иногда заходил в сергианские храмы, но не участвовал в богослужении и даже не общался со священниками, а лишь прикладывался к иконам и слушал пение. Однажды, когда епископ стоял в таком храме, то диакон, совершавший каждение, стал кадить Владыке по архиерейскому чину троекратно. Однако еп. Нектарий отвернулся от него и не преподал своего архиерейского благословения. Был в это время и такой случай: умер один человек, родственники пришли к Владыке и просили его совершить отпевание, а епископ спросил: «В какую церковь ходил усопший»? Выяснилось, что в сергианскую, и тогда Владыка сказал: «Ну, пусть они его и отпевают»[272].

Пытаясь опорочить одного из самых активных своих противников, Временный Священный Синод 10 октября 1930 г. заслушал сообщение о том, что еп. Нектарий якобы поставил во диакона псаломщика, женатого на вдове, хотя тот отрицался от сана, и постановил: «Признать хиротонию недействительной, в том числе, так как она совершена запрещенным в священнослужении епископом, а ставленнику, по исполнении им епитимии, предоставить право на исполнение должности псаломщика»[273].

Это обвинение опроверг сам Владыка Нектарий в своем послании 1933 г.: «…против нас, противников сергианства, не побрезгуют никакими безнравственными мерами, как-то: допросами, ложными слухами, подпаиванием водкой горланов на приходских собраниях и прочее. Так, про меня Сергий напечатал: я якобы посвятил в попа двоеженца, чего я и во сне не видел». В действительности к этому времени относится другой случай. Владыка Нектарий постриг в монашество и рукоположил во диакона мирянина Александра из села Оштаншурга. Это был простой человек, отличавшийся прозорливостью. Иеродиакон Александр был арестован в 1930-х гг. и скончался в тюрьме Кировской области[274].

3 июня 1930 г. в Казани начались аресты по делу о «филиале Всесоюзного политического и административного центров контрреволюционной церковно-монархической организации „Истинно-Православная Церковь“ в Татарии и Нижегородском крае» (в состав которого в тот период времени входила Вятская епархия), продолжавшиеся до 31 августа 1931 г. Арестованный 30 августа 1930 г. епископ Нектарий, отцы Николай Троицкий и Николай Петров и епископ Иоасаф (Удалов) оказались заключены в изолятор Полномочного Представительства ОГПУ в Татарской республике, а остальных поместили в Казанский пересыльный дом заключения. Всем было предъявлено обвинение в активном участии в «антисоветском, церковно-монархическом, погромном филиале „Истинно-Православной Церкви“ в Казани», хотя далеко не все арестованные принадлежали к иосифлянскому течению. Однако в ГПУ заранее была составлена «схема» организации в Татарской АССР. Кроме местных «ячеек», в этой схеме присутствовали «церковно-политический центр организации» — «Москва, церковь Никола Большой Крест, свящ. Никитин», и «церковно-административный центр» — «Ленинград, архиепископ Димитрий Гдовский»[275].

Обвинительное заключение было составлено на 33 человека. Согласно версии следствия, в Казани с середины 1920-х гг. существовала контрреволюционная церковно-монархическая организация, вдохновителем создания которой якобы являлся профессор В. И. Несмелов. В 1929–1930 гг. эта организация была преобразована в филиал «Всесоюзного центра ИПЦ». Затем в него будто бы влился созданный настоятелем Вознесенской церкви Казани прот. Николаем Троицким «Союз христианской молодежи», активно действовавший в среде студенчества. В частности, один из активистов союза, студент сельскохозяйственного института Н. Н. Соколов, подготовил массовое выступление учащихся против закрытия Варваринской церкви. К филиалу Всесоюзного центра примкнула и группа из пяти административно-ссыльных священнослужителей и мирян, проживавших в Козьей слободе Казани во главе с прот. Аркадием Волокитиным. Почти все участники организации распространяли контрреволюционные листовки и воззвания. Некоторые обвинялись даже «в агитации в пользу выступления Папы Пия Римского за крестовый поход против Советской власти»[276].

Организация поддерживала контакты не только с викторианами, ленинградскими и московскими иосифлянами, митр. Кириллом (Смирновым), но и с заграницей. Так, священник Петропавловского собора Андрей Боголюбов обвинялся в том, что осуществлял связь с белоэмигрантом в Китае купцом Унжениным, «от которого в 1930 г. получил 2400 червонных рублей денег и контрреволюционные листовки, в том числе молитву о возвращении царя, распространенную среди молодежи гор. Казани»[277].

Глава же иосифлян в Татарии, ей. Нектарий, согласно обвинительному заключению: «а) Осуществил связь Казанской к/p организации церковников с церковно-административным и церковно-политическим центрами к/p организации „Истинно-Православной Церкви“ и фактически преобразовал организацию в филиал упомянутых центров, б) Проводил большую вербовку в к/p организацию „истинные“ по гор. Казани, ее окрестностям, а также на территории Маробласти, Вотобласти и быв. Вятской губернии, вдохновляя повстанческие движения среди крестьянства, в) Имел непосредственную связь с архиепископом Дмитрием Гдовским в церковно-административном центре к/p организации „истинные“ и с деятелями церковно-политического центра упомянутой организации в Москве, которых осведомлял о состоянии и деятельности Казанского филиала Всесоюзной к/p организации „Истинно-Православной Церкви“»[278].

В обвинительном заключении руководящая роль приписана также и В. И. Несмелову, — на основе протокола допроса, где зафиксированы его антисергианские убеждения: «Принадлежу к тихоновской ориентации. С политикой — церковной — митрополита Сергия совершенно не согласен. Прежде всего из-за администрирования, а затем и потому, что Церковь поставлена в рамки ведомства православного исповедания. Мероприятия советской общественности, касающиеся Церкви, одобрить ни в коем случае не могу. Считаю, что духовенство властию притесняется».

Сходные взгляды отражены в протоколах допросов и других обвиняемых: «Заместителю Патриаршего Местоблюстителя митрополиту Сергию не подчиняюсь до тех пор, пока он не распустит незаконный при нем Синод, а затем еще потому, что не согласен с порядком управления им Церковью, который он подчиняет требованиям светской власти. Считаю, что Церковь гонима советской властью, потому что масса епископов и священников сослана в ссылки, а некоторые храмы стираются с лица земли. Все это сеет страшную тревогу в сердца истинно верующих. Выход из положения я вижу только один: искреннее сознание своих ошибок советской властью в форме всенародного „покаяния“» (протокол допроса о. Евлампия Едемского-Своеземцева от 13 июля 1931 г.); «В доме у себя устраиваю моления, бывают молящиеся из граждан Казани, кто они и какое количество, фамилии их сказать отказываюсь, не желая их выдавать. Разрешения на богослужения у меня не имеется, и я не нахожу нужным доводить до сведения НКВД и получать разрешения» (протокол допроса о. Аркадия Волокитина от 2 сентября 1930 г.)[279].

Первый допрос епископа Нектария состоялся 1 сентября 1930 г. Владыка отказался дать требуемые следователем признания: «За что я арестован — не знаю, но считаю, что арестован как контрреволюционер. Моление в моей квартире — келлии происходит по воскресеньям и по двунадесятым праздникам; в числе молящихся у меня бывают приезжие из Яранской епископии, приходы, не признающие митрополита Сергия и его Синод. Я истинный сторонник Патриарха Тихона и стремлюсь быть таковым, и готов за него умереть… Молящиеся есть постоянные и проживающие в Казани, но сказать, кто является молящимися и фамилии их — я этого не скажу, т. к. считаю это предательством, т. е. полностью, и вообще, о своем богослужении говорить не намерен, и со своей стороны этого сказано никогда не будет. Главным образом, меня заставляет не говорить о наличии моих сторонников, количестве их и фамилиях то, что поскольку я произвожу богослужения тайно от властей, и за это я должен нести наказание, я хорошо понимаю, что тайное богослужение от властей и устраивание совещаний и бесед — это есть с моей стороны преступление и за это я должен [быть] судим госвластью. Что-либо сказать и говорить о моей деятельности (и вообще, об общине моей) категорически властям (особенно — ГПУ) отказываюсь»[280].

Последующие три допроса, с 5 июня по 20 июля 1931 г., ей. Нектарий выдержал не столь мужественно, видимо, его пытали. Он не отрицал своего негативного отношения к советской власти, заявив: «Отношение Церкви, т. е. духовенства и верующих, в свете моих взглядов, к советской власти должно быть таким, каким оно может быть к царству сатаны, т. е. неприязненно-враждебное. Измениться отношение власти к Церкви не может, поэтому в беседах с верующими я всегда высказывался за необходимость избавления от советской власти». Не стал отрицать Владыка и своей принадлежности к течению иосифлян, соглашаясь называть его даже «организацией Истинно-Православная Церковь».

Поначалу епископ отказывался отвечать на вопрос: кто был «связным» с архиеп. Димитрием, но на следующем допросе сказал: «Нарочитым по связи с центром нашей организации, т. е. с архиепископом Гдовским, была проживающая в Ленинграде, за Нарвской заставой, блаженная Катя. В Казань она приезжала с письмом от архиепископа Гдовского два раза, привозила также и посылки с продуктами. Однажды в качестве связиста ездил в Ленинград с письмом к епископу Димитрию Гдовскому иером. Иов из Раифской пустыни, близ города Казани, позднее расстрелянный за к/p деятельность». С Москвой у ей. Нектария связь образовалась в марте 1930 г., когда к нему приехал молодой человек Борис Туголесов с письмом от настоятеля церкви Никола Большой Крест, свящ. Никитина. Затем из Москвы приезжала псаломщица того же храма Харитина. Что касается приверженцев епископа, то их было до 50 приходов, в том числе в Марийской области.

Органы следствия очень интересовали послания, рассылаемые ей. Нектарием через «монашествующий элемент». На эти вопросы Владыка отвечал так: «За время пребывания в Казани мною было послано четыре обращения… Касались они вопросов: 1) мое отношение к митрополиту Сергию; 2) по поводу репрессий, наложенных на меня митрополитом Сергием; 3) дисциплинарного свойства среди духовенства; 4) по поводу волнений верующих в связи с перерегистрацией гражданской властью общин и патентов на торговлю свечами. Многие приходы расценили выборку патента и перерегистрацию как антихристово дело, т. к. знак серпа и молота в церкви есть уже знак антихриста. Я им не советовал выбирать патенты, а также перерегистрироваться, т. к. и я лично считаю, что знак советской власти в церкви — это знак сатаны».

О своих единомышленниках в других районах страны епископ сказал: «К числу разделявших точку зрения нашей организации относились приходы: 1) Вологды, где деятелем в пользу нашей организации был епископ Иерофей, кем-то убитый в 1928 году; 2) Воронежской епархии, где нашим сторонником был епископ Алексий (Буй), находящийся где-то в заключении в Серпуховском районе; 3) Близ Москвы — здесь представляющим нашу организацию был епископ Максим из бывших тюремных врачей, находящийся в Соловецком концлагере в ссылке. В Москве нашими приходами были Никола Большой Крест и храм на Воздвиженке, имени настоятеля этого храма не знаю. Других приходов по линии нашей организации на периферии не знаю, в единицах они по многим епархиям были». Характерно, что Владыка не назвал ни одного из тех, кто оставался на свободе; все названные или уже были расстреляны или находились в ссылке[281].

5 января 1932 г. Особое Совещание при Коллегии ОГПУ вынесло решение о судьбе 32 обвиняемых: ей. Иоасаф (Удалов), протоиереи Евлампий Едемский-Своеземцев, Аркадий Волокитин и еще пять человек были приговорены к 3 годам концлагеря, 15 человек — в том числе Н. Я. Галахов, А. И. Боголюбов, настоятельница Феодоровского женского монастыря в Казани игум. Ангелина (Алексеева) — приговорены к ссылке на 3 года в Северный край, а девять, в основном бывшие профессора Казанской Духовной Академии, — к 3 годам ссылки в Казахстан. Правда, в отношении В. И. Несмелова, учитывая его преклонный возраст, тяжелую болезнь и «революционные заслуги» сына, власти ограничились условным сроком наказания. Владыка Нектарий отдельным постановлением Коллегии ОГПУ от 26 января 1932 г. был подвергнут самому тяжелому наказанию — приговорен к 10 годам лишения свободы и отправлен в Прорвинский лагерь Западно-Казахстанской области[282].

И здесь епископ ревностно проповедовал Христа, защищал и отстаивал истинное Православие. В 1933–1936 гг. он написал в лагере несколько посланий к пастве с осуждением деятельности митр. Сергия. Особенной известностью из них пользовалось «ходившее» в многочисленных списках по стране послание начала 1933 г.: «…вся наша трагедия, что епископы — борцы против митрополита Сергия — очутились под сапогом ГПУ. Так, митрополиты Петр Крутицкий и Кирилл Казанский загнаны в сибирские тундры. Митрополит Иосиф Петроградский заточен в среднеазиатские пески. Архиепископ Димитрий — в строжайшей изоляции в Ярославле. Владыка Виктор где-то далеко на севере. Ваш богомолец заточен на десять лет в концентрационный лагерь, а епископы Ерофей, Алексий и Максим расстреляны. Такая же участь, т. е. продолжительные сроки заключения в лагеря, ссылки и заточения, постигли многих из духовенства и мирян, решившихся выступить против митрополита Сергия и его клевретов.

Я еще при самом своем разрыве с митрополитом Сергием в феврале 1928 года предвидел, что наша борьба с сергианством, хоть и является борьбой за правду Христову, будет долго бессильной и внешне почти безуспешной. Из истории Церкви Христовой видно, что почти все борцы за правду Христову погибали в борьбе и что только после их смерти торжествовало то дело Божие, за которое они боролись. Так будет и в нашей борьбе с сергианством… Словом, хоть наша борьба и свята, но мы пока бессильны. Что касается до меня, то я не надеюсь на освобождение. Я скорее всего погибну и сгнию в лагерях, утешаясь обетованиями Христовыми: „Блаженны изгнанные правды ради, яко тех есть Царство Небесное“. Приходится переносить страдания, другого исхода нет, другого решения быть не может. Пребывайте же непоколебимыми, возлюбленные! Для нас жизнь — Христос, а смерть — приобретение (Флп. 1, 21).

Что нам делать? Как нам быть? — вопрошают меня ревнители Православия, лишенные своих пастырей и не могущие по чуткости совести своей молиться в сергианских храмах. Вполне понятны страдания их душ. Тяжело жить без церковной молитвы. Это — великое лишение для верующих. А ведь теперь много городов и сел, где нет храмов, а если и есть, то или обновленческие, или сергианские. Соединяйтесь в малые группы и молитесь по домам. Пойте церковные священные песнопения. Читайте Слово Божие. Творите посильно милостыню. Погребайте умерших без сергианских попов. Святые Тайны принимайте лишь от истинных пастырей. А таковых вы всегда с Божией помощью при желании найдете. Ныне, по пророчеству святого Апокалипсиса, Церковь ушла в пустыню, т. е. скрылась в подполье или оказалась в таком положении, когда верующие вынуждены тайно и сокровенно собираться на церковную молитву…»[283]

В другом послании, от 17 января 1934 г., Владыка укреплял свою паству в стоянии за веру: «Возлюбленные о Господе братия и сестры! Ваше письмо получил, оно порадовало меня и принесло скорбь. Порадовало потому, что Вы провели праздник Господень в духовной радости, проявив мужество. И эта радость ваша достигла нашего сердца и усугубила нашу радость. Поскорбел потому, что у Вас начинаются разделения, появляются ослабевшие духом, безразличные в деле своего спасения, а последнее ведет к безбожию и к вечной погибели. Если Ваши епископы страдают, то это говорит, что близ Вас есть Царство Небесное… Так твердо и мужественно исповедуйте Господа и неповрежденно храните святую православную веру — не бойтесь, малое стадо, — так одобрял Господь Христос, так Он и теперь одобряет нас. Господь говорил: „Да не смущается сердце ваше, веруйте в Бога и в Меня веруйте“, а св. апостол Павел писал своему ученику Тимофею: „Все желающие жить благочестиво во Христе Иисусе будут гонимы“. Бодрствуйте, мужайтесь, крепитесь, и благодать Божия да будет с Вами. Бойтесь потворствовать тем, кто уже ослабел духом и готов прервать общение со своим епископом и прекращает возношение за литургией его имени, там нет благодати Божией, ибо нет Церкви без епископа, утверждайтесь сами в вере, утверждайте и присных о Господе, да благословит Вас Господь»[284].

Из многочисленных лагерных посланий ей. Нектария, кроме уже упомянутых, опубликованы лишь два, написанные в середине 1930-х гг. Одно из них построено на покаянных текстах библейских пророков и лишено исторической конкретики. Другое небольшое послание Владыки содержит призыв к стойкости, обращенный к своей пастве, и благодарность за нее. В письме выделена излюбленная мысль иосифлян того времени: истинная Православная Церковь ушла в пустыню, в подполье и держится только Духом Божиим: «Христос посреди нас и есть и будет! Православные яранцы, не имеющие общения с митрополитом Сергием и его духовенством. Ваша разборчивость в церковных вопросах нашего времени и ваша стойкость похвальны и достойны подражания. Святая истинная Православная Церковь в нашем Отечестве ныне ушла в пустыню, как говорится в 12-й главе Откровения. Так было во времена мученичества и ересей. Ныне новый враг — ОГПУ — ищет убить Христа и Его Церковь. Приходится ей скрываться в подполье. Если и существуют еще где-то православные общины, то не иначе, как Духом Божиим. Поддерживайте, православные, эти приходские общины с геройским духовенством. Ваша отзывчивость и любовь ко мне, заключенному Иранскому каноническому епископу, до глубины души трогают и утешают меня. Спаси вас Христос! Дерзайте, людие Божии! Никто как Бог! Ему слава во веки»[285].

2 августа 1937 г. епископа взяли под стражу в лагере по обвинению в антисоветской агитации. 8 сентября 1937 г. он был приговорен Особой Тройкой Управления НКВД по Западно-Казахстанской области к высшей мере наказания и в тот же день расстрелян в г. Гурьеве. Государственная реабилитация произошла только в январе 1992 г. В октябре 1981 г. Владыку прославил в лике святых Архиерейский Собор Русской Православной Церкви за границей.

В Катакомбной Церкви долго была жива память о епископе-мученике Нектарии. Еще в послевоенное время в Поволжье существовали целые тайные общины, называвшие себя «нектарьевцами». Некоторые верующие и сейчас хранят фотографии и портреты Владыки, из уст в уста передаются рассказы и предания о нем. Помимо несомненно написанных еп. Нектарием посланий, существуют в списках апокрифические духовные поучения, приписываемые Владыке, трогательное народное творчество, по-своему излагающее наставления епископа. Его реальные тексты парафразировались и расширялись, чтобы с их помощью ответить на насущные современные вопросы и авторитетом новомученика укрепить веру. Таким образом, епископ Нектарий является одной из самых заметных фигур не только иосифлянского движения, но и всего церковного сопротивления в СССР.

Епископ Павел (Кратиров).

Середина 1920-х 22.

Первый тайный иосифлянский епископ — Владыка Максим (в миру Михаил Александрович Жижиленко) родился 2 марта 1885 г. Родители его жили в то время в губернском городе Калише (ныне Польша), где отец в течение 25 лет служил прокурором Калишского окружного суда и пользовался большим уважением среди населения. Семья была большая (9 человек детей), патриархальная, дружная, все выросли и учились в Калише. Мать воспитывала детей в религиозном духе, внушая им любовь к Богу, Церкви и людям. Сестра Лидия (она была на семь лет старше) готовила Михаила для поступления в гимназию. В девятилетием возрасте он поступил в первый класс Калишской гимназии, где проучился семь лет, проявив большие способности. После смерти родителей (в 1905 и 1906 гг.) мальчик переселился к брату в Петербург и там окончил восьмой класс.

После окончания гимназии Михаил в 1907 г. поступил в Московский университет на медицинский факультет. Родных это удивило, так как отец и три брата были юристами. В начале 1910 г., будучи студентом, Михаил Александрович женился на курсистке, но прожил с женой только полгода. Уехав к своим родителям в г. Ейск, она умерла там вследствие невозможности перенести первую беременность. Супруги ни под каким видом не захотели искусственно прервать эту беременность, хотя оба знали, что беременной грозит смерть. Покойную жену Владыка называл «праведницей». В то время он также сильно болел (подвергся операции аппендицита) и был так плох, что ему боялись сообщить о смерти жены. Велико было горе и отчаяние Михаила Александровича по поводу этой потери.

По рассказу сестры, как раз в это время М. А. Жижиленко приснился сон, который повлиял на всю его дальнейшую жизнь. Он увидел во сне покойную мать, которая сказала, чтобы сын помолился святому Пантелеймону Целителю (она очень почитала этого святого при жизни). На другой же день Михаил пошел в часовню вмч. Пантелеймона в Москве, купил там образочек святого и с тех пор не расставался с ним. Молитвы ев. Пантелеймону Целителю помогли ему. Он стал религиозным, необыкновенно добрым, отзывчивым к чужому горю.

После окончания в 1911 г. университета Михаил Александрович некоторое время работал врачом-психиатром в Сокольниках, а в 1912–1914 гг. — врачом Министерства путей сообщения в г. Благовещенске. Следует упомянуть, что он имел большие музыкальные способности, прекрасно играл на рояле и сам создавал композиции. Во время Первой мировой войны в 1914 г. доктор М. А. Жижиленко поступил врачом в Кубанский пластунский батальон и был на Юго-Западном фронте в Галиции. Здесь едва не умер от тифа, заразившись от тифозных больных — пленных австрийцев.

Военным врачом 76-го Кубанского полка М. А. Жижиленко оставался до января 1918 г. Затем он короткое время работал профессором психиатрии одного из провинциальных университетов, а в 1918 г. — апреле 1919 г. — помощником главного врача в Батруйском госпитале Москвы. В мае 1919 г. Михаил Александрович был мобилизован в Красную армию и назначен главным врачом полевого госпиталя РККА в г. Козлове Тамбовской губернии, в августе того же года этот госпиталь со всем персоналом неделю находился в плену у захвативших Козлов во время рейдов по советским тылам казаков белогвардейского генерала Мамонтова. В 1920–1921 гг. М. А. Жижиленко служил главным врачом Нижегородского военного лазарета, затем после демобилизации и возвращения в Москву — врачом в Наркомате путей сообщения. 1 января 1922 г. Михаил Александрович был принят на должность главного врача Таганской тюремной больницы и занимал ее около семи лет до конца 1928 г.[333]

В 1921 г. проживавшая тогда в Белграде его сестра М. А. Жижиленко получила единственное и последнее письмо от брата. В этом письме, которое начиналось крестиком, он писал, что мы все виновны в постигших нас за грехи несчастьях, что надо молиться Господу и просить прощения и помощи. В дальнейшем приходили лишь письма от общих знакомых, которые в иносказательной форме сообщали о судьбе Михаила Александровича. Врача тюремной больницы, которого благодарные заключенные прозвали ангелом-хранителем, знали все узники ужасной Таганской тюрьмы, переполненной сверх всякой меры преимущественно уголовными, но также в значительной части и политическими. На своем трудном посту он был не только врачом, но и великим сердцеведом, утешителем и отцом. Перед ним не раз исповедовались самые закоренелые рецидивисты-преступники, находя не только утешение, но часто и возвращение к честной жизни. Многие в Москве знали, что главный врач тюремной больницы спал на голых досках, питался тюремной пищей и все свое жалование раздавал заключенным.

Будучи глубоко религиозным человеком, Владыка в начале 1920-х гг. познакомился со Святейшим Патриархом Тихоном, которого глубоко чтил. Патриарх любил М. А. Жижиленко и часто пользовался его советами. Их отношения со временем приняли характер близкой дружбы. По словам Владыки Максима, Первосвятитель доверял ему самые потаенные мысли и чувства. Так, например, в одной из бесед Святейший Патриарх Тихон высказал Михаилу Александровичу свои мучительные сомнения в целесообразности дальнейших уступок советской власти. Делая эти уступки, он все более и более с ужасом убеждался, что предел «политическим» требованиям власти лежит за пределами верности Христу и Церкви. Незадолго до своей кончины Патриарх высказал мысль о том, что, по-видимому, единственной возможностью для Русской Православной Церкви сохранить свою верность Христу будет в ближайшем будущем уход в катакомбы. Поэтому Патриарх Тихон благословил М. А. Жижиленко принять тайное монашество, а затем, в случае, если в ближайшем будущем высшая церковная иерархия изменит Христу и уступит советской власти духовную свободу Церкви, — стать епископом. Михаил Александрович выполнил волю покойного Первосвятителя и через три года после его смерти принял тайное монашество с именем Максим.

Это событие произвело сильнейшее впечатление на старшего брата Владыки, известного русского ученого, профессора уголовного права Петроградского университета, Александра Александровича Жижиленко, который в июне-июле 1922 г. выступал защитником на процессе священномученика митрополита Петроградского и Гдовского Вениамина. По словам Владыки Максима, его брат не был религиозным человеком и заявил в начале своей речи, что выступает, будучи атеистом, исключительно как представитель права и защитник правды. Однако, узнав о тайном постриге младшего брата, Александр Александрович пришел к нему на квартиру и взял у него благословение. По словам вдовы профессора А. А. Жижиленко, скончавшегося вскоре после пострига брата, умирающий повторял в бреду: «Они говорят, что Бога нет, но ведь Он есть»[334].

Сама Любовь Ивановна Жижиленко была глубоко верующим человеком. Она родилась в 1867 г. в Витебске в дворянской семье, окончила Высшие женские курсы, была педагогом по специальности и в 1906–1917 гг. — активным членом кадетской партии (с 1908 г. даже являлась председателем отделения этой партии в Коломенском районе Петербурга). В начале 1920-х гг. Любовь Ивановна училась в Петроградском Богословском институте до его закрытия (в 1923 г.) и с этого времени состояла в знаменитом религиозно-философском кружке «Воскресенье». В марте 1929 г. она была арестована по делу «Воскресенья» и 22 июля того же года приговорена условно к заключению в концлагерь. На допросе Любовь Ивановна в числе родственников упоминала Владыку Максима. В дальнейшем Л. И. Жижиленко входила в тайную общину монахини Анастасии (Платоновой), была арестована 22 декабря 1933 г. по делу «евлогиевцев» и осуждена 25 февраля 1934 г.[335]

М. А. Жижиленко пользовался известностью в Москве как «таганский старец», и с его именем было связано много легенд. «Передавали, между прочим, что сам Патриарх Тихон якобы указал на него как на будущего Патриарха Православной Церкви в освобожденной России. Слух этот имеет основание лишь в том, что он пользовался горячей любовью первого Местоблюстителя Патриаршего престола, который лично хорошо его знал и, по всей вероятности, высказывал где-нибудь свое мнение о епископе Максиме, как достойнейшем кандидате на Патриарший престол»[336].

Некоторые легенды и версии даже перешли в современные научные издания. Так, в капитальном труде «Акты Святейшего Патриарха Тихона» указано, что М. А. Жижиленко в начале 1920-х гг. тайно принял священство, затем был сослан на три года на север, но по благословению Патриарха Тихона при его жизни принял тайное монашество, уже в 1924 г. был хиротонисан во епископа Овручского и даже в 1924–1925 гг. временно управлял Житомирской епархией[337]. Все эти утверждения опровергаются архивными документами. Из архивно-следственного дела Владыки Максима видно, что в первый раз он был арестован в 1929 г., в 1922–1928 гг. проживал в Москве и никакого отношения к Житомирской епархии никогда не имел.

После смерти Патриарха Тихона Михаил Александрович неоднократно ездил к знаменитому старцу иеросхимонаху Зосимовой Пустыни Алексию (в миру Федору Александровичу Соловьеву), скончавшемуся 2 октября 1928 г., который занял непримиримую позицию в отношении политики митрополита Сергия (Страгородского). Духовным же отцом М. А. Жижиленко был известный деятель русского религиозного возрождения начала XX века, популярный церковный проповедник и писатель протоиерей Валентин Свенцицкий, с 1926 г. служивший настоятелем церкви «Никола Большой Крест» на Ильинке.

Именно о. Валентин первоначально возглавил иосифлянские приходы Москвы и 12 января 1928 г. отправил Заместителю Патриаршего Местоблюстителя митрополиту Сергию резкое письмо о разрыве общения с ним: «Сознавая всю ответственность перед Господом за свою душу и за спасение душ вверенной мне паствы, с благословения Димитрия (Любимова), епископа Гдовского, я порываю каноническое и молитвенное общение с Вами и с организовавшимся при Вас совещанием епископов, незаконно присвоившим себе наименование „Патриаршего Синода“, а также со всеми, находящимися с Вами в каноническом общении… И „Живая Церковь“, захватившая власть Патриарха, и григорианство, захватившее власть Местоблюстителя, и Вы, злоупотребивший его доверием, — вы все делаете одно общее, антицерковное обновленческое дело, причем Вы являетесь создателем самой опасной его формы, так как, отказываясь от церковной свободы, в то же время сохраняете фикцию каноничности и Православия. Это более чем нарушение отдельных канонов! Я не создаю нового раскола и не нарушаю единства Церкви, а ухожу и увожу свою паству из тонкой обновленческой ловушки…»[338]

Одновременно со своим духовным отцом отделился от митрополита Сергия и М. А. Жижиленко. 19 мая 1928 г. он выехал в Ленинград к епископу Димитрию (Любимову) вместе со служившим в церкви «Никола Большой Крест» иеродиаконом Никодимом (Меркуловым). На следующий день Владыка Димитрий рукоположил в кафедральном соборе Воскресения Христова о. Никодима во иеромонаха, а М. А. Жижиленко во диакона. 21 мая в том же храме епископ рукоположил о. Михаила во священника, после чего его поздравил один из руководителей и «идеологов» иосифлянского движения профессор М. А. Новоселов, с которым М. Жижиленко таким образом впервые познакомился.

Позднее на допросе в январе 1931 г. епископ Максим говорил об этом так: «После смерти моей жены в 1910 г. меня все время влекло уйти от мирской жизни в монашество, но прежнее состояние монастырской жизни меня не устраивало. Меня влекло на Афон, в Грецию, но туда мне попасть не удавалось. После пережитого мною на фронте войны, где я стремился попасть в полк, чтобы этим самым, возможно, покончить свою жизнь, но мне этого также не удалось, у меня еще больше стало желание удалиться в другой духовный мир. Работая врачом в Таганской тюрьме, я в 1927 г. был сильно болен и врачами почти что был приговорен к смерти. В марте месяце 1928 г. я решил собороваться и дал обет, что если я поправлюсь, то приму сан священника. После соборования я стал быстро поправляться и, оправившись от болезни, решил посвятиться… Поехал я посвящаться к Димитрию Гдовскому потому, что я его считал действительно православным епископом. Убеждение о том, что Димитрий Гдовский является действительно православным епископом, я получил после наших бесед с моим духовником, священником Валентином Свенцицким, который был в общении с Димитрием Гдовским и который меня убеждал в том, что митр. Сергий, являясь руководителем Православной Церкви, в своих действиях как бы заигрывает с властью, старается Церковь приспособить к земной жизни, но не небесной».

Вернувшись в Москву, о. Михаил продолжил работать врачом в больнице Таганской тюрьмы, но, по его словам, «в душе носил сан священника». Решив принять монашеский постриг, он в сентябре вновь приехал в Ленинград и высказал свое желание Владыке Димитрию, который через несколько дней тайно постриг его в мантию с именем Максим в честь преподобного Максима Исповедника. Меньше чем через месяц, в начале октября, епископ Гдовский прислал отцу Максиму письмо с предложением приехать для архиерейской хиротонии в «северную столицу». Иеромонах сразу же выехал и 12 октября 1928 г. был тайно хиротонисан во епископа в небольшой церкви ев. Александра Ошевенского на северной окраине города (Пискаревке) епископами Димитрием (Любимовым) и Сергием (Дружининым)[339].

Ко времени хиротонии Владыки Максима его духовный отец прот. Валентин Свенцицкий был уже арестован (19 мая 1928 г.) и сослан на три года в сибирский город Канск. После этого настоятельство в храме «Никола Большой Крест» принимали бывшие прихожане о. Валентина, которых рукополагал ей. Димитрий (Любимов). Служили эти священники недолго, их быстро арестовывали и ссылали. Первым из них был арестован о. Алексий Никитин, затем о. Никодим (Меркулов), о. Максим, о. Измаил Сверчков, о. Георгий Смирнов и о. Иосиф[340].

Первоначально свою хиротонию епископ Максим держал в тайне и лишь написал об этом в ссылку своему духовнику. В письме от 20 октября 1928 г. иеромонаху Никодиму (Меркулову) о. Валентин так описывал сложившуюся ситуацию: «Дорогой о. Никодим! Рад от всей души, что Вы остались по-прежнему в послушании, и благодарю Господа, что Он помог Вам освободиться от вражеского нападения.

Я получил письмо от е[пископа] Максима и сегодня же отвечаю ему. Его епископство — воля Божия. Не будем судить никого. Но будем блюсти благо Церкви. Имейте в виду следующее: о. Максим возведен в сан епископа, но он не епископ Московский, и без согласия московских православных церквей и не может быть назначен Московским, так как отсутствует Местоблюститель, единственно правомочный сделать это. Таким образом, сан его чтите, но ни в коем случае никаких распоряжений не исполняйте. Сегодня я пишу обо всем и епископ [у] Димитрию. Если мне не удастся достучаться до сердца еп[ископа] Максима, и он когда-либо будет домогаться кафедры Московской — я буду всемерно стоять за неприятие его нашим храмом для Москвы и надеюсь, что Воздвиженский и Грузинский храмы будут с нами единомысленны.

Имейте в виду еще, что я всем духовным чадам своим, ушедшим к е[пископу] Максиму, предложил вернуться к Вам, и Вас прошу, если у Вас кто-либо с Вашего благословения ушел к о. Максиму, сказать им, что считаете это по некоторым обстоятельствам неполезным и предлагаете им вернуться к Вам. Дорогой о. Никодим, прочтите, пожалуйста, это письмо всем членам причта, если для них епископство М[аксима] не секрет, и скажите, что по отдельным вопросам, о которых они писали, отвечу каждому в отдельности. Если епископство секрет для них — тогда не читайте»[341].

О. Валентин ошибался, Владыка Максим не собирался принимать титул епископа Московского (который может носить только Первосвятитель Русской Православной Церкви). Его дальнейшая церковная деятельность оказалась связана с расположенным в Московской области г. Серпухов. Этот город в то время играл немаловажную роль в истории Церкви, именно здесь особенно остро проходила борьба разных церковных позиций духовенства и жизненных установок верующих. Среди мирян города еще в 1926 г. возникло острое недовольство действиями Заместителя Патриаршего Местоблюстителя в связи с переводом в г. Рыльск епископа Алексия (Готовцева). Делегации верующих дважды просили митр. Сергия (Страгородского) оставить ей. Алексия в Серпухове, но получили резкий отказ.

17/30 декабря 1927 г. часть серпуховского духовенства отправила на имя митр. Сергия резкое заявление, в составлении которого, по свидетельству протопресвитера Михаила Польского, прямое участие принимал епископ Максим, тогда еще мирянин: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Не находя для себя более возможным оставаться на том скользком и двусмысленном пути, на который Вы своими декларацией и распоряжениями поставили всю Православную Церковь, и повинуясь голосу совести и долгу пред Богом и верующими, мы, нижеподписавшиеся, порываем каноническое и молитвенное общение с Вами и так называемым „Патриаршим Синодом“ и отказываемся признавать Вас Заместителем Местоблюстителя Патриаршего Престола на следующих основаниях:

1. Декларация Ваша от 16 июля, указ от 20 октября и все, что известно о Вашем управлении Церковью, с очевидностью говорит о том, что Вы поставили Церковь в зависимость от гражданской власти и лишили ее внутренней свободы и самостоятельности, нарушая тем и церковные каноны и идя вопреки декретам гражданской власти.

2. Таким образом, Вы являетесь не чем иным, как продолжателем так называемого „обновленческого“ движения, только в более утонченном и весьма опасном виде, ибо, заявляя о незыблемости Православия и сохранении каноничности, Вы затуманиваете умы верующих и сознательно закрываете от их глаз ту пропасть, к которой неудержимо влекут Церковь все Ваши распоряжения.

3. Результат Вашей политики у нас налицо. Верующие г. Серпухова, взволнованные Вашими распоряжениями, охвачены сильнейшей тревогой и недоумением за судьбы св. Православной Церкви. Мы, их пастыри, поставленные Вами на двусмысленный путь, не только не можем внести успокоение в их сердца и умы, но вызываем с их стороны подозрение в измене делу Православия и переходе в лагерь „обновленчества“.

Все это повелительно заставляет нас дерзновенно возвысить свой голос и прекратить теперь уже преступное с нашей стороны замалчивание Ваших ошибок и неправильных действий и, с благословения Димитрия, епископа Гдовского, отмежеваться от Вас и окружающих Вас лиц. Уходя от Вас, мы не отходим от законного Патриаршего Местоблюстителя Митрополита Петра и отдаем себя на суд будущего собора. Да не поставит нам тогда в вину этот желанный собор, единый наш правомочный судья, нашего дерзновения. Пусть он судит нас не как презрителей священных канонов святоотеческих, а только лишь как боязливых за их нарушение»[342].

По инициативе настоятеля главного храма Серпухова — собора Преев. Троицы — протоиерея Александра Кремышенского 2 января 1928 г. было созвано общегородское собрание духовенства, на котором он призвал порвать все отношения с митр. Сергием. Сразу же после собрания о. Александр поехал в Москву к профессору М. А. Новоселову, а затем в Ленинград к еп. Димитрию, который назначил его Серпуховским благочинным[343]. Большая часть духовенства и мирян поддержала о. Александра, в первые месяцы года иосифлянскими в городе были 12 храмов.

Однако активные действия авторитетного и опытного иерарха, назначенного митр. Сергием в Серпухов, — еп. Мануила (Лемешевского) — несколько изменили ситуацию. Новый архиерей приехал в город 5 мая 1928 г. и сразу же включился в борьбу. Его биограф, митр. Иоанн (Снычев), впоследствии писал (с явной тенденциозностью) об этом периоде: «Здешние иосифляне, главным образом руководители раскола и некоторые миряне, принадлежали к тому типу людей, на которых не действовал ни авторитет, ни подвижническая жизнь и ничто другое. Это были до мозгов пропитанные озлобленностью последователи нового раскола. Ко всему этому, они отличались еще непримиримостью, ненавистью и злобой к приверженцам митрополита Сергия. Бывший епископ Серпуховский Сергий (Гришин) испытал на себе весь фанатизм раскольников, изливавших на него потоки ругательств, эта же участь ожидала и епископа Мануила. Не успел он еще как следует ознакомиться с новой паствой, а иосифляне пустили уже в ход свое оружие против него. Они писали ему анонимные угрожающие письма, а когда он возвращался из храма в архиерейский дом, то осыпали его градом ругательств, насмешек и т. п. дерзостей и даже держали камни за пазухой. Кое-кто из них открыто заявлял верующим: „Дождется ваш архиерей, что мы его когда-нибудь с горы сбросим!“ Ввиду таких угроз Владыка первое время приезжал или приходил в храм в сопровождении нескольких человек из православной паствы. Интересно, бывали такие случаи, когда епископ Мануил в своем скромном экипаже, спускаясь с горы к Никольскому храму, встречался с иосифлянским еп. Максимом, поднимавшимся в своем экипаже в свою церковь, находившуюся как раз напротив архиерейского дома на Красной горе. Оба епископа слегка кланялись друг другу и продолжали свой путь. Сопровождавшие же люди еп. Максима исподлобья смотрели на православного епископа и явно выражали свое к нему презрение»[344].

В итоге деятельности еп. Мануила к лету 1928 г. в городе сергианскими стали 10 храмов из 18. Если ранее иерархи — сторонники митр. Сергия — просто боялись служить в храмах Серпухова, то с лета 1928 г. они, в том числе и сам митр. Сергий, зачастили в город, стараясь привлечь на свою сторону прихожан. Никогда прежде Серпухов не видел такого количества архиерейских служб[345].

И все же иосифляне сумели привлечь на свою сторону и часть приходов Серпуховского района. В июне иеродиакон Варсонофий (Бессонов) из Высоцкого монастыря поехал в Полтаву, куда был переведен еп. Сергий (Гришин), и призывал местное духовенство не подчиняться ему, так как он «красный». Отец Варсонофий посетил также Киев, Курск, Воронеж, Козлов, Рязань, Муром, Арзамас, везде собирая сведения о «непоминающих». Ездил он и в Давидовскую пустынь Серпуховского района, которая во главе с настоятелем, архимандритом Иларием, присоединилась к иосифлянам[346].

Характерной является ситуация, возникшая в с. Дракино под Серпуховом. Первоначально сельский храм был у «непоминающих», но в июне-июле 1928 г. еп. Мануил (Лемешевский) отправил несколько посланий к его настоятелю с призывом признать Временный Священный Синод при митр. Сергии. В результате 9 августа приходское собрание большинством голосов постановило выполнить это требование. Сторонники же о. Александра Кремышенского — работницы фабрики «Красный текстильщик» Анисья и Татьяна Дурынины, подмастерья Н. Я. Голтышкин, И. Ф. Калинин — не подчинились; как зафиксировано в следственном деле, они заявляли, что «советская власть есть незаконная и что нужно присоединиться к Кремышенскому, а Мануил есть антихрист — его поставила служить советская власть» (протокол допроса свидетеля Г. И. Морозова)[347].

14 августа 1928 г. были арестованы наиболее активные иосифлянские священнослужители Серпухова: протоиерей Александр Кремышенский, иеромонахи Серапион (Кутин), Моисей (Доброхотов) и иеродиакон Варсонофий (Бессонов), 8 октября они были приговорены Коллегией ОГПУ к заключению в лагерь или ссылке[348].

Оставшиеся без руководителя серпуховские иосифляне обратились к ей. Димитрию (Любимову) с просьбой назначить им архиерея, и Владыка раскрыл им тайну хиротонии еп. Максима (Жижиленко), указав обратиться к нему. Формально с 1914 г. епископом Серпуховским был Владыка Арсений (Жадановский), но с 1923 г. он постоянно находился в ссылках и викариатством не управлял. Весной 1928 г. от еп. Арсения перестали приходить всякие вести, и распространился устойчивый слух, что он умер или расстрелян. В дальнейшем Владыка Арсений (занявший оппозиционную по отношению к митр. Сергию позицию) дал о себе знать, и существование двух архиереев на одной кафедре вызвало определенное нестроение среди паствы. Но после ареста епископа Максима оба архиерея примирились, испросив друг у друга прощения[349].

Позднее на допросе Владыка Максим рассказал об обстоятельствах, при которых он занял Серпуховскую кафедру: «В начале октября 1928 г. я получил по почте от Димитрия Гдовского письмо, в котором он просил меня приехать к нему для посвящения в епископы, и на другой день я поехал к нему в Ленинград. Когда я явился к нему, он мне сказал, что „я предполагал Вас посвятить в епископы, но в силу некоторых сомнений этот вопрос пока отложим“, и просил прийти на другой день, когда окончательно вопрос разрешится. Я ему говорил, что чувствую себя неопытным и недостойным этого звания, но он мне сказал, что, по его убеждению, я могу быть в этом сане. 12-го октября состоялось посвящение меня в епископы. Он сказал мне, чтобы я не говорил никому в Москве о том, что я посвящен в епископы. После этого я опять был в Москве, и 8-го января 1929 г. ко мне явилась делегация из Серпухова в лице протоиер. Александра Владычинского и старосты, или помощника старосты, кажется, Костина… и диакона Иринарха, которые мне сказали, что „мы обращались к Димитрию Гдовскому просить епископа для управления епархией, и он указал нам на Вас“. Я решил поехать, так как заключил, что это делается в интересах Православной Церкви. Будучи уже епископом в Серпухове, я в феврале 1929 г. ездил к Димитрию Гдовскому доложить, что я вступил в исполнение своих обязанностей. С ним у меня помимо этого был разговор исключительно по церковным делам и о деталях архиерейской службы»[350].

После появления в Серпухове нового Владыки за короткий срок к иосифлянам присоединилась часть приходов Звенигорода, Волоколамска, Коломны, Клина, Загорска, Сходни, других городов и сел

Московской области. Епископ Максим временно окормлял также паству и в соседней Ярославской епархии: в Рыбинске, Ростове, Переславле-Залесском, Угличе и т. д. Вместо арестованного протоиерея Александра Кремышенского еп. Максим назначил новым благочинным иеромонаха Парфения [351].

Поселился Владыка Максим в Серпухове у бывшей духовной дочери известного московского протоиерея Романа Медведя Меланьи Тимофеевны Капинкиной. После того, как служивший в храме свт. Алексия на Тверской ул.о. Роман стал убежденным сторонником митрополита Сергия, М. Т. Капинкина ушла от него и выбрала себе в качестве нового духовника епископа Максима. Судьбе угодно было «сделать ее сердце ареной духовной брани» между Владыкой и отцом Романом. Живя в Серпухове, Меланья Тимофеевна писала горячие письма своему бывшему духовному отцу. Он отвечал ей столь же страстно и внимательно. Предметом переписки служили церковное разделение, вопрос об отношении к власти, проблема молитвы за коммунистов и т. п. Отличавшаяся светлым умом и большим литературным талантом, М. Т. Капинкина удачно воспроизводила пламенную аргументацию своего нового духовника.

Отец Роман, зная, с кем он имеет дело, пользовался своей огромной эрудицией для отражения ударов высокого противника. После ареста и ссылки Меланьи Тимофеевны за то, что она приютила у себя «таганского старца», часть ее переписки с отцом Романом Медведем сохранилась. Арестована М. Т. Капинкина была 24 ноября 1930 г. одновременно с бывшей серпуховской кухаркой епископа Максима Евфимией Ивановной Поздняковой, 18 февраля 1931 г. Коллегия ОГПУ приговорила их к ссылке[352].

Вместе с Владыкой Максимом в Серпухов из Москвы переехал его келейник Василий Федосеевич Трусов. Он родился в 1907 г. в д. Демкино Рязанской губернии в семье рабочего, окончил 4 класса училища и с 1923 г. прислуживал в московских храмах Грузинской иконы Божией Матери и «Никола Большой Крест», где и познакомился с Владыкой. В начале 1929 г. В. Ф. Трусов принял от епископа Максима монашеский постриг с именем Косьма. Уже после ареста Владыки, в марте 1930 г., он ездил в Казань к иосифлянскому епископу Нектарию (Трезвинскому) и был там рукоположен во иеромонаха. Отец Косьма служил в храме Высоцкого мужского монастыря г. Серпухова, был арестован 15 ноября 1930 г. по делу организации «Истинное Православие» и 18 февраля 1931 г. приговорен к 10 годам лагерей.

На допросе о. Косьма вспоминал о поездке 9 мая 1929 г. вместе с еп. Максимом в Каширу, где они останавливались у священника Александра иве. Вихорни Михневского района, где Владыка служил в местной церкви. Следует отметить, что после ареста 7 марта 1929 г. епископа Алексия (Буя) Владыка Максим около двух с половиной месяцев окормлял воронежских иосифлян, в храмах которых в это время поминали еп. Алексия за обычным богослужением, а еп. Максима и архиеп. Димитрия (Любимова) — на сугубой ектенье. Имел епископ Серпуховский контакты и с украинскими иосифлянами — благочинным протоиереем Максимом Журавлевым из Криворожского округа и благочинным протоиереем Антонием Котовичем из Александрийского округа.

В Москве немногочисленные иосифлянские приходы (три основных и еще четыре временно примыкавших к движению) также почувствовали твердую опору в лице нового архиерея. Влияние «таганского старца» все возрастало, и особенно оно усилилось, когда ленинградскими иосифлянами была введена в литургийный чин «Молитва о святой Церкви», получившая среди верующих название «Молитвы относительно большевиков». Молва приписывала авторство этой молитвы епископу Максиму. Участь его была решена. Власти знали Владыку Максима как врача, т. е. советского служащего. Появление его во главе епархии Истинно-Православной Церкви казалось ОГПУ непростительной дерзостью. Свое новое великое служение Владыка нес недолго. Он был арестован 24 мая 1929 г. в Серпухове у себя на квартире.

Об обстоятельствах ареста Владыки сохранилось свидетельство проживавшего с ним в одной комнате протоиерея Сретенской церкви Серпухова Никиты Илларионовича Игнатьева: «Возвращаясь откуда-то вечером, Владыка Максим и отец Никита заметили в окнах своего жилища свет. Насторожились: „Что-то неладно: в доме — свет горит, и в нашей комнате светло…“ Отец Никита пошел с черного ходу: хозяйка, увидав его, замахала ему, чтобы он уходил. Оказалось, в комнате их был обыск: один милиционер рылся в вещах, другой дремал за столом. Отец Никита пытался увести Владыку Максима, но тот решительно отказался: „Мне придется пойти — там облачение, там митра!“ Он не пожелал оставить в руках милиции свое архиерейское облачение, пошел в комнату и был там арестован…»[353]

После ареста епископа Максима о. Никита уехал в Москву, где несколько месяцев служил в Крестовоздвиженской церкви, затем, предполагая неизбежный арест, прибыл в Казань к епископу Нектарию (Трезвинскому), который назначил его служить в храмах Иранского округа Вятской епархии. В ноябре 1929 г. по подозрению в укрывательстве о. Никиты был арестован его брат — настоятель Серпуховского собора прот. Димитрий Илларионович Игнатьев, но, временно освобожденный под подписку о невыезде, он нелегально уехал в Одессу. Серпуховские органы ГПУ разослали запросы о необходимости ареста скрывавшегося в с. Городище под Казанью прот. Н. Игнатьева и живущего в Одессе прот.д. Игнатьева, но этот розыск результата не дал. В следственном деле отмечалась тесная связь о. Никиты с еп. Максимом. В дальнейшем прот. Никита Игнатьев около 45 лет тайно служил в Вятской епархии, счастливо избегая арестов, и умер одним из последних иосифлянских священников — 25 марта 1974 г.[354]

В мае 1929 г. был арестован не только еп. Максим, но и целый ряд иосифлянских священнослужителей г. Серпухова: благочинный иеромонах Парфений, настоятель Высоцкого монастыря архимандрит Пантелеймон (Орлов), игумен Никон (Хрилоковин), настоятель Спасо-Занарской кладбищенской церкви протоиерей Николай Боголепов и некоторые другие. Всех их Особое Совещание Коллегии ОГПУ 5 июля 1929 г. приговорило к различным срокам заключения. Владыка Максим отвечал на допросах так осторожно и умело, что следственные органы не могли ему инкриминировать ничего, кроме самого факта тайного монашества при одновременной работе главным врачом Таганской тюрьмы, и «ограничились» приговором 5 июля 1929 г. к 5 годам заключения в лагерь (по статье 58 пункт 10, т. е. за контрреволюционную пропаганду).

На допросах епископ Максим неизменно повторял одно и то же, а именно: тайное монашество он принял потому, что не хотел афишировать перед советской властью своих личных религиозных убеждений. На вопрос же о том, какой епархией он управлял, Владыка отвечал, что никаких административных обязанностей у него не было и что он жил как «епископ на покое». О своих религиозных убеждениях и духовной жизни он категорически отказался рассказывать, мотивируя отказ интимностью этой области. Дружба с Патриархом Тихоном была также известна следователю. На вопрос, что же их сближало, Владыка Максим ответил: «Полная аполитичность, полная лояльность к советской власти и духовное сродство молитвенных устремлений и аскетических опытов».

Епископ рассказал следователю и о факте отказа Патриарха Тихона тайно благословить одного из деятелей Белого движения. Передавая об этом заключенным на Соловках врачам, Владыка говорил о чрезвычайной осторожности Первосвятителя, не показывавшего окружающим своего подлинного глубинного отношения к вопросам политики, но строго доверительно открывшего своему не менее осторожному другу огромную радость по поводу деятельности митрополита Антония (Храповицкого) за рубежом. «Как они там все хорошо понимают и меня, по-видимому, не осуждают», — со слезами на глазах однажды высказывался Патриарх, имея в виду деятельность так называемых «карловчан».

Подробно рассказывал епископ Максим о неоднократных попытках убить Патриарха Тихона. Однажды какой-то якобы сумасшедший бросился с ножом на выходившего из алтаря Первосвятителя. Вопреки ожиданию, вместо Патриарха из алтаря вышел кто-то другой. И «сумасшедший», «разумно удивившись», — не нанес вышедшему никаких ранений. Другой раз, когда был убит келейник Первосвятителя, убийца бегал по Патриаршим покоям, но не заметил Патриарха, сидевшего в кресле. Несколько попыток отравить Святейшего было совершено посредством присланных медикаментов.

Говорил Владыка Максим и о некоторых своих разногласиях с Патриархом Тихоном. Главное из них заключалось в том, что Святейший был оптимистически настроен, веря, что все ужасы советской жизни еще могут пройти и что Россия может возродиться через покаяние. Епископ же склонен был к пессимистическому взгляду на совершающиеся события и полагал, что люди уже вступили в последние дни предапокалиптического периода. «По-видимому, — улыбаясь (что было редко), заключил Владыка Максим, — мы чуточку заразили друг друга своими настроениями: я его — пессимизмом, а он меня — оптимизмом».

Патриарх Тихон скончался 25 марта 1925 г., будучи, по словам Владыки Максима, «несомненно отравленным». Епископ также категорически утверждал о подложности опубликованного в советских газетах так называемого «Завещания» Патриарха. При этом он ссылался на авторитетное мнение по этому вопросу своего брата, профессора уголовного права А. А. Жижиленко[355].

В конце октября 1929 г. епископ Максим прибыл в 4-е отделение СЛОН (печально знаменитого Соловецкого лагеря особого назначения) с одним из этапов новых заключенных. Комендант лагеря доставил его в 10-ю роту, где помещались работники санитарной части, и, введя в камеру, представил: «Вот вам новый врач, профессор, доктор медицины, Михаил Александрович Жижиленко».

«Мы, — рассказывал профессор И. М. Андреев (Андреевский), — заключенные врачи Санитарной части лагеря, подошли к новому товарищу по заключению и представились. Новоприбывший коллега был высокого роста, богатырского телосложения, с густой седой бородой, седыми усами и бровями, сурово нависшими над добрыми голубыми глазами.

Еще за неделю до прибытия доктора Жижиленко, нам сообщили наши друзья из канцелярии Санитарной части, что новоприбывший врач — человек не простой, а заключенный с особым „секретным“ на него пакетом, находящийся на особом положении под особым надзором и, что, может быть, он даже не будет допущен к работе врача, а будет переведен в особую, 14-ю роту т. н. „запретников“, которым запрещается работать по своей специальности и которые весь срок заключения должны провести на „общих“ тяжелых физических работах. Причиной такого „особого“ положения доктора Жижиленко было следующее обстоятельство: он, будучи главным врачом Таганской тюрьмы в Москве, одновременно был тайным епископом, нося монашеское имя Максима, епископа Серпуховского.

После обмена мнениями по общим вопросам, мы все — трое врачей — сказали новоприбывшему, что нам известно его прошлое, причина его ареста и заключения в Соловки, и подошли к нему под благословение. Лицо врача-епископа стало сосредоточенным, седые брови еще более насупились, и он медленно и торжественно благословил нас. Голубые же глаза его стали еще добрее, ласковее и засветились радостным светом.

Целая неделя прошла для всех нас в томительном ожидании, пока, наконец, положение нового врача не выяснилось. В роту „запретников“ его не перевели. Начальник всего Санитарного отдела Соловецких лагерей, доктор В. И. Яхонтов (бывший заключенный по уголовному делу, после отбытия срока оставшийся служить врачом ГРУ), хотел доктора Жижиленко, как опытного врача, назначить начальником Санитарной части 4-го отделения (т. е. на весь остров Соловки), но этому воспротивился начальник ИСО (Информационного следственного отдела), самого страшного отдела в лагерях, от которого целиком зависела судьба и жизнь всех заключенных. Должность главного врача Центрального лазарета также была доктору Жижиленко запрещена. И вот опытный старый врач (ему, казалось, было под 60 лет, тогда как на самом деле ему было 44 года) был назначен заведующим одним из тифозных бараков и подчинен более младшим врачам, имевшим административную власть.

Однако вскоре обнаружились исключительные дарования и опыт доктора Жижиленко как лечащего врача, и его стали вызывать на консультации во всех сложных случаях. Даже большие начальники лагеря, крупные коммунисты-чекисты, стали обращаться к нему за медицинской помощью для себя и своих семей. Почти все врачи: как молодые, так и старые — стали учиться у нового коллеги, пользуясь его советами и изучая его истории болезней».

С конца 1929 г. в Соловках началась эпидемия сыпного тифа, быстро принявшая грандиозные размеры: из 18 000 заключенных острова к концу января 1930 г. было до 5000 больных. Смертность была чрезвычайно высокая, до 20–30 %. И только в отделении, которым заведовал доктор Жижиленко, смертность не превышала 8–10 %.

Каждого вновь поступающего больного врач-епископ исследовал очень подробно, и первая запись в истории болезни всегда была огромной. Кроме основного диагноза, доктор Жижиленко всегда писал диагнозы всех сопутствующих заболеваний и давал подробное заключение о состоянии всех органов. Его диагнозы всегда были точны и безошибочны, что подтверждалось на вскрытиях: никогда никаких расхождений с диагнозами патологоанатомическими не наблюдалось. Лекарственные назначения обычно были немногочисленны, но часто к основным медикаментам присоединялись какие-нибудь дополнительные, роль которых не всегда была ясна даже врачам. В тяжелых и, с медицинской точки зрения, безнадежных случаях он иногда назначал очень сложное лечение, которое требовал неуклонно выполнять, несмотря на то, что разнообразные лекарства надо было давать круглые сутки каждый час. Тщательно обследовав поступившего больного и сделав ему лекарственные назначения, доктор Жижиленко, при последующих обходах, казалось, мало обращал на него внимания и задерживался у койки не больше минуты, щупая пульс и пристально глядя в глаза. Большинство больных было этим очень недовольно и жалоб на «небрежность» врача было много. Однажды доктор Жижиленко был даже вызван по этому поводу для объяснений к начальнику Санитарного отдела. В свое оправдание врач-епископ указал на статистику смертных исходов во вверенном ему отделении (чрезвычайно редких по сравнению со смертностью во всех других отделениях у всех других врачей) и на точность своей диагностики.

«Небрежно» обходя больных, он иногда вдруг останавливался перед какой-нибудь койкой и основательно, как при первом приеме, снова исследовал пациента, меняя назначения. Это всегда означало, что в состоянии больного наступало серьезное ухудшение, на которое сам больной еще не жаловался. Умирали больные всегда на его руках. Казалось, что момент наступления смерти был ему всегда точно известен. Даже ночью он приходил внезапно в свое отделение к умирающему за несколько минут до смерти. Каждому умершему он закрывал глаза, складывал на груди руки крестом и несколько минут стоял молча, не шевелясь. Очевидно, он молился. Меньше, чем через год, мы все, его коллеги, поняли, что он был не только замечательный врач, но и великий молитвенник.

В личном общении врач-епископ, которого мы все, в своей камере врачей, называли «Владыкой», был очень сдержан, суховат, временами даже суров, замкнут, молчалив, чрезвычайно неразговорчив. О себе не любил сообщать ничего. Темы бесед всегда касались или больных, или (в кругу очень близких ему духовно лиц) — положения Церкви.

Прибытие Владыки Максима в Соловки произвело большие изменения в настроении заключенных из духовенства. В это время в 4-м отделении Соловецких лагерей (т. е. на самом остр. Соловки) среди заключенных епископов и священников наблюдался такой же раскол, какой произошел «на воле» после известной Декларации митрополита Сергия. Одна часть епископата и белого духовенства совершенно разорвала всякое общение с митрополитом Сергием, оставшись верной непоколебимой позиции митрополитов Петра, Кирилла, Агафангела, Иосифа, архиепископа Серафима (Угличского) и многих других, засвидетельствовавших свою верность Христу и Церкви исповедничеством и мученичеством. Другая же часть стала «сергианами», принявшими так называемую «новую церковную политику» митрополита Сергия, основавшего «советскую церковь» и произведшего новообновленческий раскол. Если среди заключенных, попавших в Соловки до издания Декларации митрополита Сергия, первое время большинство было «сергианами», то среди новых заключенных, прибывших после Декларации, наоборот, преобладали так называемые «иосифляне» (по имени митр. Иосифа, вокруг которого главным образом группировались непоколебимые и верные чада Церкви). С прибытием новых заключенных число последних все более и более увеличивалось.

Ко времени прибытия Владыки Максима на Соловках были следующие епископы-«иосифляне»: епископ Виктор Глазовский (первый, выступивший с обличительным посланием против Декларации митрополита Сергия); епископ Иларион, викарий Смоленский; и епископ Нектарий Трезвинский[356]. К «сергианам» же принадлежали: архиепископ Антоний Мариупольский и епископ Иоасаф (кн. Жевахов). Менее яростным, но все же «сергианцем», был архиепископ Иларион Троицкий, осуждавший Декларацию митрополита Сергия, но не порвавший общения с ним, как «канонически правильным» Первосвятителем Русской Церкви.

Прибытие на Соловки владыки Максима чрезвычайно усилило (и до этого преобладавшее) влияние «иосифлян». Когда после жесточайших прещений, наложенных митрополитом Сергием на «непокорных», этих последних стали арестовывать и расстреливать — тогда истинная и верная Христу Православная Русская Церковь стала уходить в катакомбы. Митрополит Сергий и все «сергиане» категорически отрицали существование катакомбной Церкви. Соловецкие «сергиане», конечно, тоже не верили в ее существование. И вдруг — живое свидетельство: первый катакомбный епископ Максим Серпуховский прибыл в Соловки.

Архиепископ Иларион Троицкий вскоре был увезен из Соловков, а с ним вместе исчезли и «сергианские настроения» у многих. Упорными «сергианами» оставались только архиепископ Антоний и, особенно, епископ Иоасаф (Жевахов). Они не пожелали даже увидеться и побеседовать с епископом Максимом. Зато епископы Виктор, Иларион (Смоленский) и Нектарий довольно быстро нашли возможность не только встретиться, но и сослужить с Владыкой Максимом на тайных катакомбных богослужениях в глуши соловецких лесов…

Отрицая Катакомбную Церковь, соловецкие «сергиане» отрицали и «слухи» о том, что к митр. Сергию писались обличительные послания и ездили протестующие делегации от епархий. Узнав, что мне, светскому человеку, лично пришлось участвовать в одной из таких делегаций, — архиепископ Антоний Мариупольский, однажды, находясь в качестве больного в лазарете, пожелал выслушать мой рассказ о поездке вместе с представителями от епископата и белого духовенства к митрополиту Сергию. Владыки Виктор и Максим благословили меня отправиться в лазарет, где лежал архиепископ Антоний, и рассказать ему об этой поездке. В случае, если он после моего рассказа обнаружил бы солидарность с протестовавшими против «новой церковной политики», мне разрешалось взять у него благословение. В случае же его упорного «сергианства» благословения я не должен был брать.

Беседа моя с архиепископом Антонием продолжалась более двух часов. Я ему подробно рассказал об исторической делегации Петроградской епархии в 1927 г., после которой произошел церковный раскол. В конце моего рассказа архиепископ Антоний попросил меня сообщить ему о личности и деятельности Владыки Максима. Я ответил ему очень сдержанно и кратко, и он заметил, что я не вполне ему доверяю. Он спросил меня об этом. Я откровенно ответил, что мы, катакомбники, опасаемся не только агентов ГПУ, но и «сергиан», которые неоднократно предавали нас ГПУ. Архиепископ Антоний был очень взволнован и долго ходил по врачебному кабинету, куда я его вызвал якобы для осмотра, как врач-консультант. Затем вдруг он решительно сказал: «А я все-таки остаюсь с митрополитом Сергием». Я поднялся, поклонился и намеревался уйти. Он поднял руку для благословения, но я, помня указания Владык Виктора и Максима, уклонился от принятия благословения и вышел.

Когда я рассказал о происшедшем владыке Максиму, он еще раз подтвердил, чтобы я никогда не брал благословения упорных «сергиан». «Советская и Катакомбная Церкви — несовместимы», — значительно, твердо и убежденно сказал владыка Максим и, помолчав, тихо добавил: «Тайная, пустынная, катакомбная Церковь анафематствовала „сергиан“ и иже с ними».

Несмотря на чрезвычайные строгости режима Соловецкого лагеря, рискуя быть запытанными и расстрелянными, Владыки Виктор, Иларион, Нектарий и Максим не только часто служили в тайных катакомбных богослужениях в лесах острова, но и совершили тайные хиротонии нескольких новых епископов. Делалось это в строжайшей тайне даже от самых близких, чтобы в случае ареста и пыток они не могли выдать ГПУ воистину тайных епископов. Только накануне моего отъезда из Соловков я узнал от своего близкого друга, одного целибатного священника, что он уже не священник, а тайный епископ.

Общим духовником для всего епископата и белого духовенства катакомбников на острове Соловки был замечательный исповедник, а впоследствии и мученик, протоиерей Николай Пискановский (из г. Воронежа). Его глубоко чтил Владыка Максим и называл «адамантом Православия». Однажды Владыка Максим с глубоким душевным волнением и умиленными слезами (он редко бывал в таком состоянии) показал мне открытку, полученную о. Николаем от своей жены и отрока сына. В этой открытке было написано: «Мы всегда радуемся, думая о твоих страданиях в лагере за Христа и Его Церковь. Радуйся и ты о том, что и мы сподобились быть снова и снова гонимыми за Господа»[357].

Осенью 1929 г. еп. Максим пытался облегчить участь 30 монахинь из Шамординского монастыря. Их содержали на Соловках в отдельном бараке с постоянными угрозами и избиениями, так как монахини не отвечали на любые вопросы и отказывались выходить на работы. Представители лагерной администрации обратились к «доктору Жижиленко», чтобы он освидетельствовал монахинь и признал их психически ненормальными или физически неспособными выполнять работу. Сестры объяснили епископу, что они совершенно здоровы, «но работать на антихристов режим категорически отказываются, пусть их даже за отказ и убьют». Владыка Максим предупредил монахинь, что «смерть была бы легким исходом, что их, вероятно, запытают, замучат». Вскоре сестры согласились штопать одеяла для больных, но затем, несмотря на изоляцию, смогли вступить в контакт со своим находившимся на Соловках духовником, и он запретил им делать и эту работу. После этого монахинь отправили в другой лагерь — в Воркуту, где они по-прежнему отказывались работать и скорее всего погибли[358].

В тайных богослужениях вместе с Владыкой Максимом участвовали не только епископы Виктор, Иларион, Нектарий, но и несколько священников: отцы Николай Пискановский, Матфей, Митрофан, Александр Кремышенский и лагерные врачи М. И. Андреевский, Петров, К. А. Косинский. Один из них — Андреев (Андреевский) позднее вспоминал: «Тайных катакомбных „храмов“ у нас в Соловках было несколько, но самыми любимыми были два: „кафедральный собор“ во имя Преев. Троицы и „храм“ во имя св. Николая Чудотворца. Первый представлял собою небольшую поляну среди густого леса в направлении на командировку „Савватьево“. Куполом этого храма было небо. Стены представляли собою березовый лес… Храм св. Николая находился в глухом лесу в направлении на командировку „Муксалма“. Он представлял собою кущу, естественно созданную семью большими елями… Чаще всего тайные богослужения совершались именно здесь, в церкви св. Николая. В Троицком же „кафедральном соборе“ богослужения совершались только летом, в большие праздники, и особенно торжественно в день св. Пятидесятницы. Но иногда, в зависимости от обстоятельств, совершались сугубо тайные богослужения и в других местах. Так, например, в Великий Четверток 1929 [правильно — 1930] г. служба с чтением 12 Евангелий была совершена в нашей камере врачей, в 10-й роте. К нам пришли, якобы по делу дезинфекции, Владыка Виктор и о. Николай. Потом отслужили церковную службу, закрыв на задвижку дверь. В Великую же Пятницу был прочитан по всем ротам приказ, в котором сообщалось, что в течение трех дней выход из рот после 8 часов вечера разрешается только в исключительных случаях, по особым письменным пропускам коменданта лагеря.

В 7 часов вечера в пятницу, когда мы, врачи, только что вернулись в свои камеры после 12-часового рабочего дня, к нам пришел о. Николай и сообщил следующее: плащаница, в ладонь величиной, написана художником Р… Богослужение — чин Погребения — состоится и начнется через час. „Где?“ — спросил Владыка Максим. „В большом ящике для сушки рыбы, который находится около леса вблизи от №№ роты… Условный стук три и два раза. Приходить лучше по одному“…

Через полчаса Владыка Максим и я вышли из нашей роты и направились по указанному „адресу“. Дважды у нас спросили пропуска. Мы, врачи, их имели. Но как же другие: Владыка Виктор, Владыка Иларион, Владыка Нектарий и о. Николай? Владыка Виктор служил бухгалтером на канатной фабрике, Владыка Нектарий рыбачил, остальные — плели сети… Вот и опушка леса. Вот ящик, длиной сажени 4. Без окон. Дверь едва заметна. Светлые сумерки. Небо в темных тучах. Стучим три и потом два раза. Открывает о. Николай. Владыка Виктор и Владыка Иларион уже здесь… Через несколько минут приходит и Владыка Нектарий. Внутренность ящика превратилась в церковь. На полу, на стенах — еловые ветки. Теплятся несколько свечей. Маленькие бумажные иконки. Маленькая, в ладонь величиной плащаница утопает в зелени. Молящихся человек десять. Позднее пришли еще четыре-пять, среди них — два монаха. Началось богослужение. Шепотом. Казалось, что тел у нас не было, а были одни души. Ничто не развлекало и не мешало молиться. Я не помню, как мы шли „домой“, т. е. в свои роты. Господь покрыл.

Светлая заутреня была назначена в нашей камере врачей. К 12 часам ночи, под разными срочными предлогами по медицинской части, без всяких письменных разрешений, собрались все, кто собирался прийти, человек около 15. После заутрени и обедни сели разговляться. На столе были куличи, пасха, крашеные яйца, закуски, вино (жидкие дрожжи с клюквенным экстрактом и сахаром). Около 3 часов разошлись. Контрольные обходы нашей роты комендантом лагеря были до и после богослужения, в 11 часов вечера и в 4 часа утра… Застав нас, четырех врачей, во главе с Владыкой Максимом, при последнем обходе неспящими, комендант сказал: „Что, врачи, не спите?“ — и тотчас добавил: „Ночь-то какая… и спать не хочется“. И ушел.

„Господи Иисусе Христе, благодарим Тебя за чудо Твоей милости и силы“, — проникновенно произнес Владыка Максим, выражая наши общие чувства. Белая соловецкая ночь была на исходе. Нежное розовое соловецкое пасхальное утро играющим от радости солнцем встречало монастырь-концлагерь, превращая его в невидимый град Китеж и наполняя наши свободные души тихой нездешней радостью. Много лет прошло с тех пор, а благоухание этого нежного Пасхального утра незабываемо живо, словно это было только вчера. И сердце верит, что между нами тогда был святой…

Владыка Максим был особенно дружен с Владыкой Виктором, который представлял собою полную противоположность епископу-врачу. Владыка Виктор был небольшого роста, полный, жизнерадостный, открытый, доступный, приветливый, разговорчивый. „Каждого человека надо чем-нибудь утешить“, — говорил он, и, действительно, умел „утешить“ каждого встречного, порадовать, вызвать улыбку. Приходил он часто и подолгу беседовал с Владыкой Максимом о судьбах Русской Православной Церкви. Будучи оптимистом, он постоянно старался „заразить“ своей верой в светлое будущее России Владыку Максима, но тот оставался пессимистом, или, как он сам себя определял словами К. Леонтьева, „оптимистическим пессимистом“. Приближается трагический конец мировой истории, а потому, по слову Господню, надо „восклонить головы“ в ожидании непременного торжества Христовой правды…»

Сохранилось и другое свидетельство И. М. Андреева (Андреевского) об этих разговорах: «Беседы между Владыками Максимом и Виктором, свидетелями которых часто бывали мы, врачи санитарной части, жившие в одной камере с Владыкой Максимом, представляли исключительный интерес и давали глубокое духовное назидание. Оба Владыки любили друг друга, неторопливо, никогда не раздражаясь и не споря, а как бы внимательно, рассматривали с разных сторон одно сложное явление. Владыка Максим был пессимист и готовился к тяжелым испытаниям последних времен, не веря в возможное возрождение России. А Владыка Виктор был оптимист и верил в возможность короткого, но светлого периода, как последнего подарка с неба для измученного русского народа»[359].

По воспоминаниям Андреева (Андреевского), 21 января/3 февраля 1930 г., в день преподобного Максима Исповедника (день Ангела Владыки Максима), врачи вскладчину купили в лагерной лавке огромную «архиерейскую» фарфоровую чайную чашку, чрезвычайно изящной работы, и торжественно преподнесли ее в подарок дорогому Владыке (ел он мало, а чай пить любил; подарок имел большой успех): «Весь этот день мы снова провели, как и на Пасху, вместе, в нашей камере, и Владыка Виктор много рассказывал нам об интересных подробностях суда над преп. Максимом Исповедником. „Счастливы Вы, Владыко, что носите имя такого великого небесного покровителя-исповедника в настоящее время“, — проникновенно-радостно закончил свои рассказы владыка Виктор.

5/18 июля 1930 г., в день прп. Сергия Радонежского, наши друзья из канцелярии Санитарной части сообщили мне, что я буду ночью арестован и отправлен со „специальным конвоем“ в Ленинград, „по новому делу“. Предупрежденный, я собрался, попрощался с друзьями и, не ложась спать, стал ожидать ареста. Заслышав в 2 часа ночи шум и шаги внизу (наша камера находилась во втором этаже), я поклонился до земли Владыке Максиму (который тоже не спал) и попросил благословить меня и помолиться о том, чтобы Господь послал мне силы для перенесения грядущих скорбей, страданий, а может быть, пыток и смерти. Владыка встал с постели, вытянулся во весь свой богатырский рост (мне показалось, что он вырос и стал огромным), медленно благословил меня, трижды облобызал, и проникновенно сказал: „Много будет у Вас скорбей и тяжких испытаний, но жизнь Ваша сохранится, и в конце концов Вы выйдете на свободу. А вот меня через несколько месяцев тоже арестуют и… расстреляют. Молитесь и Вы за меня, и за живого и, особенно, после смерти…“ Предсказания Владыки Максима сбылись точно»[360].

Необходимо сказать несколько слов о судьбе еп. Виктора и его сторонников-иерархов. С июня 1928 до весны 1931 гг. Владыка находился в Соловецком лагере и в основном работал бухгалтером канатной фабрики. Интересные воспоминания о Владыке оставил отбывавший срок заключения вместе с ним академик Д. С. Лихачев: «Духовенство на Соловках делилось на „сергианское“… и „иосифлянское“, поддерживавшее митрополита Иосифа, не признавшего декларации. Иосифлян было громадное большинство. Вся верующая молодежь была также с иосифлянами. И здесь дело было не только в обычном радикализме молодежи, но и в том, что во главе иосифлян на Соловках стоял удивительно привлекательный Владыка Виктор Вятский… Он был очень образован, имел печатные богословские труды, но вид имел сельского попика… От него исходило какое-то сияние доброты и веселости. Всем стремился помочь и, главное, мог помочь, т. к. к нему все относились хорошо и его слову верили… Однажды я встретил Владыку (между собой мы звали его „Владыченькой“) каким-то особенно просветленным и радостным… Вышел приказ всех заключенных постричь и запретить ношение длинных одежд. Владыку Виктора, отказавшегося этот приказ выполнить, забрали в карцер, насильно обрили, сильно поранив лицо, и криво обрезали снизу его одежду… Думаю, что сопротивлялся наш „Владыченька“ без озлобления и страдание свое считал милостью Божией».

В апреле 1931 г. епископ Виктор (Островидов) был сослан на три года в Северный край, затем в мае 1933 г. — в республику Коми, где и умер 2 мая 1934 г. Епископ Иларион (Бельский), освобожденный из лагеря в 1933 г., поселился в г. Козьмодемьянске Марийской АССР, служил тайно, в августе 1937 г. был арестован и расстрелян. В сентябре 1937 г. в Гурьеве расстрелян и епископ Нектарий (Трезвинский), который перед этим более пяти лет находился в лагерях Западно-Казахстанской области[361].

Самому епископу Максиму постановлением Коллегии ОГПУ от 28 октября 1930 г. срок заключения был увеличен на пять лет, и отбывать его отправили в Беломоро-Балтийский лагерь. Однако еще 19 августа органами ОГПУ в Московской области было начато следствие по делу церковно-монархической организации «Истинное Православие». Основные аресты прошли в октябре-декабре, при этом только в Серпухове были арестованы 29 священнослужителей и мирян, а всего более 100 человек. Следственные органы решили привлечь к делу и уже отбывавших срок в лагере руководителей серпуховских иосифлян Владыку Максима и протоиерея Александра Кремышенского.

28 ноября 1930 г. начальник 3-го отделения секретного отдела Полномочного Представительства ОГПУ в Московской области Быстров направил соответствующую докладную записку своему руководителю — начальнику секретного отдела Орлову: «По следственному делу № 3015 проходят, в качестве главных фигурантов, епископ Максим Жижиленко и поп Кремышенский Александр Анатольевич, высланные в Соловки в конце 1929 г. за отдельные а[нти]с[оветские] выступления, причем Жижиленко, как врач, работает в Соловках по специальности, а Кремышенский — санитаром, вследствие чего срок заключения сокращен на 1 год.

Из материалов следственного дела видно, что Жижиленко был организатором и руководителем Серпуховской нелегальной а[нти]с[оветской] группы церковников и что после его ареста руководителем остался Кремышенский. Оба они были связаны с такими же группами в Москве и Твери, а также и с центром нелегальной а[нти]с[оветской] организации. При рассмотрении их дела в 1929 г. указанные обстоятельства учтены не были, так как эти обстоятельства были в то время неизвестны.

Учитывая вышеизложенное, нахожу, что Жижиленко и Кремышенский должны быть допрошены и привлечены в качестве обвиняемых по делу участия их в нелегальной а[нти]советской] организации, ставившей целью свержение Соввласти, и потому прошу распоряжения о доставке указанных лиц в наше распоряжение»[362].

В декабре епископ Максим был взят под стражу в Беломоро-Балтийском лагере и 27 января 1931 г. вместе с о. Александром Кремышенским доставлен в Бутырскую тюрьму Москвы. Избежавших арестов 1929 г. серпуховских иосифлян возглавил приехавший из Киевской области священник Николай Ищенко. Архиепископ Димитрий утвердил его настоятелем Спасо-Занарской церкви. С февраля 1930 г. о. Николай стал благочинным Серпухова. В Троицкий собор из Твери был прислан священник Василий Шишканов. Архиепископ Гдовский в июне-ноябре 1929 г. сам окормлял иосифлянские храмы Московской епархии. Так, он рукоположил во иеромонаха Анувия (Капинуса), известного впоследствии катакомбного деятеля, в 1929 г. служившего в Покровской церкви Серпухова.

Около трех лет восемь приходов Серпухова и монахи Высоцкого мужского монастыря находились в оппозиции митр. Сергию. Кроме восьми городских, иосифлянскими были и несколько сельских приходов. Так, в 1930 г. о. Николай Ищенко приезжал служить в церковь с. Дашковка, иеромонах Серафим (Бубликов) — в с. Березня, а иеромонах Кирилл (Дубровный) — в с. Липецы, диакон Павел Авраменко служил в храме с. Ново-Никольское, священник Успенский — в с. Темная Пятница и т. д.

Иосифлянские священнослужители Серпухова жертвовали ежемесячно по 15 рублей на помощь ссыльным землякам, много вносили и миряне. Собранные средства отвозила монахиня Елизавета (Волкова). В храмах постоянно поминали арестованных иосифлян. Кроме молитвы «За многострадальную Церковь», привезенной из Ленинграда (изъятой на обысках и приобщенной к делу), в церквах Серпухова звучала и другая «контрреволюционная молитва» — настоятеля Сретенского храма иеромонаха Никодима (Рыбакова).

Позднее на допросе иеромонах Серафим (Бубликов) показал: «Я читал молитву за многострадальную церковь потому, что считаю церковь гонимой… К политике Соввласти я отношусь отрицательно… т. к. эта власть… безусловно является властью антихриста, поскольку она не признает Бога и издевается над религией; вся политика этой власти по переустройству жизни на социалистических началах противна духу христианства. Колхозы я также считаю организацией антихристианской, поскольку там не дают возможности молиться и соблюдать посты»[363]. Подобным же образом говорил и настоятель Покровской церкви иеромонах Илиодор (Трусилин): «Поминовение властей мы считаем для себя неприемлемым, т. к. власть послана Богом в наказание, как кнут. При царе духовенству и монашеству жилось гораздо лучше, т. к. не было никаких притеснений»[364]. Как и многие другие, не скрывал своих убеждений о. Василий Шишканов: «Я, как православный христианин, являюсь противником Соввласти, потому что Соввласть не верит в Бога, насаждает безбожие и преследует Церковь и духовенство»[365].

Вся деятельность серпуховских иосифлян проходила в атмосфере нескончаемых репрессий: «Жили мы, как на вулкане, ожидая с минуты на минуту ареста, потому что представителей Дмитровского течения арестовывали именно за то, что они принадлежат к данной церковной ориентации, а не за активные правонарушения» (из протокола допроса о. Николая Ищенко)[366].

По делу организации «Истинное Православие» был арестован и настоятель прихода с. Горка Орехово-Зуевского округа священник Илия Крылов. В обвинительном заключении этот приход именовался «филиалом» Истинно-Православной Церкви. По показаниям секретного агента ОГПУ, о. Илия весной 1929 г. ездил в Ленинград, а когда вернулся, пригласил в церковь семь человек и «заявил, что он вошел в общение с Димитрием Гдовским как епископом, который ни в какие сделки с Соввластью не входит»[367].

В конце лета о. Илия был арестован и административно выслан на полгода в д. Кудыкино Орехово-Зуевского округа по другому делу. Вместо него из Ленинграда в качестве настоятеля был прислан иеромонах Клавдий (Дворянский), а затем на несколько месяцев приезжал служить из Твери о. Василий Шишканов, кроме того, частыми гостями были монахи из Москвы и Серпухова[368]. В начале 1930 г. о. Илия Крылов вернулся в свой приход, а в декабре в с. Горка прошли массовые аресты[369]. 8 декабря 1930 г. семь арестованных священнослужителей, в их числе и настоятель церкви с. Дубровки того же округа о. Иоанн Коноплин, были отправлены в Бутырскую тюрьму. В качестве вещественного доказательства фигурировали записи двух «контрреволюционных» молитв.

На допросах в Бутырской тюрьме Владыка Максим, как и значительная часть других арестованных, вел себя стойко и обвинения в контрреволюционной деятельности отвергал. Обвинительное заключение по делу было составлено 4 февраля 1931 г. на 63 человека (17 священников, 23 монашествующих и 23 мирянина). Постановлением Коллегии ОГПУ от 18 февраля 17 человек, в том числе епископ Максим, были приговорены к высшей мере наказания, еще 12 человек — к 10 годам лагерей, а остальные — к 5 годам лагерей или ссылке. Последние донесения подсаженных в камеру к обвиненным осведомителей сообщали о твердости духа приговоренных, которую они сохраняли до конца. 4 июня 1931 г. епископ Максим был расстрелян и в тот же день похоронен на Ваганьковском кладбище Москвы.

Русская эмигрантская газета в 1931 г. (с ошибкой в дате расстрела Владыки) сообщила следующее: «Ватикан, 30 ноября (Гавас). Только сегодня комиссией Ватикана „Про-Руссиа“ получено известие о смерти магистра Максима, православного епископа Серпухова. Епископ Максим был расстрелян б июля большевиками за отказ признать митрополита Сергия, примирившегося, как известно, с советской властью»[370].

Упокой, Господи, со святыми душу раба Твоего — первого тайного епископа многострадальной Русской Православной Церкви Максима!

Епископ Григорий (Лебедев). 1924 г.

Протоиерей Викторин Добронравов. Конец 1920-х гг.

Один из самых известных петроградских пастырей 1920-х гг. родился 29 января/11 февраля 1889 г. в г. Кишиневе Бессарабской губернии, где его отец Михаил служил священником в церкви Георгия Победоносца. Мальчик рано потерял отца, и мать вторично вышла замуж. Отчимом Викторина, его брата Леонида и сестры Зинаиды стал А. П. Ростовский, секретарь Святейшего Синода в Петербурге, куда семья и переселилась. У Ростовских родилось трое детей, но Викторин был особенно привязан к Зинаиде, незрячей от рождения. В жизни Зинаиды произошло чудо, повлиявшее на всю дальнейшую жизнь Викторина: до семьи Добронравовых-Ростовских дошел слух о чудотворениях св. о. Иоанна Кронштадтского, и мать решила поехать в Кронштадт со своей больной дочкой, надеясь на чудо. Когда они приехали в город и подошли к Андреевскому собору, то увидели, что вся площадь около храма была запружена народом. Литургия кончилась, отворились двери собора, и вышел батюшка. Осмотрев всех вокруг, о. Иоанн сразу поманил пальцем к себе больную девочку, говоря: «А ну-ка, беленькая девочка (Зинаида была альбиноской), подойди ко мне». Когда она подошла, о. Иоанн положил руку на ее головку, благословил, помолился и сказал: «А ты будешь видеть, девочка». Уже по дороге домой Зинаида стала лучше видеть, впоследствии окончила успешно гимназию, увлеклась искусством и до конца своей долгой жизни (она умерла в возрасте 93 лет в 1988 г.) занималась живописью. Это чудо о. Иоанна настолько укрепило веру Викторина, что он захотел уйти в монастырь, но мать его не пустила[402].

8 июня 1910 г. юноша окончил Санкт-Петербургскую Духовную семинарию, но сан не принял, так как не был женат, а по настоянию матери 16 сентября 1910 г. поступил на экономическое отделение Петербургского Политехнического института, полный курс которого успешно окончил в 1915 г. Однако стремление к духовной жизни не покидало Викторина, и он все-таки решил поехать в Москву получить благословение на монашество от Московского митрополита; Владыка принял его милостиво, но в монашестве отказал, сказав: «Ты слишком красив и будешь соблазном для многих», а на священство благословил, велев жениться[403].

К этому периоду жизни о. Викторина относится его знакомство с будущей супругой Анной Константиновной Вороновой. Оба брата, Леонид и Викторин, были иподиаконами священномученика епископа Гдовского Вениамина (Казанского), который часто посещал дом семьи К. И. Воронова и в один из своих визитов привез туда Леонида и Викторина, познакомить их с «милыми барышнями». Будущая жена В. Добронравова — Анна Константиновна — была самой младшей из четырех сестер, в то время ей только исполнилось 18 лет. По словам о. Викторина, это знакомство определило его дальнейший путь: он решил сделать предложение Анне, а в случае отказа стать монахом. Знакомство, перешедшее в обоюдное глубокое чувство, продолжалось пять лет и закончилось счастливейшим браком. Анна выросла в благочестивой и ревностно-православной купеческой семье со старообрядческими традициями, дядя ее был старостой храма, хлебосольным хозяином, и его хорошо знали многие священники и иерархи. Анна же была светской, живой барышней, любившей все доступные ей развлечения, включая шведскую гимнастику и плавание. Викторин и его брат тоже увлекались спортом, музыкой, живописью (брали уроки рисования у Репина). В доме Добронравовых-Ростовских, так же как и в доме Вороновых, было много молодежи, и по праздникам и у тех, и у других царило веселье.

После свадьбы молодожены не отправились в традиционное свадебное путешествие, а совершили паломничество в Дивеево и Саров, к мощам преп. Серафима. Вскоре после этого, невзирая на протесты матери и жены, Викторин стал священником. Его матушка говорила о нем: «У меня батюшка небесный, а я земная». Пастырь к ней был внимателен и снисходителен, к себе же во всем очень строг: он даже не позволял себе носить цветные рясы, всегда только черные, подпоясывался простым ремнем, даже верхняя ряса была черная, ватная — для улицы[404].

Семья у батюшки была хорошая, его слово являлось законом. У Добронравовых родилось четверо детей, но трое умерли при жизни священника. Старшая дочь Ирина родилась 23 октября 1915 г. Она умерла совсем молодой в 1932 г. от туберкулеза. После ареста отца на нее легли все заботы о семье, девушка пошла работать, не имея права продолжить образование — как дочь осужденного священника, и ее хрупкое здоровье не выдержало. Младенец Николай, родившийся в июне 1917 г., скончался в 1922 г. Второй сын, Серафим, родившийся в 1921 г., погиб на фронте в 1942 г. Только младшая дочь Зоя, которая родилась в мае 1925 г., осталась жива и после окончания II мировой войны проживала в США, где преподавала в университете в должности профессора до начала 1990-х гг.

4 октября 1915 г. Викторин Добронравов был определен на вакансию диакона к церкви Преображения Господня (Спасо-Колтовской) на Петербургской стороне, и в тот же день рукоположен во диакона, а 21 декабря 1915 г. — во священника. В этом, ныне не существующем храме, о. Викторин служил три с половиной года и заслужил признание и любовь паствы. 31 января 1918 г. прихожане поднесли ему золотой наперсный крест, на ношение которого о. Викторин 29 мая 1919 г. получил благословение священномученика митрополита Петроградского Вениамина (Казанского). Следует отметить, что еще 11 апреля 1916 г. молодой священник был награжден набедренником «за отлично-усердную службу», 3 декабря 1916 г. — скуфьей, а 7 апреля 1918 г. — камилавкой[405].

Пока было возможно, о. Викторин активно занимался преподаванием Закона Божия. В 1916–1918 гг. он был законоучителем в местной церковно-приходской школе, Петроградском городском 22-м женском училище, городском 4-классном училище Петра I, Петроградском смешанном начальном училище, частной гимназии Федоровой, реальном училище Черняева и коммерческом училище на Крестовском острове[406]. Именно в это время сформировались те качества священника, которые позволили ему в дальнейшем быть замечательным духовником.

Уже вскоре после Октябрьской революции о. Викторин лично столкнулся с антирелигиозной политикой советских властей. 25 сентября 1918 г. он был арестован ЧК и заключен в Петропавловскую крепость, но в первый раз все обошлось благополучно, тюремное заключение продолжалось один месяц, постановлением ЧК от 25 октября того же года священник был освобожден без вынесения приговора. Чтобы в условиях нараставших материальных бедствий прокормить семью, о. Викторину пришлось, помимо службы в храме, дополнительно работать в различных советских учреждениях. Так, в 1918–1919 гг. он служил счетоводом в ревизионной комиссии при Госконтроле, участковым контролером в Военно-полевой инспекции военных строительств и конторщиком в организации «Стройсвирь», а в 1921–1922 гг. трудился в ремонтных мастерских[407].

25 февраля 1919 г. отец Викторин был назначен настоятелем церкви святителя Николая Чудотворца при Убежище престарелых сценических деятелей Русского театрального общества на Петровском острове. Здесь, в церковном доме при храме по адресу: Петровский пр., д. 25, кв. 3, батюшка поселился со своей семьей и прожил 11 лет. В начале 1920-х гг. Убежище было преобразовано в Дом ветеранов сцены имени Марии Гавриловны Савиной. Эта знаменитая русская актриса основала Убежище, много сделала и для устройства при нем церкви и была похоронена в склепе под алтарем храма. Муж Савиной, известный театральный деятель Анатолий Евграфович Молчанов, в качестве товарища председателя приходского совета деятельно помогал настоятелю вплоть до своей кончины в мае 1921 г. Молчанов также был погребен в склепе рядом с М. Г. Савиной. Сама двусветная, освященная в 1906 г. церковь вмещала около 600 человек и была украшена иконами, особо чтимыми актерами: святителя Димитрия Ростовского, мучеников Ардалиона и Порфирия, святого мученика Трифона.

Сохранились воспоминания духовных детей о. Викторина о первых годах службы батюшки в Никольской церкви: «Прот. Викторин был исключительным духовником… Он мыслил чисто по-православному. Слава его как духовника распространялась далеко… В прот. Викторине была особая духовная сила. Его слово было всегда со властью. Он строго настаивал на соблюдении постов, на причащении каждое воскресенье, призывал отказаться от вкушения мяса и как возможно чаще ходить в храм. Во время отречения последнего русского царя и революции прот. Викторин служил в Петербурге. Батюшка был большим почитателем иконы Божией Матери Державной. Он придавал большое значение явлению этой иконы в столь трудный для России период. Этим явлением Матерь Божия утешила верных и как бы сказала, что с отъятием „удерживающего“

Она Сама приемлет скипетр и державу. Каждую пятницу вечером в храме, где он служил… совершалось молебное пение с акафистом перед Державной иконой Божией Матери. В доме о. Викторина находилась очень чтимая им икона Козелыцанской Божией Матери. В день празднования этой иконы ее приносили в храм, и совершалось всенощное бдение»[408].

В 1919 г. молодой священник был избран председателем приходского совета Никольской церкви, преобразованной в приходскую постановлением Петроградского Епархиального совета от 1 октября 1918 г. Несколько лет о. Викторин вел тяжелую борьбу за спасение церкви от закрытия как «домовой» и признание ее приходской. 11 августа 1919 г. настоятелю пришлось передать в городской подотдел записей актов гражданского состояния метрические книги храма, а 14 декабря того же года на общеприходском собрании был подписан договор с представителями властей о передаче церкви в бесплатное и бессрочное пользование верующим.

Под руководством о. Викторина приходской совет занимался церковной благотворительностью и активно участвовал в поддержке духовного просвещения в городе, постоянно отчисляя определенные суммы на нужды Богословско-благовестнических курсов IX благочиннического округа Петрограда. Сообщая об этом в отчете о деятельности совета за вторую половину 1921 г., о. В. Добронравов отмечал: «Духовно-просветительская деятельность в храме и приходе ведется настоятелем храма устройством бесед и паломничеством к святыням г. Петрограда». Показательным для характеристики тесных связей священника с представителями интеллигенции является тот факт, что он участвовал 26 июля 1920 г. в шествии с гробом старосты университетской церкви академика Б. А. Тураева от его квартиры на Васильевском острове до Лавры, где состоялись отпевание и погребение. Естественно, у настоятеля храма при Доме ветеранов сцены было много знакомых и духовных детей и в актерской среде. Председателем приходского совета о. Викторин состоял около трех лет — до начала мая 1922 г., когда по категорическому требованию районного церковного стола был вынужден оставить этот пост[409].

Возглавляемый о. Викторином крестный ход у Никольской церкви на Петровском острове. 1922 г.

Постепенно над Никольской церковью стали «сгущаться тучи». 26 декабря 1921 г. настоятелю пришлось дать подписку, что он поставлен в известность заведующим церковным столом о запрещении устраивать беседы и другие собрания «помимо церковных служб» без разрешения властей, иначе последует «заслуженная кара по всем строгостям законов РСФСР». В этот же день заведующий столом заявил о. Викторину, что его церковь, «как домовая», намечена к закрытию. Стремясь предотвратить эту акцию, приходской совет обратился к городским властям, убеждая их, что Никольская церковь является единственным приходским храмом на всем Петровском и части Крестовского острова и обслуживает район с 16 фабриками, заводами и 5 тыс. постоянного населения, в основном, православного. В заявлении совета также подчеркивалось, что здание церкви изолировано от жилого помещения и лишь притвором сообщается с временным коридором этого помещения, закрытым глухими дверями, на месте которого можно сделать «капитальную переборку». 4 января 1922 г. межведомственная комиссия при отделе управления Петрогубисполкома, заслушав данное заявление, нашла возможным оставить церковь открытой «при условии полной изоляции от жилых помещений». Однако уже 28 января эта же комиссия решила, что храм «принадлежит к домовым церквям и подлежит закрытию на общих основаниях». Утром 15 февраля 1922 г. о. Викторин и два представителя прихожан расписались под извещением о немедленном закрытии храма, в котором говорилось: «…если одним из нас будет сделана попытка препятствовать провести указанное постановление властей в жизнь тем или иным путем, то несем за означенное всю ответственность по всем строгостям закона РСФСР». И в этот же день Никольская церковь была закрыта[410].

Однако ее настоятель и прихожане не прекратили борьбу. По их просьбе Петроградский комитет Русского театрального общества 17 февраля 1922 г. обратился в отдел управления Петрогубисполкома с заявлением «еще раз рассмотреть вопрос» и открыть «церковь — памятник русского актерства». Это ходатайство увенчалось успехом, и 25 февраля отдел управления издал соответствующее распоряжение. 4 марта и Межведомственная комиссия, в третий раз рассмотрев дело Никольской церкви, постановила оставить ее открытой. В тот же день, 4 марта, был составлен акт открытия, под которым расписался о. Викторин[411]. Следует отметить, что это был очень редкий, по-своему уникальный случай, когда безусловно домовую по советским критериям церковь, подлежащую закрытию еще в 1918 г., оставили действующей вплоть до начала 1930-х гг. И немалая заслуга в этом принадлежала настоятелю храма.

Вскоре после открытия, в апреле 1922 г., в церковь пришли члены комиссии по изъятию ценностей и составили перечень всех серебряных вещей, наметив их к вывозу. Однако прихожане по призыву о. Викторина пожертвовали 12,5 фунтов серебра и 4 мая выкупили церковные святыни. В начале 1920-х гг. батюшка, желая получить высшее духовное образование, подал заявление о приеме на учебу в Петроградский Богословский институт, но вскоре началась обновленческая смута, и институт прекратил свое существование[412]. С самого начала раскола община Никольской церкви во главе с настоятелем активно боролась с обновленчеством. С августа 1922 г. она входила в так называемую Петроградскую автокефалию, а после ее разгрома ГПУ в начале 1923 г. сумела выстоять в тяжелейших условиях гонений до освобождения из-под ареста Патриарха Тихона. Лишь около десяти приходов в Петрограде в конце весны — начале лета 1923 г. не признавали обновленческое Епархиальное управление, и среди них была община Никольской церкви. 10 января 1924 г. о. Викторин так ответил в анкете на вопрос о принадлежности к церковным течениям: «Признавая себя сыном Православной Кафолической Церкви, считаю своим отцом и духовным руководителем Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Тихона». На другой вопрос этой анкеты, о «взгляде на отделение Церкви от государства», батюшка откровенно высказал свою позицию: «Желательна церковная свобода». Еще раньше в подобной анкете от 26 декабря 1921 г. протоиерей ответил примерно так же: «Независимость Церкви желательна и необходима»[413].

Отец Викторин глубоко почитал святого праведного о. Иоанна Кронштадтского и был его последователем. Никольская церковь находилась вблизи Иоанновского монастыря, батюшка часто посещал храм-усыпальницу Кронштадтского пастыря и служил там молебны. Закрытие обители осенью 1923 г. стало для о. Викторина тяжелым ударом, и, по свидетельству монахини Викторины (Корнеевой), одну из самых своих запоминающихся проповедей батюшка произнес на «разгром Иоанновского монастыря». С этого времени многие сестры обители стали его духовными детьми. Среди них была и казначея монастыря, одна из ближайших духовных дочерей о. Иоанна Кронштадтского, на средства которой построили храм-усыпальницу святого, монахиня Иоанна (в миру Анна Яковлевна Лежоева). Не зная, кого выбрать своим духовником, матушка обратилась с этим вопросом к викарию Петроградской епархии епископу Гдовскому Димитрию (Любимову). Владыка ответил ей: «Лучшего, чем отец Викторин, не найдешь, ступай к нему». И монахиня Иоанна окормлялась у батюшки вплоть до его ареста в 1930 г.[414]

Вокруг молодого и ревностного священника в начале 1920-х гг. образовалось своеобразное братство его духовных детей, в которое входило около 20 человек, в основном, представителей интеллигенции, но в их число влились, после закрытия Иоанновского монастыря, и некоторые молодые послушницы: ставшая псаломщицей в Никольском храме Марфа Богданова, Ольга Грум-Гржимайло и др. В Никольскую церковь ходили молиться члены православного братства при. Серафима Саровского, которое собиралось в расположенной неподалеку квартире руководителя, Ивана Михайловича Андреевского. В молебне при основании братства в январе 1927 г. участвовал диакон Никольской церкви Кирилл Иванов, а через год этот молебен в день прей. Серафима служил сам о. Викторин. Один из братчиков, Эдуард Розенберг, перешел в его храме из лютеранства в Православие. По словам помощника о. Викторина диакона Кирилла: «Большое внимание уделял Добронравов воспитанию верующих. В своих проповедях он призывал к частому посещению храма, к соблюдению постов, к частой исповеди и причастию. Обращался к родителям с призывом, чтобы они чаще приводили в церковь детей и учили их Закону Божиему»[415].

Сохранились воспоминания о том, как протекала жизнь в приходе Никольской церкви: «О. Викторин любил служить и говорил: „Как трудно начинать всенощную, чтобы ввести массу людей в молитвенное русло. Много прихожан вносят с собою мирские интересы со своих работ. А литургию начинать легче. Многие готовятся к причащению и приходят с покаянным чувством“. В его церкви исповедь всегда была частная. Правило ко причащению все вычитывали дома, а в церкви стояли тихо, сосредоточась в своих грехах. Начиналась исповедь в 7 ч., так что литургия начиналась поздно и кончалась поздно. Домой прихожане приходили часа в 3, к обеду. Приход был небольшой, но его духовные чада были разбросаны по всему городу. Он был очень внимателен к каждой душе. Многих своих чад поднимал от гибели. Так, одну цветочницу поднял, и когда приходил с молебном к прихожанам, велел всем приглашать ее. Он даже сделал ее просфорницей. Так он следил за ней. Вообще очень много сил духовных он отдавал своим пасомым, и все его любили. Прихожанки составляли рисунки для облачения, а о. Викторин их благословлял. Рукодельничали и вышивали пелены, покрывало на плащаницу и священные облачения. Все было из простого холста, даже небеленого. На покрывале плащаницы были разбросаны лиловые с бархатным оттенком вышитые цветы, и получилось очень красиво — как парча, и батюшка был рад… Многие приносили от себя бархат для плащаницы. После Пасхи, чтобы не рассеивались прихожане духовно, о. Викторин устраивал паломничества, большей частью в Макарьевскую пустынь Новгородской губернии. Ехали по отдельности, чтобы не привлекать внимания, на станцию Любань. Там собирались в избе одного из духовных чад и поджидали батюшку. Потом ночевали и рано утром отправлялись в пустынь. С паломниками иногда ходил и диакон. У диакона был хороший тенор, он хорошо пел. Люди любили эти паломничества и так устраивали свои отпуска, чтобы быть свободными»[416].

Некоторые представления о жизни общины дают и архивные документы. В сентябре 1924 г. церковь сильно пострадала от печально известного наводнения, но прихожане ее быстро восстановили. В этом же году в Никольском храме управляющий Ленинградской епархией епископ Венедикт (Плотников) рукоположил во священников двух иоаннитов, которых привез для посвящения настоятель Кронштадтского Андреевского собора священномученик о. Николай Симо (раскаявшиеся иоанниты еще в 1919 г. были приняты митрополитом Петроградским Вениамином в полное общение с Русской Православной Церковью). Отец Викторин 16 марта 1923 г. был зарегистрирован в качестве тылополченца, в 1924 г. возведен в сан протоиерея, а 16 сентября 1925 г. его снова, вопреки советским инструкциям, включили в состав приходского совета. Лишь через год, 29 октября 1926 г., по предписанию заведующего районным столом регистрации, настоятеля пришлось вывести из членов совета. Согласно отчету батюшки, в 1926 г. он совершил в храме 41 крещение, 14 венчаний и пять отпеваний. Прихожане очень высоко ценили своего пастыря, и 3 апреля 1927 г. на общем собрании единогласно постановили «выразить искреннюю благодарность нашему дорогому батюшке, отцу настоятелю Викторину Добронравову за неутомимый труд и заботу о своей пастве и за умелое воспитание своих духовных детей»[417].

О. Викторин также был духовником некоторых известных священников Петроградской епархии. Так, в предсмертном дневнике гатчинского протоиерея Иоанна Смолина (скончавшегося 25 января 1927 г.), в записи от 17 сентября 1926 г., говорится: «Еще накануне соборования, в среду, перед вечерним богослужением, прибыл дорогой мой и возлюбленный о Господе духовник о. Викторин с иконою чудотворной Козелыцанской Божией Матери. Совершив келлейное богослужение, мы долго беседовали с о. Викторином в игуменской, на другой день, в четверг (день соборования), утром в 8 часов о. Викторин пришел ко мне в келлию, и затем мы побеседовали по душам, и я посвятил его в некоторые из записей в сей тетради, относящихся до семейных моих отношений, в связи со сборами моими домой, в Вечность. Затем, в 9 часов утра, отправились в церковь. И здесь исповедовался как бы предсмертною исповедью, т. е. с повторением всех главнейших грехов, какие припомнил с детства и до сего. Литургию совершили втроем: о. Викторин, я и о. Владимир Дубровицкий с диаконом»[418].

Сохранился и трогательный рассказ монахини Викторины (Корнеевой) о том, как о. В. Добронравов изменил жизнь ее и сестры — будущей схимонахини Афинагоры (Корнеевой): «Мы жили как большинство людей того времени. Всему нас учили, и Закону Божию, но жили мы не по-православному, постов не соблюдали, в церковь не ходили, раз в год говели, на Страстной неделе. Когда о. Викторин пришел к нам в дом и посмотрел на нашу жизнь, он все изменил. Мне было тогда 22 года. Когда мы к нему пришли, он сразу поставил нас так, что без его благословения мы ничего не делали. Дал молитвенное правило и как последователь о. Иоанна Кронштадтского велел причащаться каждое воскресенье, никогда поэтому не есть мяса и по возможности чаще ходить в церковь. Батюшка познакомил нас с матушкой Иоанной, и мы с ней всю жизнь были очень близки. Она была как духовная мать. О. Викторин определил нас на монашескую жизнь. Отслужил для нас специальный молебен у себя дома. Были только батюшка, мать Иоанна и мы с сестрой»[419].

Вплоть до своего ареста о. Викторин поддерживал письменную связь с матерью, братьями и сестрами. Мать протоиерея еще в 1916 г. вторично овдовела, а в 1918 г. со всеми детьми, кроме о. Викторина, выехала в Румынию, в состав которой тогда входила Бессарабия. Брат батюшки Леонид скончался в 1926 г. в Париже, а остальные родственники еще долго жили в Кишиневе. В одном из случайно уцелевших писем о. Викторин осенью 1927 г. писал своей младшей сводной сестре Валерии: «Здравствуй, дорогая, родная моя сестра Валюша! С полной радостью принимаюсь ответить тебе на письмо, которое было получено в мое отсутствие. Из тона всего твоего письма, чувствую, что ты мало веруешь в Бога и больше воспринимаешь все само собой, ибо в противном случае ты никогда не написала бы, что „хлеб да кров — наша цель“.

Деточка моя родная! Они — только средства! Цели у нас с тобою должны быть иные — Христовы… „жизнь будущего века“, и ради этих целей, ради их достижения мы должны жить независимо от условий, создаваемых окружающей обстановкой. Это очень важно! Прочти со вниманием Новый Завет, в особенности Деяния св. апостолов, их послания, в частности, апостола Павла (2 Кор. 11, 18–28), и ты увидишь, что должно быть главенствующим в жизни человека-христианина…»[420]

Во время написания этого письма о. Викторин уже находился в числе активных участников зарождавшегося иосифлянского движения. Как только Заместитель Патриаршего Местоблюстителя митрополит Сергий (Страгородский) совместно с членами Временного Священного Синода при нем обнародовал свою Декларацию 1927 г. о лояльности советской власти, о. Викторин сразу примкнул к ее противникам, «будучи недоволен не только политической установкой Декларации, но и каноническими нарушениями митрополита Сергия в части образования им Синода». Поведение Владыки Сергия он оценил следующим образом: «Митрополит Сергий издал Декларацию по требованию сов. власти, под диктовку Тучкова, и этим самым погрешил против Церкви… Митрополит Сергий… не написал, что в советской стране запрещено преподавание Закона Божия, закрыты богословские курсы и нет возможности подготовлять пастырей, закрываются монастыри и разгоняются их насельники, в общем, митрополит Сергий, прежде чем писать Декларацию с призывом лояльного отношения к сов. власти, должен был от этой власти потребовать прав Церкви. Этого он не сделал и до последнего го времени»[421].

В качестве представителя приходского духовенства о. Викторин в составе делегации от Ленинградской епархии, возглавляемой епископом Димитрием (Любимовым), 12 декабря 1927 г. побывал в Москве на приеме у Заместителя Патриаршего Местоблюстителя. Митрополиту Сергию было передано три послания с призывом изменить избранный курс церковной политики, и одно из них, от группы священников и мирян, вручил Владыке о. Викторин. В беседе с представителями Петроградской епархии митр. Сергий среди прочих доводов в пользу Декларации сказал, что за ним большинство церковных людей.

— Истина ведь не всегда там, где большинство, — заметил протоиерей Добронравов, — иначе не говорил бы Спаситель о «малом стаде». И не всегда глава Церкви оказывается на стороне истины. Достаточно вспомнить время преп. Максима Исповедника.

— Своей новой церковной политикой я спасаю Церковь, — веско возразил митрополит Сергий.

— Что Вы говорите, Владыко! — в один голос воскликнули все члены делегации.

— Церковь не нуждается в спасении, — добавил протоиерей Добронравов, — врата ада не одолеют ея, Вы сами, Владыко, нуждаетесь в спасении через Церковь[422].

Вскоре после возвращения делегации в Ленинград, 26 декабря 1927 г., в кафедральном соборе Воскресения Христова был зачитан акт об отделении от Заместителя Патриаршего Местоблюстителя, подписанный двумя епископами. 28 декабря аналогичный акт подписали шесть видных ленинградских протоиереев, в том числе о. Викторин. В феврале 1928 г. прот. В. Добронравов присутствовал на собрании иосифлянского духовенства северной столицы с участием ей. Димитрия (Любимова) и профессора М. Новоселова, на котором говорилось о разрешении Ленинградского митрополита Иосифа служить священникам, запрещенным митр. Сергием. Весной 1928 г. о. Викторин вошел, в числе других пяти протоиереев, в состав совета, ставшего своеобразным коллегиальным руководящим органом иосифлян при Владыке Димитрии (Любимове). Прот. В. Добронравову было доверено, наряду с о. Николаем Прозоровым, испытывать переходивших к иосифлянам священников.

В мае 1929 г. батюшка принимал участие в многолюдных похоронах своего друга, одного из руководителей и «идеологов» иосифлян протоиерея Феодора Андреева, на Никольском кладбище Александро-Невской Лавры. После смерти о. Феодора о. Викторин в какой-то степени заменил его. Батюшка поддерживал контакты с истинно-православным духовенством из других епархий, в частности, принимал у себя тверского иеромонаха Фотия (Солодова). Через него протоиерей послал канонический разбор причин отхода от митрополита Сергия священнику Ласкееву из Тверской епархии, но не сумел уговорить того присоединиться к Владыке Иосифу. По свидетельству настоятеля собора Воскресения Христова прот. Василия Верюжского, архиепископ Димитрий очень уважал о. Викторина[423].

В 1928–1929 гг. община батюшки продолжала жить активной духовной жизнью. Вместе со своим настоятелем прихожане совершали паломничества в Кикеринский монастырь, Макариевскую пустынь, храмы в Красном Селе, д. Ратчино и особенно часто в Феодоровский Государев собор Царского Села[424].

Агентов ОГПУ очень встревожило, что прихожане о. В. Добронравова «устраивали паломничества по пригородным и сельским церквам, где распространяли контрреволюционные брошюры и листовки в защиту истинного православия». В одной из листовок к неверующим, сочиненной членом приходского совета Никольской церкви Виктором Барабановым, говорилось: «…я по молодости увлекался столь приманчивыми фразами коммунаров… Очень долгое время меня мучила совесть, что я свое драгоценное имя „христианин“ променял на лживое пустословие приверженцев диавола в лице предтечи антихриста, которые главной своей задачей поставили борьбу с религией и насаждение атеизма и безбожия… Сколько кощунства, всякого рода издевательств, грубых и тонких насмешек над самыми дорогими чувствами верующих, явных и скрытых подкопов под нашу веру встретишь во всех родах и видах современной советской литературы!» После богослужения духовные дети о. Викторина часто собирались у него на квартире за чаепитием, «где певчие пели стихи, велись беседы, а Мейер Иван декламировал свои стихи». Позднее свидетели на допросах объясняли поступки о. Викторина желанием «сколотить крепкое ядро ревнителей за истинное Православие», что, вероятно, было недалеко от истины. Эта деятельность и стала в дальнейшем основным обвинением протоиерея со стороны ОГПУ[425].

В конце 1929 г. начались массовые репрессии против иосифлян. 29 ноября был арестован архиепископ Димитрий, а с ним еще более 40 священнослужителей и мирян. В обвинительном заключении по их делу от 22 июня 1930 г. среди прочего говорилось: «Церковь святого Николая во главе с протоиереем Викторином Добронравовым, видным деятелем организации, группировала в своем приходе преимущественно интеллигенцию, антисоветски настроенный слой населения. Архиепископ Дмитрий весьма уважал и ценил Добронравова как хорошего работника — пропагандиста и организатора прихода и нередко советовался с ним, считаясь с его мнением»[426].

Чувствовалось, что о. Викторину недолго оставалось быть на свободе. Тяжелым ударом для него стало закрытие Никольского храма 26 февраля 1930 г. После этого он перешел служить в другую иосифлянскую церковь города — св. Пантелеймона на Пискаревке, где оставался до конца апреля 1930 г., а затем служил келейно на квартирах духовных детей. Об этом времени бывшие прихожане батюшки вспоминали так: «Хотя церковь и не была в центре города, стали опасаться за батюшку все больше и больше и с его благословения решили усилить молитву. Каждый прихожанин должен был читать „Живый в помощи…“ в одно время — в 11 часов вечера. Кроме того, мать Иоанна поехала за молитвой к шамординской схимонахине Антонии, которая в то время уже была смертельно больна раком. Та ее успокоила и сказала, что пока батюшке ничего не грозит в смысле расстрела. Она сказала о том, какой батюшка замечательный духовник, и как будто назвала его „смиренномудрым“… В 30-м году церковь, где служил о. Викторин, закрыли. Но он еще успел отслужить литургию и освятить воду, которую потом долго хранили. Даже в 40-м году, когда церквей уже не было, тем более иосифлянских, эту воду давали умирающим в Муроме в утешение. После закрытия своей церкви о. Викторин сказал: „Моя песенка спета. Служение по домам не может продолжаться долго“.

Последнее лето, что батюшка о. Викторин был на свободе, обычного паломничества собрать не удалось, и батюшка решил отслужить ночное моление с литургией дома. В это же лето он сам поехал один в Саров и Дивеево. Поехал туда больным, но исцелился на источнике преп. Серафима. У него начиналась гангрена на ноге. Из Сарова вернулся здоровым. Своим духовным детям говорил: „Ездите по монастырям, пока они еще есть, набирайтесь молитвенного духа монастырского“. Так его духовные чада и проводили летние отпуска в монастырях… Перед арестом о. Викторин решил раздать своим верным людям антиминс и св. сосуды. Он считал это более надежным для их сохранения. Матушке Антонине он дал малую чашу, казначее большую, а двум сестрам дал антиминс и сказал, как спрятать. Велел сделать доску поглубже, как пенал, и чтобы крышка задвигалась. Вложить туда антиминс и задвинуть, а потом зашпаклевать и написать на ней икону „Спаса Златые Власы“, и чтобы никто об этом не знал. Милостью Божией удалось все сохранить до Мурома… После этого о. Викторин попросил написать ему кипарисовый наперсный крест, иконописный. Это он приготовил себе для тюрьмы, т. к. у него был от прихожан крест из чистого золота, который он всегда носил, и во время паломничеств он далеко был виден. Его предчувствия сбылись»[427].

Существует и свидетельство проживающих в Петербурге дочерей протоиерея Феодора Андреева Анны и Марии: «О. Викторина Добронравова мы помним хорошо. Он был очень известен. Высокого роста, с темно-каштановыми волосами и одухотворенным лицом, он был очень красив. Несмотря на молодость (33 года), держался степенно. О. Викторин открыто придерживался крайне критического отношения к церковной политике митрополита Сергия. Он несколько лет был настоятелем церкви св. Николая… Здесь же он и жил со своей семьей в церковном доме. Прихожане любили и глубоко чтили своего батюшку, и, когда после закрытия церкви о. Викторина перевели на Ржевку, многие из них стали туда ездить»[428].

Уход о. В. Добронравова из Пантелеимоновской церкви был связан с тем, что ее «двадцатка», вопреки мнению настоятеля прот. Николая Ушакова, в апреле 1930 г. провела перерегистрацию прихода без оговорок некоторых спорных пунктов в договоре о приеме в свое пользование храма. По этому вопросу о. Викторин вместе с двумя другими протоиереями даже ездил в Моденский монастырь (близ г. Устюжна) к отбывавшему там ссылку Владыке Иосифу. На допросе 18 января 1931 г. батюшка так говорил об этой поездке: «К митрополиту Иосифу в Устюжну я ездил совместно с Ушаковым и Вознесенским один раз. Ездил я к нему за указаниями как быть в дальнейшем в деле перерегистрации двадцаток. Я был против того, чтобы двадцатки регистрацию проводили без оговорок изданного на этот счет советской властью узаконения. Я и другое со мной духовенство поэтому и прекратили в ней служение»[429].

В вопросе о регистрации приходов о. Викторин занимал даже более радикальную, чем Владыка Иосиф, позицию. Сам митрополит 23 октября 1930 г. показал на допросе: «Добронравов, Вознесенский и Ушаков приезжали по поводу своего отхода и непризнания регистрации. В своих разговорах они хотели меня убедить осудить перерегистрацию „двадцаток“, но я был против их предложения и говорил, что раз эту регистрацию требует гражданская власть, то ее нужно производить… Получили упрек за излишнюю „ревность не по разуму“ и совет — не упорствовать в своем самочинии, останавливать своих духовных чад от распространения слухов о храме Воскресения, который будто бы нельзя посещать, как зарегистрированный, и самим не удаляться от него и служащих в нем»[430].

Вторую же просьбу о. Викторина и единомысленных с ним протоиереев митр. Иосиф удовлетворил. После ареста архиеп. Димитрия роль практического руководителя движения перешла к ей. Сергию (Дружинину), не обладавшему достаточным авторитетом. Многие распоряжения епископа оспаривались ленинградскими истинно-православными священниками, и Владыка Сергий стал настойчиво просить о. Викторина быть его помощником, но батюшка не соглашался, опасаясь провокации со стороны ГПУ. В беседе с митрополитом приехавшие из Ленинграда протоиереи выразили недовольство действиями ей. Сергия, превысившего, по их мнению, свою власть. Под их влиянием Владыка Иосиф послал епископу «десять заповедей», отчасти урезавших его права в управлении. Из разногласия по поводу перерегистрации приходов не следует делать выводы о каком-то серьезном конфликте о. Викторина с митрополитом Иосифом. Владыка переписывался с батюшкой, уважая его душевную стойкость и пламенную веру. На допросе 9 октября 1930 г. митрополит говорил: «В письме на имя священника Викторина Добронравова, носящем характер зашифрованности мысли, я писал, что та борьба, которую ведет сов. власть с Истинной Православной Церковью, есть борьба не с нами, а с Ним, Богом, Которого никто не победит, и наше поражение, ссылка, заточение в тюрьму и т. п. не может быть Его, Бога, поражением. Смерть мучеников за Церковь есть победа над насилием, а не поражение»[431].

Владыка Иосиф был арестован в ссылке 9 сентября 1930 г. по делу «Всесоюзная организация „Истинно-Православная Церковь“», и в это же время новая волна гонений обрушилась на ленинградских иосифлян. Их аресты продолжались с 22 августа 1930 г. по 22 апреля 1931 г., пик пришелся на конец декабря. Одним из первых 19 сентября арестовали о. Викторина, недавно вернувшегося из Сарова и Дивеева. За батюшкой приходили домой, но не застали его и вызвали повесткой в ГПУ, где и схватили. Всего по делу «контрреволюционной монархической организации истинно-православных» проходило 89 человек, следствие велось девять месяцев, обвинительное заключение было составлено 30 мая 1931 г. на 76 человек, в том числе 50 священнослужителей. Всех арестованных поместили в Дом предварительного заключения на ул. Воинова (Шпалерной).

О. Викторина допрашивали семь раз с 19 сентября 1930 г. по 12 мая 1931 г. Держался он достойно, отвечал кратко и жестко, виновным себя не признал. В то же время батюшка не скрывал своих убеждений и смело говорил о негативном отношении к антицерковной политике советской власти и позиции митрополита Сергия. Ответы же на конкретные вопросы следователя, как правило, были уклончивыми: «О том, чтобы я встречался с Новоселовым, не помню, но отрицать того, чтобы я с ним встречался, не могу»; «Что именно я получал от Егунова, т. е. какие документы он мне передавал, я не помню» и т. д. Лишь на «дополнительном» допросе 2 апреля 1931 г. о. Викторин сознался, что свои документы хранил у прихожанки, бывшей послушницы Иоанновского монастыря Ольги Грум-Гржимайло. Однако на ее судьбу это не повлияло, О. Грум-Гржимайло осуждена не была и после Великой Отечественной войны, проживая в Ленинграде, служила псаломщицей в Николо-Богоявленском соборе[432].

Сохранились несколько открыток батюшки родным из Дома предварительного заключения с обратным адресом: Ленинград, ул. Воинова, ДПЗ № 25,1 корпус, камера № 207. Одна из них, от 14 мая 1931 г., была адресована детям: «Поздравляю тебя, дорогая моя деточка, Зоинька родная, с днем твоего рождения и с днем твоих именин. Да наградит тебя в жизни Господь всем необходимым — здоровьем, радостью и благополучием.

Мамочку, Иринушку и Симушку поздравляю с дорогой новорожденной и именинницей и прошу их беречь и заботиться о нашей дорогой малюточке — папиной „богомолочке“. Позавчера, во вторник, меня несказанно порадовала мамочка своим посещением. Я даже потом и не верил — так был рад и счастлив. Мамочка выглядит молодцом — на вид. Берегите ее, не раздражайте ее — слушайтесь, чтобы неприятности от ваших шалостей не причинили бы ей расстройства.

Я здоров. Целую тебя, дорогая деточка, Зоинька, много, много. Благословляю. Да хранит тебя Господь на многие долгие годы в полном здоровье и благополучии. Мамочку, Ириночку, Симушку и всех также целую. Господь с вами. Любящий вас папа»[433].

К этому времени о. Викторин уже девять месяцев сидел в одиночке и только в мае 1931 г. ему было разрешено свидание с женой. Следующее свидание с родными состоялось только осенью, перед этапом, но видел их мученик через две решетки. На эту встречу матушка взяла с собой старшую дочь Ирину. Она через год после этого умерла от туберкулеза, и сбылось предсказание о. Викторина, что Ирина будет Христова невеста. 8 октября 1931 г. Коллегия ОГПУ на своем судебном заседании по делу истинно-православных вынесла В. Добронравову наряду с о. Никифором Стрельниковым самый суровый приговор — «заключить в концлагерь сроком на десять лет». В составленном после канонизации священномученика Зарубежной Русской Православной Церковью его житии говорится об отправлении осужденных иосифлян в лагерь: «Матушка Афинагора пишет, что они изучали запасные пути Выборгского района, когда узнали, что о. Викторина и других заключенных будут сажать в вагоны на запасных путях. Этап заключенных задержался, и в 11.30 вечера матушка ушла. Позднее она узнала, что задержка отправки была из-за одного заключенного, который бросился в Неву. Сестра матушки дождалась о. Викторина, и когда заключенных повели, получила благословение от батюшки и потом обо всем рассказала»[434].

Сначала о. В. Добронравов был отправлен в Сибирь — в Мариинский лагерь, где находился на общих работах. В одном из писем оттуда, 5 февраля 1932 г., он писал жене: «Береги, родная моя Нюрочка, свое здоровье. Я беседовал с нашими врачами о твоем состоянии, и они меня изрядно успокоили. Но главный мой успокоитель — ты знаешь Кто?! На Него я возлагаю все упование, ожидая от Него милостей и щедрот. В дни твоего рождения и твоего Ангела я буду усиленно просить у Господа благодатной помощи и радости тебе, дорогая моя радость и награда мне, грешному… Молитвенными делами занимаюсь среди дел, вспоминая в эти моменты и тебя с детками, и родителей, и сестер, и братьев, и всех близких моему сердцу и дорогих мне по заповеди Спасителя. Почаще, родные мои, становитесь и вы перед дорогими образами и по завету Спасителя „непрестанно молитеся“ — возносите к Нему и ваши молитвенные гласы, — что приятно и полезно душе и сердцу верующего, ибо это благо в очах Божиих. Во сне, недавно, я видел в облаках трех прекрасных, в белоснежных одеждах, ангелов и сразу же — в ослепительной белизне и как бы в серебряном излучении — Матерь Божию. Несколько же дней назад, также во сне, видел на чистой большой стене икону Воскресения Христова, как изображает ее художник Нестеров. Икона в дубовом киоте, а по краям ея в подсвечниках горят ярким, но спокойным светом белые восковые свечи. Дома я почти не видел снов. Здесь же и в ДПЗ ночь не проходила, чтобы мне что не приснилось»[435].

Вскоре о. Викторина перевели в Карелию — в Беломоро-Балтийский лагерь. Здесь он сначала участвовал в строительстве канала, а после окончания фельдшерских курсов работал фельдшером, что, возможно, сохранило ему жизнь. В общей сложности батюшка находился в заключении шесть лет и три месяца и, освободившись досрочно «по зачетам» 7 декабря 1936 г., 24 декабря приехал на ст. Оксочи Окуловского района Боровичского округа Ленинградской (ныне Новгородской) области. В этом месте еще в 1925–1926 гг. он провел два лета с семьей, снимая дачу на хуторе «Гнездышко» Оксочского сельсовета у его владелицы, бывшей помещицы, Ольги Михайловны Полиектовой. Летом 1930 г., незадолго до ареста о. Викторина, его семья вновь отдыхала в Оксочах. Здесь, среди соснового бора, находился Областной интернат имени Ушинского, для дефектных детей где, отбыв срок в Соловецком лагере, с начала 1930-х гг. стал работать главным врачом И. М. Андреевский. Он пригласил к себе весной 1935 г. высланную из Ленинграда на 101-й км жену о. Викторина и устроил ее на работу в интернат медсестрой. Вместе с Анной Константиновной на хуторе «Гнездышко» у гостеприимной О. М. Полиектовой поселились ее дети Серафим и Зоя, а также сестра Вера Константиновна Воронова, которая стала вести хозяйство.

По рекомендации И. М. Андреевского о. Викторин 1 января 1937 г. был зачислен на работу в интернат им. Ушинского лекарским помощником (фельдшером). В этом же заведении работала медсестрой Полиектова и врачом — также проживавший на хуторе «Гнездышко» бывший помещик Д. Волков. Всего лишь семь с половиной месяцев прожил протоиерей на свободе среди родных и близких ему людей. Круг общения его в то время был невелик. Жена о. Викторина «очень его оберегала. Она даже не допускала к нему близких, потому что считала, что кто-то из духовных чад его предал». Впрочем, по свидетельству И. М. Андреевского, известно, что батюшка проводил тайные богослужения, на которых присутствовали члены семьи и некоторые приезжавшие из Ленинграда духовные дети[436].

Все изменилось в конце лета 1937 г. С началом «большого террора» работники НКВД приступили к массовой фабрикации дел «контрреволюционных организаций», и в первую очередь их внимание привлекли священнослужители, тем более уже подвергавшиеся ранее арестам. О. Викторин был арестован по месту проживания на хуторе «Гнездышко» уже 6 августа. В постановлении об избрании ему меры пресечения Окуловского районного отделения НКВД говорилось о необходимости содержать священника под стражей в Боровичской тюрьме, так как он «является активным участником контрреволюционной фашистской группы церковников, систематически ведет среди населения контрреволюционную агитацию, направленную на свержение соввласти». Это обвинение было абсолютно голословно. При аресте у батюшки изъяли личные письма, документы и «фото» Серафима Саровского, но они ничего не дали следствию и были уничтожены, как не представлявшие интереса[437].

Лишь 15 августа «нашелся» свидетель — священник церкви с. Висленев остров отец Алексий, который, вероятно, под угрозой ареста, написал заявление о том, что на территории Окуловского района среди духовенства якобы имеется контрреволюционная организация, в которую входят 12 человек, и попросил вызвать его на допрос. 22 августа этот свидетель дал подробные показания об антисоветской деятельности всех священников района и, в частности, об о. Викторине сказал: «Участник контрреволюционной группы духовенства Добронравов Викторин Михайлович являлся руководителем контрреволюционной организации „Истинно-Православная Церковь“, за что был осужден на 10 лет лишения свободы. По возвращении из концлагеря Добронравов Викторин приехал на ст. Оксочи и сразу же установил контрреволюционную связь с участниками контрреволюционной группы: Курженковым Федором, Филицыным Иваном и Иномистовым Иосифом. Кроме того, Добронравов, работая в детском доме им. Ушинского, неоднократно высказывал свои контрреволюционные взгляды, говоря, что „сейчас жизнь становится невозможной, а лучшей жизни при этой власти не ожидай“»[438].

На основании этих показаний работники районного отделения НКВД в сентябре-октябре 1937 г. арестовали всех известных им священнослужителей (кроме отца Алексия) и церковных активистов. В общей сложности в Боровичскую тюрьму был помещен 31 человек, из всех арестованных стали «выбивать» признания в антисоветской деятельности. О. Викторина допрашивали четыре раза, больше чем любого другого, проходящего по данному делу, но сломить батюшку мучителям не удалось. На первом допросе 7 августа, сообщив краткие биографические сведения, он сказал, что «никаких связей по контрреволюционной работе» у него нет. 12 августа протоиерей на вопрос о частоте встреч со священником Оксочской церкви Феодором Курженковым ответил, что за семь месяцев встречался с ним всего три раза, и никаких контрреволюционных разговоров не имел. Третий допрос состоялся 15 сентября. Согласно его протоколу, о. Викторина четырежды спрашивали о его контрреволюционной деятельности и агитации и каждый раз получали одинаковый лаконичный ответ: «Контрреволюционной работы я не вел». Так же категорично протоиерей отверг и возможность каких-либо контрреволюционных разговоров с И. М. Андреевским, сказав, что знает последнего с 1929 г. как человека, посещавшего его храм в Ленинграде (хотя еще в декабре 1927 г. вместе с Иваном Михайловичем входил в делегацию, ездившую к митр. Сергию). К августу 1937 г. Андреевский был уже уволен с должности главврача интерната, «как не имевший документов», переехал жить в Новгород, и стойкость на допросах о. Викторина, вероятно, спасла ему жизнь[439].

Поняв, что сломить Добронравова им не удастся, органы следствия попытались получить показания на него у свидетелей и других обвиняемых. Церковь на ст. Оксочи, как и все другие в районе, находилась в юрисдикции митр. Сергия (Страгородского), ее священники вместе с о. Викторином не служили, хотя знали его с 1925–1926 гг., и их личные отношения были хорошими. Отцы Феодор Курженков и Иосиф Иномистов на допросах свою вину не признали и ничего об о. Добронравове не сказали. «Сломить» удалось лишь священника Иоанна Филицына, который 12 октября 1937 г. показал: «Мне известно, что кроме указанных мною лиц, как участников нашей контрреволюционной группы, к нашей группе еще примыкал и Добронравов Викторин Михайлович, бывший священник, был судим за контрреволюционную деятельность. Добронравов, вернувшись из лагеря в начале 1937 г., сразу установил с нами связь и вошел в нашу контрреволюционную группу. Причем непосредственную связь Добронравов имел с участником нашей контрреволюционной группы Курженковым Федором, последний неоднократно посещал Добронравова». Однако и Филицын не смог назвать никаких фактов контрреволюционной деятельности о. Викторина «среди населения»[440].

Стремясь получить хоть какие-нибудь «улики», органы следствия с 12 августа по 30 октября допросили о Добронравове пять работников интерната им. Ушинского: двух медсестер, заведующего воспитательной частью, фельдшера и заведующего учебной частью. Первые четыре допроса ничего не дали, свидетели о «контрреволюционной деятельности» о. Викторина не знали и только сообщили, что священник Ф. Курженков ходил к Добронравову за книгами, а тот его при встречах «очень тепло приветствовал». Лишь заведующий учебной частью интерната Обходимов 30 октября показал, что четыре священника и церковный староста якобы образовали в Оксочском сельсовете контрреволюционную группу и собирались в церковной сторожке, при этом Курженков совместно с Добронравовым «обрабатывали работников детдома в антисоветском религиозном духе», в результате чего несколько служащих были вовлечены в церковный хор; Добронравов же «в очень осторожной форме вел контрреволюционную агитацию», заявив как-то раз, «что жить стало тяжело, все куда-то пропало, улучшения жизни не заметно» и т. д.

Получив два «доказательства», органы следствия предъявили их 15 ноября на последнем допросе о. Викторину, но опять ничего не добились. На процитированные показания Филицына батюшка ответил: «Хотя я и встречался с Курженковым Федором, но в контрреволюционную группу я, Добронравов, не входил», а по поводу утверждений заведующего учебной частью сказал: «Обходимова Алексея я лично знаю, имел с ним разговор по службе, но контрреволюционных взглядов я никогда Обходимову не высказывал». Больше ничего следователям добиться не удалось[441].

Из 31 арестованного по делу один умер во время следствия, 24 признали вину, а шесть, в том числе о. Викторин, ее категорически отвергли. Наконец, 4 декабря в Ленинграде было составлено обвинительное заключение на 30 человек, утвержденное 7 декабря 1937 г. В нем говорилось: «Следствием по делу установлено, что на территории Окуловского района Ленинградской области существовала контрреволюционная организация, в которую входили контрреволюционно настроенное духовенство и церковный актив. Руководителями контрреволюционной организации являлись: благочинный Васильев М. А., священники Орлов А. А., Стеклов А. А., Изюмов Н. Н. и Кульман А. К. Контрреволюционная организация ставила перед собой следующие задачи: 1) обработка населения в контрреволюционном духе с целью подготовить население к свержению советской власти; 2) свержение советской власти и восстановление капиталистического строя…». Протоиерей В. Добронравов лично обвинялся в том, «что в начале 1937 г. был вовлечен попом Курженковым в контрреволюционную организацию, существовавшую в Окуловском р-не Лен. области. Вел антисоветскую пропаганду и агитацию среди работников детского дома им. Ушинского. Распространял провокационные измышления». 15 декабря 1937 г. Особая Тройка Управления НКВД по Ленинградской области постановила приговорить о. Викторина и еще 24 человек к высшей мере наказания, а пять обвиняемых — к 10 годам лагерей. Через две недели, 28 декабря, протоиерея Викторина Добронравова и других осужденных расстреляли по месту заключения в тюрьме г. Боровичи[442].

Всех их реабилитировали 25 декабря 1963 г., хотя сфабрикованность дела была очевидной еще во время его проверки в 1957 г. Так, один из немногих выживших в лагерях «подельников» о. Викторина В. В. Быстрицкий писал 12 января 1957 г. в своем заявлении новгородскому областному прокурору: «Все дело было сфабриковано следователем… и подписано мною в результате грубого насилия (физического)». Быстрицкий также сообщил, что с материалами следствия подсудимым знакомиться не разрешали, а доносы и агентурные сводки были даны по заданию самого следствия или начальника районного отделения НКВД. Из свидетелей, дававших в 1937 г. показания об отце В. Добронравове, к тому времени в живых осталась только О. М. Полиектова, которая 25 октября 1957 г., как и раньше, показала, что об антисоветской деятельности протоиерея ей ничего не известно: «Я действительно никогда не слышала, чтобы Добронравов В. М. говорил что-нибудь против советской власти… Непосредственно по работе в детдоме я Добронравова В. М. могу охарактеризовать только с положительной стороны»[443].

Семья о. Викторина после его ареста переехала в Новгород по приглашению работавшего там врачом психиатрической больницы И. М. Андреевского. Там матушка с дочерью Зоей жила до начала немецкой оккупации. Затем при содействии Андреевского, за которого Анна Константиновна со временем вышла замуж, они выехали в Германию, а потом — в США. Скончалась матушка в штате Коннектикут в 1984 г. в семье своей дочери Зои Трифунович в возрасте 92 лет.

Родным о. Викторина в декабре 1937 г., по действовавшему в то время правилу, сообщили о его приговоре к 10 годам лагерей без права переписки. Поэтому в дальнейшем появилась красочная легенда о том, что батюшку растерзали волки в одном из лагерей во время заключения в Коми АССР, и он закончил свою жизнь подобно священномученику Игнатию Богоносцу, в день памяти которого родился. В изданном в Сиднее житии эта легенда даже приводится в двух вариантах. Однако там же опубликован и пересказ сна духовной дочери священномученика монахини Викторины, который она видела в ночь на 15/28 декабря. Во сне о. Викторин отслужил в храме литургию, а затем вместе с другими священниками ушел «через какие-то вновь открывшиеся врата в глубину», и в храме остался только свет. Монахиня решила, что это мог быть день кончины батюшки. Теперь известно, что ее догадка оказалась верной, о. Викторина расстреляли именно в ночь на 28 декабря. В Санкт-Петербурге еще в 1990-е гг. жили духовные дети батюшки, свято хранившие память о нем. «Этим людям очень хотелось бы, чтобы этот российский Богоносец был бы и здесь, на земле, прославлен, как прославлен он на небе»[444]. Зарубежной Русской Православной Церковью о. Викторин был канонизирован 25 октября 1991 г., а в апреле 2004 г. он был причислен к лику святых Московским Патриархатом. Новомучениче отче Викторине, моли Бога о нас…

Протоиерей Измаил Рождественский. 1920-е гг.

Братья Рождественские занимают особое место в истории иосифлянского движения. Старший из них, о. Измаил, был первым арестованным и осужденным активным деятелем Истинно-Православной Церкви, а о. Михаил оказался последним иосифлянским священником, служившим тайно вплоть до своей кончины в 1988 г. Братья родились в семье потомственного священника, настоятеля церкви Пророка Илии с. Перегино Перегинской волости Старорусского уезда Новгородской губернии Василия Валерьяновича Рождественского: Измаил — 10 июня 1894 г. в с. Хубец Крестецкого уезда, а Михаил — 1 октября 1901 г. в с. Перегино. В большой семье Рождественских было еще три дочери: Ольга (1899 г. рождения), Зинаида (1915 г.) и Серафима (1918 г.). Мать, Александра Ивановна Рождественская, много внимания уделяла благочестивому воспитанию детей.

Измаил окончил начальную сельскую школу, затем, в 1909 г. — Старорусское Духовное училище, в 1915 г. — Новгородскую Духовную семинарию и в том же году поступил в Московскую Духовную Академию. В 1916 г. он два месяца отбывал воинскую повинность рядовым в студенческом батальоне в Нижнем Новгороде (а позднее, три месяца рядовым в Красной армии). Весной 1919 г. И. Рождественский с успехом закончил Духовную Академию (он знал восемь языков) и, по некоторым сведениям, колебался между решением принять монашеский постриг или служить приходским священником. Для прохождения «своего рода искуса» он поступил в хорошо знакомый ему по семинарии Новгородский Антониев монастырь, где стал регентом церковного хора. Окончательное решение было принято через полгода: в начале 1920 г. Измаил Васильевич венчался с девятнадцатилетней Марией Васильевной Третинской и был рукоположен сначала во диакона, а затем во священника к собору уездного города Новгородской губернии Тихвина.

В 1920 г. о. Измаил был арестован губернской ЧК по обвинению в «контрреволюционной агитации», но после трех месяцев пребывания в местной тюрьме освобожден по решению суда с лишением права проживания в губернии. Вынужденный покинуть Тихвин, священник уехал в знакомую ему по учебе в Духовной Академии Москву, где служил в церкви Никола Большой Крест, в 1921 г. вновь был арестован, на этот раз ВЧК, и помещен в Бутырскую тюрьму. Через пять дней, после допроса на Лубянке, где о. Измаил смело изложил свои взгляды на отношения Церкви и государства, батюшку освободили. Он был отдан под суд, но оправдан[445].

Осенью 1921 г. жители расположенного вблизи Петрограда дворцового селения Стрельна обратились к бывшему заведующему придворным духовенством протопресвитеру Александру Дернову с прошением об утверждении о. Измаила Рождественского священником местной Спасо-Преображенской церкви. Вскоре был получен положительный ответ, и священномученик митрополит Петроградский Вениамин незадолго до своего ареста и трагической кончины назначил батюшку настоятелем храма. В начале 1922 г. о. Измаил был избран председателем созданного 20 мая 1921 г. приходского совета. Метрические книги были изъяты Стрельнинским волисполкомом еще в декабре 1920 г., но в храме оставалось много церковных и исторических ценностей, связанных со временем царствования Петра Великого. С кампанией изъятия церковных ценностей прежде всего и пришлось столкнуться молодому настоятелю. 9 апреля 1922 г. представители местных властей провели проверку церковного имущества и заключили договор о передаче его в пользование приходской общине, а 18 апреля произвели изъятие из храма серебряных предметов общим весом около 36 килограммов[446].

Первоначально о. Измаил проживал в доме Филиппа на Петроградском (Ленинградском) шоссе, а затем, в 1923 г., построил рядом с церковью деревянный дом по адресу: Церковная (Больничная) горка, д. 2. У батюшки детей не было, и кроме жены с ним проживали две малолетние сестры — сироты (о. Василий Рождественский умер в декабре 1924 г., а Александра Ивановна еще в 1920 г.) и брат Михаил со своей супругой и сыном. 24 января 1925 г. деревянная Спасо-Преображенская церковь сильно пострадала от пожара — полностью сгорела паперть и обгорела колокольня. Отец Измаил смог быстро и качественно провести реставрационно-восстановительные работы, и это стало одной из причин награждения его к Пасхе 1925 г. саном протоиерея. С апреля 1925 г. о. Измаил служил настоятелем уже не только Спасо-Преображенской, но и Успенской кладбищенской церкви Стрельни. С того времени оба храма имели единый приходской совет и причт, в который кроме настоятеля входил протодиакон Иоанн Григорьевич Пидьмозерский[447].

Слухи о новом, необычном священнике быстро распространились не только по Петергофскому уезду, но и в бывшей столице. По воспоминаниям семьи Макушинских, живших в то время неподалеку от Спасо-Преображенской церкви, «честный взгляд чистых глаз отца Измаила привлекал многих верующих. Порой не все могли попасть в церковь и стояли в саду, не теряя надежды, ждали, пока батюшка выйдет к ним и благословит их. Были среди них и из дальних мест, приходили исцеляться больные и бесноватые. Но о. Измаилу достаточно было прочитать молитву и прижать святой крест к их губам, чтобы прекратился припадок, и в одно мгновение больные становились нормальными, сами становились на ноги, оглядываясь вокруг. Нам не раз доводилось быть свидетелями таких исцелений»[448].

Свидетельства о популярности о. Измаила подтверждаются архивными документами. Так, если в 1921 г. в Спасо-Преображенской церкви было совершено 12 венчаний, то в 1922 г. — 17, в 1923 г. — 16, а в 1924 г. — 19. Подобный рост наблюдался и в отношении других треб, что вызывало открытое недовольство властей. 13 июля 1927 г. приходской совет, желая защитить настоятеля от гонений, даже выдал справку, что «со дня заключения договора до настоящего времени не было ни одного случая совершения Измаилом Рождественским таинств крещения и брака без предварительной регистрации их в местном Стрельнинском исполкоме»[449].

Вскоре после выхода «Декларации 1927 г.» о. Измаил выступил с ее резкой критикой и осуждением действий митр. Сергия и временно управляющего епархией ей. Николая (Ярушевича). Уже в донесении Ленинградского представительства ОГПУ в Москву Е. Тучкову от 26 ноября 1927 г. говорилось: «Священник Измаил Рождественский, после совершения Ярушевичем в его церкви богослужения (в престольный праздник), кричал в церкви, что епископ Ярушевич осквернил его храм и нужно освящать вновь престол»[450].

27 ноября о. Измаил, согласно показанию на допросе И мая 1928 г. помощника начальника станции Стрельна, выступил в церкви с проповедью, в которой якобы «обрушился с градом обвинений на митрополита Сергия за его воззвание, говоря, что Сергий с каким-то Тучковым хотят вершить всей церковью и одеть на нас мерзкую пятиконечную звезду, сделать всех коммунистами, что он никогда не допустит в своем храме гнусного и мерзкого слова Ленинград, а только Петроград и т. д. и т. п.»[451]

А вот как описывал страстные проповеди о. Измаила негативно относившийся к иосифлянам и лично к батюшке современник — церковный писатель А. Краснов-Левитин: «Еще более экстатические речи произносились в Стрельне, где во главе храма стоял популярный в народе священник отец Измаил, известный у противников иосифлянства под именем „стрельнинский фанатик“. Отец Измаил, высокий, с длинными волосами, падающими с двух сторон до поясницы и во время проповеди развевающимися во все стороны, истошным голосом поносил „сергиевскую церковь“, называя ее „вавилонской блудницей“, а служение сергиевцев и обновленцев, между которыми он не делал никакой разницы, называл служением сатане»[452].

Эти свидетельства несколько «сгущают краски», однако открытое выражение протоиереем своей антисергианской политики несомненно. Отцы Измаил и Михаил Рождественские подписали акт разрыва с митр. Сергием в числе первых — под № 51 и № 52. Позднее, уже в 1943 г. — о. Михаил так говорил об этом на допросе: «В 1927 году, после того как Декларация митрополита Сергия была зачитана моим братом Измаилом у себя в церкви в Стрельне, и в этот момент архиепископом Димитрием было сообщено, что в его храме „Воскресение“ Декларация не принята, то я вместе с братом и другими у себя в церкви Декларацию тоже не приняли и согласились с ответным актом, составленным митрополитом Иосифом и архиепископом Димитрием, о чем послано было сообщение. Но этого было недостаточно, и нужно было обязательно явиться к архиепископу Димитрию, чтобы он сам убедился в отказе от Декларации каждого из духовенства и чтобы каждый из принявших акт митрополита Иосифа расписался у него»[453].

После официального отделения от митр. Сергия о. Измаил был запрещен ей. Николаем (Ярушевичем) в священнослужении, но продолжал служить настоятелем двух стрельнинских церквей и даже оказал помощь еп. Сергию (Дружинину) в удержании прихода храма при. Андрея Критского на ст. Володарская в иосифлянской ориентации. Такая активность вызвала тревогу в ОГПУ, и ночью 25 февраля 1928 г. батюшка был арестован в своем доме по обвинению в том, что он, «состоя священником в пос. Стрельна, в проповедях и, разъезжая по домам верующих, используя религиозные предрассудки масс, вел контрреволюционную агитацию против сов. власти». При аресте протоиерея были изъяты его бумаги, печати, часы, серебряный напрестольный крест и 15 золотых царских рублей. 1 марта дело о. Измаила было принято к производству, а 10 марта вынесено постановление о его привлечении в качестве обвиняемого[454].

Прихожане Спасо-Преображенской церкви, как могли, пытались спасти своего батюшку. 4 марта на общеприходском собрании, в присутствии 403 человек, единогласно было принято постановление обратиться с ходатайством в ОГПУ об освобождении настоятеля. 7 марта председатель приходского совета А. Андреев и секретарь С. Валтыхов переслали следователю Макарову протокол собрания и коллективное заявление прихожан, в котором говорилось: «…двадцатка и прихожане видели в лице о. Измаила истинного пастыря, проповедавшего одну лишь христианскую идею, а потому арест этот может быть понят нами не иначе, как только следствие ложного доноса на основании личных счетов. В течение 6¹/₂ лет о. Измаил, открыто проповедуя слова евангельского учения, не был заподозрен в чем-либо, что бы могло послужить причиной его ареста. Теперь же, нисколько не изменяя своего направления, но продолжая свою деятельность в том же христианском духе, он неожиданно для нас арестовывается. Вот почему нам и непонятен этот внезапный ночной арест нашего уважаемого пастыря и приводит нас в крайнее смущение. Исходя из вышеизложенного и зная, что советская власть всегда прислушивается к голосу народа, мы просим освободить из-под ареста о. Измаила и верим, что и в данном случае она прислушается к нашему голосу и, не оставив нашей просьбы без внимания, освободит о. Измаила, за благонадежность которого мы готовы поручиться»[455].

Это ходатайство не помогло. Арест о. Измаила был проведен в рамках определенной тактики властей, стремившихся приостановить развитие иосифлянского движения. Так в донесении Ленинградского представительства ОГПУ Е. Тучкову от 17 марта 1928 г. говорилось: «Наиболее фанатичный представитель оппозиции свящ. Измаил Рождественский в своих речах и проповедях прямо говорил: „Пришли времена антихриста. В церквах сергиевцев мерзость запустения. Бегите от них, плюйте на них…“ Чтобы несколько парализовать дальнейшее развитие и усиление оппозиции, нами был арестован ее наиболее ярый и фанатичный представитель, допускавший в своих речах антисоветские выражения — священ. Измаил Рождественский и с ним вместе иподиакон и слушатель богословских курсов, ездивший с поручением от оппозиции к сосланным церковникам — Сергей Аплонов. Арест Рождественского, как это и соответствовало нашим намерениям, был расценен оппозиционными церковниками, как предостережение „власти“, которая не позволит внутрицерковную борьбу выносить на улицу. В связи с этим арестом среди оппозиционеров стали распространяться слухи о предстоящих арестах оппозиц. церковников и т. д.»[456]

По одному делу с о. Измаилом действительно был арестован 27 февраля его духовный сын, служивший иподиаконом в Спасо-Преображенской церкви Стрельни, Сергей Иванович Аплонов. Он родился в 1901 г. в г. Тихвине в семье священника (заключенного в 1920-е гг. в Соловецкий лагерь), окончил среднюю школу и вместе с о. Михаилом Рождественским учился на Высших Богословских курсах. При аресте у обвиненного в антисоветской агитации С. Аплонова изъяли копию письма митр. Иосифа архим. Льву (Егорову) от 28 января 1928 г. и послужившее «серьезной уликой» неотправленное письмо самого Сергея Ивановича настоятелю одной из церквей Новгородской епархии с призывом отделиться от митр. Сергия: «Дерзновенно смею надеяться, что Старорусский уезд скоро будет с нами и за нами, а не против нас. Ваш святитель [еп. Иоанникий] ждет только поддержки, необходимой ему, как точка опоры. Я надеюсь, что поддержку ему окажут. Ваш приход наверное будет первым из таких, ибо Вы знаете больше, чем знают другие»[457].

В ходе допросов о. Измаил отверг все обвинения в свой адрес. На вопрос о политических убеждениях он ответил: «Как священник считаю для себя не вправе иметь определенные политические убеждения, покоряюсь всякой предержащей власти на основании Евангелия и слов апостола Павла: „Всяка душа властем предержащим да повинуется…“ (Рим. 12)». При этом батюшка подробно обосновал свою церковную позицию: «На основании тех же соборных правил мы, священники, неправомочные отойти от своего законного митрополита до соборного суда над ним, остались верные ему, как дети своему обиженному высшим духовным начальством отцу и по-прежнему находимся с ним в каноническом общении, вознося за богослужением его имя по установленному чину. Так, по крайней мере, поступаю я по внутреннему своему убеждению, не навязывая своих мнений другим и предоставляя каждому — как пастырю, так и мирянину — самому ориентироваться среди создавшегося запутанного положения».

Отец Измаил пытался доказать органам следствия, что верность церковным принципам отнюдь не тождественна антисоветской позиции, и ссылался на допрос в ГПУ епископа Виктора (Островидова), который, дав известные «15 ответов», был «сразу освобожден к месту своего служения, хотя отошел от Сергия». В связи с этим протоиерей указал: «И знаю, так же как епископ Виктор, этим откровенным заявлением не поврежу ни себе, ни правительству, которое в целях большего укрепления, расширения духовной свободы среди народных масс трудящихся и в целях возвышения своего авторитета, пойдет навстречу запросам верующих и не будет допускать сердечной скорби людей беспричинным обвинением тех, кто честно и искренне исповедует суждения без насилия чужой совести»[458].

Однако советские власти хотели не расширения, а подавления духовной свободы. Поэтому были предприняты все возможные меры для осуждения пастыря. Органам следствия понадобилось три месяца, чтобы найти двух лжесвидетелей, которые смогли бы подтвердить обвинения. Упоминавшийся помощник начальника станции Стрельна (приговоренный в 1920 г. к 10 годам принудительных работ за присвоение мешка овса) показал, что «в проповеди отказывающийся от мирских благ, Измаил Рождественский построил себе дом и вообще жил с достатком… выявил себя как определенный враг советской власти, выступив публично с контрреволюционной проповедью в храме 20 ноября 1927 г.» Вторая свидетельница — домохозяйка показала, что протоиерей «сознательно не употребляет слово Ленинград, а только Петроград, известен ей как тип определенно антисоветский» и т. д.

Этих «доказательств» ОГПУ оказалось достаточно. 30 мая было принято постановление об окончании предварительного следствия, а 5 июня составлено обвинительное заключение, в котором говорилось о возникновении дела в связи с поступлением агентурных сведений, что И. Рождественским «под флагом церковной борьбы систематически ведется антисоветская контрреволюционная агитация, настраивающая прихожан против сов. власти и призывающая бороться с таковой». Нападая на митр. Сергия, протоиерей якобы заявлял: «Я этот Синод никогда не признаю, потому что там во главе его сидит коммунист, и они всех нас доведут до того, что заставят православных священников носить пятиконечную звезду… их собралась кучка, которая правит свое гнусное дело, они скоро заставят нас поминать правителей, тех которые у власти сидят, коммунистов, они заставят нас подчиниться сов. власти и сделаться всем коммунистами… Епископ Николай (церковный противник Рождественского) наш храм осквернил своим возгласом, когда поминал митрополита Ленинградского; этого диавольского слова „Ленинградского“ Вы до того в нашем храме не слыхали». Согласно заключению, обвиняемые были арестованы, так как «их деятельность начала носить открыто погромный характер»[459].

17 августа 1928 г. о. Измаил и С. И. Аплонов были приговорены Особым Совещанием при Коллегии ОГПУ к высылке на три года на Урал. Батюшка поселился в Перми, к нему переехала жить и жена. Родственники и духовные дети постоянно помогали о. Измаилу. Осенью 1930 г. с передачей и письмами к нему в ссылку на две недели ездила жена брата Михаила Елена Петровна. Из прихожан чаще всего к батюшке ездил и писал член «двадцатки» Спасо-Преображенской церкви А. В. Бирюлев. На допросе в октябре 1932 г. он показал: «Моим духовным отцом является священник Измаил Рождественский, последнему пишу письма в г. Пермь, где он находится в ссылке. В письмах я описывал свою жизнь и указывал на тяжелую жизнь вообще в настоящее время. В своих письмах Измаил Рождественский писал мне, что нужно терпеть эту жизнь и молиться Богу»[460].

В 1931 г. истек срок ссылки батюшки, но в ставшую ему родной Стрельню он допущен не был. 8 июля Особое Совещание Коллегии ОГПУ постановило по отбытии срока наказания лишить И. Рождественского и С. Аплонова права проживания в 14 населенных пунктах (в том числе в Ленинграде) и их областях с прикреплением к определенному месту жительства на 3 года. Во второй половине 1931–1932 гг. протоиерей по-прежнему жил в Перми, затем нелегально приехал в Ленинградскую область, но открытых иосифлянских церквей там уже почти не было, и о. Измаил поселился в Вятской области, где служил настоятелем в истинно-православном приходе с. Быстрица Оричевского района вплоть до закрытия там церкви в апреле 1936 г.[461]

В одном из важнейших центров иосифлянского движения — в Вятской епархии — о. Измаил также играл немаловажную роль. Летом 1935 г. по просьбе архиеп. Серафима (Самойловича) последователей ей. Виктора и митр. Иосифа в этой епархии принял в свое архипастырское окормление проживавший тогда в Архангельске в ссылке ей. Дамаскин (Цедрик). В марте 1936 г. этот Владыка был арестован и через месяц переправлен в распоряжение Управления НКВД по Кировскому краю. На одном из допросов следователь заявил епископу: «Следствию известно, что Рождественский привез от Вас воззвание духовенству Вятской епархии, где Вы сообщали о том, что приняли во „временное окормление Вятскую епархию от архиепископа Серафима“ и установили порядок, запрещающий духовенству самостоятельно занимать должности в церковных приходах»[462].

В 1936 г. о. Измаил проходил в качестве одного из основных обвиняемых по делу истинно-православных в Кировском крае. Ввиду неизбежного ареста, батюшка в апреле 1936 г. перешел на нелегальное положение и уехал из Быстрицы. В связи с этим ему так и не довелось повидать долгожданного ребенка — родившуюся 15 мая 1936 г. и нареченную Марией дочь. Более года о. Измаил тайно служил в различных населенных пунктах Ленинградской области. Неслучайно в известном труде протопресвитера Михаила Польского он назван «глубоко чтимым тайноцерковником Петроградской епархии»[463].

31 июля 1937 г. о. Измаил был арестован на ст. Полово Витебской железной дороги (в Оредежском районе Ленинградской области) и вскоре этапирован в г. Киров (Вятку). Протоиерей обвинялся в том, что «будучи одним из руководителей контрреволюционно-монархической организации, проводил у себя на квартире нелегальные сборища, где обсуждались вопросы организационной борьбы с советской властью, тесно был связан с руководителями контрреволюционных организаций». Следствие было недолгим, уже 29 сентября 1937 г. Особая Тройка при Управлении НКВД Кировской области приговорила батюшку к высшей мере наказания, и 14 октября того же года он был расстрелян в г. Кирове.

Какие-либо данные о захоронении тела о. Измаила в его деле отсутствуют, но вероятно, он погребен в числе других жертв репрессий на Петелинском кладбище Кирова, где в 1990-е гг. был установлен общий памятный знак. Матушка о. Измаила, Мария Васильевна, осталась одна с годовалой дочерью на руках и скончалась от голода в суровую зиму 1942 г. Чудом выжившая дочь батюшки, разыскивая на протяжении многих лет сведения о своем отце, лишь в 1997 г. получила справку о его расстреле и реабилитации 30 сентября 1967 г.

В 1930-х гг. о. Измаил, предчувствуя свой мученический исход, завещал брату Михаилу в случае его ареста и известия о кончине в тюрьме якобы от болезни или при попытке к бегству не верить этому, а знать, что он убит. Вспоминая годы, проведенные в Стрельне, батюшка просил брата совершить заочное отпевание возле надгробия настоятеля Спасо-Преображенской церкви протоиерея Николая Кедрова (умершего в 1904 г.) и считать его могилу своим символическим захоронением. В 1967 г., когда возвратившиеся из заключения реабилитированные узники донесли до о. Михаила достоверную весть о смерти его брата, посмертная воля священномученика была исполнена.

Могильный памятник прот. И. Кедрову сохранился до настоящего времени. Пережил лихолетья и священнический дом, возле которого на праздник Покрова Пресвятой Богородицы 1997 г. — в день 60-летия мученической кончины о. Измаила, по инициативе Общества ревнителей истории Стрельны, насельниками Троице-Сергиевой пустыни был установлен памятный знак в виде северного русского «голубца» с иконой Собора святых Новомучеников и Исповедников Российских[464].

В октябре 1981 г. на Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви за границей о. Измаил был причислен к лику святых. На хранящейся в Знаменском Синодальном соборе в Нью-Йорке иконе Собора святых Новомучеников и Исповедников Российских, от безбожников убиенных, работы архим. Киприана (Пыжова) — батюшка запечатлен третьим справа от св. праведного о. Иоанна Кронштадтского в камилавке и светлом облачении, с крестом и Евангелием в руках.

Ввиду отсутствия должной информации о брате о. Измаила Михаиле, он также был прославлен в октябре 1981 г. как новомученик. К счастью, батюшка в то время еще жил и продолжал окормлять свою паству еще семь лет, о чем вскоре стало известно и в Синоде Русской Зарубежной Церкви.

Священник Михаил Рождественский. 1950-е гг.

Как и его брат, Михаил Рождественский окончил трехклассную сельскую школу (в 1911 г.), Старорусское Духовное училище (в 1915 г.) и поступил учиться в Новгородскую Духовную семинарию, однако, в связи с ее закрытием в 1918 г., успел окончить только три курса. Во второй половине 1918-начале 1919 гг. он жил в доме отца в с. Перегино, занимаясь крестьянским трудом и прислуживая в церкви, затем около года работал учителем в Островской сельской школе Старорусского уезда. В июне 1920 г. Михаил Васильевич был мобилизован в Красную армию и два с половиной года служил учителем школы грамотности красноармейцев в 193 Пензенском стрелковом полку. В декабре 1922 г. М. Рождественскому был предоставлен двухнедельный отпуск, но он по семейным обстоятельствам просрочил возвращение в часть на несколько месяцев и поэтому оказался приговорен Военным трибуналом по обвинению в дезертирстве к одному году тюремного заключения. В середине 1924 г. Михаил Васильевич был освобожден досрочно после семи месяцев заключения и сразу же демобилизовался из армии, вновь поселившись в доме отца[465].

В начале 1925 г. М. Рождественский женился на дочери служащего Елене Петровне Александровой (родилась в 1906 г. в Петербурге) и вскоре был рукоположен во диакона к церкви с. Перегино, где прослужил девять месяцев. В конце 1925 г. о. Михаила рукоположил в сан иерея в Софийском соборе Новгорода управлявший тогда Новгородской епархией архиепископ Иосиф (Петровых). В 1926 г. у молодого священника родился сын Сергей, и он вместе с семьей переехал жить к брату Измаилу в Стрельну. Здесь о. Михаил периодически служил в Спасо-Преображенской церкви и около двух лет учился на Высших Богословских курсах, еще существовавших тогда в северной столице. В это время он был осужден на три месяца принудительных работ[466].

Как и его старший брат, о. М. Рождественский резко негативно отнесся к Декларации о лояльности Церкви советской власти и отделился от митр. Сергия еще в конце декабря 1927 г. После ареста брата, с 25 февраля 1928 г., о. Михаил стал исполнять обязанности настоятеля Спасо-Преображенской церкви Стрельны. 2 июля 1928 г. ректор Высших Богословских курсов — сторонник митр. Сергия прот. Николай Чуков — исключил из числа учащихся шесть иосифлян: о. М. Рождественского, о. Николая Прозорова, о. Филофея Полякова, иеромонаха Игнатия (Астанина) и мирян И. А. Июдина и С. Н. Аплонова (уже арестованного). После ареста о. Измаила построенный им вблизи церкви дом был «занят ЖАКТом». К Рождественским подселили семью милиционера, и таким образом в шести комнатах дома в дальнейшем проживали от 13 до 18 человек (в середине 1928 г. у о. Михаила родилась дочь Ольга).

В период первых массовых арестов иосифлян в конце 1929 — начале 1930 гг. батюшка несколько месяцев скрывался: ночевал у знакомых по одной ночи, а иногда «перебивался» и на вокзале. Весной 1930 г. власти потребовали у всех приходских общин Ленинграда и области перерегистрации, и 6 апреля община Стрельнинской церкви вынужденно подала заявление о своей регистрации, приложив к нему и анкету священника. Приход Спасо-Преображенской церкви и о. Михаил в качестве его настоятеля были официально зарегистрированы 16 апреля 1930 г. Батюшка указал в анкете, что он обслуживает Стрельну с прилегающими деревнями (Ижорка, Викколово, Коркули, Старые и Новые Горбунки, Новополье, Старая и Новая Каменки) и частично другие местности, «где проживают лица нашего религиозного объединения». Известно, что о. Михаил в это время также окормлял общину Петропавловской церкви в Вырице[467].

В конце 1930 г. начались аресты по второму групповому делу иосифлян, и 26 декабря было выписано постановление об обыске и задержании священника М. Рождественского, так как он «состоит в контрреволюционной организации и проводит в ней активную работу». На следующий день агенты ОГПУ пришли в стрельнинский церковный дом. При обыске были изъяты письма и конспекты лекций (22 брошюры), причем о. Михаил заявил следователю, что часть бумаг не принадлежит ему, и он не знает, как они оказались в доме[468].

Первый допрос батюшки состоялся лишь 8 марта 1931 г. Уже в графе «политические убеждения» он смело указал: «Противник существующего строя». И далее о. Михаил откровенно говорил о своем отношении к богоборческой власти: «По своему убеждению я действительно являюсь противником существующей сов. власти за то, что она проводит политику искоренения православной веры. Не скрываю, что в разговорах с прихожанами я высказывал свои взгляды на безбожную сов. власть, говоря, что все те переживания, которые нам приходится терпеть, а именно: обнищание страны, в вопросах как продовольственных, а также и промтоварных, является не чем иным, как карой, посланной от Господа Бога за наши грехи. В своих проповедях я призывал всех истинно верующих людей объединиться вокруг святой Православной Церкви и остаться ей верными до конца своей жизни, невзирая на ту пагубную политику и работу, которую проводит сов. власть по отношению к святой Церкви». Батюшка также сказал, что на квартире у архиеп. Димитрия бывал раза четыре в год, но исключительно по личным делам, а в специально устраиваемых у Владыки собраниях ни разу не участвовал[469].

9 мая 1931 г. был проведен второй и последний допрос священника. Он сообщил, что иосифлянином был с начала зарождения этого направления и до ареста, в его доме никаких собраний не проводилось, а только спевки церковного хора. Отец Михаил также признался, что вблизи храма один из прихожан, Ф. К. Панюшин, арендовал дом, где проживала прислуживавшая в церкви монахиня Мария (Степанова) и иногда останавливались заезжие странники. Больше ничего добиться от батюшки следователям не удалось, но у них еще 8 марта было готово постановление о привлечении о. М. Рождественского в качестве обвиняемого, так как он якобы «состоял членом контрреволюционной монархической церковной организации „истинных“ и принимал в ней деятельное участие с целью подрыва и свержения советской власти — устраивал у себя на квартире тайные собрания и под видом бесед на религиозные темы вел антиколхозную контрреволюционную агитацию»[470].

Вскоре после ареста о. Михаила, 30 декабря 1930 г., община Спасо-Преображенской церкви заключила договор на пользование храмом и тремя часовнями, но уже вскоре на нее обрушилось еще несколько тяжелых ударов. 31 декабря в доме на Церковной горке был арестован иеромонах Варсис (Виноградов). До 1923 г. он состоял насельником Оптиной пустыни, а в 1927 г. поселился в Стрельне, вскоре под влиянием о. Измаила Рождественского присоединился к иосифлянам и начал служить в Спасо-Преображенской церкви. 19 января 1931 г. был схвачен еще один пастырь этого храма — о. Никифор Степанов. Он, продолжая работать на предприятии в Ленинграде, в июле 1930 г. был тайно посвящен в Стрельнинской церкви еп. Сергием (Дружининым) во диакона, а 21 сентября того же года — во священника. Отец Никифор нелегально приезжал служить в Стрельну, но был все же выслежен агентами ОГПУ, арестован в своей ленинградской квартире и обвинен в руководстве Стрельнинской ячейкой контрреволюционной организации «Истинные». Завершающий удар ОГПУ нанесло 21–22 апреля 1931 г., арестовав исполнявшего в то время обязанности настоятеля иеромонаха Феодора (Козлова), а также служившего в Спасо-Преображенской церкви с 1891 г. семидесятилетнего протодиакона Иоанна Пидьмозерского и прислуживавшую в храме монахиню Марию (Степанову), которая якобы «вела озлобленную антиколхозную агитацию»[471].

Такой «интерес» ОГПУ к стрельнинскому приходу был не случаен. Даже в материалах московского дела «Всесоюзного центра Истинно-Православной Церкви» 1931 г. отмечалось, что священники Измаил и Михаил Рождественские, будучи хорошими проповедниками, «привлекли в церковь массу верующих из простонародья»[472]. 8 октября 1931 г. Коллегия ОГПУ в числе других подсудимых иосифлян приговорила священников М. Рождественского, И. Стефанова, иеромонахов Варсиса (Виноградова), Феодора (Козлова) и мон. Марию (Степанову) к 3 годам заключения в концлагерь, а престарелого о. И. Пидьмозерского к лишению права проживания в определенных населенных пунктах (в том числе Ленинграде и пригородах) на 3 года.

Осенью 1931 г. о. Михаила отправили отбывать срок в Сиблаг (г. Мариинск Новосибирской области), затем, в 1932 г., в Беломоро-Балтийский лагерь — на строительство канала (ст. Медвежья Гора), где он возил тачки с песком и использовался на других тяжелых физических работах, и, наконец, — в Дмитровлаг на строительство канала Волга-Москва. В августе 1933 г. батюшка был освобожден досрочно, «по зачетам», но с лишением права проживания в важнейших городах. Отец Михаил приехал в Стрельну, обратился к местным властям с ходатайством о прописке, но получил отказ и предписание выехать за 101-й километр от Ленинграда. Батюшка был вынужден уехать в Новгородский округ, где сначала четыре месяца трудился сезонным рабочим на железной дороге в пос. Малая Вишера, а затем, с начала 1934 г. до декабря 1937 г., служил псаломщиком на родине — в церкви с. Перегино (тогда Поддорского района)[473].

Ко времени освобождения о. Михаила его семью постигла новая беда — арест и заключение в лагерь матушки Елены Петровны Рождественской. В начале 1930-х гг. ОГПУ пыталось любыми способами покончить с иосифлянской общиной в Стрельне. После ареста всего духовенства, в апреле 1931 г. прихожане Спасо-Преображенской церкви пригласили служить настоятелем священника Виктора Никольского, но, видимо, под давлением карательных органов, он вскоре перешел к сергианам и покинул Стрельну. При о. Викторе — 20 июня 1931 г. — была закрыта часовня Казанской иконы Божией Матери на углу ул. Халузи и Ленинградского шоссе. Затем в храме некоторое время нелегально служил скрывавшийся от властей иеромонах Аркадий. В конце концов его выследили и арестовали, но когда привезли на квартиру Е. П. Рождественской, у которой иеромонах останавливался на ночлег, он сбежал от охраны.

7 января 1932 г. настоятелем Спасо-Преображенской церкви был зарегистрирован 68-летний священник Михаил Евстигнеевич Василевский. Он перешел к иосифлянам в 1929 г. и с благословения архиеп. Димитрия начал служить в Петропавловской церкви Вырицы, а в 1932 г. одновременно окормлял и стрельнинских иосифлян. Приезжая для совершения богослужений в Стрельну, о. М. Василевский всегда останавливался и обедал у Е. П. Рождественской, в квартире которой ему была выделена комната. Отец Михаил постоянно проживал в Ленинграде и неоднократно служил панихиды на могиле замученной в ОГПУ схимонахини Марии (Леляновой) на Смоленском кладбище[474].

Елена Петровна в 1930–1932 гг. по-прежнему пела в церковном хоре и, добывая пропитание для детей и проживавших с ней несовершеннолетних сестер мужа — Серафимы и Зинаиды, работала регистратором в амбулатории им. С. Перовской. Осенью 1930 г. она ездила на две недели в ссылку к о. Измаилу Рождественскому, а в 1932 г. два раза, на 4–7 дней, на свидание к мужу в Белбалтлаг. Матушка также посещала проживавшую в Гатчине (до ареста в феврале 1932 г.) схимонахиню Марию (Лелянову), почитаемую верующими «болящую Ольгу» в Царском Селе, знакомых по Новгороду прот. Александра Советова с супругой Татьяной Карловной и ездила в иосифлянские храмы: в Тихвинскую церковь в Лесном, в храм Михаила Архангела в Малой Коломне и в Феодоровский собор в Царском Селе.

Желая окончательно разгромить иосифлянские общины в пригородах Ленинграда, ОГПУ осенью 1932 г. сфабриковало новое групповое дело Истинно-Православной Церкви. В ходе продолжавшихся с 19 сентября по 24 ноября арестов был арестован 31 человек из пяти иосифлянских приходских общин: в Стрельне, Вырице-Слудицах, Царском Селе, Тайцах и Красном Селе. В Стрельне аресты проходили в ночь с 4 на 5 октября. Кроме о. Михаила Василевского, были схвачены: председатель «двадцатки» Успенской церкви, сторож лавки рыбного кооператива И. П. Ежиков; председатель «двадцатки» и регент Спасо-Преображенской церкви, счетовод на Октябрьской железной дороге А. И. Андреев; член «двадцатки» этого храма, сторож Стрельнинского яхт-клуба А. В. Бирюлев; секретарь приходского совета Спасо-Преображенской церкви К. И. Кедес и сторож этого храма, ухаживавшая за детьми о. М. Рождественского, Е. Р. Тихонова. Е. П. Рождественскую в эту ночь не арестовали, после обыска с нее взяли подписку о невыезде.

Матушка дважды подвергалась допросам: 26 и 29 ноября 1932 г. Она держалась стойко и виновной себя не признала, заявив: «После раскола церкви я как истинно-православная христианка примкнула к иосифлянскому течению. Посещала церковь Спаса Преображения и во время богослужения пела на клиросе. У меня в квартире были спевки певчих… С советской властью у меня расхождения в вопросе религии, для меня непонятна политика сов. власти, которая разрешает верующим молиться и в то же время закрывает церкви и ведет политику притеснения религиозных, и в этом вопросе считаю, что власть не права. Невинных людей сажают в тюрьмы, приписывая последним якобы распространение среди верующих антисоветских слухов»[475].

Арестованные члены приходских советов стрельнинских церквей и о. М. Василевский обвинения в антисоветской деятельности, в основном, также отрицали и лишь признавались в активной переписке и оказании материальной помощи осужденным пастырям: братьям Рождественским, иеромон. Варсису, свящ. Н. Стефанову и др. Так, Клавдия Ивановна Кедес на допросе показала: «После ареста священника Михаила Рождественского я писала ему письма, сообщая новости, главным образом, о духовенстве и верующих, и просила его благословения. Помимо того у верующих собирала деньги ему на посылки».

Следствие было недолгим, в обвинительном заключении от 7 декабря 1932 г. говорилось, что Ленинградский оперативный сектор ОГПУ вскрыл и ликвидировал «ряд ячеек-приходов ликвидированной в 1929–1931 гг. контрреволюционной церковно-монархической организации „Истинно-Православная Церковь“, расположенных в Пригородном и Красногвардейском районах Ленинградской области». Эти ячейки якобы осуществляли следующую контрреволюционную деятельность: «1. Связь со ссыльным духовенством, как письменно, так и путем посылки нарочных, информируя о жизни приходов и тяжелом положении верующих. 2. Распространение провокационных слухов о скором конце советской власти, голоде, различных стихийных бедствиях, запугивание страшным судом, наказанием за безбожие, приходом антихриста и т. п. 3. Агитация среди крестьянства за несдачу государственных заготовок и неуплату налогов. 4. Создание нелегальных религиозно-воспитательных ячеек последователей „ИПЦ“. 5. Тайное монашество. 6. Окружение различными почестями „болящих“ и распространение слухов об их ясновидениях. 7. Связь с иосифлянским духовенством г. Ленинграда и укрывательство скрывающегося от ареста духовенства»[476].

В списке разгромленных «групп ИПЦ» община в Стрельне была поставлена на первое место. При этом в обвинительном заключении указывалось, что квартира Е. П. Рождественской являлась местом встреч членов группы и приезжавшего из Ленинграда духовенства. Здесь во время церковных спевок, чаепитий и т. п. якобы проводились антисоветские беседы, давались установки воспитывать прихожан в страхе Божием и агитировать не платить сельскохозяйственные налоги и не вступать в колхозы.

Помимо стрельнинской, особенно сильный удар был нанесен по общине церкви св. кн. Александра Невского в Красном Селе. Прежний настоятель этого храма прот. Николай Телятников, перешедший к иосифлянам в январе 1928 г. под влиянием о. И. Рождественского, был осужден еще в октябре 1931 г. С тех пор настоятелем Александро-Невской церкви служил священник Александр Лепский. 4 октября 1932 г. он был арестован вместе с псаломщицей С. К. Востропятовой, старостой церкви Е. И. Лейкиной и ее братом Ф. И. Лейкиным. В Алексеевском храме пос. Тайцы все духовенство в то время уже было осуждено, и поэтому по делу арестовали вдову строителя и старосту церкви С. П. Алексееву, председателя «двадцатки» Н. В. Трофимова, у которого при обыске нашли рукопись «Новый раскол в Православной Церкви», и членов приходского совета Е. Я. Петрова и А. П. Петрова.

Еще одна «группа ИПЦ» была разгромлена в пос. Вырица и д. Слудицы. С 5 октября по 26 ноября агенты ОГПУ арестовали там бежавшего из ссылки иеродиакона Владимира (Кожинова), председателя «двадцатки» Петропавловской церкви пос. Вырица Н. Ф. Матвеева и ее прихожан — зажиточных крестьян А. Ф. Кожина, А. В. Поташина, В. П. Кондрашева, Г. К. Власова и Ф. И. Гусева. Наконец, в Царском Селе пострадала община Феодоровского собора, были арестованы староста А. Н. Егорова, секретарь «двадцатки» Е. Г. Осипова и прихожане: «болящая Ольга» (О. А. Лазарева), ее муж И. Д. Виноградов, дворянки А. Н. Синельникова и М. И. Трояновская. К лежащей 17 лет из-за заболевания суставным ревматизмом Ольге Лазаревой часто приходили верующие, получавшие от нее духовные наставления и исцеления. На квартире болящей иосифлянские священники А. Кибардин, М. Рождественский, А. Черкасов и другие совершали молебны в присутствии 10–15 человек. О. Лазареву признали виновной в проведении антисоветской агитации, хотя она на допросе показала, что на жалобы верующих на тяжелую жизнь «всегда успокаивала их и говорила, что надо терпеть, т. к. скоро наступит хорошая жизнь»[477].

Помимо пяти групп иосифлян, органы следствия включили в дело и четырех проживавших в Стрельне и пос. Горелово сторонников митр. Сергия: иеромон. Варнаву (Клыкова), свящ. Амвросия Сазонова, рясофорных послушниц Веру Апатьеву и Веру Мельникову. Приговор был вынесен Коллегией ОГПУ 10 декабря 1932 г., 28 человек приговорили к 3–10 годам концлагеря или 3–10 годам высылки в Северный край, о. М. Василевского — по старости к лишению права проживания в 12 крупнейших городах на 3 года, и трех человек (Е. Р. Тихонову, Ф. И. Лейкина, А. П. Петрова) освободили ввиду недоказанности вины. Е. П. Рождественская, наоборот, была взята под стражу и приговорена к 3 годам концлагеря. Отбывать срок ее отправили в Красновишерские лагеря (г. Усолье Верхне-Камского округа)[478].

Во время этого разгрома — 4 декабря 1932 г., была закрыта Спасо-Преображенская церковь, а второй иосифлянский храм Стрельны — Успенский, несмотря на сопротивление прихожан, 21 февраля 1933 г. передали общине сторонников митр. Сергия[479]. Продолжались и репрессии против проживавших в поселке духовных детей братьев Рождественских. Так, 7 октября 1933 г. был арестован и 23 декабря приговорен к трем годам ссылки в Казахстан Ф. К. Панюшин. В это время в Стрельну вернулся бывший иподиакон о. Измаила С. И. Аплонов, но и его 19 марта 1935 г. арестовали и через неделю выслали вместе с женой и двухлетним сыном Виталием на 5 лет в Оренбург.

Проживавший с 1934 г. в с. Перегино Новгородского округа о. М. Рождественский неоднократно тайно приезжал к детям и своей пастве в Стрельну и Ленинград, а в декабре 1937 г. переехал туда жить. Причиной стали репрессии духовенства и закрытие храма Пророка Илии в Перегино. При этом был арестован, 25 ноября 1937 г. приговорен Тройкой Управления НКВД по Ленинградской области к высшей мере наказания и вскоре расстрелян священник Поддорской церкви — муж сестры о. Михаила Ольги Васильевны — о. Рафаил Яковлевич Муравьев. Сам о. М. Рождественский сумел скрыться от неизбежного ареста и уехал в Ленинград. Здесь батюшка в основном жил у сестры Зинаиды по адресу: Нарвский пр., 11–162 — и духовных детей, прежде всего у дочери купца И. И. Крупенниковой, к которой неоднократно ездил в 1935–1937 гг. в Старую Руссу, когда она работала там бухгалтером.

Архимандрит Клавдий (Савинский).

Из следственного дела 1942 г.

С собственными детьми о. Михаилу пришлось видеться по ночам, украдкой, уходя рано утром, чтобы никто не заметил. В бывшем церковном доме в Стрельне перед войной помимо сына и дочери батюшки жили его сестры — Серафима Рождественская и переехавшая туда из Перегино Ольга Муравьева со своими детьми. Жена о. Михаила после освобождения в 1935 г. осталась в Коми АССР на вольном поселении и работала там заведующей лагерной аптекой в пос. Железнодорожный. Поскольку батюшка никаких доходов не имел и, по его словам, «жил и питался очень скудно», Елена Петровна ежемесячно высылала на содержание детей 400 рублей[480].

Вернувшись в северную столицу, о. Михаил сразу же установил связь со служившими там тайно другими иосифлянскими священнослужителями, прежде всего с архим. Клавдием (Савинским), с которым он когда-то был вместе осужден и 18 дней ехал в тюремном вагоне в сибирский лагерь. Уже в конце 1937 г. батюшка встретился в городе с архим. Клавдием и исповедовался у него. Прежние прихожане о. Михаила оказывали ему материальную помощь, а он, имея антиминс, совершал у них на квартирах тайные богослужения, исповедовал и причащал. В 1939–1941 гг. протоиерей также встречался с иеромонахом Тихоном (Зориным), которого знал с конца 1920-х гг., и они исповедовали друг друга. В мае-августе 1941 г. о. Михаил жил у сына и дочери, но в день занятия германскими войсками Стрельны поехал служить молебен в Ленинград и остался в городе на период блокады.

Около года — до августа 1942 г. — М. Рождественский жил на ул. Розенштейна, 37, у своей старой прихожанки М. Ф. Панюшиной (до ее эвакуации с семьей в Молотовскую область), затем в августе-декабре 1942 г. — в Чернышевом пер., 16, у Л. В. Масленниковой и в Чернышевом пер., 24 у Н. Н. Крупенниковой и, наконец, в январе 1943 г., до момента ареста — на Софийской ул., 11 у работавшей прачкой в детских яслях А. А. Севастьяновой. Тайные богослужения о. Михаил совершал в основном по большим церковным праздникам: на Рождество, Пасху, Троицу, Крещение в квартирах Панюшиной и Севастьяновой; присутствовало на них в среднем около 20 верующих. Пастырь также исповедовал, причащал, отпевал своих духовных детей, получая за совершение треб небольшое вознаграждение хлебом или деньгами. Пайка он не имел и выжил лишь благодаря помощи верующих. Весной 1942 г. о. Михаил переписывался через А. Севастьянову с архим. Клавдием, они просили друг друга исповедовать. Страшная блокадная зима 1941–42 гг. и массовая эвакуация существенно сократили иосифлянскую паству в Ленинграде, но тайные богослужения продолжались[481].

В конце концов, агенты НКВД «вышли на след» общины о. Михаила. О ней стало известно после ареста 17 июня 1942 г. о. Клавдия (Савинского). На допросе 16 июля архимандрит показал: «Рождественский проживает в городе Ленинграде нелегально, так как по документам ему, имевшему судимость, проживание в Ленинграде запрещено… Во время войны я получил от Рождественского Михаила, через одну верующую из его знакомых, два письма [в марте и мае 1942 г.], в которых, вместе с исповедью, сообщалось о том, что он жив и здоров, находится в Ленинграде, но адреса не сообщалось. Фамилии женщины, передавшей мне письма, я не знаю, а имя ее Агриппина». О тайном служении о. Михаила показала на допросе 12 июля и арестованная вместе с архимандритом послушница А. С. Абрамова.

12 августа 1942 г. архим. Клавдий был расстрелян, а о. М. Рождественский арестован в ночь с 18 на 19 января 1943 г. во время Божественной литургии на Крещение Господне в квартире А. Севастьяновой. Вместе с батюшкой были задержаны все присутствовавшие на богослужении 10 человек. Но обвинительное заключение от 4 марта 1943 г. по делу «антисоветской нелегальной группы церковников-иосифлян, последователей т. н. Истинно-Православной Церкви» было составлено лишь на трех человек: М. Рождественского, А. Севастьянову и бухгалтера кооперативной артели Н. Крупенникову. Следственный материал в отношении еще 19 иосифлян был выделен в особое производство для дополнительного расследования и последующего привлечения этих лиц к уголовной ответственности.

Отец Михаил подвергался допросам 13 раз: с 19 января по 24 февраля. На первом допросе батюшка заявил: «Называть лиц, у которых я нелегально проживал, не буду, так как не желаю подвергать их репрессиям за оказанное мне гостеприимство». Хотя в дальнейшем священник дал довольно обширные показания, он признал лишь один единственный факт сделанного им в январе 1943 г. «антисоветского высказывания»: «Я, узнав из газет, что митрополиты Сергий и Алексий отчислили средства на пожертвование советской власти в фонд обороны страны, заявил своим окружающим, что митрополиты Сергий и Алексий поступили последовательно той Декларации, которую они приняли в 1927 г., и пошли на примирение с советской властью. Одновременно с этим я призывал своих единомышленников не принимать участие в этом пожертвовании и никаких средств от себя не выделять, так как мы, иосифляне, помогать советской власти не должны за ее отношение к религии»[482].

Несомненно, что о. Михаил был бы расстрелян, как архим. Клавдий, если бы не счастливая случайность. Сохранились воспоминания самого священника о его аресте (в изложении духовных детей): «По пути в тюрьму, в „воронке“, следователь вдруг сказал арестованному о. Михаилу: „Михаил Васильевич, какой Вы счастливый!“ „Большое счастье — в тюрьму везут“, — отвечал о. Михаил. Оказалось же, что вчера, 18 января, произошел прорыв блокады, и смертная казнь по этому случаю была отменена! „Если бы Вас успели арестовать еще вчера утром, то непременно бы расстреляли“, — пояснил следователь»[483].

Судебное заседание Военного трибунала войск НКВД Ленинградского округа и охраны тыла Ленфронта состоялось 13 марта 1943 г. На этом суде М. Рождественский так объяснил свое негативное отношение к пожертвованиям верующих в Фонд обороны: «К советской власти я был настроен не сочувственно, говоря против сбора добровольных пожертвований на вооружение, я этим преследовал свои религиозные убеждения. Я думал, что, давая средства на вооружение, я этим поддерживаю советскую власть, у меня были свои идеологические убеждения, вследствие которых я устранился от активной помощи. В первую империалистическую войну Церковь и государство были едины, а сейчас Церковь и государство отделены, почему тогда священники должны играть активную роль? Защищать свое Отечество с оружием в руках, как священник, я не могу». При этом о. Михаил категорически отверг обвинение в сочувствии фашистам: «Успехам немецкой армии я не радовался, т. к. немцы принесли бы религии не лучшее, а худшее, и если бы я ждал немцев, то мог бы остаться в Стрельне, когда они подходили»[484].

Другая обвиняемая, А. Севастьянова, на суде показала, что, когда она на работе сдала деньги в Фонд обороны и поделилась этим с о. Михаилом, он на такое признание ей ничего не сказал. Севастьянова также призналась, что критически говорила знакомым о современной жизни: «С тех пор как свергли царя — Помазанника Божьего, от земли отступила благодать, на людей пошло гонение, церкви все позакрывали, и началась тяжелая жизнь…все трудности даются Богом, и их нужно воспринимать, как кару Господню». В этот же день, 13 марта, трибунал приговорил М. Рождественского и А. Севастьянову к 10 годам лагерей с последующим поражением в правах на 5 лет, а Н. Крупенникову — к 7 годам заключения в лагерь и поражением в правах на 3 года. Отец Михаил отбывал срок заключения в Коми АССР под Воркутой[485].

В 1953 г., после истечения прежнего срока заключения, батюшке «на основании лжесвидетельства» добавили еще 10 лет. В это время он находился в Абези. Вскоре умер Сталин, и начался пересмотр прежних дел. Приехавшая в Воркутлаг комиссия, отметив дистрофическое состояние 52-летнего заключенного, определила «отпустить его на поруки» к детям. Лишь после того, как сын о. Михаила Сергей Рождественский, живший в г. Печора Коми АССР, приехал и оформил необходимые документы, батюшка 7 октября 1955 г. был освобожден из лагеря. Два года ему пришлось жить в Печоре в землянке, тайно служить в домовой церкви и регулярно отмечаться у оперуполномоченного. В 1957 г. батюшка смог наконец переехать из лагерных мест в Брянскую область, где по-прежнему оставался под надзором властей. Несмотря на нелегкую жизнь, хозяйственные заботы, о. Михаил неопустительно совершал на дому богослужения. В 1962 г. — в период «хрущевских гонений» на Церковь — вновь нависла угроза репрессий. К священнику пришли с обыском: искали рацию и пытались обвинить в убийстве одной старушки. Когда проводившие обыск не нашли ничего, что можно было бы поставить в вину пожилому иерею, они, уходя, сказали: «Молись — хоть лоб разбей. Но чтоб не было ни одного человека. А если застанем — обижайся на себя!» Служение на дому пришлось временно прекратить. Два раза в год о. Михаил уезжал — как будто к сыну — а на самом деле совершать требы в различных местах, так как катакомбных священников в стране оставалось все меньше. «Необходима была великая осторожность, чтобы и сына не подвести. Поэтому не знали, как войти, как выйти из дома, чтоб никто не видел — все делалось под большим страхом»[486].

Из Брянской области батюшка ездил на Северо-Запад России, в Поволжье (в частности, соборовал в г. Бугульма катакомбного иеромонаха Евгения (Ушакова)), на Украину и в Белоруссию. Проживавшая в Липецкой области истинно-православная христианка Алевтина Владимировна Белгородская вспоминала о некоторых наставлениях о. Михаила: «Ваш подвиг был очень хороший, как монашеский, любовь была, но только недоставало вам священников… В советскую церковь ходить нельзя, потому что Декларацию подписали…; там, в советской церкви, вы погибнете, а здесь спасетесь, потому что кто в советскую церковь ходит по незнанию, тот может быть и получает благодать, а кто, зная, приобщается, то это в осуждение. Но не все погибнут там, и не все спасутся здесь, на Суде будут дела спрашивать и любовь… Пока я жив, со мной, а потом, если Господь время продлит, то Он вам пошлет священника православного»[487].

Во время богослужений батюшка неизменно совершал возношение имен Первоиерархов Русской Православной Церкви за границей. Он приветствовал решение Зарубежного Архиерейского Синода о восстановлении в 1982 г. на территории СССР церковной иерархии, не признававшей Московскую Патриархию, и даже дал согласие на свою епископскую хиротонию (к этому времени о. Михаил уже давно овдовел). Однако, по ряду причин, тайно хиротонисан во епископа Тамбовского и Моршанского для катакомбных общин был архимандрит Лазарь (Журбенко), которого о. М. Рождественский, по одним сведениям, признал, а по другим — нет. Весной 1985 г., находясь у своих духовных чад в Гомельской области Белоруссии, батюшка пережил аварию на Чернобыльской атомной станции, после которой у него наступило резкое ухудшение здоровья[488].

Однако о. Михаил продолжал окормлять свою паству на большей части европейской территории страны. Так, 7 декабря 1985 г. он отпевал в одном из сел Харьковской области скончавшегося там катакомбного священника Никиту Лехана. Несмотря на тяжелую болезнь — у батюшки определили рак легких — до конца своих дней о. Михаил продолжал служить, совершать требы, никому не отказывая в духовной помощи. 16/29 августа 1988 г., на праздник перенесения Нерукотворного Образа, он совершил свою последнюю Божественную литургию, а через десять дней слег. 28 августа/10 сентября, в одиннадцать часов, батюшка скончался в возрасте 87 лет. Перед смертью он говорил: «А может быть, Господь пошлет вам еще священника…» На возражение, что это невозможно, о. Михаил ответил: «У людей невозможно, а у Бога все возможно. Кими же веси судьбами…»[489] Похоронили батюшку на Вревском кладбище Луги, вблизи полуразрушенной церкви свт. Николая Чудотворца (могила сохранилась). В Петербурге, в Центральном Черноземье России, на Украине и в Белоруссии и сейчас еще живы люди, благоговейно хранящие память о последнем истинно-православном священнике, рукоположенном когда-то самим митрополитом Иосифом и лишь три года не дожившем до падения советской власти.

Митрофорный протоиерей, магистр богословия Алексий Иосифович Западалов вошел в историю прежде всего как последний временно управляющий иосифлянской Ленинградской епархией, принявший мученическую кончину в 1938 г. Он родился 5 февраля 1870 г. в семье крестьянина-середняка (отец имел лошадь, две коровы, мелкий скот и надворные постройки) в д. Клюкино Ивановской волости Бежецкого уезда Тверской губ. В 1891 г. Алексий Иосифович окончил Вифанскую Духовную семинарию и в 1895 г. Московскую Духовную Академию со степенью кандидата богословия, 10 августа 1895 г. был причислен к канцелярии Обер-прокурора Святейшего Синода, 10 августа 1898 г. получил чин титулярного советника и до мая 1900 г. служил в канцелярии Синода счетным чиновником. 16 мая 1900 г. А. Западалов был рукоположен Санкт-Петербургским митрополитом Антонием (Вадковским) во иерея и назначен в Казанскую церковь слоб. Тосно столичной губернии. С 20 февраля 1904 г. о. Алексий служил священником Павловского собора г. Гатчина, где в декабре 1909 г. основал Общество трезвости и 18 декабря 1910 г. стал его председателем. С 1 сентября 1904 г. батюшка был также законоучителем Гатчинской мужской воскресной школы, а с 18 декабря 1910 г. по 14 июля 1918 г. — епархиальным наблюдателем церковно-приходских школ Санкт-Петербургской (Петроградской) епархии.

С 1911 г. о. Алексий служил в Покровской церкви на Боровой ул. в Петербурге. 6 мая 1913 г. он был возведен в сан протоиерея, удостоен ученой степени магистра богословия, б мая 1911 г. награжден орденом св. Анны 3-й степени, 6 мая 1915 г. — орденом св. Анны 2-й степени, а 24 мая 1916 г. — орденом св. кн. Владимира 4-й степени. Кроме того, батюшка имел многочисленные церковные награды, в том числе золотой наперсный крест и митру. К 1917 г. о. Алексий короткий период времени был настоятелем церкви Собственной Его Императорского Величества канцелярии. С 30 ноября 1917 г. он служил в расположенной на Васильевском острове Петрограда Смоленской кладбищенской церкви. С 1916 по 22 марта 1918 гг. батюшка был помощником наблюдателя за преподаванием Закона Божия в начальных училищах, высших и низших школах Министерства народного просвещения и инспектором Святейшего Синода[490].

В 1897 г. Алексий Иосифович женился на Марии Алексеевне Никольской (1878 г. рождения), и к 1917 г. у него родились две дочери — Вера (в 1904 г.) и Ольга (в 1907 г.), а также сын Борис (в 1898 г.), который с отличием окончил Первую классическую гимназию (за что на выпускном вечере удостоился поцелуя Императора) и затем два факультета Петроградского университета: историко-филологический и юридический.

Несколько родственников о. Алексия были профессорами — два двоюродных брата: известный историк М. Н. Семенцовский и литературовед Кронид Смирнов (его лучшие работы — о творчестве Сухово-Кобылина), еще один родственник, протоиерей профессор Петр Смирнов, служил настоятелем кафедрального Исаакиевского собора. Это способствовало широким связям о. А. Западалова в научных и литературных кругах Петрограда. Так, знаменитый религиозный мыслитель В. В. Розанов в очерке 1906 г. «Около церковных стен» писал об о. Алексии как о поборнике чистоты православной веры. Во время службы в Павловском соборе Гатчины священник входил в попечительский совет Сиротского института вместе с А. И. Куприным и помогал писателю в сборе материалов к рассказу «Анафема».

10 августа 1921 г. о. А. Западалов отпел в церкви Воскресения Христова близ входа на православное Смоленское кладбище Александра Блока. Батюшка руководил и всей церемонией похорон великого поэта. Среди провожавших Блока в последний путь были А. Белый, А. М. Ремизов, М. А. Кузмин, Ф. К. Сологуб, К. А. Сомов, Е. И. Замятин, Р. В. Иванов-Разумник, О. Д. Форш, М. С. Шагинян и другие известные деятели русской культуры. Многие встретились здесь в последний раз. Похороны Блока на Смоленском кладбище были восприняты современниками как печально-торжественный эпилог всего петербургского периода русской истории.

Известно также, что 7 апреля 1927 г. на крещении внука о. Алексия Игоря Борисовича Западалова в церкви свв. Симеона и Анны на наб. Фонтанки, помимо настоятеля храма и самого о. Алексия, присутствовал и его хороший знакомый — тогда уже опальный поэт Николай Клюев[491].

Почти все 1920-е годы о. А. Западалов служил на Смоленском кладбище. 4 февраля 1919 г. он был назначен настоятелем его трех церквей: Смоленской иконы Божией Матери, Пресвятой Троицы и Воскресения Христова — вместо скончавшегося протоиерея Николая Тригодина. Через год после Октябрьской революции началась национализация церковного имущества. В начале февраля 1919 г. назначенный советскими властями комиссар Смоленского кладбища изъял все церковные сберкнижки и банковские документы, а через два месяца ликвидационная комиссия по отделению Церкви от государства потребовала предоставить их, а также полную опись имущества храмов кладбища. В ответ о. Алексий написал 6 апреля об отсутствии у него уже изъятых банковских документов, а 9 апреля о задержке предоставления описей в связи со сменой в феврале 1919 г. настоятеля.

В следующем месяце описи всего имущества, в том числе 108-го и 109-го эвакогоспиталей, сданного к 1919 г. в храмы кладбища, были предоставлены, и 26 мая произошло заключение первого договора о передаче в аренду общине верующих церковных зданий. К их числу относились три церкви и шесть часовен: усыпальницы блаженной Ксении Петербургской, блаженной Анны Ложкиной, шатровая железная у Смоленской церкви, стоявшая неподалеку деревянная, привратная и часовня для отпевания заразных покойников. В договоре, подписанном о. Алексием и 39 прихожанами, особо оговаривалось, что в богослужебных помещениях «не будет происходить собраний, проповедей и речей, враждебных советской власти».

Вскоре настоятель был избран председателем приходского совета. 23 октября 1919 г. он сообщил в отдел юстиции Петроградского совета о финансовом положении прихода и переслал финансовый отчет за 1918–1919 гг., а 26 ноября попросил вернуть финансовые документы на хранящийся в банке церковный капитал (100 757 рублей). Однако документы не вернули, а весь капитал вскоре поступил в казну, тогда же власти изъяли из церковного архива метрические книги и документы по захоронениям до 1918 г.[492]

В первые послереволюционные годы о. Алексий, помимо настоятельства, служил секретарем Петроградского Епархиального управления, заместителем благочинного храмов Васильевского острова (одно время даже исполнял обязанности благочинного), а в 1919–1921 гг. работал конторщиком на строительстве опытного крематория на Васильевском острове. В конце 1921 г. о. А. Западалов передал пост настоятеля прот. Алексию Абакумову, но остался служить в храмах Смоленского кладбища. Вероятно, это было связано с тем, что батюшка вернулся к знакомой и близкой ему преподавательской работе. В 1921 г. о. А. Западалов стал проректором, а в начале 1922 г. — ректором Василеостровских богословских курсов. В декабре 1921 г. он вместе с членом старостата (позднее секретарем курсов) Л. К. Чичаговой занялся организацией из числа курсистов братства, преследующего просветительские и миссионерские цели и официально открытого 9 марта 1922 г.[493]

Однако уже вскоре началась череда трагических событий: кампания изъятия церковных ценностей, обновленческий раскол, массовые репрессии духовенства и, как следствие, прекращение существования Василеостровских богословских курсов. К весне 1923 г. почти все храмы Петрограда, в том числе и на Смоленском кладбище, были захвачены обновленцами, и о. А. Западалов также вынужденно уклонился в раскол. Позднее, на допросе 17 октября 1932 г., протоиерей говорил, что первоначально примкнул к обновленцам, «ожидая чего-то нового». Но сразу же после приезда в Петроград в конце сентября 1923 г. назначенного Патриархом Тихоном управляющим епархией еп. Мануила (Лемешевского) о. Алексий стал его активным помощником в борьбе с обновленцами. На том же допросе 1932 г. о. А. Западалов так (в изложении следователя) охарактеризовал свои действия: «Поскольку я лично не признаю обновленчества, примкнул сразу же к тихоновщине, возглавляемой епископом Мануилом, и вместе с ним вел агитацию против обновленчества, защищая Патриарха Тихона». В значительной степени под влиянием батюшки, который состоял членом приходского совета («двадцатки») храмов Смоленского кладбища, этот орган 4 ноября 1923 г. постановил избрать «своим законным епископом» Владыку Мануила[494].

Этот факт вызвал сильную тревогу обновленцев, которые стали просить прямого вмешательства советских властей, обвиняя своих противников в контрреволюционной деятельности. Уже 9 ноября о. А. Западалов и другие члены причта, по требованию Василеостровского райисполкома, были выведены из состава «двадцатки». В декабре 1923 г. руководители местных обновленцев протоиереи А. Нименский и благочинный Н. Платонов обратились с докладными записками в райисполком о «незаконных действиях» причта Смоленского кладбища. В частности, первый из них писал: «Кроме того, сообщаю, что при попустительстве двадцатки того же кладбища прот. А. Западаловым 11 /24 ноября с церковной кафедры на Смоленском кладбище был произведен призыв к натравливанию одной части населения на другую, причем прот. Западалов заявил, что будто бы я, прот. Платонов, и прот. Банников собираемся его „арестовать“ и просил у богомольцев защиты… Вышеуказанные факты свидетельствуют о нарушении двадцаткой Смоленского кладбища договора о принятии церковного имущества и зданий в арендное пользование и положения о городских кладбищах… и могут служить поводом к расторжению договора»[495].

Вскоре ГПУ начало разгром канонического руководства Петроградской епархии, сфабриковав дело еп. Мануила и его наиболее активных сторонников. По этому делу и был в первый раз арестован 3 февраля 1924 г. обвиненный в антисоветской деятельности о. Алексий. Правда, доказать его вину органам следствия не удалось, и 17 февраля протоиерей вышел на свободу из Дома предварительного заключения на Шпалерной улице, где он содержался[496].

Арест и приговор к заключению в Соловецкий лагерь еп. Мануила не изменили позицию членов причта и приходского совета храмов Смоленского кладбища, 2 марта они даже избрали почетным настоятелем нового канонического управляющего Ленинградской епархией еп. Венедикта (Плотникова). Это «переполнило чашу терпения» властей, и 22 марта 1924 г. Президиум Петроградского губисполкома принял постановление о расторжении договора из-за враждебной агитации «двадцатки».

7 апреля секретарь обновленческого Епархиального управления и благочинный храмов Василеостровского района прот. Н. Платонов в своем письме в райсовет предложил распустить существующую тихоновскую «двадцатку» и передать храмы Смоленского кладбища новому приходскому совету, список членов которого он приложил к письму. Эта акция и была проведена 12 апреля. Через два дня обновленческая «двадцатка» известила об увольнении всех членов прежнего причта, кроме прот. К. Банникова[497].

Так о. Алексий был изгнан из Смоленской церкви и с тех пор, не имея своего храма, около пяти лет совершал требы на могилах Смоленского кладбища. При этом батюшка с группой своих духовных детей и единомышленников активно боролся за возвращение им хотя бы одной из трех кладбищенских церквей. Поскольку все обращения к городскому руководству оказались безрезультатными, делегация верующих ездила в Москву и смогла добиться там положительной резолюции на свое ходатайство со стороны секретаря ВЦИК Смидовича. Узнав об этом, члены обновленческой «двадцатки» 9 июля 1924 г. написали в Ленгубисполком своего рода политический донос, в котором говорилось: «Ходатайствующая о выделении храма группа составлена и подбита к возбуждению ложно мотивированного ходатайства лицами из состава прежней 20-ки и причта (гр. Чепурина, Полканова, о. Западалова) в целях получения этим путем возможности продолжать ту же деятельность, за которую губисполком почел нужным расторгнуть договор с гр. Чепуриным и К°… Церковь на кладбище нужна им не для покойников, т. к. последних никто не мешает отпевать, а для сплочения в этом центре, посещаемом из всех районов Ленинграда, тех элементов, духовные руководители которых оказались весьма серьезно замешанными в политические авантюры… создание такого центра грозит новой смутой в районе Васильевского острова и возвращением к активной церковной работе (м.б. через подставных лиц в образуемой 20-ке) групп, признанных политически неблагонадежными»[498].

Обновленцы также послали телеграмму во ВЦИК, и в результате уже принятое решение было отменено. Дальнейшая борьба тоже не увенчалась успехом. 20 сентября 1925 г. административный отдел Ленгубисполкома окончательно известил группу о. А. Западалова об отклонении ее ходатайства о передаче одного из храмов. «Развивая успех», обновленческая «двадцатка» даже пыталась воспрепятствовать совершению треб на могилах «тихоновским» духовенством. 8 августа 1924 г. она обратилась в райсовет с просьбой отдать распоряжение смотрителю Смоленского кладбища пропускать только тех священнослужителей, у которых есть мандаты на совершение обрядов от «двадцатки». Но это предложение даже советским властям показалось чрезмерным, и о. Алексий беспрепятственно служил молебны и совершал требы на кладбище до конца 1929 г.

26 августа 1927 г. временно управлявший тогда Ленинградской епархией еп. Николай (Ярушевич) подал в административный отдел губисполкома заявление с просьбой зарегистрировать Епархиальный совет (патриаршей ориентации) в составе шести протоиереев при секретаре о. А. Западалове. Однако ОГПУ отклонило кандидатуру последнего, «как старого секретаря Епархиального управления», и еп. Николай назначил вместо о. Алексия прот. Н. Либина[499].

К иосифлянам о. А. Западалов присоединился почти через два года после возникновения движения. На допросе 17 октября 1932 г. протоиерей говорил, что сначала принял Декларацию митрополита Сергия, но, когда узнал, что назначенный Ленинградским митрополитом Серафим (Чичагов) «является самозванцем и занял место живого митрополита Иосифа», отделился от Заместителя Местоблюстителя. Отец Алексий подчеркнул, что признает законным главой епархии митр. Иосифа и так же, как и этот Владыка, считает советскую власть «властью антихриста»[500].

С конца 1929 г. по март 1932 г. протоиерей служил в нижнем иосифлянском храме Малоколоменской церкви Михаила Архангела, периодически читая там проповеди. Незадолго до закрытия этого храма о. Алексий перестал его посещать, опасаясь ареста. В марте-октябре 1932 г. батюшка служил в Сретенской церкви на Александровской улице в Полюстрово, а также периодически в Моисеевской церкви на Пороховых и по-прежнему на Смоленском кладбище: на могилах блаженных Ирины, Анны Ложкиной, Ксении Петербургской и особенно часто — на могиле новомученицы схимонахини Марии Гатчинской (Леляновой). По свидетельству о. Алексия, мать Мария «почиталась как святая», и на эти богослужения «собиралась масса православных — целое паломничество», а проводили службы более 12 священников, в том числе незарегистрированные и беглые из мест заключения: «…вообще Смоленское кладбище является местом сборищ, притоном всего бежавшего из ссылки и скрывающегося от ареста духовенства и монахов, на котором проводили антисоветскую агитацию среди верующего населения». Кроме того, о. Алексий совершал тайные богослужения на квартирах иосифлян — у Масатеева по адресу: Разночинная ул., 19в-16; у Яковлева на Малом пр., 70 и многих других[501].

После разгрома ленинградских иосифлян в конце 1930-начале 1931 гг. и арестов епископов Сергия (Дружинина) и Василия (Докторова) уцелевшие истинно-православные смогли в 1931 г. возобновить контакты с митр. Иосифом (Петровых). По его совету было решено временно не воссоздавать единое централизованное руководство епархии. Его функции фактически выполняли несколько авторитетных священнослужителей: протоиереи Алексий Западалов, Александр Советов и протопресвитер Александр Флеров. Главную роль играл о. А. Западалов, по некоторым сведениям, назначенный в 1931 г. митр. Иосифом временно управляющим Ленинградской епархией с правами епископа.

Летом 1931 г. тайный архимандрит Макарий ездил от о. Алексия с докладом к митр. Иосифу в Николо-Моденский монастырь и был арестован на обратном пути. Затем, в конце 1931 г., Владыку Иосифа посетил священник Филофей Поляков, считавшийся заместителем о. А. Западалова, и был возведен митрополитом в сан протоиерея. В последний раз к Владыке Иосифу от о. Алексия ездила в мае 1932 г. монахиня Анастасия.

В 1931 году о. А. Западалов принял участие в организации иосифлянского Епархиального совета с целью добиться от властей его легализации. Он написал соответствующий проект и возглавил сбор подписей под ним верующих. Правда, многие миряне отказывались подписать проект, опасаясь арестов. Об организации сбора подписей о. А. Западалов отправил несколько писем митр. Иосифу (в итоге совет не был создан).

8 августа 1932 г. о. Алексий составил также прошение во ВЦИК о возвращении иосифлянам собора Воскресения Христова, который после закрытия был передан «Обществу бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев», но не использовался им и почти два года пустовал. В прошении также говорилось о безосновательных арестах Владык Димитрия (Любимова), Сергия (Дружинина), Василия (Докторова) и многих священников, о закрытии в семи районах Ленинграда всех иосифлянских церквей. В конце августа 1932 г. о. Алексий составил второй проект заявления во ВЦИК, уже с требованием о пересмотре дел высланного и заключенного в концлагерь иосифлянского духовенства. Прошение намеревались передать через земляка И. Сталина, знавшего его лично, бывшего прихожанина Малоколоменской церкви Михаила Архангела Павла Ивановича Цигарелли. Однако поездка в Москву не состоялась[502].

Осенью 1932 г. ленинградские органы ОГПУ приступили к организации четвертого группового дела «контрреволюционной монархической церковной организации истинно-православных». Оно стало самым большим — 146 подследственных. Аресты проходили в сентябре-ноябре, всего было арестовано 139 человек, а осуждено 130. В Доме предварительного заключения оказались: протопресвитер, архимандрит, четыре протоиерея, два священника, несколько игуменов и иеромонахов, много тайных монахов, часть инокинь бывшего Иоанновского монастыря, десятки мирян.

Прот. А. Западалов был арестован по этому делу 4 октября 1932 г. у себя на квартире по адресу: Малый пр. Васильевского острова, д. 82, кв. 1, где батюшка проживал с женой Марией Алексеевной (с которой был к тому времени в разводе), сыном Борисом и дочерью Верой (младшая дочь Ольга находилась в психиатрической больнице на излечении). После продолжительного ночного обыска агенты ОГПУ изъяли у священника его кресты и переписку. Отца Алексия допрашивали трижды: 17,19 и 22 октября, кроме того, 28 ноября состоялась его очная ставка с П. И. Цигарелли.

Протоиерей не скрывал своей деятельности и убеждений, заявив, в частности, что «вел агитацию везде, убеждая верующих твердо стоять на защите православной веры». Отец Алексий предполагал, кто его выдал, сообщив на допросе 19 октября, что проживавшая на Вознесенском пр. монахиня Галина говорила ему: «Филофей Поляков является предателем и служит в ГПУ». Кроме того, батюшке предъявили при допросе найденный органами следствия проект заявления во ВЦИК. В результате о. А. Западалов частично признал себя виновным[503].

Ему было предъявлено обвинение в том, что, «являясь одним из руководителей остатков ИПЦ, состоял во главе Моисеевской к/р ячейки и создал культы почитания могил Марии Гатчинской и бывшего городового Петра Алексеевича Богомолова, организовал группировку последователей ИПЦ и пытался создать такое церковно-монархическое движение, посредством которого ставил целью влиять на органы советской власти с тем, чтобы достичь послабления в репрессиях, направленных против церковно-монархических к/p элементов и добиться возврата ликвидированного штаба к/p организации ИПЦ — храма Воскресения на Крови; устраивал нелегальные собрания последователей ИПЦ, разрабатывал с ними проекты и методы к/p деятельности, составляя декларации правительству, обращения к верующим и листовки, распространяя их среди последователей ИПЦ»[504].

Постановлением заседания выездной сессии Коллегии ОГПУ от 8 декабря 1932 г. прот. А. Западалов был приговорен к заключению в концлагерь сроком на 10 лет. Осужденных этим же постановлением протопресвитера Александра Флерова, иеромонахов Серафима (Иванова), Филарета (Карзанова), Митрофана (Михайлова) и диакона Михаила Кедрова приговорили к высшей мере наказания с заменой 10 годами лагерей, а остальных — к различным срокам заключения и ссылки (от 10 до 3 лет). По данному делу допрашивали митр. Иосифа (Петровых), его показания фигурировали в обвинительном заключении[505]. С этого времени в северной столице не осталось легального истинно-православного духовенства. Фактически перестало существовать и иосифлянское руководство епархии.

Отец Алексий отбывал срок заключения в Лодейнопольском отделении Свирлага — близ г. Лодейное Поле Ленинградской области на реке Свирь, куда он прибыл этапом из Ленинграда 22 декабря 1932 г. Сначала батюшка использовался на тяжелых физических работах при строительстве каскада Свирских ГЭС — в возрасте 62–65 лет рыл котлованы, валил лес, «но был крепок духом», затем работал счетоводом на лагпункте № 2 «Промкомбината». Согласно учетно-статистической лагерной карточке его срок был уменьшен «по зачетам» за перевыполнение норм к лету 1937 г. на 324 дня. При этом о. Алексий вместе с другими заключенными священниками совершал тайные богослужения и обсуждал доходившие в лагерь новости о ситуации в стране. Этого оказалось достаточно для осуждения и расстрела.

Поводом для репрессий стал поступивший 7 марта 1938 г. лагерному начальству донос одного из заключенных о том, что в бараке № 22 произошел антисоветский разговор между священниками А. Западаловым и А. Новиковым, которые якобы говорили: «…придет время, когда мы будем обратно на своих местах, т. е. духовными работниками, и что преувеличивает газета раскрытие вредительских преступлений. Это не совсем правда. Много пишут — преувеличивают, также говорили, что в советских лагерях заключенных нарочно доводят до истощения».

Однако, скорее всего, этот донос был организован самой лагерной администрацией, так как в следственном деле протоиерея имеется его негативная характеристика, данная начальником лагпункта еще 22 февраля 1938 г.: «3/к Западалов Алексей Иосифович работает на л/п 2 „Промкомбината“ счетоводом, к работе относится удовлетворительно. Моральное политическое состояние отрицательное. В быту ведет себя замкнуто и ни в чем себя не проявляет, в общей работе не участвует. Исправлению не поддается». Кроме того, за батюшкой в лагере велась постоянная слежка, о чем свидетельствуют сохранившиеся в деле агентурные донесения секретных осведомителей и меморандум[506].

9 марта были взяты под стражу о. А. Западалов и еще три проживавших с ним в одном бараке священника: о. Георгий Несчастный из Армавирского района Северо-Кавказского края, о. Алексий Новиков из Курской области и о. Алексий Виноградов из Ерахтовского района Московской области (они были приговорены в 1932–1935 гг. к 7–10 годам лишения свободы по обвинению в антисоветской деятельности). В тот же день состоялись допросы, на которых все подследственные отвергли обвинение в антисоветской агитации, и лишь о. А. Новиков частично признал себя виновным в проведении вместе с другими священниками тайных богослужений.

Отец А. Западалов на единственном допросе заявил, что и в 1932 г. был осужден несправедливо: «Контрреволюционной деятельности у меня не было, а судили меня за то, что я был на нелегальном собрании среди верующих, где мы писали заявление об открытии церкви, и статья 58–10 мне дана неправильно». На утверждение следователя о различных антисоветских высказываниях о. Алексия, батюшка, как правило, отвечал: «Таких разговоров у меня ни с кем не было… Об этом я ни с кем не говорил». Протоиерей подтвердил лишь одну свою фразу: «Да, совершенно верно, я говорил, что при царизме священникам жилось хорошо, а также я говорил, что, когда отделили церковь от государства и духовенство лишили прав и отобрали собственность, часть духовенства сразу же стала реакционной, а часть, которая пристроилась к советской власти, им тоже жилось хорошо». Заключительное же обвинение следователя о. Алексий категорически отверг. На вопрос: «Признаете ли Вы себя виновным в том, что Вы, будучи враждебно настроены к советской власти, вели антисоветскую агитацию среди заключенных, направленную на поражение Советского Союза в будущей войне, а также клеветнически высказывались о советской прессе?» — он ответил: «Виновным себя не признаю, так как это не совпадает с моим мировоззрением»[507].

Не сумев добиться признания вины от арестованных, органы следствия подобрали трех «свидетелей», которые подтвердили антисоветские разговоры священников между собой. В частности, один из них показал, что 7 марта услышал разговор Новикова и Западалова, «которые враждебно настроены против сов. власти и ее руководителей ЦК ВКП(б), говорили, что при царском строе жизнь была хорошая, мы, как люди, которые кончили духовные семинарии и академии, для будущего пригодимся, что придет такое время и момент, что мы будем обратно на своих местах славить Бога… обсуждали вопрос о создавшемся правом троцкистско-бухаринском блоке, что газеты печатают ложь и неправду и преувеличивают в смысле того, что Троцкий и его группа разбиты… также говорили, что советские лагеря не исправляют человека, а наоборот, доводят до могилы и сознательно доводят до истощения заключенных, которые гибнут»[508].

Расследование было недолгим, 19 марта заместитель начальника Управления НКВД по Ленинградской области утвердил обвинительное заключение, в котором говорилось: «Указанные заключенные Западалов, Бесчастный, Новиков и Виноградов, оставаясь непримиримыми врагами советской власти, имея на этой почве между собою тесную связь и группируя вокруг себя контрреволюционный элемент в лагере, собираясь в разных помещениях лагпункта под видом богослужения, систематически проводили среди заключенных к/p агитацию, выражавшуюся в следующем: 1. Доказывали о преимуществе монархического строя перед советской властью. 2. Распространяли всевозможные клеветнические измышления о материальном положении трудящихся в СССР, доказывая, что народ голодает, а, мол, Советское правительство „сидит на шее трудящихся“. 3. Доказывали, что судебная и исправительно-трудовая политика сов. власти приводит к массовой гибели невинного народа. 4. Одобряли агрессивные намерения Японии и Германии в отношении СССР, утверждая, что фашизм победит, а сов. власть погибнет, высказывая при этом повстанческо-пораженческие тенденции. 5. В связи с процессом а/с право-троцкистского блока особенно оживили свою к/p деятельность и активно выступали среди заключенных в защиту врагов народа — Бухарина, Рыкова, Ягоды и других, доказывая, что они „погибают за интересы трудящихся“, высказывая при этом террористические тенденции в отношении руководителей ВКП(б) и Советского правительства»[509].

29 июня 1938 г. Особая Тройка Управления НКВД по Ленинградской области приговорила всех четырех обвиняемых к высшей мере наказания с конфискацией личного имущества. 10 июля приговор был приведен в исполнение. Реабилитация о. Алексия по этому делу произошла только 21 июля 1989 г., а по делу 1932 г. — 18 декабря 1989 г. В 2004 году в Петербурге скончался внук батюшки — писатель Игорь Борисович Западалов, который в своей статье 2001 г. отмечал: «Отец мой… не терял надежды, что Сталин вернет духовных пастырей в приходы и вместе с ними вернется и отец Алексий. С этой странной надеждой он и умер от голода в блокадную зиму, упав на уличный сугроб. Умер, не зная, что отец его, мой дед, уже три года назад был расстрелян». [510]

Протоиерей Алексий Кибардин. Середина 1940-х гг.

Протоиерей Петр Белавский. 1950-е гг.

Один из самых известных священнослужителей Санкт-Петербургской епархии в XX веке родился 18 декабря 1892 г. в семье потомственного священника Иоанна Петровича Белавского в с. Александровское (Александровка) Староскворецкой волости Царскосельского уезда Петербургской губернии, где отец служил настоятелем церкви св. кн. Александра Невского. В семье Белавских было пятеро детей — две дочери и три сына. Петр стал вторым ребенком, вместе с младшим братом Дмитрием его отдали в Духовное училище при Александро-Невской Лавре. Из жизни в училище о. Петр любил вспоминать два случая. Первый — приезд отца Иоанна Кронштадтского. Детей построили для встречи батюшки, который с любовью и теплотой благословляя их, положил свою руку на голову мальчика, оставив в его душе неизгладимый след. Другой случай был связан со священномучеником митрополитом Петроградским Вениамином (Казанским). Однажды очень тосковавший по родному дому Петр сидел один на своей кровати и грустил. В это время тогдашний ректор семинарии архим. Вениамин вошел в спальню, подошел к печально поникшему отроку, приласкал и дал ему просфору[559].

После окончания Антониевского Духовного училища в 1909 г. юноша поступил в Петербургскую Духовную семинарию, затем в 1911 г. перешел учиться в юнкерское училище, но через два года вернулся в семинарию. После окончания третьего класса П. И. Белавский 27 августа 1913 г. был назначен на должность псаломщика в церковь с. Мелковичи Лужского уезда, а 20 мая 1914 г. протопресвитером военного и морского духовенства был назначен псаломщиком церкви св. кн. Александра Невского при военном госпитале в Красном Селе, где служил до февраля 1917 г. В годы Первой мировой войны он также проводил с ранеными беседы, за что был награжден орденом св. Станислава.

С 1918 г. Петр Иванович служил псаломщиком в церкви св. кн. Александра Невского с. Александровское, помогая в храме отцу, и одновременно с октября 1917 по 1920 гг. работал в Казенной палате, а в 1922 г. — бухгалтером на Таицком (Орловском) водопроводе. 28 октября 1920 г. он венчался в Александровской церкви на дочери протоиерея Василия Бондарева Ксении, родившейся в 1900 г. в г. Ревеле и окончившей гимназию с золотой медалью.

Перед свадьбой жених и невеста поехали к митрополиту Петроградскому Вениамину, который ласково принял их и благословил образом Спасителя «на долгую и мирную жизнь». 22 ноября 1920 г. митрополит рукоположил в Покровской церкви на Боровой ул. Петра Ивановича во диакона, а 1 января 1921 г. там же Владыка совершил священническую хиротонию. После литургии митр. Вениамин обратился к новому иерею: «А теперь, отец Петр, поедем вместе молиться на Карповку». Был канун кончины о. Иоанна Кронштадтского, и митрополит совершал в Иоанновском монастыре парастас[560].

Первые два года священства о. Петр сослужил своему отцу в Александровском храме. Уже после ареста и расстрела Владыки Вениамина возглавлявший борьбу с обновленцами в Петроградской епархии епископ Петергофский Николай (Ярушевич) 8 сентября

1922 г. назначил о. П. Белавского настоятелем новопостроенной церкви свт. Алексия, митрополита Московского, в пос. Тайцы Красносельского уезда (освященной в 1921 г.). Дальнейший духовный и жизненный путь пастыря, по его собственному признанию, во многом определил священномученик епископ Шлиссельбургский Григорий (Лебедев). Живя на даче в Тайцах, Владыка нередко служил и проповедовал в Алексиевской церкви, ведя по вечерам с отцом Петром долгие задушевные беседы. Батюшка пользовался любовью прихожан и в 1922 г. был награжден набедренником, в 1923 г. — скуфьей, в 1925 г. — камилавкой, а в 1927 г. — наперсным крестом. В

1923 г. у священника родилась дочь Ксения и через пять лет — вторая дочь Александра. В эти годы наряду со службой в храме ему пришлось некоторое время состоять в тыловом ополчении[561].

С началом иосифлянского движения о. Петр сразу же перешел на сторону митр. Иосифа, к которому летом 1928 г. лично ездил в Николо-Моденский монастырь. Позднее, на допросе 8 декабря 1929 г., священник так говорил об этом: «Иосифлянство я считаю как стоящее на страже истинного Православия. Иосифлянство не может считать радости сов. власти радостью Церкви. Иосифлянство не может допускать, чтобы в Церкви поминали сов. власть, т. е. такую власть, которая гонит Церковь. Об этом мне говорили и увещевали перейти в иосифлянство свящ. Иван Никитин, Измаил Рождественский, Федор Андреев и епископ Григорий Лебедев, и я перешел. К митрополиту Иосифу я по поручению епископа Дмитрия ездил один раз, отвозил от него и от двадцатки пакеты и привез от Иосифа ответ»[562].

Летом 1928 г. в Тайцах на даче Голышевой поселился фактический руководитель иосифлянского движения епископ Димитрий (Любимов). Поскольку Владыка был назначен митр. Иосифом управляющим епархией, в Тайцы стали приезжать многие истинно-православные священнослужители. С некоторыми из них, в частности, с ей. Сергием (Дружининым), прот. Василием Верюжским, о. Петр особенно сблизился. Совершались здесь и хиротонии, а в будние дни ей. Димитрий служил вдвоем с о. Петром. Летом на даче Владыки в Тайцах проживал с семьей и «идеолог» иосифлян прот. Феодор Андреев. Его дочери вспоминали, что они посещали Алексеевскую церковь, а в саду близ дачи происходили совещания их отца, ей. Димитрия и профессора М. А. Новоселова.

В эти годы о. Петр, как духовник, часто посещал в Гатчине будущую новомученицу схимонахиню Марию Гатчинскую (Лелянову), обладавшую даром утешения скорбящих. Мать Мария подарила священнику на молитвенную память небольшой серебряный трехстворчатый складень с изображением Спасителя, Божией Матери и ев. Георгия Победоносца, который был с батюшкой всю его жизнь, в том числе в тюрьмах и ссылках, и чудом сохранился даже при обысках[563].

С тех пор как ей. Димитрий поселился в Тайцах, о. Петр стал его деятельным помощником. К Владыке приезжало за благословением много священнослужителей с разных концов страны, и каждого из них исповедовали в крепости его исповедания «истинного Православия». По поручению епископа о. Петр также принимал исповеди, в том числе монахов с Кубани, из Вятки и Серпухова. По свидетельству самого священника, в Тайцы приезжали: настоятель Перекомского монастыря Новгородской епархии архим. Сергий (Андреев), прот. Александр Левковский из Твери, ей. Иоасаф (Попов) с Украины, свящ. Алексий Шишкин с Кавказа, железнодорожный врач из г. Невеля для тайного принятия монашеского пострига, мирянка из Киева, игумен из Воронежа для рукоположения во архимандрита, прот. Николай Дулов из Москвы, желавший пострижения в монашество, но не получивший на это благословения Владыки, и многие другие[564].

10 мая 1929 г. скончался прот. Феодор Андреев, и о. Петр участвовал в его отпевании и похоронах в Александро-Невской Лавре. После смерти о. Феодора о. П. Белавский, по свидетельству прот. Василия Верюжского, вошел в число пяти главных советников возведенного в сан архиепископа Димитрия (Любимова). Сам Владыка на допросе 6 декабря 1929 г. показал, что обязанности его секретаря после кончины о. Ф. Андреева исполняли четыре человека, в том числе о. Петр. Кроме того, с сентября 1929 г. свящ. П. Белавский был и «хранителем архива» иосифлян[565].

Первый удар со стороны советских властей на семью Белавских обрушился весной 1929 г. 13 мая был приговорен к высшей мере наказания и 21 мая расстрелян отец матушки Ксении, прот. Василий Бондарев — бывший жандармский подполковник, служивший настоятелем церкви при. Серафима Саровского в пос. Горелово близ Красного Села. Сломленная горем вдова о. Василия Елизавета Александровна переселилась к дочери в дом о. Петра. В сентябре

1929 г. на верхнем, втором, этаже этого дома (ул. Юного пролетария, д. 46), с расчетом остаться там на зиму, поселился и архиеп. Димитрий со своим келейником диаконом Павлом Морозовым и монахиней Анастасией (Куликовой). Все они вместе с о. Петром были арестованы поздним вечером 29 ноября 1929 г. В ходе многочасового обыска у священника конфисковали богослужебные сосуды и кресты. К пяти утра арестованных вывели на улицу. Матушке о. Петра позволили его проводить, она дошла до перекрестка, где был храм, простилась с мужем, получила последнее благословение Владыки и медленно пошла к дому. И тут архиеп. Димитрий сказал: «Прости меня, отец Петр. Из-за меня ты тоже идешь на страдания»[566].

В тот же день арестованных привезли в Дом предварительного заключения (ДПЗ) на Шпалерной улице. Начались допросы по делу церковной группы «Защиты истинного православия». Отца Петра допрашивали четыре раза — с 8 декабря 1929 по 20 февраля

1930 гг. Священник говорил лишь то, что и так было известно

О ГПУ, и, видимо, пытаясь перехитрить следователя, всячески старался преуменьшить свое участие в иосифлянском движении: «Я сознавал и в настоящее время сознаю, что духовенство и та верующая масса, отошедшая от митрополита Сергия за его Декларацию, за его указ о молениях за власть, является непримиримым противником не только митрополита Сергия, но и сов. власти… Повторяю, что таких мыслей у меня не было. Находясь в этой группе, я несколько раз задумывал уйти из этой группы, и удерживала меня только близость владыки Дмитрия»[567].

При этом о. Петр не раскрыл главную тайну — ничего не сказал о хранившемся у него архиве иосифлян и фактически совершил подвиг, сумев с помощью жены уничтожить документы. Свертки с перепиской архиеп. Димитрия, агитационными материалами истинно-православных, различными посланиями, воззваниями и т. п. священник хранил за поленницей дров в коридоре своей квартиры, и агенты ОГПУ при обыске их не обнаружили. Во время свидания с женой, которое проходило в большом помещении, разделенном на две части узким проходом, огороженным металлической сеткой, о. Петр в общем шуме крикнул матушке: «Сожги бумаги, они в дровах». Вернувшись домой, Ксения Васильевна тут же это и сделала, чем спасла от репрессий многие десятки упоминавшихся в документах людей. Батюшка очень рисковал, его слова жене услышала надзирательница, но агенты ОГПУ отреагировали слишком поздно. Они устроили обыск в таицком доме только через два дня, все перерыли, однако бумаги уже были уничтожены. 20 февраля следователь допросил в связи с произошедшим о. Петра, а 5 марта — Ксению Васильевну, но та лишь подтвердила, что сожгла документы. К счастью, матушку не подвергли аресту и суду[568].

Об этом случае писал в своих воспоминаниях А. Ростов, находившийся в марте 1930 г. в одной камере с о. П. Белавским: «В нашу камеру через три недели после моего ареста перевели из двойника молодого, но поседевшего за 5 месяцев заключения отца Петра, настоятеля одной из пригородных церквей… Это был скромный и смиренный, но мягкий человек, оставивший дома престарелую мать, молодую матушку и двух дочек 4 и 2 лет. Он был очень удручен двумя горестями: на первом свидании жена ему сообщила, что через неделю после его ареста умерла потрясенная судьбой сына мать. На том же свидании через две решетки он сказал жене, чтоб спрятала лучше закопанные в дровянике вещи (это была переписка и запасная утварь на случай, если бы довелось потом служить где-нибудь потаенно). Он не знал, что внизу, в узком пространстве между двумя решетками, сидела, скорчившись, надзирательница, которая донесла об этом разговоре, и он потом выдержал допрос с угрозами жене, как сообщнице. Первые дни я с Мих[аилом] Андр[еевским] духовно подбодряли нашего павшего духом батюшку, у которого исповедались»[569].

С конца февраля священник находился в камере № 9 3-го корпуса ДПЗ, а 10 апреля его перевели в камеру № 21. Постановлением Коллегии ОГПУ от 3 августа 1930 г. о. Петр был приговорен к 5 годам лагерей (в обвинительном заключении указывалось, что он входил в «центр организации»). После вынесения приговора батюшку и других осужденных иосифлян поместили в пересыльную тюрьму у Финляндского вокзала, а затем отправили отбывать срок в Соловецкий лагерь. 24 сентября 1930 г. свящ. П. Белавский и еще 16 осужденных по одному делу с ним прибыли на Соловки, а через два дня туда привезли еще одну партию ленинградских иосифлян, в том числе монахиню Анастасию (Куликову)[570].

Первое время о. Петр находился на Большом Соловецком острове, к осени его перевели на остров Анзер. Там батюшке пришлось работать ассенизатором, а летом и осенью вылавливать прибитые к берегу бревна. Однажды тяжелое бревно сильно ударило по ноге, и о. Петра долго потом мучили незаживающие раны. В лагере священнику предлагали доносить на собратьев, отречься от сана, угрожали тем, что арестуют матушку, отберут детей. Отец Петр неизменно держался стойко, отвергая всякие компромиссы, никакие угрозы не могли толкнуть его на бесчестие.

В числе заключенных на Анзере с о. Петром в одном бараке жили два епископа — Уфимский Андрей (Ухтомский) и Котельнический Иларион (Бельский). Отец Петр сумел припрятать епитрахиль, а у еп. Илариона сохранилась архиерейская мантия, все богослужения на Соловках к тому времени были тайными. Так, в Крещенский Сочельник 1931 г. батюшка по благословению еп. Илариона тайно совершил чин Великого освящения воды. До весны 1931 г. о. Петр жил в одном бараке с прот. Василием Верюжским, с которым вечерами любил бродить по берегу моря[571].

В период пребывания на Соловках батюшку поддерживали близкие ему люди. Так, например, схимонахиня Мария (Лелянова) писала о. Петру 22 февраля 1931 г.: «Возлюбленный, дорогой мой Отец! Как ты порадовал меня своей всесторонней весточкой… Вчера видела твою дорогую матушку: она выглядит хорошо, а главное, спокойна. Конечно, ее много утешают детки, да такие интересные, как ваши. Асенька — большое утешение для родителей, а Шурочка по малолетству интересна и забавна. Как хорошо, что для тебя время бежит… Дух дышит везде, и не было ни одного дня, чтобы не вспоминали тебя; но все же хочется воочию видеть, поговорить и послушать. Да будет все святое и сильное с тобой, мой дорогой и любимый Отец. Не забывай всех и меня молитвенно вспоминай»[572]. А летом 1931 г. на свидание с о. Петром приезжала на Соловки его жена. Она также подверглась гонениям, матушку выслали за 101-й километр, и она была вынуждена жить в Луге.

В сентябре 1931 г. батюшка с группой заключенных был переведен на строительство Беломоро-Балтийского канала на командировку «Новая Биржа» в районе с. Надвоицы и Май-Губы. А. Ростов вспоминал, что, работая лекарским помощником на принятии прибывшего с Соловков этапа, он встретил своего духовника по ДПЗ о. Петра, с которым прибыли архиеп. Серафим (Самойлович) и еп. Иларион (Бельский), вскоре разлученные с о. П. Белавским[573].

Работая киркой, батюшка повредил ногу, и эта рана постепенно превратилась в незаживающую язву. Поэтому о. Петр был переведен на легкие работы. Сначала он выполнял отдельные канцелярские поручения, а потом священнику доверили хранение и выдачу чертежей и материалов по строительству канала. Однажды о. Петр встретил среди заключенных диакона храма Воскресения Христова Михаила Яковлева, который погибал от непосильной работы. Батюшка упросил руководившего работами по строительству инженера Терлецкого, и о. Михаила взяли счетоводом в контору. К концу срока заключенным разрешалось жить в частных домах с. Надвоицы. Дважды за время пребывания о. Петра на Беломорском канале к нему приезжала матушка с детьми[574].

19 августа 1933 г. о. Петр был освобожден досрочно «по зачетам». Ему было предложено поехать вольнонаемным на строительство канала Москва-Волга, от чего священник отказался, стремясь вернуться в родные места. Однако жить в Тайцах в собственном доме ему запретили — после заключения разрешалось проживать только за пределами стокилометровой зоны вокруг важнейших городов страны. После ареста о. Петра в его церкви свт. Алексия служил иосифлянский иеромонах Никострат (Лаврешев) — настоятель Александро-Невского храма в Александровском. В апреле 1931 г. он сам был арестован, и в дальнейшем в Алексеевской церкви служили иеромонах Аркадий, прот. Александр Васильев и о. Петр. С 1936 г. служб в храме не было из-за отсутствия священников, но сам он считался иосифлянским до 1938 г. Закрыта церковь была на основе решения Президиума Леноблисполкома от 11 мая 1939 г.[575]

Получив запрет на проживание в Тайцах, о. П. Белавский с полученным через брата Федора рекомендательным письмом поехал устраиваться в Новгород. Он снял маленькую квартирку на Гужевой ул., д. 5, близ древнего крепостного вала, где с 1935 г. обосновалась вся его семья. С 4 сентября 1933 по лето 1936 гг. о. Петр работал бухгалтером в Управлении водного транспорта, затем с 8 августа 1936 г. — счетоводом и завхозом на Малярийной станции (с весны 1938 г., также по совместительству, бухгалтером в Колмовской психиатрической больнице). С заведующим станцией врачом А. В. Троицким — сыном священника — у о. П. Белавского сложились самые добрые отношения.

Относительная близость к Ленинграду, удобное с ним сообщение и в то же время достаточная удаленность (более положенных 100 километров) сделали Новгород местом поселения многих лишенцев с семьями. Там жили, в частности, высланные из Ленинграда сестры знаменитой поэтессы Зинаиды Гиппиус — художница Татьяна Николаевна и скульптор Надежда Николаевна Гиппиус. С семьей о. Петра их связали теплые дружеские отношения. Жили в Новгороде тогда под постоянной угрозой репрессий, нередко встречаясь тайно. Батюшка устроил в своей квартире домовую церковь, где в праздничные дни совершал литургию, на что имел благословение митрополита Иосифа.

Однажды о. Петр шел с работы по тихой, почти безлюдной улице. Как наваждение явилась смущающая душу мысль: «А священник ли я?!» И вдруг тут же на пустынной улице возникла небольшая девочка в красном платьице. Раздалось звонкое: «Здравствуйте, батюшка!» Детское приветствие поразило о. Петра и отозвалось в его душе пасхальной радостью. Обернулся — девочка куда-то исчезла. Отец Петр воспринял это как Божий ответ и утешение свыше[576].

Так как иосифлянских церквей в Новгороде в то время уже не было, о. Петр не посещал действующие храмы, но иногда нелегально ездил на богослужения в Ленинград. Батюшка поддерживал связь со многими проживавшими в Новгороде и окрестностях ссыльными иосифлянскими священнослужителями. Так, известно, что он совершал тайные богослужения вместе с архим. Клавдием (Савинским). Квартиру о. Петра, по его свидетельству, посещали: скончавшийся в 1936 г. в Новгороде архидиакон Александро-Невской Лавры Варлаам (Макаровский), прот. Константин Быстреевский, проживавший вместе с архим. Клавдием свящ. Сергий Боголюбов из храма «Спас на Крови», свящ. Алексий Вознесенский, приезжавший из Мурманска прот. Алексий Кибардин, а также, возможно, протодиакон Иоанн Предтеченский и прот. Феодор Романюк[577].

Протоиерей Константин Быстреевский. 1950-е гг.

Волна «большого террора» 1937–1938 гг. не могла не обрушиться на иосифлян. 28 июля 1938 г. новгородские органы НКВД выписали постановление на арест о. П. Белавского по обвинению в проведении контрреволюционной агитации, устройстве на квартире «нелегальных сборищ» осужденных служителей культа и «организации их для работы в подпольной церковной группе». Вечером 29 июля в квартире батюшки был проведен обыск, а его арестовали и заключили в городскую тюрьму. Органы следствия любыми способами пытались приписать себе разоблачение «контрреволюционной группировки», поэтому дело о. Петра было объединено с делами арестованных 11–12 июля протоиерея Константина Алексеевича Быстреевского и протодиакона Иоанна Александровича Предтеченского[578].

Отец Константин родился 20 мая 1889 г. в г. Петергофе Петербургской губернии в семье протоиерея, окончил Санкт-Петербургскую Духовную семинарию в 1911 г. и с тех пор служил в Свято-Троицкой церкви Петергофа: с 7 сентября 1911 г. псаломщиком, с 30 октября 1911 г. в сане диакона, с 8 февраля 1914 г. — священника, а с 10 декабря 1925 г. — протоиерея. Присоединившись в ноябре 1928 г. к иосифлянскому движению, он до своего ареста 10 июля 1929 г. был одновременно настоятелем сразу пяти петергофских храмов: Троицкого, Знаменского, Серафимовского, Лазаревского и Умиления Божией Матери. 3 сентября 1929 г. о. Константин был осужден на 3 года ссылки и выслан в Сибирь. После окончания этого срока постановлением Особого Совещания при Коллегии ОГПУ от 2 июля 1932 г. ему было запрещено проживание в 12 городах с прикреплением к определенному месту жительства на 3 года. В результате, протоиерей в 1929–1935 гг. жил в г. Тара Омской области, работая маляром. После освобождения он в августе 1935 г. приехал в Новгород и устроился работать кассиром и делопроизводителем конторы в пригородном совхозе «Мстинские луга». При этом протоиерей собирался служить настоятелем в церкви одного из ближайших к совхозу сел, о чем уже была достигнута договоренность с местным населением.

Арестованный 12 июля, о. Константин 9 августа под угрозами следователя (о чем сам протоиерей заявил 13 апреля 1939 г.) подал заявление в Новгородское отделение НКВД с признанием в «контрреволюционной деятельности». К. Быстреевский написал, что является одним из руководителей антисоветской тихоновско-иосифлянской группировки в Новгородском районе и несколько раз встречался на этой почве с П. Белавским, «который все церковные праздники проводит в Ленинграде, где бывает в церквах и гостях у иосифлян». В заявлении протоиерея содержалась и другая информация об о. Петре: «Белавский говорил, что Бог отомстит за кровь невинно убитых попов и верующих и проводником гнева Бога должны быть иосифляне-попы. У меня, — говорил Белавский, — расстрелян тесть-священник (в 1929 г. в июне месяце), и это я хорошо помню, и буду помнить до конца своей жизни. Говорил, что все мероприятия, направленные против религии и ее наставников, не уничтожают религию, а, наоборот, поднимают наш авторитет».

К. Быстреевский также написал, что под руководством П. Белавского вел антисоветскую агитацию протодиакон И. Предтеченский, у дочери которого арестован муж — бывший полковник царской армии. На допросах 7 и 28 сентября о. Константин подтвердил свое заявление, указав, согласно протоколу, что 24 февраля 1938 г. на квартире батюшки дал П. Белавскому «согласие на вступление в контрреволюционную группу бывших священников», обещав завербовать в группу новых членов, даже наметил двух работников своего совхоза — В. А. Васильева и В. И. Иванова, но не успел это сделать. Отца Константина лишь не удалось заставить признаться в проведении «повстанческой работы»[579].

Другой обвиняемый по этому делу, о. Иоанн Александрович Предтеченский, родился 12 января 1878 г. в с. Люболяды Новгородского уезда и губернии в семье священника, окончил Новгородскую Духовную семинарию, сначала служил диаконом в церкви родного села, с 1911 г. — в Петропавловском соборе г. Петергофа, а в 1928–1930 гг. — в сане протодиакона в главном иосифлянском храме Воскресения Христова в северной столице. Весной 1931 г. он был арестован, 18 июня приговорен к 10 годам лагерей и затем отбывал срок в Соловецком лагере (в основном в г. Кемь). После освобождения 5 декабря 1936 г. о. Иоанн поселился в Новгороде у своей дочери Милицы Ивановны Екимовой и устроился работать сторожем острозаразного отделения терапевтической больницы. Протодиакон был впервые допрошен еще 7 июля, за четыре дня до своего ареста. 15 июля последовал второй допрос, но и на нем о. Иоанн категорически отказался от признания в проведении антисоветской деятельности[580].

Так же вел себя на первом официально оформленном допросе 11 августа 1938 г. и о. П. Белавский. Он показал, что с 1929 г. с иосифлянами не связан; И. Предтеченского и К. Быстреевского знает с 1928 г. по совместной службе в храмах Ленинграда, но «преступной связи с ними не имел» и вообще «после освобождения преступной деятельностью не занимался». При этом о. Петр, судя по его заявлению Верховному прокурору от 9 февраля 1939 г., с 9 по 17 августа ежедневно подвергался допросам, и «следствие велось односторонне и пристрастно с применением физических и моральных воздействии»[581].

Для о. П. Белавского девять месяцев новгородской тюрьмы оказались страшнее пяти лет Соловков и Беломорканала. Камеры набиты до предела; бесконечные ночные допросы, на которые возили в здание НКВД на Торговой стороне. Следователи использовали методы, изматывавшие физически и унижавшие человеческое достоинство, например непрерывные, продолжительные приседания. Батюшке также предложили снять сан и стать осведомителем НКВД, на что он ответил категорическим отказом.

Однажды, вспоминал о. Петр, во время допроса в кабинет вошел второй следователь и цинично спросил первого: «Ну, ты сколько обработал?» «Да вот с этим дураком никак не справлюсь», — ответил следователь, допрашивавший о. Петра. Батюшке старались приписать организацию диверсионной группы для взрыва Новгородского кремля и Софийского собора. Но, несмотря на всевозможные издевательства и избиения дубинками с резиновыми наконечниками, о. П. Белавский эти обвинения отверг[582].

Уже на первых допросах отцы Петр и Иоанн в такой степени подвергались пыткам, что 21 августа их пришлось поместить в тюремную больницу. 25 августа Новгородский горотдел НКВД решил приостановить ведение дела до их выздоровления, и это спасло батюшек. Еще 27 сентября, отвечая на запрос следователя, тюремный врач писал, что П. Белавский, ввиду состояния здоровья, на допрос следовать не может. Однако о. Иоанна в этот день выдали из больницы следователю, и он на допросе «сознался», что является «участником контрреволюционной группы» и, когда в конце 1936 г. вернулся в Новгород, установил связь с П. Белавским, возглавлявшим эту группу. Протодиакон также показал, что в мае 1938 г. вел «контрреволюционные разговоры» с работавшим в терапевтической больнице ссыльным иосифлянским протоиереем Феодором Романюком, которого знал с 1927 г., но «не успел завербовать» в свою организацию[583].

28 сентября на расправу следователю из больницы был выдан о. Петр. Согласно протоколу допроса, он сначала по-прежнему отрицал «преступную деятельность», но затем признался в ней. Помимо пыток на батюшку, видимо, повлияла состоявшаяся в тот же день в кабинете директора тюрьмы очная ставка с о. К. Быстреевским, который заявил, что он был завербован П. Белавским в контрреволюционную группу и по его заданию вел антисоветскую пропаганду. Сначала о. Петр отказался подписать заранее составленный следователем признательный протокол ставки, так как и на ней отрицал свою вину, но затем, уже в здании городского отдела НКВД, все же подписал.

В итоге, о. П. Белавский «показал» на допросе, что, поселившись в Новгороде, «стал подбирать единомышленников и объединять их в контрреволюционную группу», в частности, в начале 1938 г. в своей квартире «завербовал» К. Быстреевского и И. Предтеченского: «Одобрив мои намерения, Быстреевский заявил, что он не только примет участие, но и готов выполнить любое задание, вплоть до самопожертвования». В июне 1938 г. священник в присутствии других «участников группы» якобы «восхвалял агрессию Германии и Италии в Испанию», говорил об их скорой войне с СССР и свержении советской власти, «одобрял предательскую деятельность Зиновьева, Тухачевского и др.», выражал ненависть за антирелигиозные преследования духовенства. Грубая фальсификация показаний о. Петра следователем видна хотя бы из того, что допрашиваемому приписана фраза об основных направлениях контрреволюционной деятельности из четырех пунктов, которая почти дословно повторяется в показаниях К. Быстреевского, И. Предтеченского и в обвинительном заключении[584].

В конце того же страшного дня 28 сентября, пользуясь тем, что обвиняемые были временно сломлены, следователь заставил их подписать объявление об окончании следствия и отсутствии претензий. Но уже вскоре о. Петр решил продолжить борьбу. В его упоминавшемся заявлении Верховному прокурору, в частности, говорилось: «…я был вызван следователем из больницы на допрос, где, пользуясь моей слабостью, следователь предложил мне подписать ложный материал, его рукой написанный и им же средактированный в вопросах и ответах. Прочитав его, я отказался, но после применения суровых мер воздействия (были нанесены побои с оскорблениями) я вынужден был подписать ложь и неправду, кроме того, угрожал высылкой моей семьи. Я подписал тогда протокол и сразу сигнализировал об этом обл. прокурору и в НКВД, не имея до сих пор ответа»[585].

Посчитав, что дело закончено, органы следствия 1 октября составили обвинительное заключение и приняли постановление о выделении еще одного дела в отношении прот. Ф. Романюка, В. А. Васильева и В. И. Иванова в отдельное производство. В заключении не нашли отражения предъявлявшиеся на допросах о. Петру обвинения в повстанческой и диверсионной деятельности, но указывалось, что он еще в 1934 г. создал в Новгороде контрреволюционную группу из трех человек, члены которой якобы: «1. Проводили обработку населения в контрреволюционном направлении и вербовку лиц, враждебно настроенных к сов. власти. 2. Проводили контрреволюционную пропаганду, направленную против мероприятий ВКП(б) и сов. власти. 3. Распространяли контрреволюционные провокационные слухи о предстоящей войне фашистских стран против СССР и якобы неизбежной гибели сов. власти. 4. Высказывали клеветнические измышления о положении трудящихся в СССР и всячески восхваляли жизнь населения в фашистских странах». Кроме того, П. Белавский обвинялся в том, что он «являлся участником контрреволюционной организации церковников города Ленинграда, в которую завербован в 1928 г. руководителем этой организации бывшим жандармским офицером Бондаревым»[586].

29 октября 1938 г. было принято постановление направить дело в Судебную Коллегию по уголовным делам, а 4 ноября его утвердил заместитель начальника Управления НКВД по Ленинградской области (куда в то время входил Новгород). Казалось, вынесение приговора неизбежно. Однако этому помешали два обстоятельства: упорная борьба о. Петра и отстранение Ежова с поста главы НКВД, в связи с чем начался пересмотр некоторых следственных дел. 19 декабря 1938 г. о. П. Белавский написал заявление о своей невиновности и фальсификации итогов следствия в Наркомат внутренних дел, 4 января 1939 г. — областному прокурору, 9 февраля — Верховному прокурору СССР, а 20 марта — в Президиум Верховного Совета СССР. Наконец, была назначена проверка дела.

11 апреля 1939 г. о. Петра вновь допросили, и он заявил о своей полной невиновности: «Никаких показаний о проводимой мною контрреволюционной деятельности в сентябре 1938 г. я не давал. Протокол допроса я действительно в сентябре прошлого года подписал, но он был написан в моем отсутствии следователем Андреевым, привезен в тюрьму для подписи, прочитав протокол, подписать его я отказался. В этот же день вскоре после того, как я в тюрьме отказался подписать протокол, меня вызвали на допрос в здание городского отдела НКВД, где следователь Андреев предложил мне снова подписать этот же протокол, что я и сделал, но подписал его под насилием со стороны последнего». Еще на одном допросе — 16 апреля — батюшка снова категорически отверг свою контрреволюционную деятельность и агитацию[587].

Другие «подельники» о. Петра также заявили о своей невиновности. Отец К. Быстреевский на допросах 13–14 апреля не подтвердил своих прошлых показаний, так как они были сделаны «под моральным давлением и физическими угрозами следователя», и заявил, что с П. Белавским встретился в Новгороде в январе 1938 г. случайно в Госбанке, а с И. Предтеченским также случайно на улице в апреле 1938 г. Отец Иоанн, в свою очередь, 14 апреля 1939 г. показал, что написанный следователем протокол от 27 сентября его заставили подписать, запугав «физическим насилием и высылкой семьи». В итоге дело полностью развалилось, и начальник местного отдела НКВД 7 мая принял постановление о его прекращении и освобождении подследственных из-под стражи. В ночь с 8 на 9 мая все они были выпущены из тюрьмы[588].

Переждав ночь на вокзале, о. П. Белавский рано утром вышел на площадь и, как он вспоминал, случайно встретил о. К. Быстреевского, с которым состоялся следующий разговор: «Прости, брат. Прости, отец Петр. Оговорил я тебя понапрасну. Били. Испугался, лукавый попутал». — «Бог простит, отец. Куда путь-то держишь?» — «Уехать отсюда хочу…» Далее батюшка отмечал: «Обнялись мы с ним и поцеловались на прощание. Он человек хороший, испугался только. Он потом в нашей епархии служил. И сейчас еще живет, ему под девяносто уже — мой ровесник. Ослеп только, ушел на покой»[589].

Ко времени освобождения о. Петра его жена, опасаясь высылки, с детьми уехала из Новгорода и устроилась жить в с. Покров-Молота в

2 километрах от пос. Пестово Новгородского округа. Сюда приехал и батюшка, летом 1939 г. поступив на работу бухгалтером в районную больницу Пестово, где у него сложились дружеские отношения с сыном священника главным врачом П. А. Филадельфиным. После начала войны о. Петр по состоянию здоровья был освобожден от призыва в трудармию и до конца 1944 г. работал бухгалтером-ревизором семенной станции в Пестово. В блокадном Ленинграде и оккупированных немцами Тайцах погибли все проживавшие там родные о. Петра и матушки, но их тянуло в родные места, и летом 1945 г. семья переехала в Гатчину, так как семейный дом в Тайцах был занят чужими людьми, потерявшими кров. С лета по 30 октября 1945 г. о. П. Белавский работал бухгалтером автошколы в Гатчине, ему выделили небольшую квартиру, куда священник взял жить и тяжелобольную сестру схимонахини Марии (Леляновой), скончавшуюся через полгода.

Батюшка страстно желал вернуться к церковному служению. 10 августа 1945 г. он написал прошение управлявшему Ленинградской епархией архиепископу Псковскому и Порховскому Григорию (Чукову): «По не зависящим от меня обстоятельствам с 1930 г. я не служу в церкви, но желания и стремления у меня возвратиться на служение Церкви [есть], и поэтому прошу назначить меня священником в окрестностях Ленинграда»[590].

В это же время о. Петр стал посещать действовавший в период оккупации Павловский собор Гатчины и познакомился с его настоятелем прот. Феодором Забелиным. Предстояли большие работы по восстановлению храма. Престарелому о. Феодору было не под силу справиться одному, и он пригласил о. П. Белавского на место второго священника собора. Управлявший тогда Ленинградской епархией Владыка Григорий (Чуков), сидевший в 1929 г. в соседней с о. Петром камере, охотно назначил его 25 сентября 1945 г. вторым священником Павловского собора, сначала временно, до утверждения уполномоченным Совета по делам Русской Православной Церкви. После получения этого утверждения, с 1 ноября 1945 г. о. Петр начал служить в храме.

На решение о. П. Белавского перейти в Московскую Патриархию повлияла встреча с духовно близким ему прот. Василием Верюжским, со временем ставшим профессором возрожденной в северной столице Духовной Академии. Следует отметить, что, несмотря на предложение секретаря митрополии и благочинного прот. П. Тарасова потребовать от о. Петра покаяния за пребывание в «иосифлянском расколе», архиеп. Григорий высказался против этого, и батюшка был принят без всякого покаяния. Согласно его воспоминаниям, присутствовавший при беседе о. Петра с архиепископом благочинный сказал: «Как иосифлянин, Вы должны покаяться. Прежде чем возобновить Ваше церковное служение, нужно отказаться от этого прошлого и принести покаяние». «В чем же принести покаяние? Против Церкви я ничего не совершал», — спокойно и твердо ответил священник. Владыка задумался, потом улыбнулся и благословил батюшку: «Хорошо, пусть будет так, как есть»[591].

С самого начала службы в Гатчине о. Петр взял на себя практически все заботы по восстановлению сильно пострадавшего от обстрелов в годы войны собора. 7 апреля 1946 г. батюшка был возведен в сан протоиерея. Через год — 17 апреля — резолюцией митр. Григория (Чукова) ему было поручено совмещать «гатчинские обязанности» с временным совершением треб и богослужений в Покровской церкви Мариенбурга, настоятель которой, также бывший иосифлянин, прот. Николай Телятников, оказался смещен за непризнание указаний уполномоченного и епархиальной власти. 23 октября 1947 г. о. Петру также поручили временно окормлять приход Воскресенской церкви в с. Суйда.

Активная многообразная деятельность батюшки была высоко оценена как прихожанами, так и священнослужителями. Прот. Феодор Забелин в характеристике о. Петра от 9 марта 1949 г. писал: «Пастырь добрый, энергичный, к церковной службе рачительный, совершал службы уставные, несет и клиросное послушание, любит читать и петь на клиросе, вычитывает все каноны и положенные по уставу стихиры… Много трудов и забот несет о. прот. Белавский по ремонту и восстановлению Гатчинского Павловского собора… Среди забот об удовлетворении религиозных потребностей богомольцев Гатчинского собора, живущих на периферии прихода, у о. Петра много треб в деревнях и поселках, окружающих Гатчину, в которых нет своих священников и церквей, на ст. железной дороги в Пудости, Тайцах, в сел. Никольском, в Дудергофе, Войсковицах. В своей многогранной пастырской деятельности о. Петр находит еще время для выпечки просфор и служебных, и для прихожан». В характеристике благочинного прот. А. Мошинского о. Петр также оценивался высоко: «Отличается аккуратным исполнением своих пастырских обязанностей, трезвого образа жизни, много труда положил на восстановление собора»[592].

13 апреля 1949 г. резолюцией митр. Григория батюшке было преподано Архипастырское благословение с выдачей уставной грамоты; 1-го ноября того же года, после смерти о. Ф. Забелина, о. Петра назначили настоятелем Гатчинского собора. Резолюцией Патриарха Алексия от 20 октября 1949 г. за труды по восстановлению собора протоиерей был награжден палицей, а 14 ноября 1950 г. — награжден крестом с украшениями. В характеристике викарного епископа Лужского на о. Петра от 4 июня 1951 г. говорилось: «Он положил много труда, сил и энергии на дело восстановления Гатчинского собора и в настоящее время продолжает неустанно заботиться о проведении необходимых ремонтов и украшении собора, за что неоднократно получал награды и поощрения от Высшей Духовной власти»[593].

Для возрождения собора нужны были огромные средства, материалы, люди, и все же дела пошли успешно и довольно быстро. Не раз выручали ленинградские храмы, давая ссуды с постепенной выплатой. Неоднократно о. Петр ездил по закрытым и полуразрушенным храмам, чтобы перевезти еще сохранившиеся в них иконы и церковную утварь в восстанавливаемые церкви. Много раз батюшка сослужил митр. Григорию при освящении престолов или в храмовые праздники в пригородах северной столицы. В 1950 г. был в основном завершен ремонт верхнего храма Павловского собора. Во время этих работ богослужения проводились в нижнем храме, где о. Петр устроил еще один придел, освященный в честь иконы Божией Матери «Утоли Моя Печали», особо чтимой в соборе (во время оккупации Гатчины этот образ был найден целым и невредимым на чердаке обгоревшего дома). Именно батюшка восстановил торжественное празднование перенесения в Гатчину Мальтийских святынь.

К столетнему юбилею собора он был украшен нарядными напольными киотами, где помещались чтимые иконы, восстановлены иконостасы боковых приделов. Торжественное богослужение 29 июня/12 июля 1952 г. в день свв. Апостолов Петра и Павла (престольный праздник и юбилей собора) возглавил митр. Григорий в сослужении епископа Таллинского Романа и приглашенного духовенства. Ко дню столетия собора Патриарх 23 июня 1952 г. наградил протоиерея Петра митрой. В этом же году в «Журнале Московской Патриархии» была опубликована посвященная юбилею статья батюшки[594]. В 1953 г. с него указом Верховного Совета СССР была снята судимость по делу 1930 г.

Используя опыт и способности о. Петра, митр. Григорий 30 декабря 1952 г. поручил ему взять заботы по восстановлению храма в пос. Елизаветино, а в 1953 г. протоиерей участвовал в переустройстве престола Петропавловской церкви на ст. Сиверская. Несмотря на занятость и постоянную усталость, о. Петр не брал отпуск, если уезжал, то ненадолго в Пюхтицкий или Псково-Печерский монастырь. В Печорах под кровом тогдашнего наместника монастыря архим. Пимена (будущего Патриарха) батюшка дважды проводил свой день Ангела.

Однако силы протоиерея, подорванные пребыванием в лагере и тюрьме, были небеспредельны. 2 ноября 1953 г. он почувствовал себя настолько плохо, что написал митрополиту заявление: «Ввиду ухудшения моего здоровья и необходимости иметь возможность соответствующего лечения, прошу уволить меня за штат». Батюшка просил Владыку в дальнейшем назначить его служить в «какой-нибудь маленькой церкви»[595].

Затем здоровье о. Петра улучшилось, и он оставался настоятелем Гатчинского собора еще около двух лет, однако 19 мая 1955 г. резолюцией митр. Григория был переведен настоятелем Александро-Невской церкви Красного Села. Возможно, причина перевода заключалась и в недоброжелательном отношении к протоиерею со стороны советских властей. Ленинградскому уполномоченному явно не нравилось, что среди паствы о. Петра имелось много бывших иосифлян, и к нему из разных мест съезжались богомольцы, знавшие батюшку еще с 1920-х гг. Указ митрополита стал неожиданным ударом для прихожан собора, и 2 июня они подали Владыке прошение об оставлении пастыря, которое подписали 582 человека: «Мы глубоко уважаем и почитаем нашего пастыря и настоящего молитвенника, наставляющего нас на путь истины… Мы не представляем себе нашего храма без отца Петра, и среди прихожан поднимается большое волнение. Это горе для нас и нашего пастыря, которого мы, все подписавшиеся, просим оставить с нами. Много лет прослужил отец Петр в Гатчинском соборе, и никогда не было никаких недоразумений, его служба была безукоризненной». За первым последовали и другие подобные прошения[596].

Уже 3 июня митр. Григорий изменил свое решение и назначил о. П. Белавского настоятелем Покровской церкви в пос. Рошаля (Мариенбурге) — ныне районе Гатчины. В этом случае батюшка оставался проживать в своей прежней квартире на ул. Чкалова, 54–7, и его ближайшие духовные дети из Гатчины могли окормляться в расположенном относительно недалеко от собора храме. Поэтому о. Петр 3 июля написал митрополиту благодарственное письмо за изменение места нового служения. В другом письме Владыке от 29 июня 1955 г. протоиерей, защищаясь от несправедливых упреков благочинного в недостаточном качестве ремонта Павловского собора, подробно описал, какая огромная работа была проделана: до 1945 г. собор стоял полуразрушенным с зияющими пробоинами, в том числе, в центре купола, фанерным иконостасом, стертой живописью и уничтоженной лепкой. Весь интерьер был восстановлен по проектным чертежам архитектора Р. И. Кузьмина, несмотря на огромные трудности с материалами и рабочей силой. Отец Петр привез из закрытой Таицкой церкви в собор пушкинскую икону св. Пантелеймона и образ св. кн. Анны Кашинской с частицей мощей. Для святынь храма изготовили шесть больших киотов, в 1954 г. в здание провели паровое отопление, а всего на ремонт в 1944–1955 гг. было затрачено свыше 500 тыс. рублей[597].

Свою последнюю службу как настоятель собора о. Петр служил в день Всех Святых в приписанной к храму маленькой церкви на Гатчинском кладбище, во избежание тягостных прощальных церемоний. 3 июля 1955 г. батюшка служил первую литургию в Покровской церкви. Возглавляя Гатчинский собор, о. Петр не раз приезжал в Мариенбург послужить и помочь в возрождении этой церкви. Туда при его содействии был перевезен иконостас из храма Духовной Академии. С переходом о. Петра многие из гатчинской паствы последовали за своим батюшкой, потянулись прихожане из Таиц, Пудости, Красного Села и Кронштадта. Посещаемость церкви выросла во много раз, среди ее новых прихожан заметную часть составляли бывшие иосифляне[598].

Это нравилось далеко не всем. Недоброжелательно относившийся к о. Петру тогдашний благочинный Пригородного округа и настоятель Гатчинского собора прот. Василий Раевский (бывший обновленец) 2 декабря 1955 г. написал новому Ленинградскому митрополиту Елевферию жалобу на батюшку: «Протоиерей Петр Белавский — в прошлом очень энергичный приверженец иосифлянского раскола. Одно из селений Гатчинского прихода, Тайцы — родина протоиерея Белавского, было ядром иосифлянства. В последнее время в связи со снятием с настоятеля собора протоиерея Белавского началась чисто иосифлянская агитация среди верующих собора… В основном вся агитация сводится к следующему: а) Гатчинский собор с уходом протоиерея Белавского сделался „красным“… с пренебрежением некоторые прихожане, перешедшие в Мариенбургскую церковь, называют священников собора „советскими“; б) благодать с уходом Белавского перешла в Мариенбургскую церковь; в) крестить, исповедоваться, причащаться, отпевать покойников следует у протоиерея Белавского; г) о. протоиерей Белавский и в прошлом, и в настоящем — „страдалец за веру и Церковь“».

Викарный епископ Роман передал это донесение в Епархиальный совет «для тщательного обсуждения», но, к счастью, для батюшки все закончилось благополучно. Прот. В. Раевского на посту настоятеля Гатчинского собора вскоре сменил ранее служивший вместе с о. Петром и духовно близкий ему прот. Иоанн Кондрашев. 30 сентября 1956 г. батюшка участвовал в освящении собора после окончательного завершения его ремонта[599].

В Мариенбурге, как и в Гатчине, о. Петр прежде всего занялся благоустройством храма. Полностью вернуть ему исторический облик и восстановить прежний дубовый иконостас было крайне сложно, но тщательный ремонт сделал храм благолепным и заботливо ухоженным. Удалось провести паровое отопление, обнести оградой территорию вокруг церкви с небольшим, стихийно возникшим во время войны кладбищем. На церковном участке был построен двухквартирный дом (по адресу: Круговая ул., 7), куда о. Петр с матушкой переехали из гатчинской квартиры.

К батюшке часто приезжали его собратья, священники, с которыми о. Петра связывали дружеские отношения. Особенно много духовенства съезжалось в день Ангела батюшки 6 сентября, отчего архим. Кирилл (Начис) назвал этот день «вторым престольным праздником». В начале 1960-х гг. в храме иногда простым священническим чином служил будущий Патриарх митрополит Пимен (Извеков). Он был тогда другом семьи, укрывался иногда в доме о. Петра от своих забот, и однажды дал этому дому укрепившееся потом название Мариенбургский скит[600].

Позднее посещал о. Петра и новый Ленинградский митрополит Никодим (Ротов). После первого знакомства он попытался привлечь умудренного опытом священника к возглавляемой им внешней церковной деятельности. Но вскоре, поняв полную нереальность таких планов, он отступил. Владыка Никодим приезжал в Мариенбург редко и только по официальным праздникам[601].

Возможно, впервые такая поездка состоялась после необычного письма 1964 г. митрополиту от прихожанки о. Петра Людмилы с просьбой посетить храмовый праздник Покрова Божией Матери: «Он святой, святой во всех своих проявлениях, и душа его как душа ребенка. Он монах, не будучи монахом, и служба у него монастырская, и живет он только интересами храма… Он большой молитвенник, и любим всеми»[602].

22 апреля 1967 г. с благословения митр. Никодима о. Петр был назначен членом Епархиального совета, что его очень тяготило, особенно официальные приемы и церемонии. Когда 27 мая 1974 г.

батюшка был освобожден от этих обязанностей «с выражением искренней благодарности и сердечной признательности за усердие в работе и доброе сотрудничество», он воспринял это с радостью. Молитвенник и труженик, о. Петр говорил мало и сдержанно. Его лаконичные фразы, часто стихи из Священного Писания, содержали потаенный смысл, который раскрывался во времени. В 1970-е гг., когда о святости Царской Семьи не смели говорить, о. Петр сказал: «У Бога они прославлены». Сохранилась поминальная записка, где рукой батюшки поименно названы убиенные в Екатеринбурге и Алапаевске.

За двадцать с лишним лет служения в Мариенбурге о. Петр получил много наград. Так, в 1957 г. он был удостоен Патриаршего благословения, в 1958 г. — права служения с открытыми Царскими Вратами до Херувимской песни, 26 декабря 1962 г. — права ношения 2-го наперсного креста с украшениями, 2 мая 1967 г. — Патриаршей грамоты, 31 декабря 1967 г. (к 75-летию) был награжден третьим Патриаршим крестом, а затем и орденом св. кн. Владимира 2-й степени[603].

При всем внешнем благополучии, батюшка, однако, остро переживал скорби и нестроения Церкви: диктат советской власти, обмирщение духовенства, замешанный на политике экуменизм и многое другое. По своим убеждениям о. Петр остался таким же, каким был в давние 1920-е гг. По-прежнему батюшка тепло относился к иосифлянам. Он неоднократно посещал могилу одного из руководителей движения прот. Феодора Андреева в Александро-Невской Лавре.

Дочери о. Феодора позднее вспоминали: «Летом 1967–68 годов мы снимали для мамы комнату возле Покровской церкви в Мариенбурге под Гатчиной. Здесь мама особенно сблизилась с о. Петром Белавским и его матушкой, которых не видела с 1929 года. Наталия Николаевна посещала все богослужения в Покровской церкви. Она писала другу: „По утрам, когда идет служба, вижу в алтаре высокого седого старца 75 лет, который совершает проскомидию. Совершеннейшая простота. Необыкновенная легкость движений при земных поклонах. Это тот о. Петр, кто в духовной семинарии учился у И. П. ГЦербова. А рукополагал его митрополит Вениамин. Он крестным ходом хоронил о. Феодора, когда Вы были уже в узах. В Тайцах у него жил владыка Димитрий, и оттуда он приезжал проститься с о. Феодором перед его кончиной. Из Таиц о. Петр и владыка Димитрий вместе и уехали далеко… Помните такого черноволосого протодиакона… о. Михаила Яковлева? Вот он здесь и его жена тоже. Они на пенсии и оба почти слепые. О. Петр служил у них молебен. Разговорам не было конца. В очень большие праздники о. Михаил сослужит о. Петру, а я плачу“»[604].

Последняя фраза подтверждается архивными документами. Так, в 1964 г. «двадцатка» Мариенбургской церкви просила митр. Никодима благословить участвовать о. Михаила Яковлева в богослужении в день прославления свт. Петра, митрополита Московского, 6 сентября (в именины о. Петра). В 1975 г. батюшка добился разрешения похоронить 13 марта у стен Мариенбургского храма своего духовного сына прот. Михаила Смирнова, подвергавшегося арестам в 1929 и 1944 гг. и принявшего перед смертью монашеский постриг с именем Михаил[605].

В то время увольнение за штат означало снятие с государственной регистрации и фактически полную невозможность священнического служения. Понимая противоестественность такой ситуации, о. Петр 1 апреля 1968 г. подал митр. Никодиму прошение, в котором просил: 1) ходатайствовать перед Патриархом и Синодом о восстановлении ликвидированной в 1961 г. практики обязательной приписки к определенным храмам всего заштатного духовенства; 2) разрешить всему приписному заштатному духовенству самостоятельное совершение богослужений по договоренности с настоятелем храма; 3) допустить это духовенство исполнять обязанности помогающих за богослужениями в храмах, к которым оно приписано[606]. Однако осуществление предложений батюшки было невозможно из-за сопротивления государственных органов власти.

Через несколько лет эта проблема непосредственно затронула о. Петра. В 1976 г. митр. Никодим написал в характеристике батюшки: «Митрофорный протоиерей Петр Иоаннович Белавский — один из старейших и наиболее уважаемых пастырей епархии, безупречного поведения, любит уставную службу и служит с усердием, пользуется любовью своих прихожан». Но при этом Владыка все же 3 мая издал указ об освобождении о. Петра от настоятельства и увольнении его за штат. Не помогло и коллективное обращение прихожан к Патриарху Пимену[607].

Новым настоятелем в Мариенбург был назначен служивший в годы Великой Отечественной войны в составе Псковской Духовной Миссии и подвергавшийся репрессиям архим. Кирилл (Начис). Последнюю настоятельскую службу в Покровской церкви о. Петр отслужил 9 мая 1976 г. Он очень тяжело переживал этот неожиданный указ. Особенно угнетало сознание, что заштатные священники с хрущевских времен были фактически лишены права служить, а жизнь без богослужений казалась о. Петру тяжелым испытанием на склоне лет.

Батюшке помогли его преданные духовные дети. Первоначально с прошением о разрешении служить о. Петру и находясь за штатом они обращались к митр. Никодиму, но безуспешно. На одно из таких ходатайств Владыка, вероятно имея в виду запрет уполномоченного, ответил: «Не всегда митрополит может поступить так, как хочет». После этого прихожане обратились к Патриарху Пимену. И Первосвятитель «продлил жизнь Мариенбургского скита», по его распоряжению о. Петр был назначен почетным настоятелем, и за ним, в виде исключения, было сохранено право отдельного служения[608].

5 июня 1976 г. митр. Никодим, в соответствии с распоряжением Патриарха, написал резолюцию о том, что прот.п. Белавскому благословляется совершать богослужения в Покровской церкви по договоренности с настоятелем архим. Кириллом. Через два дня о. Петр отправил митрополиту благодарственное письмо: «При моем переходе на положение заштатного священника только одно меня печалило — это обычное отсутствие возможности самому служить Божественную литургию. А это всегда было для меня самым дорогим в жизни. Дарованная Вами возможность иногда послужить в храме будет мне великой радостью и поддержкой»[609].

Помимо разрешения служить о. Петру также была предоставлена персональная пенсия. Первое ходатайство о ней к председателю Пенсионного комитета при Синоде митр. Алексию (Ридигеру) написал 4 июня горячо любивший батюшку епископ Тихвинский Мелитон: «Очень просил бы Вас, дорогой Владыко, назначить протоиерею Белавскому П. И. несколько повышенную пенсию, ибо он был исключительным тружеником, авторитетнейшим пастырем у своих прихожан. Можно сказать, что он был харизматически настроенный старец, к которому прибегали все требующие наставления и духовного руководства». В ответе от 9 июня митрополит писал, что персональные пенсии могут назначать лишь Патриарх или Синод, и отмечал: «Полагаю, что протоиерей Петр Белавский действительно один из видных протоиереев Митрополии, и, если Высокопреосвященнейший Митрополит Никодим представит его к персональной пенсии, — Святейший Патриарх удовлетворит это ходатайство». 10 июля Владыка Никодим написал такое ходатайство, и 26 июля Первосвятитель указал назначить о. Петру персональную пенсию 100 рублей в месяц с 3 мая 1976 г.[610]

После ухода за штат служение старца продолжалось еще пять лет. В октябре 1979 г. скончалась Ксения Васильевна, отпевал ее сам о. Петр, похоронили матушку за алтарем Покровской церкви. После этого батюшка начал быстро слабеть. 9 мая 1981 г. он отслужил свою последнюю в земной жизни литургию. И все же, слабея, почти утратив зрение, о. Петр неизменно, каждую субботу с помощью близких бывал в храме и приобщался Святых Христовых Тайн. 31 декабря 1982 г. старцу исполнилось 90 лет. В этот день настоятель архим. Кирилл отслужил в церкви литургию и по окончании ее произнес приветственное слово батюшке, который пришел в храм в рясе, доставшейся ему от священномученика епископа Григория (Лебедева). 5 октября 1982 г. Патриарх, по представлению нового Ленинградского митрополита Антония (Мельникова), наградил о. Петра к юбилейной дате орденом ев. при. Сергия Радонежского 2-й степени[611].

Вечером в среду, 30 марта, батюшка неожиданно для близких тихо и безболезненно отошел в мир иной. Несмотря на противодействие ленинградского уполномоченного, о. Петра похоронили у Покровской церкви рядом с матушкой. Отпевал старца митрополит Антоний в сослужении многих прибывших на погребение священников. Девятый день кончины батюшки пришелся на праздник Благовещения, а сороковой — на Пасху[612].

Важнейшим центром иосифлянского движения на Украине был Киев. Этот центр возглавляла целая группа авторитетных пастырей: прот. Димитрий Иванов, архим. Спиридон (Кисляков), прот. Леонид Рохлиц, свящ. Борис Квасницкий и др. Помимо четырех приходских общин, в «матери городов русских» к иосифлянам присоединились многие бывшие насельники уже закрытых к тому времени монастырей: Киево-Печерской Лавры, Введенской, Фроловской и Покровской женских обителей. Это движение оказалось в основном разгромлено в 1931 г., в ходе массовых репрессий по делу Истинно-Православной Церкви на Украине. 15 января в Киеве были арестованы все выявленные ОГПУ иосифлянские священники и некоторые представители монашества и мирян, а 14 декабря 1931 г. их приговорили к различным срокам заключения в концлагерь[613].

Однако эти репрессии не смогли полностью уничтожить движение истинно-православных в Киеве, еще около четырех лет — до июля 1935 г. — оно существовало в организованной форме. Возглавлял киевских иосифлян в это время о. Димитрий Шпаковский. Родился будущий новомученик 11 февраля 1886 г. в г. Белая Церковь Киевской губернии в украинской семье почтово-телеграфного чиновника 6-го разряда, учился в местной гимназии, но после окончания седьмого класса не смог продолжать обучения из-за отсутствия средств. И все же Дмитрий Венедиктович выдержал экзамен на звание учителя и в 1908–1911 гг. преподавал в школах сел Рогозино и Трушки Белоцерковского уезда, а в 1912–1921 гг. — в Военно-фельдшерской школе Киева. Еще до переезда в Киев Д. В. Шпаковский женился на дочери священника Наталье Алексеевне (она родилась в 1884 г. в с. Свидок Каневского уезда Киевской губернии и окончила 5 классов гимназии в Белой Церкви), которая стала его ближайшей помощницей и опорой в дальнейшей церковной деятельности. Уже в Киеве, 20 ноября 1911 г., в семье Шпаковских родился первый сын Анатолий, а 7 июня 1915 г. — второй, Николай.

В 1921 г. Дмитрий Венедиктович сделал сознательный выбор, приведший его к мученическому венцу. В этом году он был рукоположен сначала во диакона и вскоре во иерея к церкви г. Василькова Киевской губернии, где служил до осени 1930 г. Васильковский приход подчинился Заместителю Патриаршего Местоблюстителя митр. Сергию, хотя сам о. Димитрий, по его словам, «имел сомнения» и постепенно пришел к мысли, что руководство сергиан «с 1927 г. нарушило принципы Православия». По этому вопросу он несколько раз имел беседы с иосифлянскими священниками Киева: Леонидом Рохлицем, Андреем Бойчуком и Борисом Квасницким, пользовавшимися авторитетом у верующих Васильковского и Белоцерковского районов.

Осенью 1930 г. о. Димитрий принял окончательное решение отделиться от митр. Сергия и поехал к ближайшему иосифлянскому архиерею — епископу Павлу (Кратирову) в Харьков, где 21 ноября Владыка выдал ему удостоверение о приеме под свой омофор. По свидетельству священника на допросе (21 июля 1935 г.), епископ Павел объяснил ему, что подчиняется архиепископу Гдовскому Димитрию, как истинно-православному, и «дал ряд практических указаний по вопросам повседневной церковной и религиозной деятельности», но никаких политических директив не давал. Еще накануне поездки в Харьков о. Д. Шпаковский получил приглашение на пост настоятеля от приходского совета иосифлянской церкви в с. Болотня Могилев-Подольского уезда и в конце ноября 1930 г. уехал туда[614].

Еп. Дамаскин (Цедрик). 1920-е гг.

Январских арестов 1931 г. по делу Истинно-Православной Церкви на Украине о. Димитрию удалось избежать ввиду отдаленности его нового места службы от Киева и Харькова. В изъятой при аресте у ей. Павла записной книжке в числе адресатов переписки значился Д. Шпаковский из г. Василькова, и на вопрос следователя Владыка сказал, что этот священник приезжал в Харьков в 1930 г. и присоединился к нему без Васильковского прихода, умолчав о с. Болотня[615]. Отец Борис Квасницкий также сообщил на допросе лишь о присоединении к иосифлянам о. Димитрия из Василькова, и таким образом место пребывания о. Д. Шпаковского осталось для ОГПУ в тот момент неизвестным.

К февралю 1931 г. в числе других иосифлянских общин Киева без священнослужителей остался приход Преображенской церкви на Павловской улице (архим. Спиридон умер 11 сентября 1930 г., свящ. Анатолий Жураковский был арестован 4 октября 1930 г., а свящ. Евгений Лукьянов — 15 января 1931 г.), и приходской совет пригласил на пост настоятеля о. Димитрия. Таким образом, священник прослужил в Болотне лишь три месяца, переехав в конце февраля в Киев. До смерти 5 января 1932 г. епископа Павла о. Д. Шпаковский подчинялся ему, а затем формально — архиепископу Димитрию (Любимову), хотя связи с ним установить не удалось (Владыка в это время пребывал в Ярославской тюрьме). В октябре 1933 г. Преображенская церковь была закрыта, и о. Димитрий стал окормлять тайную общину из ее бывших прихожан. При этом он периодически служил в действовавшей до лета 1934 г. иосифлянской Ильинской церкви на окраине Киева, настоятелем которой являлся бывший насельник Киево-Печерской Лавры иеромонах Мартирий (Слободянко).

Положение батюшки существенно изменилось после приезда в январе 1934 г. в Киев священномученика епископа Стародубского Дамаскина (в миру Дмитрия Дмитриевича Цедрика). Негативное отношение этого Владыки к деятельности митр. Сергия сформировалось осенью 1928 г., когда он проездом из сибирской ссылки в г. Стародуб (Черниговская, ныне Брянская, область) посетил в Москве Заместителя Местоблюстителя и имел с ним продолжительную беседу, принесшую глубокое разочарование. В 1929 г. ей. Дамаскин вступил в контакты с харьковскими и киевскими иосифлянами. В то время Владыка не примыкал открыто ни к одному из течений. Епископа не удовлетворяла позиция митр. Сергия, и он постепенно отходил от нее, ища законные основания для разрыва. Поэтому Владыка Дамаскин настойчиво пытался установить контакты с Патриаршим Местоблюстителем митр. Петром. Уже в материалах следственного дела Истинно-Православной Церкви на Украине 1930 г. позиция ей. Дамаскина была выведена как иосифлянская. Так, в протоколе допроса прот. Димитрия Иванова значится, что хотя епископ и вел лишь «подготовительную работу» к разрыву с митр. Сергием, но «настолько приобщился к нашей организации, что его даже считали вступившим в нее»[616].

В конце лета 1929 г. ей. Дамаскин разорвал молитвенное общение с Заместителем Местоблюстителя, к этому времени гонец епископа — монахиня Ирина (Бурова) — посетила митр. Петра (Полянского) по месту его ссылки в пос. Хэ и передала на словах критическое отношение Патриаршего Местоблюстителя к деятельности митр. Сергия. Вскоре ей. Дамаскин переслал с иосифлянским протоиереем из Харькова о. Григорием Селецким письмо в Ленинград к фактическому руководителю иосифлянского движения архиеп. Димитрию (Любимову). Владыка Димитрий на допросе 4 марта 1931 г. говорил о содержании этого письма так: «Дамаскин выражал мне сочувствие, как мой единомышленник». При этом епископу все-таки была ближе более умеренная позиция митр. Кирилла (Смирнова), и он открыто не присоединился к иосифлянам[617].

27 ноября 1929 г. ей. Дамаскин был арестован и затем осужден. После четырех лет заключения в Соловецком лагере он был освобожден в ноябре 1933 г. «как полный нетрудоспособный инвалид» с предоставлением «права повсеместного проживания». Епископ вернулся в Черниговскую область и, после неудачных попыток устроиться в г. Глухове и под Киевом, поселился в г. Нежине. Судя по всему, Владыка хотел жить вблизи Киева, где еще существовало несколько иосифлянских общин, которые он вскоре стал окормлять.

Близкая духовная дочь ей. Дамаскина, исполнявшая обязанности его секретаря в период управления Глуховским викариатством, журналист и писательница Елена Николаевна Лопушанская так писала в своей книге «Епископы-исповедники» о церковной

деятельности Владыки в 1934 г.: «По-видимому, опыт жизни в Стародубе и тесное соприкосновение с миром концлагерей… где политических смешивали, а подчас и подчиняли уголовным, наложили глубокий отпечаток на дальнейшее направление мыслей епископа Дамаскина. Он уже уклоняется от широкой деятельности, не пишет длинных посланий, обращенных к широким кругам верующих. Он убедился, что в условиях советской действительности и общего разложения возможна только подпольная Церковь. А самое главное, он увидел массовый отход от религии, успех антирелигиозной пропаганды, растущее вширь и вглубь безбожие. Надо было спасать уже не большинство, а меньшинство.

Верующие 1934 г. — это малое стадо, это не званые, но избранные. И надо думать об устроении этого малого стада. Вокруг епископа Дамаскина еще до Соловков группировались три лучших из еще оставшихся на свободе киевских священников: духовник Покровского монастыря о. Димитрий И[ванов]; прекрасный проповедник и молитвенник, о. Анатолий Ж[ураковский] и о. Андрей Б[ойчук], особенно непримиримый, который впоследствии привез сведение о мученической кончине епископа Дамаскина. После ареста этих трех священников вскоре появился четвертый непримиримый из провинции. Он долго искал такую общину, какой была община о. Анатолия Ж[ураковского], и поэтому не застал на месте не только епископа Дамаскина, но и ни одного священника из группы его единомышленников. Тихий, спокойный о. Димитрий Ш[паковский] в беседе со своими новыми прихожанами (им удалось устроиться в маленьком храме, который еще не был закрыт, а священника там не было), пояснял: надо следить за собой, за своими словами, а особенно мыслями, а то, если что-нибудь не так, начнешь служить литургию, что-то не то получается… Так высок был духовный уровень священников, последовавших за епископом Дамаскиным, потому что декларации митр. Сергия, помимо канонического, они придавали и мистическое значение. Признать Декларацию — значило поклониться покоряющему все царства мира и тем самым лишиться той благодати, дать место которой завещал священномученик митр. Вениамин в своем предсмертном письме. Таково малое стадо, которое застал епископ Дамаскин в последний свой приезд в Киев. Он объезжает знакомые города, навещает своих единомышленников, ищет новых»[618].

Из этого свидетельства Е. Н. Лопушанской видно, что приезд ей. Дамаскина в Киев и его знакомство с о. Д. Шпаковским были совсем не такими случайными, как говорил на допросе 20 июля 1935 г. сам о. Димитрий: «Приблизительно в январе месяце 1934 г., на Покровской ул. г. Киева, возле церкви Николая Доброго, я встретил случайно епископа Дамаскина (Цедрика) и познакомился с ним. Цедрик заявил мне, что он возвратился из ссылки, в Киеве находится проездом, намерен выехать в Черниговскую область — в Нежин или на Глуховщину. Цедрик также осведомил меня, что он является епископом Истинно-Православной Церкви, не имеет общения с митрополитом Сергием (б. Нижегородским). Я пригласил Цедрика посетить меня на дому. В тот же день Цедрик был у меня. Во время пребывания Цедрика у меня на квартире, я написал заявление о принятии меня в подчинение епископа Цедрика»[619].

В состоявшейся на квартире о. Димитрия беседе ей. Дамаскин информировал священника о положении митрополитов Иосифа (Петровых) и Кирилла (Смирнова), что свидетельствует об определенных контактах Владыки с ними (сам епископ на допросе 1 сентября 1934 г. показал, что лично посетил в феврале того же года проживавшего тогда в г. Гжатске митр. Кирилла). О знакомстве ей. Дамаскина с о. Д. Шпаковским вовсе не на улице, а в иосифлянской Ильинской церкви, куда Владыка специально приехал, говорила на допросе 13 сентября 1935 г. работавшая больничной сиделкой Мария Федоровна Сахно. Она показала, что познакомилась с епископом в начале 1934 г. в Ильинской церкви и в тот же день была с Владыкой на квартире о. Димитрия[620].

Еще более подробные показания об этом дал 28 августа 1935 г. возглавлявший одну из тайных иосифлянских общин Киева иеромонах Каллиник (Хоменко). Он сообщил, что Владыка после возвращения из концлагеря посещал Ильинскую церковь и служившие там иеромон. Мартирий и о. Д. Шпаковский «признали епископом активного деятеля Истинно-Православной Церкви Дамаскина». По свидетельству о. Каллиника, Ильинская и бывшая Иисуса Сладчайшего (из Преображенской церкви) общины «были подчинены» ей. Дамаскину, да и сам иеромонах «имел связь» с этим епископом. Однако самая «правая» из существовавших в то время в Киеве иосифлянских общин — при Покровской церкви на Подоле (закрытой весной 1934 г.) — не пожелала подчиниться ей. Дамаскину, так как он посещал Ильинскую церковь. Ее общину в Покровском приходе уже считали «неправославной», поскольку она подчинилась распоряжению советской власти — вывешивать на здании храма в государственные праздники красный флаг. Возглавлявшая приходской совет Покровской церкви Анисия Тимофеевна Шарапова категорически отказалась даже принимать флаг, а тем более вывешивать его по требованию властей[621].

Согласно заслуживающему доверия свидетельству Е. Н. Лопушанской, ей. Дамаскин (уже в качестве руководителя иосифлянских общин) старался привлечь в ряды своей паствы и некоторых авторитетных священнослужителей из числа киевских «непоминающих», в частности, прот. Александра Глаголева: «Между прочим, он посещает в Киеве одного видного киевского протоиерея, профессора Киевской Духовной Академии, молитвенника, популярного среди верующих, ряды которых значительно поредели — не только вследствие отхода от веры, но и пребывания в концлагерях. Он зовет этого протоиерея к своей маленькой пастве. Протоиерей наотрез отказывается — он не пойдет в подполье, он останется в крошечной церковке в старинной колокольне, подле перестроенного под что-то большого храма и будет жить в каморке там же. У него приход, он посвятил себя молитве и своих прихожан призывает к тому же. Он уже лишен всего — и квартиры, в которой прожил почти всю свою жизнь, и большого храма, и всех прав — кому он еще нужен? И вспоминает указ митр. Агафангела о приходах.

Почему-то отказ этого протоиерея производит на епископа Дамаскина потрясающее впечатление. У приютившего его священника (о. Димитрия Ш[таковского], устроившегося в маленьком частном доме) с ним делается сердечный припадок. Неужели до сих пор — а уже со времени издания Декларации прошло больше шести лет — неясно, что вместо „легализации“ Церкви усиленными темпами идет ликвидация Церкви? На что еще надеяться? А между тем уцелевшее до того времени духовенство и часть верующих продолжают надеяться на что-то, когда уже надеяться не на что. Разве зло может выдохнуться? Наступившая вскоре волна ежовского террора захватила и этого протоиерея-профессора»[622].

Из этого свидетельства Елены Николаевны видно, что ей. Дамаскин не просто пару раз бывал в доме о. Д. Шпаковского, но и некоторое время жил у него, о чем священник на допросах промолчал. Ничего не сказал он и о том, что временно возносил имя Владыки за богослужением. Об этом тоже стало известно из книги Е. Н. Лопушанской: «Друзья епископа Дамаскина и почитатели стараются держать в тайне его местопребывание. Но как уберечь Владыку, который не снимает рясы, не обрезывает свою длинную бороду, не теряет за столько лет архиерейскую осанку и с архиерейским посохом ходит „инкогнито“ по Киеву, когда ему запрещено вообще показываться на Украине! Он не умеет прятаться. Он мыслит так: „Все мы вменихомся яко овцы на заклание“! Епископ Дамаскин явно отходит от митр. Сергия и дает распоряжение о. Димитрию возносить его имя за богослужениями. Друзьям Владыки удается убедить прекратить это возношение. Священника умоляют словами: „Не бо врагом Твоим тайну повем“… Он идет к Владыке и получает от него разрешение не поминать»[623].

22 июля 1935 г. о. Димитрий сказал следователю, что ей. Дамаскин был у него на квартире лишь два раза — в январе и мае 1934 г., когда приезжал из Нежина на пару дней с ночевкой. На вопрос, кто посещал епископа в мае, батюшка ответил, что не помнит, и с кем встречался ей. Дамаскин, ему неизвестно. На следующем допросе, 23 июля, следователь все-таки добился сообщения трех имен посетителей: А. Ф. Смолич (она уже уехала из Киева), М. Ф. Сахно и некоей не установленной следствием Елизаветы Федоровны. Остальных о. Димитрий так и не назвал, сославшись на незнание. М. Ф. Сахно на допросе 13 сентября 1935 г. подтвердила майский приезд ей. Дамаскина и сообщила, что, как и в первый раз, именно она покупала епископу обратный билет на поезд[624].

Видимо, в свой майский приезд Владыка назначил о. Димитрия киевским благочинным. К этому времени церковная ситуация в городе заметно изменилась. Весной 1934 г. советские власти закрыли последние две иосифлянские церкви — Ильинскую и Покровскую. В Киеве и пригородах возникло восемь тайных истинно-православных общин. Они были разные по численности — от 10 до 90 верующих, и каждую окормляли свои священнослужители. Самой большой была община вернувшегося из ссылки во второй половине 1933 г. иеромонаха Феогния (Деркача), куда вошел почти весь бывший Покровский приход, в том числе члены приходского совета во главе с А. Т. Шараповой, церковный хор из 8–10 человек с бывшим регентом У. Рукавицыной и много монахинь. К концу 1934 г. эту общину стал окормлять и вернувшийся после трехлетнего лагерного заключения другой бывший насельник Киево-Печерской Лавры иеромонах Агапит (Жиденко).

Второй по численности была община о. Димитрия Шпаковского. По свидетельству иеромон. Каллиника, в нее входил «бывший приход священника Жураковского и часть прихожан архимандрита Спиридона». Далее шла община иеромон. Мартирия (Слободянко), она находилась на Мышеловке (окраина Киева) и состояла из бывших прихожан Ильинской церкви. Четвертую общину окормлял бывший настоятель церкви с. Старые Поздняки Киевской области Никита Смолий. Он перешел к иосифлянам в 1929 г.

под влиянием свящ. Бориса Квасницкого, вскоре был арестован, сослан на 3 года, но в конце 1933 г. вернулся после отбытия срока и с тех пор служил в Киеве тайно. В общину о. Никиты входили духовные дети о. Б. Квасницкого из бывшего Введенского женского монастыря на Печерске.

Свои небольшие общины, состоявшие из части бывших прихожан Покровской и Преображенской церквей, были у иеромон. Каллиника (Хоменко), вернувшегося в 1934 г. в Киев из ссылки иеромон. Аполлония (Канонского) и вернувшегося в конце 1933 г. после трехлетнего заключения в Беломоро-Балтийском лагере священника Евгения Лукьянова. Последняя, восьмая, тайная община существовала в пригородном пос. Ирпень. Она состояла из прихожан закрытой к тому времени местной иосифлянской Троицкой церкви и группы бывших монахинь Покровского Киевского монастыря, которые проживали совместно на даче Е. Д. Бабенко до арестов в июле 1937 г. Окормляли ирпенскую общину отцы Д. Шпаковский и Каллиник (Хоменко)[625].

Из этих восьми общин как минимум пять признавали руководство еп. Дамаскина. Для их непосредственного управления Владыка и назначил о. Димитрия благочинным. Именно весной 1934 г. еп. Дамаскин получил копии писем Патриаршего Местоблюстителя митр. Петра (Полянского) митр. Сергию (Страгородскому) с осуждением действий Заместителя Местоблюстителя, и это укрепило епископа в осознании верности избранной им позиции. В одном из писем того периода Владыка Дамаскин писал единомышленникам: «Извещаю вас, что дедушка Петр предложил митрополиту Сергию распустить незаконный Синод свой, изменить свое поведение и принести покаяние перед Церковью и собратиями. Сдержит ли он это? Конечно, нет. Значит, нам не по пути, не по дороге с ним»[626].

Полученная информация о позиции митр. Петра нашла отражение и в другом, относящемся к весне 1934 г., письме еп. Дамаскина игумену Аристоклию (Ветрову): «Если до сих пор Вы, о. Аристоклий, не были в курсе церк[овного] положения, не имели надлежащего разъяснения, то после того, к[а]к я разъяснил Вам вопрос, указал на великий грех сергианского беззакония, указал Вам на то, что м[итрополит] С[ергий] восстал на своего Предстоятеля, не подчиняется категорическим его требованиям, нарушил многие церковные] правила и самовольно присвоил себе права, каких не имел и сам Патриарх, — никакого оправдания Вам не может быть, и, оставаясь в общении с сергианами, Вы являетесь участником и в беззаконии их. Тем больший грех Вы взяли на себя, что продолжаете своим прежним авторитетом удерживать в сергианском беззаконии и тех, кои сомневаются в их православии и обращаются к Вам за советом. Лишая Вас за это своего благословения, я призываю Вас к Суду Божию»[627].

Еще более резко охарактеризовал Владыка Дамаскин деятельность митр. Сергия и его сторонников в письме архиеп. Серафиму (Самойловичу) от 15 апреля 1934 г., копию которого он направил митр. Кириллу (Смирнову): «Путь митрополита Сергия — путь несомненной апостасии. Отсюда и отщетение благодати у него несомненно. Несомненен отход от благодати и всякого сознательно внедряющего в жизнь план „мудрейшего“»[628].

И в этот период взгляды еп. Дамаскина далеко не во всем совпадали с позицией иосифлян, но его практическая деятельность по руководству тайными иосифлянскими общинами позволяет считать Владыку фактическим участником движения, возглавляемого митр. Иосифом. Впрочем, в 1934 г. еп. Дамаскин кое в чем пошел даже дальше многих иосифлян, считая (как истинно-православные христиане) недопустимым для верующих работать в государственных учреждениях и состоять в советских общественных организациях.

Об этом, в частности, писала Е. Н. Лопушанская: «Епископ Дамаскин заповедует своим последователям, по возможности, не работать на государственной службе. Кто может шить, пусть работает на дому. Кто может заниматься каким-либо другим ремеслом, пусть старается заниматься им так, чтобы жить христианской жизнью и удаляться зла: „Блажен муж, который не идет на совет нечестивых“. Лучше довольствоваться меньшим, но сохранять свободу духа. В воздухе чувствуется гроза — это 1934 г.! Преддверие ежовского террора. Кто знает, не сметет ли он последних служителей алтаря! Епископ Дамаскин учит, что, может быть, настало время, когда Господь не хочет, чтобы между Ним и верующими стояла Церковь как посредник, а каждый человек призван стать непосредственно перед Господом и отвечать Ему за себя сам, как это было при праотцах! Пусть каждый помнит об этом и на этом строит свою жизнь!»[629]

Поездки еп. Дамаскина в Киев, Глухов, Гжатск, Москву и другие города, связанное с ними оживление деятельности иосифлянских общин не остались не замеченными карательными органами. В отношении ОГПУ СССР от 8 июля 1934 г. говорилось: «По имеющимся в СПО ОГПУ сведениям, основными организаторами ИПЦ на Украине являются епископы Дамаскин (Цедрик), проживающий в Черниговской области, и Парфений (Брянских), проживающий в Одесской области. Дамаскин неоднократно приезжал в Москву и устраивал нелегальные собрания на квартире Кострыгиной Веры Спиридоновны, где развивал свои взгляды на советскую власть. Ссылаясь на псалмы „Царя Давида“, Дамаскин говорил, что каждый верующий должен „ненавидеть эту власть полной ненавистью“»[630].

Еп. Виктор (Островидов). 1920-е гг.

1 августа 1934 г. еп. Дамаскин был арестован в г. Нежине, в предъявленном ему постановлении о содержании под стражей говорилось, что он обвиняется в организации ИПЦ. В краткой беседе с начальником отдела Черниговского ГПУ Абруцким епископ заявил, что не признает митр. Сергия «законным предстоятелем Церкви», и услышал в ответ замечание: «Пока вы не перестанете так рассуждать, не перестанут создавать к.-р. дела против вас». 14 августа Владыку этапом перевезли в Киевское ГПУ, и он около полугода содержался в Лукьяновской тюрьме[631].

В конце августа приехавшая в Киев племянница еп. Дамаскина, Е. Е. Лякичева, зашла к о. Д. Шпаковскому и сообщила ему об аресте Владыки и его содержании в местной тюрьме. С тех пор и до высылки епископа в феврале 1935 г. семья о. Димитрия оказывала еп. Дамаскину постоянную помощь. Неоднократно приезжала в Киев с передачами и Е. Е. Лякичева. Позднее — 23 июня 1935 г. — Владыка писал матушке о. Димитрия: «Не проходит дня, чтобы я дважды, а то и больше молитвенно и благодарным чувством не помянул Вас, не послал Вам благословения и своих благопожеланий. Вот сегодня после службы, где я всегда и с особым вниманием собираю всех Вас — моих родных, я заговляю последним кружком Вашей пасхи, которую я сразу разделил, отложив для Вознесения, Троицы и на разговенье. Вместе с этим сразу всплывает в памяти вся Ваша любовь, Ваши заботы о моем убожестве во все разы посещения моего Вас и особенно во время заключения. И многое постоянно напоминает мне о таких Ваших заботах до сих пор»[632].

15 февраля 1935 г. Особое Совещание при НКВД СССР приговорило еп. Дамаскина к высылке в Северный край на 3 года, и он был этапом отправлен в Архангельск, где жил до нового ареста в марте 1936 г. И здесь святитель не прекратил церковной деятельности, в частности, летом 1935 г. по просьбе архиеп. Серафима (Самойловича) принял в свое архипастырское окормление последователей епископа Виктора (Островидова) в Вятской епархии. Не прекращал Владыка Дамаскин и руководства киевскими иосифлянами через о. Д. Шпаковского. При аресте батюшки органы ОГПУ изъяли соответствующую переписку и грамоту о награждении о. Димитрия золотым наперсным крестом от 2 февраля 1935 г. с подписью: «Смиренный Дамаскин, епископ Глуховский и Нежинский»[633]. Переписка Владыки с о. Димитрием велась через его жену Наталью Алексеевну и М. Ф. Сахно, которая от себя переслала в Архангельск синодик знакомых епископу киевлян.

В качестве представителя еп. Дамаскина, о. Д. Шпаковский фактически имел полномочия шире, чем киевский благочинный. Так, весной 1934 г. он назначил приехавшего из Ленинграда иосифлянского иеромонаха Варсонофия (Юшкова) настоятелем церкви с. Болотня Могилев-Подольского округа, где тот позднее был арестован. Отправленный в ссылку о. Варсонофий переписывался там с о. Димитрием, и священник посылал ему, как и еп. Дамаскину, посылки с продуктами[634].

23 июня 1935 г. епископ отправил из Архангельска свое последнее письмо на имя жены о. Димитрия, содержащее важные размышления о судьбе Церкви в преддверии надвигавшихся, еще более жестоких, чем ранее, гонений (Владыка явно предвидел наступление «большого террора» 1937–1938 гг.): «Мне радостно думать, что в К[иеве] еще много Господь соблюдает верных Своих. В то же время для меня несомненно, что близится момент, когда Вы будете лишены возможности удовлетворять свои духовные потребности из-за отсутствия служителей алтаря, которые должны готовиться к новым испытаниям, если заранее не уйдут в сокровенные катакомбы. Верные же должны подготовлять себя, м[ожет] б[ыть], к полному лишению благодати и подкрепления Св. Тайнами на короткое, впрочем, время, но не малодушничать пред этим, а полнее использовать имеющиеся пока возможности для накопления в себе духовной энергии и сил»[635].

Письмо еп. Дамаскина стало известно в Киеве, его давали читать многим верующим. Через агентурную сеть о нем узнали и в ОГПУ. Возможно, это стало сигналом к началу нового следственного дела иосифлян в Киеве. 13 июля 1935 г. было принято постановление о начале следствия по делу священников Д. Шпаковского, И. Шпакова и иеромонаха Каллиника (Хоменко), так как «они, будучи попами нелегальной контрреволюционной „Истинно-Православной Церкви“, имели в Киеве нелегальные группы своих последователей, устраивали с ними нелегальные собрания и проводили активную антисоветскую агитацию». В постановлении на арест о. Димитрия говорилось: «Из агентурных материалов установлено, что Шпаковский является попом и благочинным „Истинно-Православной Церкви“. В Киеве он руководит группой своих последователей и проводит с ними тайные собрания. Своих последователей воспитывает в духе непримиримой вражды к советскому строю и активной борьбы с мероприятиями власти»[636].

13 июля были арестованы отцы И. Шпаков и Калиник, а 14 июля у себя на квартире по адресу: Кудрявская ул., 24–7 — о. Д. Шпаковский. При обыске у батюшки изъяли: 18 писем, 27 записок, 4 блокнота и записные книжки, 2 тетради, статью Волошина на 43 листах, зашитые в старом женском пальто письмо ей. Дамаскина от 23 июня 1935 г. и его грамоту о награждении о. Димитрия золотым наперсным крестом.

Всех арестованных поместили в спецкорпус Лукьяновской тюрьмы, допрошены они были 17 июля, первым — иеромонах Каллиник (в миру Кирилл Акимович Хоменко). Он родился 12 мая 1876 г. в с. Кошеватое Таращанского уезда Киевской губернии в крестьянской семье, с 1900 г. с перерывами состоял трудником в Киево-Печерской Лавре, с 1913 г. служил там послушником и в том же году принял монашеский постриг, а в 1923 г. был рукоположен во иеромонаха. К 1928 г. Лавра оказалась закрыта, но ее насельники образовали общину при Ольгинской церкви во главе с настоятелем обители архим. Ермогеном (Голубевым).

В 1928 г. среди братии произошло разделение, большая часть осталась верна своему настоятелю, хотя и не принявшему Декларацию 1927 г., но и не отделившемуся от митр. Сергия. Другие же насельники, около 30 человек, перешли к иосифлянам. Они признавали настоятелем Лавры высланного в Харьков еще в 1925 г. архим. Климента (Жеретиенко), который весной 1928 г. известил братию, что он не согласен с Декларацией и вошел в подчинение ей. Павлу (Кратирову), порвавшему с митр. Сергием. В то время за получением указаний к архим. Клименту из Лавры ездили иеромонахи Еразм (Прокопенко), Каллиник, Иннокентий, иеродиаконы Аполлоний (Канонский) и Агапит (Жиденко), рукоположенные позднее во иеромонахов, а также послушник Иван Меняйло[637].

До 1930 г. о. Каллиник жил на территории монастыря, служил в Ольгинской церкви и выполнял случайные работы в устроенном в Лавре «Музейном городке». Затем, будучи выселен вместе с другими монахами, он снимал комнату в частной квартире и с 1931 г. служил в иосифлянской Покровской церкви. В 1933 г. иеромонах при проведении паспортизации получил отказ в выдаче паспорта и указание покинуть Киев. Отец Каллиник прожил девять месяцев в пос. Ирпень, а затем уехал на родину — в с. Кошеватое, где через работавших в сельсовете родственников получил паспорт как крестьянин-единоличник и с ним в начале 1934 г. вернулся в Киев.

До закрытия Ильинской церкви иеромонах служил в ней, затем был вызван повесткой в ГПУ, но не явился и на некоторое время уехал из Киева, к июлю вернулся, три месяца работал на заводе «Ленинская кузница», один месяц — на Кабельном заводе, а с 25 ноября

1934 г. — сторожем Киевской обсерватории. Помимо этого, о. Каллиник с весны 1934 г. окормлял тайную общину из части бывших прихожан Покровской церкви, состоявшую, согласно его показаниям, из 15–20 человек, в том числе проживавших в Ирпене монахинь Матроны и Елисаветы.

Уже на первом допросе о. Каллиник заявил, что он принадлежит к «Истинно-Православной Церкви, т. е. к духовенству, отошедшему от митр. Сергия» и назвал еще семь принадлежавших к ИПЦ священнослужителей Киева, проживавших в столице Украины, в основном, нелегально: иеромонахов Мартирия (Слободянко), Аполлония (Канонского), Агапита (Жиденко), Феогния (Деркача), священников Димитрия Шпаковского, Евгения Лукьянова и периодически приезжавшего из Переяславля о. Игнатия Шпакова. Позднее — 4 августа, о. Каллиник, отметив, что из 30 иосифлян, насельников Лавры, большая часть арестована, умерла или разъехалась, и в Киеве осталось лишь восемь (включая его), назвал помимо уже указанных остальных: иеромон. Еразма (Прокопенко), который ранее окормлял тайную женскую монастырскую общину, подвергался аресту, но к 1935 г. отошел от активной церковной деятельности; мои. Патрикия (Недроля), входящего в общину о. Феогния и послушника Емельяна, состоящего в общине о. Мартирия[638].

Также 4 августа о. Каллиник назвал почти все существовавшие в Киеве «нелегальные группы ИПЦ», указав, что «их руководители в тесной взаимной связи не состоят» (объяснив, таким образом, свою «неосведомленность» об адресах проживания и проведения тайных богослужений других иосифлянских священнослужителей). Правда, адреса «групповых молений» своей общины иеромонаху назвать пришлось: его собственная квартира на Обсерваторской ул., 3 и квартиры духовных детей — Татьяны Волховской на Лукьяновской ул. и тайной монахини Феодоры (в миру Александры) на ул. Гершуни, 43. Отец Каллиник сообщил, что после возвращения из ссылки во второй половине 1933 г. иеромон. Феогний дважды ездил в Харьков к архим. Клименту, осенью 1934 г. к нему же ездили иеромонахи Мартирий и Агапит. Правда, последний от бывшего настоятеля Лавры затем отошел и «начал считать его не православным за связь с последователями Стефана Подгорного» (так называемыми «стефановцами» — большой группе общин, присоединившихся в 1928 г. к иосифлянскому движению, которых иеромонах считал сектантами). Отец Агапит проживал в основном не в Киеве, а в Каневе, где организовал особую тайную общину из нескольких бывших прихожан Покровской церкви (свечница монахиня Ольга и др.) и местных жителей. Окормлял этот иеромонах и небольшие общины иосифлян в Черкассах и Золотоноше. Порвав с архим. Климентом, о. Агапит пытался разыскать архиеп. Димитрия (Любимова), ездил в Северный край, где Владыка, по слухам, отбывал ссылку, но найти его не смог. Однако иеромонахи Феогний и Агапит по-прежнему считали себя находящимися под омофором архиеп. Димитрия и поминали его за богослужением.

Очень подробно расспрашивал следователь о. Каллиника о приезжавшей в Киев из Днепропетровска в 1934 г. несколько раз некоей Татьяне Пшеничной, выдававшей себя за «Великую Княжну Татьяну Николаевну Романову». Впервые она приехала в январе 1934 г. и по рекомендации священника И. Шпакова остановилась у Т. Т. Волховской. Отец Калиник познакомился с Т. Пшеничной в Покровской церкви и затем беседовал с ней на квартире, причем самозванка сказала, что вся «ее семья» и Император Николай II живы, готовится война с СССР, и монархия будет восстановлена. Весной 1934 г. Пшеничная приехала снова, на этот раз в квартире Волховской с ней беседовали иеромонахи Мартирий, Каллиник и два прихожанина Ильинской церкви, которые рядом вопросов фактически разоблачили самозванку, и она вскоре уехала. Последний раз Т. Пшеничная приезжала осенью 1934 г., но о. Каллиник, по его словам, уже не встречался с ней.

В целом, иеромонах открыто говорил о своей деятельности, в частности, показал: «Со своими прихожанами я иногда в разговоре о судьбе Церкви говорил им, что советская власть преследует Церковь, закрывает храмы, что скоро негде будет служить и что Церковь может существовать при советской власти только нелегально, подпольно. Указывая на гонение и преследование Церкви со стороны советской власти, я ссылался на арест и ссылку всех наших епископов, говорил, что они сосланные невинно „за Слово Божие“. Своих прихожан я призывал поддерживать нашу нелегальную „Истинно-Православную Церковь“, которую возглавляют архипастыри, действительно преданные Церкви, страдающие за нее в тюрьмах и ссылках». При этом о. Каллиник, несмотря на девять допросов, категорически отверг обвинения в агитации за интервенцию и свержение советской власти и не назвал ни одного адреса других тайных священнослужителей, что спасло их от ареста (хотя о. Феогний был у него дома 8–10 июля — за три дня до прихода агентов ГПУ)[639].

Одновременно с о. Каллиником был арестован часто бывавший у него на квартире, в том числе на тайных богослужениях, священник Игнатий Лукич Шпаков. Он родился 20 декабря 1881 г. в г. Верхне-Днепровске Екатеринославской губернии в крестьянской семье, окончил 3 класса Духовного училища, в начале 1922 г. был рукоположен во диакона к церкви с. Бородаевка Верхне-Днепровского уезда, а в августе 1924 г. — во иерея к церкви с. Краснобратское, также Екатеринославской губернии. В конце 1925 г. о. Игнатий вышел за штат по состоянию здоровья, до июля 1934 г. проживал в пригороде г. Днепропетровска Ново-Кайдаках, а затем по требованию милиции как беспаспортный был вынужден покинуть Днепропетровск и с семьей (женой и сыном) переехать в г. Переяславль Киевской области. С 1926 г. священник пел в церковных хорах, читал Псалтирь, выполнял случайные работы и порой просил милостыню. В 1930 г. о. Игнатий присоединился к иосифлянам и признал своим архиереем Владыку Димитрия (Любимова) под влиянием иеромонахов Мартирия и Каллиника. Хорошо знал он о. Д. Шпаковского, неоднократно получал от батюшки материальную помощь.

На допросе 31 июля о. Игнатия также спрашивали о Т. Пшеничной, но он лишь сказал, что случайно познакомился с ней в конце 1933 г., видел пару раз в Днепропетровске в Лазаревской кладбищенской церкви, но не верил, что она царская дочь, и не говорил с ней об этом. На последнем, пятом допросе, 20 августа, священник признался в проведении антисоветских разговоров, в частности, в Киеве на кладбище 22 мая 1935 г. говорил верующим, что они «переживают время воцарения антихриста». Признал о. Игнатий и проведение «антисоветской агитации» во время сбора милостыни в священнической одежде на базаре у крестьян[640].

Из трех арестованных священнослужителей наиболее стойко вел себя о. Д. Шпаковский. На первом допросе, 17 июля, он лишь сообщил свои биографические данные и указал, что не служит, так как его храм был закрыт, а «другие церкви не признает», и подчиняется находящемуся в ссылке еп. Дамаскину. Второй допрос, 20 июля, был целиком посвящен знакомству о. Димитрия с этим Владыкой, но священник лишь кратко изложил явно сочиненную им для следователя версию случайной встречи на улице.

21 июля о. Димитрию пришлось давать объяснения в связи с найденным у него во время обыска удостоверением о присоединении к еп. Павлу (Кратирову) от 21 ноября 1930 г., а 22,23 и 29 июля — в связи с обнаруженными письмами еп. Дамаскина из ссылки и грамотой Владыки о награждении его, благочинного, золотым наперсным крестом. При этом священник уклончиво говорил, что епископ сообщал ему лишь об условиях своей жизни в ссылке и, как и раньше, указывал молиться келейно. На одном из допросов о. Димитрий заявил: «Прошу записать в протокол, что епископ Дамаскин Цедрик, приняв меня к себе в общение, категорически запретил мне совершать моления на дому с участием посторонних лиц». Батюшка признал лишь совершение треб на кладбищах и сообщил, что число «его последователей из бывших прихожан» составляло 10–12 человек, но по именам их не назвал, указав: «Фамилии этих лиц назвать не нахожу возможным, так как опасаюсь, что они могут подвергнуться репрессиям». По поводу фразы в письме еп. Дамаскина от 23 июня 1935 г. о возможной необходимости ухода в «сокровенные катакомбы», о. Димитрий сказал, что ничего предпринять для осуществления этого указания не сумел, «хотя имел намерение на время совершенно оставить Киев и своих прихожан»[641].

При обыске у о. Д. Шпаковского были найдены и два письма ссыльного иеромон. Варсонофия (Юшкова), и священнику пришлось объяснять их происхождение на допросах 29 июля и 1 августа. Кратко рассказав историю назначения о. Варсонофия на приход в с. Болотня, о. Димитрий дал понять, что об упоминаемых в письмах лицах знает очень мало: три женщины ему вообще неизвестны; священник Владимир Веселовский, вернувшись из ссылки, несколько раз заходил в Покровскую церковь Киева, а сейчас работает чернорабочим в Черкассах; о. Иоанн Мицкевич — настоятель церкви в мест. Кормы, в 15 верстах от Болотни, якобы «занимал неопределенную позицию в церковной ориентации» и был осужден на 3 года лишения свободы.

Последний, седьмой, допрос о. Димитрия состоялся 29 августа и касался в основном «связей» священника в пос. Ирпень. На соответствующий вопрос следователя батюшка сообщил, что был в поселке лишь несколько раз «по личным мотивам» и посещал двух женщин, но не помнит, кого и где, а также тяжело больную туберкулезом Сашу и жену умершего иосифлянского протоиерея Д. Иванова Антонину Васильевну, которая уже уехала из Ирпеня. Вероятно, эта «забывчивость» о. Димитрия позволила ирпенской тайной общине просуществовать еще два года. Позднее, в июле 1937 г., семь ее членов были арестованы, из них один расстрелян, а остальные шесть 4 сентября того же года приговорены к 8–10 годам лагерей. Все они были отправлены под Магадан в лагерь Молга. Елене Бабенко удалось отправить об этом телеграмму бывшим инокиням Покровского монастыря, тайно жившим в Киеве[642].

Последний вопрос следователя о. Димитрию был о связи с высланным епископом Уманским Макарием (Кармазиным), недавно осужденным по иосифлянскому делу в Костромской области. Священник ответил, что лично этого епископа не знает, переписки с ним не вел и только слышал, что он до 1927 г. служил в Киеве, а сейчас проживает на Волге.

Обеспокоенные тем, что следствие принесло не те результаты, на которые они рассчитывали, органы О ГПУ привлекли к делу четырех «свидетелей», в первую очередь, жену о. Димитрия Наталью Алексеевну Шпаковскую. Ее допросили первой — 9 сентября. На вопрос о письме еп. Дамаскина от 23 июня 1935 г. матушка ответила, что получила его по почте на свое имя и давала читать лицам, знающим епископа, а в момент ареста спрятала письмо за подкладку пальто. Другие обвинения Наталья Алексеевна отвергла: «Собраний последователей Дамаскина и мужа и нелегальных молений в нашей квартире не было, и, когда епископ останавливался у нас, его никто не посещал». В анкете о. Димитрий указал еще четырех своих родственников: сестер Ненилу Венедиктовну Кошман (учительница, замужем, где живет, не знает), Таисию Венедиктовну Олещук (живет в мест. Выславицы Люблинской губернии в Польше) и сыновей Анатолия (служит в Советской армии) и Николая (работает слесарем на киевском заводе «Медканцпринадлежности», проживает с родителями), но никто из них допрошен не был.

Вторая свидетельница, М. Ф. Сахно, 13 сентября рассказала о двух своих встречах с еп. Дамаскиным на квартире о. Димитрия, но при этом заявила: «Ничего антисоветского о Шпаковском не знаю». Других двух свидетелей спрашивали, в основном, об о. Каллинике (Хоменко). Домохозяйка Т. Т. Волховская сказала, что знает его очень мало (умолчав, что иеромонах совершал в ее квартире тайные богослужения), о. И. Шпаков лишь жил у нее несколько раз недели по две, а Т. Пшеничной тоже почти не знает.

«Разговорить» следователям удалось лишь брата сосланного свящ. Бориса Квасницкого Иустина Тихоновича, который сам окончил 4 класса Духовной семинарии, в 1919 г. подвергался аресту со стороны Киевской ЧК, с 1928 г. работал сторожем в Киевской обсерватории и одновременно был чтецом и певчим хора иосифлянской Покровской церкви. И. Т. Квасницкий показал, что входил в общину о. Каллиника, который по его совету устроился на работу в обсерваторию, и на молитвенных собраниях в квартире иеромонаха бывало 10–15 человек. После закрытия весной 1934 г. Покровской церкви Иустин Тихонович активно участвовал в безуспешных хлопотах перед органами власти о предоставлении киевским иосифлянам Вознесенской церкви[643].

Обвинительное заключение было составлено 13 октября 1935 г. Органы следствия ходатайствовали о высылке всех арестованных в отдаленные местности на 5 лет, так как они «изобличаются в том, что, принадлежа к нелегальной организации „Истинно-Православная Церковь“, организовали в Киеве подпольные группы „истинно-православных“, проводили у себя на дому и на квартирах последователей нелегальные моления и вели среди верующих антисоветскую агитацию». 19 ноября 1935 г. проходившее в Москве без присутствия обвиняемых и свидетелей Особое Совещание при НКВД СССР приговорило трех священнослужителей к одинаковому сроку — 3 годам ссылки в Северный край. 21 ноября последовало указание отправить их в Архангельск в распоряжение Управлению НКВД по Северному краю с первым отходящим этапом[644].

Священномученик епископ Дамаскин был арестован вскоре после этого — в марте 1936 г. — по делу Истинно-Православной Церкви в Вятской епархии, после более чем полугодового следствия Владыка оказался приговорен к заключению в Карагандинский лагерь, где был расстрелян в сентябре 1937 г.[645]

Отец Димитрий окончил дни своей земной жизни на Севере. 2 августа 1939 г. он был приговорен Архангельским областным судом по обвинению в антисоветской агитации к 5 годам лишения свободы и заключен в лагерь. Батюшка страдал туберкулезом легких, еще 11 сентября 1935 г. тюремная медицинская комиссия выявила у него миокардит и катар легочных верхушек. Тяжелые условия заключения, работа на лесоповале окончательно подорвали здоровье о. Димитрия, и 15 января 1942 г. он скончался в Обозерском лагерном отделении Архангельской области. Реабилитирован батюшка был 31 октября 1989 г., но родственники узнали о его судьбе лишь в 1992 г.[646]

Во второй половине 1920-х-начале 1930-х гг. Александро-Невская Лавра оставалась одним из немногих действующих монастырей на всем Северо-Западе России и давала приют в своих стенах монашествующим из других, уже закрытых, обителей, в том числе и женских. Беспрецедентные условия ожесточенных гонений на Церковь стали причиной существования в течение пяти лет в Феодоровском корпусе Лавры иосифлянской общины сестер Иоанновского монастыря. Эта знаменитая обитель — место упокоения святого праведного Иоанна Кронштадтского — была закрыта в ноябре 1923 г., но еще в мае этого же года, после захвата храмов монастыря обновленцами, часть сестер во главе с монахиней Серафимой (Голубевой) ушли из обители и поселились общиной при церкви и часовне во имя иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радосте» на Шлиссельбургском тракте (пр. Обуховской обороны) близ Лавры.

Монахиня Серафима была известной в церковных кругах северной столицы старицей. Вот как писал о ней митрополит Иоанн (Снычев), цитируя письмо к матушке Серафиме епископа Мануила

(Лемешевского) от 28 марта 1928 г.: «В миру София Васильевна была дочерью протоиерея Василия Лебедева. Она была замужем за протоиереем Сергием Голубевым и имела 2-х сыновей и одну дочь. После смерти мужа м. Серафима оставила мир и поступила в Иоанновский монастырь, что на Карповке, Ленинградской епархии, где приняла монашество. При жизни своей она являлась настоящей старицей. Когда монастырь заняли обновленцы, м. Серафима с несколькими сестрами вышла из монастыря и поселилась на частной квартире в Ленинграде. Она обслуживала первоначально часовню Божией Матери, что на Стеклянном, а затем продавала свечи в храме Спаса на Крови»[647].

Матушка Серафима родилась 30 сентября 1865 г. в Петербурге. В детстве она жила на Каменноостровском пр. и, поступив в близлежащую женскую гимназию, закончила в ней б классов. Вся семья Софии Васильевны была глубоко верующей, ее брат Вячеслав стал в дальнейшем священником, а сама она вышла замуж за протоиерея военного ведомства Сергия Голубева. Вскоре после Октябрьской революции устоявшаяся жизнь матушки резко изменилась. В 1918 г. ее муж скончался, младший сын Сергей (1897 г. рождения) был мобилизован в Красную армию и после службы в ней стал душевнобольным. Глубоко почитая о. Иоанна Кронштадтского, София Голубева в том же 1918 г. поступила в Иоанновский монастырь и вскоре приняла монашеский постриг с именем Серафима. Очень быстро она приобрела уважение сестер и богомольцев, и в 1919 г. была избрана членом приходского совета монастырских храмов, в котором состояла до мая 1923 г. В это время монахиня Серафима впервые столкнулась с советским правосудием, она была «привлечена к ответственности как свидетельница, забранная на улице».

Скорбященская церковь, при которой поселилась матушка, являлась одной из самых посещаемых и любимых в городе. В ней хранилась чудотворная икона Божией Матери «Всех скорбящих Радосте» с грошиками, чудесным образом обновленная 25 июля 1888 г. во время удара молнии. В воспоминаниях монахини Вероники (Враской-Котляревской) содержатся интересные сведения о жизни сестер при Скорбященском храме: «Община монахинь Иоанновского монастыря во главе с матушкой С(ерафимой) ютилась в маленькой квартирке полуразрушенной деревянной лачуги на Стеклянном, подле церкви и часовни, где находилась чудотворная икона Божией Матери „Всех скорбящих Радосте“. Когда-то тут стояла небольшая деревянная часовенка. Теперь она находится в правом крыле церкви. Случилась гроза. Молния ударила в часовню, и несколько монет из кружки для пожертвований прилипло к иконе. Ни часовня, ни икона не были повреждены. С тех пор эта икона стала называться „Скорбящей с грошиками“… Толпы богомольцев хлынули на Стеклянный — поклониться новоявленной чудотворной иконе. На глазах у всех творились многие чудеса. Вскоре на месте бедной часовни выросла каменная церковь и часовня, где находилась чудотворная икона. В подвальном помещении часовни была устроена церковь с престолом в честь Преподобного Серафима. Вот в этой часовне и стояла за выручкой мать С(ерафима) со своими сестрами, которые прибирали часовню. Сколько благодатных часов провела я здесь под Покровом Божией Матери „Всех скорбящих Радосте“, — ставшей моей руководящей иконой»[648].

Община постепенно росла. Так, в 1926 г. архимандрит Александро-Невской Лавры Лев (Егоров) на квартире близ Скорбященской церкви постриг в рясофор послушницу Анастасию Кузнецову и в мантию четырех послушниц — Анну Загорельскую с именем Саломия, Марию Круглякову с именем Евфросиния, Татьяну Кундрюцкую с именем Иоанна и Марию Гринь с именем Феврония, причем две последние не были в прошлом насельницами Иоанновского монастыря.

В январе 1927 г., перед своей смертью, несмотря на тяжелую болезнь, к монахиням пришла схиигумения Иоанновской обители Ангелина. Монахиня Вероника вспоминала: «Незадолго до своей кончины она посетила маленькую общину сестер Иоанновского монастыря, поселившуюся недалеко от церкви и часовни с иконой Божией Матери „Всех скорбящих Радосте“ на Стеклянном заводе. Сестры почувствовали ее присутствие как большой светлый праздник. Если не ошибаюсь, это было в 1927–1928 гг. Она тоже уже жила на частной квартире. Через несколько дней она прислала юродивого нищего Мишу сказать, что ей плохо. А еще через два дня ее не стало»[649]. Вскоре после смерти матушки Ангелины — 26 февраля 1927 г. — Президиум Ленсовета принял постановление о расторжении договора с прежним приходским советом и передаче Скорбященской церкви и часовни обновленцам. Несмотря на сопротивление и протесты верующих, эта акция была проведена. А в октябре 1932 г. по решению Президиума Ленсовета церковь закрыли и 26 ноября 1932 г. снесли. Часовня же, закрытая в апреле 1938 г., уцелела, и в 1991 г. была возвращена верующим. Чудотворный образ спасли прихожане, с конца 1940-х гг. по настоящее время он хранится в Свято-Троицкой церкви «Кулич и Пасха».

Вот как описывает передачу Скорбященского храма обновленцам и изгнание сестер монахиня Вероника: «Сколько чудес, внезапных исцелений от телесных недугов и от слепоты духовной насмотрелась я подле иконы Божией Матери „Всех скорбящих Радосте“! Но недолго длилась эта внешне мирная, полная внутренней брани, жизнь. Гонения на Православную Церковь усилились; наша святыня была отдана живоцерковникам. Узнали мы это накануне и всю ночь провели в молитве подле иконы Царицы Небесной. Утром, во время водосвятного молебна, в часовню вошел взвод красноармейцев. Они потребовали очистить часовню от народа. Богомольцы почти все плакали, прощаясь с иконой. Появились подозрительные штатские личности, члены „красной“ двадцатки. Началась процедура передачи церковного инвентаря обновленцам. В последний раз преклонили мы колена перед иконой Богоматери и ушли, почти не сознавая, что произошло. Мы очень тосковали, потеряв возможность молиться в нашем любимом храме. Большинство богомольцев стало ходить в Лавру»[650].

В Александро-Невскую Лавру в 1927 г. перешла и вся монашеская община. К тому времени в обители уже проживало в отдельной келье несколько сестер Иоанновского монастыря, например, послушница Елена Домнышева. Они перешли в Лавру еще в конце 1923 г., сразу после изгнания из здания на набережной Карповки. Теперь число сестер в Лавре достигло 14 человек, поселились они все вместе в З6-й «квартире» Федоровского корпуса. Возглавляла общину по-прежнему старица Серафима. В 1930 г. она постригла в рясофор будущую монахиню Веронику — Варвару Степановну Враскую-Котляревскую.

У этой сестры была необычная биография. Она родилась 26 ноября 1885 г. в Киеве в семье сенатора и тайного советника. Позднее на допросе в 1932 г. инокиня Варвара скажет: «Произошла я из дворянской великосветской семьи, выросла и воспитывалась в верноподданнической среде, которая являлась преданной Царю и Отечеству». После того, как ее семья переехала в Тифлис, В. С. Враская в 1903 г. окончила там Закавказский девичий институт и поступила на Высшие Бестужевские женские курсы в Петербурге, где проучилась два года. В 1905 г. Варвара Степановна увлеклась актерским искусством и, переехав в Москву, поступила в школу Московского Художественного театра, завершив учебу в начале 1911 г. 31 марта того же года Дирекция императорских театров подписала с ней контракт о зачислении с 1 сентября в русскую драматическую труппу Петербургского Александрийского театра. В нем под сценическим псевдонимом Стахова Варвара Степановна играла 13 лет, а в 1914 г. после начала Первой мировой войны некоторое время также служила (вместе с Л. Д. Блок) сестрой милосердия. Вскоре она стала гражданской женой основателя Пушкинского Дома академика Нестора Александровича Котляревского[651].

В начале 1922 г. скончался горячо любимый отец В. Враской, и это событие стало одной из причин ее обращения к вере. Вскоре она подала заявление о приеме в число вольнослушателей Петроградского Богословского института, сообщая в прилагаемом жизнеописании, что «окончательный перелом в духовной жизни ее произошел во время семимесячной тяжелой болезни отца», а ее духовной руководительницей стала игумения Воскресенской Покровской обители Евфросиния (Арсеньева). В первый раз В. Враскую причастил один из руководителей Александро-Невского братства иеромонах Варлаам (Сацердотский), позднее она написала о нем: «В своих проповедях отец Варлаам напоминал нам Иоанна Крестителя: врожденный аскет и отрешенный от мира инок».

Как сообщала будущая монахиня в воспоминаниях, в конце мая 1922 г. она получила в Лавре благословение митрополита Вениамина: «В летний вечер мы однажды были на акафисте св. Александру Невскому в Лавре. Выйдя из собора, мы направились по средней аллее к митрополичьим покоям, смутно надеясь увидеть Владыку. Обернувшись к собору, мы действительно увидели митрополита, шедшего по дорожке. Он поравнялся с нами, улыбнулся, спросил наши имена и благословил нас. Мы поднялись в помещение, занимаемое архимандритом Гурием, так много потрудившимся для Александро-Невского братства. В его келлии было прохладно. Зеленые ветви склонялись прямо в окно. Мирно теплилась лампада. Везде были навалены книги. Он, как всегда, с интересом расспрашивал нас о жизни, кто как живет, как молится. Уходить не хотелось, точно мы предчувствовали, что это было его последнее „прости“. В эту ночь митрополита, его и еще нескольких близких к ним монахов арестовали. Начался прогремевший на всю Россию процесс. Многие верующие не пропускали ни одного заседания. День расстрела митрополита был днем всеобщего горя»[652].

Весной 1922 г. Варвара Степановна впервые посетила Иоанновский монастырь и познакомилась с монахиней Серафимой (Голубевой): «В первые недели своего обращения я попала в женский монастырь на Карповке, основанный отцом Иоанном Кронштадтским. Здесь же в монастыре, в подвальной церкви находилась его гробница. Мы долго молились, стоя на коленях подле мраморной плиты.

Потом поднялись в кельи монахинь. Чувствовалось, что уже недолго можно будет им оставаться в обители… Здесь я встретилась с матушкой С. Она была убежденной делательницей Иисусовой молитвы и усердно направляла меня на этот путь. Здесь довелось мне вести первые беседы о подвиге монашества»[653].

2 мая 1922 г. В. Враская была зачислена вольнослушательницей Богословского института. Возможно, это поступление произошло под влиянием ее мужа. Н. А. Котляревский был связан с институтом, в частности, в 1921 г. выступил в нем с речью, посвященной 40-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского. Но вскоре начался обновленческий раскол, положение Богословского института стало крайне затруднительным, и осенью 1922 г. Варвара Степановна перестала посещать занятия, в связи с чем была отчислена из числа слушателей I курса[654].

В конце 1924-начале 1925 гг. в жизни В. Враской произошли серьезные изменения. 29 ноября расценочно-конфликтная комиссия при Дирекции государственных театров уволила ее со службы «за сокращением штатов». Это решение стало тяжелым ударом для актрисы, которая растила троих детей своего скончавшегося еще в 1918 г. брата Бориса. 4 декабря она написала в ходатайстве директору академических театров: «Очень прошу пересмотреть вопрос о моем сокращении. Мое материальное положение совершенно безвыходное: я содержу троих сирот-племянников, учащихся. Мое жалование — единственный мой заработок, других средств к существованию у меня нет». При этом актриса много играла, она была занята в спектаклях: «Маскарад», «Смерть Парухина», «Царство скуки», «Женитьба Фигаро» и др. Очевидно, Враскую уволили из-за ее дворянского происхождения. 16 января 1925 г. расценочно-конфликтная комиссия заслушала заявление заведующего художественной частью б. Александрийского театра о возвращении на службу актрисы, как «безусловно ценного работника», но отклонила его. Вскоре скончался муж Варвары Степановны Н. А. Котляревский, он был похоронен на Никольском кладбище Лавры. После его смерти Враская решила не искать места актрисы. В воспоминаниях она отмечала: «Неожиданная смерть моего мужа оборвала последние нити, связывающие меня с прежней жизнью… Я не могла больше принудить себя выйти на сцену. Жизнь сама толкала меня на путь, которым мне следовало идти. Надо было только склонить голову и следовать благой воле Божией. Три ночи провела я в часовне у иконы Божьей Матери. Незабываемые часы!»[655]

С 1925 г. В. Враская проживала в монашеской общине при Скорбященской церкви, а в марте 1927 г. перешла вместе с ней в Александро-Невскую Лавру. Сестра Варвара активно собирала, переписывала и распространяла среди верующих церковные стихи, акафисты и другие подобные произведения. На допросе 5 марта 1932 г. она показала: «Все свои знания, всю свою интеллектуальную силу я направила с 1925 года к тому, чтобы заставить церковно-славянский язык быть сочно-красноречивым и понятным для русского народа, у которого загублена Родина и Отечество. Собирала и распространяла наиболее выразительные стихи, псалмы, акафисты и всевозможные сочинения всех тех людей, которым дорога была Россия с Самодержавным Царствующим Домом. Нашлось одних только акафистов, которые, по-моему, представляли из себя по содержанию сильнейшее орудие против существующих порядков, одних этих акафистов было собрано до ста пятидесяти единиц… Мне они стали давать глубокое душевное удовлетворение, и считаю, что для всех ущемленных существующей властью служили и служат сильнейшим ободряющим средством»[656].

В воспоминаниях мон. Вероники говорится о богослужениях в Лавре, на которых присутствовали сестры общины: «Ранние обедни обычно совершались в маленькой верхней церкви во имя св. кн. Александра Невского. На стене была огромная фреска, изображавшая святого князя в схиме лежащим в гробу. Служили также и в нижней Благовещенской церкви. Поздние обедни совершались в Духовской церкви или в главном большом соборе. Никольская церковь была вскоре отобрана. Иногда служили в маленькой церкви на Никольском кладбище. Часть богомольцев ходила в церковь, где пел хор братства, а также в церковь, где находилась чудотворная икона Божией Матери Скоропослушницы. За ранними обеднями хором прихожан управлял архимандрит Сергий. Сначала он сердито косился на новых пришельцев и рассматривал их поверх очков. „Что за нашествие иноплеменных…“ — бормотал он себе в бороду. Потом привык и часто беседовал с нами… В Лавре тоже были чудесные великопостные службы. Особенно хорошо пели братия из полунощницы „Се Жених грядет в полунощи“. Сначала едва слышно пел только один клирос, затем откликался другой. Затем опять немного громче первый. Создавалось впечатление, что действительно Жених грядет откуда-то издалека. Вот Он приближается. Вот громче, торжественно грянули оба клироса: Жених здесь, близко, среди нас…»[657]

В конце 1920-х гг. в Лавре спасалось много знаменитых подвижников благочестия. Монахиня Вероника сберегла ценные свидетельства о схиигумене Гурии (Комиссарове), архимандрите Сергии (Бирюкове) и, прежде всего, о старце Серафиме Вырицком: «Мне Бог привел в это время быть келейницей у о. Серафима. Много светлого и много тяжелого переживала я в эти годы. Надо было уметь поговорить со всеми приходящими и очень внимательно следить, чтобы воля и благословение батюшки были переданы в точности. Иногда он принимал очень многих. Под конец уставал так, что валился с ног. Мне было жаль его, и я пыталась уговорить стучавшихся в поздний час в дверь его келлии прийти на другой день, но батюшка строго выговаривал мне за это: „Нельзя: обидятся. Я сам скажу, что и когда надо“. И, еле живой, приказывал допустить к себе пришедших… Иногда в моей жизни случались сильные искушения… Мучительно бывало, тяжело и одиноко. Иду к батюшке, прошу благословения навестить знакомых, чтобы отвлечься. „Это зачем? Помощи от людей ждете? Только один Бог силен помочь. Если хотите, поезжайте к Блаженной Ксении или к окошечку батюшки отца Иоанна. А к людям за утешением идти нечего“». Приезжавший в Лавру в апреле 1928 г. бывший управляющий Петроградской епархией епископ Мануил (Лемешевский) взял послушницу Варвару и еще одну сестру «из-под руководства матушки С(ерафимы)» и передал «под руководство отца Серафима». Владыка еще несколько лет, до арестов 1932 г., переписывался с сестрами, давая им духовные наставления[658].

Пример В. С. Враской-Котляревской был не единичным. Во второй половине 1920-х гг. сразу несколько высокообразованных женщин, представлявших различные слои интеллигенции, обратились к вере и вступили в общины бывших сестер Иоанновского монастыря. Так, с конца 1927 г. входила в общину на территории Лавры Татьяна Николаевна Васильева, до этого работавшая библиотекарем в Совете народного хозяйства и Педагогическом институте и получившая образование в Швейцарии.

Она родилась 25 октября 1886 г. в Петербурге в семье инженера-технолога, в 1905 г. в родном городе окончила с медалью женскую частную гимназию Шаффе, в 1906–1908 гг. училась в Швейцарии и хорошо знала немецкий, французский и английский языки. До 1918 г. Т. Н. Васильева работала конторщицей в Русско-Азиатском банке, затем до 1921 г., как уже говорилось, в Совнархозе, а в 1921–1927 гг. — в Педагогическом институте. На допросе в марте 1932 г. она так говорила о своем пути к принятию монашеского пострига: «…я воспитывалась в интеллигентной семье, семье потомственных почетных граждан, которые выражали всегда верноподданнические чувства монарху, были верными патриотами императорской России, с ее державным укладом. Принадлежу к той семье, к той, вернее, интеллигенции, которая в связи с наступлением гибели веками сложившегося монархического строя потеряла под собой почву и встала на путь идеологических исканий. Излишне отрицать то, что насаждение советского строя в России подействовало на меня угнетающе»[659].

Постриг сестру Татьяну в мантию с именем Сергия в Николо-Феодоровской церкви Лавры архимандрит Алексий (Терешихин). После ареста 22 августа 1930 г. матушки Серафимы (Голубевой) именно монахиня Сергия возглавила общину.

Первые аресты сестер последовали в связи с тем, что почти все они присоединились к иосифлянскому движению, которое ОГПУ преследовало особенно жестоко. Из 14 сестер общины в 1928 г. лишь две — инокиня Варвара Враская и монахиня Иоанна (Кундрюцкая?) — духовная дочь епископа Мануила (Лемешевского), последовали за Заместителем Патриаршего Местоблюстителя митр. Сергием. Остальные после приезда в Ленинград митрополита Серафима (Чичагова) временно перестали посещать богослужения в лаврских храмах. Владыка Мануил 28 марта 1928 г., вскоре после своего освобождения из Соловецкого лагеря, написал письмо матушке Серафиме (которую он хорошо знал по совместной борьбе с обновленчеством в 1922–1923 гг.), прося ее повлиять на отошедших от митрополита Сергия архиереев: «Всечестная матушка Серафима!

Простите, что не так много напишу, как хотелось бы, на душе слишком тяжело. Да, наконец, за каждое слово написанное должен буду отвечать своею совестью.

Вчера, 14/27 марта, состоялось постановление Синода (в составе и его нового члена: архп. Курского и Обоянского Ювеналия, вернувшегося по окончании 5 февраля срока своей высылки из Соловков) об увольнении от занимаемых кафедр: митр. Иосифа Одесского, еп. Димитрия Гдовского, еп. Сергия Нарвского, архп. Серафима Угличского, еп. Варлаама Любимского, еп. Евгения Ростовского, Иерофея Никольского, Алексия (Буй) Воронежской епархии и о запрещении в священнослужении. Не будем здесь спорить, законно или незаконно это постановление, своевременно или нет, это сейчас неважно, самое главное — все эти архипастыри (и, конечно, прилежавшие к ним пастыри) должны на этот раз подчиниться и объявить всем верующим, что, как запрещенные, они не дерзают служить.

Они могут апеллировать, требовать суда епископов — таковой и будет согласно постановлению Синода, но до суда или до своего раскаяния в нарушении церковного послушания — служить они ни в коем случае не должны. Технически представляется это в следующем виде. Синодское постановление в четверг 16/29 будет подписано членами Синода, затем оно будет разослано по адресатам — в Ярославль, Ленинград, Устюжну и т. д. Со дня получения под расписку этих синодских указов запрещение сие вступит в силу. До этого, очевидно, пройдет около недели. Матушка, на Вас также лежит обязанность их увещевать. Если их нельзя вразумить, убедить в их неправоте, то для Вас остается еще умолять их. Умоляйте слезно, умоляйте их не служить. Подумайте сами, какое потрясающее впечатление на верующих произвело бы сообщение еп. Димитрия о закрытии храма. Вы скажете: какие наступают дни, и закрыть храм — никогда. Но так мог бы рассуждать только слепец, меня охватывает священный трепет, страх от одной только мысли, что было бы со мной, если бы я, будучи запрещенным, стал бы служить?

Как ни грустно и ни тяжело было бы знать Вам, но все же приходится убедиться, что постановление Синода — более соборное решение, нежели единичное распоряжение митр. Иосифа и т. д. Подумайте, какая скорбь охватывает меня. Я теряю в лице отпавших пастырей лучших своих друзей и молитвенников, вместе с ними Вас, Ваших и моих духовных чад… Но как я могу теперь быть с Вами, раз Ваши руководители ослушаются и станут продолжать служить. Подумайте о последствиях этого. Я знаю, что Вы много можете сделать для умиротворения их, больше, чем даже Вы чувствуете. Прострите к ним свою мольбу и мою мольбу, которую я Вам передаю, и приходите поскорее под сень Св. Александра Невского.

Ваш искренний…»

Однако это письмо не повлияло на позицию монахини Серафимы. Видимо предвидя это, епископ Мануил вскоре послал другое письмо сестрам лаврской общины: «Сочувствую всем вам, скорблю глубоко за м. Серафиму. Не зная многого происходящего, она по-своему, конечно, права но… все же делатели раскола в торопливости своей излишней пошли по пути лукавствующей ревности о Господе. Многие из них лишились спокойствия духа, а это первый признак того, что они не во всем правы. Я и наших, отнюдь, не собираюсь всецело оправдывать или закрывать на все ими сотворенное глаза. Думаю, что м. Иоанна благую часть избрала, что временно отойдет от всего этого, не разрывая молитвенного общения чрез посещения Лаврского богослужения с митр. Серафимом и Сергием — ради единства Церкви»[660].

28 апреля, в день приезда епископа Мануила в Ленинград, среди встречавших его на Московском вокзале была и мон. Иоанна. Прямо с вокзала Владыка поехал в Лавру на могилу своей матери, скончавшейся, когда он был в лагере. На другой день, вновь посетив дорогую ему могилу на Никольском кладбище, епископ прошел в келью схииеромонаха Серафима (Муравьева), где побеседовал со старцем, инокиней Варварой Враской и своими духовными детьми. Затем состоялась длительная, затянувшаяся за полночь дискуссия Владыки с собравшимися в келье мон. Серафимы (Голубевой) руководителями иосифлян. Но каждая из спорящих сторон осталась на своих позициях.

По свидетельству инокини Варвары, еп. Мануил так сказал ей о своих переживаниях: «Страшно все это и, главное, совсем не вовремя. Теперь как никогда надо бы нам всем сплотиться. Жаль мне их. Все это мои лучшие друзья. Но не могу я идти с ними против моей совести». 30 апреля, вновь зайдя к старцу Серафиму, епископ благословил сестру Варвару и мон. Иоанну посещать «Сергиевские» церкви и причащаться в Лавре, а на поступки, в которых они сами не могли разобраться, испрашивать благословения у отца Серафима. На вопрос сестры Варвары: «Владыко, Вы отдаете нас под руководство отца Серафима?» — еп. Мануил ответил: «Не совсем. Можете писать мне. Спрашивайте батюшку Серафима. С полным послушанием в наше время очень трудно, хотя оно и полезно и нужно в духовной жизни»[661]. В тот же день вечером в бывших митрополичьих покоях Лавры состоялась встреча еп. Мануила с иосифлянами, на которую пришли около 200 человек. Беседа продолжалась более двух часов, но спорящие стороны так и не пришли к согласию.

Как уже говорилось, в 1930 г. начались репрессии. Первой из сестер, еще 4 февраля 1930 г., была арестована послушница Елена Домнышева. Она прислуживала в соборе Воскресения Христова и с 1928 г. состояла членом приходского совета лаврской церкви Тихвинской иконы Божией Матери. Арестованная по делу архиепископа Гдовского Димитрия (Любимова) и других иосифлян и обвиненная в контрреволюционной деятельности сестра Елена была приговорена 5 августа 1930 г. к 5 годам лагерей, а 19 сентября отправлена в страшный Соловецкий лагерь особого назначения.

22 августа 1930 г. агенты О ГПУ провели обыск в комнате общины и арестовали трех сестер, у которых нашли мелкую серебряную разменную монету. Ее хранение якобы «подрывало систему денежного обращения в СССР». Монахини продавали свечи в соборе Воскресения Христова и небольшую часть вырученных денег хранили для приобретения продуктов и промышленных товаров. Арестованы были инокиня Анастасия Кузнецова, послушница Екатерина Суворова и монахиня Серафима (Голубева), у которых нашли соответственно 391, 28 и 10 рублей серебром. Мать Серафима как раз перед арестом возвратилась из поездки к ссыльному митрополиту Иосифу (Петровых), благословившему ее на пострижение в схиму.

Основной причиной ареста было участие сестер в иосифлянском движении. Но об этом из трех задержанных допрашивали только мои. Серафиму. 25 августа 1930 г., согласно протоколу допроса, она бесстрашно заявила следователю: «К иосифлянскому течению я примкнула вполне сознательно с момента выпуска митрополитом Сергием Декларации, которая, на наш взгляд, является антихристианской, предающей Церковь в руки безбожников. Мы, иосифляне, никак не можем согласиться с тем пунктом Декларации, где говорится, что радости советской власти — наши радости. Когда советская власть закрывает церкви, невинно наказывает духовенство — это радости только советской власти, а для нас это горести, как же мы можем радоваться, когда нас всюду притесняют.

К Иосифу в Устюжну я ездила один раз. С поручением от духовенства относительно епископа Сергия, о котором были возведены обвинения, что он вступил в сношения с ГПУ, ездила не я, а наш председатель церковной двадцатки Березовская. В письме были изложены доводы в защиту Сергия Дружинина, а затем в этом же письме были рапорты о награждениях духовенства. В ответ на письмо Иосиф высказался в защиту Сергия Дружинина. Березовская с этим письмом ездила в начале июля этого года. Я же ездила к Иосифу за тем, чтоб попросить благословения на пострижение в схиму. Иосиф меня благословил, но пострижение я не успела принять, так как была арестована»[662].

30 августа было подписано постановление о привлечении монахини Серафимы в качестве обвиняемой, так как она якобы «достаточно изобличается в том, что занималась скоплением и сохранением мелкой разменной монеты серебром». При этом были полностью проигнорированы показания матушки, что найденная у нее небольшая сумма (всего 10 руб.) предназначалась на личные нужды — покупку «дефицитных продуктов», ведь монахине приходилось заботиться и о проживавшем с ней душевнобольном сыне Сергее. В принятом 7 декабря обвинительном заключении «преступления» матушки уже были сформулированы в политической плоскости.

Она обвинялась в том, что вела «антисоветскую деятельность, примыкая к иосифлянскому реакционному течению и, имея в подчинении 12 монахинь, систематически занималась задержанием серебряной советской монеты». Всех трех сестер Тройка Полномочного Представительства ОГПУ в Ленинградском военном округе приговорила 11 декабря 1930 г. к 5 годам ссылки в Северный край с конфискацией серебряных монет. Они были высланы в с. Кубенск Вологодского округа[663].

Оставшиеся на свободе сестры вплоть до арестов 1932 г. переписывались с ними, отправляли посылки с продуктами и вещами. Вместо арестованных сестер в общину пришли новые послушницы: в 1930 г. — бывшая насельница Харьковского Успенского монастыря Елена Черкашина и ленинградская пенсионерка Анна Антонова, а в декабре 1931 г. приехала из Харькова Анастасия Тараканова. Кроме того, еще в 1929 г. была принята монахиня Анатолия (Семенова) из Знаменского Серафимовского монастыря Харьковской губернии, высланная с Украины. Она служила в канцелярии архиепископа Димитрия (Любимова), продавала свечи в соборе Воскресения Христова. Но большинство сестер по-прежнему составляли бывшие насельницы Иоанновского монастыря — монахини Глафира (Балмасова), Саломия (Загорельская), Евфросиния (Круглякова), Евтропия (Петрова) и другие. Многие из них, чтобы добыть средства на пропитание и оплату жилья, работали домработницами, уборщицами в артели «Коопшвей» и т. д.

Окормлял сестер общины архимандрит Александро-Невской Лавры Алексий (в миру Терешихин Алексей Федорович). Он родился 10 октября 1869 г. в г. Печоры Псковской губернии в зажиточной крестьянской семье, в 1881 г. окончил городскую земскую школу и в августе 1892 г. был принят в число клиросных послушников Лавры. С 1893 г. Алексей состоял чтецом при митрополичьей Крестовой Успенской церкви. 22 марта 1900 г. он принял монашеский постриг в мантию, 2 апреля 1900 г. был рукоположен в иеродиакона, 10 октября 1900 г. назначен келлиархом, а 15 июня 1909 г. рукоположен во иеромонаха. 15 июня 1910 г. о. Алексия назначили смотрителем лаврской больницы. С 1 октября 1911 по 1 мая 1912 гг. он был командирован для совершения богослужений в Никольской церкви популярного среди русской знати австрийского курортного города Меран (Южный Тироль). 6 мая 1912 г. иеромонах был награжден набедренником, с 19 сентября 1912 по апрель 1913 гг. и в сентябре 1913-апреле 1914 гг. — вновь командирован в г. Меран в качестве настоятеля Никольской церкви. Дальнейшим поездкам в

Меран помешала начавшаяся Первая мировая война. С мая по 18 сентября 1917 г. о. Алексий являлся членом временного присутствия Духовного Собора Лавры, а с 13 сентября 1917 по июнь 1918 гг. заведовал лаврским имением «Серафимово». С 14 мая 1919 г. он служил благочинным и членом Духовного Собора, 22 февраля 1920 г. был избран членом приходского совета храмов Лавры и 27 апреля 1920 г. награжден к Пасхе саном игумена. С 4 мая 1920 г.

о. Алексий наряду с обязанностями лаврского благочинного исполнял послушание помощника духовника. 28 августа 1920 г. он был назначен экономом Лавры и весной 1922 г. возведен священномучеником митрополитом Петроградским Вениамином (Казанским) в сан архимандрита. С 16 мая 1922 по 1924 гг. о. Алексий вновь служил лаврским благочинным. Впервые архимандрит был арестован 8 декабря 1924 г. по обвинению в уклонении от уплаты налогов и краже церковного имущества (в рамках сфабрикованного властями коллективного дела в отношении насельников Александро-Невской Лавры), в начале 1925 г. его освободили. 5 марта 1926 г. о. Алексий был приговорен Ленинградским городским судом по этому делу к одному году заключения, ввиду первой судимости наказание снизили до трех месяцев.

В ноябре 1928 г. старейший и наиболее авторитетный в обители архимандрит присоединился к сторонникам митрополита Иосифа, и архиепископ Гдовский Димитрий (Любимов) назначил его иосифлянским наместником Лавры. По некоторым, пока не подтвержденным документально данным, о. Алексий в 1930 г. был тайно хиротонисан (возможно, епископами Сергием (Дружининым) и Василием (Докторовым)) во епископа Кронштадтского. Впрочем, на допросе после ареста 28 августа 1930 г. архимандрит о своем возможном архиерействе сказал очень осторожно: «В епископа я еще не посвящен, но разговоры о моем епископстве идут уже года два». О. Алексий служил в Тихвинском и Николо-Феодоровском храмах обители и состоял членом их приходских советов (в 1928–1930 гг.)[664].

Иосифлянский наместник Лавры был арестован 22 августа 1930 г. вместе с проживавшим с ним в одной келии иеромонахом Тихоном (Зориным). Как и сестер лаврской общины, их обвинили в «умышленном» укрывательстве мелкой серебряной монеты. Дело монахинь выделили в отдельное производство, а отцов Алексия и Тихона включили в другое коллективное дело, по которому проходили еще 13 человек, в основном мирян — членов иосифлянских приходских советов. В составленном 7 декабря 1930 г. обвинительном заключении говорилось, что в середине года в стране возникли «затруднения» с серебряной разменной монетой, и одной из причин было «злостное укрывательство ее» церковным активом, якобы стремившимся подорвать денежное обращение в СССР. На самом деле, затруднения появились в результате массовой эмиссии бумажных денег и их девальвации, серебряные же монеты сохраняли свою устойчивость. Поэтому многие люди, в том числе верующие, копили их на приобретение вещей, продуктов и т. п. При обыске у архим. Алексия конфисковали 64 рубля серебром, а у иеромонаха Тихона — 48 рублей 60 копеек. Их обвинили также в распространении антисоветских листовок и слухов. На допросах насельники Лавры вели себя мужественно и свою вину отрицали. Вместе с отцами Алексием и Тихоном в одной келлии проживал монах Мартиниан (Баранцев), у которого при обыске изъяли 10 рублей серебром, но не арестовали. Позднее он перешел к сторонникам митр. Сергия, в 1934 г. был рукоположен во иеромонаха и выслан из Ленинграда уже в марте 1935 г.

Из 15 арестованных по делу «укрывателей серебра» 14 человек были осуждены. Постановлением Тройки Полномочного Представительства ОГПУ в Ленинградском военном округе от 11 декабря 1930 г. архимандрит, ввиду пожилого возраста, был приговорен к высылке в Северный край на 3 года с конфискацией имущества и отправлен в д. Сысоиха Пустораменского сельсовета Харовского района Вологодского округа, а иеромонах Тихон — к трем годам заключения в концлагерь. Условия жизни о. Алексия в ссылке были тяжелыми, и 12 ноября 1932 г. он обратился в ГПУ с просьбой о досрочном освобождении, указывая, что «суровый климат и недостаток питания подорвали его здоровье», а в последнее время вообще перестали выдавать хлебный паек, без которого существовать невозможно. Однако архимандриту в ходатайстве отказали, и он отбыл полный срок[665].

Архим. Алексия в качестве духовника общины сестер сменил иосифлянский священник Сергий Батышев, до закрытия в 1930 г. служивший настоятелем храма Алексия, человека Божия при Ленинградском подворье Арзамасского Алексеевского монастыря. С 1930 г. он служил тайно на квартирах и трижды в месяц приезжал к сестрам в Лавру. В их комнате о. Сергий совершал молебны, исповедовал, причащал. Монахини ходили также на службы в собор Воскресения Христова, храмы Лавры, церковь Михаила Архангела (Малоколоменскую). Отца Сергия арестовали 8 октября 1931 г., его обвинили в антисоветской деятельности и «устройстве подпольных богослужений». Постановлением Коллегии ОГПУ от 20 марта 1932 г. о. Сергий был приговорен к 5 годам лагерей, а в 1937 г. его расстреляли[666].

В ночь с 17 на 18 февраля 1932 г. были арестованы все сестры общины. Тринадцать из них проходило по монашескому делу, объединявшему около 60 подследственных: 14 монахов

Александро-Невской Лавры, 15 — из подворий Валаамского монастыря и Киево-Печерской Лавры, 12 насельниц Воскресенского Новодевичьего монастыря, пять монахинь из Вырицы, два священника и несколько мирян. Сестры из общины Лавры мужественно говорили следователям о своем неприятии антирелигиозной политики правительства, именно в тот период осуществлявшего «безбожную пятилетку». Так, монахиня Евтропия (Петрова) заявила: «Советскую власть я ненавижу, ибо раньше царская власть была наша власть, она помогала монахиням, а советская власть ненавидит и церкви, и монастыри, следовательно отсюда ясно, что эту власть мы ненавидим». Почти так же говорила монахиня Саломия (Загорельская), распространявшая на улицах духовную литературу: «Советскую власть ненавижу потому, что она… занимается открытым грабежом, отобрала дома и имущество у хороших людей… Я считаю себя грешной, что от советской власти получала хлебную и продуктовую карточку и получала продукты. Наша обязанность была как можно больше привлекать людей в свою семью». Подтверждали сестры и свою верность Иоанновскому монастырю, в том числе, принятые в общину во второй половине 1920-х гг., например, монахиня Иоанна (Кундрюцкая) назвала себя на допросе последовательницей о. Иоанна Кронштадтского и подчеркнула: «Когда монастырь был закрыт, я… была в нем и молилась у стеночки»[667].

Наибольшее внимание следствия привлекла старшая монахиня общины Сергия (Васильева). Она вела дела с ЖАКТом, переписывала духовную литературу, отправляла сосланным сестрам посылки и т. д. Мон. Сергия не скрывала своих убеждений и рассказала о жизни общины: «…при наступлении существующих порядков, определяемых преимуществом большинства над меньшинством, я первое время держалась кое-как в той окружающей среде, с которой приходилось иметь дело на службе в советских учреждениях, но между тем и вместе с этим постепенно нарастала неприязнь к этой новой и чуждой для меня среде, вследствие чего я стала искать выхода, но выхода в превалирующей советской общественности не нашла. Приспосабливаться к ней — не в моем характере, и поэтому оказалось единственно для меня возможным приблизиться к церковной жизни. Перестала вовсе служить в советских органах. Летом в 1930 году приняла монашество… До пострижения в монашество и в особенности после того, как я стала монахиней, я являлась последовательницей антисергиевского церковного течения, всецело приняла ту платформу, которая проводилась и проводится иосифлянской церковной организацией. Когда еще не было это наше течение разгромлено, я посещала церковь „Воскресения на Крови“, где был еще не утрачен дореволюционный церковный уклад. После же разгрома я осталась верной иосифлянству и примыкала к тем людям, которые группировались вокруг священника Сергия Иосифовича Батышева.

В Александро-Невской Лавре, в общежитии монахинь, проживала около пяти лет. Общежитие наше в своем роде в миниатюре является монастырем. Жили сообща, всего нас тринадцать человек.

1. Имели общую кассу, которой заведовали те, кто пограмотнее (я и другие).

2. Производились общие закупки необходимых в жизненном обиходе предметов, которыми ведала по преимуществу кто-либо из нас одна (Загорельская и др.).

3. Общежитейские дела устраивала тоже одна из нас монахинь (именно я).

4. Сообща устраивали утренние и вечерние молитвы, а общее идейное и нравственное руководство лежало на свящ. Сергии Иосифовиче Батышеве (к нему ездили, и он к нам приезжал).

5. Читали только жития святых и вообще книги из Священного Писания. Кроме того, пользовались (доставали и размножали путем переписки и проч.) различные сочинения из обновленной духовной гимнологии (акафисты, икосы, тропари, гимны и т. п.), которые диссонировали советским порядком…

6. Советских печатных материалов (журналов, газет и т. п.) мы не читали»[668].

Следует также упомянуть, что в графе анкеты «партийность и политические убеждения» мои. Сергия написала: «Беспартийная, политику сов. власти считаю для себя неприемлемой». При аресте ее обвинили в систематическом ведении контрреволюционной агитации и распространении литературы церковно-монархического характера.

Следствие по монашескому делу оказалось недолгим. Уже 19 марта было сфабриковано обвинительное заключение на 52 человека (в том числе 11 сестер лаврской общины), в котором говорилось: «В 1931–32 гг. ПП ОГПУ в ЛВО стало известно, что в Александро-Невской Лавре, б. Новодевичьем монастыре и б. Киевском подворье сосредотачиваются контрреволюционные элементы, ведущие систематическую контрреволюционную агитацию, а также изготавливающие и распространяющие церковно-монашеские сочинения в виде гимнов, стихов и акафистов. С целью ликвидации упомянутых контрреволюционных очагов были произведены обыски, арестовано и привлечено к ответственности 50 человек. При обысках были обнаружены церковно-монашеские сочинения (стихи, гимны, акафисты) и пишущая машинка, на которой печатались все эти антисоветские произведения. В процессе следствия показаниями всех обвиняемых установлено, что привлеченные к ответственности лица вели агитацию против советской власти и коллективизации сельского хозяйства, стремясь к подрыву и свержению советской власти. Устраивали паломничества на могилы „блаженного Матвея“ и „молчальника Патермуфия“ (Александро-Невская лавра), превращая эти паломничества в антисоветские демонстрации…»[669]

По существу, власти считали уже само существование «нелегальных» монашеских общин, устройство «нелегальных» богослужений, паломничество, распространение церковной литературы и материальную помощь ссыльному духовенству опасной антисоветской деятельностью. 22 марта 1932 г. Коллегия ОГПУ вынесла приговор. Освободили лишь Анастасию Тараканову, остальных сестер отправили на 3 года в ссылку в Среднюю Азию, а В. С. Враскую-Котляревскую и монахиню Сергию — на 3 года в лагерь. Одна из сестер лаврской общины — монахиня Евтропия (Петрова) — одновременно проходила по другому делу — общины сестер, оставшихся в здании Иоанновского монастыря. Она проживала в Лавре с 1928 г., работала уборщицей в церкви и ездила в родную деревню Поречье Гдовского района Ленинградской области «проповедовать слово Божие». Мон. Евтропию приговорили к 3 годам ссылки в Среднюю Азию[670].

В воспоминаниях мои. Вероники рассказано и о пребывании сестер в Свирском лагере: «В концлагерь нас везли в одном поезде со многими монахами и священниками. На распределительном пункте мы встретились и во время общих работ в первые дни могли немного говорить. На другой день после приезда их всех обрили и одели в штатское платье… Потом распределили кого куда. Нас отправили сестрами в госпиталь. Часть духовенства увезли в другие лагеря… на Преображение получила я первую весть о возможности свободы. Медицинских сестер не хватало. Меня не хотели отпускать». В. С. Враская-Котляревская вместе с еще одной сестрой была освобождена в августе 1933 г. досрочно по инвалидности[671]. После освобождения она постриглась в мантию и в дальнейшем эмигрировала во Францию, где и скончалась 11 февраля 1950 г.

Всего из 18 сестер, проживавших в разное время в лаврской общине, в 1930–1932 гг. было осуждено и отправлено в лагеря и ссылку 15. Но на этом ее история не закончилась, через несколько лет община фактически возродилась. Конечно, после окончания срока заключения в лагере или ссылки сестры уже не могли вернуться не только в Александро-Невскую Лавру, но и вообще в Ленинград, не имея права селиться ближе 100 км к родному городу. Однако многие из них выбрали себе в качестве места жительства деревни вблизи Новгорода и там возобновили совместное ведение хозяйства и богослужения. Инициатором воссоздания общины стал архимандрит Алексий (Терешихин). После отбытия трехлетней ссылки в Северном крае он попытался вернуться в Ленинград, но был выслан на 101-й км и в конце 1933 г. приехал в Новгород, поселившись вскоре в д. Колмово Сырковского сельсовета Новгородского района. Затем о. Алексий написал матушке Серафиме (Голубевой) и другим сестрам общины, приглашая их переехать к нему.

Первой к о. Алексию в начале 1934 г. приехала его племянница, послушница Екатерина Суворова, которую он постриг в мантию с именем Екатерина. Также в феврале 1934 г. в Новгород приехала инокиня Анастасия Кузнецова, вскоре принявшая постриг с именем Мария. Она поселилась в д. Новая Мельница Троицкого сельсовета, в 2 км от города. В июле 1934 г. в Новгороде на ул. 1-го Мая, 70 поселилась монахиня Сергия (Васильева). Матушка Серафима до весны 1935 г. проживала на станции Званка Ленинградской области, а затем вместе со своим душевнобольным сыном переехала в д. Новая Мельница. С ноября 1935 г. вместе с о. Алексием в д. Колмово стала жить его родная сестра монахиня Серафима (в миру — Матрена Федоровна Терешихина). Ранее она была насельницей Псковского монастыря, в 1930 г. приговорена к 3 годам лагерей условно, а осенью 1935 г. выслана в административном порядке из пограничной зоны (к которой относился Псков) ввиду этой судимости.

Матушка Серафима (Голубева) в свою очередь послала приглашения приехать в Новгородский район некоторым бывшим сестрам Иоанновского монастыря, и те откликнулись на призыв. Так, 20 мая 1936 г. вместе с матушкой и монахиней Марией в одном доме стала жить монахиня Феврония (Гринь), состоявшая ранее в лаврской общине. В 1930 г. она была приговорена к 3 годам ссылки, после отбытия которой странствовала по Льговскому району Курской области, читая по умершим. К моменту ее приезда в д. Новая Мельница уже жили и другие бывшие насельницы Иоанновского монастыря — монахини Алексия (Михалина Губаревич), Иоанна (Мария Губаревич), Юлия (Пелагея Лаврухина), Антония и др.

Возглавляла возрожденную общину по-прежнему матушка Серафима. Она приняла постриг в схиму и, вероятно, была возведена в сан игумении. В частности, в августе 1957 г. при пересмотре следственного дела матушки 1937 г. жительница д. Новая Мельница М. М. Николаева показала на допросе, что Серафиму сестры назвали «матерью игуменьей» и «у игуменьи был сын Сергей, слабоумный человек, про которого говорили, что он раньше был летчиком и сошел с ума». Другая свидетельница, Н. Я. Носкова, также показала, что матушка являлась игуменьей и отметила: «Голубева была благообразная старушка, ее все соседи уважали и называли ее матушкой Серафимой. Могу только одно сказать, что она часто на дому молилась, и на моления к нам даже приезжали какие-то люди из Новгорода»[672].

Постригал матушку в схиму архимандрит (или, возможно, тайный епископ) Алексий. Он же мог возвести схимонахиню Серафиму в сан игумении. О. Алексий несколько раз в месяц тайно совершал богослужения в своем доме, а также в доме матушки Серафимы. Монахини зарабатывали себе на жизнь пошивом одежды и стежкой одеял на дому, иногда выходили на работу в местный колхоз, а сестра Екатерина (Суворова) также трудилась чернорабочей на черепичном заводе. Почти все члены общины имели паспорта, кроме мои. Февронии и о. Алексия.

В конце лета 1937 г. работники Новгородского городского отдела НКВД приступили к массовой фабрикации дел священнослужителей, и группа иосифлянских монахинь быстро привлекла их внимание. Первые допросы свидетелей начались уже 31 июля, а аресты сестер были проведены с 10 по 19 ноября 1937 г. При этом матушку Серафиму и о. Алексия арестовали 13, а мои. Сергию (Васильеву) — 17 ноября. Всего в Новгородскую тюрьму по делу «антисоветской нелегальной секты иосифлян» были заключены 10 человек, кроме трех названных, также монахини Феврония (Гринь), Мария (Кузнецова), Екатерина (Суворова), Серафима (Терешихина), две мирянки — Анна Степанова, Анна Михайлова и тайная монахиня Мирония (Мария Трояновская), уже отбывавшая ранее 3 года заключения в Свирском лагере.

Важным источником для фабрикации дела стали показания свидетельницы Е. Щегловой, дочери священника, желавшей реабилитировать себя, так как у нее были арестованы муж, брат и отец. На допросе 21 ноября 1937 г. Щеглова показала, что она присутствовала на нелегальном собрании 8 ноября в доме мои. Серафимы (Голубевой), которая якобы говорила о том, «что мы, иосифляне, пойти с советской властью не можем, так как эта власть является властью антихриста-сатаны и ее признавать не должны, тот, кто признает и идет за советской властью, то они являются детьми антихриста. Враждебно высказывалась против советской власти за то, что якобы невинно страдают духовенство и монахи, церкви позакрыли, а хороших людей ссылают и мучают по тюрьмам». Другие же, в том числе о. Алексий, будто бы говорили, что на предстоящих выборах в Верховный Совет СССР нужно голосовать за своих, а не за коммунистов: «Если пройдут коммунисты и будем мы за них голосовать, это равносильно тому, что завязать себе петлю на шею». По словам Щегловой, монахини ставили себе целью не работать в учреждениях, так как этим они помогали бы советской власти, а ходить по рынкам, очередям и высказывать недовольство нехваткой продуктов, керосина и т. п.; жительница же Новгорода, бывшая дворянка А. В. Михайлова, которая в феврале 1937 г. познакомила Щеглову с матушкой Серафимой, якобы ездила в Ленинград и Москву на встречи с бывшими высланными священнослужителями, привозила от них духовную литературу и вовлекала в организацию новых членов[673].

В ходе обысков на квартирах арестованных никаких «вещественных доказательств» найдено не было, и тогда следователи стали «выбивать» признания из допрашиваемых, а если это не удавалось — подделывать протоколы допросов. Архимандрит Алексий допрашивался дважды — 18 и 19 ноября, и на втором допросе признался в том, что на «собраниях» монахинь выражал недовольство закрытием церквей, гонениями на духовенство и монашество, «восхвалял» жизнь до революции, но категорически отверг обвинения в том, что он говорил о непризнании советской власти и называл ее антихристовой. Мон. Сергия также частично признала вину, отрицая агитацию против колхозов и голосования за кандидатов в депутаты Верховного Совета СССР.

Мон. Феврония показала, что схиигумения «вовлекала» в их общину «новых членов»: «Особое внимание Серафима Голубева обращала на женщин, которых наставляла на путь истинный: почитать иконы и религиозные праздники, сохранить веру отцов наших». Сама же матушка Серафима на первом допросе 13 ноября лишь сказала, что приехала с сыном-инвалидом в Новгород, так как «жизнь здесь гораздо дешевле, чем там, где я жила до приезда сюда». Согласно же протоколу второго допроса от 14 ноября она признала все обвинения в антисоветской деятельности. Однако подпись матушки на нем совершенно не похожа на предыдущую. Если ранее она была сделана четким беглым почерком, то второй допрос коряво подписан дрожащей рукой. Таким образом, видно, что вместо матушки подписался другой человек, или же она была замучена физическими пытками до такой степени, что даже приблизительно не могла повторить свою вчерашнюю подпись[674].

Полностью отвергли обвинения монахиня Мирония (Трояновская) и А. В. Михайлова, не помогла и очная ставка последней с Щегловой. Но уже 27 ноября 1937 г. было составлено обвинительное заключение со стандартными обвинениями всем арестованным: «Голубева Серафима Владимировна является руководительницей антисоветской нелегальной секты иосифлян, созданной ею совместно с архимандритом Терешихиным в г. Новгороде и в районе. Систематически в своей квартире и квартире Терешихина устраивала антисоветские сборища членов секты, где обсуждались контрреволюционные вопросы о непризнании советской власти и ожидали ее свержения, проведении агитации и против коммунистов, выставленных кандидатами в Верховный Совет, распространении клеветнических измышлений и обвиняли совправительство в гонении на религию и духовенство». 10 декабря 1937 г. Тройка Управления НКВД по Ленинградской области приговорила матушку Серафиму, отца Алексия и монахиню Серафиму (Терешихину) к высшей мере наказания, 15 декабря их расстреляли в Новгороде, остальные семь осужденных были приговорены к 10 годам лагерей[675].

Сфабрикованность дела стала очевидной уже в 1939 г. 5 марта и 20 апреля муж А. В. Михайловой написал новому наркому внутренних дел Л. П. Берии, что за два месяца до ареста его жены следователь НКВД Н. Лимов предложил ей доставлять сведения о «малоизвестных лицах», и так как она не выполнила задание, арестовал ее. 16 апреля 1939 г. подобное заявление наркому написала из лагеря и сама Анна Васильевна: «Голубева жила вместе со своим психически больным сыном-пенсионером и рассказывала мне, что, перенеся много горя со смертью взрослой дочери и мужа, приняла монашество. По упразднении монастыря она жила с сыном, а в Новгороде еще и с двумя старушками. По поручению следователя я должна была выяснить, кто их объединяет и вообще все об их жизни. Голубева в разговоре со мной всегда была сдержанна, и ничего конкретного сказать следователю я не могла. После этого разговора через два месяца я была арестована, и на допросе помощник Лимова Сергеев старался меня уверить, что я одних убеждений с Голубевой, посещала их молитвенные собрания, чего никогда не было, и знаю какого-то их архимандрита, и вела по их указанию агитацию против выборов. Я все это отрицала, как могла». В декабре 1939 г. о своей невиновности написала в НКВД и М. А. Трояновская. Она указывала, что ее обвинили, главным образом, в поездке по заданию архимандрита Алексия в г. Старая Русса «на вербовку верующих», между тем, она в этом городе вообще никогда не была[676].

По указанию из Москвы Новгородский городской отдел НКВД был вынужден в марте 1940 г. провести проверку дела, в ходе которой фактически все допрошенные свидетели заявили, что об антисоветской деятельности осужденных им ничего не известно. Характерными являются показания М. А. Богдановой: «На вопрос следователя об антисоветской агитации Степановой я следователю ответила отрицательно, заявив, что об этом мне ничего не известно, но мне подсунули готовый протокол допроса, и я его подписала, не читая… Прошу считать, что это выдумка следователя, который меня допрашивал». Позднее (в 1956 г.) уже сама выжившая в лагере А. А. Степанова так говорила в Управлении КГБ о протоколе допроса, на котором она якобы полностью признала свою вину: «Показаний, которые записаны 21 ноября 1937 года следователем Никифоровым, я совершенно не давала и более того, такие показания он мне не зачитывал… Протокол допроса в 1937 г. в период следствия я подписывала, но в моих показаниях в то время подобного смысла совершенно не было».

1 апреля 1940 г. Новгородский отдел НКВД признал в заключении по итогам проверки, что в отношении Михайловой и Степановой «какой-либо антисоветской деятельности не установлено», и их необходимо освободить, а пять других отбывавших срок в лагере — «бывшие монашки эти обряды сохранили по день ареста. Указанные лица собирались в своих квартирах и устраивали молебствия». Поэтому для них предлагалось заменить заключение в лагере административной ссылкой. Однако постановлением Управления НКВД по Ленинградской области от 10 июля 1940 г. приговор был признан правильным и пересмотру не подвергался[677].

Многолетний срок лагерей пережили лишь А. Степанова и мать Сергия (Васильева). Эта монахиня отбывала срок в Каргопольском лагере Архангельской области и была по инвалидности освобождена в 1943 г. Она поселилась в г. Муроме Владимирской области и в 1949–1951 гг. вновь несколько раз привлекала внимание карательных органов, повторно арестовывавших в то время прежде осужденных людей. Лишь 24 апреля 1951 г. угроза ареста мои. Сергии миновала, в этот день Управление МГБ Владимирской области составило заключение по заведенному на монахиню следственному делу: «…учитывая недостаточность материалов, изобличающих Васильеву в проведении враждебной работы, преклонный возраст (65 лет) и болезненное состояние (миокардиосклероз, гипертония) меру репрессий в отношении Васильевой не применять». К концу 1950-х гг. монахиня Сергия скончалась. Все осужденные по делу общины бывших сестер Иоанновского монастыря, в том числе и последний иосифлянский наместник Александро-Невской Лавры архимандрит Алексий, были реабилитированы еще 26 марта 1958 г.[678]

На Севере и Северо-Западе России, помимо северной столицы, иосифлянское движение получило наибольшее распространение в Новгородской епархии. Это объясняется не только ее близостью к городу святого Петра, но и тем, что в конце 1924 — августе 1926 гг. епархией управлял архиепископ Иосиф (Петровых), проживавший в то время, в основном, в Новгороде. Поэтому сразу же после возникновения иосифлянского движения — в январе 1928 г., несколько членов причта кафедрального Софийского собора: его настоятель — духовник Владыки Иосифа прот. Александр Советов и два иеродиакона — отделились от митр. Сергия. Правда, им пришлось покинуть собор и уехать в Ленинград, так как большинство священнослужителей не только этого, но и других храмов Новгорода пошли за управлявшим тогда епархией архиепископом Хутынским Алексием (Симанским), включенным митр. Сергием в состав Временного Священного Синода. В итоге, в самом городе иосифлянским стал только один приход — церкви Преображения Господня (Спасской) на Ильине, где служил прот. Николай Семеновский.

Центром движения церковного сопротивления в епархии стал мужской Ефремо-Перекомский монастырь. Он был основан прп. Ефремом Перекомским в 1413 г. в так называемом Святом Поозерье — в 27 километрах от Новгорода на правом западном берегу Ильменского озера близ впадения реки Веренды. Главная святыня обители — мощи преподобного — почивали под спудом в Ефремовском приделе единственного храма Богоявления Господня. К монастырю также была приписана часовня Чудного Креста в Новгороде, где хранился древний и прославленный многими чудесами крест. До революции в обители проживали 17 монахов и около 20 послушников и работников, которые обрабатывали 700 десятин земли; хранившийся в банке монастырский капитал составлял 80 тыс. рублей.

После революции все имущество и деньги были национализированы, но сам монастырь избежал закрытия. Помогло то обстоятельство, что в 1917 г. в ближайшем селе Сырково сгорела церковь, и ее прихожане образовали новый приход при монастырском храме. Таким образом, часть монахов стала исполнять обязанности приходских священников и окормлять паству из 1,5–2 тыс. мирян в четырех соседних деревнях. Вплоть до начала 1930-х гг. насельники обители даже по оценке советских властей имели «очень сильное религиозное влияние и авторитет среди местного населения»[679].

В советских органах власти Богоявленская церковь была зарегистрирована в качестве приходской, и они долгое время не слишком обращали внимание на то, что в Братском корпусе, который формально арендовал мирянин М. Левин, по-прежнему продолжали жить монахи. К 1928 г. их число сократилось с 17 до 11, в основном в связи с естественной убылью. Вскоре после революции скончались настоятель архим. Иоанн и хорошо знавший лично ев. о. Иоанна Кронштадтского иеромон. Феодосий, затем, в 1924 г., следующий настоятель, архим. Евгений. Новым настоятелем братия избрала заведующего часовней Чудного Креста архим. Сергия (в миру Андрея Платоновича Андреева). Он родился в 1868 г. в д. Шарка Новгородского уезда в крестьянской семье, окончил сельскую школу и в 1894 г. был принят в Перекомский монастырь, здесь принял постриг в мантию и рукоположение во иеромонаха.

Отец Сергий проживал вместе с братией, но официально зарегистрированы в качестве членов причта Богоявленской церкви были только три насельника обители: иеромонахи Варсонофий (Василий Степанович Кузьмин), Николай (Иван Степанович Степанов) и иеродиакон Владимир (Василий Матвеевич Кожинов). Первый из них родился 1 января 1880 г. в д. Раглицы Медведской волости

Новгородского уезда в зажиточной крестьянской семье, окончил двухклассное монастырское Медведское училище и до 25 лет занимался хлебопашеством. В апреле 1905 г. Василий Кузьмин поступил в Перекомский монастырь послушником, а в 1910 г. принял монашеский постриг и затем был рукоположен во иеромонаха. Отец Николай родился в 1860 г. в д. Вольные Кусики Тесовской волости Новгородского уезда в крестьянской семье, с 1890 г. являлся послушником Перекомского монастыря и после принятия монашеского пострига был в 1917 г. рукоположен во иеромонаха. Отец Владимир родился в марте 1876 г. в д. Слудица Глебовской волости Лужского уезда Петербургской губернии в крестьянской семье, окончил сельскую школу, в 1897–1900 гг. служил ефрейтором 8-го Гренадерского Московского полка в Твери, затем три года занимался хлебопашеством в родной деревне и в 1903 г. поступил послушником в Перекомский монастырь. В 1908 г. Василий Кожинов принял монашеский постриг с именем Владимир ив 1911 г. был рукоположен во иеродиакона.

За трех зарегистрированных священнослужителей монахи платили общий налог — 600 рублей в год и, кроме того, вносили арендную плату за использование Братского корпуса. Доходы обители состояли из подаяний верующих и платы за кустарные изделия монахов — корзины, лапти, а также за работу насельников летом по найму на жатве и сенокосе у крестьян. После выплаты налогов все оставшиеся деньги делились сообща, трапеза была общей. В обитель приходили паломники, и, хотя монастырская гостиница была к 1928 г. закрыта, они оставались ночевать (до 10 человек) в Братском корпусе. Службы в Богоявленской церкви проводились ежедневно, причем в них участвовали все монахи, проповеди же читал в основном о. Варсонофий[680].

Несогласие с Декларацией митр. Сергия и его последующими указами в монастыре возникло сразу же после их получения. Позднее, на допросе 15 января 1930 г., архим. Сергий показал: «Года два тому назад мы получили от благочинного Троицкого прихода письмо от митрополита Сергия, где говорилось — молиться за страну и власти ее. Это письмо обсуждалось у Варсонофия, у меня и в церкви. При обсуждении это письмо не приняли и вынесли постановление этот вопрос поставить на собрании мирян. Миряне согласились с нашим решением, я поехал в Ленинград к Дмитрию приписаться под его управление». О том, что решение было принято совместно с прихожанами, говорили и многие другие насельники, например иеромон. Николай (Степанов): «Как служить и кому подчиняться — вопрос был поставлен на обсуждение 20-ки вместе с прихожанами, где было решено, т. к. Сергий вспоминает власти при богослужении, а т. к. власти для нас ничего хорошего не сделали, то мы власти не вспоминаем. Об этом говорим и прихожанам, вот в чем суть старой и новой службы»[681].

Из показаний монахов видно, что после принятия решения об отделении от митр. Сергия они первоначально (в январе-феврале 1928 г.) обратились к викарию Новгородской епархии, тайно рукоположенному в 1923 г., епископу Старорусскому Иоанникию (в миру — Ивану Никаноровичу Сперанскому), который в то время отрицательно относился к Декларации 1927 г. и проявлял настроения, оппозиционные к действиям Заместителя Местоблюстителя. Об этих колебаниях епископа, в частности, писал в конце февраля знакомому священнику Старорусского уезда иосифлянский иподиакон из Стрельны С. Аплонов: «Дерзновенно смею надеяться, что Старорусский уезд скоро будет с нами и за нами, а не против нас. Ваш святитель ждет только поддержки, необходимой ему как точка опоры. Я надеюсь, что поддержку ему окажут. Ваш приход, наверное, будет первым из таких, ибо Вы знаете больше, чем знают другие»[682].

В начале 1931 г. иосифлянка В. Н. Ждан-Яснопольская на допросах показала, что она весной 1928 г. по поручению прот. Александра Советова отвозила в Старую Руссу ей. Иоанникию письмо протоиерея с предложением присоединиться к иосифлянам. После прочтения этого письма и беседы с посыльной Владыка собирался 23 мая приехать в Ленинград для переговоров о присоединении, но «побоялся», сообщив, что не приедет, так как ему запретил архиеп. Алексий (Симанский)[683].

В более поздних воспоминаниях В. Н. Ждан-Яснопольская несколько иначе писала о своих поездках: «Я помню, меня дважды посылали в Старую Руссу к епископу Иоанникию. Никаких письменных материалов мне не давали из предосторожности. Обо всем надо было сообщать только устно… Сам Владыка очень внимательно меня выслушал, потом встал, поклонился мне и сказал: „Я поступлю так, как Вы скажете“. Я чуть не зарыдала: „Владыко, я только посыльный, как посмею Вам указывать“. Потом направили меня к нему второй раз. Он не принял Декларацию. Дважды посылали меня в Великий Новгород, где было несколько епископов, не помню их имен [вероятно, к ей. Макарию (Опоцкому)]. И снова нельзя везти никаких писем, а надо все передавать только устно»[684].

По свидетельству иеродиакона Владимира, когда выяснилось, что ей. Иоанникий «остался последователем Сергия», насельники монастыря и обратились к Владыке Димитрию (Любимову), принявшему их «в свою епархию». Произошло это весной 1928 г. после обсуждения вопроса с прихожанами Богоявленской церкви. Первоначально решение о присоединении к ей. Димитрию было принято на собрании в келлии архим. Сергия с участием членов приходского совета и его председателя Ф. М. Аверина. Затем этот вопрос вынесли на обсуждение мирян, для чего Аверин роздал подписные листы, и в результате под решением перейти к иосифлянам подписалось более половины прихожан — свыше тысячи человек. Вскоре архим. Сергий поехал к ей. Димитрию и передал ему заявление со всеми подписями[685].

Узнав об отходе от митр. Сергия монастыря и прихода, архиеп. Алексий попытался воздействовать на отделившихся. Летом 1928 г. по его указу в обитель приехал благочинный — настоятель церкви с. Троица Новгородского района свящ. Николай Тогатов. Для обсуждения вопроса было созвано собрание всех насельников в келии настоятеля. Дискуссия продолжалась два часа. На увещевания о. Николая подчиниться архиеп. Алексию и исполнять его распоряжения, братия единодушно ответила отказом, в частности, иеродиакон Владимир заявил, что «раз власть не нуждается в наших молитвах и насмехается над нами, то зачем же мы будем служить за власть». В итоге собравшиеся решили митр. Сергию и архиеп. Алексию не подчиняться и остаться под управлением ей. Димитрия[686].

Одновременно с Перекомским монастырем к иосифлянам перешло еще несколько приходов в Новгородском и соседнем Медведском районах: в селах Велебицы, Маковищи, Ямок, Васильевское, Лукинское, а затем и Хутынь. Первоначально негодование властей вызвали, прежде всего, действия настоятеля церкви св. Иоанна Богослова с. Велебицы священника Евгения Аполлоновича Соболева, и 29 июля 1928 г. благочинный 5-го Новгородского округа прот. Иоанн Виноградский переслал приходскому совету указ архиеп. Алексия о запрещении настоятеля в служении: «Дело отпадения священника Соболева от Православной Церкви представляется теперь совсем ясным. Ввиду сего, согласно церковным правилам, свящ. Соболев объявляется запрещенным в служении, а все последующие за ним в его раскольнической деятельности — лишенными церковного общения. О. Благочинный объявит эту резолюцию Велебицкому приходу и о последующем донесет мне со своими соображениями относительно заместителя священнической вакансии в этом приходе. Следовательно, отныне свящ. Соболев поставлен на положение простого мирянина, и все его действия в Церкви, если он дерзнет их совершать, суть действия простого мирянина, лишенные благодатной силы: крещенные им будут не крещены, повенчанные — не венчаны, напутствованные — не напутствованы, отпетые — не отпеты, литургия — кощунством и т. д., и самый храм, ввиду его осквернения действиями раскольника, подлежит освящению. В заключение еще раз призываю вас к покаянию, здравому смыслу и отчуждению от раскольнического вождя, имея в виду, кроме изложенного выше, еще то, что требуемые от меня соображения о замещении священнического места в Велебицком приходе мною будут высказаны в смысле необходимости изъятия приходского храма из пользования раскольнического коллектива и передачи его в пользование лиц, остающихся в Православной Церкви и признающих лояльное отношение к гражданской власти, что, несомненно, будет одобрено, как крайнее и притом каноническое средство расчистить дорогу имеющему быть назначенным в Велебицкий приход священнику»[687].

Однако это послание не оказало никакого воздействия на прихожан, и о. Евгений служил в Велебицах до ареста в 1930 г. Еще более активную агитацию против митр. Сергия вел настоятель расположенной в 20 километрах от Перекомского монастыря Знаменской церкви д. Маковищи иеромонах Макарий (в миру — Михаил Александрович Клишин). Он родился в 1875 г. в д. Маковищи Шимской волости Новгородского уезда, окончил сельскую школу, до 1898 г. служил в армии, затем был насельником Перекомского и Старорусского монастырей (до 1918 г.). В 1925 г. о. Макарий прибыл из Старой Руссы в родную деревню, и 23 сентября того же года его стараниями имевшаяся в Маковищах часовня была переустроена и освящена в качестве церкви. В общину вошло 115 дворов. Вскоре в этом приходе произошло несколько случаев обновления икон, в связи с чем иеромонах был арестован и, отсидев три месяца в Новгородской тюрьме, все же оказался освобожден без суда.

Отец Макарий, как бывший насельник, поддерживал связь с Перекомским монастырем и разделял церковную позицию его братии. На допросе 24 декабря 1929 г. он показал: «Около 1,5 года тому назад был получен указ митрополита Сергия, под которым я не подписался и, съездив к архиепископу Димитрию и посоветовавшись с ним, приписался к Ленинградской епархии. К архиепископу Димитрию до сего времени, сколько я знаю, примыкает наше Маковище, Велебицы, Перекомский монастырь и церковь в Новгороде (Спаса). С 1928 г. наша община называется иосифлянами»[688].

С весны 1929 г. о. Макарий начал активно проповедовать и служить молебны за пределами своего прихода, в частности, в с. Видотощи — почти в 30 километрах от Маковищ, деревнях Горное Веретье и Базловка. Число его последователей в этих населенных пунктах быстро увеличивалось. По оценке ОГПУ, к концу 1929 г. «секта макарьевцев» выросла до 500 человек. В д. Горное Веретье наиболее активными сторонниками о. Макария были зажиточные крестьяне братья Никитины и братья Колосковы. Они выступали против землеустройства и хлебозаготовок, призывали не вступать в колхозы и не пускать детей в советские школы, так как «там учат делу антихриста». По утверждению ОГПУ, иеромон. Макарий читал «Протоколы Сионских мудрецов» и якобы «доказывал, что Ленин — антихрист, тов. Сталин и Рыков — слуги его, что колхозами подготовляется приход антихриста».

Отец Макарий несколько раз ездил к Владыке Димитрию в Ленинград и Тайцы, последний — в начале октября 1929 г., когда получил от архиепископа указание не совершать треб в деревнях чужих приходов во избежание репрессий. Приезжал иеромонах и в Гатчину к болящей схимонахине Марии (Леляновой), обладавшей даром утешения скорбящих. Выслушав рассказ о. Макария о гонениях на него, схимонахиня сказала: «Терпи, милый, счастливый ты человек». А на слова батюшки «Боюсь, зашлют, в тюрьму посадят…» мать Мария ответила: «С Богом везде хорошо»[689].

Кроме Маковищинского, тесную связь с братией Перекомского монастыря имели также Васильевский, Ямковский и Хутынский приходы. Служивший в то время в Лазаревской церкви с. Ямок иеромон. Варсонофий (Кузьмин) на допросе 14 января 1934 г. показал, что после того как насельники обители на совещании зимой 1928 г. «вынесли единодушное решение о Сергие, как продавце власти антихриста и раскольнике православной веры», они «провели разъяснительную работу» в приходах монастыря, Ямковской и Васильевской церквей, «доказав верующим, что митрополит Сергий продался сов. власти и безбожникам-большевикам, и мы, как духовные учителя учения Иисуса Христа Истинно-Православной Церкви, являемся хранителями от безбожников-больше-виков истинно православной веры. С тех пор и до сего дня, мы являемся проводниками учения Иисуса Христа, последователями митрополита Иосифа»[690].

Насельники монастыря поддерживали непосредственную связь с Владыкой Димитрием. Три раза к нему ездил архим. Сергий, а также по поручению настоятеля его родственники из д. Горное Веретье: крестьяне И. И. Никитин, В. И. Никитин-Егоров и крестьянин В. А. Ведерников из д. Базловка. В Ленинграде они останавливались у прот. Феодора Андреева, иеромон. Тихона (Зорина) и других иосифлян, посещали богослужения в соборе Воскресения Христова и получали различные воззвания и послания с осуждением действий митр. Сергия. На допросе в январе 1930 г. иеродиакон Владимир (Кожинов) показал: «В прошлом, 1929 г. среди монахов были листовки, которые нами читались поодиночке, а также и когда мы собирались вместе в присутствии игумена Сергия. В этих листовках было написано о том, что Сергий продался советской власти, что сейчас время тяжелое, закрываются храмы, оскверняются святые мощи, что распространилось в народе безверие-безбожие, что начались гонения на священнослужителей и т. д. Эти листовки привозил Андреев из Ленинграда, они были от епископа Виктора и др. епископов».

В августе 1929 г. архим. Сергий вместе с В. А. Ведерниковым ездил и в Гатчину к схимонахине Марии (Леляновой). Зимой того же года настоятель несколько раз посещал вместе с певчей Богоявленской церкви Параскевой Алексеевой деревни Базловка и Горное Веретье, где служил молебны в домах Ведерниковых и Никитиных. Следует упомянуть, что в конце 1929 г. ей. Сергий (Дружинин) назначил о. Варсонофия (Кузьмина) настоятелем Покровской церкви расположенного в Лужском уезде с. Уторгош (ныне Новгородская епархия), но иеромонах, вероятно, не успел до ареста выехать туда из Перекомского монастыря.

Активным распространителем иосифлянских воззваний в Новгородской епархии был священномученик иеромонах Гавриил (в миру — Григорий Петрович Владимиров). Он родился в январе 1873 г. в д. Котляровка Опочкинского уезда Псковской губернии в крестьянской семье, до 1914 г. был насельником Пантелеимоновского монастыря на Афоне в Греции, затем в годы Первой мировой войны служил полковым священником, а в 1918–1923 гг. работал агитатором отдела народного образования в Новгородской губернии. В 1923–1927 гг. о. Гавриил был насельником Михайловского Сковородского монастыря под Новгородом. В начале 1928 г. иеромонах перешел к иосифлянам и, проживая в Новгороде по адресу: Дмитровская ул., 36–8, выезжал в различные районы Ленинградской области, агитируя в пользу движения митр. Иосифа. По утверждению ОГПУ, он объездил весь Новгородский округ и затем перешел на Псковский, где служил нелегально в домах и на кладбищах и собирал подписи верующих для постройки храма в Опочкинском районе.

На допросе в декабре 1929 г. о. Владимир показал: «Езжу по всем городам, распространяя идеи „иосифлянства“, для чего, помимо устной агитации, я распространял всевозможные послания, листовки, размножая их через машинистку Дееву. Отпечатанное я переплетал и продавал как сам, так и через странников Максима и Гавриила. Приезжая в Ленинград, я подкреплял себя, получал и размножал литературу и со всей литературой ехал в деревню. После присоединения каждый священник снабжался всевозможной литературой… Странников Гавриила и Максима я знал. Распространяя „видение мальчикам“, в котором предсказывалась скорая гибель сов. власти, они среди верующих имели успех. Постоянного местожительства они не имели, а жили по таким верующим, которые их почитали. Ими был пущен слух, что Николай II жив, живет и скрывается до момента, когда сов. власть будет сброшена»[691].

Упоминавшиеся в этих показаниях странствующие истинно-православные монахи Максим (Генба) и Гавриил (Кожухарев) ранее были насельниками киевских монастырей, но в 1928–1929 гг. разъезжали в основном по Северо-Западу России, в том числе по Новгородскому округу. Брошюра «Явление Христа Спасителя двум мальчикам» была составлена мои. Максимом со слов самих мальчиков. Вместе с иеромон. Гавриилом (Владимировым) неоднократно ездили: ясновидящая юродивая Домнушка (Евдокия Чмелева), которая якобы «была в летаргическом сне» и предсказывала «пришествие антихриста и кончину мира», уверяя также, что Император Николай II до сих пор жив; проживавший в Новгороде на Прусской ул., 42, юродивый Павлуша (Павел Григорьев) и «босоножка» монахиня Анна (Матвеева). Последняя до 1932 г. жила в Новгороде при Печерской часовне на Ильменской ул., ходила круглый год босой и почиталась многими иосифлянами как «святая».

По версии следствия, именно иеромон. Гавриил (Владимиров) организовал в 1928 г. в Новгороде иосифлянскую группу в составе местного прот. Николая Семеновского, настоятеля Лукинской церкви Самокражского сельсовета Новгородского района свящ. Василия Якимова, настоятеля Васильевской церкви того же сельсовета свящ. Николая Финникова, монахинь Анны (Матвеевой), Екатерины (Земляницыной), высланных в Новгород Ф. Кабанова, Ланского, бывшего секретаря Российского посольства в Турции П. Б. Мансурова (уехавшего после окончания срока высылки в 1930 г. в Москву), бывшего полковника царской армии Андреева и новгородского домовладельца С. Срадомского, в доме которого близ церкви Михаила Архангела эта группа и собиралась. Согласно показаниям священника Никольского собора Новгорода Владимира Богданова, иеромон. Гавриил агитировал его и других оставшихся верными митр. Сергию священнослужителей перейти к иосифлянам[692].

Некоторые новгородские иосифляне имели тесные связи со своими тверскими единомышленниками. Так, юродивые Домнушка и Павлуша неоднократно приезжали на церковные праздники в Успенский монастырь, расположенный в четырех километрах от Твери в д. Желтиково. После смерти в 1929 г. настоятеля этой обители архим. Иоасафа, архиеп. Димитрий (Любимов) назначил на его место бывшего насельника расположенного вблизи Новгорода Вяжищского Николаевского монастыря иеромон. Горгония (Анисимова). В составе братии Вяжищского монастыря в первой половине 1920-х гг. были еще два иосифлянских иеромонаха — Симеон (Козорез) и Фотий (Солодов), перешедшие в 1929 г. в Успенский Желтиковский монастырь.

Накануне их ареста, 25 октября 1930 г., Тверской сектор ОГПУ запросил Новгородский горотдел ОГПУ дополнительный компрометирующий материал: «В производстве Тверского сектора ОГПУ имеется след, дело № 511 на монахов-ионитов Желтиковского монастыря г. Твери Фотия Солодова, Семена Козорезова и Горгония Анисимова, находившихся ранее в Вяжищском Новгородском монастыре и проходивших у Вас по регистрации как иониты. По настоящему делу проходит некто „Павлуша“, проживающий в г. Новгороде по Прусской ул., д. № 42, принадлежащем Желябову. Этот „Павлуша“ (фамилия его не установлена, звать Павел Егорович) неоднократно приезжал в Тверь в Желтиковский монастырь, где совместно с упомянутыми монахами производил обманные действия, представляя из себя юродивого провидца, более того, давая верующим фанатикам разного рода советы в жизни и т. п., притворяясь юродивым и хромым, в то время, как в действительности он здоров. По имеющимся у нас данным, есть основания полагать, что „Павлуша“ также принадлежит к секте ионитов. Просьба срочно произвести установку Павлуши, выяснив его связи, род деятельности и собрав весь компрометирующий материал, после чего выслать все материалы нам. Одновременно просьба выслать компрометирующий материал на вышеуказанных монахов…»[693]

Иеромонахи Горгоний и Симеон были арестованы в Желтиковском монастыре 10 ноября 1930 г., постановлением Коллегии ОГПУ от 18 декабря 1931 г. приговорены к высшей мере наказания и расстреляны в Москве. В одной из своих, приведенных в обвинительном заключении проповедей, о. Симеон говорил: «Все приходится отдавать этой ненасытной богопротивной власти, сейчас вводятся коммуны в крестьянстве, где своего ничего не будет. Кто не согласится идти в коммуну, тех будут высылать, вот какое безвыходное положение создается для крестьян. Рабочих на фабриках взяли в руки, теперь подбираются и к крестьянам. Ясно, что воцаряется сам антихрист, остается только одно — выступать на обличение и идти на мучение. И скоро этот час настанет, когда христианская кровь прольется рекой… С дерзновением заграждайте уста всякому безбожнику, говорящему ложь, ибо настало для нас время, когда верующим нужно выступать на защиту Православия. Многим гонимым и заступникам веры Христовой, христианам, придется сидеть в тюрьмах. Не бойтесь, везде Бог есть, сейчас тысячи страдают за веру Христову в ссылках и тюрьмах. Надо быть готовым каждый час, чтобы бесстрашно выступить на верную смерть»[694].

На время спасся только о. Фотий — он уехал в Москву, укрывшись в одной из иосифлянских общин, затем — в Никольский погост Тверского района, где был арестован 21 июня 1931 г., постановлением Коллегии ОГПУ от 3 сентября приговорен к высшей мере наказания и 1 октября 1931 г. расстрелян в Москве.

К моменту репрессий тверских иосифлян уже был разгромлен и Перекомский монастырь. Одной из важных причин этого стали неудачи колхозного строительства в Новгородском и Медведском районах. В мае 1929 г. там началась коллективизация, но после первых успехов к ноябрю рост коллективных хозяйств прекратился, и начался массовый выход крестьян из них. Власти посчитали целесообразным списать свои неудачи и промахи на «антисоветскую агитацию церковников». В обвинительном заключении по делу иосифлян Новгородского округа от 15 февраля 1930 г. говорилось о поступлении в местный отдел ОГПУ сведений, что монахи Перекомского монастыря и «священник Клишин с приверженцами из местных крестьян, пользуясь политической отсталостью, некультурностью и фанатичной религиозностью крестьянства, устраивая нелегальные собрания, ведут усиленную антисоветскую агитацию против всех мероприятий и кампаний сов. власти в деревне, направленную к срыву таковых, распространяют провокационные слухи и на религиозной почве запугивают местное население, противопоставляя религию социалистическому преобразованию деревни и реконструкции сельского хозяйства».

В указанном документе также подчеркивалось, что «контрреволюционная деятельность группы» якобы усилилась с началом коллективизации и выражалась, среди прочего, в чтении на подпольных собраниях в монастыре и в домах крестьян антисоветских листовок, создании панических настроений в связи с кончиной мира и пропаганде монархических идей. В результате в районе деятельности иосифлян произошел срыв всех культурных начинаний, развал колхозов и массовый выход из кооперативов. В качестве примера отмечалось, что в Серговском сельсовете на 345 крестьянских дворов нет ни одной избы-читальни, красного уголка и т. п.[695]

Обыски и аресты начались 23 декабря 1929 г. В этот день агенты ОГПУ схватили крестьян д. Базловка В. А. Ведерникова, Н. Н. Ведерникова-Фомина и В. Т. Львова, затем 25 декабря — иеромонаха Макария (Клишина), крестьян д. Горное Веретье И. Н. Никитина, В. Н. Никитина-Егорова, В. Ф. Колоскова, В. И. Саперова, председателя «двадцатки» монастырской церкви Ф. М. Аверина и ее певчую П. В. Алексееву, а 2–6 января 1930 г. — шесть насельников Перекомского монастыря: архим. Сергия (Андреева), иеромонахов Варсонофия (Кузьмина), Николая (Степанова), иеродиаконов Алексия (Семенова), Владимира (Кожинова) и Серафима (Суздальцева).

Отец Алексий (Иван Семенович Семенов) родился в 1867 г. в д. Раглицы Новгородского уезда в крестьянской семье, окончил сельскую школу, в 1891 г. поступил послушником в Перекомский монастырь и в 1901 г. принял в нем монашеский постриг. Иеродиакон Серафим (Антон Матвеевич Суздальцев) родился в 1887 г. в с. Горцы Подгошской волости Старорусского уезда в крестьянской семье, в 1913 г. поступил послушником в Перекомский монастырь, в сентябре 1914–1917 гг. служил рядовым в 424 Чудовском пехотном полку, в 1918 г., вернувшись в обитель, стал келейником о. Сергия (Андреева), в 1921 г. принял монашеский постриг и до 1924 г. был причислен к часовне Чудного Креста в Новгороде[696].

Из этих 16 арестованных пять мирян затем за недостаточностью вины освободили: В. Т. Львова — 7 января, а П. В. Алексееву, Ф. М. Аверина, В. Ф. Колоскова и В. Н. Саперова — 13 февраля. Остальных подвергли усиленным допросам с привлечением по их делу 50 свидетелей. Все монахи не скрывали своих убеждений. Так о. Владимир (Кожинов) 4 января в графе анкеты «политические убеждения» написал: «Сов. власти не сочувствую, потому что она антирелигиозна. Сочувствую власти, заботящийся о религии». Далее в ходе допроса иеродиакон показал: «Мы придерживаемся в церковном расколе течения Местоблюстителя Патриаршего Престола митрополита Петра. Дмитрий с Петром одного направления… сов. власти я не признаю, как безбожную, а всех безбожников я проклинаю и распоряжения сов. власти, которые касаются религии и совести, не признаю и им не подчиняюсь. Безбожников, а т. к. сов. власть — безбожная, я считаю своими врагами, и я должен вести с ними борьбу. Митрополит Сергий издал воззвание, чтобы духовенство было лояльно к сов. власти, поэтому мы его не признали, т. е. монахи Перекомского монастыря и я в том числе. Я никак не могу быть лоялен к сов. власти, которая ведет борьбу с религией и Богом»[697].

Иеромонах Николай (Степанов) на допросе 17 января заявил: «Поскольку советская власть через общественные организации ведет борьбу с религией, мы считаем ее вражеской властью и против такой власти будем бороться». О необходимости борьбы с советской властью говорил и о. Серафим (Суздальцев), кроме того, на допросе 10 февраля 1930 г. он показал: «В прошлом, включая и 1929 г., до последнего времени я лично… провозглашал обычно во время церковной службы и за упокой бывших Императоров Александра III и Николая II и считаю, что я был вправе по каноническим правилам провозглашать за умерших бывших Императоров, так как они были христиане. Во время провозглашения бывших Императоров в церковной службе, в храме бывало народу от 5–10 человек до 100 человек». Факт поминания имен Императоров показался органам следствия особенно важной «уликой», как и сильное почитание в монастыре о. Иоанна Кронштадтского[698].

Из 16 арестованных свою вину, да и то частично, признали только четыре человека, тем не менее начальник Новгородского окружного отдела ОГПУ 12 февраля 1930 г. постановил признать следствие в отношении 11 основных обвиняемых законченным, оставив их содержаться под стражей в городском Доме заключения по 1-й категории с перечислением за Особым Совещанием при Коллегии ОГПУ в Москве. В это время в Ленинграде готовился первый массовый процесс над истинно-православными, в связи с чем еще 8 декабря 1929 г. в Новгороде был арестован иеромон. Гавриил (Владимиров), также арестованы странники-монахи Максим (Генба), Гавриил (Кожухарев) и многие другие иосифляне во главе с архиеп. Димитрием (Любимовым). Органы ОГПУ сочли более выигрышным объединить новгородское дело с ленинградским (и псковским), чтобы создать впечатление о разгроме якобы существовавшей в нескольких регионах страны мощной антисоветской организации. Поэтому в обвинительном заключении от 15 февраля 1930 г.

по делу новгородской группы говорилось о направлении материалов на 11 арестованных в Тройку при Полномочном Представительстве в Ленинградском военном округе для внесудебного решения с ходатайством: архим. Сергия (Андреева), иеромон. Макария (Клишина), иеродиаконов Владимира (Кожинова) и Алексия (Семенова), «как злостных неисправимых врагов Октябрьской революции, подвергнуть высшей мере социальной защиты — расстрелу»[699].

Новгородские материалы заняли заметное место в так называемом деле группы «Защиты истинного Православия». Они часто упоминаются в общем обвинительном заключении от 22 июня 1930 г., где подчеркивалось, что иосифлянским центром были организованы в Новгородском и Псковском округах «сильные группы монархически настроенного духовенства». К осени арестованные насельники Перекомского монастыря еще находились в Доме заключения Новгорода, лишь иеромон. Гавриил (Владимиров) был сразу после ареста перевезен в Ленинград, где ранее подолгу жил. На допросе он заявил, что в храме «Спаса на Крови» были «сосредоточены все лучшие силы духовенства, которые за чистоту попираемого Православия готовы отдать все свои силы и жизнь… люди испытанные, всегда могущие взять бразды правления и повести угнетаемый русский народ к мирному житию и благополучию»[700].

Среди осужденных 3 августа 1930 г. Коллегией ОГПУ 44 иосифлян были 12 новгородцев: отцов Сергия (Андреева), Макария (Клишина) и Гавриила (Владимирова) приговорили к 10 годам концлагеря, отцов Варсонофия (Кузьмина), Николая (Степанова), Владимира (Кожинова), Алексия (Семенова) и Серафима (Суздальцева) — к 5 годам концлагеря, а мирян В. А. Ведерникова, Н. Н. Ведерникова-Фомина, И. Н. Никитина и В. Н. Никитина-Егорова — к 3 годам высылки в Казахстан. Приговоренных к высылке отправили в Петропавловский округ, а остальных прямо из новгородской тюрьмы — в Соловецкий лагерь особого назначения, куда они прибыли 24 сентября 1930 г.[701]

Кроме шести осужденных, органы ОГПУ в январе 1930 г. задержали и допрашивали еще трех насельников Перекомского монастыря — архим. Анатолия (Александра Николаевича Земляницына), просфорника иеромон. Павла (Петра Осиповича Колбина) и мои. Валентина (Василия Николаевича Кузьмина). Два последних, сославшись на свою малограмотность, заявили, что в церковных течениях не разбираются и ничего показать по делу не могут, в связи с чем их быстро освободили. Архим. Анатолий был освобожден ввиду его преклонного возраста. Избежали привлечения к следствию только два насельника — иеромонахи Митрофан (Коковкин) и Ефрем. Но хотя на свободе осталась почти половина братии — 5 человек из 11, монастырь в 1930 г. перестал существовать. Власти закрыли Богоявленскую церковь и выселили из Братского корпуса оставшихся насельников, которые разошлись по окрестным деревням[702].

Со временем, отбыв срок заключения, начали возвращаться осужденные в августе 1930 г. насельники. Первым из них возобновил активную иосифлянскую деятельность иеродиакон Владимир (Кожинов). Еще в 1929 г. он, приехав на месяц в родную деревню Слудицы Красногвардейского (Гатчинского) района Ленинградской области, создал там истинно-православную общину, в основном, из своих родственников. В сентябре 1930 г., накануне отправления на Соловки, о. Владимир вызвал открыткой в Новгород племянников А. Ф. Кожина и А. В. Поташина, которым наказал соблюдать верность митр. Иосифу. С ноября 1930 по июль 1931 гг. иеродиакон находился в Соловецком лагере, затем до 21 июня 1932 г. — в ссылке в д. Павлово Онежского района Северного края, где занимался плетением корзин и кубарей для рыбной ловли, а в июне 1932 г. был выслан в д. Чигара Борисоглебского района Центрально-Черноземной области. Весь период пребывания в ссылке о. Владимир переписывался с родственниками, а также с послушницей Ольгой из Новгорода и крестьянкой А. А. Быковой из д. Заботье Новгородского уезда, регулярно получая письма и посылки с продуктами.

По месту высылки иеродиакон должен был периодически регистрироваться в органах ОГПУ, но не стал этого делать и 27 сентября 1932 г. бежал в родную деревню, куда приехал 30 сентября. Созданная о. Владимиром община продолжала существовать, ее члены собирались 2–3 раза в неделю по домам, читали священные книги и жития святых. Три родственника иеродиакона: А. Ф. Кожин, А. В. Поташин и В. П. Кондрашов — даже входили в «двадцатку» иосифлянской Петропавловской церкви пос. Вырица. После приезда о. Владимира, поселившегося в доме А. Ф. Кожина, собрания слудицкой общины стали проводиться более открыто и часто, и количество посещавших их выросло до 15–20 человек. Сам иеродиакон на допросе 24 ноября 1932 г. так рассказал о них: «…говорилось, что мы, иосифляне, никаких хлебозаготовок и других налогов платить сов. власти не будем, т. к. сов. власть является сатанинской. После таких собраний я им пел псалмы, тропари и другие церковные песнопения, а иногда и говорил в том же духе, что и мои единомышленники. Собирались мы систематически через день. Мои политические убеждения: законов сов. власти не признаю, т. к. она является незаконной, потому что она против Бога, и добровольно для сов. власти никогда работать не буду. Кроме того, никогда не стоит посылать детей в сов. школы, молиться за сов. власть по тем же причинам и идти в колхозы, т. к. они являются пособниками сов. власти»[703].

Лишь около двух месяцев жил о. Владимир в Слудицах. Осенью 1932 г. органы ОГПУ провели операцию по разгрому церковного актива в пяти расположенных вблизи Ленинграда населенных пунктах, где еще открыто действовали иосифлянские храмы — в г. Детское Село (ныне Пушкин), г. Красное Село, пос. Стрельна, пос. Тайцы и пос. Вырица. Из 32 человек, арестованных по этому делу, семь входили в «разоблаченную» группу Истинно-Православной Церкви в д. Слудицы и пос. Вырица. Первым из них, 5-го октября, был арестован председатель «двадцатки» Петропавловской церкви Н. М. Матвеев, у которого в церковной сторожке ночевали приезжавшие в Вырицу члены приходского совета этого храма из Слудиц. Затем — 23 ноября — агенты ОГПУ схватили крестьян А. Ф. Кожина, А. В. Поташина, В. П. Кондрашова и кустаря Г. К. Власова, 24 ноября — иеродиакона Владимира и 26 ноября — еще одного его племянника — крестьянина Ф. И. Гусева. Их обвинили в агитации за отказ от выполнения хлебозаготовок, вступления в колхоз и уплаты налогов, оказании помощи высланному духовенству и проведении религиозных бесед с верующими с целью вовлечения их в иосифлянское движение[704].

Отца Владимира допрашивали дважды — 24 и 27 ноября. Его показания поражают своей смелостью. Так, в графе «политические убеждения» иеродиакон первый раз написал: «Сов. власть не признаю, потому что она безбожная и молиться за нее не буду, т. к. власть советская — сатанинская», а второй раз: «Сов. власть ненавижу, как власть безбожную и незаконную, Россией должен править Помазанник Божий — Царь». В таком же духе были и все показания батюшки: «К советской власти я отношусь враждебно, как к власти безбожной, которая ведет борьбу с религией, а также и потому, что свергла Царя, который веровал в Бога, при котором религия была в почете. Я считаю себя монархистом и истинно-православным христианином, таким останусь до конца своей жизни» и т. д. На вопрос следователя, кого знает о. Владимир из иосифлян в Красногвардейском районе и в других местах, иеродиакон ответил: «Свою братию не выдам, т. к. не хочу быть Иудой. Знаю, но не скажу»[705].

Другие обвиняемые, жители Слудиц, в своих показаниях единодушно заявили, что советскую власть не признают, считают ее безбожной, незаконной и не намерены подчиняться ее распоряжениям. Н. М. Матвеев также показал, что он по религиозным убеждениям — истинно-православный христианин и с советской властью расходится по вопросу отношения к религии, так как власть загоняет верующих людей в тюрьмы. 28 ноября о. Владимиру объявили, что его следственное дело закончено, а 10 декабря 1932 г. Коллегия ОГПУ приговорила иеродиакона к 10 годам концлагеря, А. Ф. Кожина, В. П. Кондрашова и Г. К. Власова — к такому же сроку, Ф. И. Гусева — к 5 годам концлагеря, а Н. Ф. Матвеева и А. В. Поташина — к 5 годам концлагеря с заменой высылкой в Северный край на 5 лет[706]. Дальнейшая судьба о. Владимира неизвестна, вероятно, он погиб в лагере.

В начале 1930-х гг. продолжались репрессии против иосифлян и в Новгородской епархии. Так, 30 июня 1930 г. был приговорен Тройкой Полномочного Представительства ОГПУ в Ленинградском военном округе к 5 годам лагерей настоятель Велебицкой церкви о. Евгений Соболев. В 1930 и в 1932 гг. были разгромлены группы истинно-православных мирян в Теребутицком и Видогощском сельсоветах Новгородского района, а их активные члены по обвинению в контрреволюционной пропаганде против коллективизации и госпоставок отправлены в ссылку. Вместе с иосифлянами д. Видогощь в мае 1932 г. аресту подвергся странствующий истинно-православный проповедник Степан Жирнов, но ввиду недостатка улик через два месяца и семь дней его освободили без суда. Весной 1931 г. были арестованы и по обвинению в проведении антисоветской агитации 18 июня приговорены Тройкой Полномочного Представительства ОГПУ в Ленинградском военном округе к 10 годам лагерей проживавшие в Новгороде протоиерей Николай Семеновский и протодиакон Иоанн Предтеченский, а в мае 1933 г. выслана из Новгорода известная иосифлянская монахиня Екатерина (Елена Захаровна Земляницына)[707].

Мать Екатерина была осуждена по делу группы новгородских «непоминающих», возглавляемых епископом Череповецким Макарием (в миру — Николаем Михайловичем Опоцким). После освобождения из Соловецкого лагеря, где Владыка находился в 1927–1929 гг., он, пребывая на покое, поселился в Новгороде. Еп. Макарий негативно относился к Декларации 1927 г., не поминал за богослужением митр. Сергия, но не отделился от него и к иосифлянам не перешел. Епископ возглавил созданное им церковное «Трудовое братство», члены которого образовали две нелегальные общины — мужскую и женскую, в домах на Советской и Средней Конюшенной улицах. Входившие в общины миряне вместе молились, трапезничали, вечером проводили духовные беседы и чтения. Заработанные деньги вносили в общую кассу и их частично тратили на помощь репрессированному духовенству, в частности, ежемесячно высылали 25 рублей ссыльному Новгородскому митрополиту Арсению (Стадницкому).

К братству примкнуло несколько новгородских священников антисергианской ориентации: отцы Алексий Успенский, Михаил Борисов, Владимир Борисов, Михаил Твердынский, Павел Беляев и Александр Ваучский. Они посещали богослужения в церкви свв. Флора и Лавра, где настоятелем был о. А. Успенский и зачастую служил ей. Макарий. 20 апреля 1933 г. органы ОГПУ арестовали по делу «Трудового братства» 22 человека. Они обвинялись в том, что «проводили систематическую контрреволюционную деятельность, используя с этой целью не только молебные сборища в общежитии „Трудового братства“ и амвон церквей, но и отдельные встречи, ведя свою контрреволюционную пропаганду о неизбежном конце Советской власти, о восторжествовании церкви и т. п.» 19 мая 1933 г. Тройка Полномочного Представительства ОГПУ в Ленинградском военном округе приговорила отцов М. Твердынского, А. Успенского и В. Борисова к 3 годам концлагеря; 11 человек, в том числе ей. Макария, священников П. Беляева, А. Ваучского, М. Борисова и мои. Екатерину, — к 3 годам ссылки; а 8 мирян осудили условно. Почти все из них погибли через несколько лет — в период «большого террора» 1937–1938 гг.[708]

Однако, несмотря на гонения, до 1934 г. в Новгородском районе продолжала существовать целая группа иосифлянских общин, которую, в основном, окормляли бывшие насельники Перекомского монастыря. Центральную роль играл приход Лазаревской церкви в д. Ямок Серговского сельсовета. В этот храм, ближайший к закрытой обители, перешли служить в 1930 г. архим. Анатолий (Александр Николаевич Земляницын) и монах Валентин (Василий Николаевич Кузьмин). Отец Анатолий родился в 1864 г. в погосте Преображенский Кирилловского уезда Новгородской губернии в семье псаломщика, окончил Кирилловское Духовное училище, принял монашеский постриг, в 1901–1917 гг. служил настоятелем Мало-Кириллова Покровского монастыря в 4 верстах от Новгорода, а в 1918–1930 гг. был насельником Перекомского монастыря. Монах Валентин родился в 1878 г. в д. Грузово Ванской волости

Старорусского уезда в крестьянской семье, в 1900 г. поступил послушником в Перекомский монастырь, в 1902 г. принял монашеский постриг, до ее закрытия был сторожем Богоявленской церкви, а с 1930 г. — сторожем церкви в с. Ямок.

Инициатором приглашения в Лазаревскую церковь двух монахов, видимо, был уроженец д. Ямок Николай Алексеевич Бревнов (1867 г. рождения), который в 1910–1917 гг. пребывал послушником в Перекомском монастыре, в 1918–1930 гг. работал в нем сторожем, а с 1930 г. служил псаломщиком в Ямковском храме. Когда из Соловецкого лагеря был освобожден иеромон. Варсонофий (Кузьмин), он также 21 июля 1933 г. приехал в д. Ямок и стал служить в Лазаревской церкви. Таким образом, там собрались четыре бывших насельника Перекомского монастыря, окормлявших население пяти деревень Серговского сельсовета: Сергово, Ямок, Завал, Дубровка и Новое Сергово. Во второй половине 1933 г. настоятель Курицкой церкви свящ. Петр Миловский от имени Новгородского Епархиального управления передал отцам Анатолию, Варсонофию и Валентину предложение перейти к митр. Сергию, но все они ответили категорическим отказом. Это предложение обсуждалось и на собрании приходского совета, однако и его члены единодушно остались верны Владыке Иосифу[709].

Еще один бывший насельник Перекомского монастыря — иеромонах Митрофан (Михаил Данилович Коковкин) с 1930 г. служил настоятелем Введенской церкви в с. Хутынь одноименного сельсовета. Он родился в 1869 г. в с. Подгощи Старорусского уезда в крестьянской семье, в 1911 г. поступил послушником в Перекомский монастырь и после принятия монашеского пострига и рукоположения во иеромонаха служил до 1930 г. в Богоявленской церкви обители. По призыву о. Митрофана, его прихожане в июне 1932 г. оказали массовое сопротивление, не дав снять на переплавку колокола храмов закрытого Варлаамо-Хутынского монастыря. Согласно свидетельским показаниям председателя «двадцатки» церкви с. Хутынь В. Г. Сыртина иеромонах каждую службу поминал «Богохранимую Россию, Царя-батюшку и православных христиан». Отец Митрофан поддерживал связь с другими бывшими насельниками Перекомского монастыря и, в частности, в 1933 г. дважды приезжал в д. Ямок.

Важную роль в церковной жизни Новгородского района в то время играл иосифлянский приход церкви свт. Василия Великого в д. Васильевское Самокражского сельсовета. Настоятелем этого храма служил авторитетный священник Николай Федорович Фиников. Он родился в марте 1890 г. в Новгороде в семье псаломщика, окончил 3 класса Новгородской Духовной семинарии и Владимирское военное училище, с 1913 г. служил псаломщиком, а после начала мировой войны сражался на фронте в чине прапорщика, несколько лет находился в немецком плену и после освобождения, в 1920 г., служил командиром взвода запасного полка Красной армии. В 1926 г. о. Николай был рукоположен во иерея и с тех пор окормлял паству Васильевской церкви. К иосифлянам священник, вероятно, перешел в конце 1928 г. или начале 1929 г., так как в 1929 г. был послан возглавлявшим тогда истинно-православных Новгородского района прот. Николаем Семеновским в Ленинград к Владыке Димитрию для «регистрации как иосифлянина». Кроме архиепископа Гдовского, о. Н. Фиников встречался тогда в северной столице с уроженцем Новгородской губернии протоиереем собора Воскресения Христова Иоанном Никитиным, который говорил ему, что «советская власть долго не продержится».

После ареста весной 1931 г. прот. Н. Семеновского о. Н. Фиников в определенной степени исполнял обязанности руководителя иосифлян в районе. Встречался он и с бывшими насельниками Перекомского монастыря, в частности, осенью 1933 г. к священнику в с. Васильевское приезжал иеромон. Варсонофий. Отец Николай имел большое влияние на население входивших в его приход шести деревень: Хотяж, Васильевское, Сельцо, Большой и Малый Донец, Посад, и до начала 1934 г. в Самокражском сельсовете власти не смогли создать ни одного колхоза. Правда, настоятель еще одной иосифлянской церкви в этом сельсовете — св. Ап. Луки в с. Лукинское — свящ. Василий Якимов, к 1934 г. перешел под окормление митр. Сергия (Страгородского)[710].

5 октября 1933 г. в Новгород неожиданно вернулся прот. Н. Семеновский. Приговоренный в 1931 г. к 10 годам лагерей, он в марте 1933 г. по инвалидности был отправлен в ссылку в Северный край, а 23 сентября вообще оказался освобожден на поруки дочери и зятя, в квартире которых и поселился. Вскоре после возвращения о. Николай восстановил связь с ленинградскими иосифлянами, которых в то время, после многочисленных массовых арестов, возглавлял бывший настоятель Новгородского Софийского собора прот. Александр Советов. Уже в 1933 г. к о. Николаю приезжала из Ленинграда переселившаяся туда «босоножка» монахиня Анна (Матвеева), сказавшая, что о. А. Советов (действительно страдавший тяжелой формой астмы) якобы «выдает себя за больного припадками, поэтому его и не арестуют». Кроме того, прот. Н. Семеновский общался с проживавшей тогда в Новгороде родственницей бывшего настоятеля Перекомского монастыря архим. Сергия — Параскевой Алексеевой, часто ездившей к о. А. Советову в Ленинград. Через нее о. Николай возобновил контакты и с возглавлявшим иосифлян Старо-русского района настоятелем церкви Святого Духа с. Ратча свящ. Александром Корыстынским (с которым лично встречался до 1931 г.). Осенью 1933 г. к о. Н. Семеновскому в Новгород приехал о. Н. Фиников, оказавший своему единомышленнику материальную помощь; на предложение же Епархиального управления перейти под окормление митр. Сергия протоиерей ответил отказом[711].

Наряду с последними официально существовавшими иосифлянскими приходами, к 1934 г. в Новгородском районе уже появились и тайные общины истинно-православных. Их организаторами были два мирянина-проповедника: Василий Максимович Максимов и Степан Георгиевич Жирнов. Первый из них родился в 1884 г. в д. Заостровье Новгородского уезда, где и проживал, имея большое влияние на верующих Моисеевского, Заболотского и Ракомского сельсоветов. В. М. Максимов неоднократно ездил в Ленинград к прот. А. Советову (с которым был хорошо знаком) и призывал крестьян не выполнять госпоставки и отказываться от земли, в связи с чем часть жителей деревень Лисья Гора и Любоежа заявила: «Коммунистическую землю власти антихриста пахать не будем».

Другой проповедник родился в 1879 г. в д. Жилкун Новгородского уезда, с 1915 г. странствовал по монастырям и трижды подвергался арестам на несколько месяцев за «контрреволюционную религиозную деятельность»: в 1925, 1930 и в мае 1932 г. В марте 1929-марте 1932 гг. С. Г. Жирнов был иосифлянским проповедником в Каменец-Подольском округе на Украине, а затем проживал в родной д. Жилкун Моисеевского сельсовета и в д. Углы Солецкого района. Он имел последователей в семи сельсоветах Новгородского района, убеждая их выходить из колхозов, не отдавать детей учиться в государственные школы, не состоять в советских общественных организациях и т. п. Хотя сами проповедники посещали иосифлянские храмы, они уже и возглавляли ряд нелегальных общин так называемых «бесцерковников» в тех сельсоветах, где не было истинно-православных церквей, и верующие устраивали молитвенные собрания в своих домах[712].

Стремясь окончательно разгромить иосифлянское движение в округе, Новгородский отдел ОГПУ 15 января 1934 г. начал следствие по делу монархической церковно-сектантской контрреволюционной группировки «истинно-православных». Первым — в этот день — был арестован иеромон. Варсонофий (Кузьмин), затем, 16 января — прот. Н. Семеновский, 17 января — архим. Анатолий (Земляницын), мон. Валентин (Кузьмин), свящ. Н. Фиников и двое церковных активистов, зажиточных крестьян — Михаил Федорович Пентюшкин из д. Ямок и Михаил Иванович Олехов из д. Сергово, наконец, 27 января — С. Г. Жирнов. Второму проповеднику — В. М. Максимову — удалось скрыться, и агенты ОГПУ его не нашли. Тогда они дополнительно привлекли к следствию под подписку о невыезде: 5 февраля — псаломщика Н. А. Бревнова и 9 февраля — иеромон. Митрофана (Коковкина)[713].

Почти все подследственные вели себя на допросах мужественно и своих убеждений не скрывали. Так, иеромон. Варсонофий 14 января 1934 г. показал: «Главным принципиальным расхождением у нас, служителей религиозного культа иосифлян, с тихоновцами-сергиевцами является отношение к сов. власти. Сергиевцы при богослужении поминают сов. власть, молятся за нее, мы же, иосифляне, по своим убеждениям — сторонники монархической власти, сов. власти не признаем, считаем, что сов. власть послана Богом за грехи народу, позабывшему Бога, которая (сов. власть) долго существовать не будет, а поэтому при богослужении за сов. власть не молимся. Среди верующих и вообще граждан мы, иосифляне, проповедуем, что духовенство Сергиевского направления — еретики, продались сов. власти, проповедуем, что советская власть недолговечна и она будет заменена Помазанником Божьим — Царем-батюшкой… после прибытия из концлагеря я убеждал приходивших ко мне на квартиру женщин… в том, что советская власть — это власть антихриста, посланного Богом за грехи народу, и по милости Божьей власть будет заменена властью с Государем во главе»[714].

Очень стойко держал себя на допросах престарелый о. Анатолий, у которого при обыске нашли портрет последнего Императора. Архимандрит заявил, что он отвергает митр. Сергия и его Декларацию 1927 г., стоит на платформе митр. Иосифа и из архиереев Новгородской епархии признает только находящегося в ссылке митр. Арсения (Стадницкого). Свящ. И. Фиников также подчеркивал: «Я являюсь сторонником митрополита Иосифа, то есть истинно-православным — сторонником монархического строя». Почти такими же словами говорил на допросе и прот. И. Семеновский, указавший, что он является иосифлянином с 1928 г., монархистом, и Декларацию о лояльности советской власти отрицает. Подобно пастырям вели себя и прихожане — М. Ф. Пентюшкин и М. И. Олехов

заявили, что они по убеждениям истинно-православные христиане, последователи митр. Иосифа, но о конкретной антисоветской деятельности говорить отказались.

В качестве свидетелей органы следствия привлекли несколько священников — сторонников митр. Сергия: отцов Николая Белгородского, Петра Миловского и Владимира Богданова, а также крестьян из различных сел Новгородского района и председателя «двадцатки» иосифлянской церкви с. Васильевское А. М. Табунова. Из их показаний видно, что иосифляне проживали и во многих деревнях, относившихся к сергианским приходам. Так, например, настоятель Курицкой церкви о. П. Миловский показал, что несколько верующих из деревень, входящих в его приход, ездили в Ленинград причащаться у прот. А. Советова[715].

Следствие было недолгим. Уже 7 февраля шесть арестованных освободили до суда под подписку о невыезде. 16 февраля было готово обвинительное заключение на 11 человек. Главный акцент в нем сделали на обвинении иосифлян в катастрофических неудачах коллективизации. Именно они якобы срывали все хозяйственно-политические кампании в пяти сельсоветах Новгородского района. В качестве доказательства были приложены справки местных органов власти, согласно которым доля вступивших в колхозы хозяйств в январе 1934 г. составляла: в Серговском сельсовете — 19 %, Заболотском — 9,2 %, Ракомском — 8,4 %, Моисеевском — 1,9 %, Самокражском — 1,1 %, а в среднем — 7,7 %, в то время как средний показатель по Новгородскому району составлял 46,9 %. Теперь был найден «виновник» всех провалов политики местных органов власти. Собственно религиозной деятельностью иосифлян следствие почти не интересовалось.

23 февраля 1934 г. был вынесен приговор Тройки Полномочного Представительства ОГПУ в Ленинградском военном округе: свящ. Н. Финикова осудили на 10 лет лагерей, прот. Н. Семеновского, М. И. Олехова и С. Г. Жирнова — на 3 года лагерей, архим. Анатолия (Земляницына), иеромон. Митрофана (Коковкина), Н. А. Бревнова и М. Ф. Пентюшкина — на 3 года лагерей условно, иеромон. Варсонофия (Кузьмина) и мои. Валентина (Кузьмина) — на 3 года высылки в Западно-Сибирский край (20 апреля они прибыли в Томск). Первых четырех осужденных до отправки в лагерь с 28 февраля содержали в Ленинградском ДПЗ, затем 7 марта 1934 г. о. Н. Финикова, о. Н. Семеновского и С. Г. Жирнова отправили отбывать срок в Дальлаг (Владивосток), а М. И. Олехова — 14 апреля в Дмитлаг (г. Дмитров Московской области)[716].

К 1937 г. почти все иосифлянские церкви в Новгородской епархии были закрыты, но продолжало существовать немало тайных истинно-православных общин. Кроме того, в самом Новгороде, его окрестностях и других населенных пунктах округа проживало значительное количество ссыльных иосифлянских священнослужителей. Все они подверглись репрессиям в период «большого террора». В других разделах книги говорится о разгроме общины бывших сестер Иоанновского монастыря, делах священномученика прот. Викторина Добронравова, архим. Алексия (Терешихина), свящ. Петра Белавского. Помимо них, в 1937–1938 гг. в Новгородском округе были репрессированы десятки других иосифлян, в том числе прежние насельники Перекомского монастыря.

Осужденный в 1934 г. лишь условно, архим. Анатолий (Земляницын) в 1937 г. проживал в д. Великое Село Старорусского района, осенью того же года был арестован, 20 ноября приговорен Особой Тройкой Управления НКВД по Ленинградской области к высшей мере наказания и расстрелян. Иеромонах Митрофан (Коковкин) в 1937 г. служил настоятелем церкви д. Плешаково Парфинского района, там же был арестован, 5 марта 1938 г. приговорен Особой Тройкой к высшей мере наказания и расстрелян. Еще один из бывших насельников обители, иеромонах Павел (Колбин), в 1937 г. проживал в д. Теребутицы Шимского района, после ареста приговорен 25 ноября 1937 г. Особой Тройкой к расстрелу и вскоре казнен[717].

Осужденный по делу братии свящ. Николай Фиников отбывал срок в Дальлаге, там осенью 1937 г. был взят под стражу, 27 ноября приговорен Тройкой Управления НКВД по Дальневосточному краю к высшей мере наказания и вскоре расстрелян. Его бывший «подельник» М. Ф. Пентюшкин оказался вновь арестован в родной деревне Ямок осенью 1937 г., 25 ноября приговорен Тройкой Управления НКВД по Ленинградской области к 10 годам лагерей и скончался 19 октября 1942 г. в Южлаге.

В 1937 г. в Новгородской епархии погиб еще один иосифлянский пастырь — протоиерей Сергий Владимирович Никольский. Он родился 4 июля 1887 г. в с. Мыслово Новоладожского уезда Петербургской губернии в семье диакона, в 1910 г. окончил столичную Духовную семинарию, в 1912 г. был рукоположен во диакона и с тех пор служил в различных храмах Петербурга (Петрограда): св. Иоанна Предтечи на Выборгской ул., 19, в Сампсониевском соборе, Казанской церкви на Большой Охте. При этом о. Сергий в 1919–1921 гг. учился в Педагогическом институте. Уже в сане протоиерея он перешел к иосифлянам и в 1929–1930 гг. служил настоятелем Сретенской церкви в Полюстрово. 30 декабря 1930 г. батюшка был арестован по делу Истинно-Православной Церкви, 8 октября 1931 г. приговорен Коллегией ОГПУ к 5 годам лагерей и отбывал этот срок в Сиблаге (г. Мариинске Новосибирской области), на строительстве Беломоро-Балтийского канала и в Свирских лагерях[718].

После освобождения в 1935 г. о. С. Никольский приехал в пос. Малая Вишера, где встретился со знакомым ему по Духовной семинарии и лагерю священником Анатолием Иоанновичем Маловым, который предложил поселиться в пос. Гряды Маловишерского района. В 1936 г. о. Сергий переехал вместе с иосифлянским диаконом Николаем Иоанновичем Чабровым из Малой Вишеры в Гряды и поселился в доме Степановой. Отец Николай ранее служил в Ленинграде, был арестован 21 апреля 1931 г. по делу Истинно-Православной Церкви, 8 октября 1931 г. приговорен к 3 годам лагерей, отбывал срок в Вишлаге и вышел на свободу в конце августа 1933 г. Жене о. Сергия после его ареста было запрещено жить в Ленинграде, она выехала на ст. Волховстрой, где работала на строительстве алюминиевого завода и умерла в 1937 г. Три дочери батюшки — Вера, Надежда и Елена — остались проживать в городе на Неве[719].

До конца лета 1937 г. о. Сергий проживал в Грядах и работал чернорабочим в местном лесопункте; там же трудился и проживавший вместе с протоиереем о. Н. Чабров. Первым из этой группы духовенства был арестован свящ. А. Малов (3 декабря 1937 г. его приговорили к высшей мере наказания и вскоре расстреляли), затем 18 августа арестовали о. Сергия. Его обвинили в «контрреволюционной деятельности, направленной на развал колхозов на территории Грядского сельсовета», а также в связях с высланными и местными священниками. Отца Сергия допрашивали дважды — 5 сентября и 2 ноября. На первом допросе батюшка лишь подтвердил знакомство с отцами А. Маловым и Н. Чабровым, остальные же обвинения категорически отрицал, а на втором допросе частично признался в проведении контрреволюционной агитации среди населения, в частности, высказываниях в защиту фашистов в Испании, но отрицал агитацию против колхозов. Не подтвердил о. Сергий и свою связь с местным сергианским духовенством Горнецкой церкви — священником Михаилом Богословским и диаконом Петром Минецким (их арестовали только 24 июня 1938 г., а 10 января 1940 г. оправдали и освободили).

Диакон Н. Чабров проходил по делу о. С. Никольского в качестве свидетеля и дал довольно обширные показания. 10 ноября было составлено обвинительное заключение, 15 ноября Особая Тройка Управления НКВД по Ленинградской области приговорила о. Сергия по обвинению в контрреволюционной пропаганде к высшей мере наказания, и 2 декабря 1937 г. он был расстрелян[720].

Чудом избежал расстрела другой известный иосифлянский протоиерей — о. Димитрий Димитриевич Кратиров, «курировавший» в 1928–1929 гг. по поручению архиеп. Димитрия (Любимова) новгородских иосифлян. Он родился 15 ноября 1875 г. в г. Кадникове Вологодской губернии в семье чиновника земской управы, в 1897 г. окончил Вологодскую Духовную семинарию и в 1903 г. Петербургскую Духовную Академию со степенью кандидата богословия. 25 марта 1903 г. Д. Кратиров был рукоположен во иерея к церкви Александровского приюта на Крестовском острове столицы, затем с 1904 г. служил в соборе Воскресения Христова, с 31 октября 1909 г. преподавал в Петербургской Духовной семинарии, с 2 августа 1911 г. служил в Спасо-Колтовской церкви, а с 1917 г. — во Введенской церкви на Введенской улице и в июне 1922 — марте 1923 гг. был ее настоятелем. Кроме того, о. Димитрий в 1921–1922 гг. являлся заведующим Богословскими курсами и благочинным 9-го округа Петрограда. С началом обновленческого раскола он активно боролся с обновленцами, в связи с чем был арестован б сентября 1922 г., правда, через две недели освобожден, но в марте 1923 г. отстранен от службы во Введенской церкви. В 1928 г. о. Димитрий перешел к иосифлянам, в 1929–1930 гг. служил настоятелем Троицкой церкви в Лесном, а 27 декабря 1930 г. был арестован по делу Истинно-Православной Церкви и 8 октября 1931 г. приговорен Коллегией ОГПУ к 5 годам лагерей[721].

13 ноября 1931 г. протоиерея отправили отбывать срок в Вишлаг (г. Усолье Верхне-Камского округа), затем он содержался в Темниковских и Свирских лагерях и по постановлению Коллегии ОГПУ от 16 августа 1933 г. был освобожден досрочно по болезни. Батюшка вернулся в Ленинград к сыновьям Алексею и Игорю, но органы ОГПУ указали ему немедленно выехать за 101-й километр, и о. Димитрий в начале 1934 г. поселился с женой Александрой Гавриловной в Новгороде на ул. Бебеля, 4. Протоиерей жил замкнуто, на иждивении детей, и лишь изредка посещал местные храмы.

Арестов 1937 г. батюшка избежал, но летом 1938 г. новгородские органы НКВД решили сфабриковать еще одно дело «контрреволюционной группы церковников» и 10 июля арестовали трех священников: о. Димитрия, о. Иоанна Трифонова и о. Арсения Зарницкого. Первым — 30 июля и 4 сентября — допросили исполнявшего обязанности псаломщика в единственной оставшейся в Новгороде действующей церкви Михаила Архангела о. Иоанна. Следователь добился от него признания в контрреволюционной деятельности, которую якобы осуществляла группировка во главе со священниками Василием Гронским и Николаем Грузинским, а после их ареста и расстрела в сентябре 1937 г. — во главе с самим о. И. Трифоновым. Отец Иоанн показал, что в октябре 1937 г. собрал у себя на квартире «членов группы»: священников Д. Кратирова, А. Зарницкого и Анатолия Меледина — и дал им задание вести контрреволюционную агитацию, распространять слухи о скорой войне, восхвалять фашистские Германию, Польшу и т. п.[722]

5 сентября на допросе признал «свою вину» о. А. Зарницкий, а 10 сентября следователям удалось заставить подписать необходимый им протокол допроса и о. Димитрия, который в течение двух месяцев заключения категорически отрицал все обвинения. Батюшка якобы показал, что, когда в апреле 1937 г. пел на клиросе в церкви Михаила Архангела, познакомился с также певшим в хоре о. Арсением, а тот свел его с отцами А. Мел единым и И. Трифоновым. Протоиерей «признался», что вступил в их контрреволюционную группу, но отверг участие в шпионской деятельности.

17 сентября следствие было закончено, и через два дня составлено обвинительное заключение о том, что разоблаченная «группа церковников» занималась контрреволюционной агитацией против подписки на заем, предсказывала скорую гибель советской власти в войне и распространяла слухи о существовании в СССР голода. В отношении уехавшего в Ленинград на лечение о. А. Меледина дело выделили в отдельное производство и объявили священника в розыск. Сфабрикованность обвинительного заключения бросилась в глаза даже Управлению НКВД по Ленинградской области, и 25 ноября оно направило дело в Новгород на доследование. Новые допросы обвиняемых без пыток и угроз привели к неожиданным для следствия результатам. Сначала, 31 декабря, о. И. Трифонов категорически отказался от «своих» прежних показаний, назвав их вымышленными и заявив, что вообще не знал Д. Кратирова и А. Зарницкого до тюрьмы.

Допрошенные 9 января 1939 г. отцы Димитрий и Арсений сказали то же самое, в частности, о. Д. Кратиров отверг даже возможность какого-либо своего участия в контрреволюционной деятельности и подчеркнул, что с И. Трифоновым и А. Зарницким познакомился только в тюрьме, так как они сидели в одной камере. Дело полностью развалилось и было прекращено постановлением Новгородского речного отделения Ленинградского водного отдела НКВД от 10 января 1939 г. В тот же день оперуполномоченный горотдела НКВД выписал распоряжение об освобождении всех трех обвиняемых, и они вышли на свободу[723].

Но это был лишь один из немногих подобных случаев «на излете» «большого террора». Подавляющее большинство противников митр. Сергия в Новгородской епархии погибло в ходе репрессий. В частности, 25 сентября 1938 г. умер в Новгородской тюрьме упоминавшийся ранее прот. Александр Ваучский. Были расстреляны почти все другие «непоминающие», осужденные в 1933 г. вместе с о. Александром и ей. Макарием (Опоцким): в октябре 1937 г. — свящ. Алексий Успенский, в январе 1938 г. — прот. Павел Беляев, в марте 1938 г. — свящ. Владимир Борисов, во второй половине 1937 г. — миряне И. К. Пикин, П. А. Беляев, В. А. Козлов и др.[724]

Сосланный в Казахстан иеромонах Гавриил (Владимиров) был арестован 10 сентября 1937 г. в г. Чимкенте по обвинению в том, что «являлся членом к-p организации церковников… организованной руководителем организации Иосифом Петровых». 19 ноября иеромонах оказался приговорен по групповому церковному делу Тройкой Управления НКВД по Южно-Казахстанской области к высшей мере наказания и в тот же день расстрелян в Лисьей балке под Чимкентом. В августе 2000 г. Архиерейский Собор Русской Православной Церкви прославил о. Гавриила в лике преподобномучеников[725].

В декабре 1937 г. была закрыта последняя иосифлянская церковь Новгородской епархии — храм Пророка Илии в с. Перегино Поддорского района, где с начала 1934 г. служил псаломщиком священник Михаил Рождественский. Осенью 1937 г. был арестован, 25 ноября приговорен к расстрелу и вскоре казнен настоятель этой церкви, муж сестры о. Михаила Ольги Васильевны священник Рафаил Яковлевич Муравьев. Отец М. Рождественский смог спастись, нелегально уехав в Ленинград. Избежали репрессий, также покинув Новгородский округ и укрывшись в северной столице, архим. Клавдий (Савинский) и иеромон. Тихон (Зорин).

При этом в Новгородской епархии к началу Великой Отечественной войны все же оставалось около десяти уцелевших после отбытия различных сроков заключения иосифлянских священнослужителей. Около половины из них эвакуировались с отступавшими советскими войсками или оказались в восточной, неоккупированной части епархии: протоиереи Константин Быстреевский, Петр

Белавский, Феодор Романюк, вероятно, священник Сергий Боголюбов и протодиакон Иоанн Предтеченский. Остальные же после взятия немцами Новгорода возобновили церковное служение.

Известно, что в Новгородском районе в период оккупации служил иосифлянский священник из Входоиерусалимской церкви с. Посолодино Лужского уезда о. Алексий Константинович Вознесенский, не вступавший в связь с Псковской Духовной Миссией. Он остался на родине, 21 февраля 1945 г. был арестован в Новгороде, 1 марта помещен в тюремную больницу и 18 июля 1945 г. скончался в ней от сердечной недостаточности[726].

Однако больше было тех иосифлянских священнослужителей, которых Псковская Миссия воссоединила с Московской Патриархией. В годы войны противоречия между различными церковными течениями во многом сгладились. В Новгородском округе Миссия приняла в состав своего клира как минимум трех иосифлянских священнослужителей: бывшего настоятеля Перекомского монастыря архим. Сергия (Андреева), иеромон. Варсонофия (Кузьмина) и прот. Димитрия Кратирова. Первые два начали служить самостоятельно вскоре после прихода немцев. Так, о. Варсонофий, вернувшийся после ссылки к руинам родной обители, начал богослужения в Успенской церкви с. Курицко на озере Ильмень к Успению 1941 г. «В войну по всем деревням с крестным ходом ходили в праздники», — вспоминали позднее старожилы села. Архим. Сергий служил в Спасской церкви с. Спас-Пископец. Осенью 1941 г. благочинный Новгородского округа прот. Василий Николаевский взял с них подписку, что оба монашествующих теперь принадлежат к Московской Патриархии. Правда, сам о. Василий только в феврале 1943 г. был признан Псковской Миссией в качестве благочинного. С весны 1943 г. до конца года иеромон. Варсонофий служил в храмах сел Межнино и Корыстынь Шимского района, затем был эвакуирован в Латвию, а в феврале 1945 г. приписан Экзархом Прибалтики к устроенной в г. Евье пустыни Виленского Свято-Духов-ского монастыря. Архим. Сергий также в ноябре 1943 г. эвакуировался в Литву, где и скончался 22 мая 1944 г.

Еще раньше о. Василия Николаевского, в 1942 г., установил связь с Миссией и стал получать от ее управления различные распоряжения проживавший до прихода немцев в Новгороде прот. Димитрий Кратиров. До ноября 1943 г. он служил в церкви с. Большое Водское Новгородского района, публиковался в журнале Миссии «Православный христианин», затем был эвакуирован через Прибалтику в Германию, где в начале 1945 г. несколько месяцев находился в юрисдикции Русской Зарубежной Церкви. В 1945–1947 гг. о. Димитрий служил настоятелем Берлинского православного собора Воскресения Христова в юрисдикции Московской Патриархии. Скончался о. Д. Кратиров 22 августа 1952 г.[727]

В г. Сольцы Новгородского округа в период оккупации жил известный историк Русской Православной Церкви XX века профессор Иван Михайлович Андреев (Андреевский), входивший когда-то в делегацию ленинградских иосифлян, принятую в декабре 1927 г. Заместителем Патриаршего Местоблюстителя митр. Сергием (Страгородским). При Андреевском проживала и семья другого члена этой делегации — расстрелянного в 1937 г. протоиерея Викторина Добронравова (вдова и дочь). В ноябре 1942 г. И. Андреевский участвовал в организованном Миссией собрании духовенства Порховско-Дновского благочиннического округа, проходившем в г. Дно, и даже выступил на нем с речью. Согласно тенденциозным показаниям на допросе священника Николая Соловьева, профессор «восхвалял немцев, клеветал на советскую власть и говорил на религиозные темы, призывая священников быть примером в такой ответственный момент, когда решается судьба России»[728].

По свидетельству же начальника Псковской Миссии о. Кирилла Зайца, И. М. Андреевский приезжал в г. Порхов, где на съезде учителей прочитал большую лекцию о безбожии и материализме. В конце 1943 г. И. Андреевский вместе с семьей о. Викторина эвакуировался в Ригу. В перечне зарегистрированных в службе здравоохранения города весной 1944 г. русских беженцев указано, что он 19 апреля 1944 г. подал заявление о предоставлении ему работы. Через несколько месяцев Андреевский выехал в Германию, а в дальнейшем проживал в США, где состоял в Зарубежной Русской Православной Церкви[729].

Много общего с биографией И. М. Андреевского имела судьба другого профессора — религиозного философа Сергея Александровича Аскольдова (Алексеева), также входившего в делегацию ленинградских иосифлян к митр. Сергию (Страгородскому). После отбытия срока заключения и ссылки он с 1933 г. жил в Новгороде, работал учителем математики и тайно читал лекции по богословию. Оказавшись на оккупированной территории, С. А. Алексеев в конце 1943 г. вместе с Андреевским уехал в Ригу, затем в Берлин, где и скончался в мае 1945 г.

Иную позицию занимали представители других, близких к иосифлянам и резко негативно относившихся к советской власти течений, принадлежавших в 1930-е гг. к Катакомбной (тайной) Церкви, прежде всего, истинно-православные христиане (ИПХ). На Северо-Западе России они, в основном, предпочитали оставаться в подполье, и Псковская Миссия пыталась выявлять их тайные общины. Лишь в отдельных редких случаях катакомбные священники ИПХ переходили к открытому служению и даже входили в состав клира Миссии. И. Андреев (Андреевский) писал, что, несмотря на настойчивые требования Экзарха, такие священники отказывались поминать Патриаршего Местоблюстителя: «Так, например, в г. Сольцы Новгородской епархии митрофорный протоиерей о. В[ладимир Бируля], бывший благочинный церквей города Минска, а затем ставший катакомбным священником, несмотря на строжайший приказ благочинного Новгородского района… — категорически отказался поминать сов. Митрополита Сергия. Это было в 1942 г. А в 1943 г. и в 1944 г. о. В. стал тайно поминать митрополита Анастасия (главу Зарубежной Русской Церкви)»[730].

Вплоть до начала войны катакомбные общины на востоке Ленинградской области (в том числе, в Новгородском округе) окормлял бывший настоятель Макариевской пустыни схиепископ Мало-вишерский Макарий (Васильев). После освобождения из ссылки в 1935 г. он нелегально жил в районе Чудова и Любани, постригал в монашество и рукополагал в священники. Приход германских войск застал схиепископа в Чудово, и он сразу отправился в свой бывший монастырь, желая собрать уцелевших насельников и возродить обитель. Здесь Владыка узнал о страшном злодеянии нацистов. Перед войной в зданиях пустыни располагался инвалидный дом. «Пришедшие немецкие оккупанты выгнали в поле 300 больных женщин и детей и расстреляли». Не позволили нацисты и возродить монастырь. В конце 1941 г., после Тихвинского контрнаступления советских войск, Макариевская пустынь оказалась недалеко от новой линии фронта и была занята германскими войсками, создавшими в монастыре мощный опорный пункт. Владыка сопротивлялся этому занятию, в частности, размещению в одном из зданий обители немецкого штаба, за что был перевезен оккупантами в Чудово (в дальнейшем Макариевская пустынь оказалась полностью разрушенной в ходе боевых действий).

Согласно воспоминаниям И. В. Амосова, в Чудово «к Макарию было паломничество верующих, он с приходящими к нему молился о скорейшем возвращении сынов Красной армии с победой. Священник Сыпин донес о Макарии немцам. Макарий немцами был направлен в Псков в Управление Миссии, где Макария приняли миссионеры враждебно (по указанию митрополита Сергия). Макария через двое суток отослали в Печерский монастырь под надзор игумена Павла (Горшкова). Макарий и здесь терпел преследования… служил два раза в церкви, обличал монахов за их неспокойное поведение, а также игумена Горшкова»[731].

Церковный историк А. Краснов-Левитин записал в 1963 г. другую полулегендарную историю, рассказанную ему в Псково-Печерском монастыре иеродиаконом Вуколом (Николаевым), о том, как они с Владыкой Макарием в первые месяцы оккупации жили в деревне близ Чудова и голодали: «Однажды видит старушка, у которой жили схиепископ с келейником, странный сон: как будто подъезжает к ее избе золотая коляска, а в коляске Царица. И говорит Царица: „Здесь у меня старец, очень устал, надо ему отдохнуть“. А на другой день приходит католический ксендз и говорит: „Я слышал, здесь живет православный епископ с келейником?“ Вышел к нему Владыка. Поговорили. И ксендз дал совет: пробраться за Псков, в Псково-Печерский монастырь. Взяли котомки, посохи и пошли. Добрались до Печор, там их встретили с почетом. Стал схиепископ жить в Псково-Печерском монастыре на прежнем положении, служил ранние обедни. Стал мечтать, как вернется он восстанавливать в третий раз свою родную Макарьевскую пустынь. Но не то судил Бог…»[732]

Документы свидетельствуют, что рассказ Амосова оказался значительно ближе к истине. В начале 1942 г. Владыка и иеродиакон Вукол были перевезены немцами в Псков, и 14 апреля 1942 г. схиепископ вместе со своим келейником поселился в Псково-Печерском монастыре, при этом иеродиакон был назначен игуменом Павлом на должность уставщика. Хотя Владыка Макарий пребывал в обители на особом положении, он периодически служил в храмах, а 7 июля 1942 г. возглавлял крестный ход вокруг стен монастыря. Однако отношения епископа с руководством Псковской Миссии и Экзархом Сергием из-за юрисдикционной проблемы оставались напряженными. Вопреки утверждениям некоторых современных авторов, Владыка Макарий не участвовал в августе 1943 г. в Архиерейском совещании Прибалтийского экзархата. По некоторым сведениям, он вместе с тайным епископом Псковским Иоанном (Ложковым) в 1942 г. попытался установить контакт с принадлежавшим к Русской Зарубежной Православной Церкви митрополитом Берлинским и Германским Серафимом (Ляде). Но посланный ими иеромонах Никифор (Рихтер-Меллин) был задержан в Кенигсберге в поезде и отправлен обратно. И в Псково-Печерском монастыре Владыка Макарий по-прежнему предсказывал неудачное окончание войны для Германии и свою собственную кончину: «Я уже не вернусь отсюда»[733].

Схиепископ погиб во время бомбардировки обители советской авиацией в ночь с 31 марта на 1 апреля 1944 г. Осколок бомбы поразил Владыку в его келье во время коленопреклоненной молитвы перед иконами. В опубликованной в газете «Православная Русь» после смерти схиепископа статье отмечалось, что в период пребывания в Псково-Печерском монастыре он снискал «общую любовь, как искренний и горячий молитвенник за Родину и народ русский… И в тяжелые годы жизни в советской России Владыку чтили многие тысячи православных людей за его молитвы, помощь, ласку и за служение ближним. Многие рисковали своей свободой и жизнью, чтобы облегчить страдания Владыки во время его многочисленных ссылок и гонений. В лице его русские люди потеряли истинного ревнителя Православия, который оберегал заветы Церкви, несмотря ни на какие личные страдания»[734]. Похоронен был схиепископ в пещерах обители.

В Псково-Печерский монастырь в годы войны пришло еще несколько бывших насельников Макариевской пустыни: упомянутый иеродиакон Вукол, архимандрит Феодосий, иеромонах Феодосий, а в феврале 1945 г. — иеромонах Афиноген (Агапов). Все они ранее разделяли взгляды Владыки Макария, но со временем вошли в состав клира Московской Патриархии.

По некоторым сведениям, после войны пребывал в Псково-Печерском монастыре и последний из числа братии Ефремо-Перекомской обители — иеромонах Варсонофий (Кузьмин), встретивший освобождение Риги советскими войсками 15 октября 1944 г. в стенах местного Свято-Троицкого монастыря. Таким образом, после окончания войны в Новгородской епархии не осталось местных иосифлянских священников, и истинно-православную паству окормлял проживавший до 1950 г. в Ленинграде иеромонах Тихон (Зорин), который в конце 1950-х гг. поселился в пос. Окуловка, Подробнее об этом говорится в другом параграфе книги.

Во второй половине 1920-х — начале 1930-х гг. после разрушения традиционного епархиального устройства церковной жизни, закрытия многих храмов и монастырей (например, в 1923 г. Иоанновского монастыря) и запрещения доступа к их святыням, особую известность в северной столице приобрели три чтимых захоронения на кладбищах Александро-Невской Лавры. На Никольском кладбище таким местом была часовня над могилой блаженного Матвея Татомира. Он родился 16 ноября 1848 г. в семье приходского священника Подольской губернии, в 1867 г. окончил Каменец-По-дольскую Духовную семинарию и в 1871–1876 гг. учился в Петербургском университете. В дальнейшем Матвей Татомир некоторое время жил в Каменец-Подольске, а затем стал совершать паломничества по святым местам, прожив около трех лет в Иерусалиме. По свидетельству 1931 г. лаврского иеромонаха Матфея (Челюскина), «знаменит он был тем, что ездил-паломничал на поклонение святым местам, по российским и палестинским. Последние семь лет провел в затворе в Петербурге на частной квартире на Ивановской улице, дом 22, квартира 18». 17 сентября 1904 г. блаженный скончался, его погребение на престижном Никольском кладбище и возведение склепа-часовни были совершены на пожертвования ревностных почитателей[735].

И после смерти Матвея Татомира продолжали почитать как прославленного молитвенника, затворника и ревнителя Святой Троицы. Могила блаженного постепенно стала объектом народного поклонения. Согласно некоторым свидетельствам, на этой могиле любил молиться священномученик митрополит Петроградский и Гдовский Вениамин. Уже к 1917 г. на надгробие блаженного клали записки с разнообразными просьбами: об исцелении от различных недугов, удачной сдаче экзаменов, получении места службы и др. Но особое распространение почитание Матвея Татомира получило с середины 1920-х гг., когда при его надгробной часовне была образована община. Ее создательницей стала крестная дочь блаженного старица Любовь Матвеевна Лимонштайн. Под влиянием Матвея Татомира она перешла из лютеранства в Православие и 13 лет жила у него в качестве прислуги. В дальнейшем Любовь Матвеевна поселилась вблизи Тихвинских ворот Лавры в небольшой квартире по адресу: Чернорецкий пер., д. 4, кв. 15, и ежедневно посещала могилу блаженного, ухаживая за ней.

В 1922 г. у старицы появился деятельный помощник — потомственный дворянин, бывший гвардейский офицер Михаил Николаевич Челюскин. Он родился в 1892 г. в г. Белгороде Курской губернии в семье генерал-майора артиллерии, окончил Кадетский корпус и в 1913 г. Артиллерийское училище в Петрограде, затем служил штабс-капитаном во 2-й гвардейской артиллерийской бригаде, за мужество, проявленное в боях на фронтах Первой мировой войны, был награжден орденами и Георгиевским оружием. С осени 1917 по август 1921 гг. М. Н. Челюскин учился в Артиллерийской академии в Петрограде, при этом побывав на советско-польской войне (с 10 августа по 25 сентября 1920 г. читал лекции в артиллерийской школе командного состава армий Юго-Западного фронта). После окончания академии Михаил Николаевич был направлен в звании военного инженера-технолога служить руководителем опытов на Ржевский артиллерийский полигон, но в дальнейшем пережил тяжелый психический кризис и несколько месяцев находился в клинике для душевнобольных. Возможно, определенную роль в этом сыграли проводившиеся в то время на артиллерийском полигоне расстрелы и захоронения политических заключенных, в том числе священнослужителей (там же летом 1922 г. был погребен и священномученик митрополит Петроградский Вениамин).

Поправившись, Михаил Николаевич резко изменил свою жизнь. 28 июля 1922 г. он демобилизовался из армии, стал ходить в Александро-Невскую Лавру, познакомился с Л. М. Лимонштайн и вскоре поселился в ее квартире в Чернорецком переулке. Под диктовку старицы Челюскин написал две брошюры о жизни и чудесах блаженного, переписывал письма к ней Матфея Татомира из Иерусалима и раздавал их верующим. В 1926 г. М. Н. Челюскин был принят в число братии Александро-Невской Лавры, через год наместник обители епископ Григорий (Лебедев) постриг его в монахи с именем Матфей и рукоположил во иеродиакона, а 20 декабря 1930 г. новый наместник Лавры епископ Амвросий (Либин) рукоположил во иеромонаха[736].

О. Матфей (в 1927–1928 гг. он принадлежал к «непоминающим») был приписан к Свято-Духовской церкви обители, но ежедневно в 9 часов утра проводил службу в часовне Матфея Татомира. Почитание блаженного быстро росло, и обеспокоенные городские власти еще в середине 1920-х гг. попытались противодействовать репрессивными мерами. В это время верующие старались сохранить и комнату на Ивановской улице, где когда-то жил Матфей Татомир, «как святое место», но возглавлявшую это начинание Софью Андреевну Матюшенко арестовали, а комнату опечатали. В 1925 г. был закрыт и свободный доступ к захоронению блаженного. Сообщая об этом в небольшой заметке, «Красная газета» объясняла причину закрытия «гигиеническими соображениями» и «лихоимством» священнослужителей, якобы собиравших плату за вход в часовню. Однако этот запрет уже вскоре практически перестал выполняться. Верующие ставили в склепе свечи, уносили песочек и деревянное масло с могилы, считая его целебным, причем существовало поверье, что если посыпать песком порог квартиры, то обысков и арестов не будет. Кроме того, в квартире Л. М. Лимонштайн перед иконой св. Софии, у которой когда-то молился блаженный Матфей, постоянно служились молебны. Почитая икону чудотворной, ее часто носили по домам верующих[737].

Интересные воспоминания о лаврских почитателях Матфея Татомира оставил церковный писатель А. Краснов-Левитин: «На Никольском кладбище часовня, на часовне крест с голубком. Могила блаженного Матфея… Наверху икона Божией Матери и аналой с крестом и Евангелием, панихидный столик. Иеромонахи здесь служили панихиды. Затем спуск вниз, подземелье. Большой деревянный гроб; туда в щелочку опускали записочки с прошениями. А около часовни — община. Во главе — Любовь Матфеевна. (Ее заброшенная могилка и сейчас против часовни, без креста и надписи.) Старушка вся в светлом, седая, в белом платье, в белой косынке, со светлыми четками в руках… Жила на задах лавры, у Тихвинских ворот. В небольшой ее комнатке, как в часовне, много икон, пахнет ладаном. А на кухне жил мой приятель отец Матфей… Во время войны — боевой офицер, драгун. Был контужен и ранен. После революции пристрастился к Лавре, стал близким человеком к Любови Матфеевне, все свое время проводил в часовне, на могиле блаженного Матфея. Особенно усилилась его привязанность к Любови Матфеевне после смерти матери — глубоко религиозной женщины, единственного близкого человека. Жил он на кухне, спал на жесткой скамейке, подложив под голову (по „Добротолюбию“) полено. Бывшему офицеру, крепкому, здоровому мужчине, нелегко ему, видимо, давался аскетизм. В 1926 г. постриг его преосвященный Григорий в монахи с именем „Матфей“ и рукоположил в иеродиакона. Вечно водил он под руку Любовь Матфеевну, старенькую, дряхлую, едва-едва ходившую…

К Любови Матфеевне меня привела, когда мне было 11 лет, одна женщина из лаврских. Любовь Матфеевна меня полюбила. Подружился со мной и отец Матфей, давший мне краткую характеристику с чисто военной прямотой: „Да, ничего. Хороший жиденок“. Особенно укрепилась наша дружба с отцом Матфеем после смерти Любови Матфеевны. Целыми часами просиживал я у отца Матфея на кухне. Время в спорах шло быстро. Он был ярый монархист, я же уже тогда поражал его своей левизной. Называл он меня обычно „Толька-футурист“…»[738]

Старица-слепица Любовь скончалась в 90-летнем возрасте в 1929 г. и действительно была захоронена вблизи погребения блаженного. О. Матфей остался жить в Чернорецком переулке и возглавил общину при часовне Матфея Татомира. По свидетельству архим. Иоасафа (Журманова), «Челюскин после смерти Л. М. Лимонштайн, несмотря на закрытие склепа, ухитрялся в часовне бывать и пропускать в склеп особенно ревностных почитателей Матфея». Епископ Николай (Ярушевич) также 16 октября 1931 г. подтвердил на допросе в качестве свидетеля, что о. Матфей служил панихиды и на могиле блаженного, и в квартире Любови Матфеевны, а деятельность иеромонаха якобы «носила несомненно политический характер»: «Это была своего рода антисоветская демонстрация, проводимая под прикрытием культа почитателей блаженного Матвея». По словам Владыки, в «культе почитателей» Матфея Татомира «занимал место» и так называемый кружок Зарнекау, по делу которого осенью 1930 г. были арестованы и осуждены известные ленинградские протоиереи Михаил Чельцов и Василий Прозоров[739].

Первый раз о. Матфей (Челюскин) был арестован ОГПУ 9 марта 1931 г. по делу «контрреволюционной группировки бывших офицеров гвардейской артиллерии» в числе двенадцати других обвиняемых в антисоветской агитации. Однако обыск в комнате иеромонаха ничего компрометирующего не дал, а сам он на допросе 12 марта заявил: «С мирскими людьми я все порвал». Уже 16 марта было принято постановление о том, что инкриминируемое М. Челюскину обвинение в процессе следствия не подтвердилось, а 6 апреля решением Полномочного Представительства ОГПУ в Ленинградском военном округе дело в отношении о. Матфея и еще троих обвиняемых было прекращено за отсутствием состава преступления, а сами они вскоре освобождены[740].

Однако иеромонах оставался на свободе меньше пяти месяцев. 20 августа 1931 г. в газете «Безбожник» появилась подписанная инициалами Н.В. погромная статья «Культ „молчальника“ Патермуфия в Ленинграде». В ней выливался «ушат грязи» в целом на Лавру, в частности, лживо утверждалось, что в 1918 г. в обители были якобы «зверски растерзаны фанатиками-торговцами два красноармейца при попытке правительства занять под лазарет часть покоев». Также говорилось, что большинство зданий монастыря уже занято советскими учреждениями, школами, детскими садами и квартирами рабочих, но еще существуют четыре кладбища и три церкви, где служат 10 «попов» и около 40 монахов. Главный же удар в статье наносился по почитателям захоронений блаженного Матвея, иеросхимонаха Алексия и особенно — молчальника Патермуфия, «нити» от которых якобы тянулись к «монархисту» митрополиту Ленинградскому Серафиму (Чичагову). Автор статьи утверждал, что у почитаемых могил осуществляется спекуляция предметами религиозного культа, ведется антисоветская агитация против колхозов, займов и призывал «прекратить это мошенничество»[741]. После таких обвинений репрессии стали неизбежны.

Упомянутые в статье захоронения иеросхимонаха Алексия и монаха Патермуфия находились на Тихвинском кладбище Лавры. Старец Алексий (в миру — Алексей Константинович Шестаков) был известен тем, что у него в келлии в 1825 г. перед отъездом в Таганрог, где и окончил свою жизнь, побывал Император Александр I. Народная молва приписывала иеросхимонаху будто бы данный Государю «совет преобразиться в старца Феодора Кузьмича». Скончался схимник 25 мая 1826 г. на 75-м году жизни и был погребен на главной дорожке Тихвинского кладбища. На его могиле в 1920-е — начале 1930-х гг. всегда горела лампада. Даже в упомянутой статье газеты «Безбожник» отмечалось, что могила пользуется большим почитанием, однако ошибочно утверждалось, что по представлению верующих иеросхимонах якобы «благословил „царя-мученика“ Александра II и предсказал ему будущее»[742].

Монах Патермуфий в начале XIX века был насельником Отенского Новгородского монастыря, затем оставил его, начал «жизнь юродственную» и долгое время провел, сидя на дороге между Петербургом и Новгородом во всякую погоду, без крова и почти без пищи. Тридцать лет старец ни с кем не говорил, но имел «дар прозорливости и рассуждения»; тем, «кто с верою спрашивал о чем, отвечал минами и верно». Только под старость Патермуфий пришел в Александро-Невскую Лавру, скончался в обители в 1830-х гг. и был погребен у северных ворот Тихвинского кладбища, рядом с каменной сторожкой, в которой молчальник по преданию жил перед смертью «в непрестанной молитве и в строгом посту» и где однажды нашли его мертвым[743].

За могилами схимника Алексия и старца Патермуфия ухаживали члены одного духовного кружка, возникшего в середине 1920-х гг. и возглавляемого духовным сыном митрополита Петроградского Вениамина Сергеем Афанасьевичем Салыкиным. Он родился в 1875 г. в с. Чернянское Чернянской волости Тамбовского уезда и губернии в крестьянской семье, окончил сельскую школу, с 1 июня 1904 по 1 января 1906 гг. служил фельдфебелем 2-й роты 217 пехотного Крымского полка, в период Русско-японской войны участвовал в боевых действиях и за храбрость был награжден знаком отличия ордена ев. Георгия 4-ой степени. В 1906–1914 гг. С. А. Салыкин служил городовым в столичной полиции, все это время охраняя территорию Александро-Невской Лавры. С 1914 г. он работал швейцаром митрополичьих покоев у Петроградских митрополитов Владимира, Питирима, а с 1917 г. — до ареста и казни Владыки в 1922 г. — у священномученика митрополита Вениамина, который за усердную службу наградил его рясой. С января 1918 г. Сергей Афанасьевич активно участвовал в создании и последующей деятельности Александро-Невского братства, которое, по свидетельству ей. Николая (Ярушевича), «давало клятву перед гробницей Александра Невского грудью защищать Лавру». С 1925 г. С. А. Салыкин, по-прежнему проживая на территории Лавры (наб. Монастырки, д. 1, кв. 10), находился на иждивении сына-слесаря.

На допросе 14 октября 1931 г. Сергей Афанасьевич, подтвердив, что при митр. Вениамине он состоял в Александро-Невском братстве, заявил: «Принимал участие в деятельности братства по мере моих сил и способностей. Братство ставило своей целью прежде всего объединение нас всех в преданную Лавре и всем ее исконным порядкам организацию, которая бы могла противостоять тогдашним вторжениям к нам в Лавру сов. власти. Каждый член братства клялся перед гробницей Александра Невского, должен был неустанно вести с верующими беседы о необходимости защищать Лавру, что я и делал, как и все остальные члены нашего братства»[744]. Следует упомянуть, что насчитывавшее к тому времени около 100 членов Александро-Невское братство было окончательно разгромлено ОГПУ только в феврале 1932 г.

А. Краснов-Левитин вспоминал в своей книге и о посещении могилы старца Патермуфия: «…рядом с памятником Огинскому, на котором высечены ноты знаменитого полонеза, могила другого схимника — отца Патермуфия, и рядом — каменная будочка, на дверях надпись: „Здесь жил и молился затворник, молчальник схимонах Патермуфий“. Входим в келейку. Земляной пол, каменные стены. Полтораста икон, около 30 теплящихся лампад. Скамейка, приделанная к стене. Здесь я просиживал часами… В мое время могилой ведала пожилая Мария Ивановна (купеческая дочка), заботами которой теплились лампады перед иконами. Иконы же жертвовали многочисленные почитатели памяти отца Патермуфия. Богомольцы много говорили тогда о подымающейся плите на могиле старца. В этой поднимающейся плите ничего необычного не было; просто происходила осадка питерской глинистой почвы. Но все мы, конечно, видели в этом чудо. В келье был земляной пол, но от множества лампад никогда не бывало холодно. Всегда приходило много народа. Здесь обсуждались церковные новости»[745].

Упомянутая помощница С. А. Салыкина, Мария Ивановна Чиркова родилась в 1883 г. в слободе Соловьевка Моршанского уезда Тамбовской губернии в семье богатого купца-хлеботорговца Федотова и до 18 лет воспитывалась у дяди — старообрядца, городского главы г. Моршанска. Затем она переехала жить в северную столицу, где до 1917 г. работала прислугой у купцов, в 1917–1930 гг. — метельщицей в коммунальном хозяйстве, а с 1930 г. была безработной. С 1906 г. Мария Ивановна посещала Александро-Невскую Лавру «в качестве богомолки» и после революции стала прислуживать в часовне, устроенной в келлии молчальника Патермуфия. Почитание старца Патермуфия стало особенно широко распространяться с 1924 г. Считалось, что он помогает в «бытовой области», и верующие просили схимника послать средства к жизни, устроить на работу, предотвратить развод, уладить скандал и т. п. К началу 1930-х гг. могилу, по оценке властей, ежедневно в будни посещало 400–500, а в праздники — 700–900 человек, в основном «люди интеллигентные и бывшие». В это время на стенах отремонтированной келлии молчальника висело около 600 пожертвованных верующими икон. Наиболее щедрым жертвователем на улучшение состояния захоронений старца Патермуфия и блаженного Матвея был некий профессор.

В отличие от общины при часовне-склепе Матвея Татомира, члены духовного кружка на Тихвинском кладбище с 1928 г. придерживались иосифлянского направления. С. А. Салыкин вскоре после возникновения движения, духовно возглавляемого митрополитом Иосифом, стал его убежденным сторонником. Особенно значение кружка на Тихвинском кладбище выросло после закрытия последних иосифлянских церквей Лавры и ареста почти всех монахов-иосифлян. Епископ Николай (Ярушевич) отмечал это в своих свидетельских показаниях: «После ликвидации иосифлянских церквей в Лавре было на кладбище усилено почитание Патермуфия, одним из вдохновителей усиления был Салыкин — к могиле Патермуфия стали стекаться иосифляне, где вели агитацию против „сергиевщины“»[746].

Еще одни интересные воспоминания о кружке почитателей старца оставила дочь петербургского протоиерея Владимира Шамонина Елена Владимировна: «…в начале марта 1927 года, Владыка Мануил [Лемешевский] с Соловков написал мне, чтобы я нашла на Тихвинском кладбище Лавры могилу монаха Патермуфия и могилу схимон. Алексия. Немедленно двинулась на розыски… И быстро нашла каменную плиту, почти вросшую в землю, где была высечена надпись: „Здесь покоится прах монаха Патермуфия“. Плита была огорожена железной оградой, также вросшей в землю. Могилка старца оказалась под окошечком маленького домика, как я поняла, сторожки. Дверь в нее была открыта. Я заглянула… В полу стояла вода, на которой были настелены доски, и на них, на коленях, молился пожилой человек. В углу, перед иконой Божией Матери, похожей на картины итальянских художников, горела лампадка. Я сразу узнала молящегося, когда он обернулся: это был старый швейцар митрополичьих покоев Сергей Афанасьевич. Мы не были знакомы, мне его назвали давно наши лаврские богомольцы — он всегда стоял за службами… Всегда один и глубоко сосредоточен. Неутешная скорбь была написана на его благообразном, благоговейном лице. Мне рассказывали, что Сергей Афанасьевич живет один и весь погружен в молитву и незабвенную память покойного Митрополита Вениамина, у которого он служил, расстрелянного большевиками летом 1922… В следующие мои посещения я его не встречала — он приходил рано. Нашла я его там, придя в тот день, сразу после открытия ворот кладбища.

Вместо Сергея Афанасьевича в домике Патермуфия появилась женщина лет 60-ти, потом стали приходить сюда молиться люди и приносить иконы и лампады, которыми вскоре и были заполнены все стены. У задней стены было нечто вроде скамьи и ложа — здесь отдыхал когда-то ночной сторож, но все посетители „домика“ были уверены, что это ложе старца Патермуфия. Сбоку, в „головах“ этой скамьи я заметила громадную, совершенно черную икону на толстой доске, и с трудом разобрала, что это — „Покров“ Пресвятой Богородицы, в уголке иконы изображена Богородица как Посетительница больного. Это изображение называется „Целительница“. Женщину, присматривающую за „домиком“ и за лампадами, звали Мария Ивановна, и она там находилась с открытия до закрытия Тихвинского кладбища ежедневно. Лампад стало очень много. Люди клали копейки на масло. В окошке на широком подоконнике стоял канун, т. е. металлическое распятие, перед которым возжигали и свечи, принося их с собой, и всегда горела лампадка.

В домике царила атмосфера тишины, радости, дружелюбия. Душа там отдыхала… Я выпросила у Марии Ивановны маленькую, тоже старинную, но „фряжского“ письма иконку „Целительницы“ и хранила ее как благословение о. Патермуфия. Я немного умела рисовать и по просьбе Марии Ивановны стала писать на фанерных досочках маленькие иконки Ангела о. Патермуфия — египетского подвижника при. Патермуфия, по 25, 35 и 50 копеек. Деньги тогда были дорогие, и этот мой труд был каким-то подспорьем в нашей убогой, почти нищенской жизни. Иконки раскупали охотно, а я все более связывалась духовно с почившим подвижником…

Прошло 4 года моего нахождения около „домика“. Мария Ивановна и многие постоянные посетители заметили, что каменная плита-надгробие стала подниматься из земли; особенно это было заметно в ногах гроба старца. Люди стали получать по молитве своей помощь от о. Патермуфия. В „домике“ уже горело 40 (!) лампад и число богомольцев все увеличивалось. Уже не бывало весною „половодья“ на пути к благодатному домику — в конце зимы весь снег по пути к могилке старца тщательно убирали, и вокруг домика весь снег расчищался. Благодать Божия согревала сердца и утешала скорбные души верующего народа Его. Так было до страшной ночи на 18 февраля 1932… Иконы увезли, как вредный хлам, а Марию Ивановну забрали. На нее был, конечно, написан донос. Арестован был и Сергей Афанасьевич, чтобы испить чашу своего Владыки. Я уцелела. Мой нищенский „туалет“ с чужих плеч и жизнь в вонючем подвале сберегли меня от зависти, а значит, и от доносов. В лагеря я попала много позже, через 12 лет»[747].

С. А. Салыкин и М. И. Чиркова действительно были арестованы вместе с иеромонахом Матфеем (Челюскиным), но только не в феврале 1932 г., а 1 сентября 1931 г. — всего лишь через 10 дней после появления статьи-доноса в газете «Безбожник». В постановлении об обыске и аресте Сергея Афанасьевича говорилось, что он, «провозгласив чудотворные свойства могилы монаха Патермуфия, занимается спекуляцией на религиозных предрассудках верующих и ведет антисоветскую агитацию». Марию Ивановну обвинили в том, что она, «в связи с наступлением решительного натиска на паразитические элементы, на кладбище Александро-Невской Лавры объединяла черносотенное стечение монархической знати и вместе с ней вела контрреволюционную агитацию среди посетителей кладбища, прикрываясь христолюбивой фантасмагорией»[748].

На допросах С. Салыкин вел себя мужественно и, не скрывая своих убеждений, заявлял: «Стою за истинно-православную веру и политику существующего советского строя, поскольку она безбожная, не признаю… Я считал самым верным то, чтобы избавлять праведных от советских замысловато сплетенных сетей антихриста, избавлять путем вовлечения народа в Церковь Христову, возглавляемую митрополитом Иосифом, как в самую истинно-христианскую Церковь». Сергей Афанасьевич говорил, что он после закрытия в Лавре всех иосифлянских храмов «стал строить единение народа, измученного советской властью, у могилы святого праведника Патермуфия». При этом Салыкин, по его словам, «стремился приблизить к верующим путем прославления» также другие захоронения подвижников благочестия на лаврских кладбищах: иеросхимонаха Алексия, схимонаха Серафима, схимонахини Алексии (в миру Натальи) и погребение блаженной Ксении Петербургской на Смоленском кладбище.

При обыске у Сергея Александровича были изъяты фотографии двух «болящих святых праведниц»: гатчинской схимонахини Марии (Леляновой), лежащей на одре 20 лет, и проживавшей в Лесном схимонахини Маргариты (Семеновой), пребывавшей на одре 10 лет. Обе они были иосифлянками и в дальнейшем подверглись репрессиям. С. А. Салыкин сказал и об их почитании верующими: «Эти болящие праведницы не просто страдающие обыкновенной болезнью, а по знамению Божьему, и поэтому к ним стекаются верующие, как бы поклониться живым мощам праведниц и найти у них душевное смирение и успокоение. Я сам у них бывал». В ходе следствия выяснилось, что Сергей Афанасьевич собирал средства для помощи ссыльным иосифлянам. Органы ОГПУ обвиняли Салыкина также в том, что он якобы отождествлял советскую власть с антихристом и говорил о наступлении Страшного Суда на Пасху 18 апреля 1933 г. (по словам обвиняемого, появление антихриста в 1933 г. было предсказано в 1929 г. Божьим странником Михаилом, ходившим босым зимой и летом «по всей России»)[749].

Такую же убежденность в своей вере и правоте показала на допросах М. И. Чиркова. 19 октября она заявила следователю: «Раньше могильная плита была в земле, а теперь поднимается. Это не что иное, как святого Патермуфия есть мощи, и они выходят на поверхность для прославления Господа… Вы можете называть почитание могилы Патермуфия шарлатанством и антисоветским гнездом — мне совершенно это безразлично, так как надеюсь на Бога и верю, что советская власть погибнет, а почитание праведника Патермуфия живет в сердцах народа, и оно будет жить вечно, ибо это великое знамение Господа». По свидетельству Марии Ивановны, к могиле монаха Патермуфия приходили «образованные люди», которые хотели для прославления молчальника написать его житие, но не успели это сделать до начала репрессий[750].

Отец Матфей (Челюскин) подробно рассказал на допросе о почитании блаженного Матвея Татомира, но своей вины в антисоветской деятельности не признал. В качестве вещественных доказательств в деле сохранились уникальные рукописные брошюры «Чудеса Матвея блаженного» и «Жизнь Матвея блаженного», фотография Татомира, тексты его писем из Иерусалима крестной дочери, а также групповой снимок 1922–1923 гг. на могиле блаженного, где изображены Л. М. Лимонштайн, М. Челюскин, супруги Бобровы, А. В. Адамович и другие почитатели Матвея Татомира.

В качестве свидетелей органы следствия привлекли бывших наместников Александро-Невской Лавры еп. Николая (Ярушевича) и архим. Иоасафа (Журманова), давшего «убийственные» показания об общине верующих на Тихвинском кладбище: «Вместе с толпившейся на кладбище знатью царского времени Салыкин и Чиркова, прикрываясь заботой о „грешниках“ подвергали самой злоумышленной критике экономическое и политическое положение СССР, тем самым превратив могилу Патермуфия в место антисоветской агитации и пропаганды».

23 сентября 1931 г. был допрошен и автор анонимной статьи в газете «Безбожник» аспирант Института этнографии Академии наук, член ВКП(б) с десятилетним стажем, Н. Н. Волков. Он назвал кружок почитателей молчальника Патермуфия «религиозной организацией, занимающейся антисоветской обработкой верующих», где, в частности, велась агитация против колхозов, займов, ликвидации кулачества и т. п. При этом Волков перечислил некоторых других членов кружка: профессор Александр Дмитриевич Аксенов, бывший чиновник Святейшего Синода Серебряников, вдова основателя знаменитого хора Пелагея Архангельская и бывший владелец магазина красок Александр Константинович (к счастью, они избежали репрессий)[751].

После ареста обвиняемых были уничтожены «келия» монаха Патермуфия и надгробия старцев на Тихвинском кладбище. Часовня же блаженного Матфея сохранилась. Из свидетельских показаний архим. Иоасафа (Журманова) от 27 сентября 1931 г. видно, что кладбищенская администрация после ареста иеромон. Матфея лишь заделала входное отверстие в склеп, но на это место кем-то был поставлен мраморный панихидный столик. В часовне по-прежнему горели лампады, почитатели ставили свечи и прикладывались к портрету блаженного, как к святыне. При этом лаврские монахи: Герасим (Бекетов), Зосима (Шулдяков) и другие — некоторое время дежурили у ворот Никольского кладбища, предупреждая посетителей: «Не ходите на могилу блаженного Матфея — там всех арестовывают»[752].

16 ноября 1931 г. следствие было закончено, тогда же было составлено обвинительное заключение, в котором арестованные обвинялись в том, что они: «1) эксплуатировали верующие массы с целью личной наживы; 2) могилы „молчальника“ Патермуфия и блаженного Матфея превратили в подпольные сборища разных бывших людей и верующих; 3) придали этим могилам чудодейственные способности и вместе с бывшими людьми, измышляя „чудеса“ и „знамения“, среди верующих вели систематическую контрреволюционную агитацию; 4) отождествляли сов. власть с властью антихриста и запугивали верующих „страшным судом“; 5) усугубляли религиозные предрассудки верующих масс и настраивали их против всех текущих мероприятий сов. власти». В обвинительном заключении отмечалось, что «контрреволюционная агитация» велась на кладбищах Александро-Невской Лавры, Смоленском и ряде других, но особенно на могилах Матфея Татомира и Патермуфия (т. е. они были наиболее почитаемы и посещаемы верующими северной столицы). 3 декабря 1931 г. Полномочное Представительство ОГПУ в Ленинградском военном округе приговорило всех трех подсудимых к 5 годам концлагеря, но 14 декабря более высокая инстанция — Коллегия ОГПУ — пересмотрела этот приговор и постановила осудить иеромонаха Матфея (Челюскина) на 3 года заключения в концлагерь, а С. А. Салыкина и М. И. Чиркову на 3 года высылки в Северный край. Уже 21 декабря 1931 г. их отправили по этапу в Архангельск, о. Матфей же отбывал свой срок в Беломоро-Балтийском лагере на строительстве канала[753]. После освобождения иеромонах поселился в Тверской (Калининской) области, там был вновь арестован по групповому церковному делу и 17 сентября 1937 г. расстрелян в г. Калинине вместе с бывшим наместником Лавры епископом Григорием (Лебедевым).

Часовня-склеп Матфея Татомира сохранилась до настоящего времени, и хотя сами мощи блаженного стараниями митрополита Ленинградского Антония (Мельникова) были в 1985 г. перенесены в алтарь возрожденной Никольской кладбищенской церкви, много людей приходит помолиться к часовне, по-прежнему оставляя записки с просьбами о помощи. Уничтоженное надгробие на могиле молчальника Патермуфия в настоящее время планируется восстановить или установить на месте захоронения новое.

Одним из последних пастырей Истинно-Православной Церкви, служившим тайно до конца 1970-х гг., был иеромонах Тихон (в миру — Василий Никандрович Зорин). Он родился 28 января 1893 г. в с. Пупково Вогнемской волости Кирилловского уезда Новгородской губернии в крестьянской семье, окончил двухклассное училище в г. Кириллове ив 1911 г. поступил послушником в Кирилло-Белозерский монастырь. В 1914 г. В. Н. Зорин перешел в Успенский Тихвинский монастырь, где в 1920 г. был пострижен в монашество с именем Тихон и рукоположен в иеродиакона. В 1922 г. о. Тихон в г. Тихвине привлекался к суду по обвинению в участии в антисоветском выступлении, но был оправдан. С 1924 г., после закрытия Тихвинского монастыря, он проживал в родной деревне, где занимался сельским хозяйством.

В 1925-январе 1928 гг. о. Тихон служил диаконом в кафедральном Софийском соборе Новгорода. Там он познакомился с Владыкой Иосифом (Петровых), который до августа 1926 г. управлял Новгородской епархией и часто служил в соборе. С началом иосифлянского движения иеродиакон Тихон вместе с духовником митр. Иосифа настоятелем Софийского собора протоиереем Александром Советовым отделился от Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митр. Сергия. В январе 1928 г. о. Тихон

послал митр. Иосифу телеграмму с просьбой направить его в иосифлянский приход. Согласно распоряжению Владыки, вскоре иеродиакон был принят в состав причта ленинградской Троицкой церкви в Лесном — помощником к назначенному настоятелем этого храма прот. Александру Советову.

В 1928 г. о. Тихон был рукоположен во иеромонаха епископом Гдовским Димитрием (Любимовым). Следует отметить, что в 1929-начале 1930 гг. батюшка ездил к митрополиту Иосифу (Петровых), отбывавшему в это время ссылку в Никольском Моденском монастыре Череповецкого округа. Сам Владыка на допросе осенью 1930 г. об этой поездке говорил так: «Иеромонах Тихон и с ним мирянин (имени и отчества и фамилии не помню) привозили продуктов. Беседовали о Лавре и других вещах, не имеющих делового характера. При отъезде подверглись обыску, не давшему никаких результатов»[754].

В конце 1929-августе 1930 гг. о. Тихон состоял в числе братии Александро-Невской Лавры и жил в одной келье с архимандритом Алексием (Терешихиным). В это время батюшка уже тайно постригал в монахини. 22 августа 1930 г. он был арестован вместе с архим. Алексием по обвинению в антисоветской агитации и «незаконном» хранении серебряной монеты. На допросах о. Тихон вел себя мужественно и обвинения следственных органов отрицал, в частности, он заявил: «В монашество я пошел с 1920 года… Деньги, обнаруженные у меня мелким серебром на сумму 48 р. 60 коп., скопились у меня в течение августа месяца… Принадлежу я к иосифлянскому течению по своему внутреннему убеждению»[755].

11 декабря 1930 г. иеромонах Тихон был приговорен Тройкой Полномочного Представительства ОГПУ в Ленинградском военном округе к трем годам лагерей. Срок заключения он отбывал в Коми АССР. После освобождения в 1933 г. о. Тихон прибыл в Ленинград к своей сестре Евдокии Никандровне Городничной, но органы милиции указали ему в течение суток выехать из города, и иеромонах выбрал для поселения Новгород, где в то время проживало много отбывших лагерный срок ленинградских иосифлян[756].

При этом о. Тихон часто нелегально приезжал в северную столицу, где сначала служил в единственной оставшейся открытой иосифлянской церкви Преев. Троицы в Лесном, а затем, в 1937 г., создал тайную общину в северном дачном пригороде Ленинграда Коломягах. Он же освятил небольшую тайную церковь, устроенную на чердаке одноэтажного деревянного дома столяра Анатолия Федоровича Чистякова по адресу: Парголовский пер., 20. Община насчитывала несколько десятков человек (более 30) и состояла, в основном, из бывших прихожан Троицкой церкви в Лесном, хорошо знакомых о. Тихону по службе в этом храме. Троицкая церковь оставалась иосифлянской до 1943 г., но с 1937 г. она находилась под строгим контролем НКВД, не вызывал доверия и симпатии у многих верующих и ее новый настоятель иеромонах Павел (Лигор), поэтому часть прихожан стала посещать тайный храм в Коломягах.

В период «большого террора» начались аресты всех проживавших в Новгороде иосифлян, и о. Тихон, опасаясь репрессий со стороны органов советской власти, примерно с 1938 г. перешел на нелегальное положение и стал проживать в г. Ленинграде и пригородах, в основном, у его духовной дочери с 1928 г. Анастасии Васильевны Карасевой. Иеромонах окормлял иосифлян не только в Коломягах, но и на станциях Володарская, Пелла — к югу от Ленинграда, а также в центре города. Так, в конце 1930-х гг. он устраивал молитвенные собрания на квартире у М. В. Лихачевой по адресу: Литовский пр., 19. Летом 1941 г., вскоре после начала Великой Отечественной войны, о. Тихон нелегально поселился у своей духовной дочери Феодосии Тимофеевны Рудневой, проживавшей на станции Володарская. В ее доме также проводились тайные богослужения и собрания местных иосифлян[757].

В августе 1941 г. германские войска захватили Володарскую, и о. Тихон оказался на оккупированной территории, потеряв связь со своей общиной. В конце года он совместно с верующими жителями пристанционного поселка обратился к немецкому коменданту с просьбой разрешить открыть местную церковь преподобномученика Андрея Критского. Это был ранее иосифлянский храм, закрытый в феврале 1932 г., и его уцелевшие прихожане хотели возродить свою церковь. В ходе беседы с комендантом иеромонах рассказал о том, что подвергался репрессиям, но смог получить разрешение лишь на открытие привокзальной часовни. В ней в январе 1942 г. о. Тихон устроил церковь св. Андрея Критского.

Однако храм действовал недолго, Володарская находилась почти на линии фронта, и 23 марта 1942 г. немцы в принудительном порядке вывезли всех жителей из поселка. Ф. Т. Руднева была к тому времени убита, и о. Тихон в конце марта приехал со своей духовной дочерью Екатериной Степановной Шавровой (бывшей певчей ленинградской иосифлянской церкви Преев. Троицы в Лесном и церкви св. Андрея Критского на Володарской) в д. Ожогино Волосовского района. Иеромонах и Е. С. Шаврова поселились у сестер Марии и Евдокии Харламовых и прожили у них более полутора лет — до конца октября 1943 г. Из Володарской в Ожогино приехала еще одна иосифлянка — К И. Филиппова[758].

Ближайшая церковь ев. Ирины в с. Волгово, закрытая в 1939 г., была занята германскими войсками под конюшню, и о. Тихон, организовав в Ожогино иосифлянскую общину, устроил церковь в здании местной школы. Иеромонах получил официальное разрешение проводить богослужения после того, как объяснил немецкому коменданту в пос. Волосово, что является иосифлянским священником, был репрессирован и враждебно настроен к советской власти. В июне 1942 г. о. Тихон открыл церковь святых Апостолов Петра и Павла в д. Клопицы Волосовского района, вскоре он устроил храм и в одном из пустовавших домов д. Дятлицы Ломоносовского района. По некоторым сведениям, иеромонах короткий период времени также служил в Ириновской церкви с. Волгово. В созданный им церковный хор вошли Е. С. Шаврова, К. И. Филиппова, бывшие ленинградки А. Ф. Третинская, монахиня Мария (Порк) и ряд жительниц Ожогино.

В октябре 1942 г. о. Тихону по требованию немцев пришлось присутствовать на районной конференции священников и учителей в Волосово, которая приняла решение начать преподавание в школе Закона Божия. На конференции иеромонах встретил Волосовского благочинного Нарвской епархии священника Димитрия Горемыкина, но отказался признать его. О. Тихон заявил благочинному, что не находится с ним в молитвенном общении, так как тот признает в качестве руководителя Экзарха Прибалтики митр. Сергия (Воскресенского), а он — митр. Иосифа (Петровых) и по линии духовной никому сейчас не подчиняется. В то же время иеромонах, согласно его показаниям на допросе в 1951 г., сказал о. Д. Горемыкину: «Давайте не будем врагами, я Ваши распоряжения выполнять не стану, но если они будут переданы через немецкие власти — выполню»[759].

С осени 1942 по сентябрь 1943 гг. о. Тихон преподавал Закон Божий в начальных школах д. Клопицы и д. Ранковицы. В ходе следствия 1951 г. он объяснил это так: «Немцы выявили всех священников и заставили их преподавать Закон Божий. Я не по своей воле преподавал Закон Божий». Уроки иеромонах проводил один раз в неделю. На допросах о. Тихон категорически отрицал предательство в пользу фашистов и какое-либо выполнение их указаний или заданий. Он заявил, что за немцев не молился, но и не ругал их, так как в этом случае они бы его уничтожили. Впрочем, иеромонах признал, что в проповедях призывал повиноваться германской администрации и отказывался молиться по просьбам родственников за тех, кто служил в Советской армии. Согласно же показаниям свидетелей, о. Тихон в августе 1943 г. отслужил благодарственный молебен в день второй годовщины занятия германскими войсками Волосовского района, на котором присутствовало лишь несколько стариков. В проповедях же иеромонах всегда упоминал митрополитов Петра (Полянского) и Иосифа (Петровых) и «восхвалял монархический строй»[760].

В конце октября 1943 г. немцы провели акцию по вывозу жителей Ожогино и соседних деревень на территорию Латвии. Отец Тихон поселился вместе с пятью своими духовными дочерьми, Е. С. Шавровой, Е. А. Харламовой, М. А. Харламовой, А. Ф. Филипповой и Н. А. Алексеевой, на хуторе Страутнеки Ветцаульской волости Баутского уезда, где проживали до августа 1944 г. Иеромонах выполнял мелкие домашние работы по хозяйству и проводил богослужения в устроенной домовой церкви. Их посещали также эвакуированные из Ожогино на территорию Баутского уезда А. Ф. Третинская, К. И. Филиппова, монахиня Мария (Порк) и бывшая уборщица Клопицкой церкви Вера Михайлова. В начале февраля 1944 г. о. Тихон ездил в Ригу к епископу Рижскому Иоанну (Гарклавсу), думая, что тот принадлежит к иосифлянскому направлению, но Владыка сказал о своей принадлежности к Московской Патриархии, и иеромонах решил в связь с ним не вступать и больше не встречаться[761].

В августе 1944 г. немцы принудительно угнали о. Тихона и Е. Шаврову на строительство оборонительных сооружений в районе Ветцаульской станции, но им вскоре удалось освободиться. После прихода в сентябре 1944 г. советских войск иеромонах и его духовные дочери проживали до апреля 1948 г. на хуторе Ситти Ислицкой волости Баутского уезда. Здесь они трудились на сельскохозяйственных работах и посещали тайные богослужения. К о. Тихону приезжали иосифляне и из других районов страны, особенно часто — из Риги — знавшая батюшку с 1929 г. по Александро-Невской Лавре бывшая послушница Петроградского Иоанновского монастыря Елена Васильевна Домнышева, а также монахиня Иоанна (Чаенкова) и К. П. Савельева из Ленинграда. В Латвии батюшка тайно постриг в монахини двух своих духовных дочерей. 30 апреля 1948 г. он по настоятельным просьбам верующих иосифлян переехал в Ленинград, где тайно служил до своего ареста 24 января 1951 г.[762]

Почти три года прожил нелегально о. Тихон в городе на Неве, в основном, в квартире сестер Ксении Петровны и Марии Петровны Савельевых по адресу: Перовская ул., д. 4/2, кв. 32, где была устроена домовая церковь и проводились тайные богослужения с участием 20–40 человек. Сестры Савельевы родились в семье служащего Придворного оркестра, Ксения — в 1890 г. в Петербурге, а Мария — в 1893 г. в Петрозаводске. Они получили начальное образование, замуж не вышли и работали нянями, домработницами и т. п. Старшая сестра была активной иосифлянкой еще с декабря 1927 г., а младшая — с 1936 г. По данным МГБ, Ксения «вовлекла в организацию 7 новых участников организации», еще до начала Великой Отечественной войны бывала на тайных службах о. Тихона на станции Володарская, а в 1948 и 1950 гг. ездила по его заданию в Москву. На богослужениях в квартире Савельевых несколько раз присутствовала еще одна их сестра, Александра Петровна, и племянник Сергей Николаевич Савельев. В эти дни соблюдалась конспирация — окна занавешивали темными шторами и в квартиру приходили и уходили по одному. За богослужением о. Тихон по-прежнему поминал митрополитов Петра и Иосифа. После службы устраивались чаепития, где батюшка говорил о Царе, истинном Православии, осуждал деятельность покойного митрополита (с 1943 г. Патриарха) Сергия, высказывались и эсхатологические суждения.

Вторая тайная домовая церковь была устроена на квартире монахини Магдалины (Марии Гавриловны Петровой). Она родилась в 1904 г. в деревне Ратчино Ямбургского уезда Петербургской губернии в крестьянской семье, окончила семь классов школы и в 1922–1926 гг. была насельницей Кикеринского монастыря до закрытия обители. В 1929 г. мои. Магдалина стала прихожанкой главного иосифлянского храма северной столицы — собора Воскресения Христова, но в 1931 г. была арестована и приговорена к 3 годам исправительно-трудовых лагерей по делу «Истинно-Православной Церкви». После освобождения в 1933 г. монахиня некоторое время проживала в родной деревне Ратчино, затем в г. Горьком, а с 1938 г. — в Ленинграде. После войны она работала на автозаправочной станции № 6 Автотехснаба, но в советских мероприятиях фактически не участвовала, опуская на выборах в избирательную урну белый лист. При аресте мои. Магдалины 25 января 1951 г. у нее была найдена книга Сергия Нилуса и принадлежавшие о. Тихону три антиминса, священническое облачение и церковная утварь.

Еще две домовые церкви существовали на квартирах духовных детей батюшки — Александры Еремеевны Климочкиной (по адресу — ул. Марата 84–21) и Марии Ивановны Титовой. Кроме сестер Савельевых иеромонах Тихон в 1948–1951 гг. жил у мои. Магдалины, Климочкиной, а также у Анны Петровны Мяндиной и инокини

Екатерины Николаевны Розановой. Сестра Екатерина родилась в 1901 г. в г. Царицыне в семье потомственного почетного гражданина, окончившего Духовную Академию врача, сама она обучалась в гимназии, с 1918 г. работала медсестрой ив 1931 г. окончила в Ленинграде Первый медицинский институт. С декабря 1927 г. она участвовала в иосифлянском движении и, проживая с 1933 г. в Новгороде, по предложению игумении Серафимы (Голубевой) в 1935 г. была пострижена в рясофор в пригородной деревне Извоз. В 1938 г. инокиня Екатерина познакомилась с о. Тихоном на тайном собрании иосифлян в квартире М. В. Чихачевой (Лиговская ул., 19). В 1939–1941 гг. Е. Н. Розанова служила начальником отделения инфекционного госпиталя в Советской армии, в блокаду лечила ленинградцев, была награждена медалями «За оборону Ленинграда» и «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». После войны Екатерина Николаевна до 1948 г. жила в Латвии, а затем вернулась в город на Неве и работала заведующей отделением в детской больнице им. Филатова. По данным МГБ, она «вовлекла в организацию 4 новых члена, хранила церковные рукописи и антисоветскую литературу».

Наконец, еще одной деятельной помощницей иеромонаха Тихона была проживавшая у А. Е. Климочкиной монахиня Иоанна (в миру Меланья Ивановна Чаенкова). Она родилась в 1899 г. в д. Фефелово Новосокольнического уезда Псковской губернии в крестьянской семье, закончила сельскую школу, в 1916–1922 гг. была насельницей Воронцовского монастыря, затем в 1922–1924 гг. проживала на Воронцовском подворье в Петрограде. В 1930 г. мои. Иоанна перешла к иосифлянам и до 1935 г. была прихожанкой Свято-Троицкой церкви в Лесном, затем познакомилась с о. Тихоном и архимандритом Клавдием (Савинским) и стала посещать их богослужения; в 1937 г. ее сестра, также монахиня, была арестована и приговорена к 3 годам лагерей. В 1922–1932 гг. матушка Иоанна работала в артели одеялыцицей, затем до 1941 г. — домработницей, в 1941–1944 гг. — санитаркой в больнице, а после войны зарабатывала на пропитание вязанием жакеток на дому. В июне 1946 г. монахиня восстановила связь с о. Тихоном, приехав к нему в Латвию исповедоваться и причащаться, а затем стала инициатором его переселения в Ленинград.

Всего иеромонах Тихон в 1948–1951 гг. окормлял более 80 человек: примерно 40 в северной столице и пригородах, 25 — в Ленинградской области, 14–15 человек в Новгородской области и отдельных верующих в других регионах страны. Помимо Ленинграда, группы иосифлян имелись в пригородном поселке Коломяги (6 человек, в том числе вдова расстрелянного в 1942 г. А. Ф. Чистякова Юлия Христофоровна), в пос. Ушаки (6 человек, в том числе знавшая о. Тихона с 1928 г. по церкви Преев. Троицы в Лесном Е. С. Шаврова), в пос. имени Рошаля (Мариенбурге) (5 человек, в том числе прислуживавшие в 1942–1943 гг. в Ожогинской церкви Н. А. Алексеева, Е. А. Харламова и М. А. Харламова), в пос. Стрельна (4–5 человек, в том числе бывшие прихожанки из Ожогино и Клопиц К. И. Филиппова, А. Ф. Третинская и Вера Михайлова), на ст. Володарская (3–4 человека), в с. Старая Ладога (1–2 человека) и в д. Викулово Ленинградской области (2 человека).

В 1948 г. о. Тихон через жительницу ст. Окуловка Пелагею Михайловну, знакомую К. П. Савельевой, неоднократно приезжавшую на тайные молитвенные собрания в Ленинград, познакомился с двумя небольшими иосифлянскими общинами в Новгородской области — в пос. Окуловка и Парахино, в каждую из которых входило 6–7 человек. При этом в Окуловке проживали монахини Мария (Тихонова), Мария (Порк), сестра хорошо известного о. Тихону иосифлянского священника Михаила Рождественского Ольга Васильевна Муравьева и отбывшая срок в лагере по делу о. Михаила (1942 г.) Нина Николаевна Крупенникова. В Парахино же жила одна из самых активных деятелей иосифлянского движения — бывшая экономка и секретарь архиепископа Димитрия (Любимова) схимонахиня Анастасия (в миру — Александра Георгиевна Куликова). Она родилась в 1889 г. в Кронштадте, до 1924 г. была насельницей Кикеринского монастыря, а с 1925 г. помогала Владыке Димитрию. 29 ноября 1929 г. мать Анастасия была арестована вместе с архиепископом и 3 августа 1930 г. приговорена к 5 годам лагерей; в 1932 г. заключение в лагерь заменили на высылку, и с тех пор схимонахиня жила в Новгородской области. В дальнейшем арестам матушка не подвергалась и скончалась в 1960-е гг. в Новгороде.

В 1948 г. о. Тихон по приглашению Пелагеи Михайловны впервые приехал в Окуловку, устроил и освятил там частную домовую церковь. В дальнейшем иеромонах несколько раз приезжал в Парахино и Окуловку, иногда жил там по две недели. В Парахино, кроме схимонахини Анастасии, его ближайшими помощницами были В. В. Роменская и М. А. Дмитриева[763].

В конце 1940-х — 1950 гг. о. Тихон считался руководителем истинно-православных в Ленинградской области и в этом качестве имел обширные связи с иосифлянами в разных концах страны, лишь небольшая часть которых, видимо, стала известна агентам госбезопасности. Так, в марте, октябре 1949 и в декабре 1950 гг. к иеромонаху приезжали из Москвы четыре иосифлянки: Ф. Г. Уфимская и монахини Олимпиада, Вениамина (Логинова), Вероника (Ильина). Они останавливались в городе на Неве на квартире у мон. Магдалины (Петровой), и в их первый приезд на две недели о. Тихон постриг в мантию Е. В. Логинову и У. М. Ильину. В ноябре 1950 г. К. П. Савельева привезла из Москвы (от мон. Вениамины) первые две тетради рукописи «Чернец — из мира беглец», «высмеивавшей» священников Московской Патриархии, которые «продались советской власти». Вскоре из Москвы были присланы три следующие тетради этой рукописи, их читали на устраиваемых иеромонахом Тихоном молитвенных собраниях. В 1951 г. мон. Вероника (Ильина) и Ф. Г. Уфимская были арестованы. Отца Тихона спрашивали на допросе о видимо скрывавшемся в Москве или Подмосковье тайном епископе Иоанне, но иеромонах ответил, что не слышал о нем.

Впрочем, об этом архиерее есть смутное упоминание в других показаниях о. Тихона. В декабре 1950 г. к нему из г. Чкалова (Оренбурга) приехала его знакомая с 1928 г. по Троицкой церкви в Лесном Клавдия Яковлевна Соловьева (до войны она проживала в Ленинграде и бывала на тайных молитвенных собраниях у М. В. Лихачевой на Литовском пр., 19). Соловьева рассказала, что в г. Чкалове имеется большая община иосифлян с двумя священниками (одного из них звали о. Димитрий), но живущий в г. Глазове тайный схиепископ Петр (Ладыгин) почему-то запретил их в священнослужении. Клавдия Яковлевна спрашивала у о. Тихона, как поступить, чтобы они продолжали служить.

Иеромонах посоветовал обратиться к схиепископу Петру, с которым Савельева уже ранее встречалась, но она не удовлетворилась этим ответом и через К. П. Савельеву отправила письмо к «высшему духовному чину в Москву» (вероятно, именно к епископу Иоанну)[764].

Неподалеку от г. Чкалова, в г. Уральске, существовала еще одна община иосифлян. Из этого города к о. Тихону приезжали: бывшая певчая Ожогинской церкви А. Ф. Филиппова, хорошая знакомая К. П. Савельевой, М. М. Макеева, у которой муж отбывал заключение под Ленинградом, и Ксения Николаевна. Посещали иеромонаха и несколько монахинь, знакомых ему с конца 1920-х гг. по Троицкой церкви или Александро-Невской Лавре, осужденных в тот период и после освобождения проживавших в различных областях и республиках: мон. Мария и мон. Феврония из г. Льгова Курской области, мон. Антонина из Кировской области, мон. Елисея из Каргопольского района Архангельской области и инокиня Елена Домнышева из Риги. Приезжая в Ленинград, они жили у Савельевых или у мои. Магдалины (Петровой).

В сентябре 1949 г. к о. Тихону также приехал и исповедовался проживавший тогда в Ставропольском крае известный ленинградский литературовед профессор Игорь Евгеньевич Аничков (1891–1978). 21 февраля 1928 г. он был арестован по делу «Братства преподобного Серафима Саровского», отбыл три года в Соловецком лагере и еще несколько лет ссылки в Сыктывкаре и лишь в 1938 г. вышел на свободу. Те из духовных детей батюшки, кто не мог приехать и лично исповедоваться, присылали ему письменную исповедь, например отбывавшая ссылку инокиня Мария.

Отец Тихон был арестован 24 января 1951 г. на Московском вокзале в тот момент, когда собирался уехать в Ушаки. Кроме него, с 25 января по 16 мая 1951 г. агенты Министерства госбезопасности схватили монахинь Магдалину (Петрову), Иоанну (Чаенкову), инокиню Екатерину Розанову, К. П. Савельеву, М. П. Савельеву и А. П. Мяндину. Иеромонаха обвинили в том, что он, появившись в Ленинграде, «объединил участников ранее разгромленных МГБ антисоветских формирований Истинно-православной церкви», организовал ряд домовых церквей (на богослужениях в которых участвовало до 50 человек), восхвалял монархический строй, вел антисоветскую агитацию, даже якобы готовил вооруженное восстание в контрреволюционных целях, призывал уклоняться от выборов в органы государственной власти СССР, организовал материальную помощь «репрессированным за антисоветскую церковную деятельность» и т. п. Лишь некоторые из этих «преступных», по советским представлениям действий, и правда имели место. Так отбывавшему заключение в лагере прот. Михаилу Рождественскому было собрано 400 рублей, и на эти деньги Н. Н. Крупенникова купила одежду (куртку, брюки, шапку и др.) и выслала их батюшке.

На допросах иеромонах Тихон значительную часть обвинений отвергал и старался, по возможности, скрыть свои «связи». Так, он не назвал никого из служивших тайно других иосифлянских священников. Более двух месяцев о. Тихон ничего не говорил о духовной дочери о. Михаила Рождественского Марии Васильевне Абрамовой, на квартире которой осенью 1948 г. познакомился с А. П. Мяндиной. Лишь когда Анна Петровна сообщила на допросе об этом, иеромонах признался, что у Абрамовой в 1949–1950 гг. состоялось пять молитвенных собраний с участием 6–8 человек, в основном, из Стрельны.

После ряда допросов о. Тихон заявил: «Я признаю себя виновным в том, что с первых дней существования сов. власти я примкнул к контрреволюционному монархическому духовенству и вступил на путь антисоветской деятельности. С 1928 г. по день ареста, т. е. до 24 января 1951 г., я являлся одним из организаторов и руководителей антисоветской церковно-монархической организации (так называемая „Истинно-Православная Церковь“), организовывал нелегальные сборища своих единомышленников, обрабатывал их в антисоветском духе и т. д.». Сотрудничество же с немецко-фашистскими захватчиками в годы войны иеромонах категорически отверг, и следствию доказать его не удалось[765].

24–26 октября 1951 г. Судебная Коллегия по уголовным делам Ленинградского городского суда приговорила о. Тихона, мон. Магдалину и К. П. Савельеву к 25 годам лишения свободы с поражением в правах на 5 лет и конфискацией имущества, мон. Иоанну, Е. Н. Розанову и М. П. Савельеву к 10 годам лишения свободы, а А. П. Мяндину — к 8 годам заключения, поражению в правах на 3 года, конфискации имущества и лишении медали «За оборону Ленинграда». Впрочем, 22 декабря тот же суд по протесту прокурора увеличил срок заключения Е. Н. Розановой до 25 лет. Определением Верховного суда РСФСР от 30 декабря 1951 г. прошения о помиловании были отклонены и приговор оставлен в силе.

Отец Тихон и другие осужденные по его делу отбывали наказание в Особом лагере МВД № 7 — в Щиткинском районе Иркутской области (ст. Новочупка и другие населенные пункты). Лишь с началом хрущевской «оттепели» они вышли на свободу. Постановлением Президиума Верховного суда РСФСР от 19 марта 1955 г. приговор батюшке и Е. Н. Розановой был снижен до 10 лет лишения свободы, в отношении же остальных пяти осужденных дело прекратили производством за недоказанностью обвинения. Вскоре их освободили, а иеромонах Тихон вышел на свободу 16 июня 1956 г.[766]

О последнем периоде жизни батюшки подробно говорится в недавно опубликованных воспоминаниях его духовного сына Алексея Петровича Соловьева, скончавшегося 8 декабря 1998 г.: «Мои сестры (одна из которых была тайная монахиня) неукоснительно исполняли завет отца не забывать Бога. Они меня привели к отцу Михаилу Рождественскому, они познакомили меня позднее и с отцом Тихоном (Зориным), когда он тайно появился в доме на Екатерининском канале (тогда — Грибоедова). Представьте себе длинный коридор, множество дверей, это означает и множество самых разных людей. Там и была одна небольшая двадцатиметровая комната, в которой жила Ксения Петровна (кажется, ее фамилия Савельева). Она и приняла отца Тихона после ссылки. Но это была жизнь как на бочке с порохом: в центре города, на глазах у безбожных людей… Выходить из квартиры было просто небезопасно, поэтому батюшку одевали в платье и покрывали платком, если ему нужно было пройти в туалет. Все жильцы так и считали, что у Ксении Петровны временно проживает ее старенькая и хромая родственница.

Там, в доме на канале Грибоедова, я впервые исповедовался у отца Тихона… Скромный и ласковый, простой и очень доверчивый. Ну, прямо как ребенок. За это и страдал всю жизнь. Я бы, глядя на него, никогда не подумал, что этот человек прошел тюрьмы, ссылки, допросы и предательства…

Я встретился с отцом Тихоном только в 1964 году, когда он освободился уже и после второго ареста. Он сам мне рассказывал, как на допросах выясняли: „Почему не хочешь признать Патриарха Алексия, ведь признавал же его, когда тот был епископом? Почему не в храмах служишь, а по квартирам скитаешься?“ Потом посадили в камеру-одиночку. Вскоре будто еще арестованного вводят. Тот представляется епископом Феодосием, конечно, за иосифлянина себя выдает. И добавляет: меня дня через два-три отпустят, так что и кому передать. И отец Тихон, не чувствуя никакого подвоха, дает ему все адреса, посылает к самым верным людям, пишет записку, чтоб ни в чем не отказывали, а доверялись бы как ему, о. Тихону… Конечно, это была катастрофа. Иуду-то скоро распознали, но урон был большой. Отец Тихон, как освободился, свою ошибку очень тяжело переживал. Ездил на юг к иосифлянскому епископу Петру на покаяние…

Когда я его встретил, он все еще скитался по домам и квартирам верующих людей. Это было ему уже очень тяжело и опасно, ведь последний раз его за это и судили. Да и потом у него не было разрешения жить в Питере. Вскоре мы все собрались и приняли решение собрать деньги, купить ему домик. Выбрали такой на станции Окуловка Новгородской области. С тех пор и поселился отец Тихон в Окуловке, на улице Чайковского, в доме № 5, то есть в самом конце деревни, откуда до станции надо было топать три километра. В основном, это, конечно, заслуга Веры Михайловны Гурилевой. Она домик покупала, она его прописала, ухаживала за ним как могла. У самой уже сил немного было, но она и те, последние, самоотверженно отдавала для сохранения маленькой нашей церковки и бесценного нашего духовника отца Тихона. Он мне писал в Питер письма и подписывался частенько так: „ваши дедушка и бабушка“. Это значит он и Вера Михайловна. „Она чуть жива от переживаний и забот обо мне и трудится как истинная раба Христова…“, — так он и писал о ней, так и при встрече мне говорил…

Я часто бывал у отца Тихона, два-три раза в месяц. Дом его был под неусыпной „стражей“ соседки. Она, видимо, была назначена „органами“ следить за ним, а также за всеми, кто приезжал. Но меня эта „охранница“ считала почему-то племянником. И все же не хотелось лишний раз ей на глаза попадаться, потому я старался зайти в дом отца Тихона не с улицы, а со двора.

В доме о. Тихон сразу устроил маленькую катакомбную церковку: вся площадь церкви составляла шесть-семь квадратных метров, умещалось не более четырех молящихся. Тут же и кровать о. Тихона стояла. Прислуживала ему неизменно Вера Михайловна, ныне уже покойная.

Жилось им очень трудно. Воду носить нужно было от колонки, которая в полукилометре от дома. До бани — три с половиной километра. Дрова надо самим и пилить, и колоть, и складывать. А они — два немощных старика, да еще у отца Тихона нога больная (ступни одной не было). Без „племянника“ им было бы не обойтись.

Сколько писем ему шло! И редко в каком конверте была только одна исповедь. В иные дни о. Тихон и не выходил вовсе из своей церковки: чтение исповедей, разрешение их занимали все время. Просфоры он тоже делал сам. Потом каждую аккуратно заворачивал, завязывал, надписывал, кому предназначена. У него была толстенная тетрадь, где были поименно записаны все его прихожане… Больше всего мы боялись за эту тетрадь: не дай Бог, в чужие руки попадет. Господь и тут помог.

Вот слово-то я сказал: прихожане. А ведь больше десятка человек в той церковке никогда и не было, но сотни в прихожанах числились. Все — заочно. Когда-то свел их Господь с батюшкой, так и были вместе с ним до гроба его, хотя никогда к нему не приезжали, а лишь в письмах исповеди посылали. В Окуловке все друг друга хорошо знали. Появление любого незнакомого человека — это целое событие и для всего села. И если бы духовные чада батюшки стали к нему регулярно ездить, то об этом стало бы известно в особых кабинетах почти мгновенно. Потому отец Тихон просил к нему приезжать только с благословения. Да и вскоре стало ясно, что лучше всего это делать мне, так как за мной уже закрепилось звание „племянника“.

7

Первые годы жизни в Окуловке он еще совершал поездки в Питер. Это было редко и секретно. Но власти постоянно к нам подсылали провокаторов. Притворившись жаждущими духовного окормления православными христианами, эти иуды все вынюхивали, а потом за копейки предавали батюшку. Однажды так просилась к нам женщина, слезами прямо изошла, батюшке ноги бросилась целовать. А на поверку вышло — провокаторша. Даже про торт, что батюшке принесла, в КГБ донесла…

С 1970 года отец Тихон перестал бывать в городе. Безвыездно жил в Окуловке. Здоровье его стало заметно ухудшаться. Да и откуда ему быть хорошим: тюрьмы, ссылки, служение в холодных квартирах и на чердаках (в Коломягах), скитания по чужим квартирам под страхом ареста — все это телесного здоровья не прибавляет. Болел телом, но духом не падал.

Последнее письмо я получил от него в начале декабря 1975 года: „Земная храмина моя разрушается, — писал он, — а небесной я себе не приготовил…“ Эти тихие его слова перевернули мне сердце. Я знал, что просто так он не напишет. Уже на другой день я приехал в Окуловку.

Отец Тихон был уже при смерти. Около его постели были монах Серафим (откуда-то с юга, больше мы о нем ничего не знали), Вера Михайловна, потом подъехал отец Михаил Рождесгвенский. С о. Михаилом наш батюшка паству не делил, вместе окормляли православных. В последних числах декабря он скончался. Отпевал его о. Михаил Рождественский…»[767]

Память немного подвела Алексея Петровича. После освобождения из лагеря отец Тихон ездил к схиепископу Петру (Ладыгину), проживавшему и скончавшемуся в удмуртском г. Глазове 19 февраля 1957 г. Сам батюшка умер 18/31 января 1976 г., его могила в Окуловке сохранилась и до сих пор посещается верующими.

Монахиня Иоанна (Лежоева). 1910-е гг.

Монахиня Иоанна (в миру — Анна Яковлевна Лежоева) была одной из ближайших духовных дочерей святого праведного отца Иоанна Кронштадтского. Она родилась в 1869 г. в Петербурге в богатой купеческой семье, окончила в столице Патриотическую Рождественскую школу. Девушка с юности хотела принять монашеский постриг и замуж не вышла. О ее близости к о. Иоанну свидетельствуют письма батюшки. Так, например, 10 июня 1901 г. Кронштадтский пастырь писал игуменье Леушинского монастыря Таисии, что Анна Яковлевна сопровождала его в начале июня в поездке в Сурский монастырь и пожертвовала на обитель 200 рублей. Лежоева с самого начала возведения Иоанновского монастыря принимала деятельное участие в его построении и в 1903 г. стала насельницей обители. Сначала она проходила послушание старшей свечницы, а с 1904 г. исполняла обязанности казначеи. 17 декабря 1907 г. Лежоева была определена послушницей монастыря по указу Санкт-Петербургской Духовной консистории[768].

В 1907–1908 гг. в обители был устроен храм-усыпальница о. Иоанна Кронштадтского, освященный во имя ев. пророка Илии и ев. царицы Феодоры (имена отца и матери батюшки). Средства на его строительство дала, как сообщалось в периодическом издании «Колокол», одна петербургская жертвовательница, пожелавшая остаться неизвестной. Теперь известно, что это была Анна Яковлевна. Сохранилось опубликованное свидетельство монахини Викторины (Кореневой), считавшей мон. Иоанну (Лежоеву) своей «духовной матерью»: «На средства матушки была устроена усыпальница о. Иоанна Кронштадтского. Батюшка Иоанн говорил:

„Как ты, матушка, приготовила мне место успокоения на земле, так я для тебя приготовлю место на Небе“. Сама монахиня Иоанна была очень кроткого нрава. Ее келейница говорила, что никогда не видела, чтобы матушка вышла из себя — она всегда была мирная и любвеобильная… Как духовная дочь о. Иоанна, она от него при жизни получила благословение писать записочки, класть их за образ и вынимать с молитвой, и с полной верой поступать так, как написано в записочке. Так она и поступала. Даже к нам идти или нет. Она клала записочку. И если выходило не ходить, так тогда не приходила. Так она делала каждый раз… Отец Иоанн ее сохранял, и она умерла своей смертью. Он сказал ее сестрам, что она замолит весь их род»[769].

Анна Яковлевна приняла монашеский постриг в мантию с именем Иоанна от священномученика епископа Гдовского, позднее митрополита Петроградского Вениамина (Казанского), 19 ноября 1911 г. в Иоанновском монастыре, а 9 марта 1912 г. была утверждена казначеей обители[770]. Эти обязанности мон. Иоанна успешно исполняла до закрытия монастыря в 1923 г. 29 марта 1917 г. матушке была вынесена благодарность Святейшего Синода. После образования в 1919 г. при храмах обители приходского совета мон. Иоанну избрали его членом и казначеем совета. В это время, вплоть до 1923 г., монахиня также исполняла послушание помощницы настоятеля храмов обители.

Осенью 1923 г. матушка в числе других сестер активно боролась против закрытия монастыря и выселения его насельниц, в частности, 20 сентября подписала соответствующее заявление в президиум Петроградского губисполкома. Но в конце года ей пришлось покинуть родную обитель и поселиться в небольшой общине вместе с игуменьей Ангелиной и еще двумя сестрами по адресу: ул. Полозова, 22–37. После закрытия монастыря матушка, не зная, кого выбрать своим духовником, обратилась с этим вопросом к викарию Петроградской епархии епископу Гдовскому Димитрию (Любимову). Владыка ответил ей: «Лучше, чем отец Викторин, не найдешь, ступай к нему»[771]. С того времени монахиня Иоанна окормлялась у известного петроградского протоиерея Викторина Добронравова, с 1919 г. служившего настоятелем церкви свт. Николая Чудотворца при Доме-убежище для престарелых актеров им. Марии Савиной на Петровском острове.

Священномученик Павел Гайдай

В конце 1927 г. о. Викторин стал одним из активных участников оппозиционного советской власти и Заместителю Патриаршего Местоблюстителя митрополиту Сергию (Страгородскому) иосифлянского движения. Матушка Иоанна также присоединилась к иосифлянам и до закрытия 8 февраля 1930 г. Никольской церкви была ее прихожанкой. Бывшая казначея имела большое духовное влияние на прежних насельниц Иоанновской обители, и многие из них также стали иосифлянками. Митрополит Иоанн (Снычев) в одном из своих трудов, в частности, писал о переходе к сторонникам митрополита Иосифа «до 50-ти монахинь во главе с монахиней Иоанной из упраздненного Ивановского монастыря»[772].

После закрытия Никольского храма неизбежная угроза ареста нависла над отцом Викторином, который вместе со своими духовными детьми перешел в Пантелеймоновскую церковь на Пискаревке. В эти трудные дни матушка Иоанна поехала к проживавшей в Ленинграде после разгрома Шамординского монастыря юродивой схимонахине Антонине просить ее молитв за своего духовника. В сентябре 1930 г. протоиерей В. Добронравов все-таки был арестован, приговорен к 10 годам заключения и отправлен в Беломоро-Балтийский лагерь. По некоторым сведениям, матушка Иоанна в это время находилась под домашним арестом. В город святого Апостола Петра о. Викторин уже не вернулся (он был расстрелян в 1937 г.).

Сохранилось описание совместной жизни сестер на ул. Полозова после кончины в 1927 г. схиигумении Ангелины: «После ее смерти сестры разошлись, и осталась матушка Иоанна одна со своей келейницей инокиней Наталией в одной комнате на первом этаже. Вскоре к ним приехала начальница Сурского подворья [на самом деле, бывшая заведующая Вауловского скита Иоанновского монастыря] 90-летняя матушка Евпраксия, и Наташе приходилось обслуживать обеих. Главное, они были разных толков: матушка Евпраксия была сергианка, а матушка Иоанна — иосифлянка. Трудно им было вместе молиться. Они обе были лишенцы, т. е. им не давали хлеба (хлеб был по карточкам). Они питались за счет благодетелей. У матушки Евпраксии была большая вера в батюшку о. Иоанна Кронштадтского. Вот захочется ей чего-нибудь, она и молится ему: „Батюшка, дорогой (так она его звала), как хочется хлебца или булочки хочется“, а то скажет „апельсинчика“, — и через некоторое время на окошке появлялось то, что она просила, — кто-нибудь да принесет. Всегда бывала услышана»[773].

7 октября 1933 г. матушка Иоанна была арестована по делу «нелегальной церковно-монархической группы монашествующих». Всего по этому делу проходили 30 иосифлян, в том числе канонизированный в 2000 г. Архиерейским Собором Московской Патриархии священномученик иерей Павел Гайдай, старец священник Алексий Колесов, диакон Филимон Юдин, монахини и миряне. Их обвинили в проведении тайных богослужений на квартирах (все иосифлянские храмы в Ленинграде, кроме одного, уже были закрыты) и антисоветской деятельности.

При обыске квартиры мон. Иоанны 7 октября 1933 г. агенты О ГПУ обнаружили религиозные рукописи, много литературы о святом о. Иоанне (свыше 200 книг), которая распространялась среди верующих, около 70 фотографий, две пелены, схиму и церковную утварь, так как в квартире проводились тайные богослужения. Матушка на допросе бесстрашно сказала, что она является последовательницей о. Иоанна Кронштадтского и занималась его «прославлением» среди верующих. На вопрос о судьбе сестер обители мон. Иоанна ответила, что группы насельниц после закрытия монастыря расселились по разным местам Ленинграда и Ленинградской области, стараясь сохранить монашеский образ жизни и надеясь вернуться обратно, так как советскую власть считает временной.

Далее матушка показала: «Наше монашество, проживавшее в монастыре дорогого Иоанна Кронштадтского, после его закрытия (1923) и высылки многих в разные места, стало примыкать к Истинно-Православной Церкви „ИПЦ“ и рассматривало политику сов. власти по отношению к религии безусловно неправильной, т. е. как гонение на православных христиан. Вели среди верующих к[онтр]-революционную] агитацию за восстановление монархии и возвращение наших монастырей. В настоящее время существую исключительно на помощь наших единомышленников, кто именно, точно указать не могу, т. к. приносят неизвестно кто. Обнаруженная в моей квартире церковно-монархическая литература, которую распространяли среди верующих, церковная утварь принадлежат мне. Этим самым прославляли дорогого батюшку Иоанна Кронштадтского»[774]. Взяв всю «вину» на себя, матушка фактически спасла от ареста проживавших с ней инокиню Наталью Репину и монахиню Евпраксию (Кононову).

В обвинительном заключении от 1 декабря 1933 г. говорилось, что органами ОГПУ «была агентурно вскрыта и оперативно ликвидирована нелегальная церковно-монархическая группировка черного духовенства, находившаяся на нелегальном положении в г. Ленинграде, и фанатично настроенных сторонников тайно-церковного подвижничества». По версии следствия, после ликвидации в 1930 г. в Ленинграде возглавляемого архиереями Димитрием (Любимовым), Сергием (Дружининым) и Василием (Докторовым) «административно-церковного центра» и Всесоюзной церковно-монархической организации «Истинно-православная церковь» осталось значительное количество «тайно-монашеских и подвижнических очагов» иосифлян. Несмотря на последующие аресты 1931–1933 гг., пущенные «тайнослуженцами» глубокие корни, «направляемые на организацию воинствующего религиозного подполья и борьбу его с атеизмом и носителем его, советской властью, как властью антихриста, все же не были полностью ликвидированы».

В начале 1933 г. некоторые уцелевшие в ходе репрессий иосифляне устроили три тайные домовые церкви на частных квартирах по адресам: Лиговская ул., д. 167, кв. 6; Ананьевская ул., д. 15, кв.5 и ул. Розенштейна, д. 37, кв. 71. Служил в них странствующий священник Алексий Александрович Колесов. Он родился в 1868 г. в с. Никольское Ростовского уезда Ярославской губернии, окончил церковно-приходскую школу, в 1928 г. присоединился к иосифлянам и почитался верующими как старец и подвижник. С конца 1920-х гг. о. Алексий в основном жил в комнате на наб. Фонтанки, 126, но осенью 1932 г. во время массовых арестов «истинно-православных» уехал из Ленинграда вместе с духовным сыном А. Н. Ясюкевичем в Полоцкий район Белоруссии. В начале 1933 г. священник был задержан вблизи границы с Польшей и постановлением Тройки Полномочного Представительства ОГПУ в Белорусском военном округе приговорен к 3 годам концлагеря с заменой на лишение прав проживания в 12 важнейших городах и погранзоне на 3 года. После освобождения из Полоцкого Дома предварительного заключения о. Алексий нелегально вернулся в Ленинград, проживал у духовных детей, иногда выезжая для тайных служб к своей пастве в Детское Село, Тайцы, Пулково и другие населенные пункты области. Во время одной из таких поездок 30 сентября 1933 г. его арестовали.

Ближайшими помощниками священника были супруги Суворовы — Василий Павлович и Ольга Дмитриевна, в квартире которых на Литовской ул. и была устроена одна из домовых церквей. О. Д. Суворова поддерживала связь с отбывавшими заключение и ссылку руководителями иосифлянского движения, занималась сбором и отправкой им материальной помощи. Выдав себя за сестру епископа Василия (Докторова), она даже смогла получить личное свидание с Владыкой в концлагере. Работавший проводником на железной дороге В. П. Суворов хранил церковную утварь и облачения нескольких арестованных иосифлянских священнослужителей (в том числе, епископа Василия), на допросе он показал: «В 1932 г. после ареста духовенства Полюстровской церкви мы решили перейти на тайнослужение. Для связи с местами заключения выделили специально три человека». В домовой церкви на Литовской улице служил и тайный диакон (с 1930 г.) Филимон Савватиевич Юдин. Он также помогал репрессированному духовенству, устраивал беседы с верующими, читал акафисты и т. д.

Хозяйкой другой квартиры с тайной церковью, на Ананьевской ул., была бухгалтер «Ленэнерго» Н. П. Егорова. С 1926 г. у нее проживала почитаемая иосифлянами «болящая» схимонахиня Мелания (Семенова). Схимница ездила в лагеря и ссылки к заключенным там священнослужителям вместе с домохозяйкой М. Н. Степановой, которая под видом сестры епископа Сергия (Дружинина) трижды имела свидание с Владыкой. Третья домовая церковь была устроена в квартире кузнеца Ленинградского торгового порта Ф. К. Панюшина на ул. Розенштейна. В этом храме тайно служили не только о. Алексий Колесов, но и ранее, до арестов, протоиерей Михаил Рождественский и иеромонах Владимир (Юшков). В сентябре 1933 г. Панюшин навещал отбывавшего ссылку о. Владимира[775].

Священномученик о. Павел Гайдай был арестован 7 октября на квартире его духовной дочери Софьи Александровны Шейнгер по адресу: ул. Восстания, д. 22, кв. 15 — через шесть дней после его приезда из Киева в Ленинград для установления связи с местными иосифлянами. Отец Павел родился 15 января 1876 г. в г. Измаиле Бессарабской губернии в крестьянской семье, в 1914 г. окончил Одесскую Духовную семинарию и стал сначала служить псаломщиком в Петропавловской церкви, а затем диаконом Кирилло-Мефодиевской церкви Одессы. В 1925 г. он был рукоположен во иерея к Иоанно-Златоустовской церкви, а с 1926 г. служил настоятелем Кирилло-Мефодиевской церкви. Пастырь был известен своей активной благотворительной деятельностью, в частности, строительством до революции странноприимных домов, и, обладая даром прозорливости, почитался верующими. Отец Павел неоднократно бывал в северной столице, даже непродолжительное время служил в Георгиевской церкви на Охтинском кладбище, а с С. А. Шейнгер познакомился в начале 1927 г. (У нее позднее останавливались и другие оппозиционные митр. Сергию священнослужители — епископ Никольский Варсонофий (Вихвелин), о. Трифон из Кирилловой пустыни Каргопольского района и другие.)

Весной 1927 г. священник П. Гайдай был арестован в Одессе и приговорен Тройкой Полномочного Представительства ОГПУ в Одесском военном округе к 5 годам концлагеря. До декабря 1932 г. он отбывал срок в Туруханском крае. После освобождения священника не допустили в Одессу, и он поселился в Киеве. В конце 1932–1933 гг. отец Павел служил в иосифлянской Ильинской церкви Киева и после недолгого пребывания в Ленинграде собирался выехать в Казахстан для встречи с отбывавшим там ссылку митрополитом Иосифом (Петровых), а затем навестить и митрополита Кирилла (Смирнова). Но этим планам не суждено было сбыться. После ареста священномученик был отправлен в Ленинградскую тюрьму «Кресты», затем отбывал ссылку в Турухтанском крае, заключение в Карагандинских лагерях. Сохранилась его переписка 1936–1937 гг. из Карлага с духовными детьми в Ленинграде. 5 сентября 1937 г. о. Павел был расстрелян в лагере[776].

Большинство арестованных по одному делу с монахиней Иоанной (Лежоевой), как и она, вынужденно принадлежали к подпольным общинам. Так, работавшая проводницей на Балтийской линии железной дороги тайная монахиня Наталия (Быкова) на допросе говорила: «Дабы спасти нашу православную веру, нужно было уйти в подполье, то есть принять тайное монашество, организовать нелегальные домашние церкви и таким путем вести борьбу против носителей безбожия». Однако агенты ОГПУ арестовали и нескольких активных членов приходского совета легальной иосифлянский

Троицкой церкви в Лесном, которую назвали «материальной базой для заключенных и ссыльных Истинно-православной церкви» и центром концентрации прежних и вербовки новых последователей ИПЦ: председателя «двадцатки» С. И. Староверова, его секретаря Л. С. Пыжеву, члена ревизионной комиссии Т. С. Боброву и др. Данное дело оказалось последним крупным групповым делом ленинградских иосифлян, имевших непосредственную связь со своими архиереями.

По версии следствия, «практическая деятельность группировки заключалась в следующем»: «1) в формировании тайно-подвижнических домашних церквей в г. Ленинграде и его окрестностях; 2) в систематической агитации против политики и мероприятий советской власти; 3) в широкой вербовке всех тяготеющих к религии и старым церковным традициям антисоветски настроенных лиц с целью восстановления разрушенной контрреволюционной церковно-монархической организации „истинно-православных“; 4) в подготовке антисоветских староцерковных кадров для пропагандирования продолжения церковно-монархической деятельности в условиях подполья; 5) в распространении религиозно-монархических произведений, „пророческих“ текстов-агиток антисоветского содержания, фотоснимков ссыльного и расстрелянного советской властью духовенства, а также в муссировании всяких контрреволюционных провокационных слухов о „кончине мира“, голоде, стихийных бедствиях и падении советской власти, как власти антихриста и 6) в оказании систематической материальной помощи репрессированному за контрреволюционную деятельность духовенству и монашеству „Истинно-Православной Церкви“ и связи с ним».

Бывшую казначею Иоанновского монастыря обвинили в хранении и распространении контрреволюционной церковно-монархической литературы среди верующих, ведении погромно-монархической пропаганды, оказании помощи репрессированным священнослужителям и странничестве по иосифлянским храмам Ленинграда и области. Но главное обвинение о принадлежности к нелегальной антисоветской группе доказать не удалось, 23 ноября матушку Иоанну выпустили под подписку о невыезде и 23 декабря 1933 г. Тройка Полномочного Представительства ОГПУ в Ленинградском военном округе приговорила монахиню, учтя ее преклонный возраст, к 3 годам лагерей условно. Большинство других арестованных по данному делу были приговорены к 3–5 годам лагерей (в том числе священник Алексий Колосов к 5 годам) или ссылке на 3 года в Казахстан[777].

Матушка Иоанна после освобождения вернулась в квартиру на ул. Полозова, а в дальнейшем перешла на нелегальное положение. Господь действительно сохранял ее по молитвам святого праведного отца Иоанна Кронштадтского. Даже т. н. «кировский поток» — массовая высылка из города весной 1935 г. после убийства Кирова «социально-опасного элемента» (в т. ч., нескольких сотен священников и монашествующих), когда, по некоторым сведениям, из Ленинграда выслали монахиню Евпраксию и инокиню Наталью, — не коснулся матушки. Она мирно отошла ко Господу в Ленинграде 25 февраля 1939 г., сказав перед смертью: «Вера до конца будет Господу верна…»[778] Монахиню похоронили на монастырском участке Серафимовского кладбища, где традиционно хоронили сестер Иоанновской обители с 1910-х гг. Могила матушки Иоанны сохранилась.

Открытое письмо ленинградского мирянина управляющему Ленинградской епархией епископу Петергофскому Николаю (Ярушевичу)

Шкаровский М. В. Иосифлянство: течение в Русской Православной Церкви. СПб., 1999.

См.: Митр. Иоанн (Снычев). Церковные расколы в Русской Церкви 20-х и 30-х годов XX столетия — Григорианский, Ярославский, Иосифлянский, Викторианский и другие, их особенности и история. Сортавала, 1993; Стратонов И. А. Русская церковная смута 1921–1931 // Из истории Христианской Церкви на родине и за рубежом в XX столетии. М., 1995.

Юбилейный Архиерейский Собор Русской Православной Церкви. Сборник докладов и документов. СПб., 2000. С. 43.

Там же. С. 44.

«Я иду только за Христом…» Митрополит Иосиф (Петровых), 1930 год / Публ. А. Мазырина // Богословский сборник ПТСБИ. 2002. № 9. С. 376–424; «Сов. секретно. Срочно. Лично. Тов. Тучкову» и не только ему. Донесения из Ленинграда в Москву, 1928–1930 годы / Публ. А. Мазырина // Богословский сборник ПСТБИ. 2002. № 10. С. 362–385, 2003. № 11. С. 330–367; О Церкви и государстве: материалы полемики конца 1920 х годов / Публ. А. Мазырина // Богословский сборник ПСТБИ. № 10. С. 337–361; Мазырин А. Вопрос о взаимоотношениях священномученика митрополита Петра (Полянского) с «правой» церковной оппозицией и митрополитом Сергием (Страгородским) // Богословский сборник ПСТБИ.№ 10. С. 386–431; Его же. Священномученик митрополит Кирилл (Смирнов) как глава церковной оппозиции. Круг его ближайших последователей // Богословский сборник ПСТБИ.№ 11. С. 368–424, 2003.№ 12. С. 224–279; «Совершается суд Божий над Церковью и народом русским…» Архивные материалы к житию священномученика Дамаскина (Цедрика), епископа Стародубского (1877–1937) / Публ. О. Косик // Богословский сборник ПТСБИ. № 9. С. 336–375, № 10. С. 432–470, № 12. С. 280–301; Косик О. «Послание ко всей Церкви» священномученика Серафима Угличского от 20 января 1929 г. // Богословский сборник ПСТБИ. № 11. С. 302–329; Переписка митрополита Иосифа (Петровых) с митрополитом Арсением (Стадницким) / Публ. О. Ефремовой // Богословский сборник ПТСБИ. № 10. С. 295–319.

Антонов В. В. Петроградские священномученики протоиерей Сергий Тихомиров и отец Николай Прозоров // Возвращение. 1996. № 1 (9). С. 17–21; Его же. О жизни священномученика Алексия (Буя) // Русский пастырь. 1997. № 2–3 (28–29). С. 191–194; Его же. Три письма священномученика Нектария // Русский пастырь. 1998. № 1 (30). С. 93–100; Его же. Еще раз о священномученике Сергии (Дружинине) // Православная жизнь. 1998.№ 2. С. 18–23 и др.

Новомученик Нектарий (Трезвинский), епископ Яранский // Православная жизнь. 1997. № 2; Потаенная Россия // Православная жизнь. 1997. № 1; Катакомбная Церковь на земле Российской // Православная жизнь. 2002.№ 10, 11 и др.

Проценко П. Г. Биография епископа Варнавы (Беляева). В Небесный Иерусалим. История одного побега. Нижний Новгород, 1999; Мироносицы в эпоху ГУЛАГа. Сборник. Сост. и коммент. П. Г. Проценко. Нижний Новгород, 2004; Журавский А. В. Во имя правды и достоинства Церкви. Житие священномученика Кирилла (Казанского). М., 2004; Игум. Дамаскин (Орловский). Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви XX столетия. Жизнеописания и материалы к ним. Кн. 3 7. Тверь, 1999–2002; Прот. Николай Доненко. Наследники царства. Симферополь, 2000; Житие священномученика Прокопия, архиепископа Херсонского. Сост. прот. Николай Доненко. Люберцы, 2000; Шоломова С. Б. Харьковский Серафим. Харьков, 2003; Румянцева И., Кудряшов С. Сокровенный сердца человек. Жизнь и труды священномученика Серафима (Звездинского). СПб., 2002; Умолкнувшие колокола. Новомученики Российские. Жизнеописания. М., 2002 и др.

Русская Православная Церковь 988–1988. Выпуск 2. М., 1988. С. 40; Мещерский Н. А. На старости я сызнова живу: прошедшее проходит предо мною… Л., 1982. Рукопись. С. 1, 30.

Регельсон Л. Трагедия Русской Церкви 1917–1945. Париж, 1977. С. 414–417.

Известия. 1927. 19 августа.

Регельсон Л. Указ. соч. С. 436.

Иоанн (Снычев), митр. Расколы// Христианское чтение. 1991.№ 6. С. 19.

Краснов-Левитин А. Лихие годы. 1925–1941. Париж, 1977. С. 97; Центральный государственный архив Санкт Петербурга (ЦГА СПб.), ф. 7384, оп. 33, д. 321, л. 159.

Иоанн (Снычев), митр. Указ. соч. С. 19.

Регельсон Л. Указ. соч. С. 136, 137.

Андреев И. М. Делегация Ленинградской епархии у митр. Сергия в 1927 г. в Москве. Православная жизнь. 1973.№ 1. С. 24; В объятиях семиглавого змия. Монреаль, 1984. С. 90.

Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве Высшей Церковной власти 1917–1943. М., 1994. С. 565; Иоанн (Снычев), митр. Указ. соч. С. 27.

Резникова И. Православие на Соловках. СПб., 1994. С. 27.

Архив Управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации по Москве и Московской области (АУФСБ МО), ф. архивно следственных дел, д. 28850; Центральный государственный архив общественных организаций Украины (ЦГАООУ), ф. 263, оп. 1, д. 65744.

Шишкин А. А. Сущность и критическая оценка обновленческого раскола Русской Православной Церкви. Казань, 1970. С. 335.

ЦГА СПб., ф. 7384, оп. 33, д. 321, л. 147.

Цит. по: Иоанн (Снычев), митр. Церковные расколы в Русской Церкви 20-х и 30-х годов XX столетия — григорианский, ярославский, иосифлянский, викторианский и другие. Их особенность и история. Куйбышев, 1966. Рукопись. С. 5.

Мещерский Н. А. Указ. соч. С. 10.

Иоанн (Снычев), митр. Церковные расколы в Русской Церкви 20 х и 30 х годов XX столетия. С. 202–203.

Его же. Расколы. С. 35.

Регельсон Л. Указ. соч. С. 168–169.

Государственный архив общественно политической истории Воронежской области (ГАОПИВО), ф. 9323, оп. 2, д. П 24705, т. 4, лл. 458, 631.

Там же, т. 1, л. 16.

Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России. С. 584–585.

ЦГА СПб., ф. 56, оп. 3, д. 2, л. 99.

ГАОПИВО, ф. 9323, оп. 2, д. П 24705, т. 6, л. 83.

Архив Управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации по Санкт Петербургу и Ленинградской области (АУФСБ СПб. ЛО), ф. арх. след. дел, д. П 28774, П 42182, П 66675; ЦГА СПб., ф. 4914, оп. 3, д. 2, лл. 50, 200, 206, 210.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. след. дел, д. П 78806.

ЦГА СПб., ф. 1000, оп. 50, д. 29, лл. 18, 20.

Краснов-Левитин А. Указ. соч. С. 222; Мещерский Н. А. Указ. соч. С. 102–106.

Клибанов А. И. Конкретные исследования современных религиозных верований (Методика, организация, результаты). М., 1967. С. 13.

Хрусталев М. Ю., Гусев О. А. Митрополит Петроградский Иосиф (Петровых) в сонме новомучеников и исповедников Российских // Устюжна: Историко-литературный альманах. Вып. II. Вологда, 1993. С. 146.

Мануил (Лемешевский), митрополит. Русские православные иерархи периода с 1893 по 1965 годы. Часть IV. Эрланген, 1986. С. 22; Новгородские епархиальные ведомости. 1901. № 19. С. 1176; Переписка митрополита Иосифа (Петровых) с митрополитом Арсением (Стадницким). Публ. О. Ефремовой // Богословский сборник Православного Свято-Тихоновского Богословского института (ПСТБИ). 2002. № 10. С. 295–319; Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 550, оп. 1, д. 317, 318, 391, 513.

Голубцов С. А. Московская Духовная Академия в революционную эпоху. М., 1999. С. 21.

Переписка митрополита Иосифа (Петровых) с митрополитом Арсением (Стадницким). С. 318–319.

Непорочности Церкви тайный ревнитель… // Возвращение. 1993. № 4. С. 40.

А. I. В объятиях Отчих. Дневник инока. Т. IX. Сергиев Посад, 1913. С. 240.

Вахрина В. И. Спасо-Иаковлевский Димитриев монастырь. М., 2002. С. 83–85, 126.

Сахаров М. С. Священномученик митрополит Иосиф Петроградский (биографический очерк). СПб., 2002. Машинопись. С. 10–11.

Новое чудо милосердия Царицы Небесной в г. Ростове Великом. Сергиев Посад, 1911.

Мануил (Лемешевский), митрополит. Указ. соч. С. 21; Новгородские епархиальные ведомости. 1913. № 43. С. 1428–1432; Костромские епархиальные ведомости. 1914. № 19. С. 501–502; Хлебников М. Дополняя житие святителя Иосифа Петроградского // Православная жизнь. 1999. № 2 (590). С. 13–15.

Регельсон Л. Трагедия Русской Церкви 1917–1945. Париж, 1977. С. 590.

Русское Православие. 2000. № 2. С. 7, 32.

Одинцов М. И. Русские Патриархи XX века: Судьбы Отечества и Церкви на страницах архивных документов. Часть I. М., 1999. С. 116.

Вахрина В. И. Указ. соч. С. 128–129.

См.: Заявление митр. Иосифа от 24 июня 1927 г. в хранящейся у частного лица папке «Материалы для истории Русской Церкви за 1922–30 гг. Еп. Иннокентий (Старая Русса)».

Одинцов М. И. Указ. соч. С. 115–117.

Антонов В. Священномученик митрополит Иосиф в Петрограде // Возвращение. 1993. № 4. С. 47.

Там же.

Феодосий (Алмазов), архимандрит. Мои воспоминания (записки соловецкого узника). М., 1997. С. 71.

Антонов В. Указ. соч. С. 47–48.

Журавский А. В. Во имя правды и достоинства Церкви. Жизнеописание и труды священномученика Кирилла Казанского в контексте исторических событий и церковных разделений XX века. М., 2004. С. 252, 258.

Там же. С. 260, 262.

Русская Православная Церковь 988–1988. Выпуск 2. М., 1988. С. 40; Мещерский Н. А. На старости я сызнова живу: прошедшее проходит предо мною… Л., 1982. Рукопись. С. 1, 30.

Антонов В. Указ. соч. С. 50.

Регельсон Л. Трагедия Русской Церкви 1917–1945. Париж, 1977. С. 135.

За Христа пострадавшие. Гонения на Русскую Православную Церковь 1917–1956. Кн. 1: A-К. М., 1977. С. 521.

Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве Высшей Церковной власти 1917–1943. М., 1994. С. 565.

Иоанн (Снычев), митрополит. Церковные расколы в Русской Церкви 20-х и 30-х годов XX столетия — «Григорианский», «Ярославский», «Иосифлянский», «Викторианский» и другие. Их особенности и история. Сортавала, 1993. С. 171.

Регельсон Л. Указ. соч. С. 447, 448.

См.: Осипова И. И. История «Истинно-Православной Церкви» по материалам следственного дела // Ежегодная Богословская конференция Православного Свято-Тихоновского Богословского института: Материалы 1992–1996 гг. М., 1996. С. 375–376; «Я иду только за Христом…» Митрополит Иосиф (Петровых), 1930 год / Публ. А. Мазырина // Богословский сборник ПСТБИ. 2002. № 9. С. 376–424.

Польский М., протопресвитер. Новые мученики российские. Т. 2. Джорданвилл, 1957. С. 8.

Там же. С. 8–9.

Государственный архив общественно-политической истории Воронежской области, ф. 9323, оп. 2, д. П-24705, т. 7, лл. 83–84.

Шкаровский М. В. Иосифлянство: течение в Русской Православной Церкви. СПб., 1999. С. 19.

«Сов. секретно. Срочно. Лично. Тов. Тучкову» и не только ему. Донесения из Ленинграда в Москву, 1928–1930 годы / Публ. А. Мазырина // Богословский сборник ПСТБИ. 2003. № 11. С. 336.

АУФСБ СПб Л О, ф. арх. — след. дел, д. П-78806, т. 2, л. 483.

Антонов В. Указ. соч. С. 51.

Польский М. Указ. соч. Т. 2. С. 2.

Антонов В. Петроградские священномученики протоиерей Сергий Тихомиров и отец Николай Прозоров // Возвращение. 1996. № 1 (9). С. 19–20; АУФСБ СПб ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-78806, т. 2, л. 483, т. 4, лл. 106–111.

Жития и жизнеописания новопрославленных Святых и Подвижников Благочестия, в Русской Православной Церкви просиявших (от царствования царя-мученика Николая II Александровича и до наших дней). СПб., 2001. С. 423–424; «Я иду только за Христом…» С. 387.

ЦГА СПб., ф. 7179, оп. 10, д. 290, лл. 447–470; «Я иду только за Христом…» С. 392, 396, 397, 424.

Сообщено родственником митр. Иосифа М. С. Сахаровым.

Польский М. Указ. соч. Т. 2. С. 1, 4.

Катакомбная церковь в Алма-Ате // Веди. 2001. № 3–4. С. 12–14.

Справка Комитета национальной безопасности Республики Казахстан № 10/1-С-П от 9 апреля 1997 г.

Антонов В. Священномученик митрополит Иосиф в Петрограде. С. 52.

В 1938 году он был еще жив… // Возвращение. 1993. № 1. С. 26.

Журавский А. В. Указ. соч. С. 359–360; Архив Департамента Комитета национальной безопасности Республики Казахстан по Южно-Казахстанской области, ф. 1, д. 723, лл. 48–53.

Там же, л. 157–162; Журавский А. В. Указ. соч. С. 601–613.

Церковь Катакомбная на земле Российской // Православная жизнь. 2002. № 10. С. 17.

Там же. С. 18.

Попов И. В. Ораниенбаумский пастырь — протоиерей Гавриил Любимов // С.-Петербургские епархиальные ведомости. 1995. № 14. С. 90–96.

РГИА, ф. 805, оп. 1, д. 1540, л. 9–17; Туренский И. Д. Церковь Покрова Пресвятой Богородицы, что в Большой Коломне, в Санкт-Петербурге. СПб., 1912. С. 214–216; Антонов В. В. Священномученик архиепископ Димитрий и его сподвижники // Возвращение. 1999. № 12–13. С. 43–45.

Краснов-Левитин А. Лихие годы 1925–1941. Париж, 1977. С. 102.

ЦГА СПб, ф. 7384, оп. 33, д. 254, лл. 13, 21–25.

Там же, лл. 48, 59, 62, 112.

Там же, ф. 1001, оп. 7, д. 22, лл. 3–3 об.

АУФСБ СПб ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-89251, лл. 1–21.

Там же, л. 114.

Там же, лл. 194–196.

Там же, лл. 238–241.

Там же, лл. 242, 286; ЦГА СПб., ф. 7384, оп. 33, д. 278, л. 51.

Там же, лл. 49–50, 56.

Прот. М. П. Чельцов. В чем причина церковной разрухи в 1920–1930 гг. / Публ. В. Антонова// Минувшее. Т. 17. М.-СПб., 1994. С. 438–439.

Акты Святейшего Патриарха Тихона. С. 450–451.

ЦГА СПб., ф. 7384, оп. 33, д. 278, лл. 116, 172, 190.

Архим. Феодосий (Алмазов). Мои воспоминания (записки соловецкого узника). М., 1997. С. 69.

Мещерский Н. А. На старости я сызнова живу: прошедшее проходит предо мною… Л., 1982. Рукопись. С. 10–11.

«Сов. секретно. Срочно. Лично. Тов. Тучкову» и не только ему. Донесения из Ленинграда в Москву, 1928–1930 годы / Публ. А. Мазырина // Православный Свято Тихоновский Богословский институт. Богословский сборник. Вып. 10. М., 2002. С. 366.

Прот. М. П. Чельцов. Указ соч. С. 461; ЦГА СПб., ф. 7384, оп. 33, д. 321, л. 50.

Акты Святейшего Патриарха Тихона. С. 519.

Прот. М. П. Чельцов. Указ. соч. С. 461.

Жития и жизнеописания новопрославленных святых и подвижников благочестия, в Русской Православной Церкви просиявших / Авт. сост. М. Б. Данилушкин, М. Б. Данилушкина. Т. 1. СПб., 2001. С. 492.

Акты Святейшего Патриарха Тихона. С. 540–541.

ЦГА СПб., ф. 7384, оп. 33, д. 321, лл. 84, 88–90, 94, 100–103.

Осипова И. И. «Сквозь огнь мучений и воду слез…» М., 1998. С. 52.

«Я иду только за Христом…» С. 409–410.

Акты Святейшего Патриарха Тихона. С. 560–561.

Митр. Иоанн (Снычев). Церковные расколы. С. 195.

Акты Святейшего Патриарха Тихона. С. 565.

Китеж. С. 178–179.

Митр. Иоанн (Снычев). Церковные расколы. С. 186.

Там же. С. 209, 229.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. след. дел, д. П 77463, т. 4, л. 239.

Осипова И. И. Указ. соч. С. 35–37; АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. след. дел, д. П 78806, т. 1, лл. 83–85.

Осипова И. И. Указ. соч. С. 56.

«Я иду только за Христом…» С. 391, 404.

Акты Святейшего Патриарха Тихона. С. 619.

«Сов. секретно. Срочно. Лично. Тов. Тучкову» и не только ему. Донесения из Ленинграда в Москву, 1928–1930 годы / Публ. А. Мазырина // Православный Свято Тихоновский Богословский институт. Богословский сборник. 2003. Вып. 11. С. 341.

Акты Святейшего Патриарха Тихона. С. 620–621.

Андреева М. Ф., Можанская А. Ф. Указ. соч. С. 12.

АУФСБСПб. ЛО, ф. арх. след. дел, д. П 78806, т. 1, лл. 240–241, т. 2, л. 484.

Государственный архив общественно политической истории Воронежской области (ГАОПИВО), ф. 9323, оп. 2, д. П 24705, т. 4, л. 115.

Там же, л. 463.

ГАРФ, ф. 10035, оп. 1, д. 28850, л. 41.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. след. дел, д. П 78806, т. 2, л. 478.

Там же, лл. 475–476.

Там же, т. 1, лл. 11об–12.

Там же, лл. 83–85.

Там же, л. 85 об.

Там же, лл. 83–85.

Там же, лл. 81–86.

Там же, т. 2, лл. 474–497.

Там же, л. 387.

Новоселов М. А. Письма к друзьям. М., 1994. С. 280.

ГАРФ, ф. 10035, оп. 1, д. 28850, т. 7, л. 3.

ГАОПИВО, ф. 9323, оп. 2, д. П 24705, т. 1, лл. 6, 7.

Там же, л. 14.

Осипова И. И. Указ. соч. С. 42; Ее же. История Истинно Православной Церкви по материалам следственного дела // Православная Русь. 1997.№ 14. С. 5; См.: Центральный архив Федеральной службы безопасности Российской Федерации, д. Н 7377, т. 11, лл. 204–212.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. след. дел, д. П 78806, т. 2, лл. 423–425.

АУФСБ Самарской обл., ф. арх. след. дел, д. П 17773, т. 6, л. 20.

Антонов В. В. Указ. соч. С. 50–51; Осипова И. И. «Сквозь огнь мучений и воду слез…» С. 40–41, 267.

Мироносицы в эпоху ГУЛАГа. С. 543.

Андреева М. Ф., Можанская А. Ф. Указ. соч. С. 12.

Архив Управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации по Санкт-Петербургу и Ленинградской области (АУФСБ СПб. ЛО), ф. арх. — след. дел, д. П-83017, т. 1, лл. 28–29.

Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Владимир. Обитель Северной столицы. Свято-Троицкая Сергиева пустынь. Исторический очерк. СПб., 2002. С. 145–146.

Антонов В. В. Священномученик епископ Сергий (Дружинин) // Православная жизнь. 1996. № 2. С. 3.

Лавры, монастыри, храмы Святой Руси. СПб., 1905. С. 43.

Коняев Н. «Талант к Православию». Приходская жизнь (храм во имя преподобномученика Андрея Критского и святой праведный Иоанн Кронштадтский). СПб., 2002. С. 24–25.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-83017, т. 1, лл. 31–32.

Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга (ЦГИА СПб.), ф. 19, оп. 107, д. 43, лл. 1–31.

Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Владимир. Указ, соч. С. 144–146, 153.

АУФСБ СПб ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-83017, т. 1, л. 30.

Антонов В. В. Указ. соч. С. 3–4; Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Владимир. Указ. соч. С. 146–147; Петроградский листок. 1917, 18 марта. № 66.

АУФСБ СПб ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-83017, т. 1, л. 32; ЦГИА СПб., ф. 678, оп. 1, д. 4516, л. 60, оп. 2, д. 3, л. 19, ф. 1883, оп. 52, д. 15, л. 5.

Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 815, оп. 11–1919, д. 16, л. 6.

Там же, оп. 14, д. 99, л. 26, д. 161, лл. 17, 50, д. 737, лл. 277, 279.

Коняев Н. Указ. соч. С. 27–28.

Прот. М. П. Чельцов. В чем причина церковной разрухи в 1920–1930-е гг. / Публ. В. В. Антонова // Минувшее. Т. 17. М.; СПб., 1994. С. 432.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-83017, т. 1, л. 32 об.

Осипова И. И. История «Истинно-Православной Церкви» по материалам следственных дел // Ежегодная Богословская конференция Православного Свято-Тихоновского Богословского института. Материалы 1992–1996 гг. М., 1996. С. 376.

Прот. М. П. Чельцов. Указ. соч. С. 447.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-83017, т. 1, л. 32 об.

Прот. М. П. Чельцов. Указ. соч. С. 433–434; Прот. Николай Чуков. Один год моей жизни. Страницы из дневника / Публ. В. В. Антонова // Минувшее. Т. 15. М., СПб.; 1994. С. 590–592; Митр. Мануил (Лемешевский) Русские православные иерархи периода с 1893 по 1965 годы. Т. 6. Эрланген, 1989. С. 108. Записки протоиерея А. Лебедева о русской церковной жизни 1-й половины XX века. Л., 1926. Рукопись. С. 25–27.

Антонов В. В. Указ. соч. С. 6.

Прот. М. П. Чельцов. Указ. соч. С. 438–439, 447; АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-83017, т. 1, л. 32 об-33.

Центральный государственный архив Санкт-Петербурга (ЦГА СПб.), ф. 491, оп. 35, д. 31, л. 2, 13.

Прот. М. П. Чельцов. Указ. соч. С. 455, 467.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-83017, т. 1, л. 22, 33–34; Антонов В. В. Указ. соч. С. 6.

«Сов. секретно. Срочно. Лично. Тов. Тучкову». Донесения из Ленинграда в Москву, 1927–1928 годы / Публ. А. Мазырина // Православный Свято-Тихоновский Богословский институт. Богословский сборник. Вып. 10. М., 2002. С. 369.

Митрополит Иоанн (Снычев). Церковные расколы в Русской Церкви 20–30-х годов XX столетия. Сортавала, 1993. С. 173–175.

Акты Святейшего Патриарха Тихона. С. 565–566, 587, 605–606.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-83017, т. 1, л. 22.

Там же, лл. 11–11об.

Там же, л. 17–18; Антонов В. В. Указ. соч. С. 7.

Центральный государственный архив общественных организаций Украины, ф. 263, оп. 1, д. 65744, т. 3, л. 145.

«Я иду только за Христом…» С. 389, 405.

Антонов В. В. Указ. соч. С. 7–8.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-83017, т. 3, л. 617.

Там же, т. 1, лл. 26–27.

Андреева М. Ф., Можайская А. Ф. По прочтении «Синодика». СПб., 2000. Рукопись. С. 14.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-83017, т. 1, л. 23.

Там же, Т. 5.

Там же, Т. 1, лл. 13 об., 22, 26.

Мироносицы в эпоху ГУЛАГа. С. 535.

Государственный архив Республики Марий Эл, ф. 1086, оп. 7, д. 909, л. 3–5.

Там же, д. 909, 910; За Христа пострадавшие. Кн. 1. С. 431.

Антонов В. В. Еще раз о священномученике Сергии (Дружинине) // Православная жизнь. 1998. № 2. С. 18–21; Государственный архив Республики Марий Эл, ф. 1086, оп. 7, д. 909, 910.

Там же, д. 909, лл. 66–67.

Антонов В. В. Еще раз о священномученике Сергии (Дружинине). С. 21.

Государственный архив Республики Марий Эл, ф. 1086, оп. 7, д. 909, л. 68–69.

Там же, лл. 268–269.

Там же, лл. 270–275, 311–312.

Антонов В. О жизни священномученика Алексия (Буя) // Русский пастырь. 1997. № 28–29. С. 191–193; Митр. Мануил (Лемешевский). Указ. соч. Т. 8. С. 105; РГИА, ф. 831, д. 268, д. 273, лл. 3–6.

Антонов В. Указ соч. С. 193.

Акты Святейшего Патриарха Тихона. С. 307, 622; Антонов В. Указ, соч. С. 193–194.

Акты Святейшего Патриарха Тихона. С. 417, 835, 960; За Христа пострадавшие. Кн. 1. С. 58; Осипова И. И. «Сквозь огнь мучений и воду слез…» М., 1996. С. 254; Государственный архив общественно-политической истории Воронежской области (ГАОПИВО), ф. 9323, оп. 2, д. 16967, т. 12, л. 67.

Польский М. Указ соч. Т. 2. С. 68–69.

ГАОПИВО, ф. 9323, оп. 2, д. П-24705, т. 4, л. 458.

Там же, лл. 456–457, т. 5, л. 819.

Акты Святейшего Патриарха Тихона. С. 569, 605–606.

Там же. С. 986; Акиньшин А. Н. Церковь и власть в Воронеже в 1920–1930-е годы (Процессы Петра Зверева и Алексия Буя) // Церковь и ее деятели в истории России. Воронеж, 1993. С. 136.

ГАОПИВО, ф. 9323, оп. 2, д. П-24705, т. 1, л. 18.

Там же, л. 16, т. 5, л. 832.

«Я иду только за Христом…» С. 414.

ГАОПИВО, ф. 9323, оп. 2, д. П-24705, т. 1, л. 50.

Там же, т. 4, л. 354.

Осипова И. И. Указ. соч. С. 109–110.

Там же, т. 1, лл. 15–17.

Там же, л. 26.

Там же, лл. 9–10.

Там же, л. 29–31; ЦГА СПб., ф. 1000, оп. 88, л. 9.

ГАОПИВО, ф. 9323, оп. 2, д. П-24705, т. 1, лл. 30–31.

Там же, т. 3, л. 309.

Там же, т. 4, л. 115.

Там же, л. 446.

Там же, т. 5, лл. 803–819.

Там же, т. 1, л. 88.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-78806, т. 2, лл. 423–425; Осипова И. И. Указ. соч. С. 111.

ГАОПИВО, ф. 9323, оп. 2, д. П-17699, т. 7, л. 40.

Там же, лл. 43–44.

Там же, лл. 42, 44.

Там же, л. 48.

Там же, д. П-22583.

Там же, д. П-17699, т. 7, л. 44.

Там же, лл. 2–3, т. 1, лл. 7, 9, т. 2, л. 42.

Там же, т. 1, л. 9.

Там же, т. 2, л. 33; Осипова И. И. Указ. соч. С. 113.

Акиньшин А. Н. Священномученик Алексий Воронежский // Православная жизнь. 1995.№ 8. С. 14.

Там же. С. 14–15; ГАОПИВО, ф. 9323, оп. 2, д. П 17699, т. 7, лл. 2–3.

Акиньшин А. Н. Священномученик Алексий Воронежский. С. 15.

Из новейшей истории Русской Церкви // Православная Русь. 1995. № 14. С. 7.

Акиньшин А. Н. Священномученик Алексий Воронежский. С. 15 и др.

РГИА, ф. 796, оп. 204–1917 г., д. 509, ф. 11–1919 г., д. 20, лл. 3–5.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-40195, л. 11.

Там же, лл. 8–10, 13.

Там же, лл. 36–43.

Там же, лл. 34, 44, 49–51.

Записки протоиерея А. Лебедева о русской церковной жизни первой половины XX века. Л., 1926. Рукопись. С. 149.

См.: Шкаровский М. В. Александро-Невское братство 1918–1932 гг. СПб., 2002. С. 99.

Записки протоиерея А. Лебедева. С. 19.

Прот. Николай Чуков. Один год моей жизни. Страницы из дневника / Публ. В. В. Антонова // Минувшее. Т. 15. М.-СПб., 1994. С. 566.

АУФСБ Кировской обл., ф. арх. — след. дел, д. СУ-3930, л. 118.

Там же, л. 121; Инокиня Татиана. Новомученик Нектарий (Трезвинский), епископ Яранский // Православная жизнь. 1997. № 2. С. 2–3.

Митр. Мануил (Лемешевский). Указ. соч. Т. 5. С. 29–30.

Инокиня Татиана. Указ. соч. С. 4; Прот. Алексий Сухих. Яранский чудотворец //Вятский епархиальный вестник. 1996. № 7 (75). С. 5; Ильинская А. Узкий путь иеромонаха Матфея Яранского (1855–1927 гг.) //Литературная учеба. 1998. № 1. С. 211–212.

АУФСБ Кировской обл., ф. арх. — след. дел, д. СУ-3930, л. 118–119.

Там же, лл. 58, 113–116, 119–124.

Там же, д. СУ-3704.

Послания и письма свят. Нектария // Православная жизнь. 1997. № 2. С. 16–18.

Резникова И. Православие на Соловках. СПб., 1994. С. 44–45.

Польский М. Указ. соч. Т. 1. С. 165.

В объятиях семиглавого змия. Монреаль, 1984. С. 102–103.

Информационный центр МВД Карелии. Картотека учетных карточек.

Журавский А. В. Казанский период жизни владыки Нектария, епископа Яранского // Православная жизнь. 1997. № 2. С. 7–9.

Послания и письма свят. Нектария. С. 18–20.

Вятский сушильник // Суздальские епархиальные ведомости. 1998. № 4. С. 35.

Оппозиция митр. Сергию в Казанской епархии // Православная Русь. 1995. № 10. С. 10.

Там же. С. И.

Инокиня Татиана. Указ. соч. С. 6.

АУФСБ Кировской обл., ф. арх. — след. дел, д. СУ-4947.

АУФСБ Республики Татарстан, ф. арх. — след. дел, д. 2–18199, т. 1, лл. 66–67, т. 3, лл. 531–532.

Биография архимандрита Гурия (Павлов Семен Павлович). М., 1991. Рукопись. С. 2–3.

АУФСБ Республики Татарстан, ф. арх. — след. дел, д. 2–18199, т. 1, лл. 55–68, 75, т. 3, л. 58; Оппозиция митрополиту Сергию в Казанской епархии. С. 9–10.

Инокиня Татиана. Указ. соч. С. 5–6.

Журнал Московской Патриархии. 1931. № 5. С. 65.

Инокиня Татиана. Указ. соч. С. 5.

Журавский А. В. Указ. соч. С. 11–12.

АУФСБ Республики Татарстан, ф. арх. — след. дел, д. 2–18199, т. 1, л. 58.

Там же, л. 60.

Там же, л. 56.

Оппозиция митрополиту Сергию в Казанской епархии. С. 9–10.

Журавский А. В. Указ. соч. С. 15.

Там же. С. 13–14.

АУФСБ Республики Татарстан, ф. арх. — след. дел, д. 2–18199, т. 1, л. 74–76; Ожегин П. Узник Соловков // Вятский епархиальный вестник. 1992. № 5 (25). С. 6.

Антонов В. Три письма из лагеря священномученика Нектария, епископа Яранского // Русский пастырь. 1998. № 3. С. 95–97.

Послания и письма свят. Нектария. С. 22–23.

Антонов В. Указ. соч. С. 94–99.

ЦГАООУ, ф. 263, оп. 1, д. 65744, т. 3, лл. 100–104 об; Митр. Мануил (Лемешевский). Указ. соч. Т. 5. С. 303–304.

Православный Собеседник. 1897. № 1. С. 105–117, № 2. С. 202–211, № 3. С. 344–356, № 12. С. 687.

ЦГАООУ, ф. 263, он. 1, д. 65744, т. 3, лл. 108 об, 153.

Там же, лл. 105, 111, 141.

Там же, л. 105.

Иванов П. Н. Новомученик Российской Церкви Святитель Павел (Кратиров). Казань, 1992. С. 3.

Письмо автору харьковского священника Михаила Матвиенко от 16 апреля 1997 г.

Шоломова С. Б. Харьковский Серафим. Харьков, 2003. С. 24–25.

Там же. С. 20, 26–27.

Материалы по истории русской иерархии. Статьи и документы. М., 2002. С. 198.

Акты Святейшего Патриарха Тихона. С. 415–416.

Игум. Иулиания. Епископ Павел (Кратиров) (Из воспоминаний) // По стопам Христа (Беркли, США). 1952. № 7. С. 9–10.

ЦГАООУ, ф. 263, оп. 1, д. 65744, т. 3, л. 141.

См.: Архив Службы безопасности Украины, д. 032858; Письмо автору свящ. Михаила Матвиенко.

ЦГАООУ, ф. 263, оп. 1, д. 65744, т. 3, л. 117, 167.

Имеется в виду подлинное послание митр. Петра от 1 января 1927 г. из Пермской тюрьмы, в котором он, вследствие отказа митр. Агафангела, оставил Местоблюстительство за собой и заместительство за митр. Сергием.

Иванов В. П. Указ. соч. С. 11–12.

ЦГАООУ, ф. 263, он. 1, д. 65744, т. 3, л. 167.

Там же, т. 5, л. 7.

Там же, л. 123, т. 3, л. 124.

Иванов В. П. Указ. соч. С. 15.

Там же. С. 24–25.

Там же. С. 27–28, 30–31.

ЦГАООУ, ф. 263, он. 1, д. 65744, т. 3, лл. 145–151.

Там же, т. 4, лл. 303–315.

Там же, т. 3, лл. 124 об., 145.

Там же, лл. 104 об., 111, 158, т. 5, л. 8.

Там же, т. 3, л. 145.

Там же, л. 116.

Там же, т. 5, лл. 40–55.

Там же, лл. 80–81; Регельсон Л. Указ соч. С. 579; Резникова И. А. Православие на Соловках. СПб., 1994. С. 139.

ЦГАООУ, ф. 263, оп. 1, д. 65744, т. 3, л. 133; Священник Анатолий Жураковский. Материалы к житию. Париж, 1984. С. 121.

Там же, т. 14, л. 369–374.

ЦГАООУ, ф. 263, он. 1, д. 65744, т. 14, л. 362.

Там же, т. 4, л. 295, т. 3, лл. 135–137.

Там же, т. 14, л. 386.

Там же, т. 1, л. 42, т. 4, лл. 223, 297, 315.

Там же, т. 12, лл. 84–109, т. 17.

Там же, т. 3, лл. 130 об., 154, т. 1, л. 20.

Там же, т. 18, лл. 3–85.

Там же, т. 3, лл. 1, 8–10.

Там же, л. 111, л. 186 об.

Там же, т. 4, л. 294, т. 5, лл. 13, 19, 128.

Там же, т. 5, лл. 3–6.

Там же, т. 3, л. 99, т. 1, лл. 5–15.

Там же, лл. 91–92.

Там же, т. 2, л. 265

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 10035, оп. 1, д. П-28850, т. 4, лл. 548–551.

Максим, епископ Серпуховский // Вестник Германской епархии Русской Православной Церкви Заграницей. 1994. № 2. С. 23–24.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-66773.

Польский М. Новые мученики Российские. Т. 2. Джорданвилл, 1957. С. 22.

Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России. С. 872, 979.

Там же. С. 553.

ГАРФ, ф. 10035, оп. 1, д. П-28850, Т. 4, лл. 550–551.

Свенцицкий А. Б. Воспоминания московского прихожанина // Журнал Московской Патриархии. 1994. № 4. С. 125.

Протоиерей Валентин Свенцицкий. Письма из ссылки // Богословский сборник Православного Свято-Тихоновского Богословского института. 2001. № 8. С. 318–319.

Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России. С. 547.

ГАРФ, ф. 10035, оп. 1, д. П-28850, т. 7, л. 7.

Иоанн (Снычев), митр. Митрополит Мануил (Лемешевский). Биографический очерк. СПб., 1993. С. 123, 124.

Там же. С. 125.

ГАРФ, ф. 10035, оп. 1, д. П-51903, лл. 41–44.

Там же, лл. 26–28.

Там же, лл. 51–53.

Глазков К. В. Новомученик епископ Серпуховский Максим (Жижиленко) // Православная жизнь. 2001. № 2. С. 5.

ГАРФ, ф. 10035, оп. 1, д. П-28850, т. 4, лл. 551–553.

Там же; Польский М. Указ. соч. Т. 2. С. 22.

Максим, епископ Серпуховский. 1994. № 3. С. 13; ГАРФ, ф. 10035, оп. 1, д. П-28850, т. 6, л. 81.

Вятский сушильник // Суздальские епархиальные ведомости. 1998. № 4. С. 34.

Там же. № 3. С. 35–40, № 4. С. 32–40, № 6. С. 33–36; ГАРФ, ф. 10035, оп. 1, д. П-28850, т. 1, лл. 320–321, т. 6, л. 75.

Андреев И. М. Епископ Максим Серпуховский (Жижиленко) в Соловецком концентрационном лагере // Православный путь. 1951. С. 64.

В отношении Владыки Нектария И. М. Андреев здесь и далее ошибается, этот иосифлянский епископ был еще 20 ноября 1928 г. освобожден из Соловецкого лагеря.

Андреев И. М. Указ. соч. С. 66–68.

Трифунович З. В. И. М. Андреевский (Из вклада Зарубежья в русское возрождение) // Русское Возрождение. 1978. № 4. С. 217–219.

Польский М. Указ. соч. Т. 2. С. 72.

Максим, епископ Серпуховский. 1994. № 4. С. 14.

Из новейшей истории Русской Церкви // Православная Русь. 1995. № 14. С. 7.

ГАРФ, ф. 10035, оп. 1, д. П-28850, т. 7, л. 71.

Там же.

Там же, л. 14.

Там же, л. 13.

«Хотелось бы всех поименно назвать…»: По материалам следственных дел и лагерных отчетов ГУЛАГа / Составитель И. Осипова. М., 1993. С. 17

ГАРФ, ф. 10035, он. 1, д. П-28850, т. 7, л. 9.

Там же.

Там же, л. 85.

Максим, епископ Серпуховский. 1994. № 4. С. 14.

Прот. Константин Лебедев. Епископ Шлиссельбургский Григорий (Лебедев) //Санкт-Петербургские епархиальные ведомости. 1990. № 5. С. 73–75; За Христа пострадавшие. Кн. 1. М., 1997. С. 338–339.

Епископ Шлиссельбургский Григорий (Лебедев). Проповеди. Благовестие святого евангелиста Марка. Письма к духовным чадам. М., 1996. С. 95.

Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 815, оп. 14, д. 166, л. 39.

Архив Управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации по Санкт-Петербургу и Ленинградской области (АУФСБ СПб ЛО), ф. арх. — след. дел, д. П-82582, т. 5, лл. 258, 281.

Красная газета. 1925. 25 июля.

Центральный государственный архив Санкт-Петербурга (ЦГА СПб.), ф. 1000, оп. 52, д. 45, лл. 90, 104.

Красная газета. 1926. 6 марта.

Антонов В. В. Материалы к биографии // Епископ Шлиссельбургский Григорий (Лебедев). С. 9.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-24095.

Епископ Григорий (Лебедев). Толкование на Евангелие от Марка. М., 1991. С. 3–5.

Краснов-Левитин А. Лихие годы 1925–1941. Париж, 1977. С. 89–90.

Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России. М., 1994. С. 575–576.

Там же. С. 581–582.

Дело митрополита Сергия (документы к церковным событиям 1917–1928 гг.) Китеж, 1929. Рукопись. С. 152–155.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-78806, т. 1, л. 233.

Антонов В. В. Материалы к биографии. С. 11.

АУФСБ СПб. ЛО,д. П-24095, л. 232.

Там же, д. П-82582, д. П-88939; ЦГА СПб., ф. 7384, оп. 33, д. 247, лл. 113, 141, д. 269, л. 273.

Антонов В. В. Указ. соч. С. И; Дневник Марии Красновой. 1928 г.: Архив С.-Петербургской епархии, ф. 2, оп. 7, д. 20.

Санкт-Петербургские епархиальные ведомости. 1990. № 5. С. 76–77.

АУФСБ СПб. ЛО, д. П-24095, л. 213.

Антонов В. В. Указ. соч. С. 12.

Архив Управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации по Тверской области (АУФСБ Тверской обл.), ф. арх. — след. дел, д. 24937с, т. 2, лл. 13, 18–19.

Там же, лл. 13–17; Антонов В. В. Указ. соч. С. 13.

АУФСБ Тверской обл., ф. арх. — след. дел, д. 24937с, т. 2, лл. 166–167.

Там же, лл. 7–8, 171.

Антонов В. В. Указ. соч. С. 13–14.

Там же, С. 14–15; АУФСБ Тверской обл., ф. арх. — след. дел, д. 24937с, т. 1, лл. 1, 3, 371, т. 2, л. 72.

Там же, т. 2, лл. 3, 19, 183.

Там же, лл. 8–12, 188.

Там же, т. 5, лл. 210, 305–306, т. 6, лл. 173,181.

Житие священномученика протоиерея Викторина Добронравова. Сидней, 1991. С. 3.

Там же. С. 4.

Житие священномученика протоиерея Викторина Добронравова // Православная Русь. 1991. № 8. С. 3–4.

ЦГИА СПб., ф. 19, оп. 113, д. 4320, лл. 141–142.

Там же, ф. 678, оп. 2, д. 18, л. 25.

ЦГА СПб., ф. 151, оп. 2, д. 102, лл. 95–96.

Житие священномученика протоиерея Викторина Добронравова. Сидней, 1991. С. 4–5.

ЦГА СПб., ф. 151, оп. 2, д. 102, лл. 1, 19–20, 78; ЦГИА СПб., ф. 678, оп. 2, д. 3, л. 91.

ЦГА СПб., ф. 1001, оп. 7, д. 9, лл. 5, 7 об, д. 1, л. 50, ф. 151, оп. 2, д. 102, лл. 30, 35.

Там же, ф. 1001, оп. 7, д. 1, л. 69, ф. 151, оп. 2, д. 102, лл. 40, 47.

См.: ЦГИА СПб., ф. 2279, оп. 1, д. 22.

ЦГА СПб., ф. 151, оп. 2, д. 2, д. 102, лл. 16 об., 96 об.

Житие священномученика протоиерея Викторина Добронравова. Сидней, 1991. С. 4, 7.

Антонов В. В. Два Петроградских исповедника // Русский пастырь. 1996. № 2. С. 24.

Житие священномученика протоиерея Викторина Добронравова. Сидней, 1991. С. 6–7.

ЦГА СПб., ф. 151, оп. 2, д. 104, л. 85.

Предсмертный дневник о. Иоанна Смолина // Православная жизнь. 1997. № 11. С. 14.

Житие священномученика протоиерея Викторина Добронравова. Сидней, 1991. С. 8–9.

Житие священномученика протоиерея Викторина Добронравова // Православная Русь. 1991. № 8. С. 4.

Антонов В. В. Указ. соч. С. 24; АУФСБ СПб. Л О, ф. арх. — след. дел, д. П-83017, т. 1, л. 207 об.

Житие священномученика протоиерея Викторина Добронравова // Православная Русь. 1991. № 8. С. 5.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-83017, т. 1, лл. 203–205; Антонов В. В. Указ. соч. С. 24–25.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-86884, л. 53.

Там же, д. П-77463.

Там же, д. П-78806.

Житие священномученика протоиерея Викторина Добронравова. Сидней, 1991. С. 5–6,10–11.

Андреева М. Ф., Можайская А. Ф. По прочтении «Синодика». СПб., 2000. Рукопись. С. 14.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-83017, т. 1, л. 202.

«Я иду только за Христом…» Митрополит Иосиф (Петровых), 1930 год. С. 390, 413.

Там же. С. 404–405.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-83017, т. 1, лл. 197–198,202.

Житие священномученика протоиерея Викторина Добронравова //Православная Русь. 1991. № 8. С. 6.

Там же. С. 8.

Там же. С. 6.

Там же. С. 8; Андреев И. М. Заметки о катакомбной Церкви в СССР // Русская жизнь. 1948. 20 февраля.

Архив Управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации по Новгородской области, ф. арх. — след. дел, д. 1а/8822, т. 1, лл. 100–101.

Там же, т. 3, л. 13.

Там же, т. 1, лл. 133–136.

Там же, т. 2, лл. 74–79, 111, 113.

Там же, т. 3, лл. 20, 47–53, т. 1, л. 137.

Там же, т. 3, лл. 76–77, 101, 113.

Там же, лл. 191–192, 239.

Житие священномученика протоиерея Викторина Добронравова. Сидней, 1991. С. 7–8.

Вареник О. П. «Веры ради пострадал еси даже до крови…» // Возвращение. 1998. № 11. С. 11–12; АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-82579, лл. 16–17, 66.

ЦГА СПб., ф. 7384, оп. 33, д. 3, лл. 18–20.

Там же, л. 54, д. 11, л. 5, д. 195, л. 14.

Вареник О. П. Указ. соч. С. 12.

ЦГА СПб., ф. 7384, оп. 33, д. 3, л. 79, д. 11, л. 29.

«Сов. секретно. Срочно. Лично. Тов. Тучкову…» Вып. 10. С. 367.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-82579, л. 38.

Краснов-Левитин А. Указ. соч. С. 100.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-85689, л. 84.

Там же, д. П-82579, л. 5, 25.

Там же, л. 28–29; ЦГА СПб., ф. 7384, оп. 33, д. 11, л. 41.

«Сов. секретно. Срочно. Лично. Тов. Тучкову…» Вып. 10. С. 373, 375–376.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-82579, лл. 47–51.

Там же, лл. 16–24.

Там же, лл. 38–45.

Там же, д. П-81142, т. 1, л. 391.

Там же, д. П-82579, лл. 69, 77; Вареник О. П. Указ. соч. С. 13.

Мазырин А. Священномученик митрополит Кирилл (Смирнов) как глава «правой» церковной оппозиции. Круг его ближайших последователей // Православный Свято-Тихоновский Богословский институт. Богословский сборник. 2003. Вып. 12. С. 252–253.

Польский М. Указ. соч. Т. 2. С. 227.

Вареник О. П. Указ. соч. С. 13–14; Его же. Стрельнинский новомученик // Петергофский вестник. 1996. № 46; И. П. Новомученик протоиерей Измаил Рождественский. К 60-летию мученической кончины. 1937–1997. СПб., 1997.

ЦГА СПб., ф. 7384, оп. 33, д. 195, л. 32, д. 3, л. 160.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-83017, т. 3, лл. 731, 736.

ЦГА СПб., ф. 7384, оп. 33, д. 3, лл. 140, 160.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-83017, т. 3, лл. 728–730.

Там же, лл. 736–737.

Там же, лл. 739–741.

Там же, лл. 745–754.

Осипова И. И. «Сквозь огнь мучений и воды слез…» М., 1998. С. 58.

АУФСБ СПб. Л О, ф. арх. — след. дел, д. П-85689, лл. 62–70.

Там же, д. П-81142, т. 1, л. 388; ЦГА СПб., ф. 7384, он. 33, д. 3, лл. 166–167.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-81142, т. 1, лл. 264–267,392.

Там же, лл. 383, 390.

Там же, лл. 394–411.

Там же, л. 463.

ЦГА СПб., ф. 7384, он. 33, д. 3, л. 196.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-85689, лл. 218–219.

Там же, лл. 14–65.

Там же, л. 75.

Судьба российского священника // Православная Русь. 1995. № 14. С. 8–9.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-85689, лл. 220–222.

Там же, лл. 221, 224; Судьба российского священника. С. 9.

Последний ставленник святителя Иосифа // Возвращение. 1997. № 2(10). С. 39.

Белгородская А. В. Потаенная Россия // Православная жизнь. 1997. № 1.С. 7–8.

История Русской Церкви новейшего периода 1917–1990 гг. Сост. А. В. Псарев. Джорданвилл, 1999. С. 284.

Последний ставленник святителя Иосифа. С. 40.

ЦГИА СПб., ф. 19, оп. 113, д. 4360, л. 203–209; Западалов И. Дед мой, где твое успокоение? // За Православие и Самодержавие. 2001. № 1 (5). С. 12.

Там же. Пирожков Г. В., Кобак А. В., Пирютко Ю. М. Смоленское православное кладбище // Исторические кладбища Петербурга. СПб., 2003. С. 242.

Там же. С. 242–243; ЦГА СПб., ф. 7384, оп. 33, д. 85, лл. 7,209,492.

Бовкало А. А. Последний год существования Петроградского Богословского института // Минувшее. Вып. 24. СПб., 1998. С. 547.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-80743, т. 2, л. 703; ЦГА СПб., ф. 7384, оп. 33, д. 95, л. 257.

Там же, лл. 277–277 об.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-82582.

ЦГА СПб., ф. 7384, оп. 33, д. 85, л. 321.

Там же, лл. 394–394 об.

«Сов. секретно. Срочно. Лично. Тов. Тучкову…» Вып. 10. С. 366.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-80743, т. 2, л. 703.

Там же, лл. 705, 715.

Там же, лл. 699–735.

Там же, лл. 697–699, 703–718.

Там же, т. 10.

Там же.

Там же, д. П-76806, лл. 1–8.

Там же, л. 18.

Там же, лл. 30–32.

Там же, лл. 36–37.

Там же, лл. 38–40; Западалов И. Указ. соч.

ЦГИА СПб., ф. 19, оп. 105, д. 24.

Духовенство и церковнослужители Феодоровского Государева собора / Публ. Д. О. Бохонского // Санкт-Петербургские епархиальные ведомости. 2001. Вып. 24. С. 98; Архив С.-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 3, д. 124.

Филимонов В. П. Старец иеросхимонах Серафим Вырицкий и Русская Голгофа. СПб., 1999. С. 303.

Духовенство и церковнослужители Феодоровского Государева собора. С. 98; Архив С.-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 3, д. 124.

ЦГА СПб., ф. 132, оп. 10, д. 7, лл. 5, 16.

Там же, д. 29, лл. 1–7.

АУФСБ СПб. Л О, ф. арх. — след. дел, д. П-86884, л. 26.

Там же, д. П-83017.

Там же, т. 5, л. 11.

ЦГА СПб., ф. 132, оп. 10, д. 7, лл. 1–2, 102, 105.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-83017, т. 3, лл. 767–771.

Там же, т. 3, 5.

Чернавская Л. Ф. Государев собор. // Санкт-Петербургские епархиальные ведомости. 2001. Вып. 24. С. 92–93.

Там же; ЦГА СПб., ф. 132, оп. 10,д.7,лл. 110–201.

Шкаровский М. В. Иосифлянство: течение в Русской Православной Церкви. СПб., 1999. С. 163, 186, 191–192, 309.

Ломагин Н. А. Неизвестная блокада. Кн. 2. СПб-М., 2002. С. 460.

Архив УФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-86884, л. 73.

Там же, л. 171.

Там же, лл. 33, 43.

Там же, л. 36.

Там же, л. 71.

Там же, л. 172.

Архив С.-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 4, п. 11, д. 2.

Там же.

ЦГА СПб., ф. 9324, оп. 1, д. 25, л. 2.

Архив С.-Петербургской епархии, оп. 3, д. 124, лл. 20–24.

Там же, лл. 41–42.

Там же, лл. 82–82 об.

Филимонов В. П. Указ. соч. С. 306; Архив С.-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 3, д. 124.

Иеросхимонах Серафим Вырицкий. М., 1996. С. 106.

Архив УФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-86884, л. 116.

Там же, л. 136.

Там же, лл. 115, 168.

Архив С.-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 3, д. 124, л. 82 об.

Филимонов В. П. С. 311–315.

Архив УФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-86884, лл. 169–172.

Иеросхимонах Серафим Вырицкий. С. 107–109.

Там же. С. 109.

Архив С.-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 3, д. 124, л. 83.

Там же, лл. 33–35.

Там же, л. 83.

Там же, лл. 46–47.

Там же, лл. 51–55.

Там же, лл. 63–69.

Там же лл. 82–84.

Там же, лл. 95–96.

Филимонов В. П. Указ. соч. С. 317.

Архив С.-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 3, д. 124, лл. 126–127.

«И свет во тьме светит и тьма его не объят…» Протоиерей Петр Белавский: 18/31 декабря 1892–30 марта 1983. СПб., 2000. С. 14–15.

Там же. С. 18–19; Архив С.-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 3, д. 17, лл. 1–3.

Там же. Мещанинов М. Ю. Таицкие храмы // С.-Петербургские епархиальные ведомости. 2003. Вып. 30–31. С. 195; Рябова О., Антонов В. Протоиерей Петр Белавский // Московский журнал. 1997. № 12. С. 42.

АУФСБ СПб ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-78806, т. 1, л. 233.

Андреева М. Ф., Можайская А. Ф. По прочтении «Синодика». СПб., 2000. Рукопись. С. 10; «И свет во тьме светит и тьма его не объят…» С. 25–27.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-78806, т. 1, лл. 236, 238.

Там же, л. 83.

Там же, л. 232; «И свет во тьме светит и тьма его не объят…» С. 29.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-78806, т. 1, лл. 233–242.

Там же, лл. 243–245; Валькова О. И., Вальков К. И. Слово об отце Петре. СПб., 1999. С. 16.

Ростов А. Встречи с мучениками и исповедниками // Владимирский православный календарь. Джорданвилл, 1967. С. 112.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-78806, т. 1, лл. 17, 474–477.

«И свет во тьме светит и тьма его не объят…» С. 35–39.

Из частного архива.

Ростов А. Указ. соч. С. 112–113.

«И свет во тьме светит и тьма его не объят…» С. 40–41; Валькова О. И., Вальков К. И. Указ. соч. С. 23.

Мещанинов М. Ю. Указ. соч. С. 195; ЦГА СПб., ф. 7179, оп. 10, д. 1517, л. 167, д. 1544, лл. 84–91.

«И свет во тьме светит и тьма его не объят…» С. 44–47; Валькова О. И., Вальков К. И. Указ. соч. С. 24–25.

АУФСБ Новгородской обл., ф. арх. — след. дел, д. 1а/1150, лл. 127–128.

Там же, лл. 1–4.

Там же, лл. 48–53.

Там же, лл. 64–65.

Там же, лл. 33, 113.

«И свет во тьме светит и тьма его не объят…» С. 49–50.

АУФСБ Новгородской обл., ф. арх. — след. дел, д. 1а/1150, лл. 27–31, 61–69.

Там же, лл. 36–46.

Там же, лл. 85, 113.

Там же, лл. 88–92.

Там же, лл. 125–128, 338.

Там же, лл. 132–144.

Валькова О. И., Вальков К. И. Указ. соч. С. 27.

Архив С.-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 3, д. 17, л. 7.

Валькова О. И., Вальков К. И. Указ. соч. С. 34.

Архив С.-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 3, д. 17, лл. 6,16, 22; ЦГА СПб., ф. 9324, оп. 2, д. 3, лл. 2, 27, 33.

Архив С.-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 3, д. 17, лл. 27–51.

«И свет во тьме светит и тьма его не объят…» С. 61–64; Прот. П. Белавский. Столетие гатчинского Павловского собора / / ЖМП. 1952. № 8. С. 66–67.

Архив С.-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 3, д. 17, лл. 69, 82–84.

Там же, лл. 90–91, 106–107.

Там же, лл. 103, 108, 117.

«И свет во тьме светит и тьма его не объят…» С. 67, 69–70.

Архив С.-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 3, д. 17, лл. 130–131.

«И свет во тьме светит и тьма его не объят…» С. 71–73; Антонов В. В. Церковь Покрова Преев. Богородицы в Мариенбурге // С.-Петербургские епархиальные ведомости. 1991. Вып. 8. С. 84–86.

Валькова О. И., Вальков К. И. Указ. соч. С. 38.

Архив С.-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 3, д. 17, л. 183.

Там же, лл. 1–3; «И свет во тьме светит и тьма его не объят…» С. 74–75.

Там же. С. 76; Андреева М. Ф., Можайская А. Ф. Указ. соч. С. 19.

Архив С.-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 3, д. 17, л. 191.

Там же, лл. 233–234.

Там же, л. 227.

Валькова О. И., Вальков К. И. Указ. соч. С. 47; «И свет во тьме светит и тьма его не объят…» С. 78.

Архив С.-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 3, д. 17, лл. 221, 224.

Там же, лл. 220, 222–223, 229.

Там же, л. 232; Валькова О. И., Вальков К. И. Указ. соч. С. 56; «И свет во тьме светит и тьма его не объят…» С. 80–81.

Там же. С. 82–85; Некролог // ЖМП. 1983. № 10. С. 22.

Подробнее см.: Шкаровский М. В. Иосифлянство: течение в Русской Православной Церкви. СПб., 1999. С. 90–97, 122–123.

ЦГАООУ, ф. 263, он. 1, д. 33122, л. 74.

Там же, д. 65744, т. 3, л. 169.

Там же, т. 13, лл. 122–125, 150.

Мазырин А. Священномученик митрополит Кирилл (Смирнов) как глава «правой» церковной оппозиции. Круг его ближайших последователей // Православный Свято-Тихоновский Богословский институт. Богословский сборник. Вып. 12. М., 2003. С. 249.

Л[опушанская] Е. Епископы исповедники. Сан-Франциско, 1971. С. 88–89.

ЦГАООУ, ф. 263, оп. 1, д. 33122, л. 72.

Там же, л. 101.

Там же, л. 47.

Л[опушанская] Е. Указ. соч. С. 89–90.

Там же. С. 90–91.

ЦГАООУ, ф. 263, оп. 1, д. 33122, лл. 77–78, 101.

Там же, л. 36.

«Совершается Суд Божий над Церковью и народом русским…» Архивные материалы к житию священномученика Дамаскина (Цедрика), епископа Стародубского (1877–1937) / Публ. О. Косик // Православный Свято-Тихоновский Богословский институт. Богословский сборник. Вып. 10. М., 2002. С. 452–453.

Там же. Вып. 12. С. 283–284.

Мазырин А. Указ. соч. С. 250.

Л[опушанская] Е. Указ. соч. С. 91–92.

Архив Свято-Троицкой Духовной семинарии в Джорданвилле (США).

«Совершается Суд Божий над Церковью и народом русским…» Вып. 10. С. 466–470.

ЦГАООУ, ф. 263, оп. 1, д. 33122, л. 120-а.

Там же, л. 120-г.

Там же, лл. 81–83.

Там же, л. 120 a-в.

Там же, лл. 1, 4.

Там же, л. 35, д. 65744, лл. 1, 8, 13.

Там же, д. 33122, лл. 24–27, 35–36.

Там же, лл. 31–32, 37–51.

Там же, лл. 55–68.

Там же, лл. 70–81.

Там же, лл. 82–87, д. 66902, т. 1, лл. 6–82; Польский М. Указ. соч. Т. 2. С. 170.

ЦГАООУ, ф. 263, оп. 1, д. 33122, лл. 87–101.

Там же, лл. 103, 122–125.

Мазырин А. Указ. соч. С. 254.

ЦГАООУ, ф. 263, оп. 1, д. 33122, лл. 143–152.

Митр. Иоанн (Снычев). Митрополит Мануил (Лемешевский). С. 107.

Мон. Вероника (Котляревская). Воспоминания монахини. Сан-Франциско, 1955. С. 18–19.

Там же. С. 15.

Там же. С. 21.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-75829, т. 1, л. 16; РГИА, ф. 497, оп. 13, д. 219, лл. 1–2.

ЦГИА СПб., ф. 2779, оп. 1, д. 20, лл. 56–59; Мон. Вероника (Котляревская). Указ. соч. // Церковно-исторический вестник. 2002. № 9. С. 49.

Там же. С. 48.

Бовкало А. А. Последний год существования Петроградского Богословского института // Минувшее. Вып. 24. СПб., 1998. С. 485, 488, 521,522.

РГИА, ф. 497, оп. 13, д. 219, лл. 14–18; Мон. Вероника (Котляревская). Указ. соч. С. 55.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-75829, т. 1, лл. 17–18.

Мон. Вероника (Котляревская). Указ. соч. С. 56–57, 70.

Там же. С. 59, 65–66.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-75829, т. 1, лл. 6–7.

Митр. Иоанн (Снычев). Указ. соч. С. 107–108.

Мон. Вероника (Котляревская). Указ. соч. С. 63–65.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-46764, лл. 14–15.

Там же, лл. 17–23.

ЦГА СПб., ф. 1000, оп. 48, д. 77, лл. 5–6; АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-77246, л. 83 об.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-77246, лл. 140, 143.

Там же, д. П-51758, лл. 2, 164.

Там же, д. П-75829, т. 1, лл. 31, 71, 79.

Там же, лл. 6, 8–8 об.

Там же, т. 2, лл. 447–448.

Там же, д. П-84994, т. 1, лл. 41–42.

Мон. Вероника (Котляревская). Указ. соч. С. 75–76.

Архив Управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации по Новгородской области (АУФСБ НО), ф. арх. — след. дел, д. 1а/3720, лл. 292–294.

Там же, лл. 36–38.

Там же, лл. 52–64, 92, 103.

Там же, лл. 127–130, 136–138.

Там же, лл. 143–164.

Там же, лл. 171–221, 239.

Там же, лл. 218–233, 302; См. также: Петров Г. М. Крест под молотом. Новгород, 2000.

Православный Русския обители. СПб., 1994. С. 132; АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-78806, т. 2, лл. 287, 374.

Там же, лл. 267–274, 287.

Там же, лл. 272, 303.

Там же, д. П-82579, лл. 47–51.

Там же, д. П-83017, т. 3, л. 590.

Мироносицы в эпоху ГУЛАГа. С. 509.

Там же, д. П-78806, т. 2, лл. 318, 323.

Там же, лл. 320, 328.

Китеж. С. 179.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-78806, т. 2, лл. 205, 487.

Там же, лл. 206, 309, 375, 504.

АУФСБ Новгородской обл., ф. арх. — след. дел, д. П-44038, л. 97.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-78806, т. 2, лл. 245–246, 490–492.

АУФСБ Новгородской обл., ф. арх. — след. дел, д. П-44038, лл. 89, 167.

ГАРФ, ф. 10035, оп. 1, д. 28850, лл. 94–95.

Там же, т. 7, л. 109; Осипова И. И. «Сквозь огнь мучений и воды слез…» М., 1998. С. 69.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-78806, т. 2, л. 374.

Там же, лл. 266, 287, 303.

Там же, лл. 274–275, 487.

Там же, лл. 323, 358–360.

Там же, лл. 375–386.

Там же, лл. 245–246, 486.

Там же, лл. 17, 387.

АУФСБ Новгородской обл., ф. арх. — след. дел, д. П-44038, лл. 1–3.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-81142, т. 1, лл. 198–199.

Там же, лл. 393–396.

Там же, лл. 200–201, 397.

Там же, лл. 401, 463.

АУФСБ Новгородской обл., ф. арх. — след. дел, д. П-44038, лл. 85, 89, 103.

Петров М. Н. Крест под молотом. Новгород, 2000. С. 209–211.

АУФСБ Новгородской обл., ф. арх. — след. дел, д. П-44038, лл. 11, 141.

Там же, лл. 77–82.

Там же, лл. 87–90.

Там же, лл. 100–106.

Там же, лл. 95–96, 206.

Там же, лл. 77, 85, 91–94.

Там же, лл. 124–167.

Там же, лл. 183–259.

Петров М. Н. Указ. соч. С. 340, 345.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-83017.

АУФСБ Новгородской обл., ф. арх. — след. дел, д.1а/9830, лл. 12–13.

Там же, лл. 14–19.

Шкаровский М. В. Иосифлянство: течение в Русской Православной Церкви. СПб., 1999. С. 142, 310.

АУФСБ Новгородской обл., ф. арх. — след. дел, д. П-51072, лл. 13–16.

Там же, лл. 17–83.

Петров М. Н. Указ. соч. С. 211, 331.

Новомученики и исповедники Русской Православной Церкви XX века: База данных // Сайт Православного Свято-Тихоновского Богословского Университета.

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 2, л. 417, т. 3, л. 624; Синодик Псковской Миссии // С.-Петербургские епархиальные ведомости. 2002. Вып. 26–27. С. 29.

Архив С.-Петербургской епархии, ф. 1, оп. 4, и. 11, д. 4; ГАРФ, ф. 6991, оп. 1, д. 130, л. 480.

АУФСБ Новгородской обл., ф. арх. — след. дел, д. 1а/14687, лл. 60–61.

АУФСБ Псковской обл., ф. арх. — след. дел, д. А-10676, т. 1, л. 124.

Андреев И. О положении Православной Церкви в Советском Союзе. Катакомбная Церковь в СССР. Джорданвилл, 1951. С. 13.

Государственный архив Новгородской области, ф. P-4560, оп. 1, д. 21, лл. 88–89, 102; Орлов В. С. Макариевская пустынь // С.-Петербургские епархиальные ведомости. 2000. Вып. 21–22. С. 101.

Краснов-Левитин А. Лихие годы. С. 219–220.

Польский М. Новые мученики российские. Т. 2. Джорданвилл, 1957. С. 284–286.

Православная Русь. 1944. № 13–14. С. 7.

Нерсесян А. В., Скакун Н. Н., Шумихина О. Н. Блаженный Матвей Татомир, затворник Петербургский // С.-Петербургские епархиальные ведомости. 2000. Вып. 23. С. 76–79; АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-32546, л. 30.

Там же, лл. 27–31.

Там же, лл. 31–32; Нерсесян А. В., Скакун Н. Н., Шумихина О. Н. Указ. соч. С. 76; Красная газета. 1925. 1 июня. № 147.

Левитин-Краснов А. Лихие годы 1925–1941. Париж, 1977. С. 201–202.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-32596, лл. 32–33, 36.

Там же, д. П-77574, лл. 79–82, 96, 142, 207.

Безбожник. 1931. 20 августа. № 45 (475).

Там же.

Старец Патермуфий // С.-Петербургские епархиальные ведомости. 2000. Вып. 23. С. 83; Левитин-Краснов А. Указ. соч. С. 202–203.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-32596, л. 12.

Левитин-Краснов А. Указ. соч. С. 203.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-32596, лл. 3, 36; Безбожник. 1931. 20 августа.

Старец Патермуфий. С. 83–84.

АУФСБ СПб. Л О, ф. арх. — след. дел, д. П-32596, л. 52.

Там же, лл. 12, 63–64.

Там же, л. 59.

Там же, л. 55.

Там же, лл. 35–43.

Там же, лл. 65–67.

«Я иду только за Христом…» Митрополит Иосиф (Петровых), 1930 год / Публ. А. Мазырина // Православный Свято-Тихоновский Богословский институт. Богословский сборник. Вып. 9. М., 2002. С. 413.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-77246, лл. 76–84.

Там же, д. П-89684, т. 1, лл. 3–5, 17.

Антонов В. В. Тайный храм в Коломягах // Возвращение. 1997. № 2(10). С. 35–36.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-89684, т. 1, л. 12, т. 2, л. 70.

Там же, т. 2, л. 96.

Там же, т. 1, лл. 6, 27, 219–220.

Там же, лл. 26, 35, т. 2, л. 22.

Там же, т. 1, лл. 5, 27–28, 220, 349, т. 2, л. 77.

Там же, т. 2, лл. 21–24.

Там же, лл. 52–54.

Там же л. 16.

Там же, т. 1, лл. 345–353.

«В моей жизни героического ничего не было…» Рассказ Алексея Петровича Соловьева // Возвращение. 1999. № 12–13. С. 75–76.

Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга (ЦГИА СПб.), ф. 19, он. 113, д. 4213, л. 14.

Житие священномученика протоиерея Викторина Добронравова. Сидней, 1991. С. 9.

ЦГИА СПб., ф. 19, оп. 113, д. 4334, л. 9.

Житие священномученика протоиерея Викторина Добронравова. С. 7.

Митрополит Иоанн (Снычев). Церковные расколы в Русской Церкви. С. 199.

Житие священномученика протоиерея Викторина Добронравова. С. 10.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-82899, т. 1, л. 71.

Там же, лл. 79–81.

Ильюнина Л. А. Священномученик Павел Гайдай // Православный летописец Санкт-Петербурга. 2001. № 2. С. 59–63.

АУФСБ СПб. ЛО, ф. арх. — след. дел, д. П-82899, т. 1, лл. 307–312.

Житие священномученика протоиерея Викторина Добронравова. С. 12.

Имеется в виду организатор и руководитель раскольничей группы «Живая церковь» протоиерей Владимир Красницкий.

В это время архимандрит Виктор (Островидов) служил настоятелем Свято-Троицкого Зеленецкого монастыря Санкт-Петербургской епархии.

Здесь и далее текст вопросов отсутствует в документе.

Вместе с Владыкой Димитрием из Покровской церкви ушли два приписных священника.

Имя священника пока не установлено.

С. Аплонов использовал ряд выражений из недавнего письма митрополита Иосифа (Петровых) ленинградскому архимандриту Льву (Егорову).

Речь идет о епископе Старорусском Иоанникии (Сперанском), который первоначально отрицательно относился к Декларации 1927 г. и хотел отделиться от митрополита Сергия, однако затем примирился с Заместителем Патриаршего Местоблюстителя и сотрудничал с ним.

Священномученик митрополит Петроградский и Гдовский Вениамин (Казанский).

Митрополит Серафим (Чичагов) занимал Ленинградскую кафедру с марта 1928 по сентябрь 1933 гг.

Община храма Христа Спасителя (Спаса на водах) на Английской наб. в Ленинграде в конце 1927–1928 гг. была «непоминающей».

Письмо адресовано временно управлявшему Тамбовской епархией епископу Вассиану (Пятницкому).

Архимандрит Иларий — опытный старец, 65 лет от роду.

Отец Евгений Соболев не подчинился указу и продолжил служить в качестве иосифлянского священника.

Благовещенская церковь лишь в 1930 г. была передана сторонникам митрополита Сергия.

Имеются в виду епископы Василий (Докторов), Виктор (Островидов), Максим (Жижиленко), Николай (Голубев), Иоасаф (Попов).

Точно не известно, были ли совершены тайные архиерейские хиротонии упомянутых архимандритов.

Архимандрит Клавдий (Савинский) был арестован и расстрелян в 1942 г. в блокадном Ленинграде.

Собрание архиереев состоялось в окрестностях Архангельска в 1935 г., но неизвестно, одобрило ли оно проект архиепископа Серафима.

Имеется в виду митрополит Казанский Кирилл (Смирнов).

Таким образом, епископ Дамаскин предвидел и страшные гонения конца 1930-х гг. и последовавшее вскоре затем (в годы войны) существенное улучшение положения Церкви.

Митрополит Иосиф (Петровых) из казахстанской ссылки освобожден не был. Митрополит Кирилл (Смирнов) был освобожден из Туруханской ссылки 19 августа 1933 г. и в конце 1933 г. поселился в г. Гжатске Западной области, где оказался вновь арестован 14 июля 1934 г.

Патриарший Местоблюститель митрополит Петр (Полянский) с 9 декабря 1925 г. находился в тюрьмах и ссылке. 10 октября 1937 г. он был расстрелян в Магнитогорске.

В тексте Декларации от 29 июля 1927 г. стоит: «Мы хотим быть Православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской Родиной, радости и успехи которой — наши радости и успехи, а неудачи — наши неудачи».

Имеется в виду епископ Ногинский Платон (Руднев).

Архиепископ Калининский Фаддей (Успенский) был вскоре арестован и расстрелян 31 декабря 1937 г. в г. Калинине (Твери).

В приложенном «Списке духовенства, подавшего прошения о назначении в РОА» шесть человек: митрофорный протоиерей Димитрий Кратиров, протоиерей Виктор Колиберский, священник Арсений Колиберский, священник Владимир Толстоухов, священник Герман Жегалов и священник Николай Рождественский.

Справка митрополита Николая от 27 мая 1946 г. о том, что с протоиерея К. Быстреевского снято запрещение в священнослужении, наложенное Владыкой в ноябре 1928 г. (за переход к иосифлянам), и нет препятствий к возобновлению о. Константином священнослужения.

Имеется в виду возвращение епископа Николая в г. Петергоф из ссылки в Коми-Зырянской области.

Протоиерей Леонид Несмелов (3 марта 1883 — 18 апреля 1974 гг.) был принят в сущем сане.

Адресатом является епископ Алексий (Коноплев).

Протоиерей Алексий Кибардин так и не смог принять монашеский постриг.