Православие на чешских и словацких землях имеет тысячелетнюю историю. Его появление было связано с именами просветителей славян святых равноапостольных Кирилла и Мефодия. Государство Великая Моравия стала источником распространения Православия в других славянских землях, а азбука, созданная по просьбе моравских правителей, стала основой для развития славянской письменности и культуры. Святые Кирилл и Мефодий прибыли в Моравию по приглашению местного князя Ростислава и приказу Византийского императора из Константинополя, однако, чтобы отвести обвинения в ереси, они отправились в Рим, где были торжественно встречены Римским Папой Адрианом II. Св. Кирилл скончался в Риме, а св. Мефодий был поставлен Папой в архиепископы Моравии и Паннонии.[12]

После смерти св. Мефодия в 886 г. его преемником был епископ Горазд, однако вскоре славянская церковная организация в Чехии и Моравии прекратила свое существование, ученики свв. Кирилла и Мефодия оказались вынуждены покинуть страну. Первоначально разрешенное Римским Папой богослужение на славянском языке в дальнейшем было запрещено. Некоторое время оно сохранялось в Чехии в Сазавском монастыре, основатель которого преподобный Прокопий Сазавский скончался в 1053 г. После передачи Сазавского монастыря немецкому духовенству (в 1055–1057 гг.) кирилло-мефодиевская традиция в Чехии в основном исчезла.[13]

В период средневековья Православие сохранилось только в некоторых приходах Словакии и в Подкарпатской Руси (Закарпатье). Мукачевская епархия находилась в юрисдикции Константинопольского Патриархата до захвата Константинополя турками в 1453 г., потом поддерживала связь с Киевской митрополией, позже с Молдавской, и наконец — с Сербской Церковью.[14] В XIII–XV веках, несмотря на давление католических королей Венгрии, в некоторых местностях Словакии — в Спише и Пряшевской Руси — существовали православные приходы и монастыри, которые принадлежали Киевской митрополии вместе с Мукачевской епархией.[15]

Изначальная проповедь Православия на территории Чехии и Моравии отразилась на гуситском движении. Ведущие чешские исследователи деятельности Яна Гуса и гуситов в XVI веке не отрицают значения визита Иеронима Пражского в Вильно и Псков для ознакомления с практикой Православия. Подтверждением этому служит посольство части гуситов в Константинополь в 1451 г. с участием чешского иерея Константина Ангелика, в ходе визита которого обсуждалось присоединение Чешских земель к Православной Церкви. Патриарх обещал прислать епископа, однако падение Константинополя в 1453 г. не дало возможности для развития этого диалога. Также имеются сведения о поставлении священников у гуситов православным епископом.[16] Однако попытки установить связи с русским Православием путем отправки посольства Яна Рокиты к Ивану Грозному потерпели неудачу, так как царь расценил гусизм как ересь, худшую чем немецкий протестантизм.

В XVII веке и в Словакии православные оказались под управлением Римского Папы, в 1649 г. была заключена Ужгородская уния. В Подкарпатской Руси она не смогла подорвать среди местного населения верность православным традициям. Поэтому в 1721 г. унию заново пришлось вводить в Марамороше, являвшемся одним из центров православной жизни Закарпатья. Но и после этого Православие еще долго сохранялось в местных монастырях и отдаленных горных селениях. Более ста лет понадобилось, чтобы организационно ликвидировать в этом крае Православную Церковь. В некоторых источниках Мукачевская православная епархия упоминалось еще в XVIII веке.[17]

Ярким представителем православного движения того периода в Подкарпатской Руси был священник Михаил Андрелла (Оросвиговский). Он служил в с. Великие Лучки, в 1669 г. порвал с унией и начинает проповедовать Православие, за что был арестован и заточен в подземельях Мукачевского замка, где подвергли жестоким пыткам. После освобождения о. Михаил отправляется в Мараморош, где на то время уния не имела распространения. Здесь он, кроме пастырского служения, активно занимается литературной деятельностью. На творчество о. М. Андреллы имели большое влияние украинские православные полемисты, в частности, афонский старец Иоанн Вишенский. Священник-писатель прослужил на приходе в с. Иза до своей смерти в 1710 г.[18]

Православие в Подкарпатской Руси продержалось до конца XVIII века, явив миру имена выдающихся исповедников веры. Так в 1735 г. в Хустском замке был замучен до смерти последний закарпатский православный епископ Досифей (Феодорович). Но и после этого Православие продолжало тайно, в подполье, сохраняться в крае. Несмотря на то, что официально власть принадлежала лишь греко-католическим епископам, местное население нередко продолжало обращаться за требами к священникам соседней Румынии, тайно читало запрещенные православные книги. Так продолжалось до начала ХХ века.[19]

В период пребывания чешских и словацких земель в составе Австрийской (Австро-Венгерской) империи Православие там фактически не существовало. Тем ни менее кирилло-мефодиевская традиция вошла в чешский и словацкий католицизм, а в XIX веке стала частью национального возрождения. Именно к этой традиции обратились деятели чешского «католического модернизма» в поисках новых духовных ценностей, возникших на волне стремления к реформированию католицизма.

После многовекового перерыва первое православное богослужение на чешских землях состоялось во время Славянского съезда в Праге 1848 г. Его совершил сербский священник Павел Стаматович под открытым небом на Конном рынке (нынешняя Вацлавская площадь).[20] Усиленный интерес к Православию в Чехии появился со второй половины XIX века в среде чешских интеллигентов, преимущественно в высших политических и культурных слоях, в связи с началом национального возрождения. Этот интерес был также связан с идеей славянской общности, ставшей противовесом гнету со стороны австро-венгерских властей. В 1840-е гг. начался обсуждаться вопрос о возможности появления в Праге православной церкви, — об этом, в частности, говорилось в переписке настоятеля российской посольской церкви в Вене протоиерея Михаила Раевского и известного чешского общественного деятеля А. Ганки.

Важнейший вклад в возрождение Православия на чешских землях во второй половины XIX–XX веках внесла Русская Православная Церковь. В 1867 г. в Москве состоялась Всероссийская этнографическая выставка и Славянский съезд. В этих мероприятиях участвовала чешская делегация, возглавленная известным ученым-историком Ф. Палацким и видным общественным деятелем Ф. Ригером. В результате их переговоров с властями стало возможным переселение чешских эмигрантов в Российскую империю. В 1868–1874 гг. более 15 тысяч человек переселилось из Чехии на Волынь, где в дальнейшем большинство переселенцев приняло Православие.

В 1870 г. Первый Ватиканский собор провозгласил догмат папской непогрешимости, против которого среди католиков, в том числе чешских, возникла серьезная оппозиция. Некоторые чехи увидели ценности, которые Православие как «мирная и политически нейтральная конфессия» несет в себе.[21] Вскоре была создана Старокатолическая Церковь, вступившая в переговоры с Российской Православной Церковью. В это же время — в июле 1870 г. первые 12 чехов обратились к митрополиту Санкт-Петербургскому и Новгородскому Исидору (Никольскому) с просьбой о принятии их в Православие.[22] В том же году в праздник Покрова Божией Матери в Свято-Троицком соборе Александро-Невской Лавры Владыка Исидор совершил чин присоединения чехов к Православной Церкви.[23] Известный поэт Аполлон Майков воспел это событие в своем стихотворении, которое прочитал после богослужения за братской трапезой. В начале XX века в Киеве и в Санкт-Петербурге возникли сообщества чехов и словаков, которые видели в Российской империи защитника своих интересов.

После освящения 4 августа 1874 г. в центре Праги русского храма во имя свт. Николая (Микулаша) Чудотворца и святых равноапостольных Кирилла и Мефодия члены его причта начали активную миссионерскую работу. Служившие в Праге русские священники наметили путь, которым пошло развитие чешского Православия после распада Австро-Венгрии и провозглашения независимой Чехословакии. Уже в 1870-е гг. протоиерей Александр Лебедев высказывался за перевод богослужебных текстов на чешский язык, творческое переосмысление гуситского наследия, выработку особого чешского варианта Православия, опирающегося на многовековые местные религиозно-культурные традиции. Его преемник — о. Николай Апраксин осуществил перевод на чешский язык основных православных богослужебных и вероучительных текстов, выпустил свою редакцию чешского перевода Нового Завета и заложил традицию совершения в Праге православных литургий на чешском языке.[24]

Эти начинания активно поддержал и развил служивший настоятелем храма в 1901–1914 гг. известный миссионер протоиерей Николай Николаевич Рыжков. С 1903 г. он развернул особенно широкую миссионерскую деятельность в чешской среде и в последующие два года принял в православную веру более 300 чехов-старокатоликов (154 семьи). В том же 1903 г. пастырь начал преподавать Закон Божий на чешском языке, а затем издал православный катехизис на чешском. Он также добился утверждения чешского как литургического языка и права ведать церковными метриками для православных на территории Чехии. Однако создание отдельного прихода для чехов австро-венгерские власти не разрешили, усмотрев в распространении Православия опасность панславизма.

В 1903 г. в Праге при активном участии о. Николая Рыжкова было создано общество «Православная беседа». Его главная цель состояла в православной миссионерской деятельности среди чехов (организация лекций, издание православной литературы и т. д.). В 1905 г. «Православная беседа» насчитывала 76 членов, а к 1914 г. — около 100, ее почетным председателем был бывший преподаватель Санкт-Петербургского университета, проживавший в Праге на пенсии Иосиф Антонович Шебор. В 1910 г. на чешских землях насчитывалось уже 1063 православных, в основном входивших в русскую общину.[25] В целом действия русского духовенства были направлены на создание целостной концепции православной миссионерской деятельности в чешской среде, и они добились в этом существенных успехов.

С началом летом 1914 г. Первой мировой войны австрийские консульства попытались мобилизовать своих подданных, в частности переселившихся в Россию чехов, сохранивших гражданство Австро-Венгрии. Но переселенцы не исполнили этого приказа, а уже имевшие российское гражданство чехи и словаки вступили в российскую армию. Часть других переселенцев, а также большое количество мобилизованных в австро-венгерскую армию и добровольно сдавшихся в плен чехов и словаков вошли в состав сформированного в Киеве Чешского легиона, в составе которого было православное военное духовенство. В самой Чехии в годы Первой мировой войны православных храмов не существовало, русская церковь в Праге была закрыта и «о религиозных нуждах православных чехов тайно заботились румынские священники».[26]

В целом чешское Православие возникло в качестве результата взаимопроникновения двух ветвей: христианского движения в Моравии, вышедшего из «католического модернизма» рубежа XIX-ХХ веков в поисках национальной Чешской Церкви и создавшего ее в виде своей модели Православия, опирающегося на народную память и истоки христианства на чешских землях, а также традиционного Православия Русской и Сербской Церквей. Сосуществование и смешение нескольких национальных православных традиций в Чехословакии в межвоенный период привело к синтетическому феномену Чешской православной епархии.[27]

Вскоре после окончания Первой мировой войны и образования 28 октября 1918 г. независимой Чехословакии произошло зарождение Национальной Чехословацкой Церкви. Часть чешского католического духовенства обратилась к Папе Римскому с требованием упразднения целибата, основания Чехословацкой католической Патриархии и введения в качестве литургического языка чешского вместо латинского. Папа ответил отказом на эти требования, не соглашаясь главным образом на введение института женатого духовенства. Однако отказ только усилил кризис, в результате около полумиллиона человек покинули Католическую Церковь и 8 января 1920 г. основали Национальную Чехословацкую Церковь.

Вскоре представители этой Церкви обратились в Белград, и в августе 1920 г. начались продолжавшиеся около двух лет переговоры о ее переходе в юрисдикцию Сербской Православной Церкви. В январе 1921 г. в Праге состоялся Церковный Собор под председательством бывшего католического священника, доктора богословия Карела Фарского, участники которого высказались за принятие православной догматики и юрисдикционное подчинение Сербской Церкви. Обращение к ней объяснялось историческими причинами, так как согласно закону от 10 августа 1868 г. это была единственная легально признанная Православная Церковь на территории Австро-Венгерской империи. Правительство Чехословакии втором параграфом первого закона республики от 28 октября 1918 г. подтвердило юридическое положение о легитимности Сербской Церкви на территории страны.

Архиерейский Собор Сербской Церкви назначил в Чехословакию своего делегата, которому поручалось провести работу по первоначальной организации Православия в этом регионе. Этим делегатом стал будущий священномученик епископ Нишский Досифей (Васич). Он присутствовал как официальный представитель Сербской Патриархии на следующем Соборе Национальной Чехословацкой Церкви 29 августа 1921 г. Собор принял в качестве официального учения Никейско-Константинопольский Символ веры и постановления семи Вселенских Соборов. Тогда же были выдвинуты три кандидата во епископы на открывающиеся кафедры: Карел Фарский для Пражского диоцеза (епархии), Рудольф Паржик для Восточно-Чешского диоцеза и Матфей Павлик для Моравско-Силезского диоцеза. Однако хиротония первых двух кандидатов была отменена в связи с тем, что последовал протест от ряда приходов, которые заявили, что Фарский и Паржик исповедуют Православие притворно, оставаясь в душе чуждыми ему.[28]

В тоже время чехословацкое государство, исходя из идеологии президента Томаша Масарика, стремилось создать новую Чешскую Церковь протестантского характера на основе идейно-религиозное наследие гусизма. В этих условиях с 1918 г. началось становление чешского православного движения, целью которого являлось создание автокефальной Чешской Православной Церкви, догматически всецело православной, но в обрядности имевшей ряд специфических черт, приближавших ее не только к кирилло-мефодиевской традиции, но и к культурно-ментальному облику чехов ХХ столетия. Эта сложная задача в итоге была реализована во многом благодаря деятельности епископа Горазда, и окончательному решению многолетних споров о юрисдикции в пользу Русской Православной Церкви.

Один из руководителей Национальной Чехословацкой Церкви — бывший католический священник Матфей (Матей) Павлик (1879–1942) перешел в Православие и 21 сентября 1921 г. принял монашеский постриг в сербском монастыре Крушедол на Фрушка Горе с именем Горазд в честь Горазда, ученика святого равноапостольного Мефодия. 22 сентября в монастыре Гргетег иеромонах Горазд был возведен в сан игумена, а вечером того же дня в монастыре Хопово — в сан архимандрита. 24 сентября 1921 г. в Белграде состоялось наречение архимандрита Горазда во епископа Чешско-Моравского. Хиротонию совершили Патриарх Сербский Димитрий, Первоиерарх Русской Православной Церкви за границей (РПЦЗ) митрополит Киевский и Галицкий Антоний (Храповицкий), митрополит Скопленский Варнава (Росич), епископ Нишский Досифей (Васич) и епископ Битольский Иосиф (Цвийович). Важнейшую роль в подготовке хиротонии святителя Горазда сыграл Владыка Досифей.[29]

В 1922 г. Владыка Горазд с целью распространения Православия предпринял поездку в Северную Америку, где проживало немало чехов и словаков, интересовавшихся новым религиозным движением в Чехословакии и желавших принять в нем участие. В ходе своей миссионерской поездки епископ основал семь православных приходов. Однако во время его длительного отсутствия в Национальной Чехословацкой Церкви победило либерально-радикальное (реформистское) течение. К. Фарский и Ф. Калоус (бывший католический священник и доктор богословия) издали «Чехословацкий катехизис», который имел мало общего с Православием. В нем отрицалось Божество Иисуса Христа и вообще существование личного Бога; Спаситель признавался одним из пророков, подобных Моисею, Сократу, Магомету, Будде, Зороастру, Конфуцию и Яну Гусу; излагалось учение, что Духа Святого нет, а существует только «Божие воодушевление в человеке»; отрицалось приснодевство Богоматери, Христос назывался плодом супружеской жизни Иосифа и Марии и т. п. С выходом в свет этого катехизиса Сербский Патриархат прекратил общение с Национальной Чехословацкой Церковью. Узнав об этом решении Сербской Церкви, епископ Горазд вернулся на родину, после длительной безуспешной борьбы с радикалистами, он 21 июля 1924 г. официально покинул утратившую догмат о Боговоплощении Церковь; вместе с ним ушли около 10 тыс. человек, оставшихся верными Православию.[30]

Почти одновременно с Национальной Чехословацкой Церковью (переименованной позднее в Чехословацкую Гуситскую Церковь) была основана «Чешская православная община в Праге» (образованная в 1918 г. из существовавшего с 1903 г. общества «Православной беседы»), которая 29 марта 1921 г. признала юрисдикцию Сербского Патриархата. Ее первым духовным наставником был священник Алексий Ванек, в общину в основном вошли уроженцы Словакии и Закарпатской Украины, перешедшие из униатов в Православие. 16 марта 1922 г. Президиум Совета Министров Чехословакии дал согласие на ее регистрацию, а 31 марта Министерство образования утвердило устав. 15 июня 1922 г. председателем общины был избран доктор юридических наук, адвокат Милош Червинка, а духовным руководителем — приехавший 30 октября 1921 г. в Прагу архимандрит Савватий (в миру Антонин Йидржих Врабец, 1880–1959) — этнический чех, длительное время служивший в России.[31] После окончания Уфимской Духовной семинарии и Киевской Духовной Академии он проводил миссионерскую работу на Волыни среди переселенцев-чехов, в 1919 г. был награжден грамотой Святейшего Патриарха Тихона и затем служил ректором Холмской и Кременецкой Духовных семинарий.

По свидетельству митрополита Евлогия (Георгиевского), архимандрит Савватий «мечтал сделаться настоятелем нашего Пражского прихода. Однако наша русская колония с ним не ладила, и о. Савватий направил свою деятельность в другую сторону… При поддержки [Милоша] Червинки Савватий составил петицию к Вселенскому Патриарху об образовании самостоятельной православной Чешской Церкви».[32]

Сообщение об избрании его духовным руководителем общины архимандрит Савватий направил Константинопольскому и Сербскому Патриархам, а также митрополиту Антонию (Храповицкому). Первоиерарх Зарубежной Русской Церкви поздравил о. Савватия, которого лично знал по своему прежнему служению на Волыни, с избранием и сообщил, что, к сожалению, не может сам совершить его епископскую хиротонию, но всячески будет способствовать общине в осуществлении этого намерения. Осенью 1922 г. митрополит Антоний даже рекомендовал православным жителям Закарпатья обращаться за помощью к архимандриту Савватию, которого Владыка считал будущим епископом не только для Чешских земель, но и для всей Чехословакии (в результате к архимандриту в то время присоединились 28 закарпатских православных общин).[33]

Однако Сербский Синод отказался рукоположить о. Савватия во епископа (так как уже состоялась хиротония Владыки Горазда), после чего архимандрит отправился в Стамбул, где 4 марта 1923 г. был хиротонисан Константинопольским Патриархом Мелетием IV (Метаксакисом) во епископа и в тот же день утвержден архиепископом Пражским и всея Чехословакии. Сербский Патриарх Димитрий отправил в Стамбул телеграмму, в которой сообщал, что на территории Чехословакии уже существуют приходы в сербской юрисдикции, предостерегал о возможном расколе Чешской Церкви и просил не рукополагать архимандрита Савватия, но эта телеграмма была получена уже после хиротонии.[34]

3 марта 1923 г. Патриарх Мелетий IV и Константинопольский Священный Синод издали Томос «О создании Православной Архиепископии в Чехословацкой республике», в котором говорилось: «По просьбе детей Православной Церкви в Чехословакии, Бог благословил и услышал голос нашего служения, заботы о православных общинах, которые находятся за пределами различных святых церквей. Мы решили со священными и выдающимися митрополитами, окружающими нас в соответствии с соборным соглашением, что благодаря этому каноническому акту организуем православную жизнь в Чехословакии, чтобы все было „в мире и порядке“, как говорит Павел: „Ибо Бог не Бог беспорядка, а порядка и мира“. Соответственно, со Святым Духом, соборно пообщавшись, мы определяем, что отныне все православные христиане с их конституциями, живущими в Богом охраняемой Республике Чехословакии, будут слиты в нераздельную церковную область, которая будет носить название „Православная Архиепископия Чехословакии“.».[35] Согласно Томосу архиепископия создавалась из трех епархий: Чешской, Моравской и Карпаторосской.

4 марта Милош Червинка был рукоположен во священника, возведен в сан «протопресвитера Апостольского Патриаршего Константинопольского Престола» и назначен канцлером Пражской архиепископии. 16 марта Патриарх Мелетий написал митрополиту Антонию (Храповицкому) об архиерейской хиротонии архимандрита Савватия.[36] Первоначально Зарубежная Русская Церковь сохраняла благожелательное отношение к новому иерарху и в ряде случаев поддерживала его.

29 марта на заседании ее Архиерейского Синода была заслушана грамота Константинопольского Патриарха «о назначении архимандрита Савватия Архиепископом Пражским и всея Чехословакии, и об освобождении Высокопреосвященнейшего Антония от звания Экзарха Вселенского Патриарха по отношению к Прикарпатской Руси, подчиненной ныне Архиепископу Пражскому и Чехословацкому». Синод также заслушал письмо архиепископа Анастасия (Грибановского) из Константинополя от 5 марта 1923 г., с донесением по вопросу «об автономии Православной Церкви в Чехословакии» и доклад митрополита Антония о его ответе Константинопольскому Патриарху о подчинении решению Фанара с просьбой «не предпринимать уже несправедливого решения в отношении к Галиции, подчиненной юрисдикции его, как Митрополита Киевского и Галицкого».[37] Синод принял все эти материалы к сведению и таким образом признал за Владыкой Савватием права, принадлежавшие ранее митрополиту Киевскому, как экзарху Подкарпатской Руси (Закарпатья).

25 мая 1923 г. Синод постановил на предстоящем Архиерейском Соборе РПЦЗ рассмотреть вопрос «Об отношении к автономной Церкви в Чехословакии в связи с вопросом о Русской Православной Церкви в Чехословакии».[38] Собор состоялся 31 мая — 1 июня того же года, и его участники приняли к сведению создание автономной Чехословацкой Церкви Константинопольского Патриархата.

Таким образом, в стране были созданы две церковные юрисдикции, к которым принадлежали православные чехи — Сербской и Константинопольской Церквей, что вызывало путаницу и разделения среди верующих. Между двумя православными иерархами началась определенная борьба. «Савватий (Врабец) видел в Горазде соперника, неофита и латинофона, тем ни менее обладавшего высокими достоинствами и получавшего с помощью государства верных себе людей».[39] Первоначально архиепископ Савватий имел более прочные позиции, чем епископ Горазд, но последний как преданный чешский патриот и авторитетный православный духовный лидер постепенно сумел завоевать доверие значительно большего числа верующих.

Осознав трудную ситуацию, в которой оказался ее представитель в Праге, Константинопольская Патриархия, рассчитывая на духовную дипломатию, направила ему в помощь своего экзархa в Западной и Центральной Европе митрополита Амасийского Германa. Но эта миссия окончилась неудачей, и Владыке Герману пришлось улететь из Праги ни с чем.[40]

В феврале 1924 г. между правительства Чехословакии и Королевства сербов, хорватов и словенцев был заключен договор, который урегулировал все вопросы православных общин в Чехословакии (в пользу юрисдикции Сербского Патриархата) и протестантских в Королевстве. В частности, по этому договору Православной Церкви в Подкарпатской Руси была предоставлена автономия и право иметь своего епископа, но в юрисдикции Сербского, а не Константинопольского Патриарха.[41]

Проходившие в июле 1924 г. переговоры Владык Савватия и Горазда закончились безрезультатно и к концу года почти вся чешская православная паства перешла под омофор епископа Горазда, избранного в декабре председателем Епархиального совета. При этом Владыка Савватий утверждал, что президент Чехословакии Бенеш «образовал новую сербскую юрисдикцию по желанию» русского митрополита Евлогия (Георгиевского).[42]

22 ноября 1925 г. на общем собрании Чешской православной общины были проведены перевыборы духовного руководителя и председателя, ими стали епископ Горазд и доктор Богдан Исидор Заградник. После утверждения результатов собрания Министерством образования и народного просвещения (22 декабря 1925 г.), 23 февраля 1926 г. все имущество общины, ее делопроизводство и архив были изъяты у архиепископа Савватия и переданы Владыке Горазду. С этого времени архиепископ и о. Милош Червинка лишились возможности оказывать заметное влияние на церковную жизнь в Чехии. У Владыки Савватия осталась лишь один небольшой приход в Праге и несколько общин в Подкарпатской Руси (Закарпатье).

Приходы, подчинявшиеся архиепископу, не имели официальной регистрации и существовали как не признанные (хотя и терпимые) государством религиозные организации. Поэтому нет точных сведений, сколько общин и какое количество верующих признавали каноническую власть архиепископа Савватия. В своих письмах в государственные органы Владыка и его помощники постоянно стремились завысить эту цифру. Так, например, 22 июля 1936 г. верующие Закарпатья подали в МИД меморандум, в котором сообщалось, что архиепископу Савватию в Подкарпатской Руси подчиняется 10 общин (7 приходов и 3 монастыря), в которых служат 40 священнослужителей. Общее число верующих, состоящих в этих общинах, оценивалось в 20 тыс. человек. Меморандум подписали 8 священников и 12 мирян. Этот документ был переправлен из МИДа в Министерство образования, которое в своем отзыве отмечало, что реально число последователей Владыки Савватия в Подкарпатской Руси составляет лишь несколько сотен человек.[43]

Архиепископ неоднократно обращался в суд с требованием пересмотреть отношение государства к общинам Константинопольской юрисдикции, однако все эти попытки оказались безуспешными. В 1936 г. Владыке Савватию удалось заключить соглашение с чешскими старокатоликами об их унии с возглавляемыми им православными общинами, но в 1938 г. это соглашение было расторгнуто руководством старокатоликов.[44]

В 1929 г. епископ Горазд завершил организацию своей епархии, добившись признания 6 июня чехословацким правительством Православной Церкви в Чехии и Моравии в качестве юридической организации с утверждением ее устава (подготовленного диаконом Владимиром Грузиным и утвержденного 12 марта 1929 г. Сербским Синодом). 22 сентября 1929 г. на очередном собрании Чешской религиозной православной общины, ставшем первым епархиальным собранием, было объявлено о создании Чешской православной епархии и выбраны ее руководящие органы.[45]

К этому времени Владыка Горазд уже провел большую миссионерскую работу, уделяя особое внимание созданию собственных храмов православных приходов. В 1923 г. началась постройка первой православной церкви свв. Кирилла и Мефодия в Худобине (освященной в 1924 г.), затем был возведен каменный храм св. Прокопия в Штепанове (освященной в 1928 г.). В 1930 г. был освящен храм Пресвятой Троицы в Дольних Коуницах, 25 мая 1931 г. — церковь св. Вячеслава (Вацлава) в г. Брно и т. д.[46]

Сам Владыка трудился над переводами богослужебных книг; написал «Жития святых», «Катехизис», «Оправдание православной веры в спорах с другими христианами, не только с католиками», «О православной вере 1168 вопросов и ответов» и другие книги; неустанно совершал богослужения, проповедовал, обучал основам православной веры; ввел в церковную практику оригинальное обиходное пение, взяв за основу русское пение, и, использовав местные музыкальные традиции. В 1933 г. епископом была издана фундаментальная литургическая книга «Нотный сборник молитв и богослужебных песнопений Православной Церкви». Тогда же были созданы партитуры для панихиды, воскресные тропари и прокимены. По инициативе Владыки в Пражской консерватории было организовано обучение православному церковному пению. Чтобы помочь верующим освоить церковные песнопения епископ Горазд проводил систематические занятия по православной литургике в приходах, много разъезжая по стране. Так с ноября 1934 по март 1935 гг. он пребывал в Вилемове, с 8 марта по 8 июля 1935 г. — в Штепанове, с 17 ноября 1935 по 3 апреля 1936 гг. — в Брно и т. д.[47]

Правда, остается не вполне ясным вопрос о том, какой видел Чешскую Православную Церковь епископ Горазд: национальным вариантом Православия или же «национальной ступенью» к слиянию со вселенским Православием. С одной стороны, исследователи П. Марек и В. Бурега в своей монографии приводят различные аргументы в пользу второго варианта,[48] однако имеются и данные в пользу первого, в частности письмо священника Иозефа Жидека 1922 г. о том, что Владыка Горазд мечтал о реформе всего православного богослужения в мире на основе национальных элементов и традиций.[49]

На заседании Священного Синода в 1926 г. Патриарх Димитрий от имени Сербской Церкви выразил епископу Горазду полное доверие и поблагодарил Владыку и его сподвижников за непрекращающуюся миссионерскую работу. Согласно переписи 1930 г. в Чехословакии уже насчитывалось 145 523 православных: в Чехии — 14 828, в Моравии и Чешской Силезии — 9695, кроме того, в Словакии — 9073 и в Подкарпатской Руси (Закарпатье) — 111 969.[50]

В 1933 г. удалось приобрести бывший католический храм св. Карло Борромео в Праге на Рессловой улице (построенный в 1730–1736 гг.), который после приспособления к православному обряду и освящения 28 сентября 1935 г. во имя свв. Кирилла и Мефодия стал кафедральным собором епископа Горазда. В храме был установлен иконостас, созданный югославским художником Святославом Вуковичем по проекту профессора В. А. Брандта; иконы для собора написали М. В. Васнецов и о. Всеволод Коломацкий.[51] Освящение этого собора в качестве представителя Сербской Церкви возглавлял митрополит Загребский Досифей (Васич).

Не прекращалось и строительство новых церквей: в 1932 г. были освящены храмы св. Эгидия в Йозефове и Успения Пресвятой Богородицы в Вилемове. В 1933 г. Владыка Горазд пригласил из Подкарпатской Руси известного архитектора, инженера, строителя и иконописца российского эмигранта протоиерея Всеволода Владимировича Коломацкого (впоследствии архимандрита Андрея, 1896–1980), построившего за свою долгую жизнь в Чехословакии безвозмездно более 90 православных храмов (как правило, в русском стиле).

Всеволод Коломацкий родился в русской семье деревенского псаломщика в селе Сарожинцах Киевской губернии, окончил Киево-Подольское Духовное училище и поступил в Киевскую Духовную семинарию. Во время его учебы на последнем курсе началась Первая мировая война и Всеволод вступил добровольцем в Чешский легион, вместе с солдатами которого впоследствии уехал в Чехословакию. Современная чешская исследовательница справедливо отмечала: «Вся его жизнь является неординарным примером служения Церкви и верующим и заслуживает нашей благодарности и внимания».[52]

Уже вскоре после его приглашения епископом Гораздом в Чехию о. Всеволод возвел в Ржимицах церковь св. Людмилы, освященную в 1934 г., в 1934–1936 гг. он построил храм свв. Кирилла и Мефодия в с. Худобин под Оломоуцем, а неподалеку — в с. Стршеменичке — церковь св. Вячеслава (Вацлава). В 1938 г. о. Всеволодом Коломацким был возведен освященный в мае следующего года кафедральный собор во имя свт. Горазда в г. Оломоуце (Моравия) и т. д.[53]

Всего к началу Второй мировой войны в Чехии и Моравии было построено 10 новых православных церквей и 3 часовни; 11 основных и 7 филиальных общин обслуживал 21 священник; издавалась ежедневная газета «Вестник Чешской православной епархии» с приложением для юношества.[54]

Это интенсивное развитие осуществлялось несмотря на серьезные препятствия. Так в отчете Сербскому Патриарху Варнаве епископ Горазд сообщал о яростной пропаганде против Православия со стороны президента Т. Г. Масарика, некоторых политических партий, католиков и Национальной Чехословацкой Церкви.[55] Существовали и обвинения в уклонении Чешской епархии от Православия. В ответ на них епископ в 1939 г. писал: «Нашим символом веры является неизменное Никейско-Константинопольское исповедание веры. Наша Церковь не является какой-либо сектой и не имеет какие-либо признаки сектанства. Только духовно слепой человек не видит ее внутреннего возрастания, по сравнению с состоянием 1924 г., и ее внешнего укрепления, видимого за эти 14 лет».[56]

Большие надежды епископ возлагал на Россию и возрождение Русской Православной Церкви, отмечая: «Все говорит за то, что будущее наше будет тесным образом соединено с Востоком… В тело Руси… вложена закваска такой веры, которая по глубине и открытой прямоте русского характера может дать чудесные цветы новой духовной жизни».[57] Называемый верующими «народным апостолом» Владыка Горазд был епископом-миссионером: приезжая в какой-либо приход жил там по нескольку месяцев и посещал каждую православную семью. Еще до начала войны он со своей кафедры резко выступил против нацистской расовой теории и шовинизма. С христианской точки зрения епископ доказывал равенство всех людей перед Богом.

Осенью 1938 г., когда нависла угроза над Чехословакией, Владыка Горазд разослал различным православным иерархам прочувственное пастырское послание, в котором отождествлял свои интересы с интересами и страданиями народа. «В этом достойном и прекрасном обращении, — как оценил его Патриарх Румынский Мирон, — епископ протестовал против несправедливости, которую терпела его родина от немецкой диктатуры».[58] Однако основные испытания и трагические потрясения были впереди.

В конце 1938 г. в истории Чехословацкой республики начался трагический период. 29–30 сентября в Мюнхене министрами иностранных дел Великобритании, Франции, Италии и Германии был подписан печально известный договор, по которому населенные в основном немцами пограничные северные и северозападные области Чехословакии (Судеты) отходили к Германии. Польские войска оккупировали Тешинскую область, к Венгрии отошли южные и юго-западные районы Словакии, а также южная часть Подкарпатской Руси (Закарпатской Украины). К концу 1938 г. Чехословакия потеряла треть своей территории, около 5 миллионов населения и 40 % промышленного потенциала.

Однако в таком урезанном виде страна просуществовала всего несколько месяцев. 14 марта 1939 г. было провозглашено самостоятельное Словацкое государство, а на следующий день — 15 марта чешские земли были оккупированы германскими войсками (все Закарпатье захватила Венгрия). Чехословакия перестала существовать. 16 марта А. Гитлер подписал указ, в соответствие с которым чешские земли (Чехия, Моравия и Силезия) включались в состав III рейха в качестве Протектората Богемия и Моравия, управляемого немецким протектором.

О состоянии православной епархии после оккупации чешских земель позволяет судить письмо, направленное епископом Гораздом в Министерство образования и народного просвещения Протектората 4 апреля 1939 г. Владыка сообщал, что к середине марта в состав его епархии входило 11 общин, из которых 2 располагались в Чехии и 9 — в Моравии: «В результате отхода земель к Германии и Польше ни одна церковная община не была утрачена». Все административные центры православных приходов остались на территории Протектората. Тем не менее, на отторгнутых территориях проживал 1391 человек православного вероисповедания (то есть 5, 7 % от общего количества православных в Чешских землях).[59]

Епископ Горазд сообщал в министерство, что верующие, оказавшиеся за пределами Протектората, «до настоящего времени остаются в духовном подчинении Чешской православной епархии в Праге». Он полагал, что, прежде чем предпринимать какие-либо реформы в деле организации церковного управления, следует дождаться стабилизации политической ситуации и уже затем в сотрудничестве с правительственными органами Германии, Польши и Протектората приступить к урегулированию церковных проблем. Владыка также считал, что это урегулирование должно стать результатом соглашения чешского православного епископа с архиепископом Берлинским и митрополитом Варшавским.[60]

Cербская Православная Церковь восприняла порабощение Чехословакии, как акт агрессии против всего славянства. Ее Синод весной 1939 г. пригласил Владыку Горазда принять участие в предстоящем в мае Архиерейском Соборе и выступить на нем с сообщением о положении Чешской епархии и политических переменах в стране, однако германские власти запретили епископу поехать в Югославию (это отмечалось на заседании Собора 9 мая).[61]

Даже в условиях раздела и оккупации Чехословакии епископ Горазд старался воодушевлять свою паству, воспитывая в ней любовь к Родине. Он снова обратился с посланием к Предстоятелям Поместных Православных Церквей, в котором описал тяжелое положение оккупированной страны. Епископ верил, что правда победит. В Пасхальном послании 1941 г. Владыка писал: «Вручая милостивому Богу судьбу человечества и нашу судьбу, надеемся на Его справедливость, которая победит навеки».[62] Не прекратил епископ и миссионерской, научной и литературной деятельности, в частности, начал писать «Жития святых».

Не желая примириться с германской оккупацией, епископ Горазд подготовил обширный труд о церковно-политическом развитии чешского и словацкого народов и истории их государства, в котором содержалась научная критика нацистской идеологии и уверенность в поражении Германии: «Если справедливость должна победить, — в чем я нисколько не сомневаюсь, — то я убежден, что победа последует за Советским Союзом, на который вероломно, ни за что напала гитлеровская Германия… Мы должны что-то делать; наш народ должен доказать, что любит свою родину не только на словах, но и на деле… по тому, как мы отнесемся к данному положению, будут судить нас наши же люди после победного окончания войны. Весь наш народ борется не на жизнь, а на смерть, равным образом как русский, сербский другие народы. Пусть будет, что будет, но мы не можем отстать от начатой справедливой борьбы».[63]

Архиепископ Савватий избрал другую линию поведения, 15 марта 1939 г. — в день оккупации Чехии Владыка отправил немецкому послу в Праге письмо с просьбой взять под защиту подчиняющихся ему православных верующих в Закарпатье, причем сослался на преследование своих сторонников со стороны прежних чехословацких властей. 20 марта архиепископ написал о том же в Рейхсминистерство науки, воспитания и народного образования, попросив сообщить, — на каких основаниях существует Православная Церковь в Германии, чтобы по согласию с Константинопольским Патриархом заняться реорганизацией Православной Церкви в Протекторате «в новом политическом направлении». Наконец, 3 мая 1939 г. Владыка Савватий обратился в Рейхсминистерство церковных дел с просьбой распространить государственное признание Православной Церкви в Германии на Протекторат Богемии и Моравии, опять отметив, что чехословацкое правительство 15 лет вело борьбу с ним.[64]

Получив вскоре запрос Рейхсминистерства церковных дел о некоторых документах, архиепископ Савватий 23 мая переслал в Берлин подготовленный им устав православных церковных общин в Богемии и Моравии. При этом Владыка написал о возможности вхождения своих общин в будущую автокефальную Германскую Православную Церковь: «Разве не в интересах Германского рейха, чтобы все находящиеся под управлением Берлинского епископа православные общины подчинялись бы своей автокефальной Германской Церкви, вместо того, чтобы находиться в зависимости от маленького локального Синода (РПЦЗ) или Сербской Церкви, которой также подчиняется получающий от нее материальную поддержку Русский Синод в Карловцах».[65]

Через несколько дней совсем не разделявший подобные идеи находившийся в юрисдикции РПЦЗ архиепископ Берлинский и Германский Серафим (Ляде) обратился к епископу Горазду с просьбой о встрече с ним и митрополитом Загребским Досифеем (бывшим делегатом Сербской Православной Церкви в Чехословакии), прибывшим в Протекторат в качестве личного представителя Сербского Патриарха Гавриила на освящение 29 мая храма свт. Горазда в г. Оломоуце. При этом Владыка Серафим предупредил, что архиепископ Савватий отправил в Берлин своего секретаря, протопресвитера Иосифа Рыбака, который представил Рейхсминистерству церковных дел просьбу о государственном признании в Протекторате его церковной организации.[66]

В конце мая действительно состоялась встреча архиепископа Серафима с митрополитом Досифеем и епископом Гораздом, во время которой Владыка Серафим подробно сообщил о действиях архиепископа Савватия. 8 июня 1939 г. архиепископ Серафим еще раз встретился в Праге с епископом Гораздом и подписал с ним протокол о том, что Чешская епархия этого Владыки, оставаясь в сербской юрисдикции и сохраняя самостоятельность внутренней церковной жизни, предоставила архиепископу Серафиму полномочия действовать от ее имени перед германскими ведомствами. Впрочем, этот протокол предусматривал его обязательное утверждение Сербским Синодом.

3 июля 1939 г. о. Иосиф Рыбак передал Владыке Серафиму письмо архиепископа Савватия, в котором тот просил Берлинского архиепископа взять на себя представительство его общин перед германскими ведомствами и предоставлял полную свободу действия от их имени. Передавая письмо, о. Иосиф заметил, что «этим сделан первый и лучший шаг к консолидации связей Православных Церквей в Центральной Европе». В то же время протопресвитер постарался очернить в глазах Владыки Серафима епископа Горазда, заявив, что тот в своих посланиях и сборнике «травит германскую нацию» и вообще «никогда не был православным в истинном смысле слова». Отец Иосиф также отметил, что епископа Горазда поддерживают старые чехословацкие служащие, которые еще остались на рабочих местах и сегодня саботируют все своим пассивным сопротивлением. Протопресвитер просил помочь в признании за два-три месяца устава их организации, чтобы можно было решать финансовые вопросы савватиевских общин на территории отошедшего к Венгрии Закарпатья.[67]

30 июля архиепископ Серафим передал в Рейхсминистерство церковных дел пересланную в Берлин Владыкой Савватием новую редакцию «Устава Православной Церкви в Протекторате Богемия и Моравия», в которой говорилось, что основанная Константинопольским Патриархом автономная архиепископия в Праге охватывает: а) Богемскую епархию с общинами в Праге, Куттенберге (Кутной Горе), Подёбраде (Подебрадахе) и находящимися в стадии организации общинами в Пилзене (Пльзне) и Колине; б) Моравскую епархию с общинами в Брно, Моравской Остраве, Всетине, Просснитце (Простейове) и Злине; в) бывшую Украинскую православную митрополию в Карпатской Украине, сейчас в эмиграции, с общины в Праге, Мельнике, Брно, Гёдинге (Ходонине) и Юнг-Бунцлау (Младе). В уставе также отмечалось: «Для защиты интересов Святой Греко-Православной Церкви Греко-Православная Церковь в Протекторате Богемия и Моравия образует рабочую конференцию с православной епархией в Германии, и соответствующий Берлинский епископ будет действовать в качестве представителя [этой Церкви] перед имперскими ведомствами».[68]

Однако и к этому уставу, и к организации архиепископа Савватия в целом Владыка Серафим относился критически; как только он получил новую редакцию устава, то тут же сообщил о ней епископу Горазду. Пражский епископ быстро откликнулся и 17 июля 1939 г. написал резко критический обзор деятельности архиепископа Савватия и его церковной организации. Уже 1 августа архиепископ Серафим передал в Рейхсминистерство церковных дел этот обзор, написанную епископом Гораздом 14 июля докладную записку о состоянии своей епархии и четыре номера газеты «Вестник Чешской православной епархии».

В обзоре от 17 июля говорилось, что у Владыки Савватия в Протекторате нет ни одного церковного здания, ни одной церковной общины, ему подчиняются лишь три священнослужителя: протопресвитер Иосиф Рыбак, иеромонах Гавриил (Мрас) и один диакон; архиепископ «в Праге имеет небольшой кружок людей, и предпринял попытки создать общины в Брно и Простейове, но обе попытки закончились провалом». За 18 лет Владыка Савватий не написал ни одной брошюры и не сделал ни одного доклада, он регулярно служит только в часовне, которую предоставляет ему Национальная Чехословацкая Церковь в своем молитвенном доме, причем эти богослужения посещают от 5 до 14 человек. Помимо данной часовни имеется лишь одна часовня в частном доме в г. Брно.

Епископ Горазд предупреждал рейхсминистерство, что признание им Константинопольской юрисдикции архиепископа Савватия православные верующие в Богемии и Моравии воспримут, как враждебный шаг. Владыка писал, что по законам православного церковного права на одной и той же территории может быть только одна официальная юрисдикция, и так как Православная Церковь в Германии признана государством, «рейхсминистерство конечно не допустит, чтобы наряду с юрисдикцией епископа Берлинского и Германского, то есть наряду с юрисдикцией Русского Православного Архиерейского Синода за границей в Германии учреждались другие юрисдикции». Подобным образом в Протекторате только одна юрисдикция признано официально, а именно юрисдикция епископа Пражского, то есть Сербской Православной Церкви, поэтому епископ Горазд призывал не признавать архиепископа Савватия.[69]

2 августа архиепископ Серафим и сам написал в рейхсминистерство негативный отзыв об уставе организации Владыки Савватия: «Существенный недостаток устава состоит в том, что в нем все православные храмы в Протекторате рассматриваются принадлежащими архиепископу Савватию, в то время как в Богемии и Моравии существует признанная правительством Протектората епархия епископа Горазда, подчиняющаяся Синоду Сербской Православной Церкви. Устав должен содержать ясное указание на то, что архиепископу Савватию принадлежат только те общины и храмы, которые добровольно хотят подчиниться юрисдикции православного Константинопольского Патриарха». При этом Владыка Серафим отметил, что у архиепископа Савватия действительно имеются лишь община в Праге и недавно созданная община в Брно.

Еще раньше — 26 июня 1939 г. свой критический отзыв об организации Владыки Савватия в Рейхсминистерство церковных дел прислал крупнейший немецкий специалист по Православным Церквам — директор Восточно-Европейского института в Бреслау профессор Ганс Кох. В результате в министерстве решили не утверждать составленный архиепископом Савватием устав.

3 ноября 1939 г. было заключено компромиссное соглашение о включении в Берлинскую и Германскую епархию РПЦЗ русских общин Протектората с сохранением их юрисдикционной принадлежности к Западноевропейскому экзархату митрополита Евлогия (Константинопольского Патриархата). Этот факт побудил рейхсминистерство к попыткам включить в Берлинскую епархию на тех же условиях и все чешские православные общины. 16 ноября один из чиновников министерства написал архиепископу Серафиму: «После включения евлогианских церковных общин заключенный с ними договор, вероятно, может быть использован, как образец для включения обеих чешских епархий. Я прошу рассмотреть это дело в связи с уже состоявшимися переговорами и в подходящее время сделать подробное сообщение». В тот же день министерство написало запрос о правовом положение чешских епархий рейхспротектору, где, выдавая желаемое за действительное, указало: «Обе епархии ищут включения в здешнюю православную епархию Берлинскую и Германскую, корпорации публичного права».[70]

Однако уже 18 ноября епископ Горазд написал архиепископу Серафиму, что Сербский Синод 5 октября отказался признать подписанный Владыками в Праге протокол от 8 июня 1939 г. При этом Владыка Горазд считал, что Синод не выступил против того, чтобы епископ от случая к случаю просил Берлинского архиепископа представлять дела его епархии в органах власти Рейха, и просил о подобной «братской помощи». 20 ноября архиепископ Серафим известил о неудаче министерство, указав, что он будет продолжать действовать, в надежде, что соглашение еще можно заключить.

После этого рейхсминистерство активизировало свои контакты с архиепископом Савватием. 30 мая 1940 г. оно известило адвоката Владыки в Берлине Р. Шмидта, что представленный ранее устав слишком обширен для утверждения, поэтому рекомендуется использовать договор от 3 ноября 1939 г. между евлогианскими общинами и архиепископом Серафимом, как образец для желаемого включения общин архиепископа Савватия в Берлинскую епархию.

В конце июля состоялась встреча Владык Серафима и Савватия, в ходе которой последний заявил, что ему в Протекторате подчиняются уже пять общин: чешская и украинская в Праге, немецко-украинская община в Брно, чешско-болгарская в Просснитце и украинская община в Подёбраде, а еще несколько должны быть организованы. Архиепископ Савватий продолжал настаивать на принятии своего, несколько отредактированного устава.

4 сентября 1940 г. архиепископ Серафим снова написал критический отзыв в рейхсминистерство об очередном варианте устава, указав на преждевременность создания запланированного Синода из архиепископа и викарных епископов: «Я сомневаюсь в целесообразности существования двух чешских епархий различных юрисдикций. Это не соответствует, как я полагаю, ни государственным, ни церковным интересам. Объединение всех подчиненных архиепископу Савватию и епископу Горазду общин я считаю невозможным ввиду обоюдных недружественных отношений». Владыка Серафим рекомендовал исправить устав, ограничившись рамками «Устава православной епархии в Германии», а параграф о представительстве Берлинским архиепископом интересов епархии перед Рейхом заменить особым соглашением, подобном договору от 3 ноября 1939 г.[71]

Рейхсминистерство согласилось с доводами Владыки и 16 сентября известило адвоката Р. Шмидта, что новый вариант устава также слишком обширен, не отражает реальное положение дел, и вопрос может стоять только о включении церковных общин архиепископа Савватия, при сохранении их нынешнего правового состояния, в Берлинскую и Германскую епархию, взяв за образец договор от 3 ноября 1939 г.

После этого архиепископ Савватий еще раз переделал устав и 19 октября представил в рейхсминистерство его новый вариант от 10 сентября 1940 г., указав, наконец, пять имеющихся у него общин. При этом он надеялся на изменение позиции министерства, так как 2 ноября по приглашению правительства Польского Генерал-губернаторства участвовал в Кракове в архиерейской хиротонии епископа Холмского и Подляшского Илариона (Огиенко).[72] Однако Рейхсминистерство церковных дел 22 апреля 1941 г. окончательно отвергло необходимость утверждения устава в принципе и вновь предложило войти в Берлинскую епархию РПЦЗ.

Владыка Савватий ответил 14 мая категорическим отказом, сославшись на невозможность проведения включения без разрешения Константинопольского Патриарха. Архиепископ указал также, что окормляемые им украинцы, белорусы и казаки не хотят переходить в юрисдикцию эмигрантского Русского Синода, который не имеет своей территории и рассматривается Московским и Константинопольским Патриархатами лишь как группировка, а не Церковь: «Я хотел лишь принять участие в церковно-правовом единстве всех православных верующих в Германии, Протекторате и Генерал-губернаторстве, и поэтому обратился к архиепископу Серафиму, чтобы войти с ним в тесный контакт, однако я не мог предполагать, что мое обращение к Серафиму будет понято иначе и приведет к выводам, подобным присутствующим в Вашем сообщении».[73]

28 мая 1941 г. архиепископ Савватий вдогонку послал в рейхсминистерство еще одно свое письмо, в котором вновь пытался соблазнить немецких чиновников идеей создания автокефальной Германской Православной Церкви на основе уже существующей автокефальной Православной Церкви Польского Генерал-губернаторства (не зная, что против этой идее было высшее руководство III рейха): «Отдельные народы в Германии — члены единой автокефальной Церкви могут иметь автономию, и так как Церковь в Польше получит свою автономию, а Горазд может быть епископом Моравским, я также стану членом автокефальной Церкви Германии в качестве архиепископа Пражского».

На это письмо дал свой негативный отзыв и рейхспротектор, написав 11 июня, что вся Церковь этого архиепископа — не признанная государством церковная группа, в которой состоит не более 100 человек.[74] После этого контакты Рейхсминистерства церковных дел с Владыкой Савватием полностью прекратились.

Впрочем, архиепископ неоднократно пытался легализовать свое положение и в Протекторате. Так 14 декабря 1940 г. он направил в местное Министерство школьных дел и народной культуры письменную просьбу о том, чтобы состоявшееся в 1926 г. утверждение епископа Горазда в должности духовного руководителя Чешской религиозной православной общины было отменено, однако 19 февраля 1941 г. министерство ответило отказом. Вскоре архиепископ Савватий подал жалобу на это решение в Высший административный суд. В ответ епископ Горазд 3 января 1942 г. составил обширное «Отводное сочинение» («Odvodní spis»), в котором подробно описывалась история развития Православия в Чехии и Моравии в 1918–1926 гг. и содержался критический разбор утверждений и доводов, приведенных в жалобе Владыки Савватия. Рассмотрение дела затянулось, а 14 декабря 1942 г. жалоба архиепископа (уже после его ареста) была отозвана, и судебное разбирательство прекращено.[75]

Если в отношении Владыки Савватия планы Рейхсминистерства церковных дел не увенчались успехом, то в контактах с епископом Гораздом ситуация сложилась иначе. 14 августа 1940 г. епископ по приглашению министерства приезжал в Берлин, и в заметке, составленной по итогам переговоров, говорилось, что он в свете «дела включения Чешской Православной Церкви в Берлинскую епархию» разрабатывает новое соглашение, которое должно быть предложено Сербскому Синоду в Белграде.

В ходе дальнейшей переписки, 19 сентября чиновники рейхсминистерства рекомендовали епископу взять за основу связей его епархии с архиепископом Серафимом все тоже соглашение от 3 ноября 1939 г. В ответе от 30 сентября 1940 г. Владыка Горазд просил архиеп. Серафима побыстрее написать ему, как он представляет применение отдельных пунктов соглашения с евлогианами в отношении Чешской епархии, чтобы представить Сербскому Синоду детальное и точное предложение.[76]

Рейхсминистерство церковных дел также пыталось оказать влияние в этом направлении на Сербскую Церковь. Еще 6 июня оно пригласило Загребского митрополита Досифея на конференцию Лютеранской Академии в Зондерсхаузене 4–17 августа 1940 г. При этом в приглашении сообщалось о включении евлогианских общин в Берлинскую епархию РПЦЗ и предлагалось использовать соответствующий договор с «необходимыми модификациями» для находящейся в сербской юрисдикции Чешской епархии. К сожалению, реакция имевшего репутацию германофила и приезжавшего ранее в Берлин митрополита Досифея неизвестна.

Впрочем, известно, что общее отношение Сербского Синода к стремлению архиепископа Серафима расширить свою епархию было негативным. В начале 1940 г. в сербской печати появились сообщения, что германское правительство планирует создать на территории III рейха автокефальную Православную Церковь, в состав которой кроме Германской епархии РПЦЗ должна была войти Польская Православная Церковь, а также православные общины в Австрии, Венгрии, Чехии, Моравии, Словакии и Подкарпатской Руси. В прессе также сообщалось, что в Стамбул направлен специальный делегат, который должен провести переговоры с Константинопольским Патриархом о признании этой новой Поместной Церкви. За дарование автокефалии Православной Церкви в III рейхе Патриарху якобы была обещана материальная помощь, необходимая для выплаты его долгов турецкому правительству. Подобная информация появилась также в газете «Česko-slovenskí boj» («Чехо-словацкий бой»)[77] и в русской эмигрантской газете «Последние новости».

Эти сообщения лишь отчасти соответствовали действительности. Рейхсминистерство церковных дел после начала Второй мировой войны действительно выступило с инициативой создания наднациональной Православной Церкви на всех завоеванных территориях. Предполагалось лишение автокефального статуса Польской Православной Церкви и подчинение епархий, как оказавшихся в составе Германии, так и располагавшихся на территории Генерал-губернаторства Берлинскому архиепископу Серафиму. Однако германский МИД и внешнеполитическая служба НСДАП не поддержали этот план. В результате уже в январе 1940 г. было принято решение об отказе от создания наднациональной Православной Церкви III рейха.[78] Таким образом, сведения, проникшие в европейскую печать, были не совсем точны. Тем не менее, они вызвали беспокойство у Сербской Патриархии.

21 февраля Сербский Синод рассмотрел вопрос о притязаниях архиеп. Серафима подчинить себе всех православных на территории Германии и Чехии. В этой связи Патриарх Гавриил (Дожич) обратился к председателю Архиерейского Синода РПЦЗ митрополиту Анастасию с просьбой оказать влияние на архиепископа Серафима, чтобы тот не вмешивался в церковные дела в Чехии и в других местах, куда распространяется каноническая юрисдикция Сербской Церкви. В ответ Первоиерарх РПЦЗ заявил, что Владыка Серафим делает это вынужденно, в качестве посредника между немецкими властями и православными в Рейхе, так как находится на соответствующем месте в Берлине.[79]

14 июня 1940 г. Синод Сербской Церкви принял постановление, в котором указал, что «не может принять ни в каком виде вмешательство Серафима в дела других церковных областей и никогда не признает его акции по смене юрисдикции в Чехии, Моравии и Подкарпатской Руси».[80]

На своем внеочередном заседании 4 ноября 1940 г. Синод вновь рассмотрел положение православных приходов на территории III рейха и строго осудил деятельность Владыки Серафима. Сербская Церковь не признала изменений, которые произошли в результате этой деятельности в Польше, и выразила опасения относительно ситуации в Чехословакии. В частности, от епископа Горазда стало известно о том, что архиепископ Серафим «склонял» его заключить с ним соглашение подобное соглашению с епископом Сергием от 3 ноября 1939 г. Священный Синод также считал, что существуют опасные для него планы создания Совета епископов Православной Церкви в Германии во главе с архиепископом Серафимом, с которым Синод не хотел иметь ничего общего.[81]

Обсуждение деятельности архиепископа состоялось и на Архиерейском Соборе в Белграде 25 ноября 1940 г. Правда, германские власти не позволили епископу Горазду выехать в Югославию для участия в работе Собора. Тем ни менее, Собор заслушал сообщение Синода о положении Православной Церкви в III рейхе, Подкарпатской Руси и Генерал-губернаторстве, причем было отмечено, что архиепископ Серафим «покушался» и на епископа Горазда, но без успеха. Сербская Церковь высказалась против «насилия» со стороны Владыки Серафима, который якобы «помогает гитлеровской Германии».[82]

Сложившаяся ситуация заставила Сербский Синод 5 февраля 1941 г. направить митрополиту Анастасию еще одно письмо, в котором сообщалось, что архиепископ Серафим «оказывает давление на Чешскую православную церковь, и лично на Е. Пр. епископа Чешского и Моравско-Силезского Г. Горазда, от которых требует соединения с Немецкой Православной Церковью и выхода из юрисдикции Сербской Православной Церкви». Синод просил митрополита Анастасия повлиять на архиепископа Серафима, чтобы он и подчиненные ему церковные органы оказывали должное почтение епископу Горазду и не нарушали церковный мир.[83]

20 февраля митрополит Анастасий направил письмо архиепископу Серафиму с просьбой дать разъяснения по поводу ситуации, сложившейся в Чехии и Моравии. В ответе от 27 февраля архиепископ писал: «Обвинение, изложенное в письме Архиерейского Синода Сербской Православной Церкви, ни на чем не основано. Не может быть и речи о том, что я когда-нибудь оказал давление на Преосвященного Епископа Горазда, и хотел побудить его к уходу из юрисдикции Сербской Православной Церкви». Архиепископ Серафим также сообщил, что направил копию отношения Синода Сербской Церкви епископу Горазду в надежде, что тот «сам напишет Святейшему Патриарху и опровергнет эту злостную клевету». В заключение Владыка отмечал, что случившееся — это не просто недоразумение, а «систематическая травля», направленная как против него лично, так и против Синода РПЦЗ: «Я считаю крайне необходимым и полезным выяснить, от кого исходит эта злостная клевета». 19 марта 1941 г. митр. Анастасий довел до сведения Сербского Синода содержание письма Владыки Серафима.[84] Этим конфликт был временно исчерпан.

Синод Сербской Церкви также активно поддерживал епископа Горазда в его столкновениях с архиепископом Савватием. Так 8 января 1941 г. Синод одобрил решения епископа Горазда и Епархиального совета, которые осудил попытки Владыки Савватия захватить церковную власть в Протекторате, и поручил им и далее защищать права и интересы Православия в Чехии в рамках юрисдикции Сербской Православной Церкви. В это же время Синод написал в югославский МИД ходатайство с просьбой защитить Православие на территории бывшей Чехословакии и обратиться к германским властям за разрешением на приезд еп. Горазда на заседание очередного Архиерейского Собора (5 февраля). Вопрос о покушениях архиеп. Савватия на захват церковной власти в Протекторате и его неудачных попытках отстранить еп. Горазда еще дважды рассматривался на заседаниях Сербского Синода — 5 февраля и 1 апреля 1941 г.[85]

Между тем, используя некоторое благоволение к нему Рейхсминистерства церковных дел, епископ Горазд 28 августа 1940 г. попросил у него разрешения на учебу пяти чешских кандидатов в священники на Богословском факультете Белградского университета, так как Сербский Синод 28 июня ответил, что примет этих кандидатов на факультет, если германское правительство разрешит им учиться в Белграде. Министерство отправило 18 сентября свое разрешение рейхспротектору, однако тот 26 сентября ответил отказом, сославшись на существующий принципиальный запрет получения высшего образования чешскими студентами. Не смирившись, церковное министерство 12 октября обратилось за поддержкой в Рейхсминистерство науки, воспитания и народного образования, прося учесть особое положение маленькой епархии. Но и это ведомство 16 ноября ответило отказом.[86]

До оккупации Югославии в апреле 1941 г. епископ Горазд оставался в непосредственном подчинении Священному Архиерейскому Синоду Сербской Церкви. К этому времени, согласно сообщению сербского церковного календаря, Чешско-Моравская епархия, насчитывала 27 002 верующих. Из них 16 037 (10 655 чехов и 5382 русских) проживало в Чехии и 10 965 (9927 чехов и 1038 русских) — в Моравии.[87]

Епархия состояла из 22 общин, имевших 11 церквей и 9 богослужебных мест, в которых служили 22 священника. Предпоследней — в сентябре 1940 г. протоиереем Иосифом Резеком в сослужении 12 священников была освящена новая церковь свв. Вячеслава и Людмилы в г. Тржебичи (построенная в 1939–1940 гг. о. Всеволодом Коломацким).[88] Последним же — в марте 1941 г. был образован приход в Градце Кралове в Восточной Чехии. 16 марта первое богослужение в новом храме совершил иерей Вацлав Чикл, в приходской совет вошли четыре русских эмигранта.[89]

Кроме того, во второй половине 1941 г. о. Всеволодом была построена церковь Пресвятой Троицы в с. Челеховице-на-Гане (Моравия). Там ранее существовала православная община, но богослужения проводились в помещении местной школы. По воспоминаниям Д. Травничковой: «Десять семей в Челеховицах никак не могли рискнуть начать строительство собственного храма, но отец Коломацкий был настолько убедительным, он настолько сильно верил в постройку церкви, что в 1940-ом г. даже ходатайствовал в гестапо, чтобы получить разрешение. Мы все, конечно, уже думали, что его скорее арестуют, чем дадут разрешение, но он, вернувшись, принес его». В феврале 1941 г. был куплен участок земли, в июне состоялась закладка новой церкви, 31 августа на здании установили три креста, которые после совершения литургии освятил о. Иосиф Резек. К концу года церковь была оштукатурена, и о. Всеволод расписал ее потолок.[90] Однако это был последний храм, который успели построить до разгрома Чешской епархии.

6 апреля 1941 г. нацисты без объявления войны начали бомбить Белград, и в течение недели с небольшим вся Югославия оказалась оккупирована немецкими и итальянскими войсками. Патриарх Гавриил был интернирован в монастыре Раковица, а Священный Синод Сербской Церкви на несколько месяцев фактически лишился возможности проводить свои заседания. После взятия Белграда, в руки нацистов попал архив Сербской Патриархии, в котором имелись и документы, присылавшиеся сюда епископом Гораздом с 1921 г. В частности, здесь хранились письма, отправленные им в Белград через югославское консульство в Праге в 1940 г. В них Владыка высказывал надежду на скорое падение III рейха.[91]

Через три недели после оккупации Югославии епископу Горазду стало известно о готовящихся арестах православного духовенства в Протекторате, и 28 мая 1941 г. он обратился к архиепископу Берлинскому и Германскому Серафиму с прошением о том, чтобы он принял Чешскую и Моравскую епархию «под свое архипастырское попечение, заботу и защиту, как в церковном, так и в государственно-политическом отношениях», поскольку «всякий епископ должен подчиняться высшему органу». Епископ отмечал, что написал прошение без согласия Матери-Церкви, поэтому он выражал желание и надежду, что после окончания войны вопрос его епархии будет урегулирован каноническим образом, по соглашению с Сербской Церковью, и она санкционирует этот шаг.[92] Оккупация Югославии сделала невозможными существовавшие прежде церковные связи, и решение еп. Горазда полностью являлось его собственной инициативой.

Как видно из немецких документов, массовые аресты священников Чешской епархии не планировались, но негативное отношение к ней рейхспротектора после разгрома Югославии проявилось очень ярко. Так 4 июня 1941 г. он написал представителю германского МИДа в Праге, что Сербская Церковь в последнее время действует с особой враждебностью к Германии, а подчиняющаяся Сербскому Патриарху Чешская Православная Церковь «бросается в глаза своей с каждым годом растущей деятельностью и открыто панславянской программой. Сегодня Церковь имеет в Протекторате большой успех. Так недавно в Кёниггретце состоялось учредительное собрание чешской православной общины, на котором православный священник Чикл из Праги представил Православную Церковь, как единственное возможное вероисповедание всех славянских народов». Рейхспротектор делал вывод, что в будущем существует возможность враждебной Германии панславянской совместной работы чехов и сербов под религиозным покровом.[93]

Между тем архиепископ Серафим развернул активную деятельность, направленную на то, чтобы добиться согласия различных германских ведомств на включение чешских общин в свою епархию. 19 июня согласие на это выразило ведомство шефа полиции безопасности и СД, 7 августа — германский МИД, Рейхсминистерство церковных дел естественно также было согласно, так как само ранее проявляло инициативу в этом вопросе.

Как видно из интервью одного из членов Синода Сербской Церкви немецким журналистам 11 сентября 1941 г., он тогда принципиально не возражал против подчинения Чешской епархии архиепископу Серафиму, а лишь выражал сомнение, что это в германских интересах: «Если бы Немецкая Православная Церковь была автокефальной, то у Чешской Православной Церкви была бы возможность объединиться с автокефальной Немецкой Церковью… Если германское государство не учредит автокефальную Православную Церковь при жизни архиепископа Серафима, то еще не известно, каким образом это сможет произойти после его смерти, и какую позицию займет Русская Православная Церковь».[94]

Местные власти также не были против перехода, о чем рейхспротектор Богемии и Моравии 1 сентября написал в Берлин, а 11 сентября — председателю Совета Министров Протектората, предписав ему организовать все, что необходимо для юридического оформления указанного присоединения.[95] В Протекторате (как до этого и в Чехословацкой республике) вопросы конфессиональной политики курировало управление культов при Министерстве образования и народного просвещения. Поэтому правительство поручило этому министерству заняться подготовкой присоединения Чешской православной епархии к Берлинской. 26 сентября Министерство образования направило Епархиальному совету Чешской епархии письмо, в котором епархия рассматривалась, как присоединенная к «диоцезу архиепископа в Берлине и в Германской империи», в связи с чем предлагалось, как можно быстрее разработать необходимые изменения в Уставе епархии 1929 г., чтобы юридически оформить указанное присоединение.[96]

Полученное предписание стало неожиданностью для епископа, поскольку официального ответа на свое письмо от 28 мая он от архиепископа Серафима не получал. В письме же Министерства образования речь шла о присоединении к Берлинской епархии, как о вопросе решенном, при чем было очевидно, что государственные органы именно епископа Горазда считают инициатором этого присоединения. Поэтому Владыка направил еще одно письмо архиепископу Серафиму, в котором просил дать разъяснения по поводу сложившейся ситуации.[97]

7 октября 1941 г., во время приезда в Прагу, Владыка Серафим встретился в здании Епархиального Управления с еп. Гораздом, священниками Вацлавом Чиклом и Владимиром Петршиком. На вопрос епископа, почему Владыка Серафим не ответил на письмо от 28 мая, архиепископ сказал: «Я взял Чешскую епархию под свою охрану до конца войны, также как и Православную Церковь в Словакии». После этой встречи в письме Министерству образования от 10 октября епископ Горазд выразил согласие разработать специальное приложение к Уставу своей епархии, которое бы отразило новое положение дел.

11 октября Владыка Серафим письмом (полученным в Праге 15 октября) сообщил епископу Горазду о согласии Рейхсминистерства церковных дел и протектора Богемии и Моравии на планируемое присоединение, которое будет иметь временный характер «до тех пор, пока не будет решен вопрос о юрисдикции православной епархии в Чехии и Моравии». В ответном письме от 18 октября епископ спрашивал, как может быть на практике осуществлено планируемое объединение епархий, чтобы оно не вошло в противоречие с каноническим правом, и просил добиться разрешения рейхсминистерства именно на временное включение своей епархии.[98]

20 октября епископ Горазд известил Министерство образования о получении официального ответа от архиепископа Серафима и подчеркнул: «Я распоряжусь, чтобы Епархиальный совет предпринял ускоренные шаги, дабы… присоединение православной епархии Чешско-Моравской к епархии архиепископа Берлинского и Немецкого было законным образом отражено в Уставе православной Чешско-Моравской епархии». Получив это письмо, Министерство образования сообщило в Совет Министров Протектората, что как только из Епархиального совета будет получен обещанный проект внесения изменений в Устав епархии, сразу же будет подготовлен и проект соответствующего правительственного постановления.[99]

В литературе высказывались разные мнения по поводу личного отношения епископа Горазда к присоединению его епархии к Берлинской. Так доцент гуситского богословского факультета Карлова университета в Праге монах Горазд (Вопатрны) полагает, что указанное присоединение было совершено по желанию самого епископа и вовсе не являлось результатом давления на него государственной власти.[100] Другой исследователь жизни и деятельности Владыки Горазда — протоиерей Ярослав Шуварски считает, что епископ был противником присоединения. Подтверждение своей точки зрения о. Ярослав находит в письме, направленном архиепископу Серафиму 11 октября 1941 г. В нем епископ Горазд писал, что его письмо от 28 мая следует расценивать не как изъявление желания войти в состав Берлинской епархии, а лишь как просьбу о помощи в деле предотвращения арестов чешского духовенства. По словам о. Ярослава, Владыка Горазд якобы неоднократно и после этого протестовал против присоединения его епархии к епархии Берлинской.[101]

Найти письмо, на которое ссылается о. Ярослав, не удалось. Известные же архивные документы свидетельствуют об обратном — они показывают, что епископ Горазд, получив 15 октября письмо от архиепископа Серафима, лично активно занялся подготовкой присоединения своей епархии к Берлинской. Епископ беспокоился лишь о том, чтобы это присоединение «не было в противоречии с всеобщим каноническим правом Православной Церкви». Именно такое опасение он высказал в письме архиепископу Серафиму от 18 октября 1941 г.[102] Однако, это был вовсе не протест.

13 ноября архиепископ Серафим написал о просьбе Владыки Горазда в рейхсминистерство, указав, что правительство рейхспротектора хочет осуществить включение, как окончательное урегулирование вопроса юрисдикционной принадлежности Чешской Православной Церкви, а епископ Горазд на это своего согласия не дал: «Я также не в состоянии, окончательно включить епархию Горазда в Германскую епархию, до того, как Сербская Церковь даст своего согласия. Возражения епископа Горазда — справедливы». Берлинский архиепископ полностью поддержал высказанную Владыкой Гораздом просьбу и в личной беседе смог убедить в своей правоте чиновников министерства.[103]

Уже 14 ноября Владыка Серафим сообщил в Прагу, что он познакомил одного из заместителей министра церковных дел с мыслями, высказанными Владыкой Гораздом, и указанный чиновник ничего не имеет против соблюдения канонических норм в данном деле. Архиепископ полагал, что планируемое присоединение юридически лучше всего оформить в виде приложения к Уставу Чешской православной епархии. Во избежание недоразумений архиепископ предложил еп. Горазду самому составить текст этого приложения.[104]

В письме от 25 ноября Владыка Серафим ознакомил епископа с предписанием Рейхсминистерства церковных дел от 21 ноября, смысл которого сводился к тому, что православный архиепископ Берлинский и Германский должен отныне занять по отношению к Чешской епархии такое положение, которое ранее занимали Сербский Патриарх и Священный Синод Сербской Православной Церкви. Таким образом, министерство хотело, не нарушив канонические нормы, создать видимость соблюдения своей договоренности с Гейдрихом о том, что государственное согласие в Протекторате на включение Чешской епархии в Берлинскую последует при условии окончательного юрисдикционного урегулирования. Следует отметить, что 21 ноября Рейхсминистерство церковных дел известило об окончательном решении вопроса германский МИД.[105]

Никаких протестов епископа Горазда против указанного предписания не было. Более того, в письме от 29 ноября он сообщал в Министерство образования, что проект приложения к Уставу епархии 1929 г. уже готов. На 2 декабря было назначено специальное заседание Епархиального совета для обсуждения текста приложения.[106]

Действительно, в этот день Епархиальный совет обсудил и одобрил подготовленное епископом приложение к Уставу, согласно которому Чешская епархия присоединялась к Берлинской. Затем текст приложения был отправлен в Берлин на утверждение Владыке Серафиму, который передал его в Рейхсминистерство церковных дел, выразившее свое согласие 19 января 1942 г. Только 16 февраля приложение переслали рейхспротектору Р. Гейдриху, да и то по его специальному запросу от 4 февраля.[107]

4 марта 1942 г. текст документа был утвержден председателем Совета Министров Протектората, а 3 мая Министерство образования и народного просвещения в Праге издало распоряжение о внесении в Устав Чешской православной епархии приложения, состоящего из четырех статей: «Ст. I. Права, которые в соответствие с Уставом Чешской православной епархии… принадлежат Его Святейшеству Сербскому Патриарху, Архиерейскому Собору и Священному Синоду Сербской Православной Церкви, принадлежат на время действия настоящего приложения православному епископу Берлинскому и Германскому, преосвященному архиепископу Серафиму. Ст. II. В тех местах, где в Уставе говорится о „высшей церковной инстанции“, на время действия настоящего приложения следует подразумевать православного епископа Берлинского и Германского, преосвященного архиепископа Серафима. Ст. III. Права Епархиального собрания Чешской православной епархии… на время действия настоящего приложения исполняет Епархиальный совет указанной епархии. Ст. IV. Действие настоящего приложения прекратится, когда будет окончательно решен вопрос юрисдикции православной епархии в Чехии и Моравии».[108]

Из текста приложения видно, что связь, которая устанавливалась между Берлинской и Чешско-Моравской епархиями, была значительно теснее, чем отношения между архиепископом Серафимом и «евлогианскими» приходами, подчинявшимися епископу Сергию. Если в соглашении от 3 ноября 1939 г. говорилось о сохранении юрисдикционной зависимости эмигрантских приходов от митрополита Евлогия, то в приложение к Уставу Чешско-Моравской епархии речь шла о временном прекращении канонической связи с Сербской Церковью и о переходе всех прав высшей церковной власти к архиепископу Серафиму. Третий пункт приложения также внес существенное изменение во внутреннюю жизнь Чешской епархии. Отныне Епархиальное собрание, как периодически созываемый орган, фактически прекратило свое существование.

Следует отметить, что рейхспротектор фактически оказался поставлен перед свершившимся фактом, помешать произошедшему объединению епархий на отвергаемых им ранее условиях, он уже был не в силах. 4 мая 1942 г. Р. Гейдрих вынужденно написал в Рейхсминистерство церковных дел и Министерство образования и народного просвещения, что он согласен с добавлениями к Уставу Чешской епархии.[109]

Весной 1942 г. официальный печатный орган «Вестник Чешской православной епархии» так сообщил о состоявшемся присоединении: «Православная Церковь в „Великонемецкой Империи“ состоит из епархии Берлинской, нашей епархии Чешско-Моравской и нескольких общин, из которых половиной управляет епископ Сергий и половиной (две греческих церковных общины в Вене и греческая община в Кёльне над Рейном) архиепископ Савватий. Во главе Берлинской епархии стоит архиепископ Серафим, который находится под юрисдикцией Священного Синода Русской Заграничной Церкви в Сремских Карловцах… Нашей епархии в соответствие со всеобщим церковным правом и в соответствие с нашим епархиальным Уставом гарантировано во всем его объеме существовавшее до сих пор самоуправление как в отношении внутренней жизни, так и в отношении богослужебного языка».[110]

В результате унификаторской деятельности немецких властей к 1942 г. Берлинская епархия РПЦЗ существенно расширила свои границы. В ее состав входили приходы на территории Германии, Протектората Богемия и Моравия, Бельгии, Венгрии, Люксембурга, Польши, Словакии. На рубеже 1941–1942 гг. епархия включала в себя 77 приходов, 14 богослужебных мест и один монастырь. Проходившее в Берлине 29–31 января 1942 г. Епархиальное собрание приняло решение ходатайствовать перед Архиерейским Синодом РПЦЗ о преобразовании епархии в Средне-Европейский митрополичий округ. Это ходатайство было удовлетворено, — 26 мая Синод принял постановление о создании Средне-Европейского митрополичьего округа во главе с Владыкой Серафимом (Ляде), которого было решено возвести в митрополиты. 4 июня Рейхсминистерство церковных дел высказало свое согласие с этим постановлением, и 13–14 июня в Берлине состоялись торжества по случаю учреждения митрополичьего округа.[111]

Следует отметить, что, несмотря на некоторую неопределенность формулировок соглашения от 3 ноября 1939 г. и приложения к Уставу Чешской епархии, фактическое вхождение епископов Сергия и Горазда в состав Берлинской епархии означало установление полного евхаристического общения с митрополитом Серафимом (Ляде), а значит и со всей Русской Православной Церковью за границей. Оба епископа приняли участие в упомянутых торжествах, состоявшихся в Берлине 13–14 июня 1942 г. 13 июня за всенощным бдением был зачитан указ Архиерейского Синода РПЦЗ о возведении архиепископа Серафима в сан митрополита, после чего епископ Сергий, как старейший из присутствовавших за богослужением иерархов возложил на главу Владыки Серафима белый клобук. На следующий день за литургией состоялась хиротония архимандрита Филиппа (Гарднера) во епископа Потсдамского. Ее возглавил митрополит Серафим, которому сослужили епископы Сергий и Горазд.[112]

Епископ Горазд установил довольно тесную связь с Владыкой Серафимом, — несколько раз приезжал в Берлин и служил в местном русском Воскресенском соборе. Вечером 14 июня 1942 г., — на праздничном приеме по случаю хиротонии епископа Филиппа Владыка Горазд произнес речь, в которой «подчеркнул, что ему особенно радостно передать благодать Духа Святаго на новопоставленного Епископа, так как он сам в 1921 году получил Ее через руки своего духовника и наставника Блаженнейшего Митрополита Антония».

Епископ также отметил: «…русская эмиграция, которая предана Православной Церкви, всегда жила в Церкви и дала возможность Средней и Западной Европе ознакомиться с Православной Верой. Двадцать лет тому назад… в Европе смотрели на Святое Православие, как на нечто низшее. А за последние двадцать лет вышел целый ряд книг и ученых трактатов со стороны протестантов и римо-католиков, которые признают светлые и положительные стороны Православной Церкви и выражают надежду, что Святое Православие поможет Западным церквям освободиться от рационализма и индивидуализма и прийти к первохристианской религиозности».[113] В свою очередь, Владыка Серафим (Ляде) оказывал разнообразную помощь Чешской епархии.

Создание Средне-Европейского митрополичьего округа РПЦЗ вызвало обеспокоенность Сербской Православной Церкви. 3 июля председатель ее Синода митр. Иосиф в письме Первоиерарху РПЦЗ митр. Анастасию выразил просьбу: иметь ввиду права Сербского Патриархата на Чешскую и Моравскую епархию, отметив, что сербская юрисдикция не должна быть повреждена в новообразованном митрополичьем округе. В ответе Владыки Анастасия от 11 июля говорилось, что Архиерейский Синод РПЦЗ не рассматривает епархию еп. Горазда в качестве составной части Средне-Европейского округа, и сербская юрисдикция над ней сохраняется, хотя епископ и подчиняется временно митр. Серафиму.[114]

На соответствующие запросы митрополита Анастасия от 11 и 15 июля Владыка Серафим 12 августа 1942 г. сообщил, что на Чешскую и Моравскую епархию он никогда не покушался: «Инициатива в этом деле исходила от епископа Горазда, который, принимая во внимание тяжелое положение своей епархии, просил меня взять его и его епархию под мое покровительство впредь до восстановления нормальных сношений с Свящ. Синодом Сербской Православной Церкви. Входя в чрезвычайно трудное и сложное положение епископа Горазда, я дал свое согласие. Все мое покровительство заключалось в том, что я предоставил в распоряжение епископа Горазда Св. Миро и Св. Антиминсы, в которых он нуждался, да и укрепил пошатнувшееся его положение в протекторате».[115]

Митрополит также пояснил, что целью его деятельности было оказание братской помощи Сербской Церкви, которая в условиях войны лишена «возможности защищать интересы своих заграничных приходов», и просил Владыку Анастасия разъяснить Сербскому Синоду «совершенную необоснованность его опасений, так как я далек от мысли захватить его достояние, понимая прекрасно антиканоничность подобных поступков. Бескорыстная братская помощь не может и не должна быть истолкована в смысле захвата чужой церковной области, особенно в такое время, когда каноническая церковная власть не в состоянии управлять своими приходами и оказывать им существенную поддержку. Я полагал, да и ныне полагаю, что мой долг — делать все от меня зависящее ради спасения Православия. Неужели это преступление?».[116]

Ко времени ответа митрополита Серафима епархия Владыки Горазда уже фактически перестала существовать, эта трагедия была связана с участием православного духовенства в одном из самых значительных событий чешского сопротивления нацистской оккупации. 27 мая 1942 г. заброшенные из Великобритании чехословацкие парашютисты десантной группы «Антропоид» смертельно ранили рейхспротектора Богемии и Моравии обергруппенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха — одного из высших чиновников III рейха, возглавлявшего также Главное управление имперской безопасности.

С просьбой укрыть покушавшихся представители пражского подполья сначала обратились к настоятелю католического Страговского монастыря, но получили категорический отказ. Спрятать семь парашютистов согласилось православное духовенство. Младший священник кафедрального пражского собора свв. Кирилла и Мефодия доктор Владимир Петршик (Петржек) с ведома настоятеля храма протоиерея Вацлава Чикла и председателя церковного совета Яна Сонневенда предоставил 30 мая борцам сопротивления убежище в крипте собора, где они укрывались 20 дней. Я. Сонневенд также отыскал врача для раненого осколком бомбы одного из покушавшихся.

Узнав об этом, Владыка Горазд одобрил действия своего духовенства, но был очень обеспокоен, понимая, что если нацисты раскроют тайник, то вся Чешская Православная Церковь подвергнется репрессиям. Перед отъездом 11 июня в Берлин, куда его пригласил митрополит Серафим для участия в хиротонии епископа Филиппа, Владыка Горазд просил, чтобы парашютисты были, как можно скорее, переправлены в другое убежище.

Покушение на Гейдриха стало поводом для массовых казней невинных, в течение пяти недель погибло 1357 человек. Новый рейхспротектор Курт Далюге объявил вознаграждение в 10 млн. крон тому, кто укажет место нахождения диверсантов. Через одного из парашютистов, лично не участвовавшего в покушении, гестапо 17 июня удалось найти убежище. Рано утром 18 июня к собору прибыли 400 эсесовцев, около двух часов продолжался неравный бой, в котором все парашютисты погибли. Укрывавшие их священники были арестованы еще до штурма. После окончания боя нацисты поставили о. Владимира Петршика в храме у иконы Спасителя и стали для забавы стрелять в его сторону из пистолета. Образ Спасителя со следами пуль и сейчас хранится в соборе.[117]

Согласно сведениям биографа епископа Горазда Я. Шуварски, Владыка вернулся из Берлина в Прагу утром 16 июня и узнал, что новое место укрытия для парашютистов не найдено. Это сильно обеспокоило епископа, в тот же день он посетил Йозефа Шемберу и поговорил с ним о необходимости найти новое укрытие. 17 июня епископ Горазд (еще не знавший об арестах) уехал в Пльзень, где получил известие о пражских событиях и поспешил вернуться в столицу.[118]

По другой версии о трагических событиях в Праге епископ Горазд узнал 18 июня во время богослужения в берлинском русском соборе. Доктор Игорь Никишин в своих воспоминаниях о Владыке Сергии (Королеве) писал: «Во время Малого Входа к епископу Горазду на кафедру подходит кто-то в штатском и передает записку. Епископ Горазд зашатался, страшно побледнел, спустился с кафедры и ушел в алтарь. Владыка стоял рядом. „Пойди, мальчик, может быть, надо помочь“, — говорит, наклоняясь ко мне, Владыка. (Тогда я уже был хирургом). Прошел в алтарь. Епископ Горазд лежит на чем-то, как бы на кушетке. Пульс и дыхание в порядке. Очень взволнован. Разоблачился, но не ушел из алтаря. Как мы потом узнали, в записке епископу Горазду сообщали, что в его храме, на Рессловой улице нашли скрывавшихся в нем чехов-парашютистов, убивших Райхспротектора Гайдриха».[119]

В любом случае Владыка Горазд не пытался спасти свою жизнь, а во имя спасения Чешской Православной Церкви, взял всю ответственность за происшедшее на себя. 19 июня он послал главе правительства Протектората, министру образования Протектората и в канцелярию нового рейхспротектора три письма, в которых просил сохранить Православную Церковь в чешских землях и брал всю вину на себя: «Я предаю себя в распоряжение подлежащих властей и готов понести любое наказание, вплоть до смертной казни». 25 июня епископ был арестован и два месяца подвергался изнурительным ночным допросам и пыткам. Его уводили на допрос в 10 часов вечера, а возвращали в камеру в 5 часов утра, днем Владыке не давали отдыха и часто оставляли без еды.[120]

3 сентября вместе с протоиереем В. Чиклом, священником В. Петршиком и Я. Сонневендом епископ Горазд был приговорен Пражским военным судом к смертной казни. 4 сентября 1942 г. Владыка и еще два осужденных были расстреляны на военном стрельбище в Праге, на следующий день расстреляли о. В. Петршика. Тела трех мучеников были сожжены, а тело о. В. Чикла отдано для вскрытия и научного изучения.[121]

Немецкая пресса, сообщая о казни осужденных, отмечала: «Особенно отвратительную роль играл епископ Чешской Православной Церкви Горазд. Прекрасно зная, что убийцы спрятались в его церкви, он поехал в Берлин к митрополиту Серафиму, юрисдикции которого Чешская Православная Церковь подчинилась из соображений осторожности».[122]

Правительство Чехословакии высоко оценило патриотический подвиг епископа Горазда и других представителей Чешской Православной Церкви, наградив их посмертно 28 октября 1945 г. военным крестом «В память». Именем Владыки Горазда были названы площади и улицы в Праге, Брно, Оломоуце и других городах. 17 мая 1961 г. Архиерейский Собор Сербской Православной Церкви причислил епископа Горазда к лику святых, установив день его памяти 28 (15) июня.[123] 5 сентября 1987 г. и Чехословацкая Православная Церковь совершила канонизацию Владыки Горазда (церемония состоялась в храме св. Горазда в Оломоуце в присутствии архиереев Константинопольского и Сербского Патриархатов). В Поместной Православной Церкви Чешских земель и Словакии днем его памяти считается 4 сентября (22 августа по старому стилю, день мученической кончины святителя).[124]

На момент своей смерти епископ Горазд фактически состоял в юрисдикции Русской Православной Церкви за границей, и это обстоятельство не стало препятствием для его канонизации ни в Сербской, ни в Чехословацкой Церквах. Почитание Чешско-Моравского епископа-мученика в лике святых было также распространено и в Русской Православной Церкви еще до восстановления канонического общения РПЦЗ с Московским Патриархатом.

Митрополит Серафим (Ляде) старался смягчить удары, обрушившиеся на чешское духовенство его округа, и по некоторым сведениям даже вступился в защиту епископа Горазда.[125] В середине июля митрополит, пытаясь спасти православные приходы Чехии от ликвидации, направил запрос правительству Протектората, но он остался без ответа. В письме митрополиту Анастасию от 12 августа 1942 г. Владыка Серафим упоминал об этом запросе и о том, что после ареста епископа Горазда несколько приходов Чешской епархии обратились к нему «с просьбой взять их в свою юрисдикцию, чтобы таким образом спасти их от ликвидации». Так как эта просьба поступила в Берлин уже после получения письма митрополита Анастасия от 11 июля, в котором говорилось об упоминавшемся недовольстве Сербского Синода, то митр. Серафим оставил просьбу без удовлетворения.[126]

Сам Владыка Серафим также испытал немало неприятностей в связи с пражскими событиями. Так, например, 7 сентября 1942 г. — на следующий день после публикации в немецкой прессе статей о расстреле епископа Горазда и его контактах с митрополитом Серафимом в документах Рейхсминистерства церковных дел появилась заметка: «Господин государственный секретарь просит о срочном докладе, что побудило архиепископа Серафима участвовать в этом деле».[127] Уже в письме митр. Анастасию от 12 августа Владыка Серафим отмечал: «…деятельность епископа Горазда и части его духовенства, к сожалению, отразилась крайне неблагоприятно на положении Православной Церкви в Германии и немало скомпрометировала и меня, взявшего под свое покровительство епископа Горазда и его епархию».[128]

После штурма собора свв. Кирилла и Мефодия гестапо арестовало по обвинению в помощи парашютистам еще 253 человека, в том числе девять членов руководящих органов Чешской Православной Церкви. Всех их отправили в концлагерь Маутхаузен, с сопроводительными документами, в которых было написано: «Возвращение нежелательно». Декретом рейхспротектора от 27 сентября 1942 г. та часть Православной Церкви Протектората, которую возглавлял епископ Горазд, была запрещена, ее храмы закрыты и превращены в казармы, магазины, склады и т. п., имущество конфисковано в пользу III рейха, все священники и многие миряне отправлены в концлагерь или на принудительные работы в Германию, в ходе следствия гестапо изъяло церковный архив.[129]

В служебном листке Протектората от 2 января 1943 г. было официально объявлено, что Православная Церковь в Чехии и Моравии исключена из списка признанных вероисповеданий.[130] Нацистское руководство запретило какую-либо деятельность Чешской Православной Церкви под угрозой смерти. В течение двух с половиной лет, до конца войны верующие остались без легальных богослужений, все православные были зарегистрированы, как неблагонадежные люди.[131]

Из записи застольных бесед А. Гитлера в ставке верховного командования видно, что события в Праге глубоко поразили его, и, вероятно, фюрер был лично причастен к проведению репрессий против православных священнослужителей. 4 июля 1942 г., говоря об антигосударственных поступках Церкви, Гитлер с возмущением заявил: «Достаточно вспомнить о тесном сотрудничестве церкви с убийцами Гейдриха. Они не только предоставили убежище в одном из храмов в предместье Праги, но и дали им, а также пробравшемуся к ним священнику, возможность хорошенько подготовиться в этом храме за алтарем к защите».[132]

Впрочем, в оккупированной Чехии гонениям подвергались почти все религиозные конфессии. Всего в Протекторате были заключены в тюрьму или отправлены в концлагерь 371 христианский священник. Из содержавшихся в концлагере Дахау 2720 священнослужителей и монахов различных стран 109 являлись чехами и словаками, 24 из них скончались в заключении. Самым большим преследованиям подвергались иудеи. Сразу же после создания Протектората все евреи были изгнаны с государственной службы. Общая стоимость собственности, реквизированной нацистами у евреев Богемии и Моравии, составила около 12 миллиардов чехословацких крон. К октябрю 1941 г., когда нацисты запретили эмиграцию из Протектората, его покинули 26 629 из 118 310 проживавших там евреев, большинство оставшихся в дальнейшем были убиты. Всего погибло 75 765 богемских и моравских евреев, из них 64 172 — в лагерях смерти и гетто, 6392 — в концлагере Терезиенштадт и 5201 — на территории Протектората.

30 мая 1942 г. по обвинению в укрывательстве и крещении пражских евреев был арестован и после месячного тюремного заключения отправлен в концлагерь Дахау и архиепископ Пражский Савватий (до своего ареста он преподавал Закон Божий в пражской русской гимназии). Следует отметить, что Владыка и его секретарь протопресвитер Иосиф Рыбак действительно крестили в Праге довольно большое количество евреев, спасая их, таким образом, от уничтожения.[133]

Обстоятельства этого дела остаются пока недостаточно изученными. Известно, что уже в день оккупации немецкими войсками чешских земель (15 марта 1939 г.) отделение государственной безопасности при полицейском управлении Праги арестовало иеромонаха Гавриила (в миру Альберта Мраса) по подозрению в связях с коммунистами. И хотя это подозрение не оправдалось, в квартире отца Гавриила во время обыска были обнаружены поддельные формуляры свидетельств о крещении (křestní listy). Вскоре выяснилось, что эти свидетельства иеромонах выдавал евреям.

Об отце Гаврииле известно, что он родился 27 апреля 1907 г. в Германии, был монахом-францисканцем, однако в 1933 г. в Праге архиепископ Савватий присоединил его к Православной Церкви и рукоположил в сан диакона. В 1935 г., после двух лет жизни, в Болгарии иеродиакон Гавриил вновь приехал в Прагу. 5 февраля 1939 г. архиепископ Савватий рукоположил его во иеромонаха, предварительно взяв обязательство, что после рукоположения отец Гавриил покинет Чехию и отправится для пастырского служения в Эквадор. Однако иеромонах не уехал в Южную Америку, а остался в Праге. У себя на квартире он совершил крещения нескольких пражских евреев, стремившихся избежать репрессий.

Полиция выяснила, что отец Гавриил (Мрас) крестил, по крайней мере, трех человек: братьев Иосифа Фреунда и Виктора Фреунда, а также Макса Кнопфа. Кроме того, иеромонах выдал свидетельство о крещении Максимилиану Биттерману. Всех крещенных отец Гавриил регистрировал в особой книге. Однако, как выяснилось, имена, занесенные в эту книгу, отсутствовали в метрических книгах, которые вел архиепископ Савватий. Более того, стало известно, что официально свои действия отец Гавриил с архиепископом не согласовывал. Владыка Савватий, у которого полиция также потребовала объяснений, заявил, что он не признает законными священнодействия иеромонаха, так как последний был рукоположен для служения не в Праге, а в Эквадоре. Архиепископ также показал полиции подлинные свидетельства о крещении, из чего стало очевидно, что отец Гавриил на выдаваемых им свидетельствах ставил поддельные печати.[134]

Впрочем, в ходе следствия по делу иеромонаха Гавриила (Мраса) выяснилось, что и сам архиепископ Савватий крестил евреев и выдавал им соответствующие уже подлинные свидетельства.[135] Факты крещения евреев Владыкой Савватием и его секретарем протопресвитером Иосифом Рыбаком подтверждают и документы немецких архивов. Однако в 1939 г. власти протектората не стали прибегать в отношении этих лиц к репрессиям, ограничившись внушением. Владыка Савватий был арестован через три года — в мае 1942 г., так как к этому времени гестапо стали известны новые факты крещения архиепископом евреев.[136] Позже он без всяких оснований утверждал, что попал в концлагерь «стараниями архиепископа Берлинского Серафима Ляде».[137]

Вышеупомянутый запрет существования Чешской Православной Церкви был распространен на общины как сербской, так и константинопольской юрисдикций. Владыка Савватий провел в концлагере почти три года, нося униформу с номером 35 027. В конце 1944 г. он заболел сыпным тифом, от которого в Дахау умирало ежедневно до 160 заключенных. 29 апреля 1945 г. архиепископ был освобожден из лагеря войсками США (по некоторым сведениям, спасен от смерти американскими врачами), и через месяц — 30 мая доставлен в санаторий г. Пльзня для лечения (в Прагу он смог вернуться лишь осенью 1945 г.).[138]

Узнав из сообщений прессы о расстреле епископа Горазда, руководство Сербской Православной Церкви пыталось облегчить положение оставшихся без архиерея чешских общин. 26 сентября 1942 г. ее Священный Синод постановил просить министра-президента Недича получить разрешение немецких властей на предоставление Синоду права взять на себя окормление и административное управление Богемско-Моравской епархией. Однако вскоре стало известно о разгроме Православной Церкви в Протекторате, и Синод, не имея никаких возможностей оказать влияние на ситуацию, лишь запрашивал информацию о положении дел в ликвидированной епархии: 3 декабря 1942 г. у Первоиерарха РПЦЗ митрополита Анастасия и 18 марта 1943 г. у министра образования Сербии. Германские власти в свою очередь пытались добиться от Сербской Церкви признания «правильности» расстрела епископа Горазда, но без всякого успеха.[139]

Поступавшая Сербскому Синоду информация свидетельствовала, что чешских православных общин больше не существует, все храмы закрыты, церковное имущество конфисковано, а священнослужители арестованы, причем их пытают и убивают.[140] Действительно, публичные богослужения не проводились три года — до конца войны, однако в подполье они совершались.

Одна из нелегальных православных общин существовала в Праге. Ее возглавлял престарелый протоиерей Всеволод Коломацкий. В начале осени 1941 г. он расписывал интерьер храма Успения Пресвятой Богородицы в Вилемове и иконостас в Брно, 28 сентября был арестован и сослан на принудительные работы в Германию — в г. Кант вблизи Бреслау (Вроцлава). Однако в связи с плохим состоянием здоровья врачи разрешили о. Всеволоду вернуться в Прагу, где он работал сначала рабочим на сахарной фабрике, а затем мультипликатором на киностудии Афита. В столице Чехии протоиерей, не смотря на серьезную опасность, совершал тайные богослужения в частном доме своего прихожанина Йозефа Шемберы; здесь же проводились крещения, венчания и отпевания. При этом о. Всеволод должен был дважды в неделю лично являться в гестапо, иногда возвращаясь домой со следами побоев.[141]

Один из православных чехов позднее писал: «Вера осиротевшей без своего епископа паствы в помощь Божию как бы ослепила очи врагов, так что они не сумели обнаружить верующих, пребывающих в молитве со своим пастырем о даровании победы над поработителями народа. Горячие молитвы тысяч сердец были услышаны, и надежды их сбылись. Слава Богу, не нашлось и предателя среди пребывавших в общей молитве».[142]

Сам о. Всеволод так писал об этих событиях в своей автобиографии: «Я наладил отношения с верующими Православной церкви…, начал тайно совершать богослужения и требы в 1943–1944 годы. Читал вероучительные лекции, готовил падение фашизма и распространял антигерманские идеи… Во время пражского майского восстания 1945 года строил баррикады, как священнослужитель и как бывший офицер поднимал дух баррикадников».[143]

Об этом вспоминал и сын пастыря Игорь Коломацкий: «В дальнейшем отец… совершал в одной квартире в Дейвице тайные богослужения. Для этого он даже написал портрет епископа Горазда — уже тогда его принимали как святого мученика. Портрет поставили во временном богослужебном помещении вместо иконостаса. Затем наступило Пражское майское восстание 1945 г. Отец сразу, узнав о вспыхнувших сражениях с немцами, выбежал из квартиры и участвовал в боях… Мы не видели его целых два дня».[144]

Арестованный в 1942 г. и заключенный в тюрьму протоиерей Честмир Крачмар, выйдя на свободу, также вступил в подпольные группы борьбы с оккупантами и совершал тайные богослужения.[145] Таким образом, несмотря на, казалось бы, полный разгром чешского Православия нацистами, оно продолжило свое существование в подполье.

Возрождение Чешской Православной Церкви началось сразу же после окончания Второй мировой войны. 5 мая 1945 г. в Праге вспыхнуло народное восстание против оккупантов, и уже в его дни протоиерей Всеволод Коломацкий открыл пустовавший и разгромленный кафедральный собор святых Кирилла и Мефодия и совершил в нем первое богослужение. Вскоре после освобождения Праги советскими войсками 9 мая 1945 г. собор был отремонтирован и вновь возрожден как православный храм и музей воинской славы. С возвращением священников из концлагерей в ряде церквей вновь начали совершаться богослужения. Была возобновлена церковная печать, первые статьи которой посвятили памяти жертв нацизма, прежде всего мученику епископу Горазда. Позднее в соборе, на месте комнаты сторожа, был устроен небольшой боковой придел, посвященный св. Горазду. План придела выполнил инженер В. Бабич, иконостас создал принявший монашеский постриг 30 ноября 1945 г. в русском монастыре прп. Иова Почаевского от архимандрита Саввы (Струве) о. Андрей (Коломацкий). В придел были перенесены богослужебные облачения Владыки Горазда, в которых он служил в последние месяцы своей жизни.[146]

В своей автобиографии архимандрит Андрей писал: «Сразу после победы над фашизмом я стал действовать как православный священнослужитель, помогал устраивать дела Чешской Православной Церкви. Отстраивал войной поврежденные православные храмы в Праге и Оломоуце». Кроме того, он был назначен Министерством просвещения и народного образования вместе с о. Червином временно заведовать делами Чешской епархии, и с 1946 г. служил в Успенском храме на Ольшанском кладбище Праги.[147]

Однако возрождавшаяся Чешская Православная Церковь не имела своего архиерея, в связи с чем Епархиальный совет 2 июня 1945 г. обратился с просьбой прислать епископа к Сербской Церкви — Матери. В ответе от 4 августа ее Священный Синод выразил благодарность за братское обращение и соболезнование по поводу мученической кончины епископа Горазда и его сподвижников, высказав надежду на то, что «из мученической чешской крови вырастет еще более крепкое древо Чешской Православной Церкви». Синод заверял, что сделает все возможное для выполнения нужд Чешской епархии, однако отмечал, что Сербская Православная Церковь и сама стоит перед серьезной задачей возрождения после военного погрома и потому может оказать только моральную поддержку и молитвенную помощь, не будучи пока в состоянии помочь как-нибудь иначе.[148] Действительно, обескровленный в годы войны Сербский Патриархат испытывал в то время острейший недостаток архиереев, так как многие из них были убиты оккупантами или хорватскими усташами. Кроме того, в Югославии в период оккупации были разрушены или разграблены сотни храмов, десятки монастырей, убиты более тысячи священников и монахов.[149]

Более полугода прошли в безрезультатных поисках кандидата во епископа. 27 июля 1945 г. состоялся прием представителей Чешской епархии президентом страны Эдвардом Бенешем, который в беседе заметил, что помощь великой восточной Русской Церкви была бы не только возможна, но и желательна. Президент также сказал, что главной целью усилий Чешской Православной Церкви должна быть скорейшее получение полной самостоятельности (автокефалии). Таким образом, уже с лета 1945 г. у светской власти Чехословакии вызревала мысль о смене юрисдикции Православной Церкви.[150]

Через два с лишним месяца в Чехословакию приехала делегация Московского Патриархата. Как видно из письма Святейшего Патриарха Алексия I в Совет по делам Русской Православной Церкви, ее состав лично выбрал Предстоятель: «Признавая необходимым послать в г. Вену и в Чехословакию, где имеются русские православные церкви и русское духовенство для выяснения местного церковного положения, — архиепископа Орловского Фотия (Топиро) и кандидата богословия — Парийского Льва Николаевича, — прошу означенным лицам исходатайствовать разрешение на выезд за границу».[151]

15 октября 1945 г. в Прагу прибыли архиепископ Орловский и Брянский Фотий и секретарь Московской Патриархии Л. Н. Парийский. На следующий день они провели переговоры с представителями чешского духовенства: отцами Честмиром Крачмаром, Ростиславом Гофманом и Иржи Новаком. Главным вопросом обсуждения стала проблема юридикции.[152] Во время этого визита обсуждалась и тема автокефалии, и здесь архиепископ посчитал важным объединение всех православных верующих на территории Чехословакии.[153]

21 октября Владыка Фотий после богослужения при участии чешского и русского духовенства в кафедральном соборе святых Кирилла и Мефодия обратился к прихожанам со словами: «В связи с тем, что некоторые указывают на желательность автокефалии для Чешской Православной Церкви, в этом вопросе я считаю своим долгом пояснить, что принципиально каждая самостоятельная страна имеет потенциальное право на автокефалию своей Церкви. Однако для фактического введения автокефалии нужны некоторые условия и предпосылки. Главным условием является наличие своих национальных епископов. Если их нет и даже нет бесспорных и канонических кандидатов на епископство, то говорить об автокефалии, конечно, преждевременно. Автокефалия же, введенная при наличии епископов другой национальности, была бы автокефалией искусственной. И даже в том случае, если бы появились свои, национальные епископы, нужно, чтобы они немало поработали и укрепили свою Поместную Церковь, прежде чем мог бы быть поднят вопрос об автокефалии. Русская Православная Церковь получила свое основание еще при святом князе Владимире, после крещения Руси, но долгое время находилась в каноническом ведении Константинопольского Патриарха, и только через несколько столетий получила автокефалию. Думается, что для пользы Церкви и верующих здесь тоже нужна не автокефалия, а объединение православных разных национальностей в ведении одного Патриарха, стоящего во главе наиболее обширной и мощной Православной Церкви. Об этом единении и духовном содружестве мы и должны все молиться».[154]

В докладе председателю Совета по делам Русской Православной Церкви Г. Г. Карпову от 27 октября 1945 г. архиепископ Фотий критически писал о подобных настроениях некоторых членов Епархиального совета: «Мне пришлось разъяснить им всю необоснованность и несвоевременность вопроса об автокефалии, поскольку у них даже нет ни одного национального епископа и нет бесспорных и канонических кандидатов на епископство. К епископу Сергию, как старому эмигранту, отношение со стороны Чехословацкой православной церкви всецело отрицательное. Со своей стороны, еп. Сергий смотрит на них как на „западников“ (его выражение), указывает на отдельные случаи канонических правонарушений… Все же удалось договориться и с чехами, и с еп. Сергием…».[155]

После беседы с архиепископом Фотием представители 14 чешских общин на Епархиальном собрании 8 ноября 1945 г. в г. Оломоуце почти единогласно решили просить принять их в юрисдикцию Московского Патриархата. Вслед за этим православное духовенство Чехии подало соответствующее прошение Святейшему Патриарху Алексию, а Сербскому Синоду — просьбу о разрешении выхода из его юрисдикции. Тогда же было решено послать в Москву делегацию с просьбой учесть при приеме в свою юрисдикцию особенности Чешской Православной Церкви и предоставить ей в последующие годы автокефалию.[156]

В письме Г. Г. Карпова заведующему IV отдела НКИД СССР А. П. Павлову об условиях перехода Чешской епархии в юрисдикцию Московского Патриархата от 7 декабря отмечалось: «…патриарх Московский и всея Руси Алексий благожелательно относится к этому факту, однако считает, что присоединение может быть проведено только лишь при наличие согласия на это со стороны Сербской церкви… Никаких практических переговоров о порядке перехода в ведение Патриархии, до получения согласия на это от Сербской церкви, патриарх вести не может, поэтому присылка церковной делегации для этой цели сейчас нецелесообразна. Принять же в качестве гостей представителей Чешской церкви патриарх не возражает…».[157]

Еще 26 ноября в Прагу приехал сербский епископ Мукачевско-Пряшевский Владимир (Раич). На собрании духовенства и мирян Владыка заявил, что прибыл помочь Чешской епархии, как она и просила ранее. Его попросили рукоположить несколько священников и диаконов, но при этом разъяснили причины решения о перемене юрисдикции. Сербский Священный Синод в послании от 19 декабря 1945 г. выразил возражения против решения Епархиального собрания, посчитав изменение юрисдикции канонически неправильным.[158]

10 января 1946 г. в Москву прибыла делегация Чешской епархии во главе с епископским администратором протоиереем Честмиром Крачмаром (в составе еще двух священников и трех мирян). От имени Оломоуцкого съезда делегация просила Патриарха Алексия I о принятии епархии в юрисдикцию Московского Патриархата и назначении в Прагу епископа для управления епархией. Приехавший в составе делегации товарищ министера народного просвещения Карел Чермак от лица правительства поддержал это ходатайство. Такую же позицию занял и посол Чехословакии в СССР Й. Горак.[159]

На заседаниях Священного Синода 10 и 14 января был обсужден этот вопрос. 14 января Патриарх дал принципиальное согласие и подписал «Определение об условиях приема Чешской Православной Церкви в состав Московской Патриархии», в котором говорилось о том, что Священный Синод считает возможным просить Сербскую Православную Церковь отпустить Чешскую епархию в юрисдикцию Московского Патриархата и на территории Чехословакии создается экзархат Московской Патриархии с правами автономии, предусмотренными уставом Чешской православной епархии 1929 г. Таким образом, в Чехословацкой Православной Церкви сохранялись формы церковной жизни, учрежденные епископом Гораздом с согласия Священного Синода Сербской Церкви и отвечавшие традиции и потребностям чешского народа. Определение было принято делегацией без оговорок.[160]

В 1970-х гг. в одной из статей митрополита Пражского и всея Чехословакии Дорофея так оценивалась роль Московского Патриархата в становлении Чехословацкой Православной Церкви: «Когда наши верующие и Церковь оказались в трудном положении в результате жестоких преследований нацистов… Патриарх Алексий сразу после освобождения Чехословакии утешил их, проявил попечение о Церкви, протянул руку помощи».[161]

14 января председатель Совета по делам Русской православной церкви Г. Г. Карпов устроил прием в честь чешской делегации, на котором произнес речь о положении Церкви в СССР и задачах Совета. На следующий день делегация отбыла на родину.[162] В докладной записке Г. Г. Карпова заместителю председателя Совнаркома В. М. Молотову по этому поводу говорилось следующее: «Русская церковь готова принять на себя управление в Чехословакии, но и патриархом в беседе со мной высказывалось мнение о временном характере такой меры. По его мнению, через несколько лет будет удобнее предоставить Чехословацкой церкви независимость. По справке нашего посла в Праге, такого же мнения придерживается Президент Чехословакии Бенеш».[163]

5 февраля Епархиальное собрание Чешской епархии одобрило итоги поездки своей делегации в Москву. Правда, из материалов отчета К. Чермака о поездке в Москву следует, что делегаты просили назначить экзархом сербского епископа Владимира (Раича), но «эта просьба не нашла сочувствия у патриарха».[164]

Вскоре начались переговоры священноначалия Русской Церкви с Сербским Патриархатом, сначала в Москве, а затем в Югославии. Следует упомянуть, что Сербский Архиерейский Синод планировал послать в Прагу с целью оценить реальное состояние Чешской епархии епископа Банатского Дамаскина, служившего в Чехословакии в 1931–1938 гг. Однако югославские коммунистические власти, стремясь ослабить Сербскую Церковь, несмотря на неоднократные заявления, так и не выдали епископу Дамаскину визу для поездки.[165]

С 22 февраля по 28 марта 1946 г. делегация Московской Патриархии в составе епископа Кировоградского Сергия (Ларина) и секретаря Святейшего Патриарха Алексия I Л. Н. Парийского посетила Белград для проведения переговоров о переходе в юрисдикцию Русской Церкви Чешской и Прешовской епархий. Первоначально делегация получила отрицательный ответ, так как еще 19 декабря 1945 г. Сербский Синод осудил решение Епархиального собрания как незаконное, поскольку на нем не было ни одного епископа, и чешская делегация, предварительно не обратившись к Церкви-Матери, поехала с ходатайством о принятии в Москву.[166]

Высказанные членами делегации пожелания вызвали негативную реакцию у части сербских архиереев. Дело дошло до того, что замещавший Патриарха митрополит Скопленский Иосиф (Цвийович) в проповеди за богослужением 26 февраля 1946 г. в присутствии епископа Сергия и Л. Н. Парийского позволил себе выпад против русской делегации, заявив: «К нам приехали вот эти два русса (слово „русс“ на сербском языке является неподчительным в отличие от слова „русский“), которые хотят торговаться, кое-что у нас отнять, но вы не беспокойтесь, все будет хорошо, мы с ними поторгуемся, и они уедут». Все это было произнесено по-сербски, присутствовавшие в храме насмешливо заулыбались, а епископ Сергий с Парийским, не разобравшись в ситуации, заулыбались вместе с ними.[167]

В тот же день — 26 февраля митрополит Иосиф подготовил письмо Патриарху Алексею, в котором отмечал: «Вопрос об изменении юрисдикции чехословацкой епархии в ее нынешнем состоянии является для нашей Церкви болезненным, особенно когда дело дошло до большого движения. Православные христиане Чешской епархии вели разговоры с нашей Церковью, чтобы как можно скорее отправить им епископа Дамаскина, которого они хорошо знали… Югославские государственные органы начинают изворачиваться и продлевать сроки предоставления проездных документов нашему епископу, а чехи сообщили нам в письменной форме, что русский архиепископ, г-н Фотий, появился внезапный и незваный, и на встрече с чешско-православной группой, которая посетила его, он начал обсуждать так называемые три юрисдикции в Чешской Православной Церкви: русскую, греческую и сербскую. Он советовал народу вместо сербской юрисдикции получить российскую, так как на этом настаивал представитель Константинополя, архиепископ Савватий (Врабец)».[168]

Для русской делегации был также приготовлен меморандум, о «научно-канонической невозможности» передачи Чешской епархии в юрисдикцию Московского Патриархата, а принявший делегацию митрополит Иосиф заявил, что этот вопрос может разрешить только Архиерейский Собор под председательством Патриарха, и отказался даже предоставить право одному из русских епископов окормлять епархию, не управляя ею, отметив, что «патриарх Алексий и Русская церковь в целом нанесли пощечину братской Сербской церкви за все их доброе отношение к русским». На просьбу епископа Сергия немедленно созвать Синод и решить этот вопрос митрополит ответил категорическим отказом.[169]

18 марта заявление делегации Московского Патриархата было заслушано на Архиерейском Соборе, а на следующей день по просьбе советского Наркомата иностранных дел чехословацкий поверенный в делах Карпичек посетил митрополита Иосифа и сообщил ему о согласии правительства Чехословакии на переход епархии. В тот же день Владыке была передана соответствующая письменная правительственная нота. Благодаря участию в решении этого вопроса государственных властей Чехословакии и Югославии был найден компромисс. 19 марта Архиерейский Собор постановил присоединить к Чешской епархии оставшуюся на территории Чехословакии часть Мукачевско-Прешовской епархии.[170]

На следующий день, 20 марта, Архиерейский Собор дал согласие на то, чтобы Московская Патриархия направила в Прагу епископа для временного возглавления епархии, хотя формально Сербская Церковь не отказалась от своей юрисдикции над ней. В принятом решении говорилось: «Патриарх Московский и всея Руси Господин Алексий может сейчас направить своего епископа в Чехословакию, дабы он временно [до решения Архиерейского Собора под председательством Патриарха Гавриила] принял церковные дела местной православной епархии, поскольку наша Сербская Православная Церковь ныне не может этого сделать».[171]

Извещение о решениях 19–20 марта за подписью митрополита Иосифа было 23 марта направлено Святейшему Патриарху Алексию и Епархиальному совету в Прагу.[172] В итоговой справке от 13 апреля Г. Г. Карпов сообщил И. В. Сталину, что переговоры шли трудно, «с большим противодействием со стороны… митрополита Иосифа».

В апреле 1946 г. на территории Чехословакии был создан экзархат Русской Православной Церкви. Постановлением Священного Синода Московского Патриархата от 2 апреля 1946 г. главой экзархата с титулом архиепископа Пражского и Чешского был назначен епископ Ростовский и Таганрогский Елевферий, прибывший в Прагу 19 мая. В постановлении также говорилось: «Преосвященного епископа Сергия освободить от управления православными русскими приходами в Чехословакии и оставить его настоятелем православной церкви в г. Праге. Русские православные приходы в Праге и в Пряшевской епархии включить в состав единой Чехословацкой Православной Церкви, возглавляемой экзархом Московской патриархии архиепископом Пражским и Чешским Елевферием…».[173]

Будущий Владыка Елевферий (в миру Вениамин Александрович Воронцов) родился 17 октября 1892 г. в с. Ромашково Московского уезда и губернии в семье священника. В 1912 г. после окончания Московской Духовной семинарии он поступил в Московскую Духовную Академию. Во время обучения, 21 ноября 1915 г., В. А. Воронцов был рукоположен во священника ректором епископом Феодором (Поздеевским). Весной 1916 г. молодой батюшка успешно закончил Академию со степенью кандидата богословия за сочинение «Смысл человеческих страданий по Священным Книгам Ветхого Завета», и 1 ноября того же года был назначен вторым священником Покровской церкви Марфо-Мариинской обители сестер милосердия в Москве. Отец Вениамин также преподавал Закон Божий в Марфо-Мариинском женском институте и служил настоятелем домовой церкви этого института. При этом священник был духовником святой мученицы великой княгини Елизаветы. 27 марта 1923 г. о. Вениамин в первый раз подвергся аресту.[174]

В 1927 г. пастырь был возведен в сан протоиерея и назначен настоятелем храма в честь Благовещения Пресвятой Богородицы в Пыжовском переулке Москвы. Вскоре он вынужден был покинуть Москву и до 1929 г. служил настоятелем ряда церквей в Иваново-Вознесенской губернии. В 1929 г. отец Вениамин был арестован и по обвинению в контрреволюционной деятельности выслан в Северный край на 4 года. В 1938 г. он овдовел. В начале Великой Отечественной войны о. Вениамин, исполняя пастырское служение в г. Иваново, добровольно работал в местной больнице лаборантом для лечения эпидимических болезней.[175]

Во время войны Местоблюститель Патриаршего Престола митрополит Сергий (Страгородский) получил возможность укрепить кадры русского епископата хиротониями тех немногих вдовых священников, которые получили духовное образование в дореволюционную эпоху. Среди этих священников был и протоиерей Вениамин Воронцов. Он был вызван из г. Иваново в Московскую Патриархию, 9 августа 1943 г. пострижен в монашество с именем Елевферий и возведен в сан архимандрита, а на следующий день в Богоявленском Елоховском соборе Москвы митрополитом Алексием (Симанским), митрополитом Николаем (Ярушевичем), архиепископом Сергием (Гришиным) и епископом Питиримом (Свиридовым) хиротонисан во епископа Ростовского и Таганрогского. 8 сентябре 1943 г. Владыка Елевферий участвовал в Архиерейском Соборе, избравшем митрополита Сергия (Страгородского) Патриархом Московским и всея Руси.

После окончания Второй мировой войны епископ Елевферий играл активную роль во внешнеполитической деятельности Русской Православной Церкви. В частности, с 23 октября по 14 ноября 1945 г. он возглавлял делегацию Московского Патриархата, направленную в Харбин для переговоров с архипастырями китайских православных епархий. По результатам этих переговоров был подписан акт о воссоединении православных архиереев (митрополита Мелетия, архиепископов Нестора и Димитрия, епископа Ювеналия), служивших в Китае, с Московским Патриархатом.[176]

Перед отъездом в Чехословакию Владыка Елевферий, как указывал в одном из писем Патриарх Алексий I, получил «прекраснейшие советы» на приеме у Г. Г. Карпова.[177] При этом перед экзархом были поставлены и политические задачи. В материалах Совета по делам Русской православной церкви они определялись так: «Укрепление Православной церкви в Чехословакии в противовес католицизму, объединение с Православной церковью униатов, а также установление дружеских отношений с Чешской национальной церковью и другими религиозными объединениями, которые могли бы оказаться полезными в борьбе против католической церкви».[178] Вскоре после учреждения экзархата — 5 июня 1946 г. архиепископ Сергий (Королев), ранее управлявший русскими приходами в Чехословакии, был переведен в Вену с поручением управлять православными церквами в Австрии, а затем и в Венгрии.[179]

31 августа 1946 г. Епархиальное собрание избрало архиепископа Елевферия правящим архиереем Чешской епархии. Экзарх проживал в Праге, но 10 июля 1947 г. был утвержден и временно управляющим Прешовско-Словенской епархией. 26 апреля 1946 г. архиепископа наградили правом ношения креста на клобуке. В это время на всей территории Чехословакии действовало немногим более 30 православных приходов: 12 чешских (15 священнослужителей), 20 словацко-русинских (10 священников) и 4 русских (16 священнослужителей).[180]

В сентябре 1946 г. Владыка Елевферий посетил находившегося в Карловых Варах на лечении Патриарха Сербского Гавриила (Дожича). После освобождения из немецкого плена тот поселился в Риме и долгое время не желал переезжать в Югославию, где после окончания Второй мировой войны к власти пришло коммунистическое правительство И.-Б. Тито ожидая возвращения в страну короля Петра. После переговоров, проведенных архиепископом по поручению священноначалия и с санкции советских властей, Патриарх Гавриил принял решение о возвращении в Югославию, что и сделал 14 ноября 1946 г.[181]

В докладе Г. Г. Карпова в ЦК ВКП(б) от 14 февраля 1947 г. отмечалось, что архиепископ Елевферий «по поручению патриарха Алексия, провел с Гавриилом ряд бесед и убедил его в необходимости вернуться в Югославию и сотрудничать с демократическим правительством Тито, оставив надежды на восстановление монархии».[182] В докладе помощника Карпова С. К. Белышева заместителю председателя Совета Министров СССР К. Е. Ворошилову о положении Православных Церквей в Западной Европе от 3 марта 1947 г. также говорится о том, что Патриарх Гавриил изменил свое отношение к правительству И.-Б. Тито и решил вернуться в Югославию под влиянием архиепископа Елевферия, после того как тот несколько раз разговаривал с Патриархом во время его лечения в Чехословакии.[183]

Однако лишь решением от 15 мая 1948 г. Священный Архиерейский Собор Сербской Церкви окончательно отпустил Чешскую епархию в юрисдикцию Московского Патриархата.[184] Официальная передача епархии была проведена лично Патриархом Гавриилом во время Совещания глав и представителей Поместных Православных Церквей в Москве в июле 1948 г.

Главным направлением деятельности архиепископа Елевферия в должности экзарха стало восстановление Православной Церкви в Чешских землях после ее фактического уничтожения в период немецкой оккупации. Общее впечатление, вынесенное Владыкой из ознакомления с местной церковной жизнью, первоначально было, по его словам, «безотрадным». В первом докладе, направленном в Москву 20 июня 1946 г., экзарх писал: «Чувствую себя совершенно одиноким. Не с кем посоветоваться, как правильно поступить в том или ином случае. Здесь иной народ, иные обычаи и законы. Нужно все изучить, но как изучить, когда не знаешь чешского и словацкого языка, а чтобы ими хорошо владеть, потребуется время не один год… Засилье католиков сказывается везде. По всей Чехословакии множество католических костелов, частое торжеств[енное] богослужение, масса католич[еского] духовенства, миссионеров, проповедников, монахов и монахинь, неограниченные средства, усиленная пропаганда среди всех слоев населения. И с католиками считаются; в отдельных местностях — ясная их поддержка…».[185]

Посетив большую часть чешских и русских приходов, архиепископ Елевферий был смущен отсутствием единства между ними. Главную причину он видел в том, что богослужебные обычаи православных чехов существенно отличались от русских литургических традиций. В своем докладе экзарх отметил скромность и краткость богослужения в чешских приходах: «Все как-то бледно, буднично, холодно. Русские, привыкшие к продолжительным, благолепным службам, красиво и торжественно обставленным, в чешские церкви поэтому почти и не ходят, тем более что в них служат по новому стилю». На попытки Владыки изменить положение (ввести ежедневные службы, придать им торжественность и красоту и пр.) местное духовенство отвечало, что это все здесь «не принято», что епископ Горазд, устанавливавший богослужебный чин, любил скромность и часто служил один, без священников и без диакона, и тут так привыкли, и если будем изменять что-либо, то чешские православные поймут это в смысле нарушения их церковных традиций и изменения форм их церковной жизни, а им обещано Московской Патриархией, что все эти формы будут им оставлены без изменения; а что касается церковной красоты и торжественности, то «все это нужно иметь в душе», и что короткими службами чехи очень даже довольны. «В богослужении чехов нет истовости, торжественности, привычной русским красоты и теплоты… Чешское духовенство не стремится своему богослужению придать все эти качества, считая все это „византизмом“ и крепко держится своих форм и обычаев…Русские избегают ходить в чешский храм, считая, что там не изжит дух католицизма, или, вернее, протестантизма, а чехи не ходят в русский храм потому, что, по их мнению, там много лишнего, совсем не нужного. Русские косо поглядывают на того, кто ходит в чешскую церковь, и наоборот». Когда иеромонах Андрей (Коломацкий), защищая принципы единения Православия, пытался служить и в русских, и в чешских храмах, то от русских он получил обвинения в «измене родине и православию», в то время как чехи в категорической форме потребовали «не вводить здесь русских обычаев».[186]

Охарактеризовать словацкие приходы экзарх не имел возможности из-за нехватки времени для знакомства с ними. Однако он отметил активную католическую пропаганду на Прешовщине и отсутствие поддержки православных со стороны чехословацких властей, что, по его мнению, становилось неотложной задачей руководства экзархата. Церковную обстановку осложняло также нежелание разнонациональных приходов подчиняться единому Епархиальному совету. Чехи, русские и словаки требовали собственных органов управления. Проявила себя и та часть чешского духовенства, которая была недовольна сменой юрисдикции: «Глухо протестующая и теперь… эта группа стоит за сербскую юрисдикцию или автокефалию; она боится того, что российская церковь в дальнейшем совершенно подчинит себе чешскую церковь и аннулирует ее автономию», — писал Владыка.[187]

Негативно оценивал экзарх и материальное разделение духовенства по национальному признаку. Если так называемое конгруа — доплата к церковному содержанию, выплачивавшееся духовенству государством в зависимости от образовательного ценза и семейного положения, получало практически все чешское духовенство и часть словацкого, то русские священники существовали лишь на плату за требы и добровольные пожертвования прихожан, им конгруа, вопреки постановлению чехословацкого правительства от 17 февраля 1928 г. «О выплате заработной платы духовенству», не выплачивалось.[188]

Не взирая на различные сложности и проблемы, экзарх уже ко времени первого доклада успел сделать довольно много: выпустил архипастырское послание к пастве, провел учет всех приходов, нанес несколько визитов в государственные ведомства, познакомился почти со всем духовенством, совершил ряд богослужений в различных храмах, разослал по приходам издания Московской Патриархии, установил более частое богослужение в кафедральном храме Праги и т. д. В ближайшее время Владыка планировал: создать Экзарший совет, составить общий устав для приходов в Словакии, восстановить монастырь преп. Иова Почаевского в Ладомирово, учредить в Словакии типографии, а затем и церковный журнал, посетить все приходы, подобрать литературу для миссионерской работы и т. п.[189]

Несмотря на сомнения архиепископа Елевферия, в соответствии с «Определение об условиях приема Чешской Православной Церкви в состав Московской Патриархии» от 14 января 1945 г. в Чешской епархии должны были сохраняться формы церковной жизни, введенные здесь в 1920-е — 1930-е гг. епископом Гораздом. При этом Чешской Православной Церкви рекомендовалось отказаться от западной Пасхалии и перейти на восточную. Экзарх в точности исполнил определение, преодолев некоторое сопротивление чешской паствы. 25 мая 1948 г. он доложил Патриарху Алексию I, что в этом году во всех приходах экзархата Пасха Христова праздновалась по юлианскому календарю.[190]

Хотя принципиальная договоренность об организации экзархата была достигнута на уровне Министерства иностранных дел СССР и Чехословацкого правительства, решение кадровых вопросов оставалось за Московской Патриархией. Правда, как видно из архивных документов, в некоторых случаях Совет по делам Русской православной церкви изменял решение Патриарха Алексия I. Так, в резолюции на обращение Предстоятеля от 11 января 1947 г. о поездке архиепископа Елевферия (Воронцова) в Вену, рукой председателя Совета Г. Г. Карпова 13 января было написано: «…После переговоров с патриархом решили, что в Вену поедет не Елевферий, а Шишкин».[191] К этому времени секретарем экзарха был назначен будущий доцент Ленинградской Духовной Академии А. Ф. Шишкин, командировка которого в Чехословакию была санкционирована распоряжением Совета Министров СССР от 12 июня 1946 г.

10–24 июня 1946 г. Г. Г. Карпов по приглашению чехословацких властей совершил поездку в страну, во время которой встретился с руководством страны, архиепископами Елевферием (Воронцовым) и Сергием (Королевым), посетил Прагу, Братиславу, Карловы Вары, Мариански Лазни и выступил перед местной общественностью с тремя докладами: «О положении и состоянии Православной церкви в Советском Союзе», «О роли Совета по делам Русской православной церкви при Совете Министров СССР» и «О свободе совести и вероисповедания в СССР», тексты которых были согласованы с ЦК ВКП(б).

12 июня после приема у министра просвещения и культов Зденека Неедлы помощник Карпова Н. И. Блинов записал в дневнике, который вел в ходе всего визита: «В беседе Георгий Григорьевич обратил внимание Неедлы на необходимость уделить внимание православной церкви больше, чем это делалось до сих пор. Неедлы высказал положительное мнение по этому вопросу». В тот же день на обеде, устроенном чехословацким правительством в честь Карпова, «экзарх сказал, что необходимо стремиться к единству православных церквей в Чехословакии; что Православная церковь в Чехословакии и словом, и делом будет способствовать делу процветания Чехословацкой республик».[192]

Важную роль в руководстве экзархата играл член Епархиального управления Б. Л. Черкес, ранее бывший активным участником движения Сопротивления и одним из руководителей антинацистского восстания в Праге. Согласно записи Блинова от 15 июня, на обеде с Карповым Б. Л. Черкес предложил целую программу действий, в которой наряду с конкретными вопросами, требовавшими быстрого разрешения (предоставление новой квартиры и машины экзарху, определение ему жалованья, оказание Чехословацкой Православной Церкви материальной поддержки из Москвы и др.), были сформулированы задачи на перспективу: «5. Использовать компартию для повышения роли православной церкви, а также для разложения национальной чешской церкви, во главе которой стоят коммунисты, и перевода ее в православие. 6. Использовать недовольство униатов переходом к новому стилю для разложения униатской церкви и перевода ее в православие… 9. Структура на будущее: экзарх и при нем управление. Затем две епархии (но пока без епископов): Словацкая с центром в Братиславе и Моравская с центром в Оломоуце… 11. Министерство информации должно популяризировать Чехословацкую православную церковь — кино, печать, радио». Судя по комментариям в дневнике, программа Черкеса в основном не вызвала у Карпова возражений.[193]

17 июня Г. Г. Карпов и архиепископ Елевферий были приняты президентом Э. Бенешем. Обращаясь к экзарху, президент сказал: «Мы хотим, чтобы Вы были у нас экзарх не временный, а постоянный. Мы Вас поддержим, и Вы чувствуйте себя, как дома. Не стесняйтесь, и с чем нужно обращайтесь к проф. Неедлы». Визит дал основание для вывода о намерении чехословацкой стороны осуществить перевод греко-католиков в Православие, опираясь на опыт Западной Украины, но после решения униатской проблемы в Закарпатье и Румынии. В частности, Бенеш заявил: «Я думаю, что это очень скоро будет у нас, что первые присоединятся к православной церкви униаты. Там есть хорошие люди, хотя католики в Словакии очень злые (активные). Начинать надо в вашей Закарпатской Украине, затем — в Румынии, а потом уже у нас. Вы очень хорошо сделали, что во Львове униатов перевели в православие».[194] Председатель Совета по делам Русской православной церкви выразил свое принципиальное согласие, но высказался за постепенный переход чехословацких греко-католиков в Православие, так как резкое изменение их положения могло создать впечатление грубого государственного вмешательства.[195]

О результатах поездки Г. Г. Карпов 28 июня написал в докладной записке, которая была направлена в Совет Министров на имя И. В. Сталина, В. М. Молотова, Л. П. Берии и А. Н. Косыгина. В ее заключительной части Карпов отмечал: «По всем вопросам, касающимся православной церкви, мною даны необходимые советы и рекомендации советскому посольству в Праге с тем, чтобы имеющимися в его распоряжении возможностями способствовать росту и укреплению позиций православной церкви в Чехословакии».[196]

Вскоре после этой поездки — 20 июня 1946 г. архиепископ Елевферий выслал Патриарху Алексия проект устава Православной Церкви в Чехословацкой республике и доклад «О состоянии Православной Церкви в Чехословакии», в котором написал о первоочередных проблемах экзархата: необходимости материальной помощи ему из СССР, порядке награждения священнослужителей, упорядочении и изменении чина богослужения, выделении Словакии в особую епархию и др. В ответном письме от 2–4 августа Предстоятель высказал свои замечания по уставу и ответил на поднятые вопросы. Одна из затронутых Владыкой Елевферием проблем была разрешена на заседании Священного Синода от 5 августа 1946 г.: архиепископу дали право награждать священнослужителей его экзархата.[197]

Одним из последствий поездки Г. Г. Карпова стали тесные контакты ставшим вскоре управляющим делами экзархата Б. Л. Черкеса с Советом по делам Русской православной. Переписка, которую с советской стороны осуществлял Н. И. Блинов, несколько лет велась Черкесом через посольство СССР в Праге. Уже в первом письме от 17 июля 1946 г. он перечислял несколько способов укрепления Православия в стране. Так, указывая на важность контактов с Чехословацкой национальной (гуситской) Церковью, Черкес писал: «Чешский народ после пережитой войны и немецкого ига постепенно отходит от идеалов „Запада“… Народ переходит на линию „славянской“ политики. Ввиду этого руководителям Чехословацкой церкви придется повернуть на восток, что они и пробуют делать, разговаривать с нами о возможности общений в культурном направлении. Необходимо с ними завязать как можно больший контакт, но в то же время искать среди священников, а через них и между мирянами, активных людей, готовых работать в пользу православия». Вторым важным направлением работы Черкес считал Старокатолическую Церковь: «Эта церковь незначительна по количеству священников и верующих, но нам во что бы то ни стало нужно всех перевести в православие. Примерно 6 месяцев тому назад к нам перешло уже около 250 людей. Начинаем работать по вербовке священников, а потом автоматически перейдут и верующие. О результатах сообщу».[198]

Однако наиболее активную деятельность предполагалось развить среди словацких греко-католиков. Для этого, судя по письму, при активном содействии советских дипломатов был разработан конкретный план. «Мы с помощью И. Ф. Потоцкого [атташе посольства СССР], без которого действительно ничего бы не вышло, собираемся поступать так: наш благочинный немедленно же переселяется в Прешов и начинает работу между священниками-униатами. Организует инициативную группу священников, потом съезд, после которого делегаты явятся к экзарху, а потом в Москву».[199]

25 сентября 1946 г. во втором письме Черкес сообщил в Москву о поездке архиепископа Елевферия в Словакию: «…были посещены все приходы, и новые приходы созданы под носом униатов… Были созданы базы, положен крепкий фундамент для дальнейшей работы. Поездка показала, какие методы нужно применять для борьбы с униатами. Работы там много, но результаты могут быть там скорее, чем здесь». При этом Черкес поставил вопрос о создании «блока антиватиканских церквей» в стране и в связи с этим прозондировал почву в руководстве Чехословацкой Церкви о слиянии с Православной Церковью, однако понимания у ее руководства не встретил.[200] В третьем письме от 20 мая 1947 г. Черкес сообщал о планах чехословацкого правительства привлечь греко-католического епископа Павла Гойдича к судебной ответственности в связи с его «реакционной» политической деятельностью.[201]

Следует упомянуть, что не все православные чехи вошли в состав экзархата. Архиепископ Савватий (Врабец) после своего освобождения из концлагеря отправил Патриарху Алексию приветственное письмо, в котором выразил «ликование по поводу победы Славянства, Святого Православия и Господней правды над обманом и ложью». Во время встречи в октябре 1945 г. в Праге с Владыкой Фотием (Топиро), последний посоветовал архиепископу Савватию подать заявление о переходе в юрисдикцию Московского Патриархата, и архиепископ в ответ устно высказал желание совершить такой переход, «если ему будет гарантирована архиерейская кафедра в Чехословакии или в Советском Союзе».[202]

Такие гарантии Владыке Савватию предоставлены не были, и он еще несколько лет безрезультатно пытался действовать, как правящий архиепископ Константинопольской юрисдикции, а затем решил отойти от церковных дел. В одном из своих писем Константинопольскому Патриарху он просил отпустить его на покой и позволить провести остаток жизни на святой Афонской горе. Не получив разрешение чехословацкий властей на переезд в какой-либо из афонских монастырей, архиепископ остался жить в Праге.[203] В докладе приходского совета кафедрального собора свв. Кирилла и Мефодия начала 1948 г. отмечалось: «Архиепископ Савватий должен был смириться с действительностью и перестал, после бесполезных попыток, развивать какую бы то ни было внешнюю деятельность».[204]

Вскоре Владыка письменно выразил желание выйти из Константинопольской юрисдикции и войти в Московскою. 14 мая 1948 г. он направил соответствующие прошения в Стамбул (Патриарху Максиму) и в Москву. В частности, в письме архиепископа Патриарху Алексию говорилось: «Я пришел к твердому убеждению, что польза Святого Православия требует именно здесь особого единения, а поэтому позволяю себе, обращаясь со своим заявлением, просить оставить мое каноническое и иерархическое положение без ущерба. Я убежден, что Православная Церковь в Чехословакии, объединенная под Вашим водительством, будет пользоваться, при наименьшем, такими же свободами и преимуществами, как и при юрисдикции Царьградской. Верю, что многострадальный чешский народ, столь испытавший, найдет, наконец, место в дружной семье славянских православных народов и вместе со Святой Православной Русью сможет построить нерушимый вал против волн фашизма и германизма».[205]

В докладной записке Патриарху Алексию от 25 мая 1948 г. архиепископ Елевферий (Воронцов) отмечал, что в личной беседе с ним Владыка Савватий просил назначить его управляющим православными приходами в Венгрии, так как он прежде уже трудился в деле утверждения Православия в этой стране.[206] Однако эти просьбы удовлетворены не были. Поэтому архиепископ Савватий до конца жизни формально оставался в юрисдикции Константинопольского Патриархата, хотя и не имел реальной возможности поддерживать с ним связь. Владыка жил в Праге под пристальным наблюдением органов государственной безопасности, получая денежное пособие, как бывший узник Дахау. Богослужения он совершал в своей квартире, продолжая окормлять оставшихся верными ему духовных чад. Скончался архиепископ Савватий 14 ноября 1959 г. и был похоронен на Ольшанском кладбище в Праге.[207]

В 1946–1950 гг. в жизни Чехословацкой Православной Церкви произошло несколько событий, ставших причиной предоставления ей автокефалии. В 1946–1947 гг. в Чехословакию переехало из СССР более 30 тысяч православных волынских чехов, из которых 90 % исповедовали Православие. С ними прибыли пять православных священников, кроме того, были рукоположены четыре новых чешских священника. В 1947 г. по инициативе архиепископа Елевферия для переселенцев было открыто 16 новых приходов (их число достигло 47). Для богослужений в новых приходах использовались бывшие католические храмы, а также купленные или взятые в аренду помещения.[208]

Под руководством Владыки был разработан устав для Прешовской епархии в составе экзархата. 26 апреля 1947 г. в Прешове общее собрание духовенства и выборных от мирян единогласно утвердило этот устав и сформировало органы епархиального управления (церковный, просветительный и хозяйственный отделы, церковный суд). 5 июля Владыка освятил после капитального ремонта кафедральный собор святых Кирилла и Мефодия в Праге, а 28 октября 1947 г. на стене собора была открыта мемориальная доска в память епископа Горазда и чешских парашютистов. В том же году была утверждена должность военного священника для окормления православных командиров и солдат Чехословацкой армии, и на нее назначили священника Богимура Аксмана в чине капитана.[209]

Начали выходить периодические издания: «Сообщения и распоряжения православного экзархата Московской Патриархии в Чехословакии» (два раза в месяц) и ежемесячный журнал «Голос православия». В 1947 г. также были изданы молитвенники и церковные календари на чешском и русском языках, листок «Почему я православный» и три брошюры: архиепископа Елевферия «Положение Православной Церкви в СССР», В. Г. Грузина «Великий подвиг малой Церкви» и священника Гацара «Различие между Католической Церковью и Православной».[210]

В 1947 г. первый чехословацкий студент стал учиться в Ленинградских Духовных школах, 14 ноября 1948 г. в Карловых Варах была открыта Духовная семинария, переведенная согласно решению Епархиального совета Чешской епархии от 5 августа 1949 г. в Прагу (к концу года в ней имелось 36 учащихся) и преобразованная затем в православный богословский факультет.[211] Духовником семинарии был назначен игумен Андрей (Коломацкий), возведенный в 1950 г. в сан архимандрита. В 1946–1948 гг. о. Андрей построил храм-памятник русским и чешским воинам, павшим в Отечественную войну, во имя святых Кирилла и Мефодия в г. Кромержиже, — седьмую и последнюю церковь из возведенных им в Моравии (освященную 4 июля 1948 г.). К маю 1949 г. в состав экзархата уже входило 111 приходов и 113 храмов, из них 42 вновь построенных, которые обслуживали 58 священников. Число верующих превысило 70 тысяч человек, в числе которых были 1753 перешедших в Православие в 1948 г. католиков и греко-католиков.[212]

Всей этой активной церковной деятельностью достаточно успешно руководил Владыка Елевферий. Он являлся хорошим проповедником, умным и тонким политиком и дипломатом, умевшим пробуждать симпатии к Православию у представителей других конфессий, в том числе греко-католиков, и пользоваться доверием среди чехословацких государственных деятелей. Еще конце 1946 г. Владыка направил Патриарху Алексию I доклад о положении церковных дел в Чехословакии, в котором говорилось о существенном расширении сети православных приходов в стране. Доклад был заслушан на заседании Священного Синода от 24 декабря.[213]

Однако на служении экзарха негативно сказывалась острая нехватка денежных средств. В связи с этим Патриарх еще в 1946 г. обратился в Совет по делам Русской православной церкви с просьбой о систематическом финансировании экзархата в сумме 7 тыс. инвалютных рублей на содержание Владыки Елевферия и его секретаря и 15 тыс. инвалютных рублей на издательскую и миссионерскую работу с покрытием этих средств Московской Патриархией. В начале марта 1947 г. экзарх прислал Патриарху Алексию письмо с просьбой ускорить высылку валюты, и Предстоятель вновь обратился в Совет, попросив дополнительно выделить 200 тыс. чехословацких крон на покрытие расходов, связанных с приобретением архиепископом в Праге особняка и автомобиля.[214]

2 апреля 1947 г. Г. Г. Карпов доложил в Совет Министров СССР о затруднительном материальном положении экзархата, пояснив, что перед ним стоят важные задачи: «Укрепление православной церкви в Чехословакии в противовес католицизму, объединение с православной церковью униатов, а также установление дружеских отношений с Чешской национальной церковью и другими религиозными объединениями в Чехословакии, которые могли бы оказаться полезными в борьбе против католической церкви».[215]

Дальнейшая переписка Патриарха Алексия I с Советом по делам Русской православной церкви свидетельствует, что денежная поддержка экзархата со стороны советского правительства началась вскоре после этого доклада Г. Г. Карпова. Так весной 1949 г. митрополит Елевферий сетовал в письме к Патриарху, что содержание его экзархата уменьшилось в начале года на 47 тыс. чехословацких крон из 150 тыс. бывших до этого ежемесячных дотаций. «Все это, — заключал экзарх, — заставляет просить Ваше Святейшество для успешного развития православного дела в нашем экзархате оставить пересылаемую нам сумму в том же номинальном размере, в каком была в 1947–1948 гг., т. е. 150 тыс. чехословацких крон».[216]

Патриарх поддержал просьбу митрополита и 24 мая 1949 г. написал Г. Г. Карпову: «Принимая во внимание нужды экзархата, прошу Совет исходатайствовать дополнительно к настоящему ассигнованию (103 тыс. чехословацких крон в месяц) — сумму в 564 тыс. крон (47 х 12 = 564 тыс.) до конца текущего года». Резолюция Карпова на этом письме (от 24 мая) также была положительной.[217]

Помимо финансовой помощи, Патриарх Алексий I старался решать и частные хозяйственные вопросы, как, например, поиск в Вене церковной литературы и типографских шрифтов русского монастыря преп. Иова Почаевского, вывезенных из Словакии в Австрию при эвакуации обители. В обращении к Г. Г. Карпову от 11 января 1947 г. Предстоятель писал: «Прилагая при сем в копии доклад архиепископа Елевферия, я полагал бы желательным поручить архиепископу Елевферию выяснить на месте в Вене положения книжного фонда и типографических шрифтов с представлением Патриархии своих соображений об использовании означенного имущества».[218]

Во второй половине 1947 г. в Совете по делам Русской православной церкви посчитали возможным укрепить позиции Православия в Чехословакии путем включения в нее Чехословацкой национальной Церкви. В письме Г. Г. Карпова заместителю министра иностранных дел Я. А. Малику от 26 ноября 1947 г. говорилось, что Совет «полагал бы целесообразным введение автокефалии Чешской православной церкви во главе с избранным на церковном соборе епископом, желательно чехом. Но учитывая, что православная церковь в Чехословакии является немногочисленной, необходимо провести соответствующую работу в целях объединения Чешской православной церкви и Чехословацкой национальной Церкви в единую православную церковь». Реализация этого замысла преследовала решение двуединой задачи. Московская Патриархия, готовя Совещание глав Поместных Православной Церквей, намеченное на июль 1948 г., была заинтересована в присутствии на нем автокефальной Чехословацкой Церкви. С другой стороны, считалось, что единая и окрепшая Православная Церковь могла бы претендовать на занятие «пошатнувшихся позиций униатов» и таким образом усилить свое влияние на население Словакии. Такая перспектива обсуждалась на встрече 19 мая 1947 г. Б. Л. Черкеса с экспертом по церковно-политическим вопросам Министерства информации В. Экартом.[219]

По запросу Карпова IV Европейский отдел МИД СССР 24 января 1948 г. представил в Совет заключение, в котором пояснялась позиция чехословацких властей относительно создания в стране единой Православной Церкви. Секретарь ЦК Коммунистической партии Чехословакии Р. Сланский заявил, что он «исключает даже постановку вопроса об объединении православных церквей с Национальной чехословацкой церковью…, потому что для этого нет никакой базы и из этого ничего не выйдет». Допускалась только возможность кооперирования усилий этих Церквей «в вопросах отношения к славянам и различным прогрессивным мероприятиям, но не более». Позиция Сланского отражала понимание руководством страны сложности положения в Чехословацкой национальной Церкви, в которой наблюдались антиправославные настроения, и которая с 1920-х гг. эволюционировала в сторону протестантизма. Кроме того, чехословацкое руководство рассматривало возможность использования этой Церкви в борьбе с католицизмом. Могло повлиять на позицию правительства и устоявшееся представление о Православной Церкви как «эмигрантской» по составу.[220]

Чехословацкая Православная Церковь все-таки приняла участие в Московском совещании, хотя и в качестве экзархата. В марте 1948 г. архиепископ Елевферий присутствовал в Бухаресте на похоронах Румынского Патриарха Никодима (Мунтяну). При этом он провел успешные переговоры с представителями Румынской и Болгарской Церквей о перспективе их участия в Совещании глав и представителей автокефальных Православных Церквей в Москве. 9 марта Владыка изложил эти события в подробной докладной записке в Совет по делам Русской православной церкви.[221] 26 апреля 1948 г. экзарх был удостоен права ношения креста на клобуке.

С 8 по 18 июня 1948 г. архиепископ Елевферий во главе чехословацкой делегации был участником юбилейных торжествах в честь 500-летия автокефалии Русской Православной Церкви в Москве. Он также принял участие в состоявшемся после окончания торжеств Совещании глав и представителей Поместных Православных Церквей. 18 июля 1948 г. указом Патриарха Алексия Владыка Елевферий был возведен в сан митрополита.[222]

В том же году экзарх вел сложные переговоры об объединении с Православной Церковью чешских старокатоликов. Архиепископ Савватий, который уже вел подобные переговоры в 1936 г., написал Владыке Елевферию, что один из чешских православных священнослужителей хочет быть их архиепископом восточного обряда, но для старокатоликов нужен и епископ западного обряда. Экзарх описал свое видение проблемы в докладной записке от 19 июля 1948 г., отметив, что переговоры продвигаются медленно. Митрополит считал, что Старокатолическая Церковь должна стать «автономной единицей» Православной Церкви с сохранением западного обряда, ее «верховным предстоятелем» должен быть Патриарх Московский и всея Руси с обязательным поминанием его за богослужением.[223] В конечном итоге эти переговоры закончились неудачей. В письме Патриарху Алексию от 1 августа 1949 г. экзарх отмечал, что главным препятствием несостоявшемуся объединению, видимо, была невозможность принятия в сущем сане старокатолических священников, женившихся после рукоположения.[224]

На основании новых церковных законов Православная Церковь в Чехословакии получила равные права с другими конфессиями. В конституции страны, принятой 9 мая 1948 г., была продекларирована свобода совести, а в 1949 г. оказался принят закон «О государственном материальном обеспечении церквей и религиозных общин», согласно которому устанавливался механизм выплаты дотаций религиозным организациям. В отличие от СССР, социалистическое государство в Чехословакии финансировало духовенство, административные расходы церковных управлений и богословские факультеты. Право на подобное обеспечение существовало только у религиозных организаций, имевших официальную регистрацию. Священнослужители получали от государства ежемесячное жалование, имели пенсионное и медицинское страхование и некоторые другие социальные гарантии, им также предоставлялись приусадебные участки, обрабатывать которые должны были сами священники или члены их семей.[225]

7 декабря 1949 г. решением епархиального собрания Чешская епархия была разделена на две: Пражскую и Оломоуцко-Брненскую. Епархиальным архиереем первой из них остался митрополит Елевферий, а Оломоуцко-Брненским епископом был избран сподвижник епископа Горазда, пострадавший от репрессий нацистов, протоиерей Честмир Крачмар, принявший монашество и возведенный в сан архимандрита, хиротония которого состоялась 5 февраля 1950 г. с участием митрополита Крутицкого и Коломенского Николая (Ярушевича).[226]

В этом месяце председатель Отдела внешних церковных сношений Московского Патриархата совершил важный двухнедельный визит в Чехословакию (с 31 января по 14 февраля). В состав делегации Русской Православной Церкви также входили архиепископ Львовско-Тернопольский и Мукачевско-Ужгородский Макарий (Оксиюк), благочинный храмов Москвы протоиерей Павел Цветков, архидиакон Сергий Туриков и студент Духовной Академии А. Дроздов. Митрополит Николай посетил восемь православных храмов в разных городах Чехословакии, среди них русскую церковь в Карловых Варах, Духовную семинарию и богословский факультет Пражского университета (где ему вручили диплом доктора богословия honoris causa), встречался с государственными деятелями Чехословакии, в том числе с председателем Совета министров А. Запотоцким, председателем Национального собрания О. Ионом, министром юстиции и культов А. Чепичкой и еще пятью министрами.[227]

Владыка также принял участие в поставлении Прешовского епископа. 30 декабря 1949 г. Прешовское епархиальное собрание под председательством митрополита Елевферия избрало правящим архиереем этой епархии российского эмигранта архимандрита Алексия (Александра Ивановича Дехтерева). Он родился 19 апреля 1889 г. в Вильне (совр. Вильнюс), в 1908 г. окончил Виленскую классическую гимназию, в 1911 г. — морское училище в Либаве (совр. Лиепая). Последующие три года А. И. Дехтерев служил в Русском Восточноазиатском обществе пароходства и торговли, а в годы Первой мировой войны — в техническом отделе 12-й армии в Риге. В 1917–1918 гг. он был сотрудником ряда газет и журналов на Юге России, в 1918–1920 гг. начал активную деятельность по внешкольному воспитанию и образованию детей, продолжавшуюся около 20 лет, руководил скаутским движением на Дону. В 1920 г. А. И. Дехтерев эмигрировал в Константинополь, затем переехал в Болгарию, где работал преподавателем в русских эмигрантских школах, и, наконец, в Чехословакию. Он был редактором в детских и юношеских периодических изданиях, писал и выпускал книги для молодежи, в 1934–1939 гг. редактировал журнала «Православная Русь». В апреле 1935 г. будущий Владыка принял монашеский постриг в монастыре преп. Иова Почаевского, в декабре 1938 г. был рукоположен во иеродиакона и затем во иеромонаха епископом Владимиром (Раичем) и назначен настоятелем прихода в Ужгороде.

Вскоре о. Алексий стал настоятелем храма во имя св. кн. Александра Невского в Александрии (Египет), находившегося в юрисдикции РПЦЗ. Во время пребывания в Александрии Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия, 14 июня 1945 г., иеромонах принес покаяние и был воссоединен вместе с приходом с Московским Патриархатом, 1 ноября 1946 г. возведен в сан архимандрита, в 1947 г. принял советское гражданство. В августе 1948 г. о. Алексий был арестован египетскими властями по политическим мотивам и находился в тюремном заключении в Александрии. Благодаря вмешательству Миссии СССР он был освобожден 11 мая 1949 г. и 15 мая прибыл в Советский Союз, где его зачислили в братию Троице-Сергиевой Лавры.[228]

В ноябре 1949 г. архимандрит Алексий был направлен Московской Патриархией в Чехословакию, при этом Министерство финансов СССР обязывалось ежемесячно выделять на его содержание по 1500 рублей в чехословацких кронах.[229] 12 февраля 1950 г. в спешно достроенном православном Александро-Невском соборе Прешова митрополиты Николай, Елевферий, архиепископ Макарий и епископ Честмир совершили епископскую хиротонию архимандрита Алексия. На торжествах присутствовало более 20 тысяч верующих. В том же году Владыка Елевферий посетил Будапешт, где рукоположил несколько православных священников — венгров.

Пребывание делегации Московского Патриархата имело значительный резонанс в стране, особенно в Словакии, и получило высокую оценку чехословацкого политического руководства. Вероятно, впечатления от поездки позволили скорректировать дальнейшую программу пребывания делегации. В предназначенном для служебного пользования отчете от 16 февраля 1950 г. указывалось, что ее члены приняли участие в разработке плана ликвидации Греко-католической Церкви. Митрополит Николай сообщал о проведении ряда совещаний с Владыкой Елевферием, архиепископом Макарием (Оксиюком) и секретарем посольства СССР Н. Н. Кравченко. Материалы Совета по делам Русской православной церкви показывают, что немаловажную роль сыграл на том этапе и посол М. А. Силин, настаивавший на скорейшем начале работы и заявлявший: «Не бояться, если фанатики-униаты свяжут ее с пребыванием… делегации…».[230]

В том же году при значительном участии органов государственной власти был осуществлен перевод греко-католиков Восточной Словакии в Православие. Эта идея, как уже говорилось, была выражена еще в июне 1946 г. президентом Э. Бенешом во время его встречи с Г. Г. Карповым и архиепископом Елевферием.

Пришедшая к власти в Чехословакии в феврале 1948 г. коммунистическая партия в конфессиональной политике взяла курс на ослабление в обществе позиций Католической Церкви, которая выразила негативное отношение к монополизации власти коммунистами. После состоявшихся 30 мая 1948 г. выборов в национальный парламент ЦК Коммунистической партии Чехословакии (КПЧ) рассмотрел вопрос о мероприятиях в отношении католиков. В перечне антикатолических мероприятий центральное место отводилось созданию независимой от Ватикана «национально-католической церкви». В перспективе даже признавалась необходимость «прощупать вопрос о присоединении национально-католической церкви к православной хотя бы на правах унии»,[231] что было явной авантюрой.

В справке Совета по делам Русской православной церкви от 18 октября 1948 г., характеризовавшей общественно-церковную жизнь Чехословакии весной-осенью этого года, особенно подчеркивалась напряженность в отношениях между католиками и православными. Приводя многочисленные, примеры попыток католиков затормозить распространение и развитие Православия в стране, авторы справки подчеркивали, что «во всех учреждениях и государственных органах католики имеют „своих людей“, которые стараются все направлять в их пользу»[232]. Подобный вывод содержался и в отчете митрополита Елевферия Святейшему Патриарху Алексию I за 1948 г., в котором Чехословацкая Православная Церковь сравнивалась с «небольшим островком среди инославного моря», чья жизнь протекает «в постоянной борьбе с волнами иноверной агитации».[233]

Одной из составляющих антикатолического курса чехословацких властей было стремление полностью упразднить Греко-католическую Церковь в Словакии, воссоединив ее духовенство и паству с Православной Церковью. Для руководства СССР также было важно создать в Чехословакии влиятельную Православную Церковь, которую оно воспринимало в качестве надежного заслон против католического влияния в социалистической стране.

При этом для чехословацких властей было характерно желание провести все намеченные акции в ускоренном режиме без учета реальной ситуации. Летом 1948 г. при ЦК КПЧ была создана Комиссия по делам церкви под председательством министра юстиции главы Государственного управления по делам церквей Алексея Чепички. Она приняла активное участие в подготовке программного документа Национального фронта, призванного определить долгосрочные перспективы конфессиональной политики новой власти. Документ получил название «Проект церковного отдела Центрального комитета действия Национального фронта по решению конфессиональных вопросов в ЧСР» и был одобрен в ЦК КПЧ 30 августа 1948 г. В нем, в частности, говорилось: «В Словакии мы имеем также еще проблему с греко-католической церковью, которая по литургии аналогична православной, а по вероучению, однако, тождественна римско-католической церкви и папу признает своим главой. Они [униаты] находятся в тесном единстве с римско-католической церковью и постоянно проводят реакционную политику. Эту проблему можно решить так же, как проблему римско-католической церкви, но с тем отличием, что эта церковь не будет больше существовать как самостоятельная, поскольку будет присоединена к православной. Среди верующих такое решение получит большую поддержку».[234]

Осенью 1948 г. в Комиссии по делам церкви началась разработка мероприятий, направленных на реализацию намеченного плана. В ноябре, во время организации проведения в Праге двух судебных процессов над греко-католическими священниками, имевшими связь с отрядами Украинской повстанческой армии (проникавшими на территорию страны из СССР и Польши), члену Комиссии по делам культов при ЦК КПЧ Я. Гавелке было поручено разработать «подробный план действий по ликвидации униатской церкви».[235]

В конце ноября советский посол в Праге М. А. Силин сообщил в МИД, что «чехословацкое правительство намерено провести ряд мероприятий по компрометации и разложению греко-католической церкви. Будут проведены два процесса над греко-католическими священниками в Праге, имевшими связи с бандеровцами, с широким освещением этих процессов в печати».[236] В связи с этим Силин запрашивал о том, какую позицию должна будет занять Православная Церковь в случае, если возникнет вопрос о закрытии отдельных греко-католических приходов. Заместитель министра иностранных дел В. А. Зорин 4 декабря направило в Совет по делам Русской православной церкви письмо с просьбой «определить заранее позицию православной церкви в период постановки вопроса о закрытии некоторых приходов греко-католиков в стране, которые могут быть переданы православной церкви».[237]

Имевшие сложный опыт реализации подобного плана в Западной Украине советские власти относились к этому вопросу значительно более осторожно, чем чехословацкие. В ответном письме В. А. Зорину от 6 декабря 1948 г. Г. Г. Карпов отмечал: «…необходимо соблюдать очень большую осторожность при проведении в жизнь намеченных мероприятий в отношении греко-католической церкви, так как всякого рода ошибки в этом деле будут использованы враждебной частью греко-католического духовенства… Мероприятия по ликвидации греко-католической церкви путем воссоединения ее с православной церковью… являются для Чехословакии преждевременными и могут привести к нежелательным результатам… Этот вопрос — о воссоединении униатской церкви с православной, по мнению Совета, по мнению Совета, целесообразно будет поставить позже, когда в Чехословакии будет не экзархат Московской патриархии, а самостоятельная, автокефальная православная церковь, что видимо, через год-полтора может осуществиться… Если движение примет широкие размеры, может быть проведен в Словакии Собор (съезд) церкви, который примет решение уже об организационном воссоединении. Но для этих мероприятий, по мнению Совета, в Чехословакии еще нет соответствующих условий».[238]

Таким образом, план мероприятий по ликвидации Греко-католической Церкви, разработанный Комиссией по делам церкви, был оценен в Москве как тактически не адекватный реальному положению дел. Чехословацким властям рекомендовалось обратить основное внимание не на разоблачение связей греко-католических священников с бандеровским подпольем, а на проблему необходимости разрыва унии с Ватиканом и сконцентрировать усилия на разъяснении значимости такой акции среди духовенства и верующих. Советской стороной также был поставлен вопрос об укреплении позиций Православной Церкви в ЧСР, без чего проблема воссоединения представлялась нереализуемой.

Документ, подготовленный Советом, через посольство СССР в конце 1948 г. был доведен до сведения чехословацких властей. Как сообщал Г. Г. Карпову заведующий IV Европейским отделом МИДа А. М. Александров, они проинформировали посла СССР М. А. Силина о том, «что мероприятия, проводимые чехословацкими органами по компрометации отдельных руководителей греко-католической церкви, не преследуют цели ликвидации этой церкви. Сумма всех мероприятий (организация процесса над некоторыми греко-католическими священниками, опубликование статей и т. д.) идет лишь по линии разоблачения преступных связей части греко-католического духовенства Чехословакии с украинскими националистическими бандами, проникающими из-за границы на территорию Чехословакии. Показательные процессы, по замыслу чехов, преследуют цель разоблачения преступных связей этих банд с греко-католическим духовенством».[239]

Ознакомившись с позицией Москвы, чехословацкие власти сочли целесообразным несколько скорректировать политику по отношению к Греко-католической Церкви. В начале 1949 г. в церковной комиссии Комитета действия Народного фронта обсуждался программный документ, в котором речь шла о необходимости решения по крайней мере трех важных задач: 1) не допустить латинизации униатов, 2) развивать в их среде движение за возвращение к Православию и 3) поддерживать Православную Церковь. При этом никакие сроки или конкретные мероприятия не определялись.[240]

Однако это смягчение позиции было временным. Сущность подхода чехословацких властей к решению проблемы осталось прежней. А. Чепичка, выступая на заседании Центрального комитета действия Народного фронта 17 февраля 1949 г., крайне тенденциозно охарактеризовал Греко-католическую Церковь как институт «открыто и явно находящийся на службе наших противников, где нет ни одного священника, который бы не сотрудничал с бандеровцами». В аппарате Народного фронта греко-католики также рассматривались как «боевая реакционная сила», враждебно настроенная к Православию.[241]

Между тем Совет по делам Русской православной церкви и в дальнейшем последовательно отстаивал свой тезис о необходимости тщательной подготовки и постепенного создания условий для воссоединения греко-католиков. Предложение Карпова о первоначальной необходимости приобретения Чехословацкой Православной Церкви самостоятельности имели некоторые обоснования. Прибытие волынских чехов в страну усилило настроения ее руководства в пользу автокефалии. Свою роль в этом сыграла и наступательная тактика Римско-католической Церкви. Перед митрополитом Елевферием была поставлена задача: на протяжении 1949 г. подготовить условия для объявления в следующем году Чехословацкой Православной Церкви автокефальной.[242]

Однако во время визита в мае 1949 г. митрополита Елевферия и Б. Л. Черкеса в Москву Г. Г. Карпов фактически констатировал необходимость отсрочки решения вопроса об автокефалии, как необходимой предпосылки борьбы за ликвидацию Ужгородской унии. Причиной стал все более острожный подход к решению проблемы греко-католиков в Чехословакии. В частности, Карпов заявил экзарху: «Единственную возможность для роста православной церкви в Чехословакии я вижу в перспективе перехода греко-католических (униатских) приходов в православие по опыту, имеющемуся в Румынии, но для этого, видимо, еще не созданы благоприятные условия».[243]

При этом чехословацкие власти так не считали. 22 августа 1949 г. по их просьбе советский посол М. А. Силин организовал встречу митрополита Елевферия с генеральным секретарем Центрального комитета действия Народного фронта министром юстиции и культов А. Чепичкой, который обратился с просьбой активизировать деятельность Православной Церкви в Словакии по борьбе с греко-католиками и направить лучшие силы священнослужителей для этой цели, обещая не только финансовую помощь, но и содействие в передаче униатских храмов Православной Церкви путем их изъятия. Экзарх уклонился от определенного ответа на предложение министра.[244]

Осторожная реакция митрополита Елевферия объяснялась не только инструкциями Московской Патриархии и мнением Совета по делам Русской православной церкви. Одним из серьезных препятствий, по мнению экзарха, являлось то обстоятельство, что все церковные здания Греко-католической Церкви были собственностью Ватикана и при переходе в Православие прихожане должны были оставить эти храмы как им не принадлежавшие. Поэтому на встрече с Чепичкой экзарх просил его «оказать содействие в предоставлении православной церкви униатских храмов для совершения богослужения, если верующие униаты будут переходить в православие».[245] Этот важный для решения проблемы вопрос оказался не подготовлен чехословацкой стороной.

Предложения чехословацких властей митрополиту Елевферию были позитивно восприняты в советском посольстве, от имени которого в Совет по делам Русской православной церкви была представлена целая программа мер по работе среди греко-католиков. В частности, посольство считало целесообразным провести следующие мероприятия: обязать экзарха назначить срок (не далее второй половины сентября 1949 г.) для официальных переговоров об условиях активизации работы Православной Церкви; выделить ее уполномоченного для проведения работы в Словакии, поручив разработку практических мероприятий по проведению работы среди униатов; разработать канонические условия для предлагаемого перехода; провести перегруппировку духовенства в Чехословакии, чтобы обеспечить наиболее подходящими священниками приходы в той местности, где сильно влияние униатов; во время проведения кампании учесть возможность перехода священников Греко-Католической Церкви в Православие; договориться с Чепичкой о выделении необходимых ассигнований на проведение указанной кампании. Посольство также предлагало «получить специальное благословение на проведение указанной работы в торжественном послании от патриарха православной церкви и всея Руси Алексия».[246]

Сообщение о встрече и ее результатах IV Европейский отдел МИДа СССР 2 сентября переслал в Совет по делам Русской православной церкви, предложив выполнить просьбу чехословацких властей. В ответном письме Г. Г. Карпова от 7 сентября сообщалось, что «с его стороны не встречается препятствий против предложений советского посольства в Праге по вопросу проведения мероприятий по усилению деятельности православной церкви в Словакии против униатов». Это означало, что разрешение на реализацию составленной посольством программы было получено на уровне курировавшего конфессиональные вопросы заместителя председателя правительства СССР В. М. Молотова. Но в ответе Карпова (со ссылкой на мнение Патриархии) говорилось и о нецелесообразности «в настоящее время обращения патриарха с посланием, поскольку неизвестно, как будет проходить работа по борьбе с униатами».[247]

6 сентября Карпов обсудил этот вопрос с митрополитом Николаем (Ярушевичем), который обещал приехать в ближайшие месяцы в Чехословакию и предложил вызвать в Москву для консультирования Владыку Елевферия. Вскоре работники Совета попросили Московскую Патриархию составить план дальнейших действий в Словакии, а также предложить окончательный вариант устава Чехословацкой Православной Церкви (до этого времени действовал устав, составленный еще при епископе Горазде).[248] Новый устав разрабатывался Владыкой Елевферием с 1946 г., о чем свидетельствует переписка Патриарха Алексия и Г. Г. Карпова. Владыка неоднократно отправлял в Москву проекты, которые изучались в Патриархии, а потом — в Совете.[249]

После обсуждения ситуации, Г. Г. Карпов сообщил посетившему Москву 19 сентября митрополиту Елевферию план дальнейших действий и поддержал его осторожную позицию в отношении присоединения греко-католиков: «Надо избегать каких-либо шагов, подрывающих авторитет Советского государства…, предоставив проведение административных мероприятий чехословацкой стороне».[250] Экзарх также ездил в Одессу для обсуждения ситуации с Патриархом Алексием, который в целом согласился с предложениями Чепички, «но категорически возражал против того, чтобы православная церковь насильственно отбирала церковные здания от униатов, считая, что это должно делаться представителями власти».[251] Намеченный план действия в главном являлся повторением акции, осуществленной к тому времени на Закарпатской Украине — «постепенная подготовительная работа в низовых массах, выявление инициативной группы для работы среди униатов руками самих униатов».[252]

Теперь создание автокефальной Чехословацкой Православной Церкви предполагалось провести путем организации постепенного перехода греко-католиков, рукоположения новых епископов и укрепления структуры Православия в стране в целом. Годом наиболее активной работы должен был стать 1950, а провозгласить автокефалию намечалось уже в следующем 1951 г. Со стороны Московского Патриархата предполагалось всемерное оказание разнообразной поддержки, в том числе финансовой. На 1950 г. для экзархата был открыт счет на 1 млн. рублей в иностранной валюте.[253]

Произошла существенная активизация миссионерской работы в Словакии. Еще в докладе митрополита Елевферия Святейшему Патриарху Алексию от 1 августа 1949 г. говорилось, что 14–16 июня состоялось заседание Епархиального совета Прешовской епархии, на котором рассматривались вопросы об издании очередных номеров ее печатного органа «Свет православия», выпуске листовок и брошюр для распространения среди греко-католиков. Экзарх также сообщал, что в Прешове к сентябрю будет вчерне закончено строительство кафедрального собора святого князя Александра Невского — храма-памятника павшим в Отечественную войну русским и чехословацким воинам, 5 июня в Межилаборцах были проведены традиционные «Дни русской культуры». Владыка отмечал: «Работу продолжаем и подготовляем все для воссоединения с униатами».[254]

Тем временем правительство Чехословакии также разработало свой план мероприятий по переходу греко-католиков в Православие, который 5 января 1950 г. был переслан советским послом М. А. Силиным министру иностранных дел А.Я Вышинскому, а затем в Совет по делам Русской православной церкви. Положения этого плана противоречили расчетам, предпринятым Г. Г. Карповым, и он раскритиковал некоторые предложения чехословацких властей.[255]

При этом Государственное управление по делам церквей с осени 1949 г. активно занималось подготовкой воссоединения. В населенных пунктах Восточной Словакии с преобладающим униатским населением создавались воссоединительные комитеты, в которые входили греко-католические священники и миряне. 9 декабря 1949 г. управление заслушало информацию Б. Л. Черкеса о плане миссионерской деятельности Православной Церкви в Восточной Словакии. В соответствии с ним предусматривалось создание в марте 1950 г. специального комитета из греко-католических священников, которому предстояло подготовить переход униатов в Православие. В июле-августе 1950 г. предполагалось собрать Собор духовенства, который назначит сроки массового перехода в Православие.[256]

К 1950 г. число православных в Словакии увеличилось до 29 тысяч, но при этом оставалось около 305 тысяч (по другим сведениям, 363 тысячи) греко-католиков, которых возглавлял епископ Павел Гойдич. 4 января 1950 г. Комиссия по церковным делам ЦК КПЧ приняла решение предать ожидаемому пребыванию делегации Московского Патриархата в стране «торжественный характер» и «обеспечить православной церкви поддержку партии и органов власти, включая Министерство внутренних дел и Управление внутренних дел Словакии».[257]

Совещания, которые провели по этому вопросу, чехословацкие власти, вызвали тревогу в Москве. 14 января посол М. А. Силин провел беседу с генеральным секретарем ЦК КПЧ Р. Сланским, которому сказал, что «мероприятиям, предложенным экзархом Елевферием, придали чересчур большое значение», и что «в дела религиозные хотят вмешать органы государственной безопасности Министерство внутренних дел». Сланский заверил посла, что «они понимают, сколь сложно и длительно должна вестись работа по переводу униатов в православие, что кампанией тут дела не решить».[258] Однако дальнейшие события показали, что чехословацкие власти не отказались от своих планов.

Курировавший конфессиональную политику и по партийной, и по государственной линии А. Чепичка попытался «включить» советский фактор для форсирования темпов наступления на униатов. В начале февраля в первой же беседе с главой делегации Русской православной церкви митрополитом Николаем (Ярушевичем) А. Чепичка заявил, что приезд делегации рассматривается чехословацкой стороной «как начало кампании против Греко-католической церкви, которую они намерены в скором времени начать».[259]

После посещения в феврале 1950 г. Восточной Словакии делегацией Московского Патриархата воссоединительное движение там заметно усилилось. В ходе визита члены делегации провели ряд совещаний с митрополитом Елевферием и представителями посольства СССР в Праге, посвященных униатской проблеме. Как Владыка Елевферий, так и митрополит Николай (Ярушевич) и архиепископ Макарий (Оксиюк) неоднократно упоминали, что переход греко-католиков в Православие в обязательном порядке должен быть предварен широкой разъяснительной работой среди духовенства и мирян этой конфессии. Иерархи настаивали на том, что в Восточной Словакии должна проводиться «постепенная подготовительная работа в низовых массах», и что необходимо также создать здесь инициативную группу для работы среди греко-католиков.[260]

Однако церковная комиссия ЦК КПЧ приняла решение форсировать процесс воссоединения греко-католиков с Православием, не приняв во внимание ни позицию Московской Патриархии, ни рекомендации Совета по делам Русской православной церкви. На заседании комиссии 27 февраля 1950 г. отмечалось: «Визит православной делегации из Москвы получил в Восточной Словакии весьма благоприятные отклики и создал объективные условия для того, чтобы приступить к проведению акции по переводу униатов в православие и тем самым перечеркнуть план Гойдича перетянуть греко-католиков на сторону Ватикана и римско-католической церкви». В тот же день состоялось заседание президиума ЦК КПЧ, на котором было принято решение: «Акцию по переводу греко-католической церкви в православие начать немедленно. Ее пиком должна стать изоляция Гойдича, Гопко и руководства греко-католической церкви. В случае, если Гойдич и руководство будет чинить препятствия для перехода, операцию против него следует провести немедленно».[261]

Государственный уполномоченный в канцелярию греко-католического епископа Прешовского Павла Гойдича был назначен еще 1 декабря 1949 г. Им стал бывший секретарь Краевого комитета действия Народного фронта в Прешовском крае Родак. В дальнейшем Гойдич действительно оказался фактически изолированным от внешнего мира, о чем свидетельствует служебная записка уполномоченного: «Днем 28 марта с. г. с целью изоляции епископа П. Гойдича я запер все выходы, ведущие в его канцелярию и спальню. Единственный выход, которым он пользуется в сопровождении представителя органов госбезопасности, является моя канцелярия. В канцелярии наблюдение ведется днем и ночью: всегда присутствую я или представитель госбезопасности».[262]

3 марта президиум ЦК Коммунистической партии Словакии решил создать в Кошицкой и Прешовской областях областные, районные и местные комиссии по проведению кампании по переводу греко-католиков в Православие.[263] К 25 апреля 12 греко-католических священников (в том числе 1 архидиакон) дали согласие на переход в Православие, что было расценено как успех и торжество духовного возрождения народа. Но если учесть, что всего в Словакии насчитывалось более 260 греко-католических священников, то эта оценка была явно завышенной. Митрополит Елевферий, в целом поддерживая перспективу возвращения униатов в лоно Православной Церкви, все же во многом уклонялся от активного участия в подготовке принудительного воссоединения, полагая, что оно должно быть результатом свободного выбора самих греко-католиков.[264]

В Совете по делам Русской православной церкви не ожидали такого быстрого развития событий. Получив информацию о решении президиума ЦК КПЧ от 27 февраля, Совет высказал сомнения в целесообразности ускоренного проведения акции. Одни из его сотрудников — В. С. Карпович в своей записке отмечал: «Это справка по докладу м[итрополита] Елевферия. Самое важное и опасное — это намерение гражданских властей на Прешовщине покончить с унией в 1, 5–2 м[еся]ца. Такая поспешность… приведет скорее, к увеличению рядов католиков, чем православных. Полагаю, что следует информировать через МИД п[осольст]во и просить предотвратить от поспешности». Председатель Совета выразил свое полное согласие с этим документом.[265]

1 апреля 1950 г. Г. Г. Карпов направил на имя В. А. Зорина письмо, в котором сообщал: «По информации Московской патриархии гражданские власти Словакии начинают активную работу по ликвидации унии и намерены закончить ее в течение 1, 5–2 месяцев. Совет высказывает опасения, как бы такая поспешность не усилила переход населения в римо-католичество… К этому надо добавить, что униатский епископ Гойдич находится в более благоприятных условиях, чем вновь посвященный епископ Алексей Дехтерев… Экзархат располагает очень слабыми кадрами и имеет возможность послать епископу Алексею на Пряшовщину только 2 священников и одного протодьякона». Карпов также писал о крайне слабой разъяснительной работе среди греко-католиков, отмечая, что большинство листовок напечатано на русском языке «вместо словацкого и карпаторусского». В заключение Карпов просил Зорина ознакомить посольство СССР в Праге с точкой зрения Совета «для оказания необходимого содействия и дачи митрополиту Елевферию рекомендаций по затронутым вопросам».[266]

Но рекомендации Совета не помогли, планируемую акцию провели даже не за два, а всего за один месяц. После осуществления различных пропагандистских и организационных мероприятий было намечено проведение 28 апреля 1950 г. в восточнословацком г. Прешове (Пряшеве) конференции представителей воссоединительных комитетов. Предполагалось, что на этом форуме («малом Соборе») будет создан Центральный воссоединительный комитет, который издаст обращение ко всем греко-католикам Чехословакии и подготовит почву для «большого Собора» в конце мая. Однако в ночь с 27 на 28 апреля, накануне открытия конференции в Прешове, состоялось совещание руководителей Государственного управления по церковным делам с представителями центральных и местных органов власти и представителями местных отделений Коммунистической партии Чехословакии, на котором было принято решение провести 28 апреля не конференцию, а Собор Словацкой Греко-католической Церкви, который объявит об упразднении Ужгородской унии 1646 и 1649 гг. и о воссоединении униатов с Православной Церковью. После окончания совещания митрополит Елевферий был в срочном порядке вызван из Праги в Прешов, куда прилетел самолетом.[267]

Таким образом, 28 апреля в Прешове состоялся Собор 320 делегатов греко-католического духовенства и верующих, который принял решение «ликвидировать унию, порвать связь с Римом и вернуться в лоно нашей праведной Святой Православной веры — в Русскую Православную Церковь», а также обратиться к Патриарху Московского и всея Руси Алексию I с просьбой «принять их под свое правомочие».[268] Манифест о ликвидации Ужгородской унии был единогласно одобрен в 12 часов 50 минут.

После окончания работы Собора его участники передали митрополиту Елевферию меморандум, в котором высказывалась просьба сообщить о принятых решениях Патриарху Московскому и всея Руси и правительству Чехословакии. После окончания благодарственного молебна в кафедральном греко-католическом соборе Прешова Владыка произнес перед собравшимися речь и благословил их. Собор св. Иоанна Предтечи был официально передан православным и освящен, на следующий день Епархиальному управлению передали резиденцию униатского епископа и здание Духовной семинарии. 30 апреля экзарх отправил телеграмму Патриарху Алексию, в которой сообщил о деяниях Прешовского Собора. В ответной телеграмме Предстоятель Русской Церкви приветствовал состоявшееся воссоединение. О решениях Собора митрополит также сообщил в Государственное управление по церковным делам, которое 27 мая ответило, что «считает решение Собора от 28 апреля с. г. о ликвидации унии и возвращении бывших униатов в православие вполне правомочным, чем …православная церковь приняла все права, имущество и оборудование бывшей греко-католической церкви».[269]

В информации, поступившей в Совет по делам Русской православной церкви из Словакии, отмечалось: «В воскресенье, 30 апреля, уже ни в одной церкви не упоминался папа, этого не делали даже священники, отказавшиеся перейти в православие. В тот же день во многих местах Восточной Словакии состоялись акты передачи униатских храмов православной церкви».[270]

Как сообщал Патриарху Алексию в докладной записке от 16 мая митрополит Елевферий, «акция по возвращению в Православие населения Пряшовшины началось со стороны местных административных органов гражданской власти». При этом экзарх отмечал, что в переходе униатов в Православие было очень заинтересовано правительство Чехословакии. Причину заинтересованности Владыка видел в том, что послушный Ватикану греко-католический епископат проводил продиктованную им политику. Митрополит также писал: «Население Пряшовщины начало оставлять унию и массово возвращаться к праведной православной вере… Настроение народа в сторону православия было настолько сильно, что было признано необходимым созвать 28 апреля не „малый собор“, т. е. совещание представителей инициативной группы духовенства и верующих, как предполагалось ранее, а прямо „Большой собор“ с окончательным общим решением… 28 апреля в г. Пряшове состоялся Собор греко-католического духовенства и представителей всех приходов в количестве 320 человек; кроме того, прибыли массы народа из окрестностей, улицы города были запружены народом… по городу шли колонны рабочих, крестьян, молодежи, направлявшиеся к помещению „Черный орел“, где происходил Собор, и к кафедральному храму».[271]

Однако документы, поступавшие в канцелярию президента Чехословакию К. Готвальда, дают несколько картину. Так, представлявший на Соборе Государственное управление по делам церквей Владимир Экарт, сообщая о настроениях среди населения и священнослужителей накануне 28 апреля, писал, что только 50 % священников на Прешовщине более или менее решительно высказываются за переход в Православие, 20 % настроены решительно против, а 30 % не занимают какой-либо определенной позиции. «Среди колеблющихся настроения таковы, что они ждут решения государства. Они не хотят решать этот вопрос сами на добровольной основе». Далее сообщалось, что среди униатского населения широкое распространение получило движение по защите священников от посещений представителей органов безопасности и местных властей. Из приведенного в информации материала видно, что для поддержки акции по переходу греко-католиков в Православие были мобилизованы 4 тысяч словацких коммунистов.[272]

В июле того же года в «Журнале Московской Патриархии» было опубликовано обращение митрополита Елевферия «к боголюбивому духовенству и верующим, возвращающимся в Святую Православную Церковь из греко-католичества».[273] В своем послании ко вновь перешедшим в Православие верующим экзарх писал, что Ужгородская уния упраздняется, прекращается связь ее с Римом, и люди возвращаются к Церкви отцов, прося Патриарха Московского и всея Руси Алексия I принять их в свою юрисдикцию.[274]

По мнению Совета по делам Русской православной церкви Прешовским Собором «было положено начало окончательной ликвидации антигосударственной и антисоветской деятельности униатского духовенства и стремлению Ватикана сохранить антисоветский кордон на границах СССР».[275] 14 августа 1954 г. Г. Г. Карпов писал в ЦК КПСС, что «организация экзархата была вызвана необходимостью ликвидировать униатскую церковь в Чехословакии, и эта ликвидация успешно завершена» в 1950 г.[276] Таким образом, проведению Прешовского Собора предавалось не только церковное, но и политическое значение. Уже находившийся в изоляции греко-католический епископ Павел Гойдич 28 апреля 1950 г. передал православным соборный храм в Прешове и свою кафедру, сам, однако, оставшись в унии. В бывшей Прешовской семинарии открылись православные ускоренные пасторские курсы для 15 кандидатов, преимущественно из прежних униатских псаломщиков. Верующие в целом восприняли эти события спокойно, никаких волнений не было.

За 1950–1951 гг. в Православие, по разным сведениям, перешли от 200 до 250 тысяч греко-католиков — словаков и русинов. В результате Восточно-Словацкая (Прешовская) епархия значительно увеличилась, и состоявшееся в Прешове в июле 1950 г. Епархиальное собрание вынесло решение о ее разделении на две: Прешовскую и Михаловскую (ныне Михаловско-Кошицкую). Во епископа Михаловского был хиротонисан бывший греко-католический священник Виктор Михалич (в монашестве Александр). Прешовскую же епархию остался возглавлять епископ Алексий (Дехтярев). В результате всех этих событий число православных в Чехословакии выросло до 350–370 тыс. человек, а количество епархий — до четырех.[277] В 1950 г. издательский отдел митрополичьего совета Словакии начал выпускать ежемесячный журнал на словацком и русинском языках — «Наследие свв. Кирилла и Мефодия» («Odkaz sv. Cyrila a Metoda»). Также с 1950 г. в Прешове выходил ежегодник «Собрание православного богословия».

Несмотря на то, что митрополит Елевферий принял в состав экзархата бывшую паству Словацкой Греко-католической Церкви, он все же считал, что воссоединение было проведено с излишней поспешностью и насилием. 6 июля 1950 г. Владыка писал Святейшему Патриарху Алексию и митрополиту Николаю (Ярушевичу): «1. Дело воссоединения униатов не считаю в данный момент прочным. Слишком быстрыми темпами оно было проведено, и притом гражданской властью, и с помощью полиции; применялись репрессии, угрозы и т. п. Мы тоже не были должным образом к этому делу подготовлены. 2. Со стороны униатов не было, и сейчас нет ведущего лица (вроде о. Костельника) и даже инициативной группы».[278]

Ускоренное и во многом насильственное присоединение униатов к Православию действительно проходило тяжело и с большими проблемами. К концу июля 1950 г. чехословацкие власти подвели первые итоги акции. Сменивший А. Чепичку на посту главы Государственного управления по делам церквей вице-премьер З. Фирлингер сообщал президенту К. Готвальду, что из 262 греко-католических священников только 102 перешли в Православие, хотя декларацию о ликвидации Ужгородской унии подписали 169 священнослужителей. «Но среди них, — писал Фирлингер, — нарастают сомнения в правильности сделанного ими шага». Кроме того, 41 священнослужитель уже был интернирован в один из монастырей. Намечался также арест еще 10 наиболее «реакционных» греко-католических священников.[279]

К осени 1950 г. информация, поступавшая в Москву из Праги и Братиславы, все больше свидетельствовала о существенном замедлении процесса перехода греко-католиков в Православие, что усиливало стремление властей к использованию административно-репрессивных методов. Такая тенденция проявилась уже в беседе З. Фирлингера с советским послом М. А. Силиным 14 сентября 1950 г. Разбирая итоги работы в летние месяцы, Фирлингер сообщил, что из 259 униатских священников лишь 100 человек, причем некоторые под сильным давлением, приняли Православие; 65 священников арестованы, а 94 являются потенциальными кандидатами на арест «в случае, если они откажутся до конца октября перейти в православие». Жесткие временные рамки завершения акции, установленные Государственным управлением по делам церквей, и курс на усиление репрессий обеспокоили советских дипломатов, и они пытались выяснить аргументацию властей: «На вопрос Кравченко Фирлингер не объяснил, почему октябрь месяц взят последним сроком ликвидации унии, а также учтены ли последствия репрессивных мероприятий массового характера по отношению к униатским священникам, будут ли правильно поняты эти мероприятия оставшейся массой униатов. Фирлингер в этом месте беседы сказал: „Лес рубят — щепки летят. Если попы не хотят переходить в православие, пусть уходят с приходов. Что касается срока, то мы решили, что в октябре месяце мы должны ликвидировать унию“. Мы осторожно заметили Фирлингеру, что не понимаем, почему октябрь должен быть этим сроком…».[280]

К концу 1950 г. наиболее активных противников воссоединения чехословацкие власти арестовали и приговорили к заключению или выслали в Моравию и северные пограничные районы. В своем выступлении 1956 г. кардинал Евгений Тиссеран отмечал: «В Словакии оба католических епископа византийского обряда были заключены в тюрьмы, а кафедральный собор в Пряшеве и дом епископа были переданы прибывшему из России иерарху».[281] Действительно, в ноябре 1950 г. началась подготовка к судебному процессу над П. Гойдичем и В. Гопко. 10–15 января 1951 г. они предстали перед судом по обвинению в шпионской диверсионной деятельности вместе с католическими епископами М. Бузалкой и Я. Войташшаком. Павел Гойдич был приговорен к пожизненному заключению, и скончался 17 июля 1960 г.[282]

В составленной осенью 1950 г. справке Совета по делам Русской православной церкви о переводе чехословацких католиков в Православие отмечалось: «Дело с дальнейшим переходом остатков униатства задерживается». В числе причин назывались: неактивная работа епископа Прешовского Алексия (Дехтерева), которого многие называли «шляпой», «тюфяком» и «беспочвенным идеалистом», выпады против униатства отдельных православных священников (архимандрита Иннокентия (Григорьева), протоиерея Олега Иванова), ряд непродуманных акций гражданских властей, в частности, приводы греко-католических священников под конвоем к епископу Алексию, которые озлобили часть населения.[283]

В справке отмечалось, что во время «униатской акции» несколько православных и гражданских чиновников были избиты греко-католиками, поэтому приезд митрополита Николая (Ярушевича) в июле 1950 г. в Восточную Словакию был признан небезопасным и не состоялся. Ко времени составления справки из 240 греко-католических священников манифест о переходе в Православие подписали 168 священнослужителей, а явились для воссоединения 88. Для исправления ситуации Совет предлагал принять следующие меры: 1. Прислать к епископу Алексию секретаря из СССР, который в действительности руководил бы работой епархии. 2. Сменить весь персонал, окружающий епископа Алексия, использовав людей из СССР. 3. Организовать вызов в Москву шести — восьми бывших униатских священников, в том числе обоих кандидатов в новые епископы и т. д.[284]

Митрополит Елевферий справедливо полагал, что экзархат Московского Патриархата в Чехословакии оказался не вполне готовым к воссоединению греко-католиков с Православной Церковью. Среди словацких униатов — сторонников перехода не была создана инициативная группа, которая могла бы должным образом подготовить воссоединения, отсутствовал авторитетный руководитель этого процесса из их среды. Экзарх предлагал Патриархии осуществить ряд мер по упрочению позиций Православной Церкви в Восточной Словакии, в частности организовать приезд сюда делегации бывших греко-католиков Закарпатья для совместных служб и встреч с его паствой. Таким образом, Владыка стремился, насколько это было возможно, противопоставить репрессивным мерам органов государственной власти планомерную миссионерскую деятельность, что стало в дальнейшем одной из причин его конфликтов с чехословацкими органами власти, которые стремились как можно быстрее, порой не считаясь с существующими обстоятельствами, создать в стране самостоятельную Православную Церковь.[285]

В ноябре-декабре 1950 г. в посольстве и генеральном консульстве СССР было подготовлено несколько информативных материалов для Министерства иностранных дел о ситуации в Словакии. В них подводились итоги первых шести месяцев реализации антиуниатской акции и разбирались ошибки партийных и государственных органов, которые, по мнению советских дипломатов, «подорвали ход кампании и способствовали тому, что кампания в глазах верующих стала выглядеть как принудительное мероприятие». На первое место в числе ошибок ставилась подмена разъяснительной работы прямым насилием и угрозами по отношению к униатскому духовенству. Отмечалось также, что местные власти для привлечения священников-униатов на сторону Православия давали им необоснованные обещания полной свободы в выборе обрядов. По православным канонам это было недопустимо и вызвало протесты некоторых священнослужителей. Итог шести месяцев проведения кампании показал, что Словацкому управлению по делам церквей не удалось добиться желаемых результатов.[286]

Подобные выводы были изложены и в справке генерального консульства СССР в Братиславе от 10 ноября 1950 г. В ней на основе анализа материала с мест делался вывод о неподготовленности партийных организаций и национальных комитетов к проводимой акции: «Они смотрели на вопрос перевода в православие как на кратковременное явление, с которым можно покончить в один прием. Именно поэтому упомянутые органы не готовились должным образом к проведению тех или иных мероприятий этой кампании… Надежды Словацкого управления по делам церквей в один прием покончить с унией, как видно, не оправдались. Собор не решил исхода кампании, а к длительной кропотливой систематической работе местные организации оказались не совсем подготовленными». В справке излагались основные положения сделанного на заседании ЦК КПЧ руководителем Словацкое управление по делам церквей Л. Голдошем доклада, из которого генеральным консульством был сделан вывод, что «местные власти намереваются принять решительные меры к тому, чтобы кампания по переводу униатов в православие была закончена как можно быстрее».[287]

Получив эту информацию IV Европейский отдел МИД СССР и аппарат международного отдела ЦК ВКП(б) в декабре 1950 г. обратились в Совет по делам Русской православной церкви с просьбой сформулировать свои оценки и предложения о ситуации в Словакии. В докладной записке в ЦК ВКП(б) от 6 января 1951 г. Г. Г. Карпов отметил, что следует прекратить административно-репрессивное принуждение униатов к воссоединению с Православной Церковью, а также отказаться от услуг греко-католических священников, отбывавших заключение по политическим мотивам.

Относительно укрепления позиций Православной Церкви, Совет исходил из того, что митрополиту Елевферию необходима помощь чехословацких государственных органов в подготовке кадров православного духовенства. Посылку же духовенства из СССР в Чехословакию Г. Г. Карпов считал нецелесообразной, так как это могло создать лишний повод «для обвинения Московской патриархии в расширении власти за пределами своей территории». Он полагал, что «пришло время поставить на рассмотрение руководства Чехословацкой республики рекомендацию создания автокефальной православной церкви в Чехословакии». Постановка этого вопроса сзывалась с решением проблемы греко-католиков: «Образование автокефальной православной церкви Чехословакии… сыграет положительную роль в деле привлечения униатов в православие и позволит проводить эту работу на новой основе. Такое решение вопроса будет приемлемо для патриотической части униатов — словаков и в известной мере парализует попытки агитации в пользу организации автокефальной греко-католической (униатской) церкви».[288]

15–30 июня 1951 г. в СССР приезжала делегация перешедшего в Православие бывшего греко-католического духовенства в составе епископа Михаловского Александра (Михалича), генерального викария Прешовской епархии священника Дезидерия Шудиха, директора канцелярии Экзаршего совета в Прешове священника Андрея Михайлова и профессора православного богословского факультета в Прешове священника Стефана Балога. В сопровождении митрополита Елевферия они посетили не только Москву и Троице-Сергиеву Лавру, но и Киев, где встретились со специально приглашенными представителями бывшего униатского духовенства западных областей Украины.

Следует упомянуть, что митрополит Елевферий, помимо управления экзархатом, принимал активное участие в движении по защите мира. Еще 2 февраля 1948 г. представители экзархата под его руководством участвовали в манифестации христианских Церквей Чехословакии в защиту мира на Славянском острове в Праге.[289] 1–2 июля 1950 г. в Лугачовицах состоялась конференция духовенства христианских исповеданий в защиту мира, в которой участвовало свыше 300 делегатов, в большинстве представлявших религиозные объединения Чехословакии. Совет по делам Русской православной церкви полагал, что «проведенная Конференция будет иметь значение для роста и сплочения прогрессивных сил среди католического и протестантского духовенства, прежде всего в Чехословакии, а также в Польше, Венгрии и других странах народной демократии в их борьбе с реакционной частью католической и протестантской церквей». В делегацию Московского Патриархата на конференции входили митрополит Крутицкий и Коломенский Николай (Ярушевич), архиепископ Литовский и Виленский Фотий, наместник Троице-Сергиевой Лавры архимандрит Иоанн и московские протоиереи Павел Цветков и Петр Филонов.[290]

По инициативе митрополита Елевферия при Синоде Чехословацкой Православной Церкви была создана постоянная комиссия по вопросам участия Церкви в борьбе за мир, а в епархиальных центрах — епархиальные комиссии мира. В «Журнале Московской Патриархии» были опубликованы речи Владыки на конференции духовенства всех христианских исповеданий в Лугачовицах 1 июля 1950 г.[291] и на 1-м Чехословацком съезде защитников мира 21 января 1951 г.[292]

В 1950 г. Пражскую Духовную семинарию преобразовали в православный богословский факультет, открывшийся 17 октября. В этот день его декан протоиерей Иосиф Градик отправил в адрес Ленинградской Академии приветственное письмо, в котором отмечал: «Мы считаем своим долгом, прежде всего, приветствовать Православную Духовную Академию в Ленинграде, как старшего собрата в деле подготовки достойных служителей для святой Православной Церкви… Мы надеемся, что Православная Духовная Академия в Ленинграде не откажет нам в своей помощи в случае необходимости консультации по делу подготовки православных священников. Примите выражение нашей братской любви и чувства глубокого уважения к Вам, сумевшим так прекрасно организовать Вашу во всем мире известную Духовную Академию».[293] В ответ Совет Академии также послал приветственное письмо с пожеланием успехов. Следует отметить, что к тому времени уже целая группа православных чехов получила богословское образование в Московской и Ленинградской Академиях, и в дальнейшем эта связь была продолжена.

Осенью того же 1950 года православный богословский факультет перевели из Праги в г. Прешов, в здание бывшей греко-католической Академии, которая была закрыта, а ее преподаватели и студенты распущены. Владыка Елевферий нередко сам вел занятия и беседовал со студентами. Духовником и преподавателем литургики на факультете по-прежнему служил архимандрит Андрей (Коломацкий). Он также продолжал строить церкви, в частности, в 1947–1949 гг. возвел в словацком г. Межилаборцы (Медзилаборцы) храм Святого Духа — памятник русским воинам, павшим в годы Второй мировой войны, прежде всего в боях у Дуклинского перевала. Членом строительной комиссии храма-памятника был участник этих боев чешский генерал Людвик Свобода.[294]

Одновременно отец Андрей заканчивал строительство церкви в г. Кромержиж и возведение по своему проекту кафедрального собора св. кн. Александра Невского в Прешове, освященного в 1950 г. В Восточной Словакии архимандрит также в 1947–1952 гг. построил храм Пресвятой Троицы в г. Стакчине и в 1950 г. — небольшую церковь в с. Дара у г. Снина. Кроме того, отец Андрей в 1948–1950 гг. отремонтировал поврежденную при пожаре деревянную церковь в словацком с. Улич-Криве. В 1952 г. он был переведен в Северную Чехию — район Чешская Липа Либерецкого края и с этого времени приспосабливал и перестраивал заброшенные немецкие католические храмы, жилые дома и помещения, переданные государством переселенным в Судеты из СССР православным волынским чехам. За 10 лет архимандрит соорудил и расписал для этих церквей более 30 иконостасов, а в дальнейшем он опять трудился в Восточной Словакии.[295]

Еще 30 января 1950 г. Совет Министров СССР, в соответствии с пожеланиями правительства Чехословакии, принял секретное постановление о санкционировании предоставления в 1951 г. автокефалии Чехословацкой Православной Церкви. Переговоры о создании новой автокефальной Церкви проводили не только церковные деятели, но и заместитель Г. Г. Карпова С. К. Белышев, который в июле-августе 1951 г. выезжал в Прагу. Там он провел две встречи с заместителем председателя Совета Министров республики З. Ферлингером. В результате правительство Чехословакии принципиально согласилось на создание независимой Церкви, но попросило оставить в качестве ее главы Владыку Елевферия, обещав предоставить ему гражданство Чехословакии. На правительственном уровне вопрос об автокефалии был решен 3 сентября на заседании Государственного управления по церковным делам, где З. Ферлингер выступал со специальным докладом.[296]

2 октября того же года на совещании епископов и членов Экзаршего совета в Праге было решено ходатайствовать перед кириархальной Церковью даровать автокефалию Чехословацкой Православной Церкви. К этому времени она уже имела достаточное количество верующих и духовенства, в том числе архиереев, богословское учебное заведение, свое периодическое издание и не нуждалась в материальной поддержке из-за рубежа. 19 октября ходатайство официально поддержало правительство Чехословакии.

Между тем 8 октября Патриарх Алексий I дал свое предварительное согласие. 10 октября Священный Синод, заслушав доклад Экзаршего совета на имя Патриарха, постановил: «1. Если Экзаршее собрание решил быть Православной Церкви в Чехословакии автокефальной, то Патриарх и Священный Синод благословляют это решение и дают свое полное согласие к провозглашению Православной Церкви в Чехословакии — Автокефальной. 2. Если будет избран главой Автокефальной Церкви в Чехословакии Высокопреосвященный митрополит Елевферий, то Русская Православная Церковь с любовью отпускает его, митрополита Елевферия, для блага этой Церкви».[297]

К 23 ноября все архиереи Русской Православной Церкви поставили свои подписи под постановлением Синода, и в этот день в Московской Патриархии был подписан акт, в котором говорилось: «Русская Православная Церковь, в лице Патриарха Московского и всея Руси Алексия и всего освященного Архиерейского Собора, во внимание к ходатайству Собора Православной Церкви в Чехословакии, дарует сей Церкви, бывшей доселе Экзархатом Московской Патриархии, автокефалию. Русская Православная Церковь единым сердцем молит Небесного Пастыреначальника Господа нашего Иисуса Христа, да подаст Он Свое Божественное благословение юнейшей сестре в семье Православных Автокефальных Церквей, Церкви Чехословакии и да увенчает Он ее вечной славой».[298]

На торжества, связанные с дарованием автокефалии, в Прагу были направлены митрополит Крутицкий и Коломенский Николай (Ярушевич), управляющий делами Московской Патриархии протопресвитер Николай Колчицкий и патриарший архидиакон Георгий Антоненко. По прибытию в Прагу делегацию приветствовал от имени Государственного управления по церковным делам Чехословакии В. Экарт.[299]

8 декабря в кафедральном соборе святых равноапостольных Кирилла и Мефодия в Праге состоялось Экзаршее собрание (Церковный Собор), в котором участвовали делегаты всех четырех православных епархий Чехословакии, члены Епархиальных управлений, Экзаршего совета, представители богословского православного факультета, многочисленные гости, а также сотрудники Государственного управления по церковным делам.[300]

Собравшиеся заслушали доклад профессора богословского православного факультета Кульгайма о канонических основах автокефалии и истории этого вопроса в Чехословакии, затем протопресвитер Николай Колчицкий огласил акт Московского Патриархата от 23 ноября о даровании автокефалии Чехословацкой Православной Церкви. Участники собрания единогласно приняли постановление об автокефалии, и открытым голосованием единодушно избрали Предстоятелем новой Поместной Православной Церкви прежнего экзарха Владыку Елевферия (Воронцова) с титулом «Блаженнейший митрополит Пражский и всей Чехословакии».[301]

Предстоятеля поздравили заместитель председателя Государственного управления по церковным делам Й. Плигал и митрополит Николай, который поднес Владыке Елевферию от имени Святейшего Патриарха Московского и Всея Руси Алексия вторую панагию. Поблагодарив за избрание, митрополит Елевферий произнес речь, в которой сказал о великом и святом деле — строительстве и укреплении Божьего дома, которым является святая Христова Церковь.[302] После завершения работы собрания иностранные делегации были приняты заместителем премьер-министра Чехословакии Зденеком Фирлингером.

На следующий день состоялись торжества по поводу автокефалии Чехословацкой Православной Церкви и интронизации митрополита Елевферия в соборе святых Кирилла и Мефодия. По свидетельству митрополита Николая, «порядок интронизации был соблюден точно такой же, как при интронизации Святейшего Патриарха Алексия в 1945 году. После входа Митрополита Елевферия в храм епископ Честмир прочитал акт об избрании Митрополита Елевферия и поднес ему вторую панагию… Епископ Пряшевский Алексий вручил Первосвятителю архиепископский посох без сулка… Митрополит Николай прочел положенную молитву о ниспослании вновь избранному помощи Божией. Сам Митрополит Елевферий коленопреклоненно произнёс молитву, испрашивая благословения Божия на свое новое служение».[303]

В торжествах участвовали представители шести автокефальных Православных Церквей: Русской, Антиохийской, Грузинской, Румынской, Болгарской и Польской. Делегация Албанской Православной Церкви, задержавшись в пути, прибыла только для поздравления со свершившимся событием. В том же месяце Совет Министров СССР разрешил митрополиту Елевферию принять чехословацкое гражданство.[304]

18 декабря 1951 г. Патриарх Алексий I направил послание всем главам и предстоятелям Поместных Православных Церквей с сообщением о «даровании Православной Церкви Чехословакии права самостоятельного устроения на началах автокефалии». В послании отмечалось, что дарованию автокефалии «предшествовал период строительства Православной Церкви Чехословакии, организованной в форме нашего экзархата. На протяжении этого периода Церковь благоустроилась, росла от силы в силу, пока не достигла меры „Полного возраста Христова“ (Еф. 4, 13) … Ныне Православная Церковь Чехословакии представляет собой вполне зрелый церковный организм. Ее благочестивые верующие окормляются благоговейными пресвитерами в многочисленных благолепных храмах. Она насчитывает четыре епархии во главе с достойными иерархами имеет все необходимое для своего успешного развития. Особо отмечаем богословский факультет в Пряшеве и хорошо поставленное издательство».[305]

Правда, этот акт первоначально признали не все Поместные Церкви, так Константинопольский Патриарх Варфоломей только 27 августа 1998 г. издал «Патриарший и Синодальный Томос о даровании автокефалии святой Православной Церкви в Чешских землях и Словакии», который рассматривается современными чешскими канонистами, как акт признания Константинопольским Патриархатом автокефалии, полученной в 1951 г. от Русской Православной Церкви.[306]

На Соборе 8–9 декабря 1951 г. был принят и устав Чехословацкой Православной Церкви, разработанный при участии и под руководством митрополита Елевферия. Руководящий орган новой Поместной Церкви — Священный Синод епископов занимался вопросами каноники, дисциплины, образования, катехизации, миссии и управления в 1951–1993 гг. и включал в себя четырех иерархов (как правило, епархиальных епископов) и возглавлялся митрополитом Пражским и всея Чехословакии.

24 апреля 1952 г. митрополит Елевферий получил первую степень доктора богословия православного богословского факультета в г. Прешове (honoris causa). Владыка не переставал заниматься миссионерской работой и много ездил по епархиям, писал он и различные публикации. В марте 1948 г. в «Журнале Московской Патриархии» была опубликована первая статья митрополита Елевферия «Кончина и погребение Свят. Патриарха Румынского Никодима», а в 1951 г. экзархат Московского Патриархата в Чехословакии издал книгу Владыки «На Божьей ниве» (Поучения, послания, речи и статьи). В июле 1952 г. в журнале «Голос православия» вышла его статья «О задачах современной проповеди» и т. д. В декабре 1949 г. Владыка был избран почетным членом Московской Духовной Академии, 3 июля 1951 г. ему вручили соответствующий диплом. Митрополит Елевферий был также награжден медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» (1948 г.) и орденом святых братьев Кирилла и Мефодия 1-й степени Чехословацкой Православной Церкви (1952 г.).[307]

18 июля 1952 г. митрополит приехал в Москву по приглашению Московской Патриархии «в связи со своим избранием на пост главы Православной Церкви в Чехословакии». 21 июля в Патриархии по этому случаю состоялась праздничная трапеза с участием Г. Г. Карпова и других сотрудников Совета по делам Русской православной церкви.[308] 16 июля — 25 августа 1954 г. Владыка Елевферий принимал участие в торжествах по случаю 600-летия Троице-Сергиевой Лавры.

Митрополит внес большой вклад в развитие Православия в инославной стране. Всего за 1947–1953 гг. количество православных приходов в Чехословакии выросло с 47 до 315 основных и 1037 «филиальных». Только в 1950 г. православными стали 230 греко-католических приходов. При этом в первой половине 1950-х гг. Чехословацкая Церковь по-прежнему находилась под контролем социалистического государства и испытывала сильное влияние Московского Патриархата. Такая ситуация создавала некоторое внутреннее напряжение в стране, недовольство части православных чехов «русификацией», что сказалось и на судьбе главы Церкви.

Во время встречи 2 февраля 1953 г. митрополита Елевферия с руководителем Государственного управления по церковным делам З. Фирлингером обсуждался вопрос пребывания на некоторых руководящих постах в «церковном аппарате» советских граждан, в частности епископа Алексия (Дехтерева) и управляющего делами Б. Л. Черкеса. При этом и сам Владыка Алексий 8 августа 1953 г. подал прошения митрополитам Елевферию и Николаю (Ярушевичу) об освобождения от руководства Прешовской епархии и его возвращении на родину. Однако он был временно остался на своем посту, получив благословение Патриарха Алексия на принятие чехословацкого гражданства для продолжения служения. Во время упомянутой встречи Владыки Елевферия с З. Фирлингером, последний отказал митрополиту в переселении в страну четырех русских монахинь из Албании, заявив, что в ЧСР «все монастыри ликвидируются».[309]

Существовали и другие неблагоприятные факторы. С 1953 г. взаимоотношения митрополита Елевферия с чехословацкими органами власти заметно ухудшились. К этому времени руководство страны фактически перестало поддерживать деятельность Православной Церкви в Восточной Словакии. Московские историки Т. В. Волокитина, Г. П. Мурашко и А. Ф. Носкова в своей монографии справедливо отмечали: «…показательно, что чехословацкое правительство утратило всякий интерес к переводу униатов в православие и усилению роли этой конфессии в жизни страны, как только отношения с римско-католическим епископатом были поставлены в нужную власти плоскость, а католическая оппозиция была ликвидирована. Это стало наглядным свидетельством упрощенного узко политического подхода руководства ЧСР к решению весьма сложной проблемы».[310]

Чехословацкое партийное и государственное руководство перестало рассматривать Православную Церковь как своего стратегического партнера и начало активно вмешиваться в ее внутренние дела. Власти стали требовать публикации в официальных церковных изданиях статей на политические темы. Объявление действительным только гражданского брака сопровождалось требованием внести изменения в чин венчания, с которыми Церковь не была согласна. Главное управление по церковным делам распорядилось, чтобы в тех случаях, когда церковные праздники приходятся на будние дни, богослужение заканчивалось не позднее 7.30 утра, чтобы не отвлекать граждан от работы. 26 сентября 1953 г. Владыка Елевферий сообщал в Москву, что ему неофициально предлагали совершать литургию не только утром, но и вечером (по примеру Католической Церкви), на что он ответил решительным отказом. Архипастырские послания подвергались жесткой цензуре Главного управления по церковным делам, при этом изменения вносились даже в разделы богословского характера. Так власти требовали, чтобы митрополит в Пасхальном послании не упоминал о крестных страданиях Христа, так как это якобы рождает у верующих пессимистические настроения.[311]

Кроме того, Государственное управление по церковным делам настаивало, чтобы Владыка Елевферий выдал упорствующим греко-католическим священникам декреты об утверждении их на приходах «с правом воссоединения их с Православной Церковью тогда, когда они найдут это для себя возможным».[312] Фактически это означало прием в Православную Церковь униатских священников, придерживавшихся католического вероучения и находившихся в административном подчинении Ватикану. Предстоятель отказался выполнить это антиканоническое требование властей. Его позиция была поддержана Патриархом Алексием и Советом по делам Русской православной церкви.

Все указанные обстоятельства привели к взаимному недоверию между митрополитом Елевферием и чехословацкими властями. В результате с августа 1953 г. Владыка стал искать возможности вернуться в СССР. Однако и руководство Московского Патриархата, и советские власти считали возможным отзыв митрополита на Родину лишь после подготовки ему полноценной замены из числа местного духовенства, а решение этой задачи затянулось.

В декабре 1954 г. в Чехословакию вновь приезжал митрополит Крутицкий и Коломенский Николай (Ярушевич). Его поездка была связана с присуждением Владыке звания доктора honoris causa Прешовского богословского факультета. Митрополит также помог Экзаршему совету рекомендациями по укреплению Православия в Восточной Словакии.[313]

В 1955 г., в день Рождества Христова, во время проповеди в кафедральном соборе в Праге митрополит Елевферий потерял сознание. Врачи констатировали инфаркт миокарда. До конца марта 1955 г. он находился в больнице в Праге, а затем 27 марта прибыл в Москву для продолжительного лечения и отдыха. В ноябре 1955 г. Владыка сложил с себя полномочия Предстоятеля Чехословацкой Православной Церкви по болезни. На посту Предстоятеля его с начала года временно замещал епископ Оломоуцко-Брненский Климент (Келли), но чехословацкие власти были недовольны им, и поднимали вопрос о возвращении митрополита Елевферия в Прагу, пока не получили окончательный отказ в декабре 1955 г. Позднее — 24 августа 1956 г. ему был вручен орден Чехословацкой республики за плодотворную деятельность по управлению Православной Церковью в этой стране.

22 ноября 1955 г. Владыка Елевферий был назначен митрополитом Ленинградским и Новгородским и включен в состав постоянных членов Священного Синода Русской Православной Церкви (до этого времени он несколько месяцев управлял Вильнюсской епархией). 22 октября 1956 г. по личной просьбе митрополита Елевферия освободили от управления Новгородской епархией, и 1 января 1957 г. его титул был изменен на «Ленинградский и Ладожский». Важнейшей заслугой митрополита стало возвращение верующим в 1956 г. Свято-Троицкого собора Александро-Невской Лавры и восстановление его в ходе обширных реставрационных работ в 1957–1958 гг., что потребовало очень много трудов и забот.[314]

27 марта 1959 г. митрополит Елевферий скончался в результате инфаркта в городе на Неве в своих покоях. 31 марта отпевание Владыки в Свято-Троицком соборе совершил Патриарх Алексий. В тот же день митрополит был погребен в склепе Крестовой митрополичьей церкви в Александро-Невской Лавре. 25 августа 1961 г., после того как здание Епархиального управление реквизировали у Церкви, прах Владыки был перенесен и перезахоронен в склеп под Свято-Троицким собором Александро-Невской Лавры, где он пребывает и в настоящее время. В православных храмах Чешских земель и Словакии и поныне неизменно поминают своего первого митрополита Елевферия, оставившего по себе добрую память.

После Владыки Елевферия новым Предстоятелем Чехословацкой Православной Церкви был избран русский эмигрант, бывший участник Белого движения на Юге России митрополит Иоанн (в миру Кухтин Михаил Иванович, 1901–1975), окончивший Призренскую Духовную семинарию и богословский факультет Белградского университета в Югославии. Он приехал в Чехословакию из Болгарии в 1951 г. и сначала занимал должность воспитателя студентов православного богословского факультета в г. Прешове, затем стал его доцентом. В 1952 г. о. Иоанн был возведен в сан архимандрита, а 24 октября 1954 г. хиротонисан во епископа Жатецкого и назначен главным викарием Пражской епархии.

В отличие от чехословацких властей Совет по делам Русской православной церкви довольно настороженно относился к Владыке Иоанну. Так в справке Совета от 2 апреля 1954 г. в МИД СССР говорилось: «По нашему мнению, посвящение Кухтина в сан епископа возможно, но назначение его заместителем Елевферия вряд ли полезно, так как в случае возвращения Елевферия в СССР или его болезни во главе Чехословацкой церкви может оказать Кухтин, сравнительно молодой и малоопытный в церковных делах человек, едва ли широко известный и пользующийся достаточным авторитетом среди духовенства. Это может повести к ослаблению позиции Православной церкви ЧСР и усилению униатского движения за отход от Православной Церкви. Кроме того, Кухтин стремится возвратиться в СССР и считает свое пребывание в ЧСР временным».[315]

Выдвижение епископа Иоанна на пост главы Православной Церкви было инициировано перед Московской Патриархией через посольство СССР в Праге Государственным управлением по церковным делам. 11 января 1956 г. заместитель министра иностранных дел СССР В. С. Семенов направил в посольство указание довести до сведения чехословацких властей, что митрополит Николай (Ярушевич) считает целесообразным избрание главой Церкви епископа Иоанна (Кухтина).[316]

2 марта Президиум Верховного Совета СССР разрешил епископу Иоанну принять чехословацкое гражданство с сохранением гражданства СССР. 17 мая 1956 г. Владыка был избран Предстоятелем Православной Чехословацкой Церкви, и занимал этот пост в сане митрополита до 1964 г. Он являлся доктором богословия honoris causa Прешовского богословского факультета. В 1965 г. митрополит Иоанн был уволен на покой, в дальнейшем проживал в Одессе, где и скончался 5 июня 1975 г.[317]

Последним архиереем Московского Патриархата, возглавившем в дальнейшем Чехословацкую Православную Церковь, служил митрополит Дорофей (в миру Дмитрий Георгиевич Филипп, 1913–1999), уроженец Закарпатья, в период его детства и юности, входившего в состав Чехословакии. Он окончил гимназию в г. Хусте, земледельческую школу и в 1938 г. поступил в Свято-Никольский монастырь с. Иза, где в 1939 г. принял монашеский постриг. 7 апреля 1940 г. о. Дорофей был рукоположен во диакона, в 1941 г. — во иерея и с 1942 г. служил на различных приходах Мукачевской епархии. В 1947 г. он был назначен благочинным Свято-Николаевского монастыря, в 1951–1955 гг. служил духовником Успенского женского монастыря в г. Мукачево, а с 1955 г. — благочинным монастырей Мукачевской и Ужгородской епархии. Отец Дорофей окончил Ленинградскую семинарию и Ленинградскую Духовную Академию со степенью кандидата богословия, и 12 июня 1955 г. был хиротонисан Святейшим Патриархом Московским и всея Руси Алексием I во епископа Кременецкого.[318]

Через два месяца по просьбе митрополита Пражского и всея Чехословакии Еливферия Владыка Дорофей начал служение в Чехословацкой Православной Церкви. Он перешел в нее из Русской Церкви в связи с необходимостью занятия поста правящего архиерея Прешовской кафедры вместо епископа Алексия (Дехтерева). Вопрос о необходимости замены последнего встала в начале 1955 г. в связи с участившимися случаями перехода бывших униатов в католицизм. Обеспокоенное усилением Католической Церкви Словакии Государственное управление по церковным делам обвинило епископа Алексия в бездеятельности и поставило перед Министерством иностранных дел СССР вопрос о необходимости прислать из Закарпатья говорящего на словацком языке священнослужителя, который мог бы заменить прежнего архиерея.[319]

19 августа Совет Прешовской епархии избрал Владыку Дорофея епископом. Покинувший Чехословакию епископ Алексий (Дехтерев) 22 ноября 1955 г. был назначен на Виленскую и Литовскую кафедру и 25 июля 1957 г. возведен в сан архиепископа. Он скончался 19 апреля 1959 г. в Вильнюсе, где и был похоронен.[320] Помимо епископа Дорофея в Чехословакию был направлен благочинный приходов Московского Патриархата в Венгрии протоиерей Иоанн Кополович, назначенный генеральным викарием Прешовской епархии, 80 % духовенства которой тогда еще составляли бывшие греко-католические священники.

В середине 1950-х гг. произошла смена и других епархиальных архиереев. В 1954 г. епископом Оломоуцко-Брненским вместо Владыки Честмира (Крачмара), чей сан мешал карьере сына — коммуниста, стал бывший словацкий греко-католический священник Климент (в миру Николай Келли). В 1959 г. власти Чехословакии вынудили его подать в отставку и в дальнейшем, в течение двух десятилетий, не позволяли избрать нового правящего архиерея Оломоуцко-Брненской епархии. Преемником епископа Михаловского Александра (Михалича) в 1954–1960 гг. служил бывший греко-католический священник Мефодий (Милли), а его сменили два архиерея, уроженцы Украины: в 1965–1979 гг. епископ Кирилл (Мучичка), а в 1980–1982 гг. епископ Никанор (Юхимюк), впоследствии — в 1983–1988 гг. епископ Оломоуцко-Брненский.[321]

В 1963 г. Владыка Дорофей (Филипп) был возведен в сан архиепископа и 23 октября 1964 г. на IV Поместном Соборе избран Предстоятелем Чехословацкой Православной Церкви, которую возглавлял более 35 лет.[322] 25 октября в пражском соборе святых равноапостольных Кирилла и Мефодия состоялась его интронизация. Главой Прешовской епархии в 1964 г. был избран словацкий русин Николай (Коцвар), ставший в 2006 г. первым Предстоятелем Православной Церкви Чешских земель и Словакии с кафедрой в Словакии.

4 июня 1968 г. митрополиту Дорофею была присуждена ученая степень магистра богословия, а в 1984 г. — доктора богословия Ленинградской Духовной Академии. Владыка Дорофей также являлся доктором богословия honoris causa Прешовского богословского факультета. Он неоднократно участвовал в работе экуменических конференций и конгрессов, принимал участие в диалоге с дохалкидонскими Церквами, был удостоен наград ряда Поместных Православных Церквей, в том числе в 1966 г. награжден орденом св. кн. Владимира 1-й степени Русской Церкви. [323]

Период правления митрополита Дорофея характеризуется серьезными, в том числе драматичными потрясениями. Демократические преобразования весной 1968 г. привела к значительному оттоку бывших греко-католиков, которые вышли из Православия. Ввод советских войск в августе того же года вызвал у части населения негативное отношение ко всему, что было связано с СССР и Россией, в том числе и к Православной Церкви. Летом 1968 г. часть клириков и мирян восстановили в Словакии Греко-католическую Церковь, что получило поддержку тогдашнего руководства социалистической Чехословакии, отменившего указ о запрете унию. Это вызвало серьезные проблемы, от которых пострадали обе стороны, так как разделение нередко проходило внутри семей. Конфликты возникали и по поводу раздела церковного имущества.[324]

Греко-католики вернули себе значительную часть принадлежавших им ранее церковных зданий, нередко насилием. Оставшиеся без церквей православные верующие были вынуждены совершать богослужения в стесненных условиях, в храмах совершалось по несколько служб, иногда приходилось служить и на антиминсе под открытом небом. Лишь через некоторое время проблему с церквами удалось частично решить. С благословения митрополита Дорофея было послано письмо президенту Чехословакии Людвику Свободе, в котором говорилось: «Если уж нельзя не отбирать церкви у православных, помогите хотя бы материально, чтобы мы смогли построить новые храмы».[325] Деньги были выделены, и в Словакии построили значительное количество православных церквей. Согласно переписи 1991 г. число православных в Чехословакии, сократившись примерно в шесть раз по сравнению с 1967 г., составляло всего 53 тысячи — около 0, 34 % из 15, 6 миллионного населения.[326] Однако Православной Церкви в целом удалось сохранить существовавшую структуру приходов, учебных заведений и периодической печати.

С 1989 г., после распада социалистического государства в Чехословакии, начался новый период в развитии страны. Церкви смогла создавать все необходимые, ранее запрещенные институты: приходские школы, благотворительные организации, объединения православной молодежи и др. В частности, по благословению Священного Синода были основаны в 1992 г. хоспис в Брно для людей, лишенных социальной защиты, который предоставляет кров, пищу и морально-психологическую помощь; хоспис «Филантропия-ДОМ» в Прешове и приют в Гуменне. Православная Церковь также предоставляет помощь жертвам различных злоупотреблений и беженцам.

1 января 1993 г. Чехословакия как государство прекратила свое существование, разделившись на Чешскую республику и Словакию. При этом церковного разделения не произошло, усилиями священноначалия Православная Церковь осталась единой.

11–12 декабря 1992 г. в Прешове состоялся VIII Поместный Собор, принявший резолюцию: несмотря на предстоящее разделение Чехословакии на два независимых государства административное, каноническое и евхаристическое единство Церкви должно быть сохранено. Собор принял новый устав Церкви, который предусматривал существование двух отдельных митрополичьих советов в новообразованных государствах. Кроме того, было принято новое название: «Православная Церковь Чешских земель и Словакии». Одним из решений Собора стала проведенная в 1994 г. канонизация моравского князя Ростислава (+ 870), принявшего святых Кирилла и Мефодия. В соответствие с новым уставом титул Владыки Дорофея был изменен на «архиепископ Пражский, митрополит Чешских земель и Словакии». В Церкви были организованы два административных центра: в Праге и Прешове. Теперь архиепископы Пражский и Прешовский могли быть избранными Предстоятелями Церкви.[327]

Для 1990-х гг. была также характерна передача почти всего имущества Православной Церкви в Словакии — храмов, зданий, учебных помещений — греко-католикам. Архиепископ Прешовский Николай (Коцвар) приложил значительные усилия для нормализации положения. Было построено более 80 храмов, епархиальные здания Прешова, возобновили свою работу в новых помещениях Прешовский митрополичий совет, православные богословский факультет и семинария. То же происходило и в Михаловской епархии, где занимавшему эту кафедру с 1983 г. словаку епископу Иоанну (Холоничу) из-за нерешенных проблем, касавшихся церковной собственности, пришлось уступить греко-католикам даже свой собор. Однако и там были построены 24 новых храма, в том числе Михаловский собор, освященный Патриархом Московским и всея Руси Алексием II.[328]

Митрополиту Дорофею также удалось решить давний вопрос признания автокефалии Церкви в Константинополе. После обращения Владыки Константинопольский Патриарх Варфоломей 27 августа 1998 г. издал «патриархальный и синодальный Томос» о благословении автокефалии Святой Православной Церкви в Богемии (Чехии) и Словацкой республики. Этот акт не привел к изменению отношений с Русской Православной Церковью, которую митрополит Дорофей называл «наша мать». Следует отметить, что, согласно Томосу 1998 г., епархиальные иерархи должны были носить титул митрополита, а Предстоятель Церкви — титул архиепископа.[329]

15–17 октября 1999 г. в Свято-Успенском монастыре в Вилемове состоялся IX Поместный Собор Православной Церкви Чешских земель и Словакии, на котором был подведен итог ее развития за последние 10 лет, исправлен устав Церкви и введены новые правила, касающиеся ее жизни и деятельности.

Осенью 1999 г. митрополит Дорофей посетил Москву, где 28 ноября 1999 г. вместе со Святейшим Патриархом Московским и всея Руси Алексием торжественно открыл подворье Православной Церкви Чешских земель и Словакии при храме во имя свт. Николая Чудотворца в Котельниках. В алтаре церкви был помещен ковчег с частицей мощей святой мученицы Людмилы Чешской, подаренный Владыкой Дорофеем. С октября 2001 г. в храме пребывает и ковчег с частицей мощей святого страстотерпца князя Вацлава (Вячеслава) Чешского.

В 1999–2000 гг. первым представителем Православной Церкви Чешских земель и Словакии при Патриархе Московском и всея Руси служил протоиерей Александр Цап, в 2000–2006 гг. этот пост занимал протопресвитер Михаил Дандар. Он родился в Словакии, в 1969 г. окончил Ленинградскую Духовную Академию со степенью кандидата богословия. Позднее, 11 октября 2007 г. о. Михаил был назначен настоятелем русского прихода Рождества Иоанна Предтечи в г. Швайнфурте (Германия), в составе клира Берлинской епархии Московского Патриархата. 14 марта 2015 г. архимандрит Михаил (Дандар) был хиротонисан в сан епископа и возведен в достоинство архиепископа Пражского и Чешских земель.

Митрополит Дорофей скончался 30 декабря 1999 г. в Праге и был похоронен 4 января 2000 г. на Ольшанском кладбище у храма Успения Пресвятой Богородицы.[330] Несмотря на новогодний праздник и плохую погоду, на погребении Владыки присутствовало множество людей, так как он заслужил всеобщее уважение.

После кончины митрополита Дорофея на X Поместном Соборе Православной Церкви Чешских земель и Словакии Предстоятелем Церкви 14 апреля 2000 г. был избран Николай (Коцвар) с титулом архиепископ Прешовский, митрополит Чешских земель и Словакии. Он родился в 1927 г. в словацком селе, учился в русской гимназии, православной семинарии в Праге и в Московской Духовной Академии, которую окончил со степенью кандидата богословия. В 1965 г. о. Николай принял монашеский постриг и в том же году был хиротонисан во епископа, а в 1987 г. в сан архиепископа.

С 1990-х гг. количество православных верующих в Чехии и Словакии стало возрастать за счет эмигрантов из России и Украины. Продолжали строиться новые храмы, вместо занятых греко-католиками, создавались новые монастыри. В 1990-е — 2000-е гг. было построено восемь монастырей в Чешской республике: четыре женских (Дубска Гора вблизи Карловых Вар, Пстружи, Вилемов и Брно-Гусовице), три мужских (Мост, Хабаржовице, Груба Врбка) и один монастырь в Словакии (Комарно).

В 2001 г. прошли торжества по случаю пятидесятилетия дарования автокефалии. Несмотря на Томос Константинопольского Патриарха 1998 г. Божественная Литургия и благодарственный молебен были совершены в кафедральном соборе во имя святых равноапостольных Кирилла и Мефодия 8 декабря 2001 г. В торжествах участвовали представители Русской Православной Церкви, посол России в Чехии.[331]

В послании Священного Синода Православной Церкви Чешских земель и Словакии говорилось, что «По живой вере многих добрых пастырей нашей Церкви… настал благословенный час, когда из рук Его Святейшества Алексия I, Патриарха Московского и всея России, Святая Русская Православная Церковь дала нам 50 лет назад автокефалию. Добрую веру нашей Церкви отметил и Его Святейшество Варфоломей I, архиепископ Константинополя, Нового Рима и Вселенский Патриарх, через которого нам дана автокефалия и от святой Церкви Константинополя. Этим была решена каноническая позиция нашей Церкви в диптихах по всему миру».[332]

Согласно переписи 2001 г. из 10 230 060 жителей Чешской республики, 3 288 088, то есть 32, 1 % заявили себя верующими, среди них 22 968 назвало себя православными. Из 5 379 455 жителей Словакии в это время верующими были, по их заявлению, 4 521 549, то есть 84, 1 %. Из них 50 363 назвались православными. Наиболее многочисленны они были в Прешовском крае (4 % населения), особенно в районах Медзилаборце (29 %), Снина (21, 1 %), Свидник (19, 8 %) и Кошицком крае (1, 8 % населения). Таким образом, по материалам переписи 2001 г. паства Православной Церкви Чешских земель и Словакии составляла 73 331 человек.[333] Четыре епархии Церкви объединяли 166 приходов со 187 храмов и 22 часовен. В Пражской епархии имелись 31 приход, 39 храмов и 10 часовен, Оломоуцко-Брненской — 30 приходов, 23 храма и 9 часовен, Прешовской — 79 приходов, 100 храмов и 3 часовни, Михаловской — 26 приходов, 25 храмов.

2 мая 2006 г. после кончины митрополита Николая Предстоятелем Церкви был избран Владыка Христофор (Пулец). Он родился в 1953 г. в Праге, где учился на Гусовском богословском факультете, в 1974 г. был рукоположен во диакона и священника, в 1979 г. окончил православный богословский факультет в Прешове и в 1984 г. экстерном — Московскую Духовную Академию. 7 сентября 1985 г. о. Христофор принял монашеский постриг в Троице-Сергиевой Лавре, на Пасху 1986 г. митрополит Дорофей возвел его в сан игумена, а в 1987 г. — в сан архимандрита. С 17 апреля 1988 г. Владыка Христофор служил епископом Оломоуцко-Брненским, а с 2000 г. — архиепископом Пражским. В декабре 2006 г. была отмечена 55-я годовщина автокефалии, мероприятия проходили в Русском культурном центре в Праге, на литургии в кафедральном соборе Кирилла и Мефодия сослужили митрополит Христофор и митрополит Воронежский и Борисоглебский Сергий.[334]

В 2006 г. архиепископом Прешовским стал Иоанн (Холонич). Оломоуцко-Брненский епархией с 2000 г. управлял чех с сербскими корнями епископ Симеон (Яковлевич), в прошлом викарий митрополита Дорофея. Епископом Михаловским в 2007 г. был избран чех Георгий (Странский).[335] В 2005 г. Православная Церковь Чешских земель и Словакии насчитывала 75 тыс. членов, 170 священнослужителей и 242 прихода, а в 2007 г. — 249 приходов (78 в Чехии и 171 в Словакии), окормляемых 197 священниками и диаконами.

В марте 2008 г. в Праге в арендуемом здании начала действовать воскресная общеприходская школа святой мученицы Людмилы Чешской, при которой была устроена и освящена церковь Трех Святителей — Василия Великого, Иоанна Златоуста и Григория Богослова. Многие иконы и книги для школы подарило издательство Московской Патриархии. С осени 2010 г. воскресная школа святой мученицы Людмилы Чешской размещалась в выставочном павильоне торгового представительства России.

7 июня 2008 г. в Праге на Вацловской площади состоялся Славянский форум, посвященный 160-летию проходившего на том же месте Первого Славянского съезда. В нем участвовали представители других Православных Церквей, в том числе Русской. 25 февраля 2009 г. в зале Церковных Соборов храма Христа Спасителя в Москве состоялось вручение митрополиту Христофору премии Международного фонда единства православных народов имени Патриарха Алексия II «За выдающуюся деятельность по укреплению единства православных народов. За утверждение и продвижение христианских ценностей в жизни общества». Владыка Христофор заявил, что свою премию он передает на строительство православного собора в Праге.[336]

В феврале 2009 г. Михаловская епархия была переименована в Михайловско-Кошицкую. 28 сентября 2013 г. был освящен кафедральный собор г. Кошице в честь Успения Пресвятой Богородицы и свт. Иоанна Милостивого, Патриарха Александрийского.

22 ноября 2009 г. состоялось десятилетие празднования подворья Православной Церкви Чешских земель и Словакии при храме во имя свт. Николая Чудотворца в Котельниках. В юбилейных торжествах участвовали Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл, митрополит Христофор, архиепископ Волоколамский Иларион, епископы Комарненский Тихон и Годонинский Иоаким, представители чешского и словацкого посольств. После совершения Божественной литургии Патриарх Кирилл и митрополит Христофор освятили Поклонный крест, установленный трудами настоятеля храма протоиерея Алексия Ющенко, занимавшего этот пост в 2006–2013 гг.

30 сентября 2010 г. митрополит Чешских земель и Словакии Христофор и митрополит Волоколамский Иларион в память о святой мученице Людмиле совершили Божественную литургию в храме свт. Николая в Котельниках. В этот день на территории храма был воздвигнут Поклонный крест и установлена мемориальная плита с начертанными на ней именами упокоенных здесь членов семьи купцов Строгановых, покровителей русского искусства. 18 сентября 2012 г. на территории подворья был установлен памятник святой княгини Людмиле Чешской. 27 марта 2014 г. представителем Православной Церкви Чешских земель и Словакии при Патриархе Московском и всея Руси и настоятелем храма святителя Николая Мирликийского был назначен архимандрит Серафим (Шемятовский).

В 2011 г. исполнилось 60 лет дарования Московским Патриархатом канонической автокефалии Православной Церкви Чешских земель и Словакии. Святейший Патриарх Кирилл направил поздравительное послание ее Предстоятелю митрополиту Христофору, в котором отметил: «Возрождение святого Православия на территории Чешских земель и Словакии стало важным явлением в новейшей истории Восточной Европы, свидетельствующим о непреоборимой жизненной силе Православной веры, которую принесли на просторы Моравии великие просветители славянства. Проявляя заботу об укоренении отеческой веры в местах проповеди святых равноапостольных Кирилла и Мефодия, Русская Православная Церковь благословила на автокефальное бытие благодатную продолжательницу их трудов, — Чехословацкую Православную Церковь, — которую ввела в семью Поместных Православных Церквей…».[337]

В конце года в Чехии и Словакии прошли торжества по случаю 60-летия автокефалии Церкви. По благословению Святейшего Патриарха Кирилла председатель Отдела внешних церковных связей митрополит Волоколамский и Юрьевский Иларион представлял Русскую Православную Церковь на состоявшихся в Прешове 7 декабря и в Праге 8–9 декабря 2011 г. юбилейных торжествах. 8 декабря 2011 г. литургия была отслужена в храме свт. Николая Мирликийского на Староместской площади в Праге. Митрополиту Христофору сослужили митрополит Иларион, представитель Польской Православной Церкви епископ Паисий, чешские и словацкие иерархи. Проповедь произнес профессор Милан Герка, который описал путь Православия в Чехии и Словакии к предоставлению автокефалии в 1951 г. и «высказал благодарность всем Церквам, которые участвовали в формировании и организации Православия на территории Чехии и Словакии — Церкви Константинопольской, Церкви Сербской и Русской Православной Церкви… сделал акцент на вкладе первого, единодушно избранного в 1951 году, митрополита Елевферия».[338] В этот же день митрополиты Христофор и Иларион встретились на приеме с главами государств России и Чехии — Президентом Республики Чехия В. Клаусом и Президентом Российской Федерации Д. А. Медведевым.

В январе 2012 г. митрополит Христофор принял участие в XX международных Рождественских чтениях в Москве. В том же году был открыт памятник святой мученице Людмиле Чешской на территории подворья Православной Церкви Чешских земель и Словакии при храме во имя свт. Николая Чудотворца в Котельниках.

В декабре 2011 г. Чешское статистическое управление опубликовало данные новой переписи, по которым количество людей, относящих себя к православным в Чехии, составляет 26 972 человека. Таким образом, по сравнению с 2001 г. произошел рост на 4 тысячи человек, тогда как другие традиционные для Чехии религии столкнулись с сокращением числа верующих.[339] Из всех традиционных религиозных объединений Чехии и Словакии Православная Церковь считается конфессией с самым быстрым ростом числа верующих.

При этом официальная статистика не показывает действительного числа православных в обеих странах. По ее собственным подсчетам Православная Церковь Чешских земель и Словакии насчитывает 170 тыс. верующих, многие из которых — иммигранты, прибывшие в основном из России и Украины: около 100 тыс. русских и украинцев, 50 тыс. словаков, 20 тыс. чехов. Церковь имеет 249 приходов, 5 мужских монастырей и 2 женских, 7 архиереев, около 200 священников и диаконов.

В Праге, помимо двух российских посольских церквей, действуют четыре православных храма: кафедральный собор свв. Кирилла и Мефодия, Успения Пресвятой Богородицы на Ольшанском кладбище, Благовещения Пресвятой Богородицы и свт. Николая Чудотворца в Профессорском доме, прихожанами которой являются в основном потомки представителей первой волны русской эмиграции. В Никольской церкви богослужения проводят в основном на церковнославянском языке, сохранились знаменные церковные распевы.[340] В 2011 г. Владыка Христофор освятил новую часовню на территории митрополичьей резиденции в Праге, приобретенной с помощью Московской Патриархии.

Исполнительный орган Церкви состоит из двух митрополичьих палат, в Чешской республике и в Словакии, которые включают иерархов и выборных представителей духовенства и мирян. Он управляется соответственно архиепископами Пражским и Прешовским. Церковь состоит из четырех епархий: Пражская архиепископия, Прешовская архиепископия, Оломоуцко-Брненская епархия и Михайловско-Кошицкая епархия.

В Прешове по-прежнему действует православный богословский факультет, 1 января 1997 г. включенный в состав местного университета. Он готовит специалистов по православному богословию, религии, этическому воспитанию и социальной работе. Факультет также имеет филиал в Оломоуце и включает семинарию для подготовки священников. Богословский факультет участвует в различных международных научных, социальных и культурных проектах, организует международные конференции и обмен студентами и преподавателями с иностранными университетами и институтами (с Россией, Украиной, Белоруссией, Румынией, Польшей, Грецией и другими странами). В настоящее время на магистратуре факультета насчитывается более 500 студентов. Образование, позволяющее получить диплом магистра православного богословия, дает также Гуситский теологический факультет Карлова университета в Праге.[341]

Издательский отдел Митрополичьего совета Словакии выпускает ежемесячный журнал на словацком и русинском языках — «Наследие свв. Кирилла и Мефодия» («Odkaz sv. Cyrila a Metoda»), Митрополичий совет Чехии издает на чешском языке журнал «Голос Православия» («Hlas pravoslavi»). В Прешове выходит ежегодник «Собрание православного богословия».

Две ассоциации православной молодежи обеих стран участвуют в деятельности Всемирного союза православной молодежи «Синдесмос», каждый год организуют молодежные лагеря, встречи и паломничества. Словацкая православная молодежь издает журнал «Истина». В 1998 г. молодыми богословами и добровольцами в Михаловце была основана Православная академия — информационно-образовательный, культурный и социально-вспомогательный центр.[342] Несмотря на небольшую численность прихожан, чешское и словацкое Православие развивается, и основу для развития оно получило в 1951 г.

12 апреля 2013 г. митрополит Христофор ушел на покой с титулом почетного архиепископа Пражского и митрополита Чешских земель и Словакии. 9 декабря того же года Местоблюстителем митрополичьего престола, а 11 января 2014 г. на внеочередном XIII Поместном соборе — Предстоятелем Православной Церкви Чешских земель и Словакии был избран Владыка Ростислав (Гонт). 9 февраля 2014 г. состоялась его интронизация в Александро-Невском кафедральном соборе Прешова. В торжествах приняла участие делегация Русской Церкви во главе с митрополитом Волоколамским и Юрьевским Иларионом (Алфеевым). Святейший Патриарх Кирилл направил поздравление новому Предстоятелю, заверив митрополита Ростислава, что он «всегда может рассчитывать на поддержку Русской Православной Церкви».

Избрание Владыки Ростислава сначала не было признано Константинопольским Патриархатом. Этот конфликт удалось уладить только в январе 2016 г. благодаря посредническим усилиям Русской Церкви. 22 января Святейший Патриарх Кирилл на собрании Предстоятелей Поместных Православных Церквей подчеркнул: «Мы с удовлетворением отмечаем, что озабоченность отсутствием общеправославного признания блаженнейшего митрополита Ростислава, предстоятеля Православной Церкви Чешских земель и Словакии, которую неоднократно выражали, как Московский Патриархат, так и другие церкви, была услышана. Его Блаженство сегодня присутствует среди нас, получив должное признание теперь уже всех Поместных Церквей».[343]

В дальнейшем митрополит Ростислав неоднократно приезжал в Россию, в частности, 1 сентября 2016 г. посетил Санкт-Петербургскую Духовную Академию. Продолжилось и общение Предстоятелей двух братских Церквей. Так 31 января 2019 г. в Патриаршей и Синодальной резиденции Данилова монастыря в Москве состоялась встреча Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла с Блаженнейшим митрополитом Чешских земель и Словакии Ростиславом. Братские связи двух Церквей продолжают развиваться.

В начале XX столетия произошло национальное пробуждение восточнославянского, близкого к украинцам и русским, народа русины (карпатороссы), проживавшего в Подкарпатской Руси (Закарпатской Украине) и восточной части Словакии. Этот процесс сопровождался переходом греко-католиков (униатов) в Православие. Первоначально стихийно возникшее в 1901 г. в с. Иза крестьянское православное движение скоро обрело массовый характер и распространилось по всему краю. Чтобы остановить это движение австро-венгерские власти прибегли к репрессиям и организации судебных процессов. На первом таком судебном процессе, проходившем в Мараморош-Сиготе в 1903–1904 гг., были приговорены к различным срокам заключения православные верующие из с. Иза.

Главный инициатор обращения к Сербскому Патриарху (пребывавшему в г. Сремски Карловцы) с просьбой принять жителей села под его омофор Иоаким Вакаров оказался сужден на 14 месяцев тюремного заключения, а после выхода в 1905 г. из тюрьмы был убит жандармами. Однако предпринятые австро-венгерскими властями репрессивные акции и жестокие попытки насильно подавить его не увенчались успехом. Чем больше власти применяли репрессии по отношению к православным верующим, тем более массовым становилось их движение, охватывая все большее количество сел.[344]

Одним из основных просветителей и миссионеров среди крестьян в Подкарпатье стал его уроженец преподобный иеромонах Алексий (в миру Александр Иванович Кабалюк). В 1905 г. он еще мирянином начал активную проповедь среди карпатороссов за возвращение греко-католиков к отеческой вере. Постепенно православное движение охватывало все большее число жителей Закарпатья, и в 1907 г. на тайном собрании его активных деятелей в селе Ильницы было решено направить А. И. Кабалюка на Афон, чтобы он привез оттуда православные святыни для укрепления духа верующих. В следующем году Александр Иванович, побывав перед этим в Иерусалиме, прибыл в русский афонский Свято-Пантелеимоновский монастырь (Руссик). В обители к этому времени подвизался монах Вячеслав, русин из села Березова, который познакомил А. И. Кабалюка с игуменом Мисаилом (Сапегиным). На Соборе старцев монастыря 8 июля 1908 г. было решено торжественно присоединить Александра Кабалюка к Православной Церкви. Причастившись Святых Таин, Александр получил из рук игумена икону Божией Матери «Акафистная» со словами «Примите от меня эту икону Божией Матери и отвезите ее в свой край, как благословение Святой Горы».[345]

Из Руссика А. И. Кабалюк уехал в родное село Ясиня. В 1909 г. в Хусте был собран очередной тайный съезд православных русинов. Ситуация в регионе накалялась — уже были попытки перехода крестьян в Православие в нескольких деревнях, а жителям Изы и Великих Лучек после тяжелейших испытаний переход удался. Несмотря на давление, оказываемое властями, судебные процессы и террор, количество православных увеличивалось. В этом году по предложению униатского священника-русофила Бачинского, служившего в с. Ясиня, было решено отправить А. Кабалюка в Российскую империю, для получения духовного образования в двухклассной богословской школе при Яблочинском Свято-Онуфриевском монастыре и священнического сана. Поступив в 1909 г. послушником в Яблочинский монастырь на Холмщине, Александр 5 мая 1910 г. принял в этой обители монашеский постриг с именем Алексий, и 15 августа 1910 г. был рукоположен во иеромонаха.[346]

Второй раз о. Алексий посетил Афон осенью 1910 г. Целью этого приезда была замена российских иноческих документов на афонские, что облегчило бы ему возвращение на Родину со стороны австро-венгерских властей. Игумен Мисаил благословил служить в монастыре, а также добился разрешения у Протата Святой Горы на служение иеромонаха Алексия во всех обителях. Четыре месяца о. Алексий жил на Афоне, пока в начале 1911 г. не получил от игумена удостоверение о том, что он является насельником Свято-Пантелеимоновского монастыря.[347]

В январе 1911 г. настоятель подворья Руссика в Константинополе иеромонах Адриан представил о. Алексия Патриарху Иоакиму III и выразил просьбу братии монастыря благословить его на труды восстановления Православия в Закарпатье, Галиции и на Буковине. Константинопольский Патриарх выслушал рассказ о положении дел на Карпатской Руси, подтвердил удостоверение, выданное о. Алексию игуменом Мисаилом, выдал грамоту на греческом языке с благословением на служение и вручил преподобному три освященных антиминса. Еще несколько антиминсов передала иеромонаху братия Свято-Пантелеимоновского монастыря. В 1912 г. в Руссике были приняты в Православие два униата-украинца, прибывшие с этой целью на Афон из Галиции: 31 марта Николай и 22 октября — Онуфрий.[348]

Вернувшись на Подкарпатскую Русь к марту 1911 г., отец Алексий, в качестве помощника Мишкольцского протоиерея, устроил в Ясине домовую церковь и начал проповедь Православия среди греко-католиков. Приезд о. Алексия вызвал озабоченность жандармов, которым он предъявил грамоту Константинопольского Патриарха. Они отослали эту грамоту в Будапешт, откуда было получено разрешение иеромонаху служить в Ясине, не выезжая за пределы села. Но отец Алексий видел огромное количество православных русинов, нуждавшихся в священнике, и постоянно предпринимал попытки выезжать в различные селения края. Его несколько раз арестовывали жандармы, но он не оставлял свою подвижническую деятельность, и объехал множество деревень, в которых люди нередко в первый раз видели православного священника. Отец Алексий совершал требы, служил зачастую ежедневно по нескольку недель кряду. В результате его миссионерских трудов к 1912 г. вернулись в Православие несколько тысяч униатов в селах Иза, Великие Лучки, Ясиня, Хуст, Липча, Белки, Ильница, Чумалево, Теребля и др. Это сильно обеспокоило власти, слежка за отцом Алексием усилилась, и вскоре он практически не мог продолжать свою деятельность.

Спасаясь от преследований со стороны австро-венгерских властей, отец Алексий был вынужден уехать в Россию, а затем в Америку, где находилась большая карпаторосская колония. Там он продолжил свой миссионерский труд, и тысячи русинов вернулись к вере отцов. Когда иеромонах вновь приехал в Австро-Венгрию, власти страны организовали второй Мараморош-Сигетский судебный процесс (29 декабря 1913 — 3 марта 1914 гг.), на котором отец Алексий вместе с другими 95 деятелями православного движения Подкарпатской Руси был обвинен в «государственной измене» (всего арестовали около 200 человек). На этом процессе 34 подсудимых осудили на различные сроки тюрьмы. Кроме того, крестьяне должны были уплатить большие штрафы, которые привели их семьи к разорению и обнищанию. Иеромонах Алексий был приговорен к четырем годам и шести месяцам тюремного заключения, штрафу в 100 крон и заключен в концентрационный лагерь Талерхоф, который считается первым концлагерем в мировой истории. Процесс вызвал большой резонанс во всем славянском мире, в особенности в России. После его окончания император Николай II даровал о. Алексию золотой напрестольный крест.[349]

Гонения на православных верующих Подкарпатской Руси прекратились лишь с распадом осенью 1918 г. Австро-Венгерской империи и вхождением края в состав новообразованного Чехословацкого государства. На свободу вышли осужденные на Мараморош-Сигетском процессе исповедники Православия. В 1919 г. в селе Иза иеромонахи Алексий (Кабалюк) и Матфей (Вакаров) основали первый православный монастырь Закарпатья — Свято-Николаевский. Монашескую братию как духовник возглавил о. Алексий, ставший и первым ее игуменом.[350]

До распада Австро-Венгрии православное население Подкарпатской Руси и Словакии формально входило в автокефальную Карловацкую митрополию (с центром в г. Сремски Карловцы), которая в мае 1919 г. вошла в Сербскую Православную Церковь. Кроме того, в 1910 г. Константинопольский Патриарх Иоаким III дал будущему Первоиерарху Русской Православной Церкви за границей архиепископу Волынскому Антонию (Храповицкому) титул экзарха Подкарпатской Руси, а также предоставил ему некоторое количество антиминсов для православного духовенства края. Однако из-за противодействия австро-венгерских властей и начавшейся вскоре Первой мировой войны Владыка Антоний не смог реализовать своих полномочий.

5 июня 1920 г., находясь в Свято-Пантелеимоновского монастыре на Афоне, митрополит Антоний написал «Послание к карпаторосскому народу», в котором говорил о своем намерении приехать в Подкарпатскую Русь, однако при этом отмечал: «Если я к вам не приеду, обращайтесь к Сербии, к православной митрополии в Карловцах. Там православные архиереи научат вас, что делать» (в дальнейшем Владыка Антоний так и не смог прибыть в Закарпатье). С благословения игумена Руссика послание, содержавшее призыв ко всем карпаторуссам возвращаться в Православие, было напечатано в монастырской типографии в количестве нескольких тысяч экземпляров для дальнейшего распространения в крае.[351]

Верующие Подкарпатской Руси во главе с игуменом Алексием (Кабалюком) обратились к Сербской Церкви, в юрисдикции которой уже были некоторые карпаторосские общины в Венгрии. В августе 1920 г. этот край посетил сербский епископ Нишский свт. Досифей (Васич), которого 1 октября того же года Архиерейский Собор Сербской Церкви назначил своим официальным представителем в Чехословакии. В 1921 г. отцы Алексий (Кабалюк) и Матфей (Вакаров) приняли активное участие в организации церковного съезда (Собора) в с. Иза, около 400 делегатов которого инициировали образование автономной Карпаторосской Восточной Православной Церкви в юрисдикции Сербской Церкви. 19 августа 1921 г. этим съездом был одобрен и передан для рассмотрения в Сербский Священный Синод устав Карпаторосской православной епархии, правда, ее создание затянулось.[352] Вскоре сербские священнослужители начали миссионерскую работу. В 1921–1924 гг. Владыка Досифей рукоположил в священный сан в Закарпатье 17 человек.[353]

После присоединения Подкарпатской Руси в 1919 г. к Чехословацкой республике процесс перехода греко-католиков в Православие приобрел массовый характер. Если в 1910 г. там проживало лишь 558 православных жителей, то согласно переписи 1921 г. — уже 60 599 человек — 16 % населения, в 1924 г. эта цифра выросла до 100 тысяч человек, а в 1928 г. — до 112 тысяч.[354] Их ряды существенно пополняли и около 11 тысяч представителей послереволюционной русской эмиграции, поселившихся в Подкарпатской Руси и Словакии.

Распространению Православия в крае способствовала и помощь русских монахов Святой Горы. Так в начале 1922 г. было составлено «Отеческое послание с Афона из Пантелеимонова монастыря игумену Алексию (Кабалюку) и православному карпато-русскому народу», в котором отмечалось, что восстановление в Карпатской Руси святого Православия произошло ныне при участии русского монашества Афона и при «действенном попечении и благословении нашего русского Пантелеимонова монастыря». К этому времени о. Алексий служил настоятелем единственно православной обители на Подкарпатской Руси — Свято-Никольского монастыря в селе Иза. Братия Руссика давала благословение на наименование своего «духовного чада» Кабалюком Афонским и просило священноначалие возвести его в сан архимандрита с предоставлением, по афонской традиции, права ношения при богослужении митры, архиерейской мантии и жезла. В заключительной части послания карпатороссов призвали «стоять крепко в святом Православии».[355]

Послание было написано 30 ноября 1921 г. монахом Денасием (Юшковым), после чего оно читалось и редактировалось соборными старцами и пребывавшими на Афоне русскими архиереями. В частности, епископ Гермоген (Максимов) 12 января 1922 г. в своей резолюции отмечал, что этот труд желательно напечатать в большом количестве экземпляров для распространения на Подкарпатской Руси. Редакторская работа завершилась к началу февраля, и 3 февраля 1922 г. послание было освящено и подписано игуменом Мисаилом со старшей братией. В это время насельники Руссика продолжали отправлять карпаторуссам большое количество икон, брошюр и священных изображений, в том числе в Америку.[356]

В 1922 г. игумен Алексий (Кабалюк) снова посетил Святую Гору и получил удостоверение от Свято-Пантелеимоновского монастыря о том, что является «афонским миссионером». Позднее, в своем письме от 26 августа 1934 г. о. Алексий отмечал то значение, которое имела для него тесная связь с обителью влмч. Пантелеимона: «На основании имеющихся у меня документов я являюсь Афонским миссионером здесь на Подкарпатской Руси. Свидетельство мое от Пантелеимонова монастыря взято в увагу и дает мне авторитет моего духовного звания здесь, особенно то, что я получил от монастыря в 1922 году, когда был на Афоне, удостоверение за № 39–17 августа 1922 года».[357] Удовлетворив просьбу братия Руссика, епископ Досифей (Васич) в 1923 г. возвел о. Алексия в сан архимандрита. В следующем году Владыка назначил его председателем Духовной консистории и настоятелем прихода г. Хуста.

Послание русского Свято-Пантелеимоновского монастыря к православным верующим Подкарпатской Руси послужило толчком, благодаря которому многие жители края захотели отправиться на Святую Гору Афон и стать там монахами. В результате к середине 1920-х гг. их в числе братии этого монастыря уже насчитывалось около 30 человек. Только в 1924–1926 гг. в обитель из Закарпатья прибыло 27 молодых послушников, а всего до начала 1930-х гг. — более 40 человек.

Это было подлинное спасение для русской святогорской обители, лишившейся после революции 1917 г. каких-либо связей с Россией и пополнения молодыми иноками и послушниками. Данная проблема была настоящим бедствием для монастыря, в котором подвизались преимущественно престарелые иноки. Старые монахи умирали, а на смену им не приходило новое пополнение. В этой ситуации Подкарпатская Русь оказалась спасительным мостиком, благодаря которому удалось уберечь Свято-Пантелеимоновский монастырь от окончательного упадка.

Также в обитель приезжало большое количество паломников из Закарпатья, которые подолгу оставались в монастыре, помогая братии в хозяйственных нуждах в качестве трудников, и, участвуя в уставных монастырских богослужениях. Пожив на Афоне несколько недель или даже месяцев и укрепившись духовно, они потом возвращались на родину, составляя актив местных православных общин. Их общая численность превышала сто человек.

Насельник Свято-Пантелеимоновского монастыря монах Василий (Кривошеин) — будущий архиепископ Брюссельский и Бельгийский в своем письме матери от 17/30 января 1932 г. так отзывался об иноках-закарпатцах: «О православном движении на Карпатах я хорошо осведомлен, ибо в нашем монастыре живет 21 монах из Карпатской Руси. Они бывшие униаты, много пострадавшие за Православие и непризнание унии. Все они сравнительно молодые люди (26–40 лет), из крестьян, очень ревностные православные и хорошие монахи. К нам они поступили в 1922–28 гг. и продолжали бы поступать и сейчас, если бы греческое правительство не запретило бы им этого. Им просто отказывают в визе! А помимо их поступления в Монастырь почти никого нет…».[358]

В числе пополнивших братию Свято-Пантелеимоновского монастыря карпатороссов были: прибывший в 1923 г. иеродиакон Давид (Цубер, в схиме Димитрий), который в течение многих лет был представителем монастыря в Священном Киноте и Священной Эпистасии, а в 1934–1945 и в 1956–1972 гг. исполнял послушание эконома; принятый в братию 4 июня 1924 г. схиархимандрит Гавриил (Легач), служивший с 1965 г. наместником, а в 1971–1975 гг. — настоятелем обители; приехавший в августе 1925 г. иеросхимонах Серафим (Текза), исполнявший послушание казначея, заведовавший монастырской аптекой, больницей и гостиницей; прибывший в августе 1926 г. схимонах Иоанн (Попович), около 20 лет заведовавший пасекой в метохе Крумица; принятый в братию 20 октября 1926 г. схииеродиакон Андрей (Чулей), с февраля 1943 г. несколько десятилетий заведовавший ризничной мастерской; эконом и представитель монастыря при Священном Киноте иеромонах Аввакум (Вакаров), соборные старцы иеросхимонах Матфей (Плещенец), монах Маркелл (Крец), монах Варлаам (Вакаров)[359] и др. Большинство из них в последующем внесли огромный вклад в дело сохранения русского Афона от полного исчезновения.

Однако приезд карпатороссов вызвал сильное неудовольствие греческих властей, обратившихся с жалобами в Константинопольскую Патриархию. В результате распоряжения Патриарха Василия III трехчленной комиссией Кинота было проведено расследование — не являются ли они униатами, но это подозрение оказалось опровергнуто. На запрос игумена Мисаила управляющий Карпаторусской епархией Сербской Церкви епископ Серафим (Йованович) 5 сентября 1928 г. сообщил, что находящиеся в составе братии Свято-Пантелеимоновского монастыря 16 ее уроженцев перешли в Православие в 1920–1921 гг., и должны считаться православными на законном основании.[360]

С 1928 г. по настоянию греческих властей закарпатцы больше не могли въезжать на Афон. После утверждения правительством Нового канонизма (устава) в 1926 г. и принятия Конституции 1927 г. греческие власти предприняли все меры для того, чтобы прекратить приток на Святую Гору славянских иноков. Новое положение юридически создало препятствия для пополнения святогорцев за счет негреков. Славянское монашество на Афоне не могло пополняться даже теми российских эмигрантами, что были готовы принять постриг. Вводились серьезные ограничения и для иностранных богомольцев: они теперь получали визу лишь на короткий срок.[361]

Таким образом в 1928 г. греческое правительство запретило выдавать визы закарпатцам, в связи с чем приезд на Афон новых послушников и монахов с Подкарпатской Руси в дальнейшем оказался невозможен. В этот период не смогли попасть на Святую Гору многие русины, отправлявшиеся в паломничество на Афон и планировавшие там принять монашество и остаться на послушании в Свято-Пантелеимоновском монастыре. Среди них дважды не был допущен на Святую Гору и будущий исповедник преп. Иов (Кундря) Угольский.

Над уже принятыми в братию русских обителей закарпатцами нависла угроза насильственного выселения с Афона. В 1929–1930 гг. Святую Гору вынуждены были покинуть 10 происходивших с Подкарпатской Руси насельников Свято-Пантелеимоновского монастыря: монахи Пахомий (Продан) из с. Чумалево, Мелетий (Рущак) из Хуста, Вячеслав (Щербан) из с. Билки, Малх (Демьян) из с. Велятино, послушники Василий Перегенец, Георгий Данча из с. Чумалево, Василий Бухало из с. Теребля, Петр Жадану, Дмитрий Розсоха и Михаил Немеш из Хуста. Под угрозой депортации с Афона находились и другие закарпатцы, но их право остаться на Святой Горе удалось отстоять.[362]

Большая заслуга в разрешении их пребывания принадлежит представлявшему в то время Свято-Пантелеимоновский монастырь в Киноте иеросхимонаху Сергию (Тютину). Он смог доказать, что карпатороссы — истинно православные верующие. В своем выступлении на заседании Константинопольского Священного Синода отец Сергий говорил: «Вся Европа знает, что угро-руссы полтора столетия боролись за свое православие и только насилием были вынуждены поминать имя папы при богослужении, и как только они освободились от Австрийской власти, сейчас же возвратились в Православие… Они сто лет боролись за Православие, и такие люди не могут не знать догматов. Патриархия должна радоваться, что 1, 5–2 миллиона униатов обратились в Православие».[363] Настойчивость иеросхимонаха Сергия имела успех, и Константинопольский Синод отказался от выдворения большинства карпатороссов с Афона. Вернувшиеся же в Закарпатье святогорцы активно занялись миссионерской работой.

На территории так называемой Пряшевской Руси — северо-восточной части Словакии, частично населенной русинами, инициаторами возрождения Православия были местные крестьяне, побывавшие на заработках в Америке и там перешедшие в него из униатства. Вернувшись на Родину после окончания Первой мировой войны, они принесли с собой идеи св. отца Алексия Тота (1853–1909), бывшего карпаторосского греко-католического священника, возглавившего обращение в Православие своих соотечественников в Америке.

В начале 1920-х гг. все православные приходы Восточной Словакии подчинялись архиепископу Пражскому Савватию (Врабецу), рукоположенному во архиерея 4 марта 1923 г. в Константинополе и находившемуся в юрисдикции Константинопольского Патриархата. В ведении Владыки Савватия в этот период также находилось большинство православных приходов в Подкарпатской Руси, где произошел раскол. Центральный исполнительный комитет православных общин этого края не признал его власть и выразил протест чехословацкому правительству, а председатель комитета Алексей Юлианович Геровский даже поехал в Константинополь к Патриарху Мелетию, которому заявил, что Карпаторосская Церковь протестует против вмешательства. В ходе этой встречи Патриарх безрезультатно пытался убедить Геровского в необходимости подчинения архиепископу Савватию, ввиду того что все сделано согласно желанию чехословацкого правительства.[364]

Летом 1923 г. Владыка Савватий пригласил себе в помощники в Чехословакию из Сербии русского епископа Севастопольского Вениамина (Федченкова), с которым был знаком еще до эмиграции, назначив его своим викарием в Подкарпатской Руси. 3 июля Архиерейский Синод РПЦЗ благословил переход Владыки Вениамина в юрисдикцию архиепископа Савватия. В конце августа епископ приехал в Прагу, а 15 сентября вместе с Владыкой Савватием в Закарпатье, сначала в Ужгород, а затем в Мукачево.[365]

Епископ Вениамин развил среди греко-католиков активную миссионерскую деятельность, и, согласно его воспоминаниям, число окормляемых им приходов постепенно увеличилось с 21 до 42, в то время как количество подчиненных с 1921 г. сербскому епископу Нишскому Досифию (Васичу) православных приходов Подкарпатской Руси осталось прежним — 14.[366]

Владыка Вениамин также активно рукополагал священников, как из местных жителей, так и из русских эмигрантов. Например, 13 октября 1923 г. он совершил иерейскую хиротонию эмигрировавшего с армией П. Н. Врангеля из Крыма народного учителя Георгия Евфимьевича Соколова. Отец Георгий в 1924 г. был возведен в сан протоиерея и до переезда в 1927 г. в Люксембург окормлял приходы в селах Подкарпатской Руси.[367]

Кроме того, епископ Вениамин убедил принять священный сан и в январе 1924 г. рукоположил во диакона и иерея русского эмигранта инженера, архитектора и иконописца Всеволода Владимировича Коломацкого, который стал главным строителем православных храмов в Закарпатье, Чехии и Словакии, возведя их за свою долгую жизнь более 90. Первые годы из-за отсутствия храмов ему «служить приходилось по домам и с опаской: униатские власти всячески препятствовали возрождению Православия, а самого отца Всеволода не раз арестовывали — все потому, что люди его полюбили и за ним шли. В его приходе было уже столько народу, что в частный дом он не вмещался». Первую церковь о. Всеволод построил в 1926 г. в с. Русское. В том же году он спроектировал и построил несколько деревянных храмов и других селах Мукачевского района, а затем каменный храм Покрова Пресвятой Богородицы в Ужгороде. В конце 1926 г. о. Всеволод был возведен в сан протоиерея, за 12 лет — с 1926 по 1938 гг. он построил в Подкарпатской Руси 18 церквей, при этом с 1933 г. также строя храмы в Моравии, а затем и в Восточной Словакии.[368]

Встретив острую конкуренцию со стороны Владыки Вениамина, епископ Нишский Досифей пытался перехватить инициативу и в июле 1923 г. обратился к главе русской Западноевропейской епархии митрополиту Евлогию (Георгиевскому) с просьбой направить в Закарпатье служившего в Праге епископа Бельского Сергия (Королева). Однако митрополит, стремясь избежать конфликта с чехословацкими властями, не выполнил этой просьбы. Архимандрит Алексий (Кабалюк), болезненно переживая «юрисдикционную войну», мешавшую миссионерской работе среди униатов, ездил в Белград к Сербскому Патриарху Димитрию с заявлением, что «они признают только его за своего верховного первосвятителя».[369]

Прослужив меньше года, — 20 апреля 1924 г. Владыка Вениамин был вынужден по требованию чехословацкого правительства оставить Закарпатье и 8 мая возвратился в Сербию. Причина этого заключалась в том, что в феврале 1924 г. между правительствами Чехословакии и Королевства сербов, хорватов и словенцев был заключен договор, по которому Православной Церкви в Подкарпатской Руси предоставлялась полная автономия и право иметь своего епископа, но в юрисдикции Сербского, а не Константинопольского Патриарха.[370]

Священноначалие Русской Православной Церкви за границей и в дальнейшем проявляло постоянный интерес к закарпатским делам. В связи с определением Архиерейского Синода РПЦЗ от 12 августа 1924 г. архиепископа Савватия 4 сентября письменно запросили: «…на каких основаниях был назначен в Карпатскую Русь Преосвященный Вениамин, какой титул был присвоен ему там, по каким причинам вынужден был оставить Чехословакию и состоялось ли его каноническое увольнение». В ответном письме от 15 сентября Владыка Савватий разъяснил вопрос о каноническом положении епископа Вениамина. Тем не менее, Синод 13 октября постановил принять сообщение архиепископа Савватия к сведению и представить данную им справку предстоящему Архиерейскому Собору «в случае, если Епископ Вениамин будет домогаться участия на Соборе».[371]

30 декабря 1924 г. Архиерейский Синод принял к сведению информацию, которую в переписке с митрополитом Антонием (Храповицким) архиепископ Савватий 16 октября сообщал о церковных делах в Карпатской Руси и других районах Чехословакии.[372] 16 сентября 1925 г. Архиерейский Синод принял к сведению переданную митрополиту Антонию делегатами из Закарпатья (протоиереем Ольховым и священником Беляковым) копию обращения православных приходов Карпатской Руси на имя Священного Синода Константинопольской Церкви, в котором была изложена жалоба на вмешательство в их церковные дела архиепископа Савватия.[373]

В июне 1924 г. епископ Досифей (Васич) вновь прибыл в Закарпатье, и Сербская Церковь активизировала свою работу по организации церковной жизни в крае. К началу этого года, согласно официальным сведениям чехословацкого правительства, в Подкарпатской Руси было 44 православных комитета (общины) и 19 храмов. В письме же архиепископа Савватия Константинопольскому Патриарху Григорию VII от 24 апреля 1924 г. говорилось, что в его юрисдикции в Закарпатье находится 56 общин и 50 священников, а в сербской — 12 общин и 10–11 священников.[374] Однако уже вскоре ситуация существенно изменилась. В 1925 г. большинство православных общин Подкарпатской Руси стало подчиняться сербским архиереям.

Словакию эти конфликты первоначально не затронули, до 1928 г. почти все православные общины признавали каноническую власть архиепископа Савватия. Лишь 1 апреля 1928 г. представители 26 словацких и русинских общин провели в г. Межилаборцы (Медзилаборцы) церковный съезд, на котором приняли решение о переходе в юрисдикцию Сербского Патриархата.[375]

Владыка Досифей (Васич) оставался представителем Сербской Церкви в Подкарпатье до конца 1926 г., в 1927–1928 гг. эти обязанности исполнял епископ Ириней (Чирич), а в 1928–1930 гг. — епископ Серафим (Йованович).

Активную помощь православным Подкарпатской Руси во второй половине 1920-х гг. оказывала Битольская Духовная семинария в Югославии, где преподавателями в то время служили знаменитые подвижники Православия ХХ века преп. Юстин (Попович) и будущий архиепископ Шанхайский Русской Православной Церкви за границей святитель Иоанн (Максимович). В эту семинарию на обучение отправляли кандидатов на священство из Закарпатья. В одном из своих писем иеромонах Иоанн (Максимович): «Вспоминаю всех своих учеников-карпаторусов и душою пребываю с ними». В другом письме святитель Иоанн отмечал: «Очень бы я хотел подробнее узнать, что у Вас делается. Карпатский край мне очень близок, как древний русский край, а также и моим ученикам, которых порядочно теперь на приходах и других церковных послушаниях».[376]

В 1930 г. в качестве полномочного делегата Карпаторосской Церкви ее паству на Соборе Сербской Церкви в Сремских Карловцах представлял архимандрит Алексий (Кабалюк), который выступил на нем с сообщением «Чешская политика в отношении Православной Церкви в Карпатской Руси».[377]

10 апреля 1931 г. было подготовлено «Послание карпато-русскому народу от Святой Горы Афонской», подписанное игуменами Свято-Пантелеимоновского монастыря, Свято-Андреевского и Свято-Ильинского скитов — архимандритами Мисаилом, Митрофаном, Иоанном и обращенное, прежде всего, к «братьям, русским униатам»: «Утверждайтесь в Святой Православной вере! Бережно храните дарованное вам туне неоцененное сокровище! Проникайтесь духом православным! Очищайте обряды восточные от западной порчи, которой засорили их латиняне!..Вас называют греко-католиками, а на Великом входе за литургией поминают „православными“. Почему же вас, русских, именуют греко-католиками? Потому что вы приняли веру от греков. Значит, какая вера греческая, такая должна быть и ваша. Знайте же, что греки никогда не были католиками, а хранили всегда и днесь хранят в полной неповрежденности и чистоте Святую Православную Восточную Кафолическую веру. И у нас, на святом Афоне, много греческих монастырей, и все они православные и Римского Папу не признавали и не признают. Греков называют православными все народы мира, а с греками и всех других, исповедывающих вместе Восточную веру, как-то: русских, сербов, болгары др. Двух Православий быть не может: или православный весь Восток, а вас католики держат обманом в заблуждении; или только вы, малая горсточка униатов — православные, а все — греки, русские, сербы, болгары, словом, весь древний православный Восток, — ложно присвоили себе это наименование… Ваше обращение в дом Отчий, — в лоно Православной Церкви, послужит искупительной жертвой не только вашего личного греха — заблуждения, но и ваших предков, 300 лет назад, по своему неведению и простоте, обманом же и насилием латинян отторгнутых от Тела Христова — Святой Церкви Православной. Ваши молитвы за них, освящаемые истинными таинствами святой Матери-Церкви Православной, будут возноситься к Богу как фимиам, Ему благоприятный, и дерзновенно ходатайствовать о помиловании и возвращении их на лоно Авраамово из огня геенского».[378]

Это послание было напечатано в виде отдельной брошюры издательством православного монастыря преп. Иова Почаевского в с. Ладомирова и активно распространялось в Подкарпатской Руси. Семена православной веры, посеянные русскими святогорцами, дали скорые и обильные всходы.

Роль Свято-Пантелеимоновского монастыря в возрождении Православия на Закарпатье высоко ценили непосредственные участники событий. Так Хустский православный комитет по увековеченью памяти 20-летия Мараморош-Сиготского процесса в письме от 26 апреля 1934 г. на имя игумена Мисаила отмечал: «Ваш монастырь имеет самое близкое участие в распространении Православия на Подкарпатской Руси и наш настоятель Архимандрит Алексий, первый священник на Подкарпатской Руси, принял Православие в Вашем монастыре, а также получил святой дар — икону Божией Матери, чтимую всеми православными, которую и привез на Подкарпатскую Русь. Православие нашло благодатную Почву на Подкарпатской Руси и широко распространяется».[379]

Несмотря на собственные серьезные проблемы, братия Свято-Пантелеимоновского монастыря и в дальнейшем не оставляла своей миссионерско-просветительской деятельности и по-прежнему, чем могла, помогала проповеди Православия в Закарпатье. В частности, 20 декабря 1935 г., служивший настоятелем храма в Ужгороде иеромонах Аверкий (Таушев) писал игумену Мисаилу (Сапегину): «От имени моей ужгородской паствы приношу Вам сердечную благодарность за пожертвованный Вашей св. Обителью нашему Храму-Памятнику в Ужгороде Образ св. влмч. и Целителя Пантелеимона, хотя и с невольным запозданием, за которое великодушно нас простите. В благодарность посылаю одновременно почтовым переводом первую скромную лепту 40 чешских крон. В храме подвешена кружка для сбора пожертвований афонским инокам, так что, если Бог благословит, надеемся в будущем по мере сил наших присылать Вам нечто для поддержки св. обители Вашей. Не прогневайтесь за малость жертвы: сами в долгах, сделанных при постройке св. храма Божия, а то, конечно, старались бы и больше помочь Вам. Еще раз благодарим и просим святых молитв Ваших о приходе Ужгородском, столичном приходе возвращающейся в праотеческую веру Подкарпатской Руси».[380]

Наиболее тесные связи со Свято-Пантелеимоновским монастырем поддерживал основанный по афонскому уставу и образцу Свято-Николаевский мужской монастырь в с. Иза. Некоторые из ее братии часто ездили на Афон для духовного совершенствования и подвизались в Руссике и других святогорских обителях. В монастыре находилась икона Божией Матери «Акафистная», подаренная преп. Алексию (Кабалюку) на Афоне.

Обитель была своеобразной школой, где прошли становление многие будущие выдающиеся подвижники края, такие как преп. Иов (Кундря), архимандрит Амфилохий (Кеминь) и многие другие. Здесь же проводились церковные собрания и съезды, были открыты катехизаторские и пастырско-богословские курсы, где проходили обучение многие молодые закарпатцы, принявшие Православие. Из монастыря в Изе по всему краю распространялась православная литература, здесь же шили облачения для духовенства. Впоследствии некоторые из иноков обители стали основателями новых монастырей, а находящиеся в штате братии иеромонахи одновременно являлись настоятелями новообразованных приходов и духовниками женских обителей в других селах.

18 апреля 1925 г. настоятелем Свято-Николаевского монастыря оказался избран о. Матфей (Вакаров). 29 июня 1926 г. он был возведен в сан архимандрита и назначен помощником епископа Досифея в Закарпатье, а в 1929–1944 гг. состоял членом Епархиального совета и Духовной консистории. С 1 марта 1933 по 26 октября 1944 гг. о. Матфей служил настоятелем прихода в с. Горинчово и, кроме того, в этот период был инспектором преподавания Закона Божия в народных школах Мукачево-Пряшевской епархии.[381]

В 1930–1931 гг. в качестве миссионеров в прикарпатских землях над организацией приходской и монашеской жизни среди русинов и словаков также трудились будущий Заместитель Патриарха Сербской Церкви епископ Битольский Иосиф (Цвийович) и знаменитый богослов преп. архимандрит Юстин (Попович). Челийский. Одно время последний нес послушание помощника епископа Иосифа и вел активную миссионерскую деятельность в городах Ужгороде, Хусте и Мукачево. В 1931 г. отец Юстин был даже избран епископом для епархии Сербской Церкви в Подкарпатской Руси и Словакии, но отказался от принятия архиерейского сана.[382]

6 июля 1929 г. Совет Министров Чехословакии утвердил устав Карпаторосской епархий сербской юрисдикции, но ее организационное оформление затянулось до осени 1931 г. Только 30 октября 1931 г. в Белграде архимандрит Дамаскин (Грданички) был хиротонисан во епископа Мукачевско-Пряшевского и направлен служить в Подкарпатскую Русь и Словакию. Он окончил Петроградскую Духовную Академию и в 1917 г. даже несколько месяцев служил военным священником в российской армии. Епископ Дамаскин прибыл в свою епархию 6 декабря 1931 г. Он стал первым карпаторосским епископом после ликвидации Мукачевской епархии в XVIII веке.[383] Проживал архиерей в основном в г. Мукачево и словацком городе Прешове (Пряшеве).

В Мукачевско-Пряшевскую епархию не вошел лишь созданный русскими эмигрантами в начале 1924 г. приход в г. Братислава (где проживало много русских студентов), который подчинялся митрополиту Евлогию (Георгиевскому), перешедшему в 1930 г. из Московского в Константинопольский Патриархат. Настоятелем братиславского прихода в 1924 г. был назначен замечательный духовный писатель и богослов священник Сергий Иванович Четвериков (1867–1947), который развил активную миссионерскую деятельность в Западной Словакии. В 1925 г. в г. Вышнем Свиднике вышла одна из первых его книг: «Русский пастырь». Наиболее известные работы о. Сергия посвящены старцу Паисию Величковскому и Оптиной пустыни.[384]

Митрополит Евлогий очень тепло писал об этом пастыре в своих воспоминаниях: «Я знал, что о. Сергий священник выдающийся, высокого пастырского настроения, аскетического монашеского духа и знаток русского монашества и старчества… О. Четвериков поставил приход отлично и Братиславой не ограничился, а стал простираться и далеко за ее пределы. В Словакии разбросано немало русских гнезд — семьи чехов-военнопленных, вернувшихся из России женатыми на русских. О. Четвериков развил широкую миссионерскую деятельность по всей Словакии, окормлял до десяти таких гнезд». Однако во второй половине 1920-х гг. митрополит перевел о. Сергия в Париж — настоятелем церкви и духовником Русского христианского движения (в Братиславу пастырь вернулся только в 1939 г.).[385]

После о. Сергия Четверикова, до середины 1930-х гг. в Братиславе настоятелем храма служил бывший полковник лейб-гвардии Московского полка и будущий архиепископ, автор известной в русском зарубежье книги «Смерти нет» иеромонах Никон (А. И. Греве), достойно продолживший дело своего предшественника. Владыка Евлогий так вспоминал о его деятельности в Словакии: «О. Никон с самоотверженностью отнесся к своему пастырскому долгу, отлично повел приход, уделяя особое внимание детям: школам, детским праздникам и проч. Продолжал он и линию миссионерской деятельности о. Четверикова. Он разъезжал по Словакии, навещая своих духовных детей. И в каких подчас тяжких условиях! В 20-градусные морозы по снежным равнинам в открытых санях, в плохонькой ряске… Бесчисленные панихиды на кладбищах, в морозные дни. Полное пренебрежение к своему здоровью, удобству, покою. И всюду службы, требы, духовное руководство, когда необходимо слово назидания, утешения или совета».[386]

Общее число русских эмигрантов в Словакии в 1920-е гг. составляло полторы — две тысячи человек, причем они были сконцентрированы в основном в двух крупнейших городах — Братиславе и Кошицах. В этом регионе существовало 15 официально зарегистрированных русских объединений, первое из которых — Русский кружок возникло в Братиславе в 1920 г., а в 1926 г. было образовано очень деятельное, насчитывавшее около 100 человек Галлиполийское землячество. Следует также упомянуть, что в Братиславе (наряду с Прагой) некоторое время проживал и преподавал (до 1945 г.) известный философ и богослов, бывший профессор Петроградского университета Николай Онуфриевич Лосский (1870–1965). Лишь после окончания Второй мировой войны он переехал во Францию, а затем в США, где с 1947 г. преподавал в Свято-Владимирской Духовной Академии.[387]

В конце 1938 г. вместо Владыки Дамаскина епископом Мукачевско-Пряшевским был назначен русофил епископ Владимир (в миру Любомир Николаевич Раич). Он родился в 1882 г. в Сербии, в г. Ужица, получив начальное образование в Ужицкой гимназии, в 1903 г. окончил в России Вифанскую Духовную семинарию и в том же году поступил в Московскую Духовную Академию. Будущий Владыка окончил ее в 1907 г. со степенью кандидата богословия, сохранив, по его словам, самые лучшие воспоминания о своих профессорах и товарищах, а также и глубокую любовь и благодарность по отношении Русской Церкви, давшей ему правильное христианское воспитание.[388]

Важнейшую роль в распространении Православия в Словакии сыграло монашеское братство преподобного Иова Почаевского, при этом само устроение обители было тесно связано с историей возрождения Православной Церкви в этом регионе. Братство преп. Иова существовало в 1923–1946 гг. на территории Пряшевской Руси, и заметно выделялось среди нескольких десятков существовавших в XX веке за пределами России монастырей Русской Православной Церкви. Монастырь преп. Иова был известен, прежде всего, своей энергичной и широкомасштабной деятельностью по изданию и распространению религиозной литературы. В определенном смысле он являлся центром Русской Православной Церкви за границей, почти единственным местом в Европе, откуда распространялось православное печатное слово по всем приходам русского зарубежья. Кроме того, монашеское братство преп. Иова Почаевского активно занималось миссионерской, благотворительной и просветительской деятельностью.

Эта обитель в виде книгопечатного монашеского братства была основана в апреле 1923 г. в небольшом словацко-русинском селе Владимирова (по-чешски Ладомирова) Свидницкого округа известным церковным деятелем архимандритом (позднее архиепископом) Виталием (в миру Василием Ивановичем Максименко, 1873–1960). До революции 1917 г. (с 29 ноября 1902 г.) о. Виталий руководил работой самой крупной церковной типографии России в Свято-Успенской Почаевской Лавре, организовав в обители «Типографское братство», численность которого доходила до 150 человек. Вплоть до революционных событий 1917 г. архимандрит издавал разнообразную церковную литературу, журналы «Русский инок», «Школьник», газеты «Волынская Земля», «Почаевский листок» и возглавлял на Волыни местное отделение Союза русского народа. В 1917 г. он являлся кандидатом в члены Высшего Церковного Совета при Патриархе Тихоне. В 1919 г. Почаевская типография была ликвидирована, отец Виталий оказался схвачен и приговорен к смертной казни поляками, но освобожден после вмешательства французского посла по ходатайству митрополита Антония (Храповицкого) и Сербского Патриарха Димитрия.

В октябре 1922 г. Архиерейский Синод Зарубежной Русской Церкви рассмотрел «Прошение Архимандрита Почаевской Лавры Виталия от 11 сего октября, с ходатайством об отпуске 1000 динар на отпечатание и рассылку важнейших материалов по борьбе против навязываемой поляками автокефалии Русской Православной Церкви в Польше». Это прошение не было удовлетворено, «ввиду крайне обострившегося отношения Польского правительства и Варшавского митрополита к Преосвященным, стоящим против автокефалии и дабы не ухудшать положения названных Преосвященных».[392]

При отъезде из Почаева архимандриту Виталию удалось вывезти некоторые части закрытой типографии в Варшаву. Там он получил в посольстве Королевства сербов, хорватов и словенцев паспорт и средства на дорогу в Белград, однако вывезенное оборудование вынужден был оставить в Польше.

Священный Синод Сербской Православной Церкви назначил о. Виталия директором монастырской типографии в г. Сремски Карловцы, что, впрочем, оказалось чисто номинальным. Вскоре архимандрит с благословения Патриарха Димитрия устроил в сербском монастыре Гргетег маленькую типографию для печатания журнала «Церковные ведомости» и других изданий Архиерейского Синода РПЦЗ. Синод выделил о. Виталию 15 тысяч динаров, на которые он должен был приобрести в Белграде типографское оборудование и старый русский шрифт. Однако была лишь временная мера — архимандрит Виталий мечтал возродить монастырскую типографию преп. Иова Почаевского, что в Королевстве сербов, хорватов и словенцев (Югославии) оказалось невозможно.[393]

Архимандрит приехал из Белграда в Ладомирову 25 марта / 7 апреля 1923 г. (в канун Благовещения) после того, как узнал, что в этой местности население нескольких сел вернулось из униатства к вере своих предков. Отец Виталий ставил своей целью миссионерскую деятельность по распространению Православия в Пряшевской Руси и, кроме того, создание церковной типографии. Еще до отъезда в Словакию архимандрит получил от Архиерейского Синода РПЦЗ поручение возродить действовавшую до 1917 г. типографию преп. Иова Почаевского, которая бы служила нуждам русского церковного зарубежья. Решив открыть типографию на Пряшевской Руси, о. Виталий сразу же предпринял усилия и по созданию миссионерского братства.

Большую помощь в основании типографии и Православной Миссии в Ладомировой оказал Юрий (Юрай) Лажо (Лазо) — в 1920–1924 гг. сенатор (депутат Верхней палаты Чехословацкого парламента), активно защищавший права подкарпатских русинов. Он также был устроителем православной церкви Пресвятой Троицы в г. Вышнем (Вишне) Свиднике (в шести километрах от Ладомировой). Ю. Лажо сотрудничал с Миссией вплоть до своей кончины 29 мая 1929 г.

Позднее Владыка Виталий вспоминал, что начало его служения в Ладомировой оказалось нелегким: «Здесь мне вначале было чрезвычайно трудно: неорганизованность, революционное настроение и недоверие, как к чужинцу, со стороны народы, стеснения от местной администрации; ни средств, ни храма, на квартиры. Жил я у крестьянина в одной избе с его семьей, а богослужение отправлял в хижине другого крестьянина, и все обдумывал, как бы это возможно было перевезти оставшееся в Польше от типографии Преп. Иова».[394]

Казалось бы, близость к Польше давала возможность архимандриту привезти в Ладомирову те части Почаевской типографии, которые он при своем отъезде оставил в Варшаве. Однако скоро выяснилось, что это невозможно. Отец Виталий вынужден был искать другие возможности. И уже через полгода после приезда в Словакию ему удалось получить типографское оборудование в Праге.

В своих воспоминаниях он писал: «Вскоре досталась мне типография, выросшая теперь в Иовлевскую-Троицкую типографию. История ее такова. С чешскими легионерами на Дальнем Востоке (Владивостоке) был и червонорусский полк [Красный русский легион]. Карпаторусские америчане приобрели для него походную типографию. Когда чешские легионеры возвращались после войны домой, то захватили и эту типографию. Ее перевезли в Прагу и подарили карпаторусскому студенческому союзу. Но она продолжала храниться на железнодорожном складе, а студенты должны были платить за хранение. На эту плату за хранение уходил весь студенческий фонд… Тогда студенты возопили, и тот же Ю. Лажо позволил мне взять типографию во Владимирову… Она состояла из „американки“, 3 рулонов газетной бумаги и 2 больших ящиков сыпи ручного шрифта. Разобрать эту сыпь был большой труд, но к этому времени подоспели 2 добровольца из Карловацкой патриархии… помогли разобрать шрифт и начать работу Иовлевской типографии, а потом исчезли. Типография же продолжала работать и расти».[395]

Оплатила доставку печатного оборудования из Праги в северо-восточную Словакию супруга первого премьер-министра независимой Чехословакии Карела Крамаржа Надежда-Николаевна Абрикосова-Хлудова. Таким образом, в распоряжении о. Виталия оказались: печатный ножной станок «американка», около 200 кг русского шрифта для ручного набора, 400 кг не очень хорошей газетной бумаги и около 30 кг краски[396].

Архиепископ Нафанаил (Львов) позднее писал, что архимандрит Виталий начал работы по созданию типографии с несколькими пражскими русскими студентами, «приезжавшими к нему на вакации, по рекомендации епископа Пражского Сергия… Мало, кто удерживался у о. Виталия. Слишком уж суровы были условия жизни». Среди этих студентов были и будущие пастыри: священник Александр Володуцкий и протоиерей Алексий Омельянович, тогда студент школы живописи.[397]

В самой Ладомировой не было подходящего помещения для устройства типографии, поэтому печатный станок первоначально разместили в соседнем г. Вышнем Свиднике. Так как архимандрит Виталий был иностранцем, учредителем типографии стал Юрий Лажо. Типографское оборудование привезли из Праги в Вышний Свидник в декабре 1923 г. Начавшая работать в апреле 1924 г. типография именовалась «Почаевской Иовлевско-Троицкой», возводя этим свои традиции к дореволюционной типографии Свято-Успенской Почаевской Лавры.

Настоятелем прихода в Ладомировой архимандрита Виталия назначил архиепископ Пражский Савватий (Врабец). Еще в 1921 г. представители православных верующих из Ладомировой М. Бойко, В. Дуцар и сенатор Ю. Лажо обратились к Чешской православной общине в Праге с просьбой, чтобы она прислала им священника и организатора церковной жизни. В Праге их лично принял президент Чехословакии Т. Г. Масарик, которому посланцы передали список православных из Ладомировой и окрестностей, а президент, в свою очередь, выразил желание оказать им помощь. Однако решение вопроса затянулось.

Вскоре после архиерейской хиротонии 4 марта 1923 г. Владыки Савватия сенатор Юрий Лажо и представители православных верующих из Ладомировой обратились к нему с просьбой направить священнослужителя для пастырской деятельности в Восточной Словакии. Архиепископ пообещал им выполнить их просьбу и сразу же пригласил приехать для этой цели в Чехословакию о. Виталия (Максименко).[398] В конце марте 1923 г. архимандрит прибыл в Прагу, и указом Владыки Савватия от 1 апреля был направлен окормлять православных жителей в села Ладомирова, Вагринец и Крайне-Чьерно.

Уже в 1923–1924 гг. в Ладомировой собралось несколько иноков — эмигрантов из России, но первые годы, из-за отсутствия помещений, они проживали в г. Вышнем Свиднике. В январе 1924 г. в этом городе было взято в аренду большое помещение в доме общества Пресвятой Троицы, на втором этаже над корчмой. В этом помещении разместили типографию, в одном из углов устроили домовую церковь Пресвятой Троицы с иконостасом, а в другом углу сделали кухню с железной плитой. Братия, составлявшая четыре — пять человек, вместе с о. Виталием, спасла в той же комнате. В обители вскоре было заведено уставное ежедневное богослужение с полным суточным молитвенным ритмом жизни, на трапезе читались жития святых.[399]

Очень тяжелы были материальные условия жизни братии. Ее члены спали на земле, на соломе, часто голодали и жили на пожертвования верующих. Такие условия мало кто мог выдержать, и многие из прибывших вскоре уезжали. Единственный, кто постоянно оставался на своем посту и нес основное бремя труда и ответственности, был архимандрит Виталий. Ежедневно он ходил пешком из Вышнего Свидника в Ладомирову, где проводил богослужения. За служение в приходском храме местные жители приносили хлеб, картошку, фасоль и другие овощи. Потом кто-то из братии в мешке относил эти продукты в Вышний Свидник. Так скудно насельники питались в первые два года своего существования. После службы отец Виталий нередко обходил все окрестные деревни, которые относились к его приходу, ежедневно проходя по 20–25 километров. Так как помощников не хватало, архимандрит работал по 16 часов в день.[400]

29 октября 1923 г. по представлению архимандрита Виталия архиепископ Савватий утвердил создание в Словакии Миссионерского стана и начальником Миссии назначил о. Виталия. Таким образом, фактически была узаконена уже возникшая монашеская община, которая в своей деятельности основывалась на традициях почаевского иноческого общежития. Она же составляла основу типографско-просветительского братства преп. Иова Почаевского, в котором помимо духовных лиц состояли и миряне.

Вскоре после учреждения Миссионерского стана началось устройство храма. Поскольку существовавшая в Ладомировой деревянная церковь св. Архангела Михаила была греко-католической, 21 ноября 1923 г. в селе на приобретенном участке земли была заложена большая каменная православная церковь св. Архангела Михаила. Освящение закладного камня совершил епископ Севастопольский Вениамин (Федченков) в сослужении архимандрита Виталия. Строительство церкви по проекту инженера Владимира Михайловича Леонтьева (будущего насельника обители архимандрита Иова) завершилось через год — осенью 1924 г., освятил ее архиепископ Савватий (Врабец).

В материальной поддержке строительства особенно выделялись русинские семьи Бойко, Шкурла, Варга, Лажо, Ганак, Ванца и др., значительные пожертвования прислали выходцы из села, эмигрировавшие в Северную Америку. Однако после окончания строительства храма приход еще несколько лет продолжал выплачивать долг, составлявший свыше 100 тысяч крон. Здание Михайловской церкви было выстроено в местном подкарпатской архитектурном стиле с пристроенной шатровой колокольней. Позднее его украсил трехъярусный деревянный резной иконостас.

Первоначально местные униаты всеми мерами, вплоть до административных, пытались помешать распространению Православия. Об этом, в частности, свидетельствует следующий случай: «Когда архимандрита Виталия окрестный начальник в присутствии народа спросил, на каком основании он, чужестранец, ведет открытую работу среди народа и проповедует Православие, и кто дал ему на это право? Архимандрит Виталий ответил, показывая на находившееся невдалеке русское воинское кладбище: „Русские воины, пролившие кровь за свободу этого народа, и усеявшие здешние поля своими костями, дали мне право жить здесь и просвещать здешний народ“. Ничего не сказал окрестный начальник, сел в автомобиль и уехал».[401]

После возведения храма было решено, что в Ладомирову будет перенесена типография и постепенно в этой деревне обоснуется вся Миссия. Рядом с Михайловской церковью в 1926 г. местными плотниками был построен первый деревянный дом, в котором разместились Миссия и типография. В строительстве участвовал недавно поступивший в братство юный монах Игнатий (в миру Иван Чокина), первый постриженик из местного населения; руководил работами прибывший из США священник Василий Птащук. После того, как строительство дома было закончено, осенью 1926 г. туда переселился архимандрит Виталий и остальные члены миссии.

Архиепископ Нафанаил (Львов) так писал об этом событии: «Велика была радость братии, когда дом удалось покрыть крышей и оштукатурить две комнаты: под типографию и одну для о. Виталия. Поспешили переехать из шумного Свидника в тихую Владимирову. Братия разместилась на соломе на чердаке, пока было тепло, а на зиму ее разобрали по хижинам крестьяне. Кончился Свидницкий, как братия в шутку называла, героический период деятельности малого типографского братства, начался Владимировский монастырский».[402] К моменту переезда вокруг архимандрита Виталия собралась община из русских эмигрантов и местных жителей, и число братии увеличилось с первоначальных четырех до десяти с лишним человек.

В феврале 1927 г. архимандрит Виталий попросил у Архиерейского Синода разрешения на регистрацию типографского дома в качестве дара Синоду. По итогам заседания было решено зарегистрировать это здание на имя Синода[403]. В результате первый типографский дом, согласно письменным полномочиям, выданным 2 марта 1927 г. о. Виталию, был записан в земельную книгу при Свидницком окружном суде на имя архимандрита, как уполномоченного Синода. Позднее были возведены: большой кирпичный типографский корпус с домовой зимней церковью, закладной камень которого 16 мая 1926 г. освятил архиепископ Савватий (Врабец),[404] дом для монастырской трапезной, отдельный экономический корпус и двухэтажное здание странноприимницы.

Перенос монастырской типографии в 1926 г. из Вышнего Свидника в специальный дом в Ладомировой решил вопрос постоянного места нахождения и рабочего помещения. Однако проблематичным оставался вопрос технического оснащения типографии. Часть оставшегося в Польше оборудования Почаевской типографии преп. Иова о. Виталию удалось доставить в Словакию через Югославию и Швейцарию. Другая часть была продана за 2500 польских злотых, которые использовали для покупки шрифта и нового типографского оборудования. Новые станки должны были не только улучшить техническое оснащение типографии, но и сделать ее издательскую деятельность более интенсивной. Типография была официально утверждена решением Архиерейского Синодом Русской Православной Церкви за границей от 2 марта 1927 г.

С апреля 1928 г. приход и Миссионерский стан в Ладомировой официально перешли в подчинение епископам Сербского Патриархата, назначавшимся для служения в Подкарпатскую Русь. При этом братство преп. Иова сохраняло тесную связь с Архиерейским Синодом РПЦЗ, фактически подчиняясь ему. В июле 1928 г. Ладомирову посетил представитель Сербской Церкви в Подкарпатье епископ Серафим (Йованович). Он полностью поддержал издательские, просветительские и миссионерские инициативы архимандрита Виталия. Кроме того, епископ рекомендовал ввести в братстве монашеский общежительный устав.[405]

После назначения в октябре 1931 г. правящим епископом Мукачевско-Пряшевским Дамаскина (Грданички) обсуждалась возможность хиротонии архимандрита Виталия в викарного епископа этой епархии с поручением ему окормления приходов на территории Словакии, однако данный проект реализован не был.[406]

Типографская деятельность являлась главным послушанием в обители. В церковном календаре на 1931 г. отмечалось: «В типографии работает все братство: кто пишет или редактирует статьи и книги, кто корректирует, кто набирает (складывает буквы), печатает, брошюрует (складывает листы) и сшивает книги. Только незначительная часть занята канцелярским и хозяйственными (кухня, огород, пасека) послушаниями… Каждый учащийся в Миссии должен участвовать в ежедневном богослужении и вырабатывать свой хлеб насущный в типографии».[407]

Издательская деятельность давала Миссии средства для существования и всех областей ее деятельности. Обеспечение бесперебойной работы типографии требовало, чтобы большинство членов Миссии участвовало в печатном деле. Первоначально насельники работали по очереди круглые сутки на имевшей небольшую пропускную способность единственной печатной машине. Один из членов братии — А. П. Дехтерев (будущий иеромонах Алексий) так описал работу ладомировских печатников: «Каждый в типографии имеет свое место. Один набирает, другой стоит у печатного станкa, третий сшивает, четвертый клеит и переплетает, пятый работает в экспедиции. Типография напоминает муравейник, где трудятся с утра до вечера. Кроме многочасовой работы в типографии, иереи и певчие по договоренности проводят в храме богослужения»[408].

Значение типографии для русской церковной эмиграции в этот период лучше всего выразил архимандрит Виталий, который на страницах «Православной Карпатской Руси» писал: «Зная, что в большевистской России теперь предано молчанию любое печатное церковное слово, миссия создала единственную в настоящее время в Европе и Америке русскую церковную типографию. В этой типографии печатаются весьма важные для нашей святой церкви богослужебные книги, миссионерские газеты и различная печатная продукция духовного характера»[409].

В 1931–1932 гг. в основном на собранные среди верующих в Югославии и Америке средства удалось построить, заложенный еще в 1926 г., большой типографский корпус, приобрести еще одну подержанную скоропечатную машину, бензиновый двигатель и крупный церковно-славянский шрифт. Щедрые пожертвования русской типографии сделали король Югославии Александр, Сербский Патриарх Варнава (Росич) и митрополит Скопленский Иосиф (Цвийович). Сразу же после освящения нового корпуса 29 августа 1932 г. епископом Мукачевско-Пряшевским Дамаскиным (Грданичка) в нем начала работать типография. В том же году, после технического переоборудования она официально была признана Архиерейским Синодом РПЦЗ возобновленной исторической Почаевской церковной типографией.

Одновременно в 1932 г. было изменено название типографии на «Русская церковная типография во Владимировой в Словакии», а затем в 1934 г. название изменилось еще раз на «Русская церковная типография преподобного Иова во Владимировой в Словакии». Это наименование типография сохранила вплоть до 1944 г. При этом в чехословацких органах власти она с 1924 г. была зарегистрирована на имя Юрия Лажо, и с 1932 г. ее местное официальное название звучало как «Типография Й. П. Лажо в Ладомировой в Словакии»[410].

До 1933 г. о. Виталий неоднократно судили и штрафовали за ведение типографского дела без официального разрешения («правного схваления»). Только после получения архимандритом чехословацкого гражданства посланная правительством комиссия инженеров-специалистов, осмотрев 28 апреля 1933 г. типографию, составила акт об официальном признании ее, и выдала на имя настоятеля братства «промысловый лист». К этому времени архимандрит Виталий получил чехословацкое гражданство и «преуказ о книгтлачарской способливости».[411]

Работа Миссии постепенно сосредоточилась на нескольких основных направлениях: издательская, миссионерская, духовно-просветительная и благотворительная деятельность. При этом основной областью деятельности с самого начала была и оставалась издательская. Уже весной 1924 г. в типографии увидели свет богослужебные книги, изданные на американской бумаге. Первой печатной работой стал «Mолитвoслов малый». Из других книг, изданных в 1924 г. можно упомянуть: «Литургию Иоанна Златоуста», «Последование бдения», «Литургию Василия Великого», «Православный церковный календарь на 1925 г.». и «Служебник: Последование бдения, вечерни и утрени» (200 страниц). Хотя они были напечатаны гражданским русским шрифтом, Архиерейский Синод, «нужды ради», одобрил их к временному употреблению при богослужении.[412]

Первые печатные работы Миссии пользовались успехом и принесли финансовую прибыль, которая помогла ей продолжить свою деятельность. В 1925 г. был закуплен новый церковнославянский шрифт, что положительно сказалось на качестве книг, напечатанных в том же году: «Литургии», «Православном катехизисе для учеников», «Духовной тетради», «Православном собеседнике», «Русском пастыре». В дальнейшем все богослужебные книги печатались церковнославянским шрифтом[413].

Среди ежегодных изданий первым стал выходить «Православный церковный календарь» (а также «Православный русский календарь»), которым руководствовались до 75 % церквей русского зарубежья.[414] Он издавался в типографии преп. Иова с 1924 по 1944 гг. и состоял из месяцеслова со сведениями из типикона, где содержались уставные замечания, комментарии и рекомендациями для совершения православного богослужения. За этой основной частью шли «Изречения свв. отцов — подвижников» и различные приложения: литературные заметки, связанные с библейскими повествованиями, житиями святых или российской историей, поучения морально-нравственного характера и стихи отечественных поэтов. С каждым годом календарь становился все более популярным. О любви к этому изданию свидетельствует тот факт, что его тираж во второй половине 1930-х гг. достигал 4 тыс. экземпляров[415].

Кроме того, выходили «Православные народные календари», тиражи которых достигали 2 тыс. экземпляров. Такие издания, как правило, состояли из церковного календаря и религиозно-нравственных брошюр, соединенных под одной обложкой. Редакция прилагала все силы, чтобы календари улучшались «внешне и внутренне», став настольной книгой каждого воцерковленного человека.[416]

С первых лет работы типографии существовала регулярная переписка между архимандритом Виталием и Архиерейским Синодом Зарубежной Русской Церкви. Так в журнале заседания последнего от 11 июня 1925 г. отмечено, что о. Виталию было выдано 200 динар за присланные книги (последование, бдения и литургии св. Иоанна Златоуста), которые Синодом были розданы бесплатно. В том же году архимандрит ходатайствовал об оказании типографии материальной помощи путем выдачи краткосрочной ссуды в сумме 5000 динар. Сочувствуя делу издательства, Архиерейский Синод, тем не менее, не смог выдать просимой ссуды, в связи с отсутствием денежных средств. Однако Синод пообещал принять все зависящие от него меры к скорейшему сбыту издаваемого издательством «Православного календаря» за 1925 г. и требника.[417]

В апреле 1926 г. архимандрит Виталий испросил благословение на богослужебное употребление изданного Миссией чина «Литургия Преждеосвященных Даров». Учитывая отзыв своего члена епископа Гавриила, Синод одобрил чин «Литургии Преждеосвященных Даров» и дал благословение на богослужебное употребление данного издания[418]. В сентябре архимандрит просил благословение на печатание требника и затронул вопрос о внесении в него необходимых исправлений и дополнений. Заслушав отзыв об этом проекте епископа Гавриила, Синод благословил печатание требника церковнославянским шрифтом[419].

В октябре 1926 г. архимандрит Виталий представил в Синод экземпляр изданного возглавляемой им типографией «Православного русского календаря» на 1927 год. Архиерейский Синод выразил о. Виталию благодарность «за труды по изданию весьма полезного православного календаря», который был рекомендован к приобретению русскими православными заграничными церквами, духовенством и верующими. Примечательно, что это благословение не было формальным. В частности, Синод обратил внимание издателя на следующие нюансы Типикона: «на Сретение Господне 9 стр. надлежит на будущее время выкинуть указание на благословение свещей, и… на стр. 36 на день Вознесения Господня указано, что вместо „Да исполнятся уста наша“ поется тропарь Вознесения, а между тем по уставу тропарь этот поется вместо „Видехом Свет истины“»[420] и т. д.

За годы руководства монастырской типографией архимандритом Виталием она превратилась в одну из самых современных в Европе — там было 8 печатных станков, число работников выросло с 6 до нескольких десятков.

К началу 1930-х гг. братская типография выпустила целый ряд богослужебных книг: служебник, требник (15 июня 1928 г.), «Малый сборник», помянник, «Литургию Преосвященных Даров», «Православный сборник для мирян», несколько молитвословов и др. После 1932 г. братством были изданы: Великий сборник в четырех частях, напрестольное Евангелие, службы всего годичного круга, правило ко святому причащению, псалтирь, служебники, молитвословы (в 1938 и 1940 гг.), акафист в честь иконы Божией Матери «Светлой обители странников бездомных» (1933 г.), акафист святому равноапостольному князю Владимиру (1938 г.) и т. д. Благодаря Великому сборнику получили возможность отправлять богослужения по уставу почти половина всех церквей РПЦЗ. Его издание дало возможность воссоздания национальных литургических особенностей в соответствии с правилами богослужебного устава, принятого в Русской Церкви.[421]

Иногда книги печатались в нескольких вариантах — на бумаге разного качества и в различных переплетах, но всегда отличались хорошим художественным оформлением. В 1930-е гг. ладомировская типография была единственной на все русское зарубежье книгопечатней на церковнославянском языке.

Еще во время нахождения типографии в Вышнем Свиднике, принимались меры к печатанию периодических изданий для верующих. Первоначально удалось выпустить несколько номеров духовного журнала «Русский Пастырь» (он выходил в 1925–1927 гг. один раз в год под редакцией протоиерея Сергия Четверикова) и напечатать несколько дешевых популярных листков для простого народа под названием «Православная Лемковщина» (впоследствии они выходили под названием «Владимирские листки» или «Почаевские листки»). Одновременно велись сложные хлопоты о разрешении издавать периодический орган для духовенства и мирян, наконец, после долгих усилий и проволочек разрешение было получено.

Петербургский историк А. Н. Кашеваров справедливо называл с. Ладомирова «родиной основных периодических изданий Русской Зарубежной Церкви, выходящих с конца 1920-х гг. и до настоящего времени».[422]

С апреля 1928 г. в Ладомировой дважды в месяц начала издаваться газета «Православная Карпатская Русь» — единственный печатный орган православного движения на Карпатской и Пряшевской Руси, в котором, среди прочего, публиковались распоряжения Епархиального управления Мукачевско-Пряшевской епархии и информация о деятельности созданного в июле 1929 г. в Ужгороде Свято-Владимирского братства восстановления Православия и охраны русской культуры на Карпатах. Издание газеты увеличило нагрузку на типографских работников Миссии, но эти усилия щедро вознаграждались значением, которое это церковное издание имело для всего русского эмигрантского и православного мира. Важным было и то, что газета стала для Миссии новым источником доходов.

Первый номер газеты вышел 2 апреля и имел подзаголовок «Церковно-народный орган православного движения на Карпатской Руси и Восточной Словакии». Ответственным редактором издания стал имевший чехословацкое гражданство протоиерей Всеволод Владимирович Коломацкий (впоследствии архимандрит Андрей, 1896–1980). С самого начала газета имела выраженный религиозный характер. В ней содержались сообщения о деятельности Миссии и о ситуации в Православной Церкви, реклама новых церковных и богослужебных книг, изданных Ладомировской типографией. По мере того, как росло значение Миссии, а ее деятельность расширялась за счет новых сфер, менялось и содержание газеты. 15 декабря 1934 г. вышел последний 135-й номер «Православной Карпатской Руси».[423]

20 сентября 1934 г. Духовный Собор обители принял решение «о расширении газеты, увеличении ее формата, расширении ее названия».[424] Вскоре газета претерпела серьезные реорганизационные изменения, став далеко вышедшим за региональные рамки «церковно-общественным вестником».[425] В объявлении о подписке на 1935 г. (помещенном в номере от 2 октября 1934 г.) газета была названа «Православная Зарубежная Русь». Затем, решением Духовного Собора обители от 25 декабря «ради пользы дела распространения газеты в Польше и Прибалтике и заменили его названием „Православная Русь“.»[426] Изменением названия Миссия подчеркивала расширение читательской аудитории, распространение газеты во всем Русском зарубежье, а не только в Подкарпатской Руси.

В результате печатный орган был преобразован в единственную подобную в русском зарубежье церковно-общественную двухнедельную газету. Первый номер «Православной Руси», вышел 7 января 1935 г. с подзаголовком «Церковно-народный орган православного движения Зарубежной, Карпатской и Пряшевской Руси». Редакция так определяла задачи издания: «Укрепить Православное Церковное самосознание русских зарубежников, помочь им найти себя в Церкви Христовой; …осведомлять читателей об общецерковных событиях и вообще о религиозной жизни русского зарубежья, а равно имеющих отношение к вере политических событиях… бороться с воинствующим безбожием и раскрывать полную его несостоятельность».[427] В то время газета выходила раз в неделю, имела 1000 подписчиков и распространялась более чем в 40 странах мира. В качестве периодического издания православной Мукачевско-Пряшевской епархии с 1936 г. иеромонах Аверкий (Таушев) стал выпускать в Ужгороде «Православный карпаторусский вестник».

Популярность же «Православной Руси» стремительно росла. В редакционном объявлении 1938 г. говорилось: «На Соборе Русской Зарубежной Церкви было высказано пожелание чтобы „Православная Русь“ стала общецерковным органом Зарубежья и перешла на еженедельное издание. Было признано, что „Православная Русь“ является одной из лучших церковно-общественных газет Зарубежья. Редакция приняла все меры для осуществления подобного пожелания, но все же вынуждена пока принимать подписку на прежних основаниях».[428]

Выход издания осуществлялся регулярно, сохраняя прежнюю периодичность, тираж же постепенно вырос до 3 тыс. экземпляров. К 1941 г. газета распространялась в 48 государствах. Она стала доступной практически во всех странах, где жили русские эмигранты, даже в таких, как Китай, Австралия, Новая Зеландия и Исландия. Правда, перед началом Второй мировой войны Латвия и Польша приняли решение о запрете ее распространения (за решительное отстаивание общерусских интересов). Содержание газеты несколько отличалось от первоначальных целей и намерений редакции и всей Миссии. Регулярно печатались статьи апологетического характера, информация о Русской Православной Церкви за границей, о жизни русских эмигрантов в разных уголках мира, о развитии православного движения в разных странах, но, особенно, в Подкарпатской Руси и в восточной Словакии.

Малоимущие читатели могли осуществлять подписку со скидкой 10 %, церковные читальни и другие духовно-просветительные учреждения имели право на скидку в 20 %, а комплекты газет прошлых лет, начиная с 1930 г., высылались желающим со скидкой 30 %.[429] Главными редакторами «Православной Руси» были последовательно иеромонах Алексий (Дехтерев), архимандрит Серафим (Иванов) и архимандрит Нафанаил (Львов). Сотрудниками газеты в разное время были игумен Савва (Струве) и иеромонах Аверкий (Таушев), будущий архиепископ.

Газета старалась способствовать примирению в русском церковном зарубежье. Позиция ее была близка к точке зрения Сербской Православной Церкви. «Несомненно, сочувствуя РПЦЗ, ради скорейшего наступления времени церковного единения, иерархия Сербской Православной Церкви старалась избегать резких действий по отношению к „парижанам“ во главе с митрополитом Евлогием», — отмечает историк А. Н. Кашеваров.[430]

Значительное внимание газете, даже после переезда в Америку, уделял архимандрит Виталий (Максименко). По воспоминаниям Владыки Антония (Медведева): «Архимандрит Виталий был весьма строг к себе и требователен к братии… Владимирово и этот период жизни в ней будущий архипастырь любил особенно. Газета „Православная Русь“, календари вслед за богослужебными книгами были предметом его заботы. В типографском корпусе был поставлен образ преподобного Иова, присланный в благословение из Почаева. Преподобный и сам изображен на типографском послушании, среди рукописей и шрифтов. И братия, начиная день, шла благословиться у него перед этим образом».[431]

С 1935 г. в Ладомировой в качестве приложения к газете «Православная Русь» начал выходить ежемесячный иллюстрированный журнал для детей и подростков «Детство во Христе», с 1939 г., носивший название «Детство и юность во Христе». Как отмечал 29 октября 1941 г. Духовный Собор обители, это был единственный детский религиозный журнал во всем русском зарубежье.[432] Его периодичность составляла 12 выпусков в год при объеме от 16 до 24 страниц; две трети содержания отводилось юношескому отделу и одна треть — детскому. Основателем журнала был иеромонах Алексий (Дехтерев), издание иллюстрировал монах Киприан (Пыжов). Специальными детскими изданиями также были «Православный молитвослов для русских детей» (1935 г.) и книга «Жизнь за Христа», рассказывающая о жизни святого мученика Кодрата.

3 октября 1934 г. Духовный Собор обители принял решение о возобновлении издания журнала Почаевской Лавры «Русский инок» с тем, чтобы выпустить первый номер к Великому Посту 1935 г.,[433] однако этот план реализован не был. В 1938 г. в качестве приложения к «Православной Руси» выходило издание Русского христианского национального движения — «Вера, Родина, Семья». С 1939 г. в обители периодически выходил богословский журнал «Православный путь» — орган «строго-православной, богословской и церковно-общественной мысли», который был призван реагировать на разные вопросы, связанные с православным движением в мире. Решение об его издании было принято Архиерейским Собором РПЦЗ от 13 февраля 1939 г. Редакционный комитет возглавил игумен Филипп (Гарднер), секретарь миссионерско-просветительной комиссии и настоятель русской Никольской церкви в Вене.[434] В связи с подготовкой к изданию и набором журнала отец Филипп (будущий епископ) приезжал и жил в обители.

Согласие участвовать в издании «Православного пути» высказали многие заметные фигуры русского церковного зарубежья: святитель архиепископ Серафим (Соболев), архиепископы Тихон (Лященко), Серафим (Ляде), святитель епископ Иоанн (Масимович), епископ Владимир (Раич), графы П. М. Граббе и Г. П. Граббе, профессора С. В. Троицкий, Н. С. Арсеньев, В. Ф. Фрадинский и др.

В предисловии редакции к первому выпуску «Православного пути» отмечалось: «На русских православных людях в рассеянии сущих лежит большая ответственность перед своими братьями, томящимися под властью безбожников, и перед Святой Русью. Мы должны сохранить в чистоте дар Православия и принести на освобожденную Родину плоды нашей молитвы, мысли и труда».[435] Предполагалось, что «Православный путь» будет выходить три — четыре раза в год, однако начало Второй мировой войны и резкое сокращение денежных поступлений помешало осуществлению этих намерений.

В различных монастырских изданиях публиковались многие известные писатели русского зарубежья: И. С. Шмелев, Б. К. Зайцев, В. В. Набоков, Г. Гребенщиков, философ И. А. Ильин, историки Н. Д. Тальберг, А. Карташев и др. Так, например, 3 апреля 1935 г. Духовный Собор монастыря преп. Иова постановил выплатить Борису Константиновичу Зайцеву за его опубликованную статью 100 крон с условием, чтобы он прислал еще какой-нибудь рассказ.[436]

Среди изданных в Ладомировой книг следует упомянуть следующие: «Епископ Дамиан (Говоров). Руководство по предмету пастырского богословия» (1928 г.); «Жития святых» (1934 г.); «Архимандрит Серафим (Иванов). Отрок Прохор: Повесть о детстве и юности преп. Серафима» (1935 г.); «Архиепископ Анастасий (Грибановский). Беседы с собственным сердцем: Размышления и заметки» (1935 г.); «Сазиков Н. Тьма жизни и свет Христов: сборник рассказов и примеров христианской жизни» (1937 г.); «Попов А. Гонение на Православие и русских в Польше» (1937 г.); «Царица-мученица» (1938 г.); «Иллюстрированное житие св. равноапостольного князя Владимира» (1938 г.); «Пушкарев Г. С. Роль Православной Церкви в истории русской культуры и государственности» (1938 г.); «Митрополит Анастасий (Грибановский). Владимирское послание» (1938 г.); «Сурский И. К. Отец Иоанн Кронштадтский: Новейшее жизнеописание. Чудеса. Мысли» (1938 г.); «Зайцев К. И. Святой Серафим Саровский» (1939 г.); «Лопухин П. С. Преподобный Серафим и пути России» (1939 г.); «Архимандрит Серафим (Иванов). Вечные загробные тайны: Книга о пакибытии» (1939 г.); «Верин А. Православное русское типографическое монашеское Братство преп. Иова Почаевского во Владимировой на Карпатах» (1940 г.); Зайцев К. И. «Материалы к изучению Святой Руси» (1940 г.).

При этом целый ряд книг были написаны или подготовлены к изданию в обители. Так, например, в Ладомировой была переведена с греческого на церковно-славянский язык (игуменом Филиппом) и по благословению Архиерейского Синода РПЦЗ 27 июля 1938 г. издана «Божественная литургия святого апостола Иакова брата Божия и первого иерарха Иерусалимского». Позднее в несколько исправленном виде этот перевод приняла Сербская Православная Церковь.[437]

В 1936 и 1940 гг. типография в Ладомировой (единственная в Зарубежной Русской Церкви книгопечатня богослужебных книг на церковнославянском языке) выпускала каталоги своих изданий, которые и сейчас поражают количеством и разнообразием представленной в ней церковной и культурно-просветительной литературы. Каталоги включали пять разделов: богослужебные книги и молитвословы, апологетические брошюры, религиозно-нравственные книги, разные издания (в том числе произведения известного писателя И. С. Шмелева «Старый Валаам», «Подвижники» и «Богомолье», «Словарь наиболее употребительных церковно-славянских слов», книгу протоиерея Иоанна Чернавина «Пушкин как православный христианин» и др.), разрешительные грамоты. Каталог 1936 г. включал 38 наименований книг и брошюр, а каталог 1940 г. — 56 изданий.[438]

Эти каталоги, а также издававшиеся в Ладомировой церковные календари, анонсировали и книжную продукцию других центров русского зарубежья, в том числе афонских обителей. Всего за время существования монастырской типографии в ней было напечатано свыше ста наименований книг, брошюр и листков.[439] Следует отметить, что все участники издательской деятельности работали бесплатно и были настоящими подвижниками. В 1930-е гг. в Ладомировской типографии печаталась большая часть всех изданий Русской Православной Церкви за границей.[440]

Еще весной 1941 г., накануне нападения Германии на СССР, братство преп. Иова печатало три календаря на 1942 г.: церковный, русский эмигрантский и местный народный, а также Владимирский листок, учебник Закона Божия, и обсуждало предложение проживавшего в Румынии известного писателя — старообрядца Белокриницкого согласия Федора Ефимовича Мельникова (1874–1960) издавать в своей типографии старообрядческую церковно-славянскую азбуку.[441] При этом братство с начала 1930-х гг. печатало апологетические произведения Ф. Е. Мельникова в «Православных церковных календарях» или отдельными изданиями, например, в 1938 г. выпустило его книгу «Откуда произошла вера в Бога: Публичный диспут в Советской России» (48 стр.).

Типография продолжала издательскую деятельность вплоть до окончания работы всей Миссии. В целом за двадцать лет существования типография преп. Иова Почаевского в Ладомировой выпустила более ста книг богослужебного и духовно-просветительного характера. К этому необходимо прибавить множество журналов, календарей, газет, вестников, культурно-просветительную и учебную литературу (словари, грамматику и т. п.). Продукция ладомировской типографии доходила до любых уголков русского зарубежья, при этом часть изданий нелегально направлялась в Советский Союз. Важнейшее значение деятельности типографии для русской эмиграции и распространения Православия в мире хорошо передают слова иеромонаха Алексия (Дехтерева): «Оттуда слово Божие распространяется по всему эмигрантскому свету, там печатаются тысячи богослужебных книг, календарей, ведется миссионерская работа огромного значения»[442].

До середины 1928 г. типографской работой в Ладомировой занимались: архимандрит Виталий (Максименко), иеромонахи Игнатий и Савватий, послушники Терентий Гуров, Георгий Войтко, священники Борис Лобович и Андрей Цуглевич. Отец Борис был рукоположен в сан иерея в 1924 г. и в 1929 г. служил настоятелем храмов с. Вилаги и с. Суха Броньска Иршавского округа Мукачевской епархии, а в 1942 г. — церкви с. Березники Свялявского округа. Отец Андрей в 1925 г. служил в составе православного миссионерского стана в Словакии, а затем в храмах сел Кривоже и Улице.[443]

Во второй половине 1928 г. в Ладомирову приехали новые члены братства: участник Первой мировой и гражданской войн окончивший философский и богословский факультеты Белградского университета и работавший три года преподавателем сербской гимназии в Скопле иеромонах Серафим (в миру Леонид Георгиевич Иванов, 1897–1987); подпоручик Дроздовского артиллерийского дивизиона в годы гражданской войны, а затем учившийся на архитектурном отделение Пражского политехникума студент Семен Евсеевич Дикий (позднее настоятель Братиславского прихода архимандрит Михаил), а также бывшие насельники Валаамского монастыря — старостильники иеромонахи Филимон (Феопемпт Никитин), впоследствии известный духовник Свято-Троицкой обители в Джорданвилле в сане игумена,[444] и Хрисанф (Малыхин), позднее уехавший на Святую Гору Афон.

С этого года братство полностью перешло на монастырский уклад жизни, было заведено уставное ежедневное богослужение, чтение житий святых за трапезой и, одинаковое для всех строгое общежитие, в зимнее время богословские занятия и пр. Таким образом, типографское братство и Миссия были преобразованы в полноценный монастырь. В статье архимандрита Виталия того времени отмечалось: «Живем мы бедно, теснимся пока по двое и по трое в келиях. На трапезе пища преимущественно растительная, без мяса, но в количестве достаточном для иноков „трудолюбивого жития“ (Акаф. Пр. Иову). А на молитву и труды, главным образом на типографском послушании, уходит до 11 часов в сутки».[445]

В 1929 г. в обитель прибыл хорошо знавший наборное дело Иван Иванов, в дальнейшем — священник и настоятель храма в Межилаборцах. Он сразу поступил на работу в монастырскую типографию и занял место метранпажа и старшего наборщика, значительно облегчив деятельность архимандрита Виталия. К февралю 1930 г. численность братии выросла с первоначальных трех до 25 человек, в том числе пять с высшим богословским образованием. В январе 1931 г. в число насельников был принят ученый иеромонах Савва (в миру Константин Петрович Струве, 1903–1949), сын известного русского академика-экономиста и политического деятеля, в эмиграции редактора выходившей в Париже газеты «Возрождение» Петра Бернгардовича Струве (скончавшегося 26 февраля 1944 г.). К. П. Струве воевал в рядах Белой армии, в эмиграции окончил Свято-Сергиевский богословский институт в Париже, затем был основателем Сергиевского братства, первым издателем «Сергиевских листков» и принял монашеский постриг с именем Савва. 13 октября 1930 г. в русской Свято-Троицкой церкви Белграда епископ Иоасаф (Скородумов) рукоположил его в сан иеромонаха. С сентября 1934 г. он стал служить настоятелем Михайловского храма в Ладомировой, исповедовал прихожан — жителей села и был опытным духовником.[446]

В 1932–1934 гг. братство пополнилось новыми деятельными членами. Так в 1932 г. в Ладомирову приехал бывший офицер Белой армии Иван Ямщиков, которой стал пчеловодом и механиком, отвечавшим за всю машинную часть обители (главным машинистом). В 1933 г. он принял монашеский постриг с именем Антоний и начал нести послушание печатника, затем был рукоположен во иеродиакона и иеромонаха (скончался архимандрит Антоний в Свято-Троицком монастыре в Джорданвилле 23 сентября 1993 г. в возрасте 101 года).[447]

Еще одним новым членом братства стал другой участник Белого движения (на Северо-Западе России) дворянин Владимир Михайлович Леонтьев. После принятия монашеского пострига с именем Иов и рукоположения в сан иеромонаха он исполнял послушание благочинного и эконома. Один из близко знавших его насельников обители позднее вспоминал: «Все мы любили отца Иова, почитая его жертвенность и чистоту. Но все мы позволяли себе подшучивать над его маленькими странностями, над его, бывшего гусарского ротмистра, неистребимой привычкой применять временные технические выражения в монашеском быту, где они иногда звучали неожиданно. Например, монаху, возражавшему ему в церкви, о. Иов резко сказал: „Из строя не разговаривают!“ Шутили мы и над совершенным отсутствием всякого музыкального слуха у о. Иова».[448]

Летом 1932 г. в Ницце с приехавшим из Ладомировой иеромонахом Саввой (Струве) познакомился еще один участник Белого движения художник-декоратор Кирилл Пыжов. Тогда же он принял решение поступить в обитель преп. Иова, где принял монашеский постриг с именем Киприан и вскоре стал известным во всем русском зарубежье иконописцем и книжным иллюстратором (позднее в сане архимандрита).[449] В начале 1930-х гг. в обитель также поступил будущий монах Вячеслав (в миру Владимир Нестеренок), хорошо поставивший дело книжной экспедиции и др.

Монашеский и сельский хора в Ладомировой возглавлял старец-регент А. П. Белонин, служивший долгое время регентом русской церкви в Салониках и затем пожелавший «доживать свой век» при обители преп. Иова. При этом в 1933 г. хор из Ладомировой провел несколько концертов в различных словацких городах под управлением известного регента из Америки И. А. Облетелова, а в марте 1935 г. в монастырь был также приглашен из Праги опытный регент К. В. Соболев.

Не снижая размеров книгопечатной работы, братия развернула широкую миссионерскую деятельность по распространению Православия в крае. Уже в первые годы существования братства архимандрит Виталий проводил регулярные богослужения не только в Ладомировой, но и в окрестных деревнях, вместе с остальными членами Миссии уделял внимание преподаванию Закона Божия в деревенских школах, давал советы местным жителям, лечил больных. Таким естественным способом члены братства завоевали уважение местного населения и выполняли свое миссионерское предназначение. Особенно большое внимание миссионерской работе стали придавать с 1932 г., после полного перехода к монастырскому образу жизни. Миссионерская работа Ладомировского братства реализовывалась в двух основных областях: подготовка и воспитание будущего духовенства и распространение Православия в регионе. В Ладомировой была основана трудовая школа, в которой дети жителей окрестных деревень могли получить профессию. Подростки работали в церковной типографии, получая навык издательской деятельности, а в основное время учились и молились. За шесть — семь лет пребывания в школе они знакомились с основными знаниями, необходимыми для пастырской работы и миссионерской деятельности, изучали церковную историю и жития святых, а также физику, общую историю, географию, и другие общеобразовательные дисциплины. Интерес к трудовой школе со стороны местных детей был очень велик, поэтому существовал конкурс на места в ней. Некоторые из тех, кто получили образование в ладомировской школе, в дальнейшем стали священниками[450].

Обитель ежегодно принимала две-три тысячи богомольцев. Особенно много верующих в составе шести крестных ходов из г. Межилаборцы и сел Медвежье, Бехерева, Порубки, Крайне Черного и Вагринца приходило в обитель в ее главный годовой праздник — Усекновения главы свт. Иоанна Крестителя (29 августа по старому стилю). Построенная в 1936–1937 гг. странноприимница (на первом ее этаже разместилась библиотека-читальня, а на втором — гостиница для паломников) позволила значительно расширить монастырскую миссионерскую деятельность. Появилось здание, где можно было разместить на ночлег значительное число человек. С каждым годом увеличивалось число дальних богомольцев, причем они приезжали не только из Чехословакии, но и из-за границы.

Паломников привлекали хранившиеся с 1931 г. в монастырской церкви великие святыни — дарованные афонскими монахами части правой руки и честной главы свт. Предтечи и Крестителя Господня Иоанна. Всего с Афона в Ладомирову прибыли два ковчега со святыми мощами (в 1931 г. русский Пантелеимоновский монастырь пожертвовал новой обители часть мощей св. великомученика Пантелеимона), а из Иерусалима — крест с частицей святого Крестного Животворящего Древа Господня. Когда в 1935 г. благочинный Ладомировского монастыря иеромонах Иов (Леонтьев) совершил с миссионерскими целями поездку по русским общинам Западной и Центральной Европы, он вез с собой частицу святых мощей св. вмч. Пантелеимона, присланных из Свято-Пантелеимоновского монастыря на Афоне.[451]

Духовный Собор старцев Свято-Успенской Почаевской Лавры в 1929 г. прислала в благословение типографскому братству большой образ преп. Иова Почаевского с частицей его святых мощей. Икона изображала преподобного на типографском послушании, рядом с печатным станком, и в 1932 г. была установлена на центральном почетном месте в новом типографском корпусе. «Alma-mater, Почаевская Лавра, — писал архимандрит Виталий по этому поводу в 1933 г., — тем передавала нам и право, и благословение продолжать во Владимировой великое дело преп. Иова — служение Церкви и народу русскому печатным словом».[452]

Возрастание миссионерской обращенности к народу и постоянное движение в сторону мира существовало не только у архимандрита Виталия, но и у других членов ладомировской братии. Обобщая позднее миссионерский опыт почаево-ладомировской традиции, митрополит Виталий (Устинов) писал: «Мы привыкли жить среди народа и в то же время вести монастырский образ жизни».[453]

В миссионерской работе братство активно использовало свои издания. Так в 1930 г. вышел противоуниатский катехизис «Глее искать правду?», составленный на русинском наречии бывшим Греко-католическим священником протоиереем Алексием Товтом, которого именовали «батькой Православия в Америке». В 1933 г. был издан «Православный катехизис для карпаторуссов», отредактированный Первоиерархом РПЦЗ митрополитом Антонием (Храповицким) и бывшим униатским протоиереем Иринеем Ханатом. На заседании Духовного Собора обители от 29 октября 1941 г. о. Серафим (Иванов) отмечал, что «все православные дети в здешнем крае учатся по трижды нами изданному: в 1925, 30 и 33 гг. катехизису и по „Начаткам православного учения“, изданному нами дважды: в 1929 и 1931 гг. В 1929 г. мы денежно и технически принимали участие в издании проф. Г. Г. Геровским в Ужгороде „Ветхого и Нового Завета в изложении для школ“. А ныне нами изданы учебники Ветхого и Нового Заветов».[454]

В 1930-х гг. в обители преп. Иова существовали неофициальные монастырские миссионерские курсы, организованные для послушников архимандритом Виталием (Максименко). На них, в частности, в 1933–1935 гг. обучался приехавший из Валаамского монастыря послушник Матти Лехмонен. На работавших в осеннее и зимнее время курсах преподавали литургику, историю Церкви, церковно-славянский язык и другие предметы. В частности, они входили в принятую 23 октября 1935 г. Духовным Собором братства программу занятий трехклассной миссионерской школы на 1935/1936 учебный год.[455]

Всего с 1924 по 1940 гг. в обители были подготовлены к священническому званию и получили его не менее 20 человек, в том числе протоиереи Алексий Омельянович, Александр Цуглевич, священники Андрей Цуглевич, Иоанн Иванов и Андрей Романецкий, игумен Игнатий (Чокина), иеромонахи Савватий и Михаил (Никифоров), архимандрит Михаил (Дикий) и др.

Кроме того, насельники обители преп. Иова, как уже говорилось, служили настоятелями в православных храмах края, устраивали крестные ходы, в августе 1935 г. монах Алексей (Дехтерев) получил от епископа Мукачевско-Пряшевского Дамаскина полномочия проводить занятия Закона Божия в сельских народных школах и т. д.[456]

Таким образом, в условиях зарубежной жизни для насельников монастыря преп. Иова одной из главных задач было стремление распространить Православие в инославной среде, а также уберечь свою русскую паству от денационализации. Не случайно позднее, во время Второй мировой войны, ладомировские монахи активно стремились к миссионерству на территории Советского Союза. Благодаря деятельности братии православное движение в Пряшевском крае неуклонно росло. При этом русское братство в Ладомировой постепенно стала миссионерским центром Православия во всей Чехословакии.

Помимо книгопечатной и миссионерской работы обитель была известна написанием икон в древнерусском стиле, а также изготовлением иконостасов, распятий и т. д. Почти по всему русскому зарубежью распространялись объявления о том, что в Ладомировой принимаются заказы на написание православных икон: Спасителя, Божией Матери, праздников и именных святых, кроме того, изготовлялись запрестольные кресты и плащаницы: «Иконы художественной работы пишутся опытным мастером монахом в древнерусском и современном стиле по желанию заказчиков на досках яичными красками по старинному способу и на холсте маслеными красками. Художественность изображения гарантирована».[457]

В составе братии имелись два замечательных иконописца, родные братья иеромонахи Киприан и Григорий (Пыжовы). Отец Киприан в первой половине 1930-х гг. за нескольких лет расписал в русских изографических традициях Михайловский храм обители, а также создал иконостас в зимней церкви братства. В 1938 — в год 950-летия Крещения Руси приходской совет храма св. архангела Михаила обратился к верующим с просьбой о пожертвованиях для укрепления росписей — «помочь нам сохранить чудную, душу умиляющую и сердца горе возносящую, стенную роспись нашего храма» (что было вызвано сыростью стен), а также для написания новых фресок на сюжеты «Крещения Руси», «Проповедь свв. Кирилла и Мефодия» и композиции с изображениями русских и других славянских святых: «Хорошо было бы украсить стены нашего храма этими фресками именно теперь во Владимирском юбилейном году».[458]

Кроме Михайловской церкви, отец Киприан расписал православный храм в Пряшеве, полностью написал три иконостаса для двух церквей в Европе и одной в Америке, несколько больших распятий для храмов и значительное количество именных икон по заказу отдельных лиц. Так, например, 28 сентября 1941 г. в с. Вилаги был установлен и торжественно освящен архимандритом Нафанаилом (Львовым) большой крест, созданный стараниями настоятеля местного прихода о. Василия Птащука (распятие написал иеромонах Киприан).

Насельники обители также изготавливали декоративно-прикладные церковные изделия: нательные крестики русского образца (в том числе серебряные); образки-медальоны с односторонним изображением — «Божия Матерь», «святой Пантелеимон» и «преподобный Серафим» и двойные — «святые Владимир и Ольга», «Дева Мария с младенцем и святой Пантелеимон»; нательные образки (Божией Матери Знамения Курской-Коренной, св. вмч. целителя Пантелеимона и преп. Серафима Саровского). В 1938 г., в связи с празднованием юбилея принятия христианства на Руси, были изготовлены массивные памятные медали: серебряные, бронзовые и алюминиевые. На их лицевой стороне был изображен св. кн. Владимир, а на оборотной — св. кн. Ольга с надписью «950-летие Крещения Руси. 988–1938». Кроме того, по мотивам ордена св. кн. Владимира изготовили металлические сувенирные мужские знаки в петлицу и женские броши с рисунком и эмалевой миниатюрой. В связи с юбилеем в типографии также напечатали хромолитографические иконки с образом св. кн. Владимира.[459]

Важной частью жизни членов братства были духовно-просветительные, культурные и благотворительные мероприятия. Подготовкой различных культурных акций братия реагировала не только на официальные государственные или церковные праздники, на местные традиции и обычаи, но и на юбилеи, обычаи, традиции и праздники, присущие русской эмигрантской общине. Одной из таких акций был День русской культуры, ежегодно проводимый в июне в честь дня рождения А. С. Пушкина. Дни русской культуры становились во всем российском эмигрантском мире днями русского национального единства и славянской близости. Также было и во время их проведения в Ладомировой. Сохранилось свидетельство празднования Дня русской культуры в монастыре преп. Иова, например, в 1934 г., когда в нем участвовало 2500 людей. По этому поводу «Православная Русь» писала: «Очень импозантным было торжественное шествие с многочисленными русскими национальными трехцветными полотнищами, перед которым проходил конный отряд. Наездники были в казацкой форме. Большинство мужчин были одеты в русские вышитые рубашки (косоворотки), а девушки и женщины — в русские деревенские платья. С трибуны лилась русская речь, и было так радостно среди родного русского народа»[460].

Важную роль во всех культурных мероприятиях и празднованиях, играл русский православный хор, который был образован при монастыре преп. Иова в 1933 г. Регентом хора стал И. А. Облетилов, приехавший в Ладомирову из США в том же году. В культурных мероприятиях вместе с русским православным хором выступали также дети из местной народной школы. Они дополняли выступления хора танцевальными номерами, которые с ними разучивал проживавший в Ладомировой донской казак П. Д. Хромов. С середины 1930-х гг. русский хор регулярно выступал с концертами в различных населенных пунктах Словакии.

Самой большой благотворительной акцией, которую братство регулярно организовывало, начиная с 1930 г., был проводившийся на Рождество праздник «Русская елка». Члены Миссии ежегодно уже в октябре-ноябре публиковали в газете «Православная Русь» заметки, в которых напоминали своим читателям, что готовят рождественскую елку для бедных детей и просили всех православных людей оказать финансовую помощь или прислать подарки детям к празднику. В ответ на эти призывы в монастырь поступали денежные переводы и посылки с разными подарками (игрушками, одеждой и обувью). В этой акции регулярно участвовали русские эмигранты из Словакии, Моравии и Чехии, а также выходцы из России, жившие во Франции, Югославии и даже в США. Все дары, пришедшие на адрес Миссии, раздавались бедным детям во время празднования Рождества. Детьми обычно занимался игумен Савва (Струве), так как подготовка и организация елки ежегодно поручалась ему. Ему активно помогали А. П. Дехтeрев и А. П. Белонин, который готовил культурную программу. В подготовке праздника участвовали практически все члены братства, а иногда к ней подключались и гости. Первоначально Миссия организовывала елку только в Ладомировой, но затем и во всех окрестных деревнях. Только в 1938 г. «Русскую елку» посетило 400 детей, и все получили подарки в виде различных вещей, игрушек и елочных украшений.

Условия жизни в обители долгое время оставались очень суровыми, средств постоянно не хватало. Иногда насельникам нечего было есть, и братская кухня по нескольку дней стояла нетопленой. Порой отпечатанные богослужебные книги, на которые имелись заказы, не на что было отправить, и они лежали запакованные, в ожидании какого-нибудь денежного поступления. Но архимандрит Виталий категорически запретил производить какие-либо сборы пожертвований среди местных новообращенных крестьян.[461]

Состав братии был довольно текучим. Многие, не выдержав монастырской дисциплины, скудной пищи и тяжелой многочасовой работы, уходили из обители. Некоторые уходили мирно, сознавая свою слабость и неподготовленность к несению иноческого креста, другие с огорчением, и даже, порой, с конфликтами. Владыка Нафанаил в связи с этим отмечал: «Все терпел молчаливый и невозмутимый архимандрит Виталий и только глубже зарывался в работу. А работал он поистине неутомимо. Нес он ношу, которую и троим впору нести. Был настоятелем братства, настоятелем обширного прихода, редактором газеты, богослужебных книг и календаря, лектором во время зимних богословских занятий братии, по несколько часов в день сам стоял за наборной кассой, а по ночам всегда принимал участие в очереди по печатанию на малой машине, когда она была единственной и на ней нужно было работать круглые сутки, вследствие ее малой пропускной способности. Когда в 1931 году приступили к постройке большого типографского корпуса, и братия приняла участие в земляных работах, архимандрит Виталий, уже 60-летний старец, первый подавал пример братии и вывез самолично за лето до 1000 тачек глины».[462]

10 мая 1933 г. о. Виталий написал статью об истории воссоздания русской церковной типографии преп. Иова Почаевского в качестве своего отчета «перед Русскою Православною Церковью и Русским народом» в порученном ему «церковно-общественном деле», в которой отмечал: «Мне уже за 60 лет. Пора подумать об отчете по врученному мне Русской Церковью послушанию. И вот, я считаю своим долгом совершить последний акт — передать реставрированную после войны Типографию законному ее хозяину — Русской Православной Церкви, от которой я и получил ее в 1903 г. в ведение и под ответственность, как монах — послушание. Мое искреннее пожелание и молитвы к Богу, чтобы эта историческая институция, столь много послужившая Русской Церкви и нации в прежние века, находясь и надальше в надежных и энергичных русских руках, служила в настоящее лихолетие всей Русской Церкви и всему Русскому народу, охраняя православную веру, и, углубляя русское самосознание, собирая вокруг себя самоотверженных русских сынов на дальнейшую идейную, бескорыстную работу».[463]

В сентябре 1934 г. отцу Виталия пришлось уехать из Ладомировой в США. Указом Архиерейского Синода от 11 марта 1934 г. архимандрит, вопреки его желания, был назначен на Детройскую кафедру. Синод решил направить его в США для ведения переговоров о возможности присоединения Американской митрополии к Русской Православной Церкви за границей (что произошло в 1935 г.). В речи при наречении во епископа, произнесенной 22 апреля / 5 мая в Белграде, о. Виталий отметил: «Большую часть жизни я отдал церковно-народной работе в Почаевской Лавре при типографии преп. Иова, а последнее десятилетие — восстановлению этой самой типографии на Карпатах среди Русского народа. Здесь я был сам хозяин, сам и работник. И теперь я не могу даже представить себе, какое содержание, интерес в моей жизни будет, когда я оставлю привычное мне служение Церкви печатным словом. Я не могу спокойно даже подумать о том, как это дело, которому я отдал 18 лет до войны, и на восстановление которого после большевистского грабежа ушло 15 последних лет моей жизни, останется без меня: начатое, но неокрепшее, без подготовленного кадра работников, юридически не безопасное».[464]

23 апреля / 6 мая о. Виталий был хиротонисан во епископа Детройтского, затем вскоре — 14 сентября 1934 г. возведен во архиепископа и направлен в Нью-Йорк для окормления русских эмигрантов в Америке, куда прибыл в октябре. В 1938 г. он основал в Нью-Йорке Свято-Владимирскую Духовную семинарию, в 1948–1960 гг. был настоятелем известного Свято-Троицкого монастыря в Джорданвилле. В 1947–1950 гг. Владыка Виталий служил архиепископом Североамериканским и Канадским, а с 1950 г., вплоть до своей кончины 21 марта 1960 г. — архиепископом Восточноамериканским и Джерсийским (Джерзейситским). С 1950 г. он также был постоянным членом Архиерейского Синода.[465]

Следует упомянуть, что, даже пребывая в США, Владыка Виталий активно боролся за права православного населения в славянских странах Европы, прежде всего в Польше, где во второй половине 1930-х гг. было активное гонение на Православие. Так 8 марта 1936 г. архиепископ подписался под обращением к польскому правительству Общерусского собрания, в сентябре 1938 г. — под резко осуждавшей гонения резолюцией XVI конвенции Русского (Русинского) объединенного союза взаимопомощи в Северной Америке, а в августе того же года на II Всезарубежном Русском Соборе в Югославии именно он настоял на осуждении гонений в Польше, хотя первоначально делегаты не были склонны рассматривать этот вопрос так остро.[466]

Уезжая из Ладомировой, Владыка Виталий оставил своим заместителем по управлению монастырем и типографией (наместником) своего многолетнего помощника игумена (возведенного в октябре 1935 г. в сан архимандрита) Серафима (Иванова), а настоятельство в приходе поручил иеромонаху Савве (Струве). Братство к тому времени уже выросло до 30 человек, в том числе игумен, иеросхимонах, пять иеромонахов и иеродиакон. В целом состав братии был довольно разнообразный, причем мирян-трудников было гораздо больше, чем монахов. При этом архиепископ Виталий первое время — в 1934–1936 гг. сохранял за собой звание настоятеля и несколько раз приезжал в обитель.[467]

19 сентября 1934 г. образованный в этот день Духовный Собор старцев миссионерского братства на своем первом заседании постановил, что архиепископ Виталий остается пожизненным руководителем братства и имеет право вето на все постановления Духовного Собора, в который вошли: наместник игумен Серафим, помощник наместника благочинный иеромонах Савва и духовник иеросхимонах Кассиан из Афонского Пантелеимоновского монастыря. Несколько лет Духовный Собор обители посылал в США архиепископу Виталию еженедельные отчеты о своей деятельности, и Владыка утверждал важнейшие решения. 25 декабря 1934 г. Духовный Собор принял особый текст моления за архиепископа Виталия: «Спаси и сохрани отца нашего и Владыку Преосвященнейшего Архиепископа Виталия, в благое управи стези его ко умиротворению и объединению Русской Церкви и паки цела и здрава возврати его нам».[468]

На заседании Духовного Собора от 24 октября 1934 г. отмечалась, что братия обители переехала в новое помещение в типографском корпусе, в первой не отапливаемой комнате устроили фальцевальню и переплетную, в комнате, «смежной с теплой церковью», поместили послушников, «а всех хлопцев перевели в верхнюю келию в старом доме».[469]

В конце 1934–1935 гг. в монастырь были приняты новые насельники: трудники и послушники Иоанн и Петр Ротканины, Василий Курица, Иоанн Гатнар, Андрей Червак, Михаил Курятник, Петр Мочар, Михаил Гавюн, Иоанн Бернхард, Михаил Вучкан, Михаил Савка, Димитрий Бубенчак, Иаков Ширягин, Иулиан Тхор, Димитрий Алексеев, Герасим Ребри, Иосиф и Иоанн Калиничи, Георгий и Димитрий Пыжовы (брат и отец монаха Киприана), священник Андрей Соколов из Румынии (ему дали послушание экспедитора газеты), а также схииеродиакон Митрофаний из афонской келлии преп. Саввы Освященного, бывший с июля 1935 г. наборщиком церковнославянского шрифта и бухгалтером, но в сентябре того же года оставивший обитель.[470]

В 1934–1936 гг. в монастыре пребывал старец с Афона — друг преподобного Силуана Афонского иеросхимонах (позднее схиигумен) Кассиан (в миру Константин Тимофеевич Корепанов), прибывший на Святую Гору из Оптиной пустыни. Монах Кассиан приехал из афонского Свято-Пантелеимоновского монастыря в Ладомирову 18 февраля 1934 г., согласно просьбе архимандрита Виталия (Максименко), и вскоре был рукоположен там во иеродиакона и иеромонаха. С сентября 1934 по 6 марта 1936 гг. он служил духовником монашеского братства преп. Иова Почаевского и состоял членом его Духовного Собора, обслуживая также православные словацкие и русинские приходы вблизи обители. Кроме того, о. Кассиан в 1934–1936 гг. был членом редколлегии журнала «Православная Русь».[471] Предположительно весной 1936 г. он принял постриг в схиму.

29 апреля 1936 г. митрополит Антоний (Храповицкий) так писал о нем сербскому епископу Мукачевско-Пряшевскому Дамаскину: «Мне было отрадно читать в Вашем письме от 21 апреля о том благоволении, которое стяжал у Вас иеросхимонах Кассиан, и я очень сожалею, что не могу сразу исполнить пожелание Вашего Преосвященства о предоставлении ему канонического отпуска: дело в том, что он не состоит в моем непосредственном ведении, а входит в состав клира Преосвященного Архиепископа Виталия [основателя братства преп. Иова Почаевского], которому я одновременно с сим пересылаю Ваше письмо».[472]

С начала 1937 г. схиигумен Кассиан пребывал в Свято-Успенской Почаевской Лавре и других православных обителях Польши, где занимался духовным окормлением монашествующих. В сентябре 1939 г., после занятия советскими войсками Волыни, он покинул Почаевскую Лавру и 11 июня 1940 г. через Берлин и Белград вновь приехал на Афон, где в дальнейшем все русские отшельники и сиромахи считали его своим духовным отцом, только у него исповедовались и причащались и получали духовные наставления. На Афоне сохранились составленные схиигуменом очерки о покровительстве Божией Матери над Святой Горой и работа «Опровержение новостильнических возражений против старого Юлианского стиля и пасхалий». Скончался отец Кассиан 7 сентября 1946 г.[473]

Еще одним известным насельником обители в середине 1930-х гг. был иеромонах Алексий (в миру Александр Иванович Дехтерев, 1889–1959), являвшейся в 1934–1936 гг. главным редактором «Православной Руси» (на этом посту его сменил архимандрит Серафим). Он поступил в монастырь мирянином и в апреле 1935 г. принял монашеский постриг, в феврале 1936 г. по заданию Духовного Собора братства на три месяца выезжал в Закарпатье — собирать для публикации в «Православной Руси» материалы по истории борьбы местных жителей за Православие. Отец Алексий вел активную деятельность по внешкольному воспитанию и образованию детей, писал и выпускал книги для юношества и взрослых, в том числе труд о свт. Игнатии (Брянчанинове). В конце мая 1936 г. о. Алексий поселился в Мукачево, где стал служащим Епархиального Управления и редактором «Православного Карпатского Вестника». При этом монах просил Духовный Собор братства «считать себя по-прежнему собратом и сотрудником газеты».[474]

В Мукачево о. Алексий проявил себя, как активный член Союза православной молодежи Подкарпатской Руси, был одним из организаторов съезда этого союза, состоявшегося в женском Липшинском монастыре под г. Хустом в 1938 г. В декабре того же года он был рукоположен во иеродиакона и затем во иеромонаха епископом Владимиром (Раичем) и назначен настоятелем прихода в г. Ужгороде. В дальнейшем о. Алексий служил в Белграде и Александрии (Египет), 12 февраля 1950 г. был хиротонисан во епископа Пряшевского, а закончил свою жизнь архиепископом Виленским и Литовским[475]

Помимо отъезда из обители, численность насельников сокращала смерть некоторых из них. Так в 1932 г. скончался иеродиакон Иоанн (Нилябович), в 1933 г. — ближайший помощник архимандрита Виталия в издательской деятельности иеромонах Иов (Суров), в 1936 г. — монах Дионисий (Лапкин), в 1939 г. — священник Александр Володуцкий, в 1940 г. — послушник Евгений Подгаецкий. Их погребли на монастырском кладбище вблизи храма.

Во второй половине 1930-х гг. материальные условия жизни в обители оставалось тяжелыми, что способствовало текучести состава братии (влияли и периодически обострявшиеся отношения с местной администрацией). 13 ноября 1934 г. игумен Серафим сообщил на заседании Духовного Собора о критическом хозяйственном и финансовом положении: на складе не было продовольствия, и кредиторы требовали возвращения долга. В январе 1936 г. общие долги обители превышали 15 тыс. крон, и когда в начале февраля наместник о. Серафим ездил в Братиславу, он собрал пожертвования в размере 444 крон, что позволило продолжать деятельность братии.[476]

Во время этой февральской поездки 1936 г. архимандрит Серафим, чтобы упрочить юридическое положение монастыря, подал для регистрации в органы внутренних дел в Братиславе устав «Общины братьев св. Иова Почаевского, покровителя церковного русского книгопечатания с центром в Ладомировой». 15 марта 1937 г. устав был утвержден Министерством внутренних дел Чехословакии. С этого времени братство официально действовало как христианская культурно-общественная организация.[477]

Несмотря на собственные материальные трудности, насельники обители оказывала разнообразную благотворительную помощь. В частности, 20 марта 1935 г. Духовный Собор постановил помочь созданию церкви в с. Орлихны, выделив деньги и передав старый иконостас из монастырского храма; 31 августа того же года Собор обсуждал вопрос о необходимости взять в долг для Орлишанской церкви две тысячи крон. 4 июня 1935 г. игумен Серафим получил письмо от правления Русского союза военных инвалидов в Чехословакии с просьбой «организовать и провести сбор для оказания помощи тяжело нуждающимся русским инвалидам среди русской и чехословацкой общественности». Эта просьба была вскоре выполнена, а в октябре 1935 г. братство начало материально помогать Русскому национальному фонду в Ужгороде.[478]

Благотворительная деятельность, как и раньше, сочеталась с миссионерской. 11 декабря 1935 г. Духовный Собор братства благословил графа Г. А. Шереметева на создание Крестового братства Покрова Пресвятой Богородицы, правда, воздержавшись от руководства им. В августе того же года в обитель преп. Иова поступило письмо от архимандрита Боголепа — основателя и настоятеля несколько лет существовавшего с 1929 г. православного мужского Благовещенского скита в с. Горбки (ныне Виноградовского района Закарпатской области Украины), с предложением руководить этим скитом. Эта просьба была выполнена, и, хотя в 1939 г. скит был преобразован в женский и приписан к Липчанскому женскому монастырю, и в дальнейшем, в том числе в 1941 г., туда «командировались» для службы члены братии преп. Иова и т. д.[479]

24 июля 1935 г. Духовный Собор постановил ввести коленопреклоненное чтение молитвы о спасении России на сугубой ектении и испросить благословение архиепископа Виталия на предложение иеромонаха Михаила (Дикого) из Братиславы — два дня в неделю служить в малой церкви вторую литургию о спасении России. Домовая теплая (зимняя) церковь с постоянным иконостасом была устроена летом 1936 г. в прежней келии послушников в типографском корпусе (по решению Духовного Собора от 25 мая 1936 г.).

Осенью 1935 г. братство приняло активное участие в праздновании юбилея архиерейского служения Первоиерарха Русской Православной Церкви за границей митрополита Антония (Храповицкого). Был выпущен специальный, посвященный Владыке, номер «Православной Руси»; игумен Серафим (Иванов) с мощами свт. Пантелеимона Целителя на несколько недель ездил в Югославию в качестве представителя обители на юбилейных торжествах.[480]

Постепенно материальное положение обители начало улучшаться. Вторая половина 1930-х гг. была наиболее успешным временем деятельности типографского братства, издания которого распространялись среди русских эмигрантов по всему миру. Получая финансовую прибыль от их реализации, братия обители сумела во второй половине 1936–1937 гг. построить странноприимный дом. Таким образом, Миссия получила возможность принимать все большее количество паломников и частично решить проблему их размещения.

Количество людей, проявлявших интерес к тому, чтобы лично посетить обитель, постоянно росло. Паломников привлекала икона преп. Иова Почаевского и другие святыни монастырские богослужения, монастырский уклад, напоминавший неповторимую атмосферу старой России, которую невозможно было почувствовать в других эмигрантских центрах. Таким образом, Ладомирова се чаще становилась целью поездок многих русских эмигрантов. Одни приезжали сюда в качестве паломников, других приводили потребности работы или учебы, то есть желание освоить церковное книгопечатание или подготовиться для принятия сана священника. Так, например, осенью 1937 г. монастырь посетили группы верующих из Латвии, Швейцарии, Франции и Югославии[481].

Со времени основания монастырь преп. Иова Почаевского фактически подчинялся Архиерейскому Синоду Русской Православной Церкви за границей. Архимандрит Виталий и его приемник архимандрит Серафим находились в тесном контакте с Первоиерархами РПЦЗ. Архиерейский Синод управлял финансовыми делами братства, обитель высылала ежегодные взносы на общецерковные нужды, руководители братства консультировались по вопросам планирования издательской деятельности, миссионерской работе и т. п.[482].

При этом монахи обслуживали окрестные приходы Мукачевско-Пряшевской епархии, находившиеся в юрисдикции Сербской Православной Церкви, и поэтому состояли в ее клире, что чем дальше, тем больше, создавало различные препятствия для деятельности братства. Занимавший со 2 октября 1931 г. Мукачевско-Пряшевскую кафедру епископ Дамаскин (Грданички) активно стремился ограничить русское влияние в Подкарпатье. После отъезда Владыки Виталия в Америку епископ Дамаскин стал требовать полного подчинения монастыря своей канонической власти и даже планировал отстранить административным путем наместника архимандрита Серафима и собирался наложить на него прещения.

Когда в середине марта 1936 г. игумен Савва (Струве) приехал в Мукачево к епископу Дамаскину с целью смягчить конфликт, Владыка его не принял и через секретаря Епархиального Управления передал требования: пока о. Серафим не передаст игумену братию, и пока сам архимандрит не уедет в Америку, епископ о. Савву не примет, а когда это будет исполнено, то только через три-четыре месяца после этого игумен может рассчитывать на прием у архиерея.

Сразу же после возвращения о. Саввы в Ладомирову Духовный Собор обители постановил: 1. Архимандриту Серафиму немедленно ехать с просьбой о заступничестве к Сербскому Патриарху Варнаве, и от имени Духовного Собора обратиться к Его Святейшеству с просьбой взять обитель под свою защиту; 2. Если обращение к Патриарху не поможет, архимандриту поехать в Болгарию, «прозондировать почву», — не дадут ли там братству какой-нибудь монастырь в пользование; 3. Одновременно обратиться к архиепископу Виталию за указанием, как действовать; 4. Отцу Савве сообщить епископу Дамаскину о временном отъезде архимандрита и просить ради предстоящих праздников подождать с прещениями до получения ответа от архиепископа Виталия.[483]

30 марта Духовный Собор утвердил план предстоящей поездки о. Серафима, выдав ему удостоверение о полномочиях вести переговоры в Югославии и Болгарии и послание Собора Патриарху Варнаве. Одновременно о. Савве было поручено запросить игумена Иоанн (Шаховского) о подходящем монастыре в Болгарии. Поездка о. Серафима оказалась не слишком успешной, и после его возвращения — в середине мая Духовный Собор поручил игумену Савве выехать в Прагу для выяснения возможности снять виллу в этом городе на случай переезда обители.[484]

Активная миссионерская деятельность русского братства, формально входившего в состав Мукачевско-Пряшевской епархии, вызывала тревогу даже у Патриарха Варнавы. 27 апреля 1936 г. он написал председателю Архиерейского Синода РПЦЗ митрополиту Антонию (Храповицкому) письмо по поводу нежелательного образа действий Владыки Виталия, который оставался настоятелем обители, в отношении братства преп. Иова.

В ответе митрополита Антония от 25 мая говорилось: «…по-видимому, Архиепископ Виталий не переписывал на свое имя монастырское, т. е. церковное имущество, как это значится в письме Вашего Святейшества, а лишь создал типографию с довольно значительным движимым и недвижимым имуществом, которое с самого начала было записано на его имя… думаю, что и Сербская Православная Церковь может относиться к начинаниям Преосвященного Виталия с полным доверием, будучи уверенной, что Братство им устроенное и далее будет вполне лояльно к ней, как впрочем, и все русские церковные учреждения, имеющие приют на территории подлежащей юрисдикции Сербской Православной Церкви или ныне входящие в состав ее».[485] Письмо Патриарха Варнавы было доложено митрополитом Антонием Архиерейскому Синоду, который 16 июля 1936 г. постановил дать на него ответ после прояснения вопроса с собиравшимся приехать в Белград архиепископом Виталием.

В 1937 г. архимандрит Серафим (Иванов) по поручению Владыки Виталия составил положение о «Почаевско-братской типографии», в котором предлагалось изменить существующее положение: «Мотивы, побуждающие братство восстановленной Почаевской типографии преп. Иова во Владимировой просить о выходе из клира Карпаторусской Мукачевско-Пряшевской епархии: 1) Главная цель братства — восстановить Почаевскую типографию для будущей России, а до того времени служить общерусским церковным нуждам рассеяния. 2) Вторая цель — создать ядро идейного русского монашества из эмигрантов и вообще всех русских людей для будущей работы по восстановлению монашества в возрожденной России. 3) Устав епархии Мукачевско-Пряшевской определенно указывает, что настоятель монастыря и братский собор должны быть чешскими гражданами. Клаузула, что временно может быть настоятелем иностранный подданный, не может быть использована, ибо вопрос идет о постоянном устройстве типографского братства. Возобновители Почаевской типографии не могут и не имеют намерения сделаться чехословацкими гражданами, т. к. готовят себя для церковной работы в будущей России. 4) Предстоящая неизбежность автокефалии Православной Церкви в Чехословакии, если братство останется в клире этой Церкви, естественно сузит рамки деятельности Почаевской типографии, и отвлечет ее от работы на общерусской церковной ниве со специальными заданиями, указанными в п. 1 и 2».[486]

В соответствие с этим предложением члены братства в дальнейшем перешли в юрисдикцию Русской Православной Церкви за границей. Конфликт по этому поводу с Сербской Православной Церковью был разрешен уже после смерти, как митрополита Антония, так и Патриарха Варнавы. Новый епископ Мукачевско-Пряшевский Владимир (Раич) 24 февраля 1939 г. официально признал типографское братство преп. Иова обителью в юрисдикции Архиерейского Синода РПЦЗ.[487]

В 1938, в год 950-летия Крещения Руси, насельники обители построили каменную часовню во имя святого равноапостольного князя Владимира на военном кладбище в Ладомировой, где находились братские могилы русских воинов, павших в годы Первой мировой войны. Часовню расписал послушник Михаил Ромберг, а освятил приехавший из Праги епископ Сергий (Королев), на торжестве освящения присутствовал губернатор и другие местные чиновники. Владимирская часовня была построена в основном на средства русской общины в Праге, от лица которой ко дню освящения прислали венок. Освящение состоялось 4/17 июля 1938 г. — в скорбную дату двадцатилетия расстрела царской семьи.[488]

Один из насельников монастыря — иеромонах Филимон (Никитин) написал стихотворение «На освящение Владимирской часовни», посвященное памяти русских воинов, погибших в годы Первой мировой войны в Карпатах, в котором говорилось:

Широко отмечавшееся в русском зарубежье празднование 950-летия Крещения Руси отразилось в различных инициативах обители. Так на проходившей с 28 июня по 30 сентября 1938 г. в православном Крестовоздвиженском храме в Женеве Владимирской выставке в историческом отделе были представлены материалы, посвященные монастырю и церковной типографии в Ладомировой. В обители вышло юбилейное издание «Иллюстрированное житие св. равноапостольного князя Владимира», были изготовлены памятные медали, сувенирные знаки, броши, иконки св. кн. Владимира и т. д.[490]

Монастырь преп. Иова неоднократно посещали видные представители как церковной, так и светской российской эмиграции: Первоиерарх Русской Православной Церкви за границей митрополит Анастасий (Грибановский), бывший министр церковных дел Временного правительства, профессор Свято-Сергиевского богословского института Антон Владимирович Карташев (1875–1960), известный писатель Иван Сергеевич Шмелев, знаменитый философ, профессор Русского научного института в Берлине Иван Александрович Ильин (1883–1954), известный историк Русской Православной Церкви, сотрудник газеты «Отечество» Николай Дмитриевич Тальберг (1886–1967), знаменитый богослов и философ профессор Свято-Сергиевского богословского института протоиерей Сергий Булгаков, профессор Русского свободного университета в Праге церковный историк Сергей Германович Пушкарев (1888–1984), великие князья, в частности, племянник императора Николая II Никита Александрович Романов с сыновьями, а также различные епископы; так в 1930 г. обитель навестил епископ Монреальский Иоасаф (Скородумов), в 1932 г. — епископ Мукачевско-Пряшевский Дамаскин (Грданички), в 1938 г. — епископ Бельский Сергий (Королев) и т. д.

В марте 1933 г. приезжавший во Францию для сбора пожертвований на обитель преп. Иова иеромонах Савва (Струве) встречался с Иваном Шмелевым, находившимся в моральном кризисе, на которого оказал сильное духовное влияние. С этого времени писатель «уже не мыслил жизни вне церкви» и поддерживал постоянную связь с обителью, где регулярно печатались его произведения. Один из насельников монастыря иеромонах Алексий (Дехтерев) написал и 25 января 1936 г. опубликовал статью «На святой дороге», которая стала рецензией на книгу И. С. Шмелева «Богомолье».[491]

В мае следующего года писатель приехал в Ладомирову на два месяца. В своем письме из монастыря епископу Сергию (Королеву) от 22 мая 1937 г. И. С. Шмелев сообщал: «Здесь тишина райская и ласковость. Дышу, после Парижа — Праги. Обитель — исключительное явление русского духа на чужбине. И народ — удивительный, п[о] б[ольшей] части — прошли сквозь огонь войны. С таким „крещением“ — крепки зело. Вы-то, конечно, знаете, а для меня — свет нежданный… В воскресенье читаю инокам и каким-то приглашенным местным русским и карп[ато]-рос[ским] свое „Слово“ о Пушкине. Побуду здесь, м.б. еще дней 8–10, а там через Прагу, восвояси. Здесь — молитва, труды. Не знаю, чего больше. Одно входит в другое — невиданная мною гармония — отсвет Валаама, но мягче, проще».[492]

В письме своей матери Антонине Александровне Струве от 17 июня 1937 г. о. Савва так писал об этом посещении: «Родная моя Матушка! На днях я вернулся из поездки на Карп[атскую] Русь, куда сопровождал Ив[ана] Серг[еевича] Шмелева, гостившего у нас… Советую тебе, если мое письмо не опоздает, 22 июля поехать в Русский Дом… на панихиду по жене Ив[ана] С[ергеевича] Шмелева — Ольге Александровне. Ему будет эта ласка большим утешением, а он много может тебе рассказать о нашей обители; со всеми он здесь подружился, и ему очень понравилось у нас. А потом мы с ним путешествовали в Ужгород, в Липецкий женский монастырь и в Мукачево… Шмелев хочет поселиться у нас навсегда. Надо поддержать в нем это желание. Яковенко я писал, и он, наверное, уже хлопочет».[493]

Упоминавшийся в письме известный философ и историк доктор наук Борис Валентинович Яковенко (1884–1949) проживал в Праге и также неоднократно бывал в обители преп. Иова. Правда, несмотря на его хлопоты, И. С. Шмелев в монастыре не поселился (этому помешало начало Второй мировой войны), хотя и приезжал в обитель еще раз — в июне-июле 1938 г, в канун 950-летия Крещения Руси (в это же время монастырь преп. Иова посетил профессор А. В. Карташев, который прочитал там две лекции о новейшей истории Русской Православной Церкви и осмотрел монастырскую типографию).

Свои впечатления от проживания в Ладомирове И. С. Шмелев изложил в очерке «Подвижники», изданном в монастырской типографии отдельной брошюрой.[494] Летом 1937 г. парижская газета «Возрождение» опубликовала статью «Шмелев в Подкарпатской Руси».[495] После окончания Второй мировой войны Иван Сергеевич собирался поселиться в Свято-Троицком монастыре РПЦЗ в Джорданвилле (штат Нью-Йорк), куда переехала большая часть ладомирской братии, однако этим планам помешала скоропостижная смерть писателя.[496]

В декабре 1930 г. в Ладомирову приезжал епископ Иоасаф (Скородумов); в 1938 г. — из Праги епископ Бельский Сергий (Королев) и из Белграда бывший келейник митрополита Антония (Храповицкого) архимандрит Феодосий (Мельник), хотевший даже остаться в обители, но все-таки вернувшийся в Югославию.[497]

В конце 1930-х гг. братия монастыря пополнилась новыми насельниками. Весной 1938 г. в обитель преп. Иова из Франции, где он учился в Свято-Сергиевском богословском институте, приехал будущий Первоиерарх Русской Православной Церкви за границей митрополит Виталий (в миру Ростислав Петрович Устинов, 1910–2006). Первоначально он трудился на кухне, в огороде и в хлебопекарне, продолжая заниматься изучением богословия. Вскоре, во время своего последнего посещения монастыря, архиепископ Виталий (Максименко) облек в подрясник трудника Ростислава. Через полгода после прибытия в Ладомирову Ростислав Петрович был пострижен архимандритом Серафимом в рясофор с именем Виталий, а Великим Постом 1939 г. — в мантию, затем в июле того же года рукоположен епископом Мукачевско-Пряшевским Владимиром (Раичем) во иеродиакона. К этому времени о. Виталий стал проходить клиросное послушание, работая также в монастырской типографии.[498]

Также в 1938 г. насельником обители стал трудник Лев Иванович Павлинец, который в настоящее время является одним из старейших насельников Свято-Троицкого монастыря в Джорданвилле. В 1939 г., незадолго до начала Второй мировой войны в Ладомирову прибыл бывший цейлонский миссионер, ученый богослов, молодой духовный писатель и поэт архимандрит Нафанаил (в миру Василий Владимирович Львов, 1906–1986) — сын последнего обер-прокурора Святейшего Синода в 1917 г. Владимира Николаевича Львова. С приездом о. Нафанаила заметно оживились газета «Православная Русь» и журнал «Детство и юность во Христе», в редактировании которых архимандрит принял самое активное участие.

Достойно удивления и восхищения, как много удалось сделать братству преп. Иова за полтора довоенных десятилетия, однако, характерно, что ставший автор первого очерка по истории обители (написанного осенью 1940 г.) о. Нафанаил (Львов) и это считал недостаточным. В своем очерке он отмечал: «Полумиллионная русская эмиграция в Европе не выделила из себя и ста человек, чтобы послужить Богу в иноческом чине. Из этой неполной сотни только четвертая часть трудится в монастырских стенах преп. Иова. Капля в море! И хотя малая закваска квасит подчас большое тесто, но и ее кладут в известной пропорции, чтобы тесто поднялось, как следует».[499] И все-таки сейчас видно, что ладомировская братия стала прекрасной «закваской» для роста и развития церковной жизни русского зарубежья.

В целом Русская Миссия в Ладомировой в межвоенный период стала важной частью жизни северо-восточной Словакии. Она была не только местом, откуда распространялось Православие по всему краю, но и центром пропаганды русской культуры и идеи всеславянской общности. Для местных жителей она также была местом, где можно было получить разнообразную помощь, обрести надежду и утешение в их порой очень тяжелой повседневной жизни. Важную роль обитель преп. Иова сыграла и в жизни русских эмигрантов, поселившихся в различных регионах Чехословакии. Церковные периодические издания и календари, распространявшиеся из Ладомировой среди российских эмигрантов, были для них важным источником, укреплявшим веру и насыщавшим их духовную жизнь, поддерживавшим надежду на возвращение в родную землю, усиливавшим национальное самосознание и способствовавшим сохранению русской культуры на чужбине.[500]

После раздела Чехословакии, и ее частичной оккупации немцами и венграми ситуация в стране существенно изменилась. Еще 7 октября 1938 г. под давлением Германии чехословацкое правительство признало автономию Словакии, а 8 октября и Закарпатской республики, президентом которой стал греко-католический священник Августин Иванович Волошин, объявивший 14 марта 1939 г. Закарпатье независимым государством. В тот же день — 14 марта была провозглашена самостоятельность Словакии. При этом по Венскому арбитражу от 2 ноября 1938 г. южные районы этой страны и небольшая часть Подкарпатской Руси были включены в состав Венгрии. Остальную часть Закарпатья Германия передала Венгрии 15 марта 1939 г. (в день оккупации Чехии). Вследствие этого Мукачевско-Пряшевская епархия была разделена государственной границей на две части. При разделе подавляющая часть — 103 из 115 общин (138 тысяч прихожан) отошла к Венгрии.[501]

Формально автономная, но фактически независимая с 8 октября 1938 г. самопровозглашенная Закарпатская республика просуществовала меньше полугода. Ее президент Августин Волошин представлял украинское сепаратистское движение, которое большинство местного православного населения, считавшего себя русинами, соплеменными русским, воспринимало негативно. Об этом, в частности, говорилось в донесении польских заграничных служб от 3 февраля 1939 г.[502]

Позднее, в письме И. Сталину от 18 ноября 1944 г. представители православного духовенства и мирян Закарпатья так охарактеризовали эту историю: «Когда в 1939 г. Гитлер начал оккупировать Чехословакию, то он воззвал своих наемников, галицких сепаратистов по всей Чехословакии и Германии и всех выслал на Карпатскую Русь с поручением провозгласить Карпатскую Русь Карпатской Украиной и начать работу в пользу Германии, на ущерб всем славянам, а особенно Советского Союза… Против зверского насилия германофилов — галицких сепаратистов местное население Карпатской Руси, как и чешские власти оказались бессильными: Гитлер Чехию взял под свой протекторат, Словакию объявил самостоятельной, а Карпатскую Русь (Украину), испробовав ее, передал Венгрии. Передал он Карпатскую Украину Венгрии не потому, что она ему не была нужна, а потому что население Карпатской Руси поставилось против украинской идеологии вообще, а против сепарастических планов гитлеровских наемников в особенности».[503]

Захватив Подкарпатскую Русь, венгерские власти стали активно бороться там против сербского влияния и поддерживать греко-католиков. Возглавлявший Мукачевско-Пряшевскую епархию епископ Владимир (Раич) отказался принимать венгерское гражданство, и был в значительной степени отстранен от управления. На территории Словакии осталось лишь 12 приходов епархии (пять из которых окормляли русские монахи), монастырь преп. Иова и две церковные общины в юрисдикции митрополита Евлогия (Георгиевского) — в Братиславе и Нитре. Епископ Владимир еще некоторое время проживал в Мукачево, но фактически потерял связь с Сербской Церковью и полностью лишился возможности окормлять словацкие приходы.[504]

Обсудив донесение игумена Серафима (Иванова) от 25 июля 1939 г. «о желательности при данной политической обстановке передачи православных приходов в Словакии из юрисдикции Сербской Церкви в юрисдикцию [т. е. под управление] Епископа Берлинского и Германского» Серафима (Ляде) и приложенную к нему копию докладной записки благочинного приходов в Словакии протоиерея Василия Соловьева епископу Владимиру с аналогичными предложениями Архиерейский Синод РПЦЗ 4 августа 1939 г. постановил: «1) Признать, что не встречается препятствий к осуществлению предложенного прот. В. Соловьевым мероприятия, если Сербская Церковная власть нашла бы осуществление его желательным; 2) О положении православных церквей в Словакии доложить Архиерейскому Собору, для чего передать при выписке из сего определения в Соборную Канцелярию все относящиеся к сему материалы».[505]

В начале 1940 г. епископ Владимир назначил протоиерея Василия Соловьева администратором словацких приходов и одновременно обратился к Владыке Серафиму (Ляде) с просьбой взять находящиеся в Словакии православные приходы в свое управление. Однако Сербский Патриарх Гавриил не дал на это согласие, и подчинил словацкие общины непосредственно себе.[506] Решение данного вопроса затянулось на два года.

После провозглашения независимости Словакии, ее органы власти не запретили деятельность Русской Миссии в стране и в целом нейтрально относились к ней. Руководство Миссии в своих периодических изданиях уведомило читателей, что будет и далее, в новой политической ситуации, продолжать свою деятельность, так как «новая государственная власть позволила нам продолжать и далее вести культурную работу на тех же основах»[507].

При этом, хотя словацкое правительство не чинило открытых препятствий деятельности Миссии, государственные органы регулярно контролировали жизнь братии монастыря преп. Иова Почаевского. Об этом свидетельствуют документы Словацкой службы безопасности 1939–1940 гг., в которых можно найти следующие оценки деятельности обители: «…указанное объединение является своеобразным убежищем терпящих нужду русских эмигрантов, и часто бывает, что члены сообщества выходят из него и ищут более прибыльное занятие» или «…указанные монахи живут закрытой жизнью монастыря, ни с кем не встречаются, никаких сборищ не устраивают»[508].

Особое внимание придавалось изданию газеты «Православная Русь». Органы государственной безопасности в основном следили за тем, в какой форме и каким способом Миссия получала сообщения от своих корреспондентов, как их использовала, и не имела ли намерений заняться политической деятельностью. В донесениях словацких полицейских органов сохранились сведения о количестве членов Миссии и списки персонального состава братии монастыря. В июне 1940 г. районная администрация в Стропкове подготовила список всех духовных и светских лиц, находившихся в обители преп. Иова. Из этого списка следует, что в тот период в монастыре проживало 27 человек, деятельность которых характеризовалась следующим образом: «… Все здесь политически не активные, их государственная благонадежность не вызывает сомнений. Занимаются исключительно религиозной деятельностью»[509]. Согласно официальным распоряжениям, действовавшим в Словацкой республике, все иностранцы, жившие или приехавшие на территорию страны, должны были явиться в ближайший жандармский участок и попросить разрешения на пребывание в ней. Последнее разрешение на проживание в Словакии насельникам монастыря преп. Иова было выдано в апреле 1944 г.

Русская Миссия в Ладомировой продолжила, хотя с определенными ограничениями, свою активную деятельность и в годы Второй мировой войны. При этом братия сосредоточила работу на двух основных направлениях — миссионерской и издательской деятельности. В сфере реализации первого из этих направлений осенью 1940 г. в обители преп. Иова была предпринята попытка открыть двухгодичные Пастырско-богословские курсы с целью подготовки священников и иноков-миссионеров для русского зарубежья и освобожденной в будущем от советской власти Родины. Казалось, что появилась возможность реализовать давнюю мечту Владыки Виталия открыть при братстве Духовную школу. Сначала для реализации этих планов не было помещения и средств, потом чинились препятствия со стороны некоторых влиятельных церковных кругов, а среди братии не хватало иноков с высшим богословским образованием, чтобы использовать их в качестве бесплатных преподавателей. Кроме того, не было острой необходимости в подобной школе. Местных русинов посылали учиться в сербские семинарии, для русских в Европе существовало несколько богословских школ: пастырское училище архиепископа Дамиана (Говорова) в Болгарии, Свято-Сергиевский институт в Париже, богословские факультеты и семинарии в Польше, в Прибалтике и т. д. К осени 1940 г. все эти Духовные школы были закрыты или находились накануне закрытия. А у братства преп. Иова появились условия, позволяющие открыть Духовную школу: богословски образованные иноки в качестве преподавателей, достаточные средства, почти пустующая из-за войны странноприимница могла быть использована в качестве учебного помещения. Наконец, среди братии имелись лица, которые могли стать первыми слушателями школы.

В связи с новой политической обстановкой в Зарубежной Русской Церкви остро ощущался недостаток богословски подготовленных церковных деятелях. В конце 1940 г. архимандрит Нафанаил отмечал: «Нужны они и для эмигрантской Церкви, а особенно нужны для работы в России, по освобождении ее из-под безбожного ярма. В России в катакомбной Церкви, несомненно, подготавливаются мужи, исполненные огромной духовной силы, и они, и только они должны повести и поведут корабль освобожденной русской Церкви. Но у них будет один крупный пробел — недостаток систематического богословского образования. И этот пробел могут и должны заполнить церковно настроенные русские эмигранты. Они должны выступить в скромной роли спецов богословской науки, по советской терминологии, смиренных технических советников будущих руководителей Русской Церкви».[510]

22 августа 1940 г. Архиерейский Синод РПЦЗ заслушал прошение Духовного Собора братства преп. Иова от 1 августа об открытии в Ладомировой Пастырско-богословских курсов, в котором указывалось «на нужду в подготовлении будущих пастырей для России». В качестве преподавателей намечались архимандриты Серафим, Нафанаил, игумен Савва и другие кандидаты. К прошению были приложены проект положения о курсах и краткая программа их. В этот день Синод решил благословить создание курсов, принять меры для получения согласия «надлежащих властей», призвать все епархии, миссии и приходы оказать всемерную поддержку, а проект положения рассмотреть особо.[511]

Решение братства одобрил лично и Первоиерарх РПЦЗ митрополит Анастасий (Грибановский), который в письме настоятелю обители писал: «Ваш замысел создать богословско-пастырские курсы при Вашем Братстве полностью соответствует нуждам нашего времени потребностям Русской Православной Церкви за границей, поэтому не может не вызывать поддержки членов Синода»[512].

23 сентября Архиерейский Синод, вновь вернувшись к рассмотрению вопроса, постановил: «Уведомить Преосвященного Архиепископа Берлинского и Германского Серафима о предположенном открытии при Типографском Братстве преп. Иова Почаевского Пастырско-Богословских Курсов, предложив ему оказать этому делу всю возможную поддержку, о чем послать ему указ и уведомить указом же Настоятеля Типографского Братства архимандрита Серафима».[513]

В тот же день Синод заслушал устный доклад архимандрита Нафанаила о выработанном Духовным Собором братства проекте положения о Пастырско-богословских курсах и утвердил этот проект. В постановлении Синода отмечалось: «Курсы имеют целью подготовку приходских священников и монахов — миссионеров для церковной работы, как в эмиграции, так и в будущей освобожденной России». Начальником курсов был назначен настоятель монастыря архимандрит Серафим, преподаватели назначались из кандидатов, представленных Архиерейскому Синоду начальником курсов по соглашению с Духовным Собором братства.

Братство брало на себя содержание курсов, предоставляло им помещения и возможность для учащихся пользоваться монастырской библиотекой. Помимо двухгодичного богословского отделения имелось одногодичное общеобразовательное (подготовительное) отделение, на которое принимались православные верующие не старше 25 лет, а на 1-й (богословский) курс — не старше 50 лет. Число вакансий на каждый курс составляло от 5 до 12 человек. Выпускники могли быть настоятелями приходов, разъездными миссионерами, законоучителями в народных школах и младших классах средних учебных заведений. Соответствующий указ 4 октября 1940 г. подписал председатель Синода митрополит Анастасий.[514] В декабре Владыка Анастасий написал братству преп. Иова свое заключение о кандидатах в преподаватели Пастырско-богословских курсах, в том числе иеромонахе Каллисте из Почаевской Лавры, священнике Перетрухине, мирянах Стрижкове и Кулакове.

В конце 1940 — начале 1941 гг. была произведена запись учащихся. Приезду большинства из них помешала разгоравшаяся война, и отказ словацкого правительства в выдаче въездных виз. В обители собралось лишь 13 юношей, в основном из деревень Пряшевской Руси, в том числе уроженцы Ладомировой Василий Ванко — будущий архимандрит Флор и Василий Михайлович Шкурла (1928–2008) — будущий Первоиерарх Русской Православной Церкви за границей митрополит Лавр. 18 марта 1941 г. Духовный Собор постановил принять трудника Василия Шкурлу (который с пятилетнего возраста прислуживал по праздникам в храме) на постоянное жительство в монастырь. Хотя словацкое Министерство просвещение к лету 1941 г. еще официально не разрешило существование курсов, подготовительные занятия с наличными слушателями уже начались.[515]

14 августа 1941 г. Духовный Собор обители ответил желающему обучаться на курсах болгарину, что он может, подготовившись к экзаменам по программе курсов, приехать в Ладомирову сдавать их. В конце этого года Собор отмечал, что деньги, собранные на курсы, хранятся в неприкосновенности до того, пока не появится возможность создать их здесь или на освобожденной от большевиков русской территории. Официальные Пастырско-богословские курсы братии учредить так и не удалось, но занятия в индивидуальном порядке продолжались до 1944 г.[516]

Учащиеся помогали в издательской деятельности. В октябре 1941 г. братство обратилось к русским жителям Словакии с призывом поступать работниками в типографию. При этом отмечалось, что «лица, имеющие хотя бы неполное среднее образование, в свободное от работы время могли бы за зиму подготовиться к церковной работе в качестве священника или псаломщика».[517] Всего за время существования монастыря в нем было подготовлено 20 священников.

Ладомировская обитель весь период своего существования была важнейшим центром русской эмиграции в Чехословакии. Братство поддерживало тесные контакты с эмигрантскими организациями в Праге и русскими обществами в Братиславе, Кошицах, Мукачево и Ужгороде, в том числе со студенческими организациями.

В годы Второй мировой войны насельники монастыря стали более активно воздействовать на русское эмигрантское сообщество с целью распространения православной веры и позднее получения поддержки процессу церковного возрождения на оккупированных территориях России. Более интенсивные контакты Миссии с колониями русских эмигрантов, живших в Словакии, были во многом заслугой архимандрита Нафанаила (Львова). В апреле 1940 г. он, например, навестил русских эмигрантов, живших в Братиславе, Банской Быстрице и Нитре. В начале 1940-х гг. Миссия стала более тесно сотрудничать с русским кружком «Галиполлийскoе землячество» в Братиславе, который решил финансово поддержать готовившиеся к открытию Пастырско-богословские курсы и пропагандировать их среди русской эмиграции. Кроме галлиполийцев, братия сотрудничала и с казацкими организациями, действовавшими на территории Словакии. Начиная с 1940 г. отмечены более частые посещения ладомировского монастыря членами русской общины в Словакии. Так в мае 1940 г. готовилось одно из наиболее массовых паломничеств. В Миссию должны были приехать более 100 членов русской эмигрантской колонии Братиславы и православный братиславский хор в полном составе. Ухудшившаяся политическая обстановка не позволила совершить эту поездку[518]. Однако связи братии с эмигранскими организациями укреплялись и дальше. Так 20 сентября 1942 г. представители обители участвовали в собрании, организованном Обществом русских студентов «Добрянский» в словацком городе Межилаборцы.[519]

Основной задачей Ладомировской Миссии и ее членов в годы Второй мировой войны стало продолжение издательской деятельности. Монастырская типография в то время имела три отделения — типографское, издательское и иконописное. Братия старалась и далее выпускать периодические издания, хотя из-за войны уже в 1939–1940 гг. утратила часть рынка: в Прибалтике, Бессарабии и в Польше. Тираж самого распространенного ладомировского печатного органа «Русского календаря» снизился с 4000 экземпляров до 2000, из них 1000 было национальных и 1000 церковных. С ограничениями и меньшими тиражами печатались газета «Православная Русь», периодические издания «Православный путь», «Детство и юность во Христе». Негативно влиял на публикаторскую деятельность и тот факт, что в начале 1940-х гг. Миссия не получила разрешения на распространение своих изданий в США и в Германии. Однако временный кризис первых лет войны удалось преодолеть, и в дальнейшем братство вновь существенно расширило издательскую деятельность.

Даже после начала Второй мировой войны в обитель продолжали приезжать видные представители русской эмиграции. Так в августе — сентябре 1940 г. (на монастырский праздник преп. Иова Почаевского) в Ладомировой пребывал Первоиерарх Русской Православной Церкви за границей митрополит Анастасий (Грибановский), рукоположивший 5 сентября в сан иеромонаха о. Киприана (Пыжова). 29 августа, в день Усекновения Главы Иоанна Крестителя, Владыка Анастасий в своем слове в обители отметил: «Совершаются великие события, смысл которых мы не можем еще уразуметь в настоящее время. Перевертывается страница всемирной истории. Прежний мир колеблется на чашке весов и как бы изживает себя; нам кажется по временам, что уже секира лежит пред корнем бесплодного дерева всей современной гордой культуры, забывшей вечные заповеди Христовы».[520]

Во время своего визита митрополит так оценил значение Ладомировской обители: «Теперь, когда уничтожен Валаам, Печорская Лавра и Почаев, остался этот монастырь единственным чисто русским монастырем в Европе»[521].

22 августа 1940 г. Архиерейский Синод РПЦЗ принял к сведению сообщение настоятеля братства преп. Иова от 20 июля о пребывании в обители епископа Мукачевско-Пряшевского Владимира (Раича), который рукоположил иеродиакона Григория (Пыжова) во иеромонаха, монаха Виталия (Устинова) — во иеродиакона, монаха Сергия (Ромберга) — во иподиакона и дал инструкцию администратору словацких приходов протоиерею Василию Соловьеву относительно братства.[522] Также в 1940 г. проживавший в Праге епископ Бельский Сергий (Королев) дважды — в июне и сентябре приезжал в Словакию и вероятно посетил монастырь преп. Иова.

В апреле и августе 1941 г. в обитель пребывал видный деятель русского религиозного возрождения, известный духовный писатель и богослов протоиерей Сергий Четвериков. С 1928 г. он был духовником Русского студенческого христианского движения, некоторое время служил настоятелем братиславского прихода, но в 1930-е гг. жил в основном во Франции. 26 августа 1942 г. о. С. Четвериков в обители преп. Иова Почаевского принял тайный постриг в великую схиму с именем Сергий. Перед постригом протоиерей получил канонический отпуск от митрополита Евлогия (Георгиевского), в юрисдикции которого состоял, и дал обещание не занимать никаких административных должностей. В дальнейшем он хотел поселиться в Валаамском монастыре, однако этому не суждено было сбыться. В октябре 1943 г. Первоиерарх РПЦЗ митрополит Анастасий указал братству преп. Иова принять отца Сергия на жительство в обитель «в качестве собрата», но в будущем никаких тайных постригов не совершать.[523] Скончался иеросхимонах Сергий в Братиславе в 1947 г.

С 12 сентября 1943 по 30 июня 1944 гг. (более девяти месяцев) в монастыре на средства обители жил племянник императора Николая II, сын великого князя Александра Михайловича (1866–1933) и правнук императора Николая I князь Никита Александрович Романов (1900–1974). Он пребывал в Ладомировой вместе с женой Марией Илларионовной (урожденной Воронцовой-Дашковой) и сыновьями Никитой (род. в 1923 г.) и Александром (род. в 1929 г.). В эмиграции князь возглавлял монархический Союз русской дворянской молодежи и был одним из руководителей Общества памяти императора Николая II. Никита Александрович переехал в Словакию 4 сентября 1943 г. из Италии, первоначально неделю прожив в Братиславе. Семья князя питалась на монастырской кухне, его дети учились в миссионерской школе (старший сын Никита также в Братиславском университете), за что обитель ежемесячно получала 1200 крон. Покинуть Ладомирову князя заставила только эвакуация обители в связи с военной опасностью (в 1945 г. он с семьей поселился в США).[524]

Численный состав братства не был постоянным. Как уже отмечалось, из-за тяжелых, скудных условий жизни и по ряду других причин он менялся. Хотя многие покидали обитель, однако в нее постоянно приходили новые насельники. Следует отметить, что на рубеже 1930-х — 1940-х гг. в Словакию переехало несколько сотен русских эмигрантов из оккупированной немцами Чехии, так как в Протекторате положение русских значительно ухудшилось, и некоторые из них поступили в обитель.

К 1941 г. братия вместе с послушниками насчитывала около 30 человек, которые трудились в трех отделах — типографском, издательском и иконописном: архимандриты Серафим (в миру Леонид Иванов, будущий архиепископ) и Нафанаил (Василий Львов, будущий архиепископ), игумены Савва (Константин Струве, позднее архимандрит), Филимон (Феомепт Никитин) и Игнатий (Иван Чокина), иеромонахи Иов (Владимир Леонтьев, позднее архимандрит), Антоний (Иван Ямщиков, позднее архимандрит), Михаил (Никифоров), Григорий (Георгий Пыжов), Киприан (Кирилл Пыжов, благочинный братства, позднее архимандрит) иеродиакон Виталий (Ростислав Устинов, будущий митрополит), монахи Сергий (Борис Ромберг, позднее архимандрит), Вячеслав (Владимир Нестеренко), Владимир (Николай Линдеман), Михаил (Канчуха), Афанасий (Федор Демчик), послушники и трудники Александр Кривопусков, Николай Ершов, регент хора Александр Белонин, Дмитрий Пыжов, главный бухгалтер обители Василий Винокуров, Борис Пеллит, Феодосий Чепак, Борис Рыбников, Лев Павлинец, Яков Демиденко, Василий Ванько (позднее архимандрит Флор), Иван Цупер, Василий Шкурла (будущий митрополит Лавр) и Михаил Курятник (позднее священник).[525]

Кроме того, в первой половине 1941 г. в число насельников обители были приняты трудники Василий Шеметковский, Арсений Федоров, Василий Колесников, Михаил Самец, Иван Пайкош и инок Трифоно-Печенгского монастыря (Финляндия) Мефодий, который, правда, в январе 1942 г. оставил обитель и уехал на Украину, где был рукоположен во иеромонаха. Часть 1941 г. пребывал в монастыре иеромонах Антоний (в миру Артемий Медведев) — будущий архиепископ Сан-Францисский. 10 сентября этого года Духовный собор выразил согласие принять его в братию и начать хлопотать о словацкой визе. Отец Антоний приехал в Ладомирову из Югославии, но через несколько месяцев вернулся в эту страну.[526]

До нападения Германии на Сербию монастырь находился в непосредственном ведении Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за границей, но при этом поддерживал постоянную связь и с находившимся в юрисдикции РПЦЗ архиепископом Берлинским и Германским Серафимом (Ляде). Так 9 января 1941 г. Духовный Собор обители поручил архимандриту Серафиму поехать в Белград к митрополиту Анастасию, а затем в Берлин для выяснения вопроса о кандидатах в преподаватели Пастырско-богословских курсах. Эта поездка состоялась и заняла около месяца.

В марте 1941 г. планировалось устроить подворье обители преп. Иова в Белграде (и иконописной мастерской при нем) во главе с бывшим келейником митрополита Антония (Храповицкого) архимандритом Феодосием (Мельником). К 18 марта было получено согласие Архиерейского Синода, выделены помещения для подворья, однако последовавшее вскоре нападение Германии на Югославию помешало осуществлению этих планов. Словакия разорвала дипломатические отношения с Югославией и связь с Архиерейским Синодом резко осложнилась. Уже в конце марта архимандрит Филипп (Гарднер) писал братии о желательности, чтобы обитель преп. Иова была включена в епархию архиепископа Серафима (Ляде) или, по крайней мере, поручена его духовному окормлению.[527]

10 апреля 1941 г. Духовный Собор обители постановил просить архиепископа Серафима о покровительстве и посещении Ладомировой «для выяснения обстоятельств на месте». Владыка Серафим сразу же удовлетворил эту просьбу и сообщил об этом Рейхсминистерству церковных дел. 16 сентября того же года архиепископ написал настоятелю, что берет на себя управление братством, а в апреле 1942 г. издал указ об оставлении монастырю право ставропигии.[528]

Помощь архиепископа защитила братию от возможных репрессий в связи с оккупацией Югославии. 8 апреля Духовный Собор отмечал, что заместителю настоятеля архимандриту Нафанаилу (Львову) угрожает высылка, а 10 апреля назначил новым заместителем настоятеля иеромонаха Иова (Леонтьева), так как имевшие югославское гражданство архимандриты Серафим и Нафанаил могли быть заключены в концлагерь.

На следующий день после нападения 10 апреля 1941 г. Венгрии (вслед за Германией) на Югославию епископ Мукачевско-Пряшевский Владимир был интернирован в Мукачево, затем перевезен под Будапешт, а 19 июля 1941 г. выслан в оккупированную немцами Сербию, в результате чего православные приходы остались без архипастырского окормления.

Из-за противодействия церковной политике венгерских властей и ряду русских церковных деятелей пришлось покинуть Закарпатье. Так в сентябре 1939 г. уехал в Белград настоятель Ужгородского прихода иеромонах Алексий (Дехтерев), а к лету 1941 г. туда же был вынужден уехать и первый референт Епархиального Управления архимандрит Аверкий (Таушева).[529] Секретарь Епархиального Управления, занимавший эту должность с 27 апреля 1939 г., священник Иоанн Михайлович Кополович в сентябре 1941 г. был смещен венграми и с 1 октября 1941 по ноябрь 1944 гг. работал преподавателем Закона Божия в Хустской гимназии.[530]

Негативно относившиеся к Сербской Церкви, венгерские органы власти вступили в контакты с находившимся в юрисдикции Константинопольского Патриарха архиепископом Пражским Савватием (Врабецем), ссылаясь на то, что часть его формально существующей с 1920-х гг. епархии — Закарпатье — теперь принадлежит Венгрии. При этом еще в октябре 1938 г. несколько православных приходов Подкарпатской Руси перешли от епископа Владимира к Владыке Савватию.[531]

Следует упомянуть, что в начале 1939 г. с просьбой о принятии в его епархию к архиепископу Савватию обратился проживавший в Будапеште русский эмигрант протоиерей Михаил Попов. 15 и 16 января этого года игумен Аверкий (Таушев) письменно приглашал о. Михаила в Ужгород для совершения там богослужений, но протоиерей не приехал, а 9 ноября 1939 г. он был принят Владыкой Савватия под свое управление и 26 сентября 1940 г. назначен администратором и архиерейском наместником на Карпатской Руси. 27 октября того же года архиепископ Савватий наградил о. Михаила митрой, а позднее возвел в сан протопресвитера. Отец Михаил организовал свое Епархиальное управление и 21 апреля 1941 г. был утвержден венгерским правительством в должности администратора в Закарпатье.

Деятельность протоиерея вызвала негативную реакцию Архиерейского Синода РПЦЗ, который, желая поддержать Сербскую Церковь в трудной ситуации, 9 декабря 1940 г. издал указ о расследовании Епископским Советом дела о. М. Попова. Решением Совета от 27 февраля 1941 г. о. Михаил был лишен сана протоиерея за то, что совершал богослужения в Мукачевско-Пряшевской епархии без разрешения епархиального архиерея (епископа Владимира) и вопреки запрещению временного администратора архимандрита Аверкия, поддерживал сотрудничество с раскольничьей (т. е. отошедшей к архиепископу Савватию) группой священников Иоанна Якуба и Михаила Дакича, а также присвоил себе непринятую в Русской Церкви форму одежды.

20 марта 1941 г. это решение утвердил председатель Архиерейского Синода митрополит Анастасий (Грибановский). Через четыре дня Владыка получил письмо архиепископа Савватия в защиту о. Михаила, но оно не смогло повлиять на уже принятое решение. Не помогло и письмо архиепископа к Румынскому Патриарху от 12 октября 1941 г. с оспариванием канонической силы решения Епископского Совета, оно осталось в силе.[532]

27 апреля 1941 г. правительство Венгрии издало указ об основании Венгерско-Русинской Церкви из 200 приходов. Министерство образования и культов решило поручить руководство созданной организацией архиепископу Пражскому Савватию. Ему было предложено перевести свою кафедру из Праги на территорию Венгрии и распространить каноническую власть помимо карпаторосских и на венгероязычные приходы. Летом 1941 г. Владыка на короткое время выезжал в Венгрию и временно назначил своим представителем с резиденцией в г. Хусте протоиерея Михаила Попова.[533]

После запрета со стороны германских властей архиепископу Савватию приезжать в Венгрию, оказавшееся в сложной ситуации венгерское правительство в конце 1941 г. поручило управление православными венграми и русинами, вместе насчитывавшими более 160 тыс., о. Михаилу Попову, официально назначив его «администратором греко-восточных венгерских и греко-восточных русинских приходов».[534]

Однако положение «администратора» было сложным из-за лишения его сана Синодом РПЦЗ. Общую ситуацию хорошо передает письмо митрополиту Анастасию (Грибановскому) от служившего в Венгрии русского священника Владимира Родзянко от 8 июня 1942 г.: «П[опов] повис в воздухе. У него сейчас нет связи ни с каким епископом… Он создал академию в Дебрецене и домовый „кафедральный собор“ в Будапеште, но вся его „мадьярско-русская“ Православная Церковь сейчас напоминает наших старообрядцев, которые после раскола окормлялись или оставшимися от прежних времен или перебегавшими к ним священниками. В результате много приходов в Прикарпатье без священников вовсе, многие приходы закрыты… Вот почему П. обратился к нашему Владыке Серафиму в Берлин с просьбой о реабилитации, а через нас о том же просит Вас… П[опов] просит, чтобы Вы делегировали какого-нибудь епископа сюда, чтобы он мог рукополагать священников… Я ответил…, что вряд ли это последнее возможно, т. к. это противоречит канонам. Единственное, что… по моему мнению, возможно и целесообразно, это передать епархиальное управление Карпатской епархией архиепископу Серафиму Берлинскому, разумеется, предварительно получив на это согласие Сербской Патриархии».[535]

По сведениям о. В. Родзянко архиепископ Серафим (Ляде) сообщил о. М. Попову, что «сделает все от него зависимое для нормализации церковной жизни Карпатского края». 20 июня Владыка Анастасий ответил о. Владимиру, что Попов за ряд преступлений лишен сана, и возвратить его по канонам невозможно, о чем архиепископ Серафим знает. О тяжелом положении карпаторосских приходов митрополит обещал уведомить тех представителей Сербской Церкви, от кого может зависеть обращение к Владыке Серафиму с просьбой о временном принятии их в свое управление.[536]

12 августа 1942 г. уже возведенный в сан митрополита Владыка Серафим (Ляде) в письме митрополиту Анастасию лично сообщил о тяжелом положении православных приходов Карпатской Руси и о том, что после ареста гестапо архиепископа Савватия всеми делами ведает «самовольно и неограниченно означенный М. Попов», предложив уже высказанный о. В. Родзянко вариант решения проблемы: «Самое лучшее было бы, если бы Сербский Архиерейский Синод просил бы меня взять эти приходы в мое временное управление. Ведь сербские православные иерархи совершенно бессильны и ничего не могут сделать ради спасения этих приходов. Кроме меня никто не в состоянии оказать им поддержку и братскую помощь».[537] Однако Синод Сербской Церкви не дал своего согласия, с другой стороны и германские ведомства не допустили участия Владыки Серафима в православной жизни Закарпатья.

Сербский Синод дважды запрашивал у премьер-министра Сербии Милана Недича информацию о состоянии Мукачевско-Пряшевской епархии. Летом 1943 г. по поручению Синода епископ Владимир (Раич) выехал в Ужгород, но 31 августа был арестован и перевезен в сербский монастырь Войловица, где оставался под арестом до 31 марта 1944 г., пока не был освобожден по ходатайству Заместителя Сербского Патриарха митрополита Иосифа. При этом епископу было запрещено возвращаться в Ужгород.[538]

Ситуация в формально существовавшей Венгерско-Русинской Православной Церкви оставалась неблагополучной. Эта церковная организация оказалась слабой и мало жизнеспособной. Авторитет ее администратора был существенным образом подорван лишением его иерейского сана. Пытаясь исправить ситуацию, о. М. Попов 14 февраля 1943 г. обратился в Архиерейский Синод РПЦЗ с прошением о пересмотре его дела как ошибочного. Это прошение поддержал митрополит Серафим (Ляде). В своем докладе от 20 марта Владыка указал, что в момент лишения сана о. Михаил не состоял в юрисдикции РПЦЗ, в Мукачевской епархии он содействовал спасению православных приходов, активно занимался благотворительностью, помогал бедным русским эмигрантам, в том числе священникам в Будапеште, и кроме того оказал содействие митрополиту Серафиму, передав ему все хозяйственные дела и отчеты приходов на Пряшевщине (т. е. на территории Словакии). В результате Архиерейский Синод 13 апреля 1943 г. решил временно приостановить исполнение определения Епископского Совета от 27 февраля 1941 г. и еще раз выяснить дело о. М. Попова.[539]

Однако к этому времени ситуация существенным образом изменилась. У администратора появился заместитель — перешедший из католичества в Православие Эдмунд Сунтингер, который сначала был рукоположен во иерея возглавлявшим неканоничную Хорватскую Православную Церковь митрополитом Гермогеном (Максимовым), а затем принял монашеский постриг с именем Иоанн. Государственные власти стали активно поддерживать его кандидатуру на пост епископа для венгерской части Церкви. Узнав об этом, члены Православной Духовной Консистории русинской части Церкви в составе 10 человек (архимандриты Алексий (Кабалюк), Матфей (Вакаров), Боголеп (Церковник), протоиерей Иоанн Солко и священники Гавриил Путраш, Георгий Носа, Василий Мандзюк, Димитрий Росоха, Феодор Стойка, Евгений Борбош) провели 25 марта 1943 г. в Мукачеве заседание, на котором резко критиковали деятельность администратора о. М. Попова и фактически сместили его.

После острой дискуссии было принято постановление: «Православная Духовная Консистория Мукачевской епархии, как законный представительный высший церковный орган во всех своих решениях касательно Православной Церкви юридически стоит выше администратора… Духовная Консистория… от имени всего духовенства и народа заявляет, что в случае, если для мадьярской части Церкви будет поставлен епископ, желаем, чтобы он администрировал и нашей частью Церкви, пока не будет поставлен и на нашей части Церкви канонический епископ». Консистория также решила послать митрополиту Берлинскому Серафиму и в венгерское Министерство образования и культов просьбу о хиротонии во епископа о. Иоанна Сунтингера.[540]

В посланном в тот же день Консисторией письме Владыке Серафиму (Ляде) говорилось: «Мы, члены Духовной Консистории и Суда Православной Епархии Мукачевской, как представители православного Духовенства и Народа на Подкарпатье, честь имеем обратиться к Вашему Высокопреосвященству с покорнейшей просьбой — принять нас под свое духовное покровительство и не отказать в нашей просьбе посвятить в Епископы о. Иоанна Сунтингера для Венгерской Части Церкви с тем, чтобы Он, как Епископ Венгерской Части Церкви, ведал административными делами нашей Епархии до тех пор, пока не удостоит нас Господь иметь своего канонического Архиерея.

За время двухлетнего церковного управления Администратором, положение нашей Церкви настолько осложнилось, что у нас есть основания бояться того, что при дальнейшем действии Администратора нашей вдовствующей Церкви грозит полный развал. У Духовенства и Народа за это памятное время заметно одно духовно-нравственное разложение, причем наш Народ во всем течении своей истории отличался высокими своими качествами набожности…».[541]

3 мая митрополит Серафим переслал это обращение и протокол заседания Духовной Консистории в Архиерейский Синод. В сопроводительном письме Владыка указал, что о. М. Попов (желавший вернуться в юрисдикцию РПЦЗ) фактически освобожден от должности администратора и его обязанности исполняет И. Сунтингер. Митрополит Серафим также отметил, что не может быть и речи о хиротонии о. Иоанна во епископа для Карпатской Руси, в крайнем случае только для православной Венгерской епархии. 17 мая 1943 г. Архиерейский Синод РПЦЗ рассмотрел этот вопрос и постановил отклонить ходатайство о хиротонии о. Иоанна, так как он был рукоположен Владыкой Гермогеном (Максимовым) после наложения на него запрещения в священнослужении, и епископа можно поставить только для епархии, состоящей в юрисдикции той церковной власти, которая совершает хиротонию.[542]

Возведенный вскоре в сан архимандрита, И. Сунтингер пытался приехать в Белград и в личной встрече убедить митрополита Анастасия в своей правоте, но эта поездка не состоялась. 22 июля 1943 г. о. М. Попов уволил Сунтингера от должности своего заместителя «за нарушение служебной присяги» и снова приступил к исполнению обязанностей администратора, «как давший присягу правителю Венгрии». Однако администратура уже почти не управляла церковной жизнью — большинство карпаторосских и греко-венгерских приходов не желали ей подчиняться, а «ассимилированные» румынские общины, формально принимая постановления администратуры, на деле игнорировали их.[543]

При этом в качестве главы Церкви за богослужением все еще поминался архиепископ Пражский Савватий. 29 июля 1943 г. о. Михаил вновь прислал свои объяснения Архиерейскому Синоду РПЦЗ через настоятеля русского евлогианского прихода в Будапеште иеромонаха Сергия (Мусина-Пушкина), но Синод 26 октября 1943 г. все-таки утвердил решение Епископского Совета о лишении М. Попова сана протоиерея.[544] В данном вопросе определяющим фактором оказалась верность руководства РПЦЗ братским связям с Сербской Церковью.

В декабре 1943 г. митрополит Серафим (Ляде) приезжал в Будапешт по приглашению Министерства образования и культов для обсуждения церковных дел. Эта поездка стала причиной кардинального изменения ситуации. Владыка разъяснил венгерскому правительству каноническую принадлежность Мукачевской епархии к Сербской Православной Церкви и отказался сослужить с М. Поповым, который через несколько дней был уволен с должности администратора. Служивший в Венгрии русский протоиерей Сергий Самсониевский так описывал эти события в письме митрополиту Анастасию от 4 января 1944 г.: «Изменения… произошли в результате посещения Венгрии Владыкой Серафимом. Владыка дал некоторые свои указания в связи с общим положением и, хотя старался оправдать Попова, стал на принципиальную точку зрения и категорически отказался с ним служить и даже не назвал его „протоиереем“ или „отцом“, но величал его в присутствии министров „господином“ и „доктором“. Об этом стало известно на Карпатах, и духовенство отказало в повиновении Попову. Тогда Попов написал послание, в котором употребил фразы не очень тактичные в отношении этого государства, и в результате получил отпуск».[545]

В это же время новый министр образования и культов Сенье Мерше, сменивший курс церковной политики, на одном из публичных собраний сказал фразу: «Я ничего не буду предпринимать больше в вопросах Православной Церкви без совета с [сербскими] епископами Иринеем и Георгием». Эти слова стали известны в Закарпатье и еще больше укрепили позиции верного довоенному порядку духовенства. Часть карпаторосских священников еще за несколько месяцев до поездки митрополиту Серафима обратились к проживавшему в г. Нови Сад сербскому епископу Бачскому Иринею (Чиричу) с прошением принять их в свое управление. В результате данного обращения возникла постоянная связь некоторых карпатороссов с Владыкой Иринеем через русского священника В. Родзянко, который с этой целью дважды нелегально ездил в Закарпатье. По поручению епископа о. Владимир даже составил временное каноническое положение (устав) Мукачевской епархии, разосланное потом заинтересованным архиереям.[546]

Позднее о. В. Родзянко так писал об одной из своих поездок: «В Мукачево я лично отвез св. миро, которое Владыка Ириней, тайно от оккупационных властей, арестовавших и державших в заключении Мукачевского Епископа Владимира (Раича), поручил мне отвезти каноническому Арх. Заместителю о. Иоанну Кополовичу в целях сохранения на всей этой территории Православия. Господу содействующу, это — хотя и с опасностью для жизни — было осуществлено».[547]

Дальнейшая же судьба Михаила Попова сложилась трагически. В самом конце 1943 — начале 1944 гг. он был арестован немцами, весной 1945 г. освобожден советскими войсками, но в 1947 г. вновь арестован уже МГБ и вывезен в Советский Союз. Во Львове его приговорили к шести годам лишения свободы и отправили отбывать срок в Воркутинский лагерь. В 1953 г. М. Попов вышел на свободу, вернулся в Венгрию и занимался литературной деятельностью вплоть до своей кончины в 1969 г.[548]

После отставки М. Попова администратура по желанию клира и мирян была разделена на две части. Венгероязычными приходами стал управлять Янош Ола, а карпаторосскими — игумен Феофан (Сабо). Последний имел титул администратора Мукачевской епархии и архиерейского заместителя епископа Мукачевско-Пряшевского Владимира, но фактически подчинялся епископу Иринею (Чиричу). В январе 1944 г. протоиерей Сергий Самсониевский по поручению этого Владыки переслал митрополиту Анастасию для передачи Синоду Сербской Церкви временное каноническое положение и другие документы Мукачевской епархии. При этом о. Сергий сообщил о просьбе епископа Иринея считать все передаваемые сведения о церковной ситуации в Закарпатье секретными.[549]

В словацкой части Мукачевско-Пряшевской епархии ситуация развивалась иначе. После высылки епископа Владимира в ответ на ходатайства православных приходов Словакии архиепископ Серафим (Ляде) письмом от 16 сентября 1941 г. известил настоятеля монастыря преп. Иова о том, что принимает в свои руки, до окончательного урегулирования после завершения войны, управление словацкими общинами. Члены братства оказывали активное содействие этому переходу, в частности 10 сентября Духовный Собор направил игумена Савву на благочинническое собрание с поручением выступить там в пользу перехода общин в подчинение Владыки Серафима.[550]

В октябре 1941 г. архиепископ Серафим приезжал в Братиславу и рукоположил там в сан иеродиакона монаха Сергия (Ромберга) и во иеромонаха о. Виталия (Устинова), который с того времени обслуживал по воскресеньям и большим праздникам население трех сел: Медвежье, Порубка и Корневцы. В 1942 г. о. Виталий воодушевил крестьян на постройку в с. Медвежьем нового большого деревянного храма, вместо обветшавшего старого (этот храм был освящен в начале 1944 г.).[551]

22 октября 1941 г. Владыка Серафим провел с православным духовенством в Братиславе конференцию о церковном положении в стране, а 23 октября посетил органы власти Словакии, которые благожелательно отнеслись к подчинению словацких православных приходов Берлинскому архиепископу. 3 ноября 1941 г. епископ Сергий (Королев) согласился с включением евлогианского Крестовоздвиженского прихода в Братиславе в Германскую епархию на основе договоренности от 3 ноября 1939 г., с сохранением юрисдикционного отношения общины к митрополиту Евлогию (Георгиевскому).[552]

28 ноября 1941 г. архиепископ Серафим обратился в Рейхсминистерство церковных дел с ходатайством о включении словацких православных приходов в Германскую епархию, сообщив, что в этой стране существует 13 православных приходов Мукачевско-Пряшевской епархии, три богослужебных пункта, один монастырь и евлогианский приход в Братиславе — всего 18 церквей и 12 священников, из них четыре иеромонаха. 9 декабря министерство ответило Владыке, что еще 22 сентября уведомило о состоявшемся включении Рейхсминистерство иностранных дел. 12 декабря о своем согласии сообщило ведомство шефа полиции безопасности и СД, а 5 января 1942 г. — Германский МИД.[553]

Следует отметить, что у членов братства преп. Иова нередко возникали конфликты с оказавшимися с ними в составе одной епархии евлогианами. Так 7 мая 1941 г. архимандрит Серафим (Иванов) в письме епископу Сергию (Королеву) попросил благословить создание подворья обители преп. Иова в Братиславе. После отказа Владыки Духовный Собор братства 5 июня постановил послать 20 июня архимандрита Нафанаила в Братиславу на встречу с епископом (который приезжал в Словакию для посвящения игумена Михаила во архимандрита), чтобы «стараться всеми силами получить согласие Владыки Сергия на открытие подворья в Братиславе, в случае же категорического его отказа в этом, сказать, что мы оставляем за собой свободу действий». В итоге епископ Сергий так и не согласился, и обитель смогла устроить свое подворье в Братиславе только в 1944 г.

Еще один конфликт у братства случился в начале 1941 г. с благочинным протоиереем Василием Соловьевым и настоятелем братиславского прихода о. Михаилом (Диким) по поводу согласованного обслуживания православного населения в Словакии. 1 апреля Духовный Собор обители, заслушав письмо митрополита Анастасия с пожеланием мирно изжить инцидент, постановил не противиться проживанию еще одного священника в Братиславе и согласиться на службу игумена Игнатия на Пасху в Красном Броде и Межилаборцах.

Архимандрит Нафанаил написал о. Михаилу примирительное письмо, однако без особого успеха. В ответном письме настоятель братиславского прихода высказал опасения, что планируемое подворье обители в столице Словакии повредит его общине, и отказался приезжать в Ладомирову. Следует отметить, что значительную часть прихожан о. Михаила составляли братиславские члены Галлиполийского землячества. Как бывший белый офицер, архимандрит обычно, отслужив литургию, обращался к пастве с призывом помолиться за страждущий под большевистским игом русский народ. Сам о. Михаил регулярно возносил молитву: «Господи! Освободи Россию от советской (по другой версии — от сатанинской) власти!»[554]

В октябре 1941 г. конфликт братства преп. Иова с архимандритом Михаилом резко обострился; одна из главных причин заключалась в том, что Галлиполийское землячество пожертвовало монастырю (а не о. Михаилу) на издание миссионерской литературы для России 2000 крон. 26 октября архимандрит выступил в своем храме с проповедью по этому поводу, начав с заявления, что монастырь совершает злое дело — раскалывает приход, проводя денежные сборы на издание миссионерских брошюр: «Почему именно они будут издавать миссионерскую литературу, а не кто-то другой? Мы не знаем, что они будут писать там, и не можем доверять, не зная… За пятнадцать лет существования Ладомирская типография не удосужилась напечатать ни одного учебника для детей. Вот только сейчас вышел учебник Закона Божия Ветхого Завета, но это заслуга отца Нафанаила. Почему же мы должны предпочесть детей и жителей Владимирской губернии здешним русским детям в Словакии?!».

Отец Михаил также высказал сомнения относительно правильного использования денег, собранных на устройство в монастыре Пастырско-богословских курсов, заявив: «Такие сборы уже делались… Обитель преподобного Иова собирала на пастырские курсы и куда девала деньги — тоже неизвестно». В заключении архимандрит призвал братиславцев жертвовать на покупку ротационной машины и бумаги, чтобы он сам мог печатать миссионерские издания и учебники. Большая часть прихожан с негодованием отнеслась к этому выступлению.[555]

Ложные обвинения оскорбили насельников обители, и вскоре ее настоятель архимандрит Серафим (Иванов) письменно опроверг их: 1. Деньги пожертвованные обители на устройство курсов (13 453, 5 кроны) находятся в кассе на отдельном счету и будут использованы на создание курсов при первой возможности; 2. Все православные дети здешнего края учатся по три изданному катехизису (в 1925, 1932 и 1933 гг.) и по изданным в 1929 и 1931 гг. «Начаткам православного учения», кроме того, братство в 1929 г. денежно и технически участвовало в издании в Ужгороде профессором Г. И. Геровским Ветхого и Нового Завета в изложении для школ, а в последнее время самостоятельно издало учебники Ветхого и Нового Завета. С 1935 г. обитель также семь лет издает единственный религиозный детский журнал в мире на русском языке «Детство и юность во Христе».

30 октября 1941 г. Духовный Собор братства постановил просить архиепископа Берлинского и Германского Серафима принудить о. Михаила опровергнуть его обвинения, отметив: «Обвинения против обители мы не можем оставить без ответа и именно теперь особенно, когда быть может обитель наша будет призвана к большой работе и уже готовится к великому делу возрождения русской души».[556]

В этом конфликте приезжавший в Братиславу архиепископ Серафим (Ляде) полностью поддержал обитель, и епископ Сергий (Королев) также постарался примирить архимандрита с частью его прихожан и братством, заставив о. Михаила принести извинения за проповеди против обители преп. Иова.

Недовольство архимандрита Михаила, вероятно, вызывало и то, что многие его прихожане стали проявлять симпатии к Русской Православной Церкви за границей. 24 декабря 1941 г. архимандрит Серафим (Иванов) писал архиепископу Серафиму (Ляде): «В Братиславе очень многие недовольны, что Владыка Сергий заставил на службах поминать Митрополита Евлогия и себя, а о поминании Вас „забыл“ распорядиться. Владыку Сергия здесь еще любят, но против Митрополита Евлогия большинство паствы. Надо бы как-то ликвидировать поскорее здесь эту евлогиевщину».[557]

Правда, уже вскоре отношения братства преп. Иова с о. Михаилом полностью нормализовались. 8 июля 1942 г. на заседании Духовного собора обители иеромонах Иов в отчете о своей деятельности в Братиславе указал, что он собрал свыше 20 тыс. крон пожертвований, «установил добрые отношения» с архимандритом Михаилом, и с прихожанами братиславской церкви общение было «самое доброе».[558]

26 мая 1942 г. Архиерейский Синод РПЦЗ принял решение о преобразовании Германской епархии в Среднеевропейский митрополичий округ во главе с возведенным в сан митрополита Серафимом (Ляде). В состав этого округа вошли и все православные общины в Австрии, Словакии, Протекторате Богемии и Моравии, значительная часть которых формально оставалась в сербской юрисдикции. Обеспокоенный председатель Сербского Синода митрополит Иосиф 3 июля обратился к председателю Архиерейского Синода РПЦЗ митрополиту Анастасию (Грибановскому) с просьбой иметь ввиду права Сербской Церкви на ее приходы в связи с образованием округа. В ответе Владыки Анастасия от 11 июля говорилось, что сербские общины не рассматривались как составные части Среднеевропейского округа (в юрисдикционном плане).

9 июля митрополит Анастасий написал митрополиту Серафиму (в ответ на письменную просьбу Владыки о возведении в сан архимандрита о. Саввы (Струве) от 11 апреля 1942 г.), что, по словам епископа Владимира (Раича), игумен Савва и сейчас считается состоящим в сербской юрисдикции, и поэтому может быть возведен в сан архимандрита только Сербским Синодом по представлению благочинного приходов в Словакии протоиерея В. Соловьева. В связи с этим митрополит Анастасий отметил, что хотя для дела Православия необходимо попечение Владыки Серафима о церквах сербской юрисдикции в Словакии, инициатива возведения в новый сан о. Саввы должна исходить от приходов, которым следует испросить на это разрешение у Сербского Синода.

Первоиерарх РПЦЗ предупреждал, что Сербская Церковь «несколько обеспокоена, чтобы внешние условия не отразились на ее прерогативах и в частности, чтобы мы не присоединили окончательно к своей Церкви некоторые ее пределы, в настоящее время от нее отрезанные, в том числе и приходы в Словакии». Впрочем, по словам митрополита Анастасия Сербский Синод сам обратится с посланием к митрополиту Серафиму: «Сделанными там указаниями или выраженными там пожеланиями Ваше Высокопреосвященство, конечно, и будете руководствоваться на будущее в предупреждение возможных осложнений в отношениях между двумя Церквами, которые были бы особенно нежелательны в настоящий момент».[559]

Послания Сербского Синода так и не последовало, но 11 и 15 июля митрополит Анастасий еще дважды писал Владыке Серафиму о необходимости считаться с юрисдикционными правами Сербской Церкви. 12 августа 1942 г. последовал эмоциональный ответ митрополита Серафима, в котором Владыка отверг все обвинения о покушении на эти права: «Прежде всего, открытие и организацию Среднеевропейского Митрополичьего Округа я понял, конечно, только в том смысле, что в состав этого Округа входят только приходы, находящиеся в юрисдикции Архиерейского Синода Русской Православной Церкви Заграницей, но не сербские приходы. Я прекрасно понимаю, что захват мною сербских приходов только еще более осложнил бы положение нашего Архиерейского Синода. Поэтому я никогда не покушался на сербские приходы, не подчинил их моей юрисдикции…

Православные приходы в Словакии: Я откровенно признаюсь, что я взял эти приходы в мое временное управление. Я никак не предполагал, что это нежелательно Свящ. Синоду Сербской Православной Церкви, ибо после основания самостоятельного словацкого государства Преосвященный Владимир, Епископ Мукачский, настоятельно просил меня взять эти приходы в свое управление, так как он лишен возможности управлять этими приходами. Но, ведь Преосвященный Владимир и теперь не в состоянии управлять этими приходами, и они фактически оказались без высшего епископского управления. А между тем, по требованию словацкого правительства, эти приходы должны легализовать свое существование, в противном случае они лишатся правительственной субсидии. Сознавая безвыходность приходов, администратор, назначенный Преосвященным Епископом Владимиром, прот. В. Соловьев, просил меня взять вверенные ему приходы в мое временное управление. Желая легализовать эти приходы, и этим облегчить их ненормальное положение, я поехал в Братиславу и после ознакомления с положением церковных дел посетил Министерство, заступился за эти приходы и выхлопотал им правительственную денежную помощь.

Как прежде, так и теперь прот. В. Соловьев является администратором всех православных приходов в Словакии, вообще все осталось по-прежнему, без всяких изменений. Еще раз повторяю, что я никогда не решился бы на этот шаг, если бы Преосвященный Владимир не обращался ко мне с многократными соответствующими просьбами. Думаю, что Преосвященный Владимир не откажется подтвердить это мое утверждение. Вся моя деятельность носила только характер братской помощи приходам, оказавшимся в тяжелом положении.

Мне кажется, что Сербский Синод должен был бы благодарить меня, а не протестовать против этой моей помощи, совершенно бескорыстной. Неужели интересы Сербской Православной Церкви пострадают вследствие того, что я временно принимаю на себя заботы о приходах, находящихся в настоящее время вне сферы влияния Сербского Архиерейского Синода и Преосвященного Епископа Владимира? Ведь моя помощь только временная мера в пользу Сербской Православной Церкви… Я полагал, да и ныне полагаю, что мой долг — делать все от меня зависящее ради спасения Православия. Неужели это преступление?»[560]

В конце концов, конфликт с Сербской Церковью оказался улажен. На заседании ее Синода от 26 сентября 1942 г. была заслушана информация о том, что епископ Владимир (Раич) просил митрополита Серафима, ввиду сложившейся политической ситуации, взять словацкие общины под свою защиту и оказать им духовную поддержку. Синод постановил, что в настоящее время такая ситуация допустима, поскольку митрополит Серафим действовал не самовольно, а по просьбе епархиального архиерея, однако было решено просить епископа Владимира попытаться найти возможность его возвращения в епархию. В случае невозможности осуществления этого пожелания, Синод решил просить главу правительства Сербии Недича дипломатическим путем добиться передачи управления словацкими приходами служившему в Венгрии сербскому епископу Будимскому Георгию.[561]

Это постановление так и не удалось провести в жизнь, и митрополит Серафим управлял православными приходами Словакии до начала 1945 г. При этом неоднократно возникали новые осложнения с других сторон. Активная издательская и миссионерская деятельность братства преп. Иова еще до начала войны с СССР вызывала сильную тревогу у немецких властей. 23 октября 1940 г. Главное управление имперской безопасности (РСХА) отправило специальному уполномоченному при немецком посланнике в Братиславе штурмбаннфюреру СС Хану письмо по поводу проводимой монастырем потенциально опасной для Германии панславянской деятельности: «Было установлено, что панславянские круги внутри Православной Церкви на территории Генерал-губернаторства поддерживают тесные связи с Владимировским [Ладомировским] монастырем в Словакии. Настоятель монастыря архимандрит Серафим руководит русофильской православной церковной деятельностью в восточном пространстве.

Насколько здесь известно, эта миссионерская работа организуется при поддержке бывшего чешского сенатора Юрко Лазо, который в свое время принадлежал к партии Бенеша. Главной областью интересов этой Миссии являются Восточная Словакия, Закарпатская Украина и Лемковщина в Генерал-губернаторстве. Архимандрит Серафим ранее был старшим лейтенантом артиллерии в царской армии. Настоящим руководителем работы является его заместитель — русифицированный немец проф. Петр Струве [в действительности сын этого профессора — игумен Савва]. В монастыре имеется собственная типография, в которой издается газета „Православная Русь“. Через священника Ткачука, который, как и Струве по убеждениям является русифицированным немцем, этот центр панславянской Православной Миссии имеет связь с Берлинским архиепископом Серафимом.

Характерной чертой данной панславянской Православной Миссии являются попытки отколоть украинские группы от общеукраинской массы. Это пытаются сделать, прежде всего, на Лемковщине с помощью русофильского течения в православном духовенстве. Глава данного русофильского течения — священник Павлишин, который, как доказано, до осени 1939 г. тесно сотрудничал с польскими ведомствами. Так как возникло подозрение, что эти русофильские течения могут быть каким-либо образом связаны с просоветскими движениями, а, кроме того, поскольку в Краковском округе наблюдались сильные волнения среди украинского населения, просим собрать более точные сведения о Владимировском монастыре и объеме его деятельности. Намечен перевод священника Павлишина из Кзарне в Радомский округ, вследствие чего, могут быть ослаблены связи с Владимировой».[562]

Хан исполнил данное ему поручение и 5 декабря посетил братство. В его ответном письме от 15 декабря 1940 г. (пересланным в РСХА 14 января 1941 г.) говорилось, что в момент посещения три типографских станка печатали газету «Православная Русь», журнал «Детство и юность во Христе», книги псалмов и религиозные листки. При этом отвергалась версия, что появившиеся в Словакии коммунистические листовки напечатаны в монастыре, который ведет пропаганду не в «московском», а в царском духе: «Теперь становится ясным, что Ладомировский монастырь станет опорным пунктом Российской империи, своего рода подготовительным и сборным пунктом для будущего царской России в том случае, если ситуация начнет развиваться таким образом, а также если благодаря чрезвычайно притягательному влиянию этого монастыря русские и украинские эмигранты начнут собираться, и усмотрят в стремлениях украинцев к самостийности „жало в собственной плоти“».

Хан также отмечал, что если в Словакии и дальше будут применяться террористические методы против украинцев, то монастырь может значительно расширить свое влияние, так как мечты о Российской империи у местных набожных украинцев «падают на благодатную почву». При этом монастырь имеет своих приверженцев и среди словаков католиков и униатов, поскольку они знают монахов, как бывших царских офицеров, «то есть офицеров того государства, от которого ранее ожидали блага все славяне Австро-Венгрии».[563]

Следует отметить, что в обители печатали не только церковную литературу, но и политические издания русских эмигрантских организаций. 13 декабря 1940 г. Духовный собор братства согласился на предложение взять на себя техническую подготовку и издание политической газеты «За Россию», а 21 октября 1942 г. принял к печати карпаторосский студенческий журнал «Яр». По некоторым сведениям, в монастырской типографии печаталась программа («Схема») подвергавшейся репрессиям нацистов русской политической организации Народно-трудовой союз.[564]

Так как основное направление деятельности братства нацистами оценивалось негативно, то чинились и всевозможные помехи распространению его периодических изданий на территории III рейха. Поначалу, 29 января 1941 г. отдел прессы при правительстве Германии, а 19 февраля также и Министерство церковных дел, разрешили ввоз этих изданий (после февральской поездки архимандрита Серафима в Берлин). Но когда монастырь связался с Обществом по торговле иностранными изданиями, то оно, вероятно по указу РСХА, 4 апреля сообщило издателям, что их желания «не могут быть удовлетворены по принципиальным соображениям».

На новый запрос последовал повторный отказ от 1 августа 1941 г. Архимандрит Серафим (Иванов) писал 4 августа в немецкое посольство в Братиславе, что приходится отправлять «Православную Русь» из Словакии по почте, причем газета доходит до получателей только в Берлин и в Вену, и то нерегулярно, а в провинциальные города и на территорию Протектората Богемии и Моравии (то есть в Чехию) вообще не попадает.[565] Представителем монастыря преп. Иова в Германии, которому братство пересылало «Православную Русь» для распространения был священник Мануил Есенский.

Вскоре после начала войны с СССР от своего разрешения отказался также и отдел прессы. 17 ноября 1941 г. он известил МИД, что начальник полиции безопасности и СД запретил ввоз на территорию Рейха и в оккупированные районы религиозных периодических изданий, печатаемых в Словакии. Эти издания попадали под действие запрета на русскую эмигрантскую литературу, изданного отделом прессы с согласия МИДа 12 октября 1941 г.[566] Наложенный начальником полиции безопасности и СД запрет касался и оккупированных территорий.

Накануне Великой Отечественной войны, 13 мая 1941 г. Духовный Собор монастыря обсудил «общее положение в связи с усилением слухов о возможной военной опасности». Собор решил по распоряжению местной власти выкопать убежище от бомбардировок и артобстрелов и принял новую форму поминания русского народа за богослужением: «Страждущий Православный русский народ и всех верных чад Православной Русской Церкви в отечестве, рассеянии, изгнании и заточении сущих». В этот же день было решено в случае необходимой временной эвакуации разделить членов братства на две группы по 11 человек, без местных жителей, которые должны были остаться в обители.[567]

12 июня Духовный Собор, в состав которого тогда входили архимандриты Серафим (Иванов), Нафанаил (Львов), игумены Савва (Струве), Филимон (Никитин), иеромонахи Иов (Леонтьев), Киприан (Пыжов) и Антоний (Ямщиков), решил предоставить настоятелю на время военного положения полномочия немедленно единолично решать необходимые вопросы. Это положение действовало до середины августа 1941 г.[568]

Начало войны между Германией и СССР было воспринято иноками братства как сигнал для практической работы по возрождению Русской Православной Церкви. 22 июня 1941 г. Духовный Собор обители постановил: «…всем братством присутствовать на следующий день на утрени и литургии, оставить образы русских святых в церкви на все время войны и во все это время совершать перед ними ежедневно молебен Спасителю, Божией Матери и всем русским святым; всем мантийным монахам ежедневно творить по 25 поклонов с молитвой: „Господи Иисусе Христе, спаси Россию и воскреси святую Православную Русь“; в конце иноческих служб петь: „Все святые земли Русския, молите Бога о нас“.»[569]

В первом после начала войны номере «Православной Руси» от 28 июня была опубликована «Молитва о спасении России». В сопроводительной редакторской статье архимандрит Серафим писал: «В эти дни совершающегося суда Божия над безбожным коммунизмом, нам, русским зарубежникам, первым делом, главным подвигом своим надо поставить горячую молитву ко Господу о воскресении святой Православной Руси. Это не значит, что мы должны оставить все наши дела и житейские попечения и всецело предаться молитве. Конечно, благо тому, кто может так поступить. Воистину он больше всех сделает для спасения России. Но, встать раньше обыкновенного на полчаса и лечь позже обычного на то же время, отдав этот освободившейся час молитве, каждый сможет. И, одновременно, в продолжение всего рабочего дня, держать посильно в уме и сердце святые слова: „Господи Иисусе Христе, воскреси святую Православную Русь“.»[570]

В этом же номере описывались события 22 июня в монастыре, после получения известия о начале войны: «О. настоятель сообщил новость братии, и все поспешили в церковь, где пред аналоями и с иконами всех святых совершен был молебен Спасителю, Божией Матери и всем святым в земле русской просиявшим. В 3 часа дня была воскресная вечерня, на которую собрались все крестьяне нашего села. Храм осветился множеством свечей, возженных крестьянами… Братия обители, в большинстве изгнанники, представители самых разнообразных слоев и уголков необъятной России, вместе с местными жителями — представителями русского народа, искони обитавшего здесь за пределами русского государства, слились в одной пламенной жаркой молитве за родной народ и родную землю в самый важный, самый судьбоносный час в истории… Это — древний испытанный путь, которым не раз спасалась русская земля… От времени до времени в нашей обители слышится отдаленная канонада. Сознание того, что это за канонада, ее значение для судеб нашей родины, для всего самого любимого и дорогого нам, сжимает душу и горче делает нашу немощную молитву».[571]

По отношению к немцам и исходу их вторжения в СССР у монахов были разные точки зрения, в частности архимандрит Серафим, допуская победу Германии, в газетной статье от 28 июня 1941 г. писал: «Господь производит уничтожение безбожного коммунизма германской рукой… Но именно потому, что не сама Россия своей силою сбрасывает с себя это сатанинское ярмо, не можем мы предначертывать политического облика будущей России… Возможно, что России придется отказаться от гордого звания владычицы шестой части суши земного шара. Все возможно в наше время. И благоразумнее не обольщать себя особенно радужными надеждами, чтобы не пришлось после претерпевать горького разочарования».[572]

Однако значительная часть насельников обители, напротив, не сомневалась в поражении Германии после ее нападения на СССР. В 1994 г. митрополит Виталий (Устинов) писал епископу Григорию (Граббе): «…мне вспомнилось время начала Второй мировой войны, когда Вы были чрезмерным энтузиастом того факта, что восстал Гитлер, и что он, как великий вождь, сокрушит большевизм и вернет нам нашу Родину. Я тогда бесконечно спорил с Вл. Нафанаилом, тогда еще Архимандритом. Мы спорили невероятно, т. к. он был исполнен какой-то патологической неприязнью ко всему Германскому народу и конечно Гитлеру. А я ему на это отвечал: „батюшка, разве Вы не видите, что он идет на свою гибель и на страшное поражение своей родины? Разве можно ненавидеть такого человека и такую нацию, которая идет к своей гибели?“ Во время войны, перед нашими вратами, днями и ночами шли немецкие эшелоны. В подтверждение мною сказанного, наш праведный о. Филимон с нами поделился однажды своим сном, в котором он видел, что идут немцы в шлемах, а возвращаются без шлемов. Это было, до какой-то степени подтверждение моих чувств, что Германия погибнет. А Вы тогда были полны энтузиазма…».[573]

При этом все члены братства считали, что действительное освобождение может быть только духовным. Так упомянутой статье архимандрита Серафима в первом «военном» номере «Православной Руси» говорилось: «Лучше будем помнить евангельские слова: Ищите, прежде всего, Царства Божия и правды его, и все остальное приложится вам».[574] В это духовное освобождение насельники обители стремились внести свой по возможности больший вклад.

16 сентября 1941 г. настоятель монастыря писал архиепископу Серафиму (Ляде), что посетивший Ладомирову эмигрант из России эстляндский барон Владимир фон Каульбарс (старший офицер абвера, сотрудничавший с советской разведкой и в июле 1944 г. посаженный в тюрьму за участие в антигитлеровском заговоре немецких офицеров)[575] согласился взять с собой на территорию СССР в качестве корреспондента «Православной Руси» своего личного знакомого (соученика по Пажескому корпусу) иеромонаха Иова (Леонтьева). Отца Иова снабдили антиминсом, священными сосудами и облачением для совершения богослужений, дали для распространения два тюка богослужебных книг, иконок и газет. Иеромонах также планировал посетить некоторые русские города с целью осмотреть «исторические святыни» и указать, «на какие нужно обратить спешное внимание, чтобы они не погибли».[576] Владимир фон Каульбарс обещал через четыре-пять недель (после возвращения о. Иова) устроить поездку в Россию архимандрита Серафима и еще нескольких монахов, с тем, чтобы объехать лагеря военнопленных и посетить с богослужениями русские города, но этого из-за противодействия немецких властей не произошло.

Так как в то время была надежда на возможность перенесения всей деятельности братства в Россию, архимандрит Серафим указывал: «Мы продолжаем спешно готовить для освобождающейся Русской Церкви миссионерскую литературу, а попутно и сами готовим себя для миссионерской работы там. От нашего аввы Владыки Виталия [проживавшего в США] мы имеем уже благословение, при первой возможности, перенести нашу миссионерскую работу в Россию, так что с этой стороны препятствий не будет».[577]

Подобное разрешение было получено и от председателя Архиерейского Синода митрополита Анастасия. Еще 22 июня 1941 г. настоятель обители от имени всех насельников обратился к Синоду с просьбой располагать всеми силами братства для «возможной миссионерской работы на русской территории, или с русскими пленными, или иными какими путями». Одновременно о. Серафим предложил для тех же целей все имевшиеся на складе запасы религиозных изданий (в это время заканчивалось печатание 2, 5 тыс. экземпляров Великого Сборника и 1, 5 тыс. экземпляров учебника Закона Божия). 27 июня митрополит Анастасий благословил миссионерскую работу братства и распорядился заняться составлением противоатеистических брошюр.[578]

В конце сентября 1941 г. настоятель монастыря известил митрополит о поездке отца Иова. В ответном письме от 10 октября Владыка спрашивал, не может ли фон Каульбарс помочь скорейшему разрешению общего вопроса о перенесении церковной работы Зарубежной Русской Церкви «в родные пределы». Митрополит Анастасий также поблагодарил о. Серафима за разумный выбор выпущенных книг и порекомендовал добавить издание Нового Завета небольшого формата для снабжения им советских военнопленных и населения занятых немцами областей России.[579] 30 октября 1941 г. Духовный Собор братства писал архиепископу Серафиму (Ляде): «Быть может обитель наша будет призвана к большой работе и уже готовится к великому делу возрождения русской души».[580]

В дальнейшем состоялось лишь несколько единичных негласных поездок представителей братства преп. Иова на оккупированную территорию СССР. Так в конце 1941 г. один из таких посланников разыскал в Киеве одного из немногих уцелевших в годы «большого террора» православных архиереев — схиархиепископа Антония (Абашидзе), о чем сообщил братии: «Прежде всего, я должен передать вам благословение схиархиепископа Антония… переносившего большевизм в К[иеве]. Я передал ему образок святого Владимира и ваши газеты. Преосвященный архиепископ плакал от умиления. Несмотря на преклонный возраст, владыка говорил со мной о многом». Этот же корреспондент встретился в Житомире с епископом Пантелеимоном (Рудыком) и посетил Свято-Успенскую Почаевскую Лавру, указав в своем письме в Ладомирову: «В Почаеве я, к сожалению, владык Симона и Вениамина не встретил, так как они отправились в другие монастыри. Зато познакомился с двумя архимандритами из России».[581]

Другой корреспондент братства сообщил из Житомира о встрече с еще одним архиереем автономной Украинской Православной Церкви епископом Леонтием (Филипповичем). Еще один представитель обители преп. Иова оказался в Таврии, откуда писал братии: «Из ваших книг я уже кое-что раздал, а именно в эту церковь: евангелие, требник, служебник 2 экз. и мелкую литературу для селян. Очень подходят маленькие молитвословы, которые я раздал детям… Остальные книги постараюсь передать дальше — епископу Серафиму [Кушнерюку], который в настоящее время находится в Мелитополе. От него надеюсь получить в скором времени более подробные сведения относительно административном положения Православной Церкви в занятых областях».[582] При этом долгое время сохранялась надежда на перенесение работы всего братства на территорию СССР.

При личной встрече в Белграде в марте 1943 г. с архимандритом Серафимом митрополит Анастасий указал ему: «1. В случае если… призовут на работу в Россию в качестве типографского братства, поехать, врозь же не ездить, разве для информации послать одного-двух. 2. При работе в России стараться сохранить подчинение Заграничному Синоду, если же это будет не полезно, подчиняться митр. Алексию [Громадскому — главе Украинской автономной Церкви], но ни в коем случае не митр. Сергию [Страгородскому]».[583] Однако переселение братства преп. Иова на оккупированные восточные территории допущено не было.

И все же монастырь, резко увеличив объемы своей издательской деятельности, смог существенно помочь церковному возрождению на Родине. Вследствие перегруженности другой печатной работой братство было вынуждено «елико возможно» сократить издание «Православной Руси», чтобы, однако, продолжить это дело и довести издание газеты до того дня, когда «она получит возможность распространения на родной земле».[584] С 28 июля 1941 г. газета стала выходить один раз в месяц сдвоенными выпусками (в редакционный совет тогда входили архимандриты Серафим, Нафанаил и игумен Савва).

С 30 октября 1941 г. «Православная Русь» стала выпускаться со специальным приложением (вкладкой) для соотечественников на Родине и вывезенных на работы в Германию, которое определялось как «первый дар русских за пределами России освобожденному от большевизма отечеству». По просьбе архимандрита Иоанна (Шаховского), поддержанной архиепископом Серафимом (Ляде), это приложение и брошюры, предназначенные для России, Духовный Собор обители 18 ноября 1941 г. решил печатать в новой орфографии, уже ставшей привычной для жителей бывших советских территорий.[585] В январе 1942 г. тиражом в несколько тысяч экземпляров вышел второй номер приложения «Зарубежная Русь — родной освобожденной Руси», в котором приводилось толкование молитвы Господней и помещены были объяснения смысла православного богослужения.

Из насельников обители статьи для газеты писали в основном архимандриты Серафим (Иванов), Нафанаил (Львов) и иеромонах Антоний (Ямщиков), а из светских авторов — Сергей Груздев, Владимир Поляков, Николай Лупандин, Наталия Китер, П. С. Лопухин и Ю. Сазонова. Многие статьи, письма и заметки приходили из России; большинство таких материалов помещалось без подписи или подписанными инициалами.

Обстановку в монастыре осенью 1941 г. хорошо передает письмо жительницы Словакии Е. Сомовой в Швейцарию, вскрытое немецкой цензурой в Вене и пересланное для сведения Верховному командованию вермахта: «Как же это прекрасно! Монахов здесь не так много, всего 12 человек, зато количество помощников, а также послушников гораздо больше. Все они трудятся для России. Проводятся курсы для священников. Типография печатает книги с целью проповедования Евангелия, а также распространения его в России. Некоторые монахи уже уехали в Россию в качестве миссионеров. Теперь другие, с высоким школьным образованием, юные и энергичные также служат делу. Но ядро образуют монахи, бежавшие во время [гражданской] войны из России (представители крупнейшего русского монастыря Почаевской Лавры)».[586]

Несмотря на запрет, «Православная Русь» «всеми правдами и неправдами» попадала в оккупированные восточные районы, прежде всего при помощи русских переводчиков и солдат-русинов, служивших в словацких подразделениях в составе вермахта. В одной из послевоенных брошюр РПЦЗ об этом говорилось следующим образом: «Немцы строжайше запрещали отправку какой бы то ни было литературы в занятые ими области. Но благодаря тому, что население России за духовную литературу щедро вознаграждало людей, приносивших ее, многие солдаты словацкой армии перед отъездом на фронт приходили в монастырь преп. Иова и, получая там религиозные издания, передавали их населению в занятых немцами областях, а монастырь получал трогательные благодарственные отклики даже из-под Сталинграда».[587]

По отзыву епископа Житомирского Леонтия (Филипповича), входившего в состав автономной Украинской Церкви, «по своей идее и содержательности» газета «Православная Русь» не имела себе равных. В письме в Ладомирову в начале 1943 г. Владыка Леонтий отмечал: «Радуется мое сердце, видя в лице вашей обители и ее насельников оплот нашего святого православия».[588]

Для раздачи словацким солдатам в монастырской типографии также отпечатали запас иконок: Спасителя, Божией Матери, преп. Серафима Саровского, свт. Николая Чудотворца и преп. Иова Почаевского. Стараясь использовать любые возможности для распространения духовной литературы, братство 19 апреля 1942 г. обратилось с предложением содействия в снабжении ею даже к главе Румынской Православной Миссии в Транснистрии (т. е. на юго-западной Украине) архимандриту Юлию (Сирибану).

Вторым главным регионом распространения печатной продукции обители стала Германская епархия. В середине 1942 г. архиепископ Серафим (Ляде) сумел добиться отмены общего запрета на ввоз изданий монастыря на территорию III рейха, протектората (Чехии), Бельгии, Голландии и Сербии (но с запретом уличной продажи). Вскоре Епархиальный миссионерский комитет передал типографии братства два крупных заказа — на печатание 60 тыс. кратких православных молитвословов и 300 тыс. Евангелий от Иоанна. Они предназначались, для распространения среди остарбайтеров (восточных рабочих), военнопленных и пересылки в Россию.[589] Эти заказы принесли братству финансовые средства, необходимые для сохранения типографии и поддержания деятельности Миссии. Восстановление германского рынка сбыта принесло братии дальнейшие заказы, и, таким образом, финансовую возможность работать и для русских эмигрантов в других странах.

Помимо Евангелия от Иоанна, монастырь в годы войны издал и другие малые Евангелия — от Матфея, от Луки, напрестольное Евангелие (их оклады выполнял иеромонах Киприан), «Требник» в четырех частях, краткий богослужебный устав, Великий сборник в четырех частях, богослужебную псалтирь, две части служебника: последование литургии св. Василия Великого и последование литургии св. Иоанна Златоуста, краткий православный молитвослов, учебник Закона Божия в двух книгах, церковные календари и большое количество брошюр религиозно-нравственного содержания. Так в 1942–1943 гг. были изданы шесть выпусков апологетических брошюр миссионерской серии «За Веру»: «Есть ли Бог?», «Был ли Христос?», «Почему коммунисты гонят Христа?», «Православие и инославие», «Вера в Бога» и «Церковь, как жизнь Божественная: По митрополиту Антонию, епископу Гавриилу, А. С. Хомякову и проч.». Автором первого, третьего и пятого выпусков был старообрядец Ф. Е. Мельников, в подзаголовке они обозначались, как «Публичный диспут в Советской России». Автором второго являлся писатель Д. Мережковский.[590]

В конце 1943 г. планировалось издать еще девять апологетических брошюр: 1. «Вера в Бога» (переиздание); 2. «Был ли Христос?» (переиздание); 3. «Бог ли Христос?»; 4. «Церковь, как жизнь Божественная: По митрополиту Антонию, епископу Гавриилу, А. С. Хомякову и проч.» (переиздание); 5. «Церковь столп и утверждение истины» (протоиерея Кирилла Зайца); 6. «Что такое православный христианин»; 7. «Море благодати»; 8. «Небо на земле»; 9 «Почему существует зло на свете?».[591] Из-за недостатка средств и других проблем полностью эти планы не осуществились; всего же за годы войны в Ладомировой вышли 10 выпусков апологетических брошюр.

Автором некоторых изданий являлись насельники обители, в частности в 1941 — начале 1942 гг. были выпущены написанные архимандритом Нафанаилом учебники для начальных школ по Ветхому и Новому Завету, апологетическая брошюра «Беседы о Боге и духовном мире», а также составленное архимандритом Серафимом «Практическое руководство для священнослужителей при совершении богослужений» (1942 г., 140 стр.). В 1944 г. в качестве седьмого выпуска серии «За Веру», под псевдонимом А. Нельский, вышла еще одна апологетическая брошюра архимандрита Нафанаила «Семь святых таинств».

Об объемах типографской деятельности можно судить по тому, что в январе 1943 г. настоятель ходатайствовал в Братиславе о получении очередного разрешения на вывоз из Словакии 4, 5 тонн литературы. В июле 1943 г. монастырь отправил через Берлин свыше 15 тыс. богослужебных и апологетических книг для населения оккупированных российских областей и остарбайтеров.[592] Всего же за годы войны монахами было издано свыше 30 книг и брошюр, в том числе 17 богослужебных, причем нередко книги печатались в нескольких вариантах, отличавшихся качеством бумаги, художественным оформлением и переплетом.[593]

Для осуществления этой работы насельники обители собирали пожертвования местных жителей. 6 октября 1941 г. правление Галлиполийского союза в Словакии постановило передавать собранные средства братству на издание богослужебных книг, и до весны 1942 г. пожертвовало 8, 5 тыс. крон. Иеромонах Иов с 15 марта по 1 июля 1942 г. собрал в 12 населенных пунктов Западной Словакии 17 518 крон; еще несколько тысяч собранных в Братиславе, Св. Мартине и Зволине пожертвований внесли архимандрит Серафим и иеромонах Виталий. 21 апреля 1942 г. православное общество в Варне пожертвовало братству преп. Иова на печатание богослужебных книг 9000 левов. Кроме того, 1000 швейцарских франков в декабре 1941 г. переслал настоятель русского храма в Женеве протопресвитер Сергий Орлов (общий финансовый баланс братства за 1941 г. составил 154 559 крон).[594]

Однако для издательской деятельности нужны были значительно больше денег, и их удалось получить от Священного Синода Болгарской Православной Церкви. В письме Болгарскому Синоду от 28 февраля 1942 г. митрополит Серафим (Ляде) впервые настоятельно просил поддержать «вверенный ему» монастырь в Словакии, подчеркнув, что «монахи работают в типографии с утра до глубокой ночи. Но нет уже у них необходимого питания, так как не получают пособий из других источников… Монастырь является в настоящее время нашим единственным рассадником православного просвещения в освобожденных от большевистской власти русских областях».[595] Об этом же митрополит Серафим вел переговоры в марте этого года с посетившим Берлин митрополитом Врачанским Паисием.

Впервые крупная денежная сумма в 300 тыс. левов (102, 5 тыс. словацких крон) братству преп. Иова была выделена решением Синода от 16 марта и переведена по банковским каналам в начале июля 1942 г. Пожертвование дало возможность напечатать 3 тыс. экземпляров напрестольного Евангелия (в знак благодарности в обители на первой тысяче сделали надпись «Дар освобожденной Русской Церкви от братской Болгарской Церкви»), часть тиража требника и служебника.[596]

В письмах Болгарскому Синоду настоятеля братства архимандрита Серафима (Иванова) от 18 и 29 июня 1942 г. выражалась благодарность, и говорилось о готовности предоставить часть изданий обители «для отправки в Россию, если в Болгарии для этого есть возможность» (при этом в Софию были отправлены каталог и образцы изданий). В ответном письме от 9 июля сообщалось, что политические условия, к сожалению, не позволяют Синоду «отправлять в Россию церковно-богословские принадлежности» и выражалась просьба переправить их от имени Болгарии Русской Православной Церкви (на территории СССР).[597] В новом письме в Болгарский Синод от 5 августа 1942 г. о. Серафим сообщил, что получил все выделенные деньги.[598]

В конце февраля — марте 1943 г. архимандрит Серафим лично почти на месяц приехал в Болгарию, просить о предоставлении новых субсидий в размере 750 тыс. левов для завершения печатания служебника и требника и организации доставки книг в Россию. В отношении от 15 марта о. Серафим сообщил Синоду, что в 1942 г. было отпечатано 138 тыс. экземпляров богослужебных книг по заказу Германской епархии (частично в типографии св. ап. Андрея в Прешове), из которых пока отправлено 100, 5 тыс., но перевести деньги из Германии за эту работу оказалось невозможно, поэтому срочно требуются средства для продолжения издательской деятельности, подчеркнув: «По неисповедимым путям Промысла Божия случилось так, что наша маленькая миссионерская Обитель единственная из всех православных организаций нашла пути и возможности отправки религиозной литературы в освобожденные русские области».[599] Кроме того, отец Серафим в другом письменном обращении от 15 марта, сообщая о том, что словацкие власти и местная Католическая Церковь создают обители большие проблемы, просил Болгарский Синод «о приеме монастыря и православного населения в Словакии под свое покровительство».[600]

Результаты поездки превзошли все ожидания. Архимандрит присутствовал 1 марта на торжественном богослужении в день освобождения Болгарии от турецкого рабства в софийском соборе св. кн. Александра Невского, посетил Священный Синод, нескольких митрополитов, провел пять дней в Рильском монастыре, произнес проповедь в русской церкви свт. Николая, два доклада в русском обществе Софии, а также по приглашению известного богослова протопресвитера Стефана Цанкова сделал сообщение о церковной жизни на занятой немцами территории СССР в одном из болгарских обществ.

На заседании 16 марта Священный Синод решил предоставить 610 тыс. левов (200 тыс. словацких крон) на печатание 100 тыс. экземпляров Евангелия от Иоанна, а также требника и служебника, предоставил 3 литра растительного масла, 10 килограмм хлеба и отпустил пол литра Святого Мира. 22 марта Синод письменно попросил премьер-министра и Министерство иностранных и религиозных дел направить ходатайство словацкому правительству о содействии в доставке выделенных средств и других необходимых материалов, и поручить болгарскому посольству в Братиславе оказывать помощь монастырю. Кроме того, проживавшие в Софии русские эмигранты за два дня собрали около 7700 левов. Болгарский Синод обещал взять обитель под свое покровительство и впредь постоянно оказывать ей моральную и материальную поддержку.[601]

На пути в Болгарию и обратно архимандрит Серафим посетил Белград, где доложил митрополиту Анастасию о жизни обители и собрал пожертвования местных русских эмигрантов на сумму равную 16 300 левам. Кроме того, известный сербский политический деятель Дмитрий Летич пожертвовал архимандриту на церковную акцию в России 50 тыс. динар (около 30 тыс. крон); на часть этих денег о. Серафим купил в Белграде предметы церковного обихода. Вернувшись 30 марта в обитель, настоятель в своем сообщении о поездке отметил «исключительно милостивое и благожелательное отношение Болгарской Церкви».[602] Оказанная помощь вызвала сердечную благодарность митрополита Серафима (Ляде).

5 апреля 1943 г. Первоиерарх Русской Православной Церкви за границей митрополит Анастасий отправил очень теплое благодарственное письмо наместнику-председателю Священного Синода Болгарской Православной Церкви митрополиту Видинскому Неофиту: «Настоятель Братства преп. Иова Почаевского на Карпатах архимандрит Серафим, посетивший недавно Софию, доложил нам о полученном им от Св. Синода Болгарской Церкви пожертвовании в размере 600 000 лев на дело напечатания и распространения в освобожденных местах России книг Св. Писания, церковно-богослужебных книг, а также апологетической и иной духовно-назидательной литературы.

Принимая во внимание трудные материальные условия, переживаемые Болгарскою, как и другими Православными Церквами в военное время, мы не можем не оценить этого „богатства радушия“ (II Кор. 8, 2) братской нам Славянской Церкви, какое она проявила в своем даре. Мы знаем, что этому щедрому пожертвованию предшествовало другое, пересланное тому же Почаевскому Братству через Высокопреосвященнейшего Митрополита Берлинского Серафима и потому почитаем себя обязанными сугубой глубокой благодарностью Св. Синоду Болгарской Церкви, которую я свидетельствую от лица Архиерейского Синода Зарубежной Русской Церкви настоящим письмом.

Истомленный духовным голодом Русский Православный народ примет настоящую жертву Болгарского Синода подлинно как благословение, которое благодатным семенем падет на жаждущую духовной пищи русскую душу, чтобы принести плод в сорок, шестьдесят, а иногда во сто крат, и через то приблизить день Воскресения России. Таким образом, Болгарская Церковь пожнет обильную духовную жатву от сделанного через нее посева на опустошенной ныне русской ниве во исполнение слова Апостола: „Кто сеет щедро, тот щедро и пожнет“. Русская же Церковь не останется в долгу у своей Сестры за столь радушные приношения любви, полученные для нее в дни своих испытаний. Она возвратит в свое время этот дар седмерицею, а ныне будет молить Всеблагого Господа обогатить ее всякою благодатию, дабы она всегда и во всем имея всякое довольство была богата и впредь на всякое доброе дело и на всякую щедрость, которая через нас приносит благодарение Богу…».[603]

12 мая 1943 г. архимандрит Серафим переслал Болгарскому Синоду экземпляр первой части требника и три экземпляра Евангелия от Иоанна, изготовленных с надписью о том, что они напечатаны иждивением Болгарской Православной Церкви.[604] 27 мая Духовный Собор братства преп. Иова постановил информировать болгарского посланника в Словакии о расходовании средств, полученных от Болгарской Православной Церкви. За месяц до этого настоятель обители ездил в Братиславу, чтобы получить у посланника визы для желающих приехать в монастырь из Болгарии.[605]

В середине ноября того же года состоялась вторая поездка архимандрита Серафима в Софию. Он был принят наместником-председателем Синода митрополитом Неофитом и некоторыми другими болгарскими иерархами (митрополитами Стефаном и Паисием), и по решению Священного Синода от 19 ноября через несколько месяцев ему были выделены 300 тыс. левов из фонда «Общецерковные нужды» на печатание четвертой части требника и 40 тыс. экземпляров шести апологетических брошюр, предназначенных для советских военнопленных в Германии, а также продукты. Интересно отметить, что Болгарский Синод в полном составе просмотрел список намеченных к изданию брошюр и высказал по этому поводу свои пожелания и предложения (брошюру известного русского писателя Дмитрия Мережковского «Был ли Христос?» сочли «неправильной»). Русские прихожане в Болгарии собрали еще 40 тыс. левов, а в Белграде (где отец Серафим вновь сделал доклад о работе братства митрополиту Анастасию) — 11 тыс. динар (всего архимандрит привез денег на сумму 130 тыс. крон).[606]

16 ноября 1943 г. отец Серафим передал Синоду Болгарской Церкви отчет об издании обителью в 1941–1943 гг. 280 тыс. экземпляров книг на общую сумму (в пересчете на болгарские деньги) 2950 тыс. левов, большая часть из которых была пожертвована русскими эмигрантами. В сопроводительном письме архимандрит также сообщил о новых планах — проведении миссионерской работы среди пяти с лишним миллионов остарбайтеров из СССР в Германии, для чего монахи собирались напечатать, помимо шести уже изданных, девять апологетических брошюр общим тиражом 90 тыс. экземпляров на сумму 450 тыс. левов. Кроме того, требовалось 100 тыс. левов на окончание четвертой части требника и еще 100 тыс. — на миссионерские нужды, в том числе на содержание ожидавшихся вскоре в Словакии православных беженцев с Востока. При этом отец Серафим отмечал: «Наша цель, как иноков — миссионеров, не зарабатывать на наших изданиях, а при общежительном строе и бесплатном труде братчиков, при великодушном содействии Священного Болгарского Синода и русских зарубежников, удовлетворить как можно более духовных потребностей молодых русских подсоветского поколения».[607]

К маю 1944 г. в обители преп. Иова еще поминали «Великих благодетелей наших Высокопреосвященнейших митрополитов Неофита, Стефана и Паисия и все православное епископство Болгарской Церкви». В монастыре в это время также поминали за богослужением «Богохранимый страждущий Православный русский народ, Российский Царственный Дом, Православных русских воинов и всех гонимых и страждущих за свою Православную Веру».[608]

Болгарская Церковь помогала братству преп. Иова и в распространении издаваемой литературы, в частности в Румынии. В годы войны в эту страну вывезли (в основном принудительно) с оккупированной территории СССР тысячи рабочих, однако власти всячески препятствовали их окормлению со стороны русского духовенства. Осенью 1943 г. архимандрит Серафим (Иванов) попросил болгарского посла в Братиславе помочь в доставке монастырских изданий в Румынию, где уже находилось много русских и украинских рабочих, но цензура препятствовала распространению любой русскоязычной литературы. В случае согласия со стороны румынского правительства религиозная литература раздавалась бы священником болгарской посольской церкви в Бухаресте. Узнав об этом, наместник-председатель Болгарского Синода митрополит Неофит 26 ноября также обратился к посланнику своей страны в Словакии с соответствующей просьбой.[609]

20 декабря Министерство иностранных и религиозных дел Болгарии известило Синод, что болгарский посольский священник в Бухаресте Владимир Михайлов уже получил из Словакии церковные издания и распространяет их, но встречает в этом деле различные препятствия. В ответном письме от 7 марта 1944 г. Синод Болгарской Церкви обратился в министерство с просьбой заключить с Румынией соглашение о доставке и распространении среди русских рабочих финансируемой Болгарской Православной Церковью и издаваемой в Словакии религиозной литературы, подобно тому, как это было в Германии. Однако, судя по всему, такое соглашение заключить не удалось.[610]

Помимо выпуска литературы в монастыре преп. Иова также изготовляли и крайне необходимые для возрожденных российских церквей антиминсы. Следует отметить, что антиминсная доска, с которой до 1917 г. печатались антиминсы, осталась в Москве, и Зарубежная Русская Церковь ранее не имела возможности их печатать. Антиминсы изготавливались от руки или предоставлялись Сербской, Болгарской и Элладской Православными Церквами. Только осенью 1941 г. братству преп. Иова удалось сделать антиминсную доску, и к концу ноября напечатать первые «10 антиминсов на шелке, часть которого пожертвовала одна добрая русская братиславчанка».[611] В день св. Иоанна Златоуста, 26 ноября, епископ Бельский Сергий (Королев) торжественно освятил в православной церкви Братиславы эти 10 антиминсов, пять из них сразу же отправили в Берлин архиепископу Серафиму (Ляде), а четыре оставлены обители. 5 декабря настоятель монастыря преп. Иова сообщил в письме Владыке Серафиму, что в ближайшее время вышлет ему 30 антиминсов для освящения.[612]

24 декабря 1941 г. архимандрит Серафим написал архиепископу, что через несколько дней вышлет ему еще 20 антиминсов для освящения и попросил пять из них вернуть обители. К июлю 1942 г. более 100 напечатанных в братской типографии на шелковых платах антиминсов были освящены Владыкой Серафимом и отправлены в Россию, Белоруссию и на Украину. К этому времени на них уже служили в ряде церквей Смоленской, Минской, Могилевской, Витебской и Киевской епархий. Общее количество изготовленных антиминсов было значительным. К августу 1942 г. было закуплено полотно для изготовления 500 антиминсных платов.[613]

К октябрю 1942 г. было отпечатано более 400 антиминсов, из которых большая часть уже была освящена Владыкой Серафимом и послана в Россию. В феврале 1943 г. в сборнике «Летопись Церкви» сообщалось, что митрополит Серафим (Ляде) передал управляющему Киевской епархией Автономной Украинской Церкви епископу Пантелеимону (Рудыку) 200 антиминсов, «печатанных в обители преп. Иова для новооткрытых храмов Киевской епархии, а также ряд антиминсов для новооткрытых храмов Херсонско-Николаевской епархии».[614]

Согласно письму архимандрита Серафима Болгарскому Синоду от 15 марта 1943 г., на присланные из Болгарии деньги, было изготовлено 500 шелковых антиминсных платов, из которых 350 отправлено на оккупированную территорию СССР.[615] К лету 1943 г. митрополит Серафим (Ляде) переслал на оккупированную территорию СССР 2000 изготовленных в монастыре преп. Иова антиминсов. Осенью 1943 г. братство изготовило еще 400 антиминсов.[616]

По мере развития событий на Восточном фронте тон статей в «Православной Руси» несколько изменился. С начала 1942 г. надежды на политическое освобождение Родины отделяются от видения путей ее духовного возрождения. Современные исследователи А. К. Клементьев и Т. А. Богданова в своей статье справедливо отмечают: «Идет лишь первый год войны, а редакторы „Православной Руси“, живущие вдали от политических центров и надежных источников сведений о ходе военной кампании, проявляют разумную сдержанность и совершенно изумительную трезвость в оценке происходящих событий, что разительно отличает ладомировскую газету от почти всех современных ей русских периодических изданий, продолжавших выходить, как на территории других государств — союзников Германии, так и на оккупированных землях, и в самом Германском Рейхе».[617]

Архимандрит Серафим также понял ошибочность своих прежних представлений и стал разделять духовное возрождение России и ее политическое освобождение от советской власти. В статье «Пути небесные», написанной к первой годовщине войны он отмечал: «Нам рисовались картины быстрого разложения большевизма, внутренней революции, появления русского Петэна и быстрого окончания войны… И вот, прошел долгий, долгий год, а все, как будто, происходит не так, как нам хотелось, как думалось нам… Такова, видно, воля Божия, но отчаиваться т и унывать нам отнюдь не следует. Не прошел этот год даром для спасения нашей Родины. Возрождается, воскресает она духовно, — в этом нет никакого сомнения. Жива русская душа, жива и русская вера… Не умерла и русская духовная культура, а это-то и есть самое важное. Народ, обладающий такой высокой духовной культурой, как наша, и не потерявший ее даже под большевиками, уже не пропадет, что бы с ним не случилось».[618]

В конце 1942 г. было получено разрешение на ввоз «Православной Руси» на территорию Германии. При этом немецкие власти поставили условия: «Уличная продажа была строго запрещена, а разрешено исключительно распространение по подписке и продажа внутри православных церквей».[619] Но использовать это послабление удавалось недолго. С 1 января 1943 г. издание «Православной Руси» было вообще прекращено словацкой администрацией по требованию немецких властей (или по официальной словацкой версии «из-за недостатка в стране бумаги»). Вместо газеты братство по совету М. М. Банько стало издавать церковно-литературные сборники «Летопись Церкви» и «Жизнь Церкви» с освящением текущих церковных событий.[620] Первый выпуск «Летописи Церкви» вышел 6 февраля, а второй — в конце 1943 г. (составителями были архимандриты Серафим и Нафанаил).

В появлении запрета на издание «Православной Руси» сыграли свою роль и внутренние словацкие обстоятельства. Еще в сентябре 1941 г. правительство выразило пожелание, чтобы Православная Церковь в этой стране, если уж ее нельзя сделать самостоятельной, была некоей автономной единицей, более опосредованно входящей в РПЦЗ, по возможности с собственным епископом, имеющим подданство Словакии. 11 ноября 1941 г. архимандрит Серафим (Иванов) также писал митрополиту Анастасию (Грибановскому) о попытке министерства устроить в Словакии из Церкви автономию. На этой почве порой возникали конфликты с русским духовенством. Так, 8 сентября 1942 г. германское посольство сообщало в Берлин: «Архимандрит Нафанаил Ладомировский несмотря на неблагосклонную позицию правительства пытается основать епископскую кафедру в Прессбурге [Братиславе], чтобы таким образом содействовать распространению Русской Церкви. В качестве епископа он рассматривает себя самого. Если же этому плану не суждено осуществиться, то он собирается основать епископскую кафедру в Вене и оттуда окормлять Словакию».[621]

Осуществить этот план не удалось. В сентябре 1942 г. словацкое правительство потребовало официального введения должности администратора с назначением на нее гражданина Словакии, которому должны были подчиняться все местные православные священники. В середине сентября состоялись две приема министром внутренних дел Ф. Тисо архимандрита Серафима (Иванова) и благочинного православных приходов протоиерея Василия Соловьева (из Собинова). Правительство приняло к утверждению устав Православной Церкви в Словакии, предусматривавший создание в стране автономной православной епархии во главе с епископом или временно заменяющим его администратором. Согласно уставу, епархия (временно администратура) являлась составной частью Среднеевропейского митрополичьего округа Русской Православной Церкви за границей.

Кандидатура о. Василия в качестве администратора не вызывала особого одобрения с немецкой стороны. Так 14 октября 1942 г. пражское отделение СД писал в Главное управление имперской безопасности, что словацкое правительство, возможно, в обозримом будущем произведет временное назначение протоиерея В. Соловьева. Между тем его жена — полька после учреждения Протектората Богемии и Моравии рассказывала возмутительные жуткие фантазии о ситуации в Чехии. Отделение СД также отмечало, что служивший в Праге евлогианский епископ Сергий (Королев) высказывается против назначения о. В. Соловьева и хочет для решения этого вопроса поехать в Братиславу, для чего хлопочет о визе. Предлагаемой епископом кандидатурой являлся протоиерей А. Омельянович из с. Бехерова.[622]

Вскоре благочинный протоиерей Василий Иванович Соловьев все-таки был назначен администратором. Он родился 16 декабря 1885 г. в с. Илемно Порховского уезда Псковской губернии в семье протоиерея, 4 января 1916 г. окончил Псковскую Духовную семинарию, 11 января был зачислен на историко-филологический факультет Юрьевского университета, но 5 июня 1916 г. был призван на военную службу и 27 июля зачислен юнкером в 3-ю Петергофскую школу прапорщиков. В дальнейшем В. Соловьев воевал в Белой армии, эмигрировал в Чехословакию, в 1922 г. поступил на философский факультет Карлова университета в Праге, где проучился 4 семестра, затем учился на философском факультете Варшавского университета. Во второй половине 1920-х гг. он проживал в Словакии, некоторое время подвизался при монастыре прп. Иова, но монашеский постриг не принял и после венчания в 1927 г. был рукоположен во иерея епископом Сергием (Королевым). С 1927 г. он служил в Валентинове, Межилаборцах, Ребрине, в 1929 г. был настоятелем церквей в с. Велентовцы и г. Межилаборцы, а в 1930 г. он создал православную общину и построил храм Успения Пресвятой Богородицы в г. Лютине (Восточная Словакия), затем служил настоятелем храмов в Собинове и Пряшеве (где по его проекту был построен храм Успения Пресвятой Богородицы на центральном городском кладбище).

Братство преп. Иова согласилось, чтобы о. В. Соловьев в церковно-административных делах представлял обитель перед словацкими государственными властями, хотя и не слишком положительно относилось к нему. Так еще 5 декабря 1941 г. настоятель монастыря архимандрит Серафим сообщал Владыке Серафиму (Ляде), что против о. Василий настроены почти все из девяти православных священников Словакии и он сложил звание благочинного (видимо, на короткое время), оставив звание администратора.[623] 24 декабря 1941 г. братия писала Владыке Серафиму, что надо снимать протоиерея В. Соловьева, который якобы «присвоил казенные деньги», и предлагала назначить администратором и благочинным о. Савву (Струве).[624] Архимандрит Нафанаил в июне 1943 г. отказался от членства в созданном о. В. Соловьевым благочинническом совете, но в начале августа того же года игумен Савва участвовал в работе съезда священников Словацкой администратуры.[625]

Протоиерей В. Соловьев оставался в должности администратора до осени 1944 г., затем указом митрополита Серафима (Ляде) от 7 сентября был уволен и запрещен в священнослужении, а на его место назначен игумен Савва (Струве), имевший словацкое гражданство.[626] Духовный Собор обители выслал о. В. Соловьеву копию указа о его увольнении 14 ноября 1944 г., после того как протоиерей самовольно назначил настоятелем прихода в Ладомировой эвакуированного из Польши священника о. Тимофея. Скончался о. Василий Соловьев 28 декабря 1949 г. в г. Пряшове в местной больнице от воспаления легких и был похоронен 1 января 1950 г. на местном кладбище (его взятый из детдома в 1947 г. приемный сын Юрий Соловьев умер в Чехии в 1992 г.).[627]

В целом крупномасштабных антицерковных акций в Словакии, в отличие от нацистской Германии не было, так как во главе этого славянского государства в качестве президента с 22 октября 1939 г. по 5 апреля 1945 г. находился прелат Иосиф (Йозеф) Тисо (повешенный в 1947 г.), выпускник семинарии в Нитре и Венского университета, один из умеренных лидеров прокатолической Словацкой народной (Глинковой) партии. 3 ноября 1941 г. он посетил Успенский собор Киево-Печерской Лавры (взорванный через два часа после ухода И. Тисо), а в 1943 г. — могилу известного русского и русинского деятеля А. И. Добрянского. 4 августа 1942 г. принадлежавший к автокефальной Украинской Православной Церкви митрополит Харьковский Феофил (Булдовский) поднес И. Тисо через командира стоявшего в Харькове словацкого полка старинный (XVII века) список Казанской иконы Божией Матери.[628]

Репрессиям в Словакии, прежде всего, подвергались священнослужители, крестившие евреев, и спасавшие их, таким образом, от гонений. После того как в ноябре 1938 г. часть словацкой территории была передана Венгрии, в ставшей формально независимой Словакии осталось примерно 90–95 тысяч евреев. После подписания союза этой страны с Германией в 1939 г. были начаты широкомасштабные преследования евреев. Их собственность оказалась конфискована и передана словакам и немцам. 9 сентября 1941 г. был утвержден «Еврейский кодекс», резко ограничивавший права гонимых. Евреи Словакии стали первыми жертвами лагерей уничтожения Майданек и Освенцим. До августа 1942 г. от 54 до 60 тысяч словацких евреев были депортированы в лагеря смерти в оккупированной Польше и практически все уничтожены. В этих репрессиях принимала участие Глинкова гвардия — полувоенная организация словацких националистов. Примерно 13 тысяч евреев были отправлены в лагеря смерти после подавления Словацкого восстания 1944 года. Всего по разным данным погибли от 70 до 100 тысяч словацких евреев или примерно 77 % их довоенной численности.[629]

При этом часть католического духовенства поддерживала гонения на евреев. Так, когда в 1942 г. группа словацких евреев во главе с раввином обратилась к католическому епископу, умоляя о помощи (их должны были депортировать), и, жалуясь на свою судьбу, тот ответил: «Вас не просто отправят на Восток. Вы не просто умрете там от голода и болезней. Вас перебьют всех, от мала до велика, женщин вместе с детьми. И это будет наказанием, которое вы заслужили за смерть нашего Господа и Спасителя».[630]

Однако некоторые католические священнослужители, в том числе епископы, активно протестовали против депортации евреев из страны, считая это попранием человеческих и божественных законов. Их также подвергали гонениям. Так летом 1942 г. по распоряжению министра внутренних дел Ф. Тисо в концлагерь был отправлен крестивший евреев католический священник.[631]

Среди православных священнослужителей Словакии, спасавших в годы Второй мировой войны евреев, наиболее известен состоявший в то время в юрисдикции Русской Православной Церкви за границей священник Василий Иванович Птащук. Он родился 1 января 1874 г. в Российской империи в семье украинского крестьянина д. Троиновка (Трояновская) Волынской губернии (в 100 километрах от г. Луцка) и 4 октября 1920 г. был рукоположен во иерея в американском г. Питтсбурге. В 1924–1931 гг. отец Василий служил в церкви с. Ладомирова, затем в церкви с. Вилаги,[632] а в 1933–1947 гг. с небольшими перерывами — в храме с. Светлице.

В 1939–1942 г. он крестил более 600 евреев в этом и соседних селах. В 1942 г. священник три месяца находился в заключении за антифашистскую деятельность, но после освобождения опять вернулся в Светлице. В 1947 г., уже при коммунистической власти, отец Василий был осужден районными судами в Бардиеве и Михаловце за подлог метрических записей. 10 сентября 1947 г. пастырь умер и был похоронен вблизи ограды православной церкви в с. Светлице (в 1997 г. состоялось торжественное открытие надгробного памятника на его могиле, созданного на средства Еврейского религиозного собрания в Словакии).[633]

Кроме того, государственному давлению подвергались униаты с целью заставить их перейти в католичество, в результате количество греко-католиков уменьшилось на 60 тыс. Число же православных почти не изменилось: в 1940 г. — 12 500, в 1943 г. — 12 тыс. В первые месяцы после нападения Германии (и Словакии в качестве ее союзника) на СССР даже появлялись новые общины. Так 22 июня 1941 г. настоятель евлогианского братиславского храма игумен Михаил (в миру Семен Дикий) освятил постоянную православную церковь и русскую школу (с преподаванием Закона Божия) в г. Баньска Быстрица. Помещения для них были предоставлены городским главой в центре Баньской Быстрицы, до этого богослужения в этом городе проводились в случайных помещениях. Отец Михаил с 1928 г. несколько лет подвизался в обители преп. Иова, затем перешел к евлогианам и возглавил Крестовоздвиженскую общину в Братиславе. Он также окормлял еще одну общину в г. Нитра (Нойтра), и, как уже говорилось, осенью 1941 г. был возведен в сан архимандрита.[634]

В конце декабря 1941 г. настоятель церкви с. Бехерова протоиерей А. Омельянович организовал приход и наладил преподавание Закона Божия в г. Бардиеве. Первое богослужение в Бардиеве совершил этот священник, а Рождественское — архимандрит Нафанаил из обители преп. Иова. На Рождество 1942 г. богослужение в Баньской Быстрице совершил иеромонах Виталий (Устинов), а в Пряшеве (где скончался настоятель протоиерей Леонид Вратский) — иеромонах Киприан (Пыжов). Тесную связь с монастырем поддерживал настоятель церкви с. Венеут священник А. Романецкий.

Осенью 1943 г. в храмовый праздник церкви Рождества Пресвятой Богородицы с. Ребрино богослужение в ней вместе с настоятелем молодым священником Георгием Кузаном совершили архимандрит Нафанаил, игумены Савва, Игнатий и священник Константин Махлайчук из монастыря преп. Иова. В это время члены братства преп. Иова окормляли приходы в Бардиеве, Руженберге, Ладомировой, Спимке — Новой Веси (ему в июле 1942 г. монахи пожертвовали икону Знамения Божией Матери) и Чертежном, кроме того, совершали миссионерские поездки в Ребрино и Вилагу, а также преподавали Закон Божий в Свиднике, Черном и Вагринце.

В январе 1942 г. в Велико-Михаловитцах (Восточная Словакия) был создан православный Союз святых Кирилла и Мефодия, число членов которого через три месяца достигло 1300 и т. д.[635] Это тревожило власти, и в сентябре 1942 г. у ряда католических деятелей и государственных чиновников Словакии появились намерения присоединить православных к униатской Церкви. В конце года в Межилаборцах состоялось собрание католических и униатских священников, которое приняло решение о ликвидации Православия в Словакии и направило соответствующий меморандум властям.[636] Осуществлению этого плана помешало противодействие митрополита Серафима (Ляде) и Болгарской Православной Церкви.

Первая попытка добиться возобновления выхода газеты, предпринятая настоятелем монастыря преп. Иова в январе 1943 г., оказалась неудачной. Рассказывая об итогах своих поездок в Пряшев и Братиславу на заседании Духовного Собора обители от 1 февраля 1943 г. архимандрит Серафим обрисовал «положение как серьезное: на Православие нажим. Священники лишаются подданства. Об открытии „Православной Руси“ не может быть и речи».[637] На этом же заседании было решено «издавать в 1–2 месяца раз сборничек с текущими церковными материалами, формата Детства и Юности, обратиться к болгарам, просить защиты, лучше всего о. архим. Серафиму ехать с докладом в Софию, если же не поедет, составить подробное письмо митр. Стефану с изложением положения».[638]

15 марта 1943 г. настоятель монастыря обратился с просьбой об оказании помощи и принятии под «покровительство и защиту Православие на Словакии» к Священному Синоду Болгарской Православной Церкви: «На Словакии проживает свыше 10 000 православных русских, русин и болгар, организованных в 14 приходов, при одном монастыре пр. Иова Почаевского. Монастырь является ставропигией Русского Зарубежного Синода, а приходы, после образования самостоятельной Словацкой Республики, организовались в администратуру, подчиняющуюся временно Берлинской православной Митрополии, связь с которой, однако, довольно затруднительна.

В настоящее время наблюдается сильное давление со стороны католиков, в руках которых находится государственная власть, с целью если не уничтожить Православие на Словакии, то, как можно более его ослабить. В минувшем году в нашу Обитель пр. Иова, являющуюся духовным центром Православия на Словакии, приезжали порознь один иезуитский патер и один католический священник и зондировали почву, не согласимся ли мы принять унию. После очень вежливого, но твердого отказа началось давление на нас.

Оно выразилось: 1) в закрытии нашей единственной на Словакии и во всем Зарубежье русской церковной газеты „Православная Русь“, под предлогом недостатка бумаги; 2) в запрещении уже разрешенной постройки православного храма в г. Межилаборцах; 3) в отказе в словацком подданстве двум пока православным священникам; 4) в угрозе закрыть нашу братскую типографию и вообще свести наше Православие в разряд не признанных государством сект, со всеми вытекающими из сего последствиями.

Мы обращались за помощью к Его Высокопреосвященству Высокопреосвященнейшему Серафиму, Митрополиту Берлинскому. Однако связь с ним затруднительна, ибо писать ему все подробно невозможно по цензурным соображениям. Наше православное духовенство на Словакии обслуживает церковные нужды многочисленных болгар огородников, а, кроме того, Болгария является сейчас единственной православной страной, имеющей дипломатическое представительство на Словакии. Почему еще раз смиренно прошу Св. Синод Болгарской Церкви принять нас под свое покровительство и защиту и просить Болгарское Правительство поручить Царской Легации в Братиславе защиту интересов Православия на Словакии».[639]

Поддержка болгарского посланника в Словакии очень помогла через два месяца после этого обращения. В середине мая 1943 г. в Главное велительство (управление) жандармерии поступил донос, что монахи якобы «воспитывают детей из словацких сел в русском духе и не дозволяют им учится на словацком», не платят налоги и вообще «действуют во вред Словацкому государству». Разбираться в обоснованности доноса в обитель приехали жандармы, устроившие допросы насельников, однако репрессий удалось избежать.[640]

В начале июня 1943 г. братству все-таки удалось возобновить выпуск «Православной Руси», который продолжался беспрерывно вплоть до эвакуации обители в августе 1944 г. (последний «ладомировский» номер вышел 21 июля). В редакционной статье отмечалось: «В студеную зимнюю ночь неожиданно, негаданно, вдруг умерла она… И вот, тоже темным субботним вечером, снова неожиданно, негаданно, под неделю Антипасхи, когда весло цвели черешни в нашем саду, поднесли нам красное яичко, возвестили: воскресла „Православная Русь“ — отменено январское распоряжение о закрытии 109 газет».[641] По предложению словацкой администрации редакции газеты уже в первом возобновленном номере пришлось поместить официальный протокол следствия по Катынской трагедии (расстреле НКВД в 1940 г. польских офицеров).[642]

При возобновлении издания газеты запрет на ее ввоз, как и другой духовной литературы, в оккупированные области СССР оставался вплоть до конца войны. При этом «Православная Русь» все-таки различными путями попадала туда. Так один из жителей Словакии, вернувшийся с Восточного фронта осенью 1943 г. сообщил редакции: «Много радостного я слышал о вас. В городе Белгороде показали мне вашу газету. Ее переносят потихоньку из деревни в деревню, из города в город».[643]

С начала 1944 г. некоторые статьи газеты печатались в современной русской орфографии, так как сброшюрованными в отдельные книжки, полулегально посылались в лагеря восточных рабочих. Тираж «Православной Руси» во второй половине 1943–1944 гг. был значительно меньше, чем до закрытия — всего 500 экземпляров, из них 250 рассылались по подписке в Словакии, 100 — в Болгарии и 20 в Швейцарии, в Германию и оккупированные ею страны пересылку по подписке так и не разрешили. Однако по несколько экземпляров удавалось пересылать в письмах или передавать различными путями в Сербию, Протекторат Богемии и Моравии, Франции, Люксембург, Германию, Бельгию, Испанию и скандинавские страны.[644]

При этом в газетных статьях сохранялась глубокая вера в духовное освобождение русского народа, окрепшая после существенных уступок советского руководства Русской Церкви осенью 1943 г. Так в январе 1944 г. в редакционной статье архимандрит Серафим писал: «Война на Востоке началась в день всех святых в земле Российской просиявших… Мы и тогда писали и ныне утверждаем, что это было знамением Божиим о том, что спасется народ русский от безбожного ярма и начнет возрождаться святая православная Русь. Теперь мы видим, что процесс этого возрождения уже начался. Религиозное чувство в русском народе настолько окрепло, что с ним оказались вынужденными считаться Сталин и его безбожное окружение… это великая могучая стихия. Ее не победить уже большевизму, даже если он победит Европу. Живые струи духа на наших глазах перерождают русский народ, и коммунисты сдают свои идеологические позиции одну за другой».[645]

Доклад архимандрита Серафима об издательской деятельности обители был специально заслушан 25 октября 1943 г. на единственном в годы войны Архиерейском совещании РПЦЗ в Вене. После обсуждения доклада участники совещания выразили братству благодарность «за громадную неутомимую и успешную издательско-просветительную работу». Митрополиту Берлинскому и Германскому Серафиму (Ляде) была высказана просьба и далее «оказывать помощь братству, способствуя получению им разрешения на распространение изданий в Германии и восточных областях». Совещание также попросило митрополита Анастасия (Грибановского) «выразить от его лица благодарность Св. Синоду Болгарской Церкви за щедрую помощь, оказанную им типографскому братству». По вопросу о том, что печатать в первую очередь — Минею праздничную или Архиерейский чиновник, участники совещания высказались за Минею, так как в ней ощущалась «большая нужда». Относительно орфографии при печатании молитвословов было признано желательным «наряду с церковно-славянским текстом помещать русский перевод по новой орфографии».[646] Архиерейское совещание также постановило считать «Православную Русь» общецерковным органом и изыскать средства для ее перехода на еженедельное издание (это решение осуществить не удалось).

Монахи, как могли, старались помочь и так называемым остарбайтерам (восточным рабочим). Летом 1942 г. они стали встречать на словацких станциях впервые появившиеся эшелоны с людьми, насильно угоняемыми на работы в Германию. Их снабжали едой, крестиками, духовной литературой. Потом от этих восточных рабочих приходили в обитель сотни страшных писем о жизни в III рейхе, которые частично публиковались. В Братиславе в то время проживало около 300 русских эмигрантов, и почти все они стали ходить на вокзал, принося остарбайтерам еду, папиросы, иконки, молитвенники. Братиславский русский приход выделил деньги на еду, передал 1 тыс. крестиков и заказал еще 3 тыс., от монастыря поступили молитвенники и религиозные брошюры. Впрочем, братство прп. Иова весной 1942 г. также изготовило для жителей России несколько тысяч медных посеребренных крестиков.

В праздник Пресвятой Троицы иеромонах Иов (Леонтьев) после богослужения в братиславской церкви призвал прихожан к сбору на помощь остарбайтерам, который дал 1 тыс. крон. Словацкие власти сначала пытались помешать этой работе, но затем предоставили право посещать эшелоны о. Иову, 25 представителям русской колонии Братиславы и настоятелю местного прихода архимандриту Михаилу (Дикому). При этом братиславский приход не только заготовил большое количество нательных крестиков для раздачи остарбайтерам, но и отправил в Россию несколько священнических облачений и разнообразную церковную утварь.[647]

В ноябре 1942 г. в монастыре стали появляться первые люди, бежавшие из лагерей военнопленных или с принудительных работ. Их сначала оставляли жить в обители, а когда с весны 1943 г. стали приходить десятки бежавших из плена советских юношей, то этих людей монахи начали устраивать, используя свои связи, на службу в различные учреждения и хозяйственные предприятия. Таким образом, за лето 1943 г. через монастырь прошло 40 человек. Осенью же вышел новый закон, по которому Словакии запрещалось давать у себя приют беженцам из Украины и России без специального германского разрешения, но братство по-прежнему помогало им, выдавая за беглецов из Венгрии, Румынии и Сербии.

Вскоре по требованию немцев в Словакии был создан лагерь для пойманных беглецов, не сумевших достать необходимых документов, на 105 человек. Архимандриту Нафанаилу (Львову) удалось устроить там временную церковь и трижды провести богослужение, но затем всех заключенных словацкие власти выдали Германии. Спасение беглецов продолжалось и в 1944 г.; в это время при помощи монахов на работу в различные места уже было устроено более 100 человек.

Оказывало братство и денежную помощь. Например, получив в апреле 1943 г. деньги за свою литературу, посланную в Германию, монастырь пожертвовал из них 10 тыс. крон на строительство православной церкви в с. Медвежьем и 1 тыс. — на устройство часовни в с. Порубная. 11 мая Духовный Собор обители пожертвовал на постройку церкви в Медвежьем еще 5 тыс. крон, а 7 декабря 1943 г. — новые 5 тыс. крон. 24 сентября 1943 г. Духовный Собор постановил выделить 15 % всех своих средств на нужды русских, пострадавших при бомбардировке Берлина, в том числе 500 марок — епископу Потсдамскому Филиппу.[648]

Различные германские ведомства все время войны пытались осуществлять надзор за деятельностью насельников обители. Так 14 октября 1942 г. пражский отдел СД сообщил в Главное управление имперской безопасности, что в Ладомировском монастыре воспитывают всех русских православных священников в Словакии, которых особенно много в области Пряшева. 26 ноября уже полицейский атташе германского посольства в Словакии с тревогой написал в венский отдел СД о переводе из-за границы значительных денежных сумм в Ладомирову, 12 декабря 1942 г. о том же сообщил пражский отдел СД. Наконец, 11 сентября 1943 г. полицейский атташе посольства еще раз напомнил венскому отделу СД о результатах своего наблюдения за монастырем и предложил сделать совместный доклад шефу Полиции безопасности и СД (к сожалению, этот доклад не сохранился).[649]

В начале августа 1944 г. Словакия привлекла к себе внимание различных германских ведомств, в связи с тем, что в нее переехала из Варшавы (к которой приближались советские войска) большая группа православных иерархов, священников и членов их семей различных юрисдикций. Эта группа состояла из трех частей: священнослужители и миряне Польской Православной Церкви во главе с митрополитом Варшавским и всея Польши Дионисием (Валединским), представители автономной Украинской Православной Церкви (в юрисдикции Московского Патриархата) во главе с архиепископом Киевским Пантелеимоном (Рудыком) и священнослужители автокефальной Украинской Православной Церкви, возглавляемые архиепископом Луцким и Ковельским Поликарпом (Сикорским).

Запрос о возможности подобного переезда подотдел церковных дел Польского генерал-губернаторства сделал 28 июля, и уже 31 июля из Рейхсминистерства занятых восточных территорий последовал положительный ответ с указанием, что использование православных епископов для духовного окормления восточных рабочих невозможно.[650]

18 августа германский посол в Братиславе сообщил в свой МИД, что с митрополитом Дионисием и двумя другими польскими архиереями (архиепископом Краковским Палладием Выдыбида-Руденко и архиепископом Холмским Иларионом Огиенко) в Словакию приехало 112 человек (они разместились в Чирмерзее), с архиепископом Пантелеимоном и его Синодом из четырех архиереев — 96 (расположились в отеле «Спорт» в Татрах), а с архиепископом Поликарпом и подчиненными ему шестью архиереями — 91 человек (поселились в Братиславе и Тренчине). Правительство Генерал-губернаторства просило словацкие власти об особом попечении «церковных сановников», которым вскоре были выданы пособия.

При посещении архиереев германским послом Владыка Пантелеимон высказал желание переселиться в Берлин и заняться там окормлением украинских рабочих, об этом послу говорили и представители автокефальной Украинской Церкви, а архиепископ Иларион (Огиенко) спрашивал о возможности совместной работы на основе прежних договоренностей с Рейхсминистерством занятых восточных территорий. При этом посол в своем сообщении отмечал, что словацкое правительство «не имеет интереса» к оставлению эвакуированного духовенства в стране, и спрашивал о возможности их перемещения на территорию Рейха.[651]

Отношение насельников монастыря преп. Иова к этим беженцам зависело от их юрисдикции. Так архимандрит Серафим (Иванов) 22 августа заявил представителям германских властей в Братиславе, что автокефальная Украинская Церковь — секта, охватывающая только 15 % населения Украины, в Словакии у нее после последователей нет, поэтому 50 священников-автокефалистов использовать в этой стране невозможно.[652] 30 октября 1944 г. Духовный Собор обители решил провести беседу с настоятелем братиславского прихода архим. Михаилом (Диким) о недопустимости его сослужения с автокефалистами.

К представителям автономной Украинской Церкви отношение было совсем другим. К месту их проживания в Татрах приехал корпусной священник Русского охранного корпуса в Югославии архимандрит Никон (Рклицкий) с целью подобрать среди 40 эвакуированных священников-автономистов, желающих служить в корпусе в юрисдикции РПЦЗ. Однако большинство из этих священников были старыми, больными или имели большие семьи; в результате архимандрит Никон отобрал лишь пять человек.

В середине августа архиепископ Пантелеимон приехал в Братиславу и был принят немецким послом, который выделил на содержание священнослужителей автономной Украинской Церкви 10 тыс. крон (что архиепископ расценил, как незначительную сумму). Через посла Владыка Пантелеимон добился назначения на 22 августа аудиенции у правителя Словакии Тисо, собираясь просить о перемещении своего Синода в Братиславу и обмене польских и оккупационных украинских денег на словацкие кроны. Однако из-за воздушной тревоги прием был перенесен на несколько дней.[653]

24 августа архиепископ Пантелеимон написал о прибытии возглавляемого им духовенства в Словакию председателю Архиерейского Синода РПЦЗ митрополиту Анастасию: «Словацкое правительство и народ приняли нас с любовью и оказывают нам возможную поддержку. Так как Словакия в церковном отношении находится в ведении Вашего Высокопреосвященства и состоит в Вашей юрисдикции, почтительнейше прошу для себя и других наших преосвященных благословения и разрешения на совершение богослужений в имеющихся здесь православных храмах». Впрочем, к тому времени Владыка Пантелеимон по приглашению братства преп. Иова уже служил в его церкви.[654]

Германские ведомства хотели подольше оставить эвакуированных священнослужителей в Словакии. 1 сентября Рейхсминистерство занятых восточных территорий попросило об этом МИД, указав, что возможности их размещения в Рейхе очень ограничены, а желание об окормлении украинских рабочих в Германии не может быть принято «из принципиальных соображений». 12 сентября МИД сообщил данное мнение послу в Словакии, отметив, что существуют трудности даже с размещением в Рейхе эвакуированных епископов из Белоруссии и Остланда (Прибалтики). 25 сентября МИД информировал посольство о желании польских архиереев (митрополита Дионисия, архиепископов Палладия и Илариона) вернуться на территорию Генерал-губернаторства — в Закопане и необходимости помешать этому (впрочем, все три Владыки все же вскоре переехали в Польшу — сначала в Закопане, а затем в Петрков).

Постепенно стало ясно, что из-за приближения советских войск и ограниченности возможностей словацких властей долго оставаться в этой стране эвакуированное духовенство не может. Уже в сентябре германский МИД предлагал шефу полиции безопасности и СД обдумать основание православного монастыря на территории Рейха, куда переселить желающих священнослужителей, однако это предложение принято не было.

И все же 3 октября 1944 г. украинские священнослужители, их родственники и сопровождающие в количестве 623 человек в особом поезде выехали из Братиславы в Германию, и финансовый отдел Рейхсминистерства занятых восточных территорий оплатил словацкому правительству расходы на их содержание. 8 октября этот поезд через Мариенбург прибыл в г. Бад Киссинген, но там места для проживания эвакуированных не оказалось. 30 октября МВД известило другие ведомства, что около 200 человек, прежде всего архиереи и их родственники будут размещены в Потсдаме, Дрездене, Бреслау и Константинсбаде; с остальными поступят, как и с другими иностранными беженцами — проэкзаменуют и устроят в рабочих лагерях (в Граце и Марбурге).

В итоге автокефальных украинских архиереев временно разместили в Бреслау и Потсдаме, а автономных — в Мюнзингене (Бавария). Большая группа духовенства и служащих церковных учреждений Православной Церкви Генерал-губернаторства (без архиереев) в октябре была перевезена из Словакии в лагерь Бирау в Верхней Силезии.[655]

Военные бедствия постепенно все больше сказывались на деятельности монастыря преп. Иова. Еще в октябре 1943 г. на Архиерейском совещании в Вене митрополит Анастасий (Грибановский) сказал архимандриту Серафиму о проведении эвакуации обители в случае ее необходимости и «сохранении братства по возможности в целости». 24 декабря 1943 г. Духовный Собор монастыря принял решение: «Ввиду появления партизан постановляется в случае их налета на монастырь отнестись к ним спокойно, не оказывая отпора».[656]

В середине мая 1944 г. в Ладомирове вышла последняя опубликованная богослужебная книга — «Требник» в количестве 5 тыс. экземпляров, включавший четыре части: таинства, чины погребения, последования молебнов и чины освящения храмов. Он стал наиболее полным из всех требников, когда-либо изданных Русской Церковью, несколько сот его экземпляров было сразу же отправлено на оккупированную территорию СССР. На последней странице «Требника» было помещено обращение: «Православным богомольцам. Егда отцы и братие, будете молиться по книзе сей, помяните в ваших молитвах и потрудившихся при ее напечатании: Настоятеля Братства Преп. Иова Почаевского архимандрита Серафима, справщика — архим. Нафанаила, наборщиков иеромонаха Виталия и иеродиакона Сергия, печатника иеромонаха Антония и брошюровщиков игумена Филимона, иеромонаха Антония и трудника Михаила».[657] На очереди было переиздание разошедшихся к тому времени второй и третьей частей Великого сборника, но приступить к этой работе из-за военной угрозы братии не пришлось.

15 июня архимандрит Серафим написал о выходе «Требника» Болгарскому Синоду, отметив: «Одновременно отдельной посылкой препровождаю один экземпляр полного требника в четырех частях, печатание которого мы недавно закончили. Хотя нам и не хватило на издание его средств, ассигнованных в свое время священным Синодом (300 000 лева, ассигнованных в ноябре 1943 года мы так и не получили), мы тем не менее на первом листе на память потомству напечатали, что требник напечатан „великодушной помощью Болгарския Православныя Церкви“. Требник нашего издания, по содержанию, полнее даже великого требника и является самым полным из всех, напечатанных в последнем столетии. Он содержит в одной книге все последования, встречающиеся в современной богослужебной практике, конечно русской. Мы слыхали, что здание св. Синода в Софии разрушено. Вероятно, погиб и книжный склад. Поэтому, если у Болгарской Церкви теперь ощущается недостаток в богослужебных книгах, мы с радостью и охотой готовы выслать из наших запасов нужное число книг, конечно бесплатно. Для выбора прилагаем каталог, а образцы книг имеются в Синоде».[658]

6 июня 1944 г. часть напечатанных книг уже вывезли из обители в арендованное помещение школы с. Слатин (вблизи г. Зволина). В этот день Духовный Собор решил в случае эвакуации оставить в обители лишь местного уроженца игумена Игнатия (Чокину) и трудников: Юрия Германа, Ивана Микитку и Ивана Куперта. 11 июля было принято решение создать подворье в Братиславе в арендованном с помощью адвоката Медведского помещении.

20 июля было решено, что сигналом для начала эвакуации станет взятие советскими войсками г. Перемышля, при этом в монастыре останутся игумен Савва, монах Владимир, послушник Афанасий и трудники — миряне. В этот день также решили отправить в Братиславу ковчег с частицей мощей свт. Пантелеимона и ковчег с крестиками и частью мантии преп. Евфросинии Полоцкой. Наконец, 29 июля Духовный Собор постановил через два дня покинуть обитель, ввиду взятия Перемышля.[659]

31 июля 1944 г., в соответствие с указанием митрополита Анастасия, «в случае прихода большевиков, взяв с собой главные святыни, всей братии уходить всеми возможными путями», большая часть насельников покинула монастырь преп. Иова. В числе уехавших были и уроженцы Ладомировой, в том числе Василий Шкурла, на которого 28 октября 1944 г. одели подрясник. Настоятель обители архимандрит Серафим впоследствии, объясняя принятое решение, писал: «Оставаться было немыслимо, ибо почти вся печатная деятельность братства была направлена против безбожников, следовательно, против большевиков».[660]

В день памяти преп. Серафима Саровского иноки отслужили божественную литургию и напутственный молебен и переселились в Братиславу, при этом с помощью местных крестьян 15 тонн богослужебных книг на 80 подводах перевезли до ближайшей железнодорожной станции, а дальше поездом в столицу Словакии. В предоставленном здесь одним из русских эмигрантов обширном здании на берегу Дуная (ранее использовавшемся под склад) была устроена домовая церковь преп. Иова и иноческое общежитие (ул. Вудрица, д. 44). Иконостас храма создал иконописец иеромонах Киприан, 20 августа церковь освятил архиепископ Киевский Пантелеимон (Рудык). Ее настоятелем стал эвакуированный из Киева и принятый в число братии монастыря игумен Каллист.[661]

В Ладомировой до января 1945 г. пребывало шесть насельников во главе с игуменом Саввой (Струве), им оставили второй ковчег с частицей мощей свт. Пантелеимона, Почаевскую икону Божией Матери, частицу мощей св. Иоанна Крестителя и маленький образ преп. Иова с частицей мощей святого. Лишнее имущество обители поделили между крестьянами.

В отсутствие архимандрита Серафима переселение в Братиславу организовал благочинный и эконом иеромонах Иов (Леонтьев). 24 октября 1944 г. Архиерейский Синод РПЦЗ постановил возвести о. Иова во игумена за успешную эвакуацию братского имущества и наградить наперсным крестом иеромонаха Киприана (Пыжова) за создание храма на подворье обители в Братиславе (вмещавшем до 100 богомольцев). В это время монастырь преп. Иова снова перешел в непосредственное подчинение Архиерейскому Синоду, эвакуированному из Белграда в Вену, а затем в Карлсбад (Карловы Вары).

Часть книг (однако, не так много, как хотели) заблаговременно отправили в Швейцарию (одну тонну) и в Германию. Еще в мае 1944 г. митрополит Серафим (Ляде) ходатайствовал о перевозе на территорию Германии из Словакии нескольких тонн церковной литературы, однако немецкое ведомство по торговле и перевозке книг ответило отказом, сообщив, что ввоз в III рейх такого большого количества религиозной литературы невозможен. Не помогла и поддержка Рейхсминистерства церковных дел, которое в начале июня было вынуждено сообщить Владыке Серафиму об отказе.[662]

Ко времени эвакуации состав братии несколько изменился. В первой половине 1942 г. умер служивший на приходе в с. Чертежное иеромонах Михаил (Никифоров), а 20 июля того же года — от туберкулеза иеромонах Григорий (Пыжов) — седьмой насельник, похороненный на братском кладбище. Когда смертельно больного о. Григория в словацкую больницу пришел причастить о. Виталий (Устинов), иеромонах поведал ему о явлении Пресвятой Богородицы и предсказал, что братство преп. Иова уедет далеко из этих мест. Перед смертью о. Григорий дал заповедь: «Ни с кем не спорь, никому не доказывай, но бери любовью». Находившиеся в больнице католические монахини говорили после его смерти: «Он — святой, он — святой». Из-за военных действий тело иеромонаха только на десятый день привезли в монастырь, но, несмотря на июльскую жару, трупного запаха и признаков тления не было.[663]

После смерти о. Михаила обслуживать церковь в Чертежном и общину в расположенном неподалеку г. Межилаборцы (где находилось кладбище русских воинов, павших в Первую мировую войну) из монастыря был направлен местный уроженец иеромонах Игнатий (Чокина), вскоре возведенный в сан игумена. В связи с этим 1944 г. иеромонах Киприан (Пыжов) написал иконы для иконостаса церкви в с. Чертежное. Архиерейский Синод был вынужден рассматривать дело самовольно покинувшего обитель монаха Вячеслава (Нестеренко), постановив лишить его монашества, если он в месячный срок не вернется в монастырь. Правда, к такому наказанию прибегать не пришлось. Следует отметить, что Духовный Собор обители в середине октября 1941 г. отправил письмо с изложением дела монаха Вячеслава архиепископу Виталию (Максименко) в США.

Постепенно появлялись новые насельники: в 1941 г. — временно иеромонах Антоний (Медведев), затем — иеродиакон Геласий (Майборода, позднее архимандрит), священник Константин Махлайчук, послушник Василий Ковшов. С января 1942 г. по май 1945 г. в обители проживал и служил протоиерей Иоанн Иванов (ранее настоятель церкви в Межилаборцах).

14 ноября 1944 г., уже в Братиславе, в число братии были приняты архимандрит Агапид и игумен Валентин, а 5 декабря в братство вступил послушником эвакуировавшийся с Украины бывший член тайной иосифлянской общины Петр Чернобыль (в дальнейшем архимандрит Нектарий). В своих воспоминаниях о. Нектарий писал, что в Братиславе он пел на клиросе монастырской церкви, и в числе посещавших храм многих русских эмигрантов, беженцев и восточных рабочих был один тверянин, отбывавший в 1930-е гг. срок заключения в лагере вместе с катакомбным схиепископом Петром (Ладыгиным). Этот очевидец рассказал о схиепископе и мучениях заключенных в советских лагерях на специально устроенной встрече с братией.[664]

9 августа 1944 г. архимандрит Серафим последний раз отправил письмо Синоду Болгарской Церкви. Он сообщил, что, переехав в Братиславу, монахи захватили с собой большую часть типографского шрифта, рассчитывая возобновить издательскую деятельность в братиславской типографии «Меркурий», где им предоставили печатные машины и возможность работать. В связи с этим отец Серафим просил Синод о продолжении финансирования издательской работы насельников, а так о желательности оказания помощи эвакуированной в Словакию большой группе священнослужителей автономной Украинской Православной Церкви.[665] Однако вскоре после прихода письма в Софию политическая ситуация в Болгарии коренным образом изменилась (страна была занята советскими войсками), и помощь в этот раз оказана не была.

Однако даже при остром недостатке средств, в тяжелых условиях временного пребывания в Братиславе монахи смогли наладить типографскую работу и по многочисленным просьбам мирян напечатали (в начале декабря) 1000 церковных календарей на 1945 год и один — последний за военный период номер «Православной Руси» (от 22 октября 1944 г.). Кроме того, они ездили окормлять паству в соседние городки и села. Когда в середине ноября словацкие власти выделили братство единовременное пособие в размере 5000 крон, Духовный Собор решил из этой суммы 1000 крон выплатить певчим хора, а 500 — передать беднякам, «так как сейчас постоянно растет число существующих в бедности русских людей».[666]

Больше всего иноки беспокоились о судьбе духовных книг, которых оставалось на складе еще более 50 тонн. В конце концов, их упаковали в ящики и отправили в трех вагонах в Германию в надежде на спасение. Но два вагона сгорели при бомбардировках в Карлсбаде (Карловых Варах) и Ульме, а третий достался советским войскам под Веной. Его содержимое сложили в помещениях при русской церкви в Вене. Узнав об этом, братство ходатайствовало о получении хотя бы части своих книг, на что последовала резолюция Московского Патриарха Алексия: «Так как братство преп. Иова Почаевского находится во враждебном состоянии к советской власти, то вагон книг, захваченный советскими войсками, считается военным трофеем».[667]

Монахам удалось сохранить лишь три больших ящика литературы в Карлсбаде, которые в дальнейшем стали главным источником богослужебных книг для почти 200 православных приходов в послевоенной Германии. Одна партия литературы была спрятана в Словакии, но местные жители позднее передали их католикам.

Спасла братия (и позднее перевезла в США) хранившиеся в обители святыни: чтимую икону преп. Иова с частицей мощей святого (пребывавшую до революции в типографии Почаевской Лавры); привезенные эвакуированными из оккупированного Киева священнослужителями ковчежец XI века с мощами великомученицы Варвары и большую деревянную раку с 80 частицами мощей Печерских угодников, почивающих в пещерах Киево-Печерской Лавры; переданную монахам уже в Германии одним эвакуированным из СССР протоиереем частицу мощей преп. Серафима Саровского, помещенную в Женеве в резной деревянный ковчежец.[668]

С 26 июля по 1 августа 1944 г. архимандрит Серафим обсуждал дальнейшую судьбу обители и миссионерской типографии в Берлине и Торгау с митрополитом Серафимом (Ляде), был намечен маршрут эвакуации. 15 октября Духовный Собор монастыря решил в случае невозможности переселения в Швейцарию переехать в Берлин, открыв там подворье, а 28 октября обсуждал возможность создания своей типографии в Германии в составе Русской освободительной армии генерала А. А. Власова. Благодаря помощи проживавшего в США архиепископа Виталия (Максименко), к 30 октября братии удалось получить визы в Швейцарию на 15 лиц, однако намеченному переезду туда до конца войны помешали сложности с германскими транзитными визами.[669]

27 ноября архимандрит Серафим, несколько раз ездивший в Берлин, чтобы выхлопотать разрешение на пропуск братии в Швейцарию, познакомил членов Духовного Собора с теми условиями, которыми ему пришлось через митрополита Серафима (Ляде) передать немецким властям с целью получения транзитных виз. Однако эти обещания не помогли, последовал отказ. 9 декабря Духовный Собор, констатировав, что транзитных виз, вероятно, не будет, постановил начать хлопоты о получении двух вагонов для переезда в Германию. Было решено типографский шрифт отправить в Швейцарию, а сшивательную машину — в Германию.[670]

11 декабря Духовный Собор постановил направить к архимандриту Михаилу (Дикому) специальную делегацию для выражения благодарности за помощь, оказанную братству в Братиславе. Кроме того, члены Собора решили 100 килограмм отпечатанных церковных календарей на 1945 г. отправить в Швейцарию, 200 килограмм продать братиславскому приходу, а остальные 700 килограмм взять с собой в Германию. 27 декабря состоялось последнее заседание Духовного Собора в период войны. Были заслушаны доклады настоятеля о времени отъезда из Словакии и А. Власове, о котором архимандрит Серафим отозвался в целом положительно, отметив, что немцы не дают ему хода.[671]

4 января 1945 г. (к Рождеству) братство преп. Иова вместе с сопровождавшими лицами в количестве 49 человек выехало из Братиславы в Берлин, куда прибыло на следующий день. Митрополит Лавр (Шкурла) позднее вспоминал: «Вечером 5 января мы вышли из поезда и с большими трудностями, т. к. была объявлена воздушная тревога, добрались до кафедрального Берлинского собора… Первую ночь мы спали на клиросах в соборе. Там мы встречали Рождество Христово. Внизу была маленькая кухня, где нас кормила матушка Полина. Первый раз во время воздушной тревоги я вместе со всеми пошел прятаться в убежище, находившееся в крематории. Потом уже больше я не ходил, а оставался во время бомбежки в соборе, надеясь на милость Божию».[672]

На подворье в Братиславе (взятой советскими войсками 4 апреля 1945 г.) были оставлены его настоятель игумен Каллист и четыре церковнослужителя — мирянина. В помощь им еще в конце ноября 1944 г. был создан церковный комитет из постоянно посещавших обитель преп. Иова русских людей, под председательством К. Т. Белоусова и Н. Д. Колоколова. Для первоочередных нужд подворья была оставлена часть денег, кроме того, Духовный Собор 27 ноября решил по возможности поддерживать его из Швейцарии.[673]

Вскоре после приезда в Берлин несколько члена братства преп. Иова стали окормлять части вооруженных сил Комитета освобождения народов России (КОНР). Еще в середине декабря 1944 г. правитель дел Синодальной канцелярии РПЦЗ Г. П. Граббе провел беседу с А. А. Власовым в Берлине, в ходе которой генерал предложил ввести духовное лицо в качестве представителя Зарубежной Русской Церкви в состав КОНР и информировал о своем намерении создать особый отдел вероисповеданий. В письме от 25 декабря митрополит Анастасий поблагодарил А. Власова за его предложение, сообщив, что Архиерейский Синод в ближайшие дни изберет соответствующее лицо для участия в комитете.[674]

Через два дня митрополит Анастасий известил генерала о постановлении Синода от 2 января признать наиболее подходящим кандидатом для избрания в состав КОНР в качестве представителя Церкви архимандрита Нафанаила (Львова).[675] Однако архимандрит, почти не работал в составе комитета; лишь в середине января он, прибыв в Берлин, узнал о решении Синода, а в начале февраля основные структуры КОНР переехали из немецкой столицы в Карлсбад.

В январе 1945 г. члены братства преп. Иова Почаевского были лично приняты А. Власовым и по его указанию временно размещены в г. Дабендорфе под Берлином, где оказали значительную помощь в работе типографии школы пропагандистов РОА. По свидетельству протоиерея Димитрия Константинова архимандрит Нафанаил передал для местной церкви ряд церковных предметов из монастырских запасов, иногда служил в этом храме, как и другие монахи, имевшие священный сан. Кроме того, члены братии пели в состоявшем из курсантов школы церковном хоре под управлением регента Корсунского.[676]

Именно братия монастыря преп. Иова Почаевского в последние месяцы войны в основном и окормляла власовские части. Впрочем, формирования института военного духовенства в вооруженных силах КОНР что очень медленно. 23 ноября 1944 г. был издан приказ о формировании 1-й пехотной дивизии в городке Мюнзинген (земля Вюртемберг), в том же месяце на базе курсов подготовки младших офицеров при дивизии была создана Объединенная офицерская школа вооруженных сил КОНР, но первые священники появились в Мюнзингене только через два с лишним месяца.[677]

В соответствие со своими представлениями А. Власов 20–21 января 1945 г. учредил при КОНР чисто светский орган — Совет по делам вероисповеданий (своеобразный прообраз Министерства церковных дел). Из шести членов совета ни один не был священнослужителем, председателем являлся профессор Николай Николаевич Будзилович, а его заместителем — бывший председатель Комиссии по церковным делам при Русском комитете в Польском генерал-губернаторстве магистр богословия Александр Каллинникович Свитич.

21 января А. К. Свитич написал митрополиту Анастасию о создании совета, сообщил, что его председатель в ближайшее время нанесет визит митрополиту, и заверил Владыку в согласовании дальнейшей деятельности. Свитич также сообщил, что с настоятелем монастыря преп. Иова архимандритом Серафимом (Ивановым) он знаком с 1937 г., а с архимандритом Нафанаилом познакомился несколько дней назад: «…думаю, что остановленный на нем выбор возглавляемого Вашим Высокопреосвященством Св. Синода весьма удачен. С о. архимандритом мы найдем общий язык, и общими усилиями будем творить нелегкое дело восстановления поруганной большевиками нашей Матери-Церкви».[678]

В начале февраля руководство КОНР приняло решение о постепенной эвакуации его структур, некоторых гражданских лиц и духовенства из Берлина. Основные подразделения комитета переехали в Карлсбад (Судеты), А. Власов со своим штабом и ближайшими сотрудниками отдельным поездом отправился в Мюнзинген на смотр частей (в дальнейшем штаб переехал в Хойберг, а затем в Карлсбад). Вместе с генералом выезжал и причт походного храма св. апостола Андрея из Дабендорфа.

На вокзал к отправлявшемуся поезду А. Власова пришли также возглавляемые архимандритом Серафимом (Ивановым) члены братства преп. Иова (кроме остававшихся в Берлине архимандрита Нафанаила и иеромонаха Виталия), священнослужители кафедрального собора Воскресения Христова с семьями и другие духовные лица. Существовала предварительная договоренность об их эвакуации с Советом по делам вероисповеданий и штабом Власова, но в суматохе об этой группе, вероятно, забыли, и лишь вмешательство о. Димитрия Константинова привело к тому, что к поезду был прицеплен еще один вагон для священнослужителей. Таким образом, братия оказалась в Мюнзингене.

В ближайшее после прибытия воскресенье в отведенном командованием дивизии огромном зале была соборно совершена Божественная литургия, которую возглавил архимандрит Серафим в сослужении восьми священников. Было много исповедников и причастников из числа военнослужащих дивизии, на запричастном проповедовал о. Серафим.

Вскоре о. Димитрий Константинов, исходя из предоставленных ему митрополитом Серафимом (Ляде) полномочий, утвердил о. Серафима и несколько иеромонахов братства преп. Иова военными священниками 1-й дивизии, и уже собрался выехать в район расположения 2-й дивизии РОА, как неожиданно узнал от о. Серафима о назначении архимандрита А. Власовым протопресвитером вооруженных сил КОНР. Поскольку генерал мог только рекомендовать назначение духовного лица церковным властям, о. Д. Константинов посоветовал о. Серафиму поскорее получить назначение от имени Архиерейского Синода. Следует упомянуть, что на протопресвитерство помимо архимандрита Серафима претендовал бывший настоятель берлинского собора Воскресения Христова протоиерей Адриан Рымаренко.[679]

26 февраля Архиерейский Синод заслушал телеграмму о. Серафима «о принятии им на себя, по предложению генерала Власова, как старшим из наличного духовенства, обязанностей протопресвитера военного духовенства и с просьбой о преподании ему на сие благословения», а также доклад митрополитом Анастасия о беседе по этому вопросу с А. Власовым. Генерал заявил, «что, будучи сам на месте формирования воинских частей, он оценил по достоинству пастырско-миссионерскую работу среди воинских чинов архимандрита Серафима и его сотрудников и, считая его деятельность очень полезной для религиозного воспитания воинских чинов, просит о назначении архимандрита Серафима протопресвитером военного духовенства, с тем, чтобы под его руководством развивалось дело дальнейшей организации духовного окормления Освободительной Армии». В тот же день Синод постановил назначить о. Серафима «протопресвитером духовенства Вооруженных Сил Народов России» с сохранением за ним обязанностей настоятеля братства преп. Иова Почаевского.[680]

В начале марта г. Мюнзинген в качестве одного из руководителей Совета по делам вероисповеданий и «эмиссара Синода» посетил А. К. Свитич, который сообщил об официальном назначении архимандрита Серафима протопресвитером. Часть членом братства преп. Иова осталось с о. Серафимом окормлять 1-ю дивизию, другая же группа во главе с игуменом Иовом (Леонтьевым) была направлена архимандритом во 2-ю дивизию в Хойберг.

Для окормления 2-й дивизии по просьбе А. Власова митрополит Анастасий назначил также состоявшего ранее в братстве преп. Иова иеромонаха Антония (Медведева) с послушником П. М. Чернобылем в качестве псаломщика. Позднее архимандрит Нектарий (Чернобыль) вспоминал: «Следует сказать, что большую часть армии Власова состояли люди, получившие воспитание в советских условиях. Лишь малая часть их верила в Бога. Однако, когда мы служили Божественную литургию, на службы приходили все солдаты и офицеры».[681]

Характеристике о. Нектария вполне соответствуют записи в дневнике одного из солдат 2-й дивизии: «Вчера днем в нашей церкви отчаянно служили. Один майор пел какой-то акафист. Небольшой бас его звучал с дрожью, почти трагически, призывая к молитве. Но приход небольшой. Люди больше вертятся у ворот. Там вечно толпа… Когда-то в детстве… остался без веры в Бога. А чувствую, что она нужна. Нужна, чтобы будить в людях совесть».[682] Деятельность военного духовенства, несомненно, пробуждала в солдатах и офицерах власовской армии интерес к вере, и в более благоприятных условиях смогла бы оказать большее духовное влияние на них.

В Хойберг с «контрольными функциями» приехал из Мюнзингена о. Д. Константинов. Вместе с членами братства преп. Иова он несколько недель совершал богослужения в формирующихся подразделениях 2-й дивизии, а затем в конце марта выехал к месту постоянного служения — в школу пропагандистов Освободительного движения народов России, находившуюся в замке Гисхюбель. Перед отъездом о. Димитрия иеромонах Антоний (Медведев) «трогательно отслужил… напутственный молебен и сказал несколько прощальных слов».[683]

В целом формирование института военных священников вооруженных сил КОНР было также далеко до завершения, как и создание РОА. Функционирование этого института оставалось запутанным и организационно-неопределенным до конца войны, в значительной степени под влиянием враждебно настроенных по отношению к РПЦЗ Восточного министерства, Главного управления имперской безопасности и Партийной канцелярии. Церковно-административное руководство окормлением вооруженных сил КОНР со стороны Русской Православной Церкви за границей так и не было официально признано.

Когда 1-я дивизия по требованию германского командования 8 марта 1945 г. начала перемещение на Одерский фронт, архимандрит Серафим и другие члены братства преп. Иова остались в Мюнзингене. Здесь по-прежнему располагалась офицерская школа, и 1 апреля начала формироваться запасная бригада. В гарнизонной церкви Мюнзингена во имя св. ап. Андрея Первозванного (устроенной в здании бывшей почты), кроме монашествующих служили священник Александр Киселев, протодиакон Павел Никольский и псаломщик А. А. Орлов. 7 апреля Архиерейский Синод также направил в этот город для службы псаломщиком при одной из местных военных церквей послушника братства преп. Иова Василия Ковшова.

Последний месяц войны большая часть членов братства преп. Иова прибывала в расположенных вблизи друг от друга в районе между Штутгардтом, Ульмом и Тюбингеном трех маленьких городках (фактически деревнях): Зондернах, Фельдштеттен и Хюттен (земля Вюртемберг), укрываясь там от нацеленных на крупные центры бомбардировок англо-американской авиации. Вскоре после капитуляции Германии и прихода американских войск — 18 мая 1945 г. братия в составе 10 человек во главе с архимандритом Серафимом прибыла в Швейцарию. Те же из монашествующих, кто находился во 2-й дивизии РОА, с большим трудом избежали ареста. Они вместе со своими частями по приказу двинулись из Хойберга в стороны Праги, но не успели дойти до нее. Дивизия была застигнута врасплох наступавшими советскими войсками, большая часть ее состава была взята в плен (командование арестовано в районе Пршибрама). Монахи при этом сумели скрыться и пешком добраться в Мюнхен, где находился митрополит Серафим (Ляде).[684]

После отъезда почти всех членов братии в Берлине остались архимандрит Нафанаил (Львов), исполнявший обязанности настоятеля кафедрального собора Воскресения Христова, и иеромонах Виталий (Устинов). Отец Нафанаил опубликовал в 1947 г. интересные воспоминания о религиозной жизни русских берлинцев во время четырех последних месяцев войны: «Какой изумительный подвиг совершался на наших глазах. Эти юноши и девушки, порабощенные жесточайшей немецкой властью, угнетенные каторжной, нечеловеческой работой на фабриках и заводах тоталитарной войны, — они по воскресеньям, часто после бессонной ночи, проведенной на работе, спешили толпой в церковь… И гестапо было вынуждено сдаться: народное море переплеснулось через края преград. Лагерные начальники пытались их попросту не выпускать из лагерей. Но девушки и юноши по утрам переползали через заборы, пробирались под колючей проволокой, окружающей лагеря, и все-таки приходили в церковь… И с самого раннего утра по воскресеньям безостановочной густой лентой шла эта родная толпа от ближайших станций метро к православным церквам. Немецкие власти не решались пойти на крайние средства и признали себя побежденными духовной жаждой этих людей… С пяти часов утра все многочисленные иереи соборного клира, все бесчисленные священники, съехавшиеся в Берлин, множество батюшек, пришедших на богослужение из лагерей, где они сами работали, как простые рабочие — в общей сложности иногда до двух-трех десятков священников по разным углам храма начинали исповедывать говеющих».[685]

По свидетельству архимандрита Нафанаила в феврале 1945 г., после эвакуации из Берлина немецких центральных учреждений, для православного духовенства открылась перспектива почти неограниченной возможности работать. От оставшихся растерявшихся чиновников, при отсутствии какого-либо контроля со стороны начальства, можно было за небольшую взятку (кофе, шоколад, батарейки и т. д.) получить что угодно: «За эти блага мы покупали у лагерь-фюреров, у маленьких агентов арбайтсфронта и других людей, влиявших на жизнь наших остов, разрешения на открытие церквей по лагерям, на устройство там школ или просто на преподавание там Закона Божия». Таким же образом удалось освободить из лагерей многих священников, которым поручали совершение богослужений во вновь открываемых церквах. При кафедральном соборе были организованы курсы Закона Божия, посещавшиеся сотнями восточных рабочих и т. д. Всего отцы Нафанаил и Виталий за февраль-апрель 1945 г. совершили богослужения в 20 лагерях, в пяти из которых создали церкви.

Только 30 апреля оба монаха покинули немецкую столицу: «Когда мы уходили пешком из Берлина, в то время как весь почти город был уже в советских руках, мы зашли по дороге в лагерь, расположенный на северо-запад от города. Под трескотню пулеметов, под перестрелку немецких засад и советских танков, бывших уже в полукилометре от этого лагеря, мы с 12 ч. дня до 5 ч. вечера совершали там вечерню, крестины, панихиды и молебны. Несколько человек остов пошло с нами в наш пешеходный путь из Берлина. Мы же унесли оттуда навсегда, сияющую, несмотря на весь ужас пережитого, яркую память о наибольшей духовной близости с нашим народом, о его ярком духовном горении». Через несколько дней монахи добрались до Гамбурга, где стали служить в местной русской церкви.[686]

Значение монастыря преп. Иова в истории русской церковной эмиграции трудно переоценить. Он вел самую активную издательскую, миссионерскую и культурно-просветительную работу среди всех обителей русского зарубежья. Особенно уникальное явление представляет собой деятельность монастыря преп. Иова в годы войны, ставшая возможной потому, что Словакия формально являлась самостоятельным государством, и власти нацистской Германии не могли прямо вмешиваться в события, происходившие на ее территории.

Хотя после окончания Второй мировой войны обитель в Ладомировой прекратило свое существование, однако, ее насельники фактически создали два главных, существующих до сих пор, монастыря Русской Православной Церкви за границей: преп. Иова Почаевского в Мюнхене (Германия) и Пресвятой Троицы в Джорданвилле (США), ставших наследниками и продолжателями ладомирско-почаевской традиции.

Первоначально, как уже отмечалось, 18 мая 1945 г. 10 членов братии: архимандриты Серафим, Агапит, игумены Филимон, Валентин, иеромонахи Антоний, Киприан, иеродиакон Сергий, послушники Василий Шкурло, Василий Ванько и Владимир Линдеман переехали из Германии (Зондернаха) в Швейцарию, где устроили подворье с домовым храмом в Женеве. В Зондернахе, где имелось маленькое временное подворье с домовым храмом, сначала остались семь человек: вступивший в состав братии игумен Никон (Рклицкий), послушники Петр Качан и Николай Гаманович, трудники Василий Ковшов, Павел Андреевич, Евфросиния Лоб и Дмитрий Михайлович Пыжов, скончавшийся там 29 июня 1945 г. в возрасте 76 лет.[687]

20 июня в Зондернах прибыли, служившие ранее во власовских частях иеромонах Антоний, иеродиакон Серафим и послушник Петр Чернобыль, но о. Антоний (Медведев) вскоре уехали в Швейцарию. 17 июля немецкая часть братии переехала из Зондернаха в г. Ульм, однако там найти подходящего здания для устройства обители не удалось, и 19 августа 1945 г. в Женеву уехали игумен Никон, послушники Петр Качан и Николай Гаманович. Возглавление оставшейся в Германии части братства была поручено приехавшему в Ульм игумену Иову (Леонтьеву).[688]

20 августа 1945 г. в Швейцарии возобновились не проводившиеся с 27 декабря 1944 г. заседания Духовного Собора братства преп. Иова, воссозданного в составе архимандрита Серафима, игумена Филимона, иеромонахов Антония и Киприана. Заслушав доклад прибывшего в Женеву игумена Никона, Собор постановил при намеченном переезде в США создать подворье в Германии, которое должны составить проживавшие в этой стране члены братства. В качестве места пребывания подворье был намечен Гамбург, так как там уже имелась небольшая организованная группа насельников во главе с архимандритом Нафанаилом и иеромонахом Виталием. Настоятелем подворья назначили игумена Иова.[689] Таким образом, в этот фактически было принято решение о создании на основе братства преп. Иова двух монастырей — в США и Германии.

Еще 29 июля Первоиерарх РПЦЗ митрополит Анастасий сообщил о своем решении учредить самостоятельную епархию в Австрию с назначением ее главой епископа Венского Василия (Павловского), а викарием — архимандрита Серафима (Иванова) с возведением его в сан епископа (правда, архиерейская хиротония о. Серафима произошла только в 1946 г.).[690]

На втором заседании воссозданного Духовного Собора 22 августа 1945 г. был составлен список из 14 человек, в первую очередь переезжающих в США: архимандриты Серафим, Агапит, игумены Филимон, Никон, Валентин, иеромонахи Антоний I, Антоний II, Киприан, иеродиаконы Сергий, Серафим, послушники Василий Шкурло, Василий Ванько, Петр Качан и Николай Гаманович. Послушник Петр Чернобыль должен был остаться при игумене Иове и со всей баварской группой присоединиться к группе в Гамбурге (позднее брат Петр все-таки переехал в США).[691]

Однако гамбургский план реализовать не удалось. В конце 1945 г. фактически была создана новая обитель в Мюнхене — образована монашеская община, в которую вошли иеромонах Никодим (Нагаев, впоследствии архиепископ Ричмондский), назначенный духовником мюнхенской обители, и четверо послушников. Вскоре по решению Духовного Собора ладомировской братии и при согласовании с Архиерейским Синодом к ним в Мюнхен был направлен в качестве главы общины игумен Иов (Леонтьев), не получивший разрешение на переезд в США из-за болезни. Начиная с 29 декабря 1945 г. община размещался в подвальном помещении здания Архиерейского Синода РПЦЗ в мюнхенском районе Богенхаузен, где проживал и митрополит Анастасий (Грибановский). В марте 1946 г. ее удалось разместить в пригороде Мюнхена, ныне городском районе Пазинг-Оберменцинг, где члены братства с помощью американской военной администрации заняли построенное в 1939 г. и пустовавшее здание католической молодежной организации (в годы войны гитлерюгенда).[692]

В этом здании была устроена церковь во имя преп. Иова Почаевского. На праздник святых апостолов Петра и Павла в ней служили первую литургию, а на престольный праздник 28 августа / 10 сентября 1946 г. митрополит Анастасий (Грибановский) совершил в храме архиерейское богослужение. Тогда же Владыка освятил иконостас в древнерусском стиле работы иеромонаха Киприана (Пыжова), который писал иконы в Женеве и затем пересылал их в Мюнхен. Стены церкви расписали насельники обители.[693] Формально мюнхенская обитель первоначально имела статус подворья монашеского братства преп. Иова и таким образом стала его преемником.

4 марта 1946 г. Архиерейский Синод постановил: 1. Разрешить основному составу братства преп. Иова во главе с настоятелем архимандритом Серафимом отбыть в Америку, чтобы присоединиться к Свято-Троицкому монастырю и с ним вместе вести работу среди местного населения; 2. Образовать в Европе два подворья братства — временное в Женеве и постоянное в Мюнхене, для того чтобы эта часть братства послужила ядром для образования обителей в Европе; оба подворья сохранить в непосредственном подчинении Синода на правах ставропигии; настоятелем подворья в Германии назначить игумена Иова (Леонтьева) с возведением в сан архимандрита (на посту настоятеля о. Иов оставался до своей кончины 29 октября 1959 г.).[694]

В первой половине 1946 г. в Швейцарии были совершены архиерейские хиротонии двух бывших ладомировских насельников: о. Серафима (Иванова) — во епископа Сантъягского и о. Нафанаила (Львова) — во епископа Брюссельского и Западноевропейского.

Помимо мюнхенского и женевского (которое просуществовало не долго — до отъезда насельников в конце 1946 г. в США) в Европе были предприняты попытки создать еще два подворья братства преп. Иова: во Франции — в Ницце, под руководством иеромонаха Феодосия (Трушкевича), и в Германии — в Гамбурге, под началом архимандрита Виталия (Устинова). Оба монашествующих раньше входили в ладомировскую братию. В 1947 г. в «Православной Руси» было опубликовано обращение епископа Серафима (Иванова) с призывом поступать в европейские подворья (а также в братию Свято-Троицкого монастыря в США).[695] Однако организация подворья в Ницце не удалась. Гамбургское подворье с отдельным корпусом и домовым храмом, напротив, первоначально было довольно активным, при нем в 1945–1948 гг. действовала типография им. преп. Иова, переведенная позднее в лагерь русских беженцев Фишбек. Однако затем братия из Гамбурга уехала в Америку вслед за отцом Виталием, который устраивал монашеско-типографские братства сначала в Сан-Пауло, а затем в Монреале.

Еще один ладомировец — епископ Нафанаил (Львов) в 1950 г. предпринял попытки основать два монастыря во Франции: один на юге страны — в По, ответственным за его создание был иеромонах Пантелеимон (Рогов), а второй недалеко от Парижа — в Озуар-ля-Феррьер, под началом игумена Никодима (Нагаева). Оба они принадлежали к братии мюнхенского монастыря преп. Иова, а о. Пантелеимон, еще будучи мирянином, приезжал в Ладомирову.[696] Однако и эти усилия успеха не имели, единственным приемником ладомировской обители в Европе остался монастырь в Мюнхене.

20 августа 1946 г. состоялось первое совещание старшей братии мюнхенской обители преп. Иова, на котором присутствовали архимандрит Иов, иеромонах Никодим и послушник Пантелеимон. На нем было решено добиться у американской администрации разрешения на открытие монастырской типографии, а также принята к сведению информация о предстоящем проживании в обители заместителя начальника переселенческого комитета Западно-Европейского епископа Нафанаила (Львова).[697] 12 сентября 1946 г. Владыка Нафанаил поселился в обители и с тех пор прожил в ней с перерывами несколько десятилетий, вплоть до своей кончины в Мюнхене 26 октября 1986 г. В 1966–1980 гг. он был настоятелем монастыря, сменив возглавлявшего обитель в 1959–1966 гг. архимандрита Корнилий (Малюшицкий).

Уже вскоре после создания мюнхенской обители преп. Иова — к концу 1947 г. число ее насельников с первоначальных пяти выросло до 32, а в следующем году даже до 46 человек (более половины составляли миряне), братия жила по ладомировскому уставу. Большая часть насельников мюнхенской обители, как и другие русские эмигранты, в конце 1940-х гг. выехала из Германии в США, и к 1950 г. их число стабилизировалось между 8 и 10. В дальнейшем этот монастырь играл очень важную роль в истории Германской епархии Русской Православной Церкви за границей. В 1947 г. в обители возобновилось типографское дело. В 1947–1951 гг. здесь печатали синодальный журнал «Церковная жизнь», в 1952–1971 гг. — епархиальный орган «Церковные ведомости», а с 1981 г. — журнал «Вестник Германской епархии Русской Православной Церкви за границей», кроме того, выпускались «Жития святых», молитвословы, церковные календари, православные книги на немецком языке. Только за первые 30 лет — к 1977 г. было издано около 200 книг и брошюр.

Сохранилась и миссионерская направленность работы. С первых лет существования мюнхенского братства, выпускаемая им религиозная литература безвозмездно посылалась в Россию. Следуя ладомировской традиции, в обители некоторое время проводили занятия двухгодичных пастырских курсов (в 1950-е гг. под руководством протопресвитера Василия Виноградова), молодежные семинары и устраивали ежегодные съезды православных немцев. Кроме того, насельники монастыря производили свечи, принимали паломников и занимались благотворительной деятельностью: устраивали бесплатные обеды для беженцев, выдавали одежду малоимущим и т. д.[698]

Со времени своего основания в 1946 г. монастырь несколько десятилетий имел статус ставропигиального и находился в прямом подчинении Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за границей, а в 1981 г. вошел в состав Германской епархии; в его стенах находится резиденция митрополита Берлинского и Германского. Именно мюнхенский монастырь преп. Иова в наибольшей степени может считаться продолжателем ладомировской обители, так как сохранил не только ее название и традиции, но и монастырский архив 1930-х — 1945 гг.

Несколько другую историю имел Свято-Троицкий монастырь в Джорданвилле (штат Нью-Йорк). Участок земли для него был куплен в середине 1930-х гг., но братия этой обители оставалась очень мала, и лишь приезд в Джорданвилль 13 монахов Иово-Почаевского братства позволил создать полноценную обитель. В Женеве ладомировская братия пребывала полтора года так как долго не могли выехать в Америку даже после получения виз — транспорт был переполнен военными. Наконец, в конце 1946 г. эта группа насельников эмигрировала в США к своему Авве — Владыке Виталию (Максименко), 15 ноября она отправилась из французского порта Гавра пароходом в Нью-Йорк, куда прибыла 30 ноября, а 15 декабря приехала в Джорданвилль. В нее входили: архимандриты Серафим (Иванов), Агапит (Крыжановский), игумены Валентин (Богданов), Филимон (Никитин), Никон (Рклицкий), иеромонахи Антоний (Медведев), Антоний (Ямщиков), Киприан (Пыжов) и др.

Именно основатель ладомировского братства архиепископ Виталий (Максименко) стал настоятелем Свято-Троицкого монастыря, создателем в Джорданвилле типографии, издательства и Духовной семинарии, первым ректором которой он и был. На новом месте было возобновлено издание ладомировской газеты «Православная Русь» и журнала «Православный путь». С братством в Свято-Троицкий монастырь прибыла чтимая икона преподобного Иова Почаевского с частицей мощей святого и другие святыни обители. Таким образом, Джорданвилль также стал непосредственным приемником Ладомировой.[699]

В послевоенный период издательская ладомирско-почаевская традиция продолжалась сразу в нескольких центрах: в крупнейшей типографии РПЦЗ в джорданвилльском Свято-Троицком монастыре, второй по величине монастырской книгопечатне в Мюнхене и небольших церковных типографиях в Гамбурге, Лондоне, Бразилии и Канаде. Новые издательства обязательно помещали в своих изданиях логотип «Книгопечатни преп. Иова Почаевского». Иногда типографии в Мюнхене и в Монреале дополнительно помещали и второй — новый логотип, изображавший храмы Ростова Великого. Со временем издательство в Джорданвилле ввело в употребление новый логотип с изображением главного храма Свято-Троицкой обители.[700]

Кроме того, ладомировская братия стала «кузницей кадров» архиереев для русской церковной эмиграции. В состав братии в разное время входили семь будущих архиепископов: Виталий (Максименко), Серафим (Иванов), Нафанаил (Львов), Антоний (Медведев), Алексий (Дехтерев), Алипий (Гаманович), Никон (Рклицкий) и два Первоиерарха Русской Православной Церкви за границей: митрополит Виталий (Устинов) и митрополит Лавр (Шкурла), при котором 17 мая 2007 г. произошло восстановление канонического общения Русской Православной Церкви за границей и Московского Патриархата.

Один из насельников мюнхенского монастыря преп. Иова Почаевского иеромонах Евфимий (Логвинов) справедливо видел «промысел Божий в том, что в начале монашеского общежития русского рассеяния XX в. стоял именно такой монах, как архимандрит Виталий, с его пониманием монашеского пути — пути искреннего ученика преподобного Иова. Как рука Божия приводит преподобного Иова на Почаевскую гору, так как будто та же рука Божия приводит в свое время в Почаевскую Лавру архимандрита Виталия для оживления там типографского дела, с которым он до этого не сталкивался. Приводит будто именно для того, чтобы он получил эту Почаевскую типографскую закваску, оказавшую столь нужной для церковной жизни русского рассеяния».[701]

В конце 1944–1946 гг. история Мукачевско-Пряшевской епархии претерпела кардинальные изменения. 23–28 октября 1944 г. основные города Подкарпатской Руси были освобождены советскими войсками от немецкой оккупации. Православные жители края радостно встретили их приход и активно участвовали в создании новых — «народных» органах управления. Снова ставший 1 декабря 1944 г. секретарем Епархиального управления священник Иоанн Кополович в январе 1945 г. даже возглавил Чрезвычайную комиссию по учету вреда, расследованию и установлению преступлений, совершенных немецко-венгерскими фашистами во время оккупации Закарпатья. В его характеристике говорилось: «Работает очень активно. Добивается приема в ряды компартии, пока не принят из тех соображений, что ему временно лучше выступать как беспартийному в составе Народной Рады» (выбранной 1-м съездом делегатов народных комитетов Закарпатской Украины в Мукачево 26 ноября 1944 г.).[702] В октябре 1944 г. о. Иоанн также был избран членом президиума и первым заместителем главы Хустского городского народного совета.

14 ноября 1944 г. архиерейский заместитель игумен Феофан (Сабо) обратился к Патриаршему Местоблюстителю митрополиту Ленинградскому и Новгородскому Алексию (Симанскому) с письмом, в котором сообщил о существовании Карпаторусской православной Мукачевско-Пряшевской епархии, отметив: «От имени духовенства и народа этой епархии осмеливаюсь приветствовать Вас, как главу русской православной церкви, и смиреннейше прошу поминать нас в Ваших святительских молитвах и дать нам свое архипастырское благословение».[703]

Уже через три недели после освобождения территории Закарпатья, — 18 ноября собравшиеся в Мукачево представители духовенства и мирян епархии (в том числе известные ученые и общественные деятели) во главе с игуменом Феофаном написали обращение к И. В. Сталину с просьбой принять Карпатскую Русь в состав Советского Союза: «Мы, нижеподписавшиеся представители Православных Общин в Карпатской Руси, выражая волю всего нашего русского православного народа, просим включить Закарпатскую Украину (Карпатскую Русь) в состав СССР в форме Карпато-русская Советская Республика… С названием „Украина“, „украинский“ наш народ был познакомлен только под чешским владычеством, после Первой мировой войны и то интеллигенцией, пришедшей с Галичины… Наш народ — русский, русин, Руси-сын. Наши матери не рождали нерусских сыновей. Наша русскость не вчерашняя, наша русскость не моложе Карпат… Только тем и можно объяснить эту несказанную радость при встрече русской Красной Армии».[704]

К этому времени Мукачевско-Пряшевская епархия включала около 150 тыс. верующих, 140 объединенных в три благочиния церковных общин (приходов), 135 священников и иеромонахов, четыре мужских и два женских монастыря и скита. Епископская резиденция находилась в г. Мукачево.[705]

19 ноября Военный Совет 4-го Украинского фронта передал по телеграфу в Москву написанное собравшимися в Мукачево 23 священнослужителями обращение (петицию) к Патриаршему Местоблюстителю Русской Православной Церкви Алексию (Симанскому) о приеме Мукачевско-Пряшевской епархии в юрисдикцию Московского Патриархата. В обращении подчеркивалось: «Когда Сербская православная церковь принимала нас под свое духовное покровительство, блаженной памяти тогдашний патриарх Димитрий сказал нашим представителям, что он берет нашу епархию под свое попечение с тем условием, что как только окажется возможность передать ее Русской православной церкви, то Сербская церковь это с радостью сделает. Того придерживались и последующие сербские святейшие патриархи, в том духе работали у нас и все сербские епископы. Мы вспоминаем слова нашего епископа Владимира, сказанные им при вступлении на нашу епископскую кафедру в 1938 год. Тогда он сказал: „Когда я прощался со святейшим патриархом Гавриилом перед отъездом к вам, он сказал мне: дай Бог, чтобы Вы передали Мукачевскую епархию святейшему патриарху Московскому“. Из всего этого видно, что Сербская православная церковь приготовляла нашу епархию, как подарок, который намеревалась преподнести Русской православной церкви, к которой мы должны принадлежать, и чтобы этим хотя бы отчасти отблагодариться русскому народу и Русской церкви за те обильные благодеяния, которые русский народ и Русская церковь сделали и делают для сербов и для их церкви».[706]

Инициатива этой петиции, по всей видимости, исходила от епархиального руководства, прежде всего, архимандрита Алексия (Кабалюка), хотя существует и другая точка зрения, высказанная ужгородским историком Ю. В. Данильцом, о том, что инициатором упомянутых документов (прежде всего обращения к И. В. Сталину), якобы, было командование 4-го Украинского фронта.[707] 7 декабря 1944 г. делегация православного духовенства епархии в составе архиерейского заместителя игумена Феофана, архимандрита Алексия (Кабалюка), протоиерея Димитрия Белякова, священника Иоанна Кополовича и профессора П. В. Линтура прибыла в Москву. В ходе встречи с Патриаршим Местоблюстителем Алексием и членами Священного Синода делегаты обратились с просьбой о поддержке Русской Церковью перед Сербским Архиерейским Синодом их ходатайства о передаче Мукачевско-Пряшевской епархии в ведение Московской Патриархии и оформлении этого перехода каноническим путем.[708]

11 декабря во время приема в Совете по делам Русской православной церкви делегация также поставила вопрос о желательности скорейшего присоединения Закарпатья к СССР на правах автономной республики в составе РСФСР, заявив: «Мы все преданы Советскому Союзу, но мы решительно против присоединения нашей территории к Украинской ССР. Мы не хотим быть ни чехами, ни украинцами, но хотим быть русскими и свою землю желаем видеть автономной, но в пределах Советской России».[709]

13 декабря делегации вылетела в Киев, где посетила экзарха Украины, митрополита Киевского и Галицкого Иоанна (Соколова), а затем возвратилась в Мукачево. В этот же день председатель Совета по делам Русской православной церкви Г. Г. Карпов в докладной записке И. В. Сталину подробно сообщил об этом визите.[710] Таким образом, именно с церковной стороны исходила инициатива о присоединении Закарпатья к СССР. 15 марта 1945 г. Г. Карпов в другой докладной записке предложил И. Сталину «оформить присоединение к Московской патриархии Мукачевско-Пряшевской православной епархии (Закарпатская Украина), согласно выявленного с их стороны коллективного желания и согласия Синода Сербской православной церкви. Для этого вызвать из Белграда в Москву епископа Мукачевско-Пряшевской епархии Владимира с последующим направлением его в Мукачево». А 20 апреля 1945 г. Г. Карпов извещал ЦК ВКП(б), что присоединение епархии оформляет находящаяся в Белграде делегация Московского Патриархата.[711] В это время в Закарпатье (без Пряшевской Руси) существовало около 120 православных общин и пять монастырей.

Епископ Владимир (Раич) согласился с просьбой духовенства Мукачево-Прешовской епархии, но при условии, что до принятия окончательного решения Собора Сербской Церкви о ее передаче, он вернется на кафедру и продолжит свою насильственно прерванную венгерскими оккупантами деятельность. Однако возникли проблемы с выдачей ему паспорта югославскими властями, поэтому поездка не состоялась.[712]

Мнения и предложения епископа Владимира, которые были представлены Сербскому Священному Архиерейскому Синоду 16 февраля 1945 г. по поводу смены юрисдикции были следующие: «Учитывая национальный характер моей епархии и ее возможное территориальное соединение с СССР, я думаю о том, что желание карпато-русинов принять юрисдикцию Русской Православной Церкви является промежуточным и полностью каноническим. Тот же характер носила и просьба Священного Синода Русской Церкви, который просил пойти навстречу представителям Мукачево-Прешовской епархией».[713]

Епископ Владимир также заявил, что с решением об изменении юрисдикции Мукачево-Прешовской епархией не следует спешить и Священному Архиерейскому Синоду не стоит принимать его без Патриарха Гавриила.[714] Это предложение в основном соответствовало мнению митрополита Иосифа (Цвийовича), который писал: «Мы никогда не думали, что будем задержать эту епархию навсегда у себя, потому что мы считали ее русской. Вот почему эта русская настойчивость удивляет нас. Мы всегда были готовы уступить Русской Церкви, но мы просили, чтобы это не было внезапно, этот вопрос надо урегулировать в братском и каноническом, правовом порядке».[715]

Еще в середине январе 1945 г. Патриарший Местоблюститель митрополит Алексий (Симанский) известил председателя Сербского Синода митрополита Иосифа о предстоящей посылке в Югославию делегации Русской Православной Церкви во главе с епископом Кировоградским Сергием (Лариным) по «деловым вопросам, касающимся наших церковных взаимоотношений и, в частности, по вопросу о переходе в наше ведение Мукачевско-Пряшевской епархии».[716] Правда, 16 февраля Владыка Иосиф написал Святейшему Патриарху Московскому и всея Руси Алексию I, что вопрос о присоединении Мукачевско-Пряшевской епархии к Русской Православной Церкви должен быть решен на заседании Синода Сербской Церкви, которое возможно только после возвращения из немецкого плена Патриарха Гавриила.[717]

8 апреля 1945 г. делегация Московского Патриархата, в состав которой вошли: управляющий Одесской епархией епископ Кировоградский Сергий (Ларин), московские протоиереи Стефан Марков, Димитрий Цветков, иеромонах Симеон (Никитин) и ректор Московского богословского института С. В. Савинский прибыла в Белград.[718] Проблема передачи Мукачевской епархии Московскому Патриархату в ходе визита делегации 8–25 апреля решена не была, но эта поездка подготовила принятие в сентябре 1945 г. соответствующего решения Синода Сербской Церкви.[719]

В докладной записке председателя Совета по делам Русской православной церкви Г. Г. Карпова И. В. Сталину от 30 апреля об итогах визита делегации Московской Патриархии в Югославию говорилось: «Несмотря на внешнее проявление уважения, преданности и желания установления контакта с Русской церковью, руководство Сербской церкви в лице митрополита Скоплянского Иосифа и других членов Синода при разрешении деловых вопросов занимало несколько иную позицию. В частности, по двум принципиальным вопросам, которые было поручено разрешить делегации патриарха Алексия с Сербской церковью — это о присоединении Мукачевско-Прешовской епархии (Закарпатская Украина) в юрисдикцию Московской патриархии и об осуждении „деятелей“ Карловацкого эмигрантского Синода, не было достигнуто положительного решения».[720] Также в отчете, поданном 22 апреля русским белградским протоиереем Иоанном Сокалем епископу Сергию (Ларину) утверждалось, что тот лично пытался убедить некоторых архиереев Сербской Церкви не колебаться в принятии решения о Мукачево-Прешовской епархии и работать в сотрудничестве с СССР и Московским Патриархатом, но без особого успеха.[721]

29 июля 1945 г. Святейший Патриарх Алексий написал послание председателю Сербского Синода митрополиту Иосифу (Цвийовичу), в котором приглашал епископа Владимира (Раича) прибыть в Москву для обсуждения подробностей перехода Мукачевско-Пряшевской епархии в юрисдикцию Русской Православной Церкви. В послании также содержалась просьба снабдить епископа Владимира, ранее управлявшего этой епархией, соответствующим актом, разрешающим ее переход в юрисдикцию Московского Патриархата.[722]

6–8 сентября Священный Синод Сербской Церкви все-таки принял официальное решение о каноническом переходе Мукачевской епархии в юрисдикцию Русской Православной Церкви. В соответствие ним митрополит Иосиф написал Святейшему Патриарху Алексию о согласии на этот переход, отмечая: «Исполнив до конца свою христианскую и церковную миссию в этой епархии, наша Святая Православная Сербская церковь принимает во внимание крупные исторические события, которые в последнее время наступили в пределах Мукачевской епархии. Поэтому Священный Арх[иерейский] Синод снова взял в рассмотрение просьбу Вашего Святейшества, чтобы как можно скорее свершилось присоединение этой епархии [к] Русск[ой] правосл[авной] церкви».[723]

В следующем месяце епископ Владимир (Раич) в сопровождении иеродиакона Прохора (Якшича) приехал в Москву, где передал дела по управлению епархии Московской Патриархии. Акт передачи состоялся 22 октября 1945 г. на заседании Священного Синода Русской Православной Церкви под председательством Патриарха Алексия I. После прочтения письма председателя Сербского Синода митрополита Иосифа, епископ Владимир заявил и о своем личном согласии. Во время своего пребывания в Москве Владыка Владимир провел переговоры о сотрудничестве двух Церквей, приеме сербских студентов в российские духовные школы, открытии сербского подворья в Москве и др. 24 октября епископом Ужгородским и Мукачевским был назначен бывший епископ Уманский Нестор (Сидорук).[724]

Одним из основных претендентов на хиротонию во епископа из местного духовенства являлся игумен Феофан (Сабо), но 15 июня 1946 г. он был убит вместе со своим братом в с. Тошнадь Виноградовского района Закарпатской области.[725] В начале ноября 1945 г. епископ Владимир сопровождал нового управляющего епархией уже в составе Московского Патриархата — Владыку Нестора в его первую поездку в Мукачево.[726]

Один из главных инициаторов перехода Мукачевско-Пряшевской епархии из Сербской Православной Церкви в Русскую Православную Церковь и объединения православных приходов Сербской и Константинопольской юрисдикций в Подкарпатской Руси под властью Московского Патриарха, выдающийся миссионер и проповедник схиархимандрит Алексий (Кабалюк) скончался 2 декабря 1947 г. в с. Иза Хустского района Закарпатской области, приняв перед смертью схиму, и был похоронен на братском кладбище местного Свято-Никольского монастыря. В декабре 1999 г. были обретены нетленные мощи подвижника, и через два года состоялась канонизация преподобного Алексия Украинской Православной Церковью Московского Патриархата. 21 октября 2001 г. митрополит Киевский и всея Украины Владимир (Сабодан) совершил в Свято-Никольском монастыре Изы его прославление в лике святых.[727]

В словацкой части Мукачевско-Пряшевской епархии ситуация сложилась иначе. После эвакуации почти всей братии монастыря преп. Иова Почаевского в Ладомировой к началу 1945 г. добровольно остались трое насельников: возведенный в сан архимандрита о. Савва (Струве) — он один из немногих имел чехословацкое гражданство, монах Вячеслав (Нестеренко) и монастырский счетовод послушник Василий Винокуров. В обители оставалось почти все оборудование типографии, часть библиотеки и многое другое имущество. Вскоре здания монастыря сильно пострадали от бомбардировки советской авиации и артиллерийских обстрелов.

В выпущенном осенью 1945 г. бывшими насельниками обители в Швейцарии журнале «Церковная летопись» сообщалось: «На Пряшевской Руси… большая церковь в Обители преп. Иова в Ладомировой уцелела, хотя и потерпела кое-какие повреждения. Уцелел и старый деревянный, уже довольно ветхий дом, который был защищен от снарядов большим типографским корпусом. Сам типографский корпус, трапезная и экономический корпус, а также странноприимница, а равно и сараи, все превращено в развалины. В селе большая часть построек уничтожена, но население уже возвратилось на родное пепелище и приступило к восстановлению жилищ своих. Село Медвежье сгорело все дотла, и жители его переселены куда-то вглубь Пряшевщины. Пострадало еще не мало русских сел на Пряшевщине, но подробных и точных сведений о них мы не имеем».[728]

Незадолго до прихода советских войск словацкие коммунисты нарисовали на стенах монастырского храма серп и молот, пятиконечную звезду и написали: «Попы — каты!», «Смерть попу!» и т. п. Однако монастырь в Ладомирове под окормлением епископа Пражского Сергия (Королева) существовал еще больше года. В 1945 г. архимандрит Савва (Струве) подал местным властям прошение о возмещении нанесенного обители материального ущерба. Его общую сумму настоятель оценил в 1 860 762 чехословацких кроны.[729] Однако компенсацию не выплатили, и разрушенные монастырские здания восстановлены не были. 13 декабря того же года в обители от архимандрита Саввы принял монашеский постриг с именем Андрей известный церковный архитектор протоиерей Всеволод Коломацкий.[730]

Закрыли монастырь преп. Иова Почаевского уже новые чехословацкие власти в 1946 г. (в это время о. Савва тяжело заболел и вышел за штат). По свидетельству родственников архимандрит Савва был антигитлеровски настроен, активно помогал словацким партизанам, и тяжело переживал свою «вину», когда один из партизанских отрядов попал в засаду и был разгромлен немцами. Достоверность личных свидетельств об антинацистской деятельности о. Саввы подтверждает характеристика архимандрита в личном деле Владыки Сергия (Королева), хранящемся в фонде Совета по делам религий при Совете Министров СССР: «Участник партизанского движения в Словакии».[731]

После войны о. Савва, по некоторым сведениям, взял на себя подвиг юродства. В течение трех месяцев он ничего не ел, кроме Святых Таин, которые потреблял после литургии ежедневно. Потом он ослабил пост, но все равно последние три года жизни питался только несоленой вареной картошкой, да и то, через пять-шесть дней. Жил архимандрит в неотапливаемом храме и летом, и зимой, в результате чего отморозил ноги, и на них открылись незаживающие раны. Однако о. Савва скрывал свои страдания, его лицо всегда было спокойным. Последний настоятель монастыря скончался 13 марта 1949 г. в Межилаборцах, и был похоронен на ладомировском кладбище вблизи храма обители. Отец Савва до сих пор почитается местными жителями.[732]

После закрытия монастыря церковь св. Архангела Михаила стала служить приходским храмом Чехословацкой Православной Церкви. Известно, что служивший в ней священник Михаил Курятник 27 сентября 1947 г. участвовал в освящении закладки нового православного храма-памятника в Межилаборцах.[733] Первоиерарх Русской Православной Церкви за границей митрополит Лавр 26 мая 2003 г. посетил родное село Ладомирова. Владыка отслужил панихиду на могиле своей матери, а затем панихиду на братском кладбище монастыря, где поминал своих первых наставников. После службы митрополит подробно рассказал собравшимся прихожанам о первоначальном устройстве обители. В настоящее время планируется возродить монастырь в Ладомировой. Храм же св. Архангела Михаила по-прежнему действует как приходской в составе Прешовской епархии Православной Церкви Чешских земель и Словакии.

В последние месяцы войны в ходе боев при изгнании из Словакии оккупировавших страну немецких войск не только монастырь преп. Иова, но и многие другие православные храмы пострадали от обстрелов и бомбежек. Вскоре после окончания боевых действий был создан Комитет по восстановлению имущества Пряшевской епархии во главе с протоиереем Андреем Шлепецким, в результате активной деятельности комитета число православных приходов в Словакии достигло 18. На Пряшевщине были воздвигнуты и два храма-памятника русским воинам, погибшим при освобождении Чехословакии от немецкой оккупации: в Пряшеве во имя св. кн. Александра Невского и в Лаборце.

Почти все православное духовенство Словакии осталось на месте. В Германию, помимо братии монастыря преп. Иова, эвакуировался только архимандрит Михаил (Дикий). Он прибыл в баварский г. Пассау, вместе с группой своих прихожан, оказался в американской зоне оккупации и в дальнейшем проживал и умер в Аргентине. Но уже в середине 1945 г. богослужения в братиславской церкви возобновил православный священник-беженец из Прибалтики. Следует упомянуть, что сын о. Сергия (Четверикова) Ф. С. Четвериков — директор управления водоснабжения Братиславы, — руководил операцией по сохранению центральной системы водоснабжения города от уничтожения немцами.[734]

После окончания войны Словакия вновь вошла в состав единого Чехословацкого государства. Когда 15 октября 1945 г. в Прагу прибыл из Москвы архиепископ Орловский и Брянский Фотий (Тапиро) для принятия в общение с Московским Патриархатом русского эмигрантского духовенства, 21 октября его посетила церковная делегация из Словакии во главе с архимандритом Саввой (Струве), которая выразили желание прейти в юрисдикцию Московского Патриархата и высказали просьбу о назначении в Прешовскую епархию русского епископа (не украинца), «независимо от наличия епископа в Праге».[735] Вспоминая эти события, протоиерей Г. Новак указывал, что православные священнослужители в Словакии также, как и в Чехии, высказывались за присоединение к Русской Церкви.[736]

В середине ноября 1945 г. в Чехословакию приехал после нескольких лет отсутствия епископ Мукачевско-Пряшевский Владимир (Раич). В сопровождении бывшего послушника монастыря преп. Иова игумена Мефодия он посетил Прагу и Братиславу, где навестил престарелого и больного иеросхимонаха Сергия (Четверикова, скончавшегося через полтора года). 19 ноября Владыка прибыл в г. Кошице и на следующий день созвал собрание духовенства в Ладомировой, на котором заявил, что он, согласно постановлению Синода Сербской Церкви, и дальше остается епархиальным архиереем православных приходов Словакии.

Однако 21 ноября 1945 г. представители приходов решили просить епископа Владимира, чтобы верующие в Словакии были «отпущены» в юрисдикцию Московского Патриархата. Православное духовенство Пряшевщины подало прошение Патриарху Алексию I о принятии под его первосвятительский омофор, а Синоду Сербской Православной Церкви была направлена просьба о разрешении на выход из ее юрисдикции.

Когда в январе 1946 г. в Москву прибыла делегация Чешской епархии с прошением к Патриарху Алексию I о принятии ее в юрисдикцию Московского Патриархата, по каналам НКИД СССР была получена информация, что руководство Православной Церкви в Словакии также просит Патриарха принять ее делегацию для переговоров, так как представители Чешской епархии не уполномочены выступать от имени Словацкой Церкви. В состав делегации должны были войти участники партизанского движения в Словакии архимандрит Савва (Струве), секретарь духовной администратуры иеромонах Мефодий (Кончуга) и мирянин инженер Корж. В справке Совета по делам Русской православной церкви отмечалось, что Православная Церковь в Словакии стремится к полному слиянию с Московским Патриархатом.[737] Однако поездка словацкой делегации не состоялась.

В результате переговоров с Московским Патриархатом состоявшийся весной 1946 г. Архиерейский Собор Сербской Церкви 19 марта удовлетворил прошение пряшевских приходов о включении их в состав Чешской епархии, которая перешла в юрисдикцию Русской Православной Церкви.[738] В апреле 1947 г. в г. Пряшеве (Прешове) состоялось собрание клириков и мирян Словакии, на котором было принято решение о создании отдельной Прешовской епархии в составе получившей позднее самостоятельность Чехословацкой Православной Церкви.[739] Таким образом, дальнейшая судьба православных верующих Словакии была неразрывно связана с этой Поместной Церковью.

Первая русская община на чешских землях возникла в Праге в 1871 г. Незадолго до этого, 9 февраля 1870 г. магистрат города принял решение передать «во владение русских» закрытый в 1785 г. бывший католический собор ордена славянских бенедиктинцев, заложенный в XIII веке и полностью перестроенный в 1732–1735 гг. по проекту известного архитектора К. И. Динценгофера (храм использовался под склад). 26 июля 1870 г. граф П. А. Голинищев-Кутузов с помощью видных чешских политиков и по поручению Славянского благотворительного комитета (в Санкт-Петербурге) взял собор в аренду на 30 лет. После ремонта и переоборудования расположенный в центре Старого города, на Староместской площади храм был освящен 4 августа 1874 г. во имя свт. Николая (Микулаша) Чудотворца и святых равноапостольных Кирилла и Мефодия, просветителей славян.[740]

Однако весной 1875 г. австрийский наместник закрыл храм. Апелляции чешских адвокатов не помогли, и потребовались дипломатические демарши в Вене, чтобы «пражская церковь была ограждена от подобного произвола администрации». После этого на Пасху 1875 г. богослужения были разрешены, но с некоторыми ограничениями, например, нельзя было вывешивать на дверях объявления о них и совершать крестные ходы вокруг храма. Настоятелем служил протоиерей Александр Александрович Лебедев (1833–1898), которого в 1882 г. сменил протоиерей Николай Петрович Апраксин (1847–1907). В церкви, которая считалась домовой, и подчинялась Санкт-Петербургскому митрополиту, молились не только члены русской колонии, но и православные чехи.[741]

В конце XIX века император Николай II подарил храму огромную хрустальную люстру в форме короны Российской империи. Правда, юридически для австрийских властей русской общины при Никольском храме не существовало, и все совершавшиеся в Праге церковные акты регистрировались в сербском православном приходе св. Саввы в Вене (созданном в 1893 г.). В 1898 г. договор аренды собора Санкт-Петербургским отделением Славянского благотворительного комитета продлили до 1 февраля 1931 г., в то время община насчитывала 350 человек, главным образом чехов и сербов.[742]

На деятельность пражского храма во многом влиял его правовой статус. В силу сложившихся обстоятельств юридическая сторона вопроса предопределила возможности общения с паствой, ограниченные лишь стенами церкви. Правда, роль «духовного дома» в значительной мере играло и жилище настоятелей Никольского храма. Здравый подход и определенный прагматизм русских священников позволили сохранить причт вплоть до Первой мировой войны. На протяжении всей второй половины XIX — начала XX веков русские церкви на чешской земле, вопреки трудным условиям и различным ограничениям австрийских властей, были востребованными и необходимыми для православных верующих. Не случайно знаменитый композитор П. И. Чайковский в своем дневнике в период пребывания в Праге 7/19 февраля 1888 г. записал: «В церкви у нас».[743]

Русские священники, служившие в Праге и курортных храмах в последней четверти XIX — начале XX века, в значительной степени наметили тот путь, которым пошло развитие чешского Православия после распада Австро-Венгрии и провозглашения независимой Чехословацкой республики. Уже в 1870-е гг. настоятель русских храмов в Праге и Карлсбаде протоиерей Александр Лебедев высказался за перевод богослужебных текстов на чешский язык, творческое переосмысление гуситского наследия, выработку особого чешского варианта Православия, опирающегося на многовековые местные религиозно-культурные традиции. Его преемник протоиерей Николай Апраксин осуществил перевод на чешский язык основных православных богослужебных и вероучительных текстов, выпустил в свет свою редакцию чешского перевода Нового Завета, а также заложил традицию совершения в Праге православных литургий на чешском языке. Все эти начинания были продолжены в начале XX века.[744]

С июля 1901 г. настоятелем храма служил известный миссионер протоиерей Николай Николаевич Рыжков (1868–1920), имя которого тесно связано с историей русской эмиграции в Чехословакии. Посвященная ему памятная доска внутри собора, слева от входа со стороны Капровой улицы, была освящена и установлена 20 мая 1937 г. При о. Николае храм был полностью отреставрирован на средства городской думы, после чего 25 ноября 1905 г. освящен малым чином. Некоторое время протоиерей исполнял обязанности консула в Праге, так как там еще не было российского консульства.[745]

В 1905 г., благодаря хлопотам протоиерея Николая Рыжкова, городские власти выделили православный участок на Ольшанском кладбище Праги. В следующем году сюда перенесли с упраздненного Карлинского военного кладбища останки 45 «храбрых российских офицеров, которые от полученных ими ран в сражении под Дрезденом и Кульмом в августе месяце 1813 года в городе Праге померли». Одновременно был перенесен и 7 мая 1906 г. торжественно открыт отреставрированный памятник павшим, созданный еще в 1826 г.[746] В следующем году на Ольшанском кладбище была спроектирована постройка «часовни-церкви», в связи с чем о. Николай начал сбор средств. Однако в то время этот замысел осуществить не удалось.[747]

С 1903 г. протоиерей Николай Рыжков развернул особенно широкую миссионерскую деятельность в чешской среде. В этом году в Праге при его активном участии было создано общество «Православная беседа». По официальным данным в Чехии, Моравии и Силезии в 1910 г. числилось уже 1063 православных (в Словакии их к тому же времени 1439, а в Подкарпатской Руси 558 человек).[748] Однако создание отдельного прихода для чехов австро-венгерскими властями о. Николаю разрешено не было. До возникновения независимой Чехословакии православная община в Праге подчинялась сербскому приходу св. Саввы в Вене. Хотя инициатива пастыря и не была реализована, все же в начале XX века в Праге появилось несколько чешских общественных организаций, заявивших о своей приверженности Православию. Таким образом, действия русского духовенства были направлены на создание целостной концепции православной миссионерской деятельности в чешской среде.[749]

Во время Первой мировой войны православные в Чехии подверглись гонениям со стороны австро-венгерского правительства. После начала войны протоиерей Николай Рыжков отказался служить молебны о даровании победы австро-венгерской армии, напротив прихожане собора молились о победе русского оружия. Хотя накануне войны о. Николай имел возможность выехать с семьей в нейтральную Швейцарию, он этим не воспользовался, заявив: «Не беспокойтесь! Я своей духовной паствы не брошу; я, как капитан на погибающем в волнах судне, покину корабль последним. Ведь в русско-японскую войну японцы-азиаты ни пальцем не тронули тамошнего православного Епископа, который продолжал совершать богослужения и требы, а здесь, ведь, культурный немецкий народ!»[750]

В день объявления — 24 июля / 7 августа 1914 г. Австро-Венгрией войны России о. Николай находился в Карлсбаде и бесстрашно совершил молебен о «православном христолюбивом воинстве и о даровании ему победы». На следующий день протоиерей Николай Рыжков, вместе с диаконом Соловьевым и псаломщиком Сергеем Михайловичем Брянским, был арестован и заключен в тюрьму г. Эгер (Хеб). Затем пастыря доставили в замок г. Вайдхофен, а 1 октября 1915 г. — в Венскую тюрьму, где он провел 22 месяца в одиночной камере, — так называемой «башне смерти». Австрийскую полицию особенно раздражали широкие связи о. Николая с чешскими славянофилами, обер-прокурором Святейшего Синода в России, а также его популярность среди славянских народов Австро-Венгрии. В 1916 г. под давлением австрийских властей магистрат Праги в одностороннем порядке расторг договор аренды, и Никольский собор был обращен в гарнизонный католический храм. Большую часть богатого убранства расхитили или уничтожили, а пожертвованные Московской городской думой колокола реквизировали и переплавили.[751]

7 мая 1917 г. о. Николай Рыжков был приговорен военным судом в Вене к смертной казни через повешение «за панславистскую пропаганду и чешско-русские связи». Последними словами пастыря на суде были: «Видит Всемогущий Бог, что я осужден невинно!».[752] Благодаря заступничеству испанского короля Альфонса XIII и международной общественности в июле 1917 г. о. Николай был освобожден. При этом фактически протоиерея обменяли на греко-католического митрополита Андрея (графа Шептицкого), интернированного русскими властями после взятия Львова в сентябре 1914 г. и освобожденного 12 марта 1917 г. С сильно подорванным здоровьем о. Николай в ночь с 18 на 19 июля 1917 г. вернулся в Петроград и некоторое время служил в Вознесенской церкви на Вознесенском проспекте. Скончался пастырь 6 февраля 1920 г. и был похоронен на кладбище Воскресенского Новодевичьего монастыря.[753]

Во время войны чешскую православную паству обслуживали румынские армейские священники. В это время общество «Православная беседа» было вынуждено фактически прекратить свою деятельность. Почетный председатель общества Иосиф Антонович Шебор был арестован в августе 1914 г. по делу о. Николая Рыжкова, в Чехию он смог вернуться только в 1918 г. из заключения в австрийской тюрьме. В 1918–1919 гг. возобновила свою деятельность и «Православная беседа».[754]

Помимо пражского прихода на нынешней территории Чехии до Первой мировой войны были построены каменные храмы в трех, пользовавшихся большой популярностью у российской знати, курортных городах: Карловых Варах (Карлсбаде), Франтишковых Лазнях (Франценсбаде) и Марианских Лазнях (Мариенбаде). Самый большой храм — во имя свв. апп. Петра и Павла был возведен в Карлсбаде. Этот город является известным бальнеологическим курортом, расположенным на северо-западе Чехии в предгорьях Судет, в узкой долине реки Тепла, недалеко от ее впадения в реку Эгер. По преданию, целебные источники обнаружены королем Карлом IV во время охоты на оленя в 1349 г. Особой популярностью курорт пользовался у русских, посещавших Карлсбад с начала XVIII века (первым из них был Б. И. Куракин в 1705 г.). В 1711–1712 гг. здесь трижды лечился Петр Великий, у которого впервые родилась мысль об устройстве в этом месте русской православной церкви. В 1877 г. на смотровой площадке, расположенной на высокой скале, был установлен бюст Петра I и мемориальная доска с именами особ русского царствующего дома, лечившихся на курорте: великая княгиня Мария Павловна, великий князь Михаил Павлович и его супруга великая княгиня Елена Павловна, императрицы Александра Федоровна и Мария Федоровна, великие княгини Мария Николаевна и Александра Николаевна, великие князья Алексей Александрович и Сергей Александрович. Курорт посещали К. Н. Батюшков, Н. В. Гоголь, И. С. Тургенев и другие известные русские писатели.[755]

В 1858 г. член городской управы доктор Манль обратился к русскому правительству с запиской «о необходимости соорудить в Карлсбаде православную церковь». Дело нашло отклик среди русских посетителей курорта (их было до 500 человек в год), и в 1862 г. было собрано 4 тыс. руб. В том же году вышел австрийский закон о веротерпимости, что подвело под замысел юридическую базу. 22 июля 1863 г. император Александр II утвердил предложение о постройке храма, но прошло много лет, прежде чем оно воплотилось в жизнь. Большая роль в создании храма принадлежала великой княгине Елене Павловне, хлопотавший об этом с 1835 г. По ее инициативе 29 июня 1862 г., в праздник святых апостолов Петра и Павла, в Карлсбаде был создан комитет, который открыл подписку по сбору пожертвований. В работе комитета принимали активное участие графы А. И. Мусин-Пушкин, А. П. Шувалов и Санкт-Петербургский митрополит Исидор.[756]

Проект церкви разработал петербургский академик архитектуры К. А. Ухтомский (умерший в Мариенбаде в 1881 г.). Правительство Австро-Венгрии одобрило желание русской колонии, и городское управление, благодаря поддержке бургомистра И. П. Кноля, готово было выделить безвозмездно землю на улице Шлоссберг (ныне ул. Петра Великого). Будущий староста церкви А. И. Мусин-Пушкин в начале 1863 г. сообщил митрополиту, что подыскал место «у подошвы горы, где, по преданию, Петр Великий, в бытность свою в Карлсбаде, своеручно водрузил крест». Однако на строительство требовалось около 15 тыс. рублей серебром, которых у комитета в то время не было.[757]

Сбор пожертвований был продолжен, одновременно в «Богемском зале» гостиницы «Пупп» устроили временную походную церковь, предоставленную великой княгиней Еленой Павловной, она же прислала из Санкт-Петербурга полный комплект священнических облачений. 30 августа 1863 г. протоиерей Василий Войтковский из русского храма в венгерском городе Ирём освятил церковь во имя апп. Петра и Павла, в память о Петре Великом. Эта домовая церковь действовала только в курортный сезон (с середины мая по август); в ней также проходил сбор пожертвований. 30 сентября 1865 г. русское общество приобрело за 18 тыс. гульденов у Е. Бурхгард двухэтажную виллу «Вашингтон» на Мариенбадской улице. На верхнем этаже этого здания местным архитектором Густавом Гейном была устроена по проекту петербургского зодчего Юлиуса Мейбома постоянная домовая церковь на 100 человек, освященная 29 июня 1866 г. (по другим данным 25 мая 1867 г.) о. Василием Войтковским. Ее украшал пожертвованный великой княгиней Еленой Павловной дубовый двухъярусный иконостас, образа для которого написал академик Е. Д. Тюрин.[758]

В 1864–1872 гг. в Карлсбад приезжал служить причт из русского храма в Ирёме, а с 1877 г. — из Праги. Посещаемость церкви росла с каждым годом, на богослужения приходили, помимо русских, сербы, румыны, греки, болгары и даже галицкие и русинские униаты. Необходимость большого православного храма ощущалась все острее, с чем была согласна и новая попечительница — великая княгиня Екатерина Михайловна. Домовая церковь уже не могла вместить всех православных верующих, несмотря на проведенную в 1882 г. перепланировку. В 1872 г., во время празднования 200-летия со дня рождения Петра Великого, на новую церковь были собраны большие пожертвования. В следующем году Святейший Синод отпустил дополнительно 3 тыс., а император — 5 тыс. руб. По инициативе православных чехов-колонистов сбор пожертвований проходил и на Волыни.[759]

Когда значительная часть средств, необходимых для строительства, была собрана, настоятель протоиерей Николай Апраксин провел переговоры с местными властями. В результате был приобретен земельный участок на склоне холма в лучшей части города, так называемом Вестэнде, между улицами Петра Великого и Садовой за 183, 3 тыс. гульденов. По благословению митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Палладия (Раева), закладка нового храма его настоятелем состоялась 29 июня 1893 г., в день престольного праздника. При закладке тысячу рублей пожертвовал граф А. В. Орлов-Давыдов. Работу по возведению храма возглавил архитектор Густав Видерман из Франценсбада, который использовал при постройке проект К. А. Ухтомского. Строительству помогало городская управа — кирпич для него отпускался со скидкой. Через год здание было вчерне готово, и 27 июля 1894 г. на него подняли крест.[760]

Архитектура храма решена в стиле московских и ярославских церквей XVII века. Длина двухэтажного здания, включая колокольню, составляет 41, ширина — 14, высота — 21, высота шатровой колокольни — 40 метров. Храм может вместить одновременно около 500 человек. Для звонницы были привезены из России шесть отлитых из старых пушек колоколов — дар императора Николая II. В Инсбруке на пожертвования волынских чехов для храма изготовили витражи с изображением Спасителя, св. Иоанна Златоуста и св. Василия Великого, а также чешских святых князя Вячеслава (Вацлава) и княгини Людмилы.[761] Иконостас был перенесен из прежней домовой церкви. 28 мая 1897 г. митрофорный протоиерей Александр Лебедев, настоятель Казанского собора в Санкт-Петербурге, в сослужении 12 священников из русских храмов в Европе совершил в присутствии принца Петра Александровича Ольденбургского освящение нового храма во имя святых апостолов Петра и Павла.[762]

В своем слове на освящение о. Александр отметил, что «русский православный карловарский храм — достояние, святая отрада, успокоение и радость каждого православного в Карловых Варах; он — защита и опора каждого русского в этом курорте; он же и первая святая забота для всех нас православных русских в Карловых Варах!».[763]

К этому дню из Санкт-Петербурга в дар храму было прислано все необходимое: иконы, утварь, напрестольные кресты, Евангелия, облачения. Евхаристические сосуды пожертвовала А. П. Фетисова, ковры — Н. В. Бланк и М. Н. Бакланова. Позднее от духовенства и верующих поступали другие вклады. Особо памятными были дары императора Николая II, принесенные в 1897–1899 гг. — иконы свт. Николая Чудотворца и св. благ. кн. Александра Невского на кипарисовых досках, алтарный образ Спаса Нерукотворного и Почаевская икона Божией Матери. Императрица Мария Федоровна в 1897 г. подарила икону св. Марии Магдалины, графиня Е. В. Толстая пожертвовала венцы.[764]

Среди даров следует отметить храмовую икону свв. апп. Петра и Павла, иконы свв. мцц. Веры, Надежды, Любви и Софии, св. Андрея, Христа ради юродивого, запрестольный и напрестольный кресты, хоругви, клиросные киоты с иконами и «пудовое» Евангелие. Архиепископ Варшавский Иероним, уезжая с курорта, поднес алтарную икону Казанской Божией Матери, епископ Климент — образ Нерукотворного Спаса. Бронзовое паникадило с хрустальными украшениями и настенные бра подарил И. И. Ради. В 1897 г. Святейший Синод, по ходатайству строителей, принял определение об отпуске ссуды на окончательную отделку сооружаемый церкви.[765]

В 1903–1907 гг. на пожертвования русских верующих, приезжающих в Карлсбад на лечение (их бывало до двух тысяч в год — 5 % общего числа), четыре малых купола храма перекрыли золоченой медью и развели церковный сад, в 1908 г. крышу церкви покрыли оцинкованным железом. В 1900 г. был поновлен бюст императора Петра Великого, а в 1902 г. — находившейся на Петровской горе крест, к которому проложили каменную лестницу; тогда же освятили памятник, крест и лестницу.[766]

Первым настоятелем новой церкви с 1897 по 1901 гг. служил протоиерей Николай Петрович Апраксин (1847–1907), заботами которого она и была возведена при активном содействии старосты — действительного статского советника Анатолия Николаевича Куломзина. После о. Николая Апраксина, в июле 1901 — августе 1914 гг. в церкви служил упоминавшийся протоиерей Николай Николаевич Рыжков, тоже из Праги. При нем храм превратился в местный центр духовной жизни — в подвальном помещении устроили библиотеку с читальным залом, в которую граф М. М. Толстой пожертвовал собрание русских классиков. Велись также переговоры о возведении близ церкви «Русского дома» для малоимущих больных, к лету 1914 г. были собраны необходимые средства для покупки земельного участка, но начало Первой мировой войны помешало его постройке.[767]

22 августа 1908 г., в 25-летнюю годовщину смерти И. С. Тургенева, при церкви был создан Тургеневский фонд для увековечения памяти писателя, жившего в Карлсбаде в 1874–1875 гг., и Гоголя, посетившего курорт в 1846 г. В 1912 г., к 200-летию пребывания в Карлсбаде Петра Великого, при входе в русскую церковь, на лестнице со стороны Садовой улицы был установлен бронзовый барельеф с изображением императора в образе каменщика, работающего при сооружении дома «Пфау» в Карлсбаде. Освящение этого памятника о. Николаем Рыжковым состоялось летом 1912 г. в присутствии многочисленных гостей курорта, в том числе великого князя Александра Михайловича. Сразу после начала Первой мировой войны — в августе 1914 г. храм был закрыт. В 1916 г. австрийские власти сняли позолоченную медь с куполов и увезли в Вену вместе с шестью колоколами.[768]

Франтишковы Лазни (Франценсбад) — небольшой курорт, расположенный в западной части Чехии, основанный в 1792–1793 гг. и в 1865 г. получивший статус города. Самое активное участие в строительстве курорта принимали русские. Около трети всех построек было возведено на российские деньги. В XIX веке русские составляли более четверти всех гостей курорта. Франценсбад посещали великая княгиня Анна Павловна, император Александр II, представители многих знатных дворянских родов. Для приезжих из России было очень важно, чтобы во время своего лечения они могли бывать на православных богослужениях. Служить во Франценсбад приглашался из Праги протоирей Александр Лебедев. Первоначально службы проходили в арендуемой части колоннады Зальцквелле, позже был снят зал в отеле «Гизела», где разместилась временная домовая церковь.

В это же время возник комитет для строительства постоянно действующего храма. Инициатива его создания принадлежала местным врачам: Бошану, Гамбургеру, Рауману и др., которые желали привлечь во Франценсбад больше посетителей из православных стран. Было опубликовано соответствующее воззвание к общественности на французском, румынском, греческом, русском и немецком языках.

К работе комитета, однако, не были допущены ни протоиерей Александр Лебедев из Праги, ни сменивший его в 1880 г. протоиерей Владимир Ладинский из Веймара, который начал вести богослужения для русских во Франценсбаде, ни даже бургомистр Китель. Собрав 17, 5 тыс. рублей, комитет в 1887 г. приобрел принадлежавший его председателю доктору Бошану участок с сильно увлажненной почвой, где к тому же находилась свалка нечистот. Лишь благодаря энергичным протестам о. Владимира Ладинского этот участок был продан и куплен другой, более удобный. Осенью того же года комитет провел «закладку» храма, но не пригласил на нее о. Владимира и не совершил надлежащего церковного чина (эта «ошибка» была исправлена только при освящении храма).[769]

Проект первого в Чехии православного храма разработал член комитета местный архитектор Густав Видерман (1850–1914). Он изучал архитектуру в Праге и Мюнхене и с 1873 г. работал в своем родном городе как инженер-строитель и архитектор. Позднее, в 1900–1910 гг. Г. Видерман был бургомистром Франценсбада. За свои заслуги зодчий был награжден русским орденом св. Анны трех степеней и сербским орденом св. Саввы.[770]

Считается, что за образец Видерман взял церковь в Грачевке, усадьбе Рукавишниковых под Москвой, построенную в 1883–1885 гг. архитектором А. Л. Обером. Храм в плане представляет собой квадрат, перекрытый куполом; колокольня шатровая, с луковкой наверху. Рядом с храмом планировалось возведение церковного дома. Видерману удалось гармонично вписать весь комплекс в окружающую застройку, состоящую из вилл и особняков. Еще до начала строительства город объявил новый храм и прилегающий участок своей собственностью. Поэтому городские власти помогали строительному комитету, закупая, например, дешевые материалы. В церкви был собран и установлен привезенный из России иконостас. 4 июня 1889 г. храм освятил протоиерей Владимир Ладинский, назначенный его первым настоятелем. На освящении присутствовал обер-прокурор Святейшего Синода К. П. Победоносцев.[771]

Через десять лет после постройки «иконостас потрескался и обветшал, с трудом можно было различить лики святых». Образа отреставрировал художник Тремзе, одновременно он расписал стены византийским орнаментом. Тогда же А. И. Гурьев из г. Екатеринослава подарил церкви четыре иконы, написанные на цинковых досках. Хотя церковь была выстроена на русские деньги, юридически ею владел вышеназванный комитет, что порой приводило к конфликтам с духовенством. В 1900 г. работа комитета по сбору пожертвований была прекращена по приказу австрийских властей, и храм перешел в ведение общины. При этом средства были переведены на банковский счет с условием, что они будут использованы только на содержание храма и причта. В это время на курорте лечилось до тысячи русских больных, 10 % от общего числа.[772]

В 1899 г. храм был отремонтирован, в 1901 г. его территория обнесена металлической оградой, в 1907 г. построен церковный дом. До 1909 г. храм был приписан к церкви в Веймаре, а с 1911 г. — к церкви в Дрездене, откуда приезжали служить священники, которые вели службы поочередно с храмом в Мариенбаде.[773] С началом Первой мировой войны число посетителей богемских курортов резко упало, и службы в церкви из-за отъезда русского духовенства прекратились.

Город Мариенбад (ныне Марианске Лазне) расположен в лесной котловине в 48 км от Карловых Вар, недалеко от границы с Германией. Со времени своего возникновения в начале XIX века этот бальнеологический курорт с мягким климатом стал привлекать жителей Российской империи (уже в 1811 г. здесь был построен «Русский дом»). Наряду с немцами русские составляли большинство приезжающих, которых насчитывалось до 20 тыс. человек в год, а в конце XIX века выросло в два с лишним раза. В разное время в Мариенбаде отдыхали и лечились: обер-прокурор Святейшего Синода К. П. Победоносцев, генерал граф Н. Н. Муравьев-Амурский, композиторы А. Ф. Львов и А. Г. Рубинштейн, художник О. А. Кипренский, писатели П. Вяземский, Н. В. Гоголь, Ф. И. Тютчев, И. С. Тургенев, И. А. Гончаров, певец Ф. Шаляпин. Мысль о постройке на курорте православного храма появилась у приезжавшей на лечение русской знати еще в 1825 г. Однако пожертвования (25 тыс. руб.), собранные по инициативе князя Голицына, были переданы на сооружение первого в городе христианского храма — католического костела Вознесения Девы Марии. Развитие курортов в Богемии и постройка православных храмов св. княгини Ольги в Франценсбаде (1889) и свв. апп. Петра и Павла в Карлсбаде (1898) сделали строительство русского храма делом международного престижа Мариенбада и практической необходимостью для возрастающего (до 2 тыс. в год) числа православных гостей из России.[774]

В 1860 г. по инициативе настоятеля русской церкви в немецком городе Веймаре протоиерея Владимира Ладинского в городе открылась православная часовня, которая с 1878 г. размещалась в «муниципальном доме» и действовала только летом. В ней служил причт из Веймара. В этой часовне в ноябре 1880 г. поставили походную Владимирскую церковь, подаренную вюртембергской королевой Ольгой Николаевной. На ее содержание постоянный посетитель курорта, промышленник Н. А. Терещенко отпускал ежегодно по 200 гульденов. Церковь освятили 15 июля 1882 г. и обычно по окончании сезона разбирали. Годом ранее был создан комитет, который организовал сбор средств на постройку постоянного храма. Для него было подарено место, но банк, где хранились собранные 15 тыс. гульденов, в 1891 г. обанкротился, и все деньги пропали. Это был тяжелый удар, но новый комитет во главе с врачом И. фон Калинчуком, в который вошли местные врачи Шлезингер и Г. Киш, а также энергичный протоиерей Николай Писаревский из Веймара, продолжил работу. Одновременно в Петербурге был образован церковно-строительный комитет, руководимый графом И. И. Воронцовым-Дашковым, который фактически руководил строительством (комитет И. Калинчука в 1900 г. был распущен).[775]

Крупные пожертвования на строительство храма сделали: великие князья Владимир Александрович и Михаил Николаевич с сыновьями, великая княгиня Вера Константиновна, сербский король Александр, князь Болгарский Фердинанд, а также граф И. И. Воронцов-Дашков, его супруга Елизавета Андреевна, тайный советник Я. С. Поляков, доктор С. Н. Колачевский, полковник П. П. Рыковский, гофмейстеры Н. Н. Копыткин и М. П. Ралли, камергер А. Н. Вульф и другие. Комитет выбрал участок земли на Эгерской улице (ныне — Русская ул.), на лесистом склоне холма Сухи Вршек, между отелем «Казино» и англиканской церковью. В июле 1899 г. был составлен договор о приобретении этого участка за 13 тыс. гульденов у католического монастыря Тепла и внесен денежный задаток, а 27 ноября последовало разрешение австро-венгерского императора, пожертвовавшего одновременно 25 тыс. рублей на строительство православного храма. Обсуждая в 1898 г. решение о постройке, протоиерей Николай Писаревский указал, что в Мариенбаде «не достойно иметь молитвенный дом в частном здании, когда менее значительные исповедания имеют особые, прекрасные храмы» и что православный храм «необходим не только для религиозного утешения и назидания, но и как центр, объединяющий всех русских».[776]

Храм был заложен 24 июля 1900 г. о. Николаем Писаревским и через два года — 25 июня 1902 г. торжественно освящен протоиереем Алексием Мальцевым из Берлина в сослужении румынского архиепископа Иоанна и русского духовенства из Одессы и Санкт-Петербурга, в присутствии городского руководства, представителей дипломатического корпуса и общественности. Всех отличившихся на постройке церкви, которая обошлась в 80 тыс. руб., наградили российскими орденами.[777]

Проект здания в русско-византийском стиле разработал действительный член Академии Художеств, ректор Института гражданских инженеров в Санкт-Петербурге Николай Владимирович Султанов. Строительными работами руководил архитектор Густав Видерман, ему помогал гражданский инженер Н. Ф. Прокопович, а надзор осуществлял техник Иоганн Гейнц. Город отпустил на строительство 4 тыс. гульденов. В начале строительства пришлось несколько изменить проект из-за ошибок первого строительного комитета.[778]

Бесстолпный храм, увенчанный золоченой главкой (сделанной на заводе П. П. Чумакова в Москве), стоит на высоком цоколе. Он имеет в плане форму квадрата и с трех сторон окружен полукруглыми «романскими» апсидами с глухой аркадой. Щипковые фронтоны декорированы арочными проемами. С запада двухмаршевая лестница ведет в обширный притвор с монументальным порталом. Над ним высится звонница-галерея, пять бронзовых колоколов для которой подарили граф И. И. Воронцов-Дашков с супругой (они были отлиты в Ярославле на заводе Оловянишникова, но конфискованы и переплавлены в годы Первой мировой войны).[779]

Название церкви, вероятно, было связано с празднованием 900-летия крещения Руси (св. кн. Ольга была бабушкой крестителя Руси св. кн. Владимира) и идеей общеславянского единства. Главным украшением церкви является уникальный по красоте и художественным достоинствам двухъярусный фарфоровый иконостас, выдержанный в стиле XVII века. Он был изготовлен на заводах М. С. Кузнецова в селе Конакове (недалеко от Твери) по эскизу художника Краснощекова скульптором Анненским, специалистами по эмали и фаянсу Иваном и Порфирием Панкратовыми, а также токарем Ивановым. Иконы на золоченых цинковых досках написал известный московский иконописец Пашков. Иконостас экспонировался на Всемирной выставке в Париже (1900) и получил «Гран-при». Вскоре этот шедевр купил за 20 тыс. руб. казачий полковник П. П. Рыковский (впоследствии долголетний староста церкви), который подарил его строящемуся храму в память о своем успешном лечении в Карлсбаде. Церковную утварь пожертвовал придворный ювелир Иосиф Шпиц. Многие иконы, среди которых есть произведения XVII века, поднесли церкви русские гости курорта. Среди них следует отметить редкую минейную икону работы строгановской мастерской XIX века, на которой в миниатюре изображены православные святые, поминаемые в течение года, а также старые иконы св. Марии Магдалины, свт. Николая Чудотворца и икону Христа Спасителя в серебряном окладе.[780]

Через две недели после освящения при церкви открылось попечительство под председательством графа И. И. Воронцова-Дашкова, имевшее целью поддержание в ней порядка и благолепия. В 1909–1913 гг. Мариенбад ежегодно посещало более 4 тыс. отдыхающих и больных из России, поэтому во время курортного сезона в церкви регулярно служил священник, приезжавший с 1902 г. из Веймара, а в 1906–1910 гг. — из Дрездена, к русскому храму которого она была приписана. Священник обучал детей Закону Божьему, русской грамоте и истории.[781]

Все три русских курортных храма в Чехии не имели статуса приходских, поэтому постоянных общин там не существовало. В них действовали лишь временные церковные советы, стихийно создававшиеся в течение курортных сезонов. С канонической точки зрения Карлсбадский храм был приписным по отношению к Пражской Никольской церкви. Настоятель Пражского храма в курортный сезон (как правило, с конца мая до начала сентября) проживал и совершал богослужения в Карлсбаде. Для богослужений во Франценсбад и Мариенбад командировались русские священники из других зарубежных храмов (из Веймара и Дрездена). Русские курортные церкви оказались закрыты австрийскими властями во время Первой мировой войны, а их имущество конфисковано. Все церковные колокола были изъяты и переплавлены для военных нужд.

Подводя итоги, следует отметить, что, не смотря на серьезные препятствия и противодействие со стороны австро-венгерских властей, русская церковная жизнь к 1914 г. получила довольно активное распространение на чешских землях. На рубеже 1910-х — 1920-х гг. это привело к развитию Православия в некоторых образовавшихся в результате распада Австро-Венгерской империи государствах и, прежде всего, в Чехословакии.

Уже к концу гражданской войны в России Прага стала одним из главных центров русской эмиграции. Именно здесь в ноябре 1919 г. возникла первая студенческая эмигрантская организация — «Союз русских студентов в Чехословакии», а затем и появилась возможность получения богословского образования. В конце 1920 г., после эвакуации из Крыма в Константинополь армии генерала П. Н. Врангеля, российские общественные деятели обратились к чехословацкому правительству с просьбой предоставить нескольким тысячам русских эмигрантов возможность переселиться в республику. В ответ была разработана широкая программа помощи под названием «Русская акция», решение о проведении которой президиум Совета Министров Чехословакии принял 28 июля 1921 г. Одной из главных целей «Русской акции» было предоставление российским студентам, оказавшимся в рядах Белой армии, возможности закончить образование. Акция распространялась и на «научных работников, писателей, журналистов, деятелей искусства» и т. п., оказавшихся в числе беженцев.[782]

В октябре 1921 г. членами Коллегии по обеспечению образования российских студентов в Чехословакии были избраны несколько русских профессоров, в том числе, знаменитый богослов Н. Н. Глубоковский. «Русская акция» стала основой для превращения в первой половине 1920-х гг. Праги в академический центр российской диаспоры — своеобразный «русский Оксфорд».[783] Следует отметить, что первый президент Чехословакии Томаш Масарик выражал панславистские симпатии, и русский фактор в его внутренней политике был одним из приоритетных направлений.[784]

В 1921–1922 гг. из Константинополя по особому набору в Чехословакию было переправлено 5 тысяч русских студентов и около полутора тысяч представителей интеллигенции. В результате в Праге возникло множество русских культурно-общественных и учебных организаций: Коммерческий, Педагогический и Кооперативный институты, Русский профессорский дом, Народный (позднее свободный) университет, Русский юридический факультет, Семинар академика Н. П. Кондакова по изучению древне-церковного искусства Православного Востока (с 1931 г. Археологический институт имени Н. П. Кондакова), русская реальная гимназия с преподаванием Закона Божия и др. В 1922–1923 гг. поддержкой правительства Чехословакии пользовались 4464 русских и 1990 украинских студентов. Всего в этой стране в начале 1920-х гг. проживало до 40 тысяч русских эмигрантов, в 1925 г. — 25 тысяч, в 1930 г. — 15, 2 тысячи, а в 1939 г. — около 8 тысяч. Заметную роль в церковном плане играл Археологический институт имени Н. П. Кондакова, имевший свою иконописную мастерскую и ставший одним из очагов распространения Православия в Европе.

В 1922 г., по инициативе профессора П. И. Новгородцева, был открыт Русский юридический факультет Пражского университета, деканом которого стал сам Новгородцев. Он пригласил для работы на факультете многих лучших русских профессоров, оказавшихся в эмиграции: П. Б. Струве, Т. В. Вернадского, А. А. Кизеветтера, богословов Н. О. Лосского, Г. В. Флоровского, В. В. Зеньковского и протоиерея Сергия Булгакова. На факультете первоначально не планировалась возможность получения богословского образования, но состав корпорации предопределил и ее. На преподавание в Праге богословских дисциплин было испрошено благословение митрополита Евлогия (Георгиевского), управлявшего русскими приходами в странах Западной Европы, и вскоре Владыка благословил преподавать на Русском юридическом факультете богословие, в частности, протоиерею Сергию Булгакову.[785]

Так Прага на несколько лет стала значительным центром православной церковной жизни. Русские профессора, преподаватели и студенты жили в общежитии «Свободарна», предоставленном им в ходе осуществления «Русской акции», где была устроена православная часовня.[786] Летом 1923 г. в Праге даже планировалось создать высшее русское богословское учебное заведение — сначала Православную Духовную Академию, а затем Высшие богословские курсы при университете. 3 июля епископ Севастопольский Вениамин (Федченков) сообщил в Зарубежный Русский Архиерейский Синод, что ему предложили возглавить это учебное заведение и он условно согласился. Правда, хотя Владыка Вениамин в конце августа 1923 г. приехал в Прагу, открыть курсы не удалось, и епископ в середине сентября уехал заниматься миссионерской деятельностью в Подкарпатскую Русь.[787]

Именно Прага наряду с Парижем стала и важнейшим центром Русского христианского студенческого движения (РСХД), возникшего по инициативе бывшего министра исповеданий в правительстве гетмана Скоропадского на Украине, профессора Пражского педагогического института Василия Васильевича Зеньковского (в 1942 г. принявшего сан иерея). В 1922 г. В. В. Зеньковский переехал в Прагу, где участвовал в создании Русского Педагогического института им. Я. А. Коменского, в котором институте он возглавил кафедру экспериментальной и детской психологии. При этом уже в 1920–1921 гг. в Праге были образованы «Христианское общество русских студентов» и «Русский христианский кружок студентов»; инициатива их создания исходила от некоторых бывших членов подобных кружков в Петрограде и Москве.

1–8 октября 1923 г. в моравском г. Пшерове состоялся первый русский зарубежный студенческий съезд, принявший решение об организации РСХД. Именно на этом собрании произошло организационное оформление движения, лозунгом которого стало «оцерковление жизни».[788] В историю РСХД он вошел как «Первый Пшеров». В своих воспоминаниях В. В. Зеньковский писал: «Из старших приехали отец Сергий Булгаков, Новгородцев, Карташев, Бердяев и я; из иностранцев — мисс Rous, Холлингер, Кульман, Лаури. Был также Л. Н. Липеровский, Л. А. Зандер (приехавший в Прагу с Дальнего Востока летом)».[789] Целью движения было признано «собирание верующей молодежи вокруг Церкви, в пробуждении и укреплении веросознания у тех, кто растерял, а иногда и не имел веры».[790]

В результате Пшеровского съезда отдельные студенческие христианские кружки были объединены, и благодаря этому возникло «Объединение русских студенческих христианских кружков», позже принявшее наименование «Русское студенческое христианское движение». Был создан выборный центральный орган — бюро; определены его функции и взаимоотношения с организациями на местах. Председателем объединения по благословению митрополита Антония (Храповицкого) оказался избран В. В. Зеньковский (он занимал этот пост вплоть до своей кончины), секретарем — Л. Н. Липеровский.[791]

После этого движение стало стремительно развиваться. В следующем — 1924 году в чешском г. Штернберке прошел съезд русских студентов в Чехословакии с участием протоиерея Сергия Булгакова, профессоров В. В. Зеньковского, Г. В. Флоровского (в 1932 г. принявшего священный сан), академика П. Б. Струве и декана Русского юридического факультета П. И. Новгородцева. На этом съезде было официально основано «Объединение русских христианских студенческих организаций в Чехословацкой республике» в качестве дочерней организации находившегося в Париже центрального объединения РСХД.[792]

Общее руководство движением осуществлялось постоянно действовавшим секретариатом из Парижа, а в Чехословакии проходили ежегодные летние съезды, целью которых было направить деятельность участников движения «на службу Православной Церкви и родному народу». РСХД устраивало богослужения, организовывало занятия Законом Божиим с детьми в детских садах и воскресных школах, посещения больных, лекции, беседы, дискуссии, экскурсии, а также распространяло религиозную литературу. В 1928 г. в движении активно участвовала 150 проживавших в Чехословакии русских эмигрантов.[793]

Кроме того, в Праге по инициативе протоиерея Сергия Булгакова в 1923–1924 гг. издавался журнал «Духовный мир студенчества» с подзаголовком «Вестник Русского христианского студенческого движения в Европе». Целью журнала было освещение «жизни студенчества», «братское единение» и «пробуждение духовных интересов».[794] Первый его номер содержал информацию о деятельности христианских студенческих кружков в Чехословакии, Венгрии, Франции, Югославии, Германии, со второго номера, кроме хроники, стали печататься подборки отрывков из святоотеческого наследия и авторские статьи протоиерея С. Н. Булгакова, философа Н. А. Бердяева, профессоров В. В. Зеньковского, С. С. Безобразова, В. Ф. Марцинковского и др.

В Чехословакии было воссоздано и братство Святой Софии, существовавшее в Петрограде в 1919–1921 гг.[795] Братство получило благословение митрополита Евлогия, который утвердил устав организации. В нем было отмечено, что задачей братства является обращение «на служение Православной Церкви преимущественно мирянских культурных сил двумя путями: 1) путем собирания во единый братский союз активных работников церковно-богословского просвещения и церковно-общественного делания и 2) путем объединения и организации их труда на церковно-общественной ниве».[796]

Организационное собрание братства Святой Софии состоялось через два дня после окончания Пшеровского русского зарубежного студенческого съезда — 10 октября 1923 г. Первые же рабочие заседания братства прошли 13 и 27 ноября 1924 г., в них участвовали П. Б. Струве, И. И. Лаппо, Н. О. Лосский, Г. В. Флоровский, Л. А. Зандер, В. В. Зеньковский, П. А. Остроумов и в качестве председателя — протоиерей Сергий Булгаков, который поставил перед собравшимися вопрос: должна ли «христианская власть» или правительство быть реставрацией монархии? Резюме бурного обсуждения, подведенное отцом Сергием, звучало так: 1. Революционная стихия безбожно, налицо необходимость и ее религиозного преодоления; 2. Для народа бесспорна необходимость церковного освящения верховной власти. Относительно же необходимости реставрации монархии мнения собравшихся разошлись.[797] Братство Святой Софии действовало в Праге до середины 1925 г., после чего было перенесено в Париж.

С 1922 г. предпринимались попытки открыть в Праге высшее православное учебное заведение — по примеру дореволюционных российских Духовных Академий. В этом деле намечалось сначала сотрудничество с представителями Англиканской Церкви, затем с представителями чехословацкой общественности, которые обещали финансовую поддержку. Однако этот план не был реализован, и русский богословский институт возник в Париже.

Одной из основных гуманитарных проблем, с какими столкнулась русская эмиграция в 1920-е гг., стало сохранение от денационализации и укрепление в православной вере детей и молодежи. В 1923 г. в Праге состоялся первый Международный педагогический съезд, который был созван при непосредственном участии сформированного там же Педагогического бюро (профессор В. В. Зеньковский был избран его председателем). В 1926 г. чехословацкое правительство сократило субсидию на Педагогический институт, и В. В. Зеньковский на девять месяцев уехал в Америку для изучения постановки религиозного воспитания (в Йельский университет). После возвращения в Европу он поселился в Париже, где начал преподавание психологии, истории философии, педагогики, апологетики и истории религии в Свято-Сергиевском богословском институте.[798]

Со временем в Париж переехали из Праги и многие другие русские религиозные философы, богословы, искусствоведы. Однако за то время пока они жили и работали в Чехословакии, русские ученые и деятели культуры впервые познакомили жителей страны с духовным наследием России, Византии и Православного Востока в целом.

Указанная активная религиозная общественная жизнь русских эмигрантов в Чехословакии сопровождалась созданием церковных общин. По инициативе официального представителя правительства адмирала Колчака В. Т. Рафальского, находившегося в Чехословакии с 12 июля 1919 г., для русских эмигрантов в Праге стали периодически устраиваться в различных помещениях богослужения, для совершения которых с осени 1920 г. приглашали священника Алексия Ванека — приехавшего из Волынской губернии чеха, где он ранее служил настоятелем православной церкви вблизи г. Здолбунова.[799]

Возникшие в Чехословакии русские православные общины (кроме монастыря прп. Иова Почаевского в Словакии) подчинялись управляющему русскими приходами в странах Западной Европы архиепископу (с 1922 г. митрополиту) Евлогию (Георгиевскому), до 1930 г. состоявшему в юрисдикции Московского Патриархата, а в 1931 г. перешедшему в Константинопольскую Церковь. 24 апреля 1921 г. проезжавший через Прагу Владыка Евлогий поручил о. Алексию Ванеку временное исполнение пастырских обязанностей для русских беженцев (официальным указом от 11 июня).

Затем, с 15 августа 1921 по 1 марта 1922 гг. настоятелем русских общин в Праге, Карловых Варах, Франтишковых Лазнях и Марианских Лазнях был протоиерей Михаил Стельмашенко (прибывший в Чехословакию еще 25 июля 1921 г. и первоначально служивший в курортных русских храмах). Вскоре после его официального назначения настоятелем фактически удалось решить проблему собора свт. Николая Чудотворца. В январе 1920 г. этот храм был передан в пользование Национальной Чехословацкой Церкви и стал ее кафедральным собором, но 17 августа 1921 г. по просьбе В. Т. Рафальского Пражский диоцезный совет Чехословацкой Церкви выразил согласие на регулярное совершение русских православных богослужений в Никольском храме (первое подобное богослужение состоялось в нем 27 августа). Подобное положение сохранялось до 1945 г.

Осенью 1921 г. о. Михаил Стельмашенко начал работу по организации постоянного русского прихода, было проведено первое приходское собрание и избран Совет приходского попечительства. Однако процесс формирования прихода затянулся до августа 1923 г. В марте 1922 г. митрополит Евлогий перевел о. Михаила во Флоренцию и назначил новым настоятелем протоиерея Григория Ломако, который прибыв в Прагу 2 июня, уже 9 июня отказался от должности. 4 августа 1922 г. в Прагу был назначен настоятелем протоиерей Георгий Спасский, он числился главой прихода до августа 1923 г., но так и не смог приехать в Чехословакию из Туниса.[800]

В дальнейшем русские общины в стране более 20 лет окормлял епископ Бельский Сергий (в миру Аркадий Дмитриевич Королев). Он родился 18 января 1881 г. в Москве, окончил Московскую Духовную Академию, в 1920 г. назначен Патриархом Тихоном епископом и 4 апреля 1921 г. хиротонисан во епископа Бельского, викария Холмской епархии. За отказ признать автокефалию Польской Православной Церкви Владыка Сергий был 4 мая 1922 г. арестован в Люблине и через несколько дней без денег и вещей выслан из Польши в Чехословакию (9 мая он прибыл в Прагу). Узнав об этом, митрополит Евлогий к 15 сентября 1922 г. поручил ему исполнять обязанности настоятеля, а 30 августа 1923 г. официально назначил епископа Бельского своим викарием и настоятелем собора свт. Николая Чудотворца на Староместской площади.[801] В этом же месяце окончательно оформилась организационная структура русского прихода в Праге — был избран приходской совет и другие общественные органы.

В самом начале служения в Праге епископу Сергию пришлось выдержать тяжелую борьбу с архиепископом Савватием (Врабецом), так как он также с разрешения властей служил в храме свт. Николая. Кроме того, архиепископ считал, что все проживавшие в стране православные должны входить в единую организационную структуру, которая в перспективе могла быть преобразована в автокефальную Чехословацкую Православную Церковь. При помощи государственных органов власти он попытался осуществить свою идею (в том числе подчинить себе русский приход), но на сотрудничество с ним пошли лишь представители украинской эмиграции.[802]

Митрополит Евлогий так вспоминал о поведении Владыки Савватия: «Явившись в Прагу в звании епископа, он стал теснить преосвященного Сергия. Храм святителя Николая правительство оставило в общем пользовании нашего прихода и епископа Савватия. И вот, бывало, приедет преосвященный Сергий служить, а епископ Савватий, отстранив его, становится на настоятельском месте. Владыка Сергий смиренно становится сбоку».[803]

Вскоре после хиротонии архиепископа Савватия и создания Константинопольским Патриархатом Пражской архиепископии митрополит Евлогий 19 марта 1923 г. отправил письмо епископу Сергию с указаниями, как действовать русскому приходу в Праге в сложившейся ситуации: 1. приветствовать главу новой Церкви «и просить его благословения на беспрепятственное продолжение пастырского служения русского духовенства на территории Чехословацкой республики»; 2. возносить за богослужением имя архиепископа Савватия после имени Патриарха Тихона; 3. оставаться в каноническом подчинении Русской Православной Церкви. Митрополит полагал, что теперь все русские храмы в Чехословакии «являются метохами автокефального Московского Патриархата, подобно существующим на тех же основаниях в России подворьям Восточных Патриархатов». 20 марта в пражский приход была направлена новая форма возношения молений и поминовений церковной иерархии. В ней предписывалось поминать за богослужением по порядку трех иерархов: Патриарха Тихона, архиепископа Савватия и митрополита Евлогия.[804]

Однако русский приход в Праге не без оснований опасался, что архиепископ Савватий попытается подчинить себе православную российскую диаспору в Чехословакии. Поэтому представители общины обратились к Владыке Евлогию с просьбой воспрепятствовать такому развитию событий.

25 марта митрополит Евлогий направил Константинопольскому Патриарху Мелетию IV письмо, в котором приветствовал решение о создании Пражской архиепископии и просил не включать в ее состав русские храмы в Праге, Карловых Варах, Марианских и Франтишковых Лазнях и признать за ними статус подворий (метохов) Московского Патриархата. Однако в ответном письме от 27 апреля 1923 г. Патриарх Мелетий ответил отказом, написав, что русские храмы «должны войти в церковную зависимость и духовное подчинение местной православной власти», и выразил сомнение в законности полномочий митрополита Евлогия в Западной Европе.[805]

Имея поддержку Фанара, архиепископ Савватий предпринял активные шаги по подчинению своей канонической власти русской православной диаспоры в Чехословакии. В этом его также первоначально поддерживало Государственное управление культов Чехословакии. Митрополит Евлогий попытался провести личные переговоры с архиепископом Савватием, но они оказались безрезультатными. Тогда митрополит обратился за поддержкой к чиновникам Министерства иностранных дел Чехословакии, которые во многом оказались на стороне Владыки Евлогия.[806]

В преодолении конфликта между архиепископом Савватием и митрополитом Евлогием после своего освобождения из-под ареста в июне 1923 г. принял участие Святейший Патриарх Московский и всея России Тихон. По свидетельству митрополита Антония (Храповицкого) свою волю Патриарх выразил через посланного в Чехию делегата, посоветовав решить спор митрополиту Антонию, как старейшему русскому иерарху за границей.[807] В своем открытом письме А. В. Карташеву об этом говорил и управляющий канцелярией Архиерейского Синода Е. И. Махароблидзе.[808] Однако Владыка Антоний не смог изменить ситуацию.

В конце 1923 г. Патриарший престол в Константинополе занял Патриарх Григорий VII, который продолжил линию своего предшественника по ослаблению позиций Московского Патриархата. На заседании Священного Синода Константинопольской Церкви 30 апреля 1924 г. было принято постановление, в котором говорилось: «Русские иерархи, находящиеся в Сербии и других церковных областях, не имеют никакого канонического права к исполнению пастырских и церковных прав и обязанностей в этих областях».[809] Это постановление непосредственно касалось и митрополита Евлогия, поскольку в тексте речь шла обо всех русских иерархах, пребывающих вне границ России.

В апреле 1924 г. взаимоотношения между русским приходом в Праге и Владыкой Савватием резко обострились. Архиепископ предпринял попытку взять под свой контроль Никольский храм. Однако русский приход смог отстоять свое право совершать в нем богослужения. Митрополит Евлогий направил письмо Патриарху Григорию VII, в котором сообщил, что подчиненное ему русское духовенство в Чехословакии не занимается пастырской или церковно-административной деятельностью в отношении православных чехов, а в это же время архиепископ Савватий предпринимает шаги по подчинению своей юрисдикции русских православных храмов в стране, которые задолго до образования самой Чехословацкой Церкви существовали под властью Российской Церкви в статусе заграничных приходов. Митрополит отмечал, что, следовательно, никто не может забрать эти храмы без благословения Московского Патриарха в свою юрисдикцию. Таким образом, Владыка косвенно обвинял Константинопольский Патриархат в том, что тот пользуется тяжелым положением Русской Церкви, чтобы нарушить ее права.[810]

Владыка Евлогий считал, что вопрос церковной юрисдикции православной диаспоры должен стать предметом переговоров между главами автокефальных Православных Церквей. До времени же достижения конкретного соглашения на этих переговорах национальные диаспоры должны оставаться в юрисдикции своих Поместных Церквей. В частности, русские эмигрантские приходы должны сохранять связь со Святейшим Патриархом Московским и всея России Тихоном. Однако в ответном письме Владыке Евлогию от 28 июня 1924 г. Патриарх Григорий VII высказал такое же требование, что Мелетий IV, выразив надежду, что митрополит подчинится решениям Константинопольского Патриархата в связи с Чехословакией.[811]

Во втором письме Константинопольскому Патриарху, от 6 июля 1924 г., по поводу необоснованного запрета в священнослужении двух русских архиереев Зарубежной Русской Церкви в Константинополе Владыка Евлогий повторил свое подробнейшее на тот период опровержение экклезиологической аргументации Фанара. При этом главная аргументация митрополита касалась критике того, как Константинополь толкует 28-й канон Халкидонского собора. Упоминая письмо Константинопольского Патриарха Мелетия IV от 27 апреля 1923 г., Владыка Евлогий отмечал, что текст 28-го правила IV Вселенского Собора, расширяя права Константинопольского Патриарха, дает последнему власть рукополагать епископов на определенных территориях Понта, Асии и Фракии не для всех вообще иноплеменников, но только для тех, которые живут в упомянутых областях. Другое толкование этого канона, по словам митрополита, лишило бы права миссии все остальные автокефальные Церкви, и в конечном счете привело бы к утверждению, что Русская, Румынская и Сербская Церкви вообще не имеют права на автокефалию. Мнение, высказанное Патриархом Мелетием, не имеет основания в святых канонах и не оправдывается ни историей, ни церковной практикой. Наконец, как заключает Владыка Евлогий, в составе Русской Церкви были и есть зарубежные епархии в Северной Америке, в Японии, в Китае, Западной Европе, а Сербская Церковь обоснованно считает, что область закарпатских русинов в Чехословакии находится под ее надзором по праву исторического приоритета миссии.[812]

Чтобы оградить русский приход в Праге от претензий архиепископа Савватия, необходимо было выработать и подать на регистрацию в Государственное управление культов Чехословацкой республики проект приходского устава. После его составления проект был направлен на благословение Владыке Евлогия 2 января 1925 г. Регистрацию русского прихода в Праге митрополит считал важным шагом на пути укрепления всего положения Зарубежной Русской Церкви.[813]

Таким образом, в первой половине 1920-х гг. митрополит Евлогий был принципиальным оппонентом Константинопольского Патриархата в вопросе о каноническом статусе православной диаспоры. Претензии на подчинение всей русской диаспоры Константинополю Владыка считал незаконными, и одной из своих задач видел защиту прав Русской Церкви. Каноническая оценка незаконных притязаний Константинопольского Патриархата, данная митрополитом Евлогием, стала в дальнейшем общепринятой в российской канонической литературе, а его аргументы неоднократно использовались представителями Русской Православной Церкви в дальнейшей полемике относительно роли Фанара в диаспорах.[814]

РПЦЗ в целом в этот период также поддержала Владыку Евлогия. Так состоявшийся 25 июня — 1 июля 1926 г. в Сремских Карловцах Священный Собор архиереев Русской Православной Церкви за границей принял постановление «О положении Русской Православной Церкви в Чехии», в котором говорилось: «Подтвердить, что она находится в юрисдикции Управляющего русскими православными церквами в Западной Европе и бракоразводные дела подлежат ведению Западно-Европейского Епархиального Управления, но отнюдь не Архиепископа Савватия и тем более не украинских церковных организаций».[815]

24 августа 1926 г. митрополит Антоний, исполняя определение Архиерейского Собора, обратился к Владыке Савватию с просьбой не входить в общение с украинскими самосвятами. В ответном письме от 29 сентября архиепископ уведомлял о том, «что он с украинскими церковными организациями в России в сношении не находится и, что „Высший Церковный Совет Украинской Церкви для эмиграции в Ч. С. Р.“ учрежден с его согласия для украинских православных эмигрантов. 21 октября 1926 г. Архиерейский Синод РПЦЗ приял эту переписку к сведению».[816]

Борьба русской общины в Праге с архиепископом Савватием продолжалась лишь до конца 1925 г. Вскоре после того, как православных чехов возглавил епископ Горазд, Владыка Савватий перестал служить в Никольском соборе.[817] 30 апреля 1926 г. совет старейшин Чехословацкой Национальной Церкви при храме свт. Микулаша (Николая) принял постановление о том, что архиепископ Савватий лишен права совершать богослужения в этом храме, и исключительное право на совершение здесь православных служб признается за русской общиной. На ее общеприходском собрании 29 мая 1927 г. в отчете о деятельности приходского совета за 1926–1927 гг. его председатель А. М. Миркович сообщал: «Богослужения наши ограждены от насильственных вторжений, и прихожанам дана возможность спокойно молиться в стенах родного храма св. Николая».[818]

Летом 1926 г. сложились тесные дружеские отношения русского прихода с епископом Гораздом (Павликом). В это время с его помощью приходу удалось получить в свое распоряжение часть конфискованного в Первую мировую войну русского церковного имущества (священные сосуды и иконостас), что позволило в 1926 г. устроить в Никольском храме постоянный придел свв. равноапп. Кирилла и Мефодия. Приходу передали и часть довоенной библиотеки храма, которую разместили на хорах собора.[819]

Следует упомянуть, что 15 апреля 1924 г. митрополит Евлогий и епископ Сергий совершили в Праге хиротонию во епископа Берлинского архимандрита Тихона (Лященко). 24 октября 1924 г. Архиерейский Синод Русской Православной Церкви за границей учредил для Западно-Европейской митрополии викариатство с кафедрой в Праге, но без титула епископа Пражского, в виду наличия в Праге православного архиепископа носившего подобный титул. Синод определил считать епископа Бельского Сергия первым викарием митрополии, а епископа Берлинского Тихона — вторым.[820] Статус первого викария Западно-Европейской митрополии епископ Сергий сохранил и после разрыва митрополита Евлогия и Архиерейского Синода в 1927 г.

По воспоминаниям митрополита Евлогия, «приходская жизнь под водительством владыки Сергия забила ключом. Скромный, простой, смиренный, Преосвященный Сергий обладал редким даром сплачивать вокруг себя людей самых противоположных: знатные и незнатные, ученые и неученые, богатые и бедные, „правые“ и „левые“ … — все объединялись вокруг него в дружную семью».[821]

В 1924 г. в соборе появился профессиональный хор под руководством Федора Федоровича Никишина, быстро ставший известным во всей Праге. По инициативе приходского совета регулярно устраивались благотворительные концерты хора для сбора средств на оказание помощи бедным и больным прихожанам. Можно согласиться с выводом украинского следователя В. В. Бурега о том, что пражский приход был одним из наиболее хорошо организованных и внутренне консолидированных среди русских эмигрантских приходов Европы.[822]

Стараниями епископа Сергия в 1924–1925 гг. была построена в неорусском стиле по проекту профессора В. А. Брандта каменная церковь Успения Божией Матери на новом русском участке пражского кладбища в Ольшанах (на этом кладбище существовал с 1905 г. и другой русский участок). Образцом для проекта церкви послужил придел Спасо-Преображенского храма XVI века в с. Остров под Москвой. Административно-техническую часть бесплатно исполнили инженеры А. М. Миркович, С. А. Величкин и П. П. Находкин. На постройке трудились многочисленные добровольцы из числа русских эмигрантов. Расписали храм русские иконописцы, мозаики были выполнены по эскизам выдающегося художника М. Я. Билибина.[823]

11 сентября 1924 г. храм заложил епископ Сергий, а 22 ноября 1925 г. освятил митрополит Евлогий в сослужении с Владыкой Сергием, сербским епископом Шабацким Михаилом и многочисленным русским духовенством из Чехословакии, Франции и Югославии. В крипте (подвальном этаже) Успенской церкви была устроена часовня св. вмч. Софии, где со временем захоронили создателей храма и многих известных деятелей русской эмиграции: первого чехословацкого премьер-министра Карела Крамаржа (1860–1937) с супругой Надеждой Николаевной Абрикосовой-Хлудовой (бывшей председательницы Успенского братства), академика Н. П. Кондакова, профессоров С. С. Груздева, Ф. А. Щербину, генералов Т. А. Семернинова, С. А. Воронина, Н. Н. Шиллинга, инженера Н. Н. Ипатьева, в доме которого была убита семья императора Николая II, и др. В конце 1920-х гг. в крипту перенесли останки погибших в годы Первой мировой войны сербских воинов, в 1935 г. в крипте была установлена мемориальная плита в виде белого креста в память о погибшем в Марселе югославском короле Александре I.[824]

Вблизи Успенского храма были похоронены многие известные российские эмигранты: писатели А. Т. Аверченко, В. И. Немирович-Данченко, Е. Н. Чириков, П. А. Кречевский, поэт Д. М. Ратгауз, драматург Л. Н. Урванцев, композитор С. А. Траилин, историки А. А. Кизеветтер, Е. Ф. Максимович, С. П. Постников, профессор-правовед П. И. Новгородцев, философы И. И. Лапшин, Н. И. Садовский, П. Н. Савицкий, геолог академик Н. И. Андрусов, биолог В. С. Ильин, филологи академик В. А. Францев, профессора Е. А. Ляцкий, Н. В. Ястребов, генерал Н. В. Львов, адмирал Г. Пальчиков, донской атаман В. Ю. Налетов, политические и общественные деятели И. И. Петрункевич, В. А. Мякотин, Н. И. Астров, а также мать и сестра писателя В. В. Набокова, графиня С. Н. Толстая, Т. Н. Родзянко (урожд. Яшвиль), княгиня Н. Г. Яшвиль и др.

Собственником церкви являлось основанное на первом учредительном собрании 23 июля 1924 г. Братство для погребения православных русских граждан и содержания в порядке их могил в Чехословакии (Успенское братство). В целом деятельность Успенского братства была многогранной и позитивной, несмотря на некоторые внутренние трения, вызванные некоторыми поступками его фактического главы А. М. Мирковича. Особо заметен вклад братства — светской общественной организации, в отличие от русской церковной общины, официально признанной чехословацким государством, именно в строительство храма на Ольшанском кладбище.

При этом русский приход Праги получил возможность безвозмездно пользоваться Успенским храмом и его имуществом. В пользу прихода также поступали «все доходы от устраиваемых в храме богослужений и пожертвования, и сборы на текущие нужды храма». Приход со своей стороны обязывался «содержать храм в исправности за свой счет».[825]

1 августа 1926 г. Успенская церковь была предоставлена на некоторое время для богослужений Владыке Горазду, при этом русский хор во главе с регентом Губиным пел по-чешски, а с начала 1927 г. стали традиционными совместные службы здесь епископов Сергия и Горазда в день Торжества Православия. В 1936 г. в Успенской церкви была открыта мемориальная доска в память убитого в 1934 г. сербского короля Александра I Карагеоргиевича. Чин ее освящения совершил епископ Сергий в сослужении с двумя русскими пастырями.[826]

В 1925 г. Владыка Сергий устроил и временную домовую часовню в подвальном зале Русского профессорского дома в пражском районе Дейвиц (на Рузвельтовой ул.). В этом зале также читались университетские лекции и проводилось преподавание Закона Божия для детей. Сам епископ снимал квартиру по адресу: ул. Легерова, д. 74, а в 1932 г. неподалеку от Никольского собора (в д. № 8 по Майсловой ул.), в арендованной большой квартире, было открыто так называемое Николаевское подворье. После богослужений в соборе там собирались прихожане на общие трапезы и для общения с духовенством. По вечерам епископ Сергий читал там акафисты и вел духовные беседы.

Кроме храмов Праги в ведении Владыки Сергия находились приписные к пражскому приходу православные общины в г. Брно (где проживало много русских студентов), Братиславе и позднее — в Нитре. При этом Брно являлся вторым по значению русским православным центром в Чехии. Одной из важнейших задач созданного в 1921 г. «Союза русских студентов в Брно» являлась духовная поддержка студентов, и с этой целью союз в 1922 г. организовал «Кружок по развитию нравственности на основах христианской морали» под руководством инженера И. Н. Васильева, а на Пасху 1922 г. устроил первое в городе православное богослужение, которое совершил священник Алексий Ванек. В дальнейшем организацией богослужений занимался кружок, который получал деньги на написание икон от «Союза русских студентов». В 1924 г. указанный кружок был преобразован в «Русское православное студенческое движение в Брно», которое вступило в РХСД. Духовным руководителем движения являлся проживавший в городе о. А. Ванек.[827]

В октябре 1923 г. о. Алексию удалось созвать собрание православных верующих для обсуждения вопроса организации церковной жизни в Моравии. В Брно, как и в Праге, оказалось невозможным официально зарегистрировать православную общину с правами юридического лица, поэтому было решено обойти правовые препятствия путем организации братства. На его учредительном собрании «Кружок по развитию нравственности на основах христианской морали» передал заботу об объединении верующих русских эмигрантов в Моравии вновь созданному «Православному братству имени преподобного Сергия Радонежского на Мораве».[828]

В начале 1924 г. в одном из бараков была устроена небольшая домовая церковь, настоятелем которой служил священник А. Ванек. Митрополит Евлогий отозвался о нем так: «О. Ванек — очень хороший батюшка, горячо преданный православию. Чистоту православия он блюдет строго и в отношении к церковной дисциплине не допускает послаблений или новшеств. Так, например, от участия в похоронах с музыкой, когда музыканты шествуют в процессии среди хоругвей, наигрывая печальные мотивы, он отказывается, считая это заимствованием у католиков».[829]

Финансовую и организационную поддержку при создании общины оказал епископ Горазд, проявлявший большой интерес к церковной деятельности русских эмигрантов. Владыка Сергий ежегодно приезжал служить в Брно, где на Пасхальное богослужение приходило около тысячи православных различных национальностей. Маленькая церковь не могла вместить всех желающих и, в начале 1930-х гг. она была переведена из барака в здание городской школы. В 1931 г. в руководство братства преп. Сергия Радонежского на Мораве состояло из трех профессоров и двух инженеров.[830]

С 1928 г. проводилась совместная работа «Русского православного студенческого движения в Брно» с основанным в этом году в Моравии чешским православным молодежным движением. Также в 1928 г. началась организация русских юношеских объединений при РСХД — «Витязь» и «Дружина». Работе с детьми уделялось очень большое внимание, были созданы воскресные школы, детские сады, религиозные литературные кружки и т. п. В 1931 г. в воскресной школе РХСД г. Брно училось 35 детей.[831] 31 января 1933 г. братство преп. Сергия Радонежского на Мораве вместе с «Русским студенческим православным студенческим движением в Брно» провело торжественное собрание в память 100-летия со дня кончины прп. Серафима Саровского. Во всех этих событиях активную роль играл о. Алексий Ванек.

Стараниями русских эмигрантов, главным образом студентов, были устроены домовые церкви и в других городах Чехословакии: Пльзне, Градце Кралове, Пршибраме, местечке Черношицы вблизи Праги, при русской гимназии в Моравской Тршебове и т. д. Так в Пльзне в общину входили около 30 русских семей, существовало два хора — мужской и детский (регент — Г. Е. Мехед), Закон Божий русских детям еженедельно преподавал К. К. Йордан; временный храм в дни церковных праздников устраивался в одном из залов дома «Беседа».[832]

В декабре 1921 г. в Чехословакию была эвакуирована из Турции в полном составе (550 учащихся) Константинопольская русская гимназия Земгора. Для ее размещения был предоставлен бывший лагерь военнопленных в окрестностях Тршебовы (Моравия) — свыше 30 строений барачного типа, в том числе большое деревянное здание, приспособленное под православную церковь. Следует отметить, что 3 % учащихся составляли дети священников. Одна из современных исследовательниц истории гимназии писала: «Необходимо отметить, что религиозный аспект был едва ли не важнейшим в системе воспитания Тршебовской гимназии. Отмечалась даже повышенная религиозная настроенность учащихся. Возможно, это являлось особой формой обостренного на чужбине национального чувства. Православная церковь, устроенная в отдельном бараке и оборудованная стараниями самих учеников, являлась центром всей жизни гимназии».[833] В этой церкви хранилась привезенная из России особо чтимая икона свт. Николая Чудотворца. В середине 1930-х гг. из-за недостатка средств Тршебовская гимназия была объединена с Пражской русской гимназией.

При этом епископ Сергий был председателем Законоучительской комиссии при Пражском педагогическом бюро. В этом качестве 23 мая 1925 г. он представил проект программы по преподаванию Закона Божия в русских средних учебных заведениях с объяснительной запиской на одобрение Архиерейского Синода РПЦЗ. 11 июня проект был передан на экспертную оценку (отзыв) члену Синода епископу Гавриилу.[834] 18 июня Первоиерарх РПЦЗ митрополит Антоний выслал отзыв Владыки Гавриила по вопросу об изменении программы Закона Божия в русских учебных заведениях на имя епископа Сергия, а 6 августа Синод принял эти материалы к сведению.[835]

Епископу Сергию было поручено наблюдение и за русскими курортными храмами в Карловых Варах (Карлсбаде), Франтишковых Лазнях (Франценсбаде) и Марианских Лазнях (Мариенбаде), где богослужения совершались только в летний сезон, по воскресным и праздничным дням.[836]

Хотя русский приход в Чехословакии до начала Второй мировой войны так и не был официально зарегистрирован, его положение было достаточно прочным, что в значительной степени являлось заслугой епископа Сергия. Митрополит Евлогий в этой связи отмечал: «Благодаря личному авторитету преосвященного Сергия среди русских и симпатиям к нему чешского общества, положение наше в Чехословакии хоть юридически и неопределенно, но фактически устойчиво: пока храмы — наши, и вопрос о том, на правах ли собственности, или по праву владения они считаются за нами, просто не ставится».[837]

В русских храмах Праги и некоторых других городов Чехословакии ежегодно проводились молебны в день убийства императорской семьи, годовщины основания Добровольческой армии и смерти ее руководителей: генералов Корнилова, Алексеева, Маркова, Дроздовского, Врангеля и других, служились панихиды по жертвам советского террора.

Следует упомянуть, что в начале мая 1923 г. в Прагу прибыл выдающийся богослов протоиерей Сергий Николаевич Булгаков, и 9 мая митрополит Евлогий приписал его к Никольскому храму с поручением совершать богослужения и вести религиозную работу со студентами в Праге и Пршибраме. Кроме того, о. Сергий был профессором церковного права Русского юридического факультета; он служил в русском пражском приходе около двух лет и переехал в Париж в мае 1925 г. после открытия Свято-Сергиевского института (в первой половине 1920-х гг. в Праге также жили известные богословы и философы: упоминавшийся В. В. Зеньковский и И. А. Ильин).[838]

После отъезда о. С. Булгакова во Францию епископ Сергий долгое время был единственным русским священнослужителем в Праге, и сам совершал все требы. Только в 1928 г. у него появился ближайший друг и помощник — иеромонах, а затем архимандрит Исаакий (Иван Васильевич Виноградов, 1895–1981). Он родился в Санкт-Петербурге, до начала Первой мировой войны учился в Петербургской Духовной Академии, в 1914 г. был призван в армию, командовал ротой и был трижды ранен, в годы гражданской войны служил штабс-капитаном в знаменитой Дроздовской дивизии Белой армии, в 1920 г. эмигрировал, в 1927 г. окончил Свято-Сергиевский Богословский институт в Париже, во время учебы в феврале 1927 г. Был пострижен в монашество и. рукоположен во иеродиакона, 18 июня 1928 г. рукоположен во иеромонаха, и направлен митрополитом Евлогием в Прагу, где стал настоятелем Успенской церкви в Ольшанах и также возглавил Братство для погребения православных русских граждан и для охраны их могил в Чехословакии.

Отец Исаакий служил и в пражском соборе свт. Николая Чудотворца, а, кроме того, в 1942–1945 гг. преподавал Закон Божий в Пражской русской гимназии. 2 февраля 1933 г. иеромонах Исаакий был возведен митрополитом Евлогием в сан игумена, а 14 января 1936 г. стал архимандритом.[839] 5 ноября 1939 г. при перерегистрации русских эмигрантских организаций в Протекторате Богемия и Моравия архимандрит Исаакий был избран главным священником переименованного в Юго-Восточный отдел Объединения русских воинских союзов местного подразделения Русского общевоинского союза (несколько месяцев называвшегося Союзом русских воинских организаций в Протекторате Богемия и Моравия). Он также преподавал на курсах при Русской академической группе, много занимался с детьми, был устроителем летнего лагеря «Витязи», читал лекции на военных и учительских курсах, выступал на разнообразных конференциях и благотворительных мероприятиях.[840]

С 18 июля 1935 по 29 ноября 1936 гг. вторым помощником настоятеля собора свт. Николая Чудотворца служил священник Сергий Шимкевич, но в ноябре 1936 г. он был переведен митрополитом Евлогием к Симеоновской церкви Дрездена. В 1932 г. к пражскому собору свт. Николая был рукоположен во диакона, а в 1933 г. — во иерея участник Белого движения, профессор — математик и астроном, сын знаменитого художника Виктора Васнецова о. Михаил Васнецов. С этого времени он служил в русских храмах Праги около 40 лет (с 1939 г. — в сане протоиерея).

Следует упомянуть также, что в 1922–1945 гг. в Праге жили и работали: известный богослов и философ профессор Николай Онуфриевич Лосский; богослов и юрист, приват-доцент Русского юридического факультета Константин Иванович Зайцев (позднее главный редактор журнала «Православная Русь» в сане архимандрита). Кроме того, в 1936–1939 гг. в Никольском соборе служили иеродиакон Прокопий и псаломщик Н. М. Масальский.

Епископ Сергий находился в очень хороших отношениях с Владыкой Гораздом и принимал участие в освящении кафедрального собора свв. Кирилла и Мефодия в Праге 28 сентября 1935 г., а также других торжествах православной Чешской епархии. В то же время Владыка Сергий сослужил и с архиепископом Савватием, с которым с 1931 г. фактически находились в одной юрисдикции — Константинопольского Патриархата. Правда, при этом между ними по-прежнему иногда случались недоразумения и конфликты.

Пражский приход в 1930–1931 гг. полностью поддержал митрополита Евлогия в его разрыве с Московской Патриархией и переходе в Константинопольский Патриархат (17 февраля 1931 г.), но эти драматические события не воспринимались в общине, как разрыв с Русской Церковью. Так, например, в докладе 17 мая 1931 г. общеприходскому собранию секретаря приходского совета П. П. Кириева говорилось: «Наш Пражский приход по прежнему твердо следует водительству своего Архипастыря, со всей прочей паствой признавая правильность всех его мероприятий, идущих на пользу нашей Зарубежной Русской Церкви». Поэтому в 1931–1936 гг. перед началом ежегодных приходских собраний в Праге возглашалось многолетие Патриаршему Местоблюстителю митрополиту Петру (Полянскому) — до получения известия о его смерти, а многолетие Константинопольскому Патриарху никогда не возглашалось.[841]

Отношения с Русской Православной Церковью за границей также были далеки от полного разрыва. Акт личного примирения ее Первоиерарха митрополита Антония (Храповицкого) с митрополитом Евлогием в мае 1934 г. был воспринят в пражском приходе, как восстановление единства в Зарубежной Русской Церкви. Поэтому летом 1934 г. входе торжеств по случаю 20-летия Мармарош-Сигетского процесса епископ Сергий (Королев) сослужил с епископом Детройтским Виталием (Максименко), а затем Владыка Виталий был торжественно принят на Никольском подворье в Праге.[842]

В июле 1937 г. митрополит Евлогий поручил епископу Сергию, помимо Чехословакии, также управлять приходами своего экзархата в Австрии и Венгрии. К этому времени в подчинении у Владыки Сергия было два прихода — в Праге и в Брно. В состав Пражского прихода в качестве приписных входили курортные храмы в Карловых Варах (Карлсбаде), Марианских Лазнях (Мариенбаде) и Франтишковых Лазнях (Франценсбаде). Кроме того, в местах компактного проживания русских эмигрантов действовали филиалы прихода (домовые церкви): в Пльзне, Градце Кралове, Пршибраме, Черношицы, Моравской Тршебове и т. д.[843]

Накануне трагических для Чехословакии событий 1939 г. в приходской совет русского прихода в Праге входил 21 человек. Председателем совета был епископ Сергий, а в число членов входили: архимандрит Исаакий, священник Михаил Васнецов, иеродиакон Прокопий, псаломщик Н. М. Масальский, церковный староста А. П. Волоцкой, профессора Н. О. Лосский, Д. Н. Вергун, А. С. Лошмаков, инженер А. Ф. Новицкий, В. Т. Рафальский и др. Успенское братство в марте 1939 г. включало 230 человек. Его секретарь М. С. Стахевич представлял братство в существовавшем с 1931 г. Объединении русских эмигрантских организаций в Чехословацкой республике.[844]

Таким образом, кроме епархии епископа Горазда и общин архиепископа Савватия к началу Второй мировой войны на территории чешской части Чехословакии существовали два русских православных прихода и, считая домовые, более десяти церквей.

Еще до начала Второй мировой войны — весной 1939 г. в результате агрессии нацистской Германии ситуация в Чехословакии, в том числе для русских храмов, существенно изменилось. Все они, так или иначе, постепенно вошли в состав Берлинской и Германской епархии Русской Православной Церкви за границей. В самой Германии Рейхсминистерство церковных дел с 1935 г. стремилось к унификации всех православных общин, то есть к фактическому включению их в состав местной епархии РПЦЗ, которой с февраля 1938 г. управлял епископ (с 15 сентября 1939 г. — архиепископ) Серафим (Ляде). Немецкие власти признавали законной на территории Третьего рейха лишь юрисдикцию Русской Православной Церкви за границей. На общины, входивший в Западноевропейский экзархат митрополита Евлогия (Георгиевского) в 1938–1939 гг. оказывалось систематическое давление с целью вынудить их отказаться от подчинения Епархиальному управлению в Париже и признать над собой власть архиепископа Серафима. 25 февраля 1938 г. рейхсканцлер А. Гитлер подписал «Закон о землевладении Русской Православной Церкви в Германии», на основании которого епархии РПЦЗ были переданы храмы в Баден-Бадене, Бад Эмсе, Дармштадте, Штутгарте и Висбадене. К началу Второй мировой войны лишь три общины в Германии сохраняли подчинение митрополиту Евлогию[845].

После захвата Судетской области Германией рейхсминистр церковных дел Ганс Керл 5 мая 1939 г. издал распоряжение о распространении на Судеты закона от 25 февраля 1938 г. В результате находившиеся ранее в составе экзархата митрополита Евлогия, но не имевшие собственных приходов, русские храмы в Карлсбаде, Мариенбаде и Франценсбаде со всем их движимым и недвижимым имуществом были переданы Берлинской и Германской епархии Русской Православной Церкви за границей.[846]

Записи о перемене собственника были внесены в поземельные книги соответствующих кадастровых общин. Храм в Мариенбаде был переписан на Берлинскую и Германскую епархию 29 июня 1939 г., церковь в Карлсбаде — 30 июня 1939 г., а храм во Франценсбаде — 26 октября 1939 г. В качестве епархиального архиерея епископ Серафим (Ляде) рукоположил 28 мая 1939 г. во священника Дионисия Ильина и 15 декабря того же года назначил его настоятелем Мариенбадской церкви св. кн. Владимира с поручением временно обслуживать также Карлсбадский и Франценсбадский храмы.[847]

С момента начала Второй мировой войны епископ Сергий практически лишился возможности вести переписку с Епархиальным управлением в Париже. 12 марта 1940 г. митрополит Евлогий писал Константинопольскому Патриарху Вениамину: «С начала войны, т. е. с сентября прошлого 1939 года, по политическим обстоятельствам прекратились все мои личные и служебные сношения с Преосвященным Сергием. Мои сведения о нем почерпаются из частных слухов и повременной печати». Из этих источников, которые сам митрополит признавал ненадежными, он узнал, что после начала войны епископ Сергий «был вызван Германским правительством в Берлин, и там на него оказывалось огромное давление, чтобы он признал церковную власть Карловацкого Синода и его ставленника Серафима Ляде».[848]

В результате сложных переговоров, через несколько месяцев после оккупации Чехии и образования на ее территории Протектората Богемии и Моравии между епископом Сергием (Королевым) и архиепископом Серафимом (Ляде) было заключено компромиссное соглашение от 3 ноября 1939 г. Согласно его тексту три еще сохранившиеся евлогианских общины в Германии и две в протекторате (в Праге и Брно) подчинялись викарному епископу митрополита Евлогия, и в то же время входили в епархию Русской Православной Церкви за границей: «…эти общины присоединяются к русской православной епархии епископа Берлинского и Германского, корпорации публичного права при соблюдении следующих целей: а) Их самостоятельность и их собственная церковная жизнь сохраняются; б) Их подчинение епископу Сергию продолжает существовать; в) Юрисдикциональная связь епископа Сергия и подчиняющегося ему духовенства и церковных общин с митрополитом Евлогием остается неприкосновенной».[849]

Архиепископ Берлинский получал право осуществлять надзор за пастырской деятельностью духовенства этих приходов, ведением метрических книг и деятельностью приходских советов. Отныне Владыка Серафим представлял перед правительством все православные приходы Германии и Протектората «в делах, имеющих официальный характер». Таким образом, он получил широкие права надзора за жизнью евлогианских приходов, которыми, впрочем, почти не пользовался.[850]

Смысл этого соглашения становится понятным, если вспомнить, что Министерство церковных дел рассматривало Берлинского архиепископа как лицо, ответственное перед государством за состояние дел во всех православных приходах на оккупированных территориях. Поэтому подчинение указанных приходов архиепископу Серафиму означало для него, прежде всего, возможность беспрепятственного доступа к их документации и право в случае необходимости применять к ним дисциплинарные санкции.[851]

Это соглашение в дальнейшем сыграло большую роль, фактически прекратив преследование евлогиан в Германии и на некоторых захваченных ею территориях. После создания в мае 1942 г. Средне-Европейского митрополичьего округа Русской Православной Церкви за границей количество евлогианских приходов в нем выросло с 5 до 13 (шесть в Бельгии, три в Германии, два в Чехии и два в Словакии), и все они вошли в округ на основе соглашения от 3 ноября 1939 г.[852]

Хотя соглашение говорило о сохранении в неприкосновенности юрисдикционных прав митрополита Евлогия, все же с канонической точки зрения указанные приходы фактически оказались в двойной юрисдикции. При этом митрополит Евлогий не имел реальной возможности осуществлять свою каноническую власть на территории Протектората.

Указанное соглашение породило слухи о переходе епископа Сергия в юрисдикцию Русской Православной Церкви за границей. 22 февраля 1940 г. Константинопольский Патриарх Вениамин направил запрос митрополиту Евлогию. Здесь сообщалось о появившихся в печати сообщениях «о переходе в Германию проживающего в Праге… епископа Сергия и о признании им находящегося в Берлине Серафима Ляде». В ответном письме от 12 марта митрополит Евлогий сообщил в Константинополь, что преосвященный Сергий «никогда не переходил в Германию, а неизменно остается в Праге». Далее Владыка писал: «Епископ Сергий никогда не принимал юрисдикции Серафима Ляде, а всегда оставался неизменно в юрисдикции Вашего Святейшества и в моей, и всечестное имя Ваше и мое продолжают возноситься за богослужением в церквах, которые удалось отстоять епископу Сергию как в Германии, так и в Протекторате».[853]

Соглашение от 3 ноября 1939 г. митрополит Евлогий интерпретировал следующим образом: «Все, чего удалось достигнуть Германскому правительству в контакте с Серафимом Ляде — это установление государственного контроля над деятельностью преосвященного епископа Сергия, его духовенства и приходов. Как правительственному агенту, как германскому чиновнику Серафиму Ляде поручено наблюдение над закономерностью деятельности православных приходов на пространстве всего Рейха и, в соответствие с этим, предоставлено право представительства этих приходов пред Германским правительством… Избежать этого надзора было очевидно невозможно, ибо таково было категорическое требование правительства, нарушение которого угрожало бы не только карами для всего нашего духовенства во главе с преосвященным Сергием, но и совершенным закрытием наших приходов». Заключенное Владыкой Сергием соглашение митрополит Евлогий оценивал положительно: «Ценою этого согласия… достигнуто сохранение в нашей юрисдикции наших приходов, и я считаю это деяние епископа Сергия актом его церковной мудрости и мужества»[854].

Таким образом, Владыка Евлогий считал существовавший в тот момент статус его приходов на территории III рейха наиболее выгодным. 9 ноября 1940 г. он отправил письмо епископу Сергию, в котором сообщал об аресте архиепископа Брюссельского и Бельгийского Александра (Немоловского), и просил Владыку Сергия временно принять в свое управление приходы на территории Бельгии и Голландии. При этом митрополит отмечал: «Я не возражаю против того, чтобы на означенные приходы было временно распространено то соглашение, которое установлено между Вами и архиепископом Берлинским Серафимом 21 октября [3 ноября] 1939 года относительно церквей в Германии [и в Протекторате]». Митрополит признавал возможным и даже необходимым сотрудничество епископа Сергия с архиепископом Серафимом для исходатайствования у немецких властей разрешения «на такую форму управления бельгийскими приходами».[855]

27 апреля 1941 г. в Праге состоялось юбилейное чествование Владыки Сергия по поводу 20-летия его епископской деятельности, объединившее всю русскую колонию. Следует отметить, что Пасхальные богослужения Владыки в 1941 г. передавались по пражскому радио.[856] 14 июня 1942 г. епископ Бельский Сергий (он сохранял этот титул все довоенные и военные годы) участвовал в хиротонии в Воскресенском соборе Берлина епископа Потсдамского Филиппа (Гарднера). В этом же году он был почетным председателем Епархиального съезда Берлинской и Германской епархии РПЦЗ.

После нападения Германии на СССР 22 июня 1941 г. Владыка Сергий вместе с архимандритом Исаакием начал служить молебны и читать особые молитвы о даровании победы над фашизмом. Отец Исаакий присоединился к призыву проживавшего в США митрополита Вениамина (Федченкова) оказать поддержку русскому народу и призвал свою паству к участию в сборе пожертвований для русских. Он исповедовал двух скрывавшихся советских военнопленных (один из них написал об этом воспоминания). Как бывший кадровый офицер о. Исаакий публично с восхищением отмечал храбрость и мужество русских солдат, что было небезопасно в оккупированной Чехословакии. Кроме того, он неоднократно укрывал еврейские семьи и совершал таинство крещения детей в семьях, где мать или отец были евреями, принявшими Православие (некоторые его крестники-евреи военного времени были живы до недавнего времени).[857]

Проживавшие в Праге духовные дети архимандрита позднее свидетельствовали, что ему было видение во сне: святой князь-мученик Вячеслав Чешский предсказал, что Россия победит в войне с Германией. Сам о. Исаакий так рассказывал о своем сне в годы войны: «Будто я нахожусь в храме святого Вита, молюсь у статуи святого Вячеслава. Слышу шорох и вижу, что статуя ожила, одежда цветная и говорит мне на „Вы“: Скажите своим друзьям, русским, и моим друзьям — чехам, что я упросил Бога пощадить славян, и они выйдут победителями из этой войны. Это — за то, что Вы усердно молитесь Богу и почитаете меня».[858]

Архимандрит Исаакий составил свою молитву святому князю Вячеславу и посвятил ему стихи:

В условиях немецкой оккупации большинство русских организаций продолжали свою деятельность, однако формально они были подчинены Управлению делами русских эмигрантов, где эмигрантам пришлось вставать на учет и получать регистрационные карточки. Из церковных организаций гестапо закрыло лишь «Братство для погребения православных русских граждан и для охраны и содержания в порядке их могил в Чехословакии», а созданные при активном участии епископа Сергия православные русские школы, две русские гимназии и курсы религиозного просвещения прихожан в основном просуществовали до мая 1946 г. При этом оккупационные власти строжайше запретили оказывать какую-либо помощь советским военнопленным, что, впрочем, многие русские эмигранты делали вопреки запретам.[860]

Русский свободный университет в январе 1942 г. по распоряжению рейхспротектора Гейдриха был переименован в Русскую учебную академию. В это время ее ректор В. С. Ильин составил докладную записку в Управление делами русских эмигрантов, в которой среди прочего предлагал создать Теологический факультет, состоящий из Высшей Духовной Академии и краткосрочных священнических курсов (по программе Духовных семинарий), с целью подготовки духовенства для России. Этот факультет открыть не удалось, но на действовавших до 19 июня 1944 г. при академии русских курсах для детей преподавали Закон Божий, а в ее исторической секции постоянно читались доклады на церковную тематику. Так в 1944/1945 учебном году наибольшее внимание слушателей привлекли доклады известного богослова протоиерея Георгия Флоровского «Из истории русской религиозной мысли» о творчестве, о. Сергия Булгакова, о. Павла Флоренского, С. Н. Трубецкого и др.[861]

Следует отметить, что немало эмигрантов состояло в рядах антинацистского движения в Чехословакии. Так, например, даже бывший главнокомандующий Восточным фронтом в Белой армии генерал С. Н. Войцеховский в годы оккупации стал основателем военной подпольной организации «Оборона народа» (правда, после освобождения страны он был арестован агентами СМЕРШа и умер в 1951 г. в сибирском лагере).[862]

Во время уничтожения осенью 1942 г. чешских православных общин русские приходы, вероятно благодаря заступничеству митрополита Серафима, были спасены от ликвидации. Отдельные репрессии все же происходили. Так 3 ноября в связи с убийством Р. Гейдриха был арестован гестапо настоятель Мариенбадской церкви священник Дионисий Ильин, его отправили в концлагерь Маутхаузен, а затем 1 декабря 1944 г. перевели в концлагерь Дахау. Однако храм в Мариенбаде не закрыли, его настоятелем 21 августа 1944 г. был назначен бывший секретарь Владыки Серафима архимандрит Гермоген (Кивачук), а 6 сентября 1944 г. на вакансию диакона — диакон Владимир Кирик.

В Карлсбадскую церковь свв. апп. Петра и Павла вместо умершего 8 июля 1942 г. священника Евгения Ножина митрополит Серафим в августе того же года назначил настоятелем священника Аркадия Моисеева, а в середине 1944 г. — выпускника Богословско-пастырских курсов в Вильнюсе священника Сергия Каргая. В Фраценсбаде расквартированная в городе часть СС попыталась превратить здание Ольгинской церкви в свой склад, но решительно выступившим против бургомистру и митрополиту Серафиму удалось помешать этому. 26 августа 1944 г. Владыка назначил в Франценсбадский храм протодиакона Григория Лотова.[863]

Епископ Сергий избежал репрессий, хотя опасения по этому поводу были. Одна из его духовных дочерей — К. Киселева — позднее вспоминала: «В Берлине многие русские люди, которые знали и любили Родину, молились Богу, чтобы Господь сохранил его от концлагеря, расстрела, так как знали решимость Владыки в защите гонимых».[864]

Русские церкви в Праге не только не были закрыты, но и в одной из них — Свято-Успенской в Ольшанах активно продолжалась начатая 22 мая 1941 г. роспись внутренних стен фресками группой русских художников под руководством Т. В. Коссинской (позднее монахини Серафимы, много лет занимавшейся росписью православных храмов на Святой Земле) по эскизам знаменитого художника Ивана Билибина.[865]

В июле 1942 г. епископ Сергий (Королев) обратился к православным верующим Средне-Европейского митрополичьего округа с воззванием, призывающим жертвовать на роспись храма: «Это Храм-Памятник пребывания русских людей здесь, на чужбине, памятник русской культуры и русского храмового зодчества… В день Храмового Праздника Св. Николая (9–22 мая 1941 г.) была оглашена долгожданная и радостная весть о начале работ по росписи Успенского храма, и был отслужен молебен перед начатием благого дела. Господь благословил сие начинание, послав на него деятелей, большинство которых работает „Христа ради“. Мы приступаем к нему без всяких материальных средств, без всякой сметы, без обычных человеческих расчетов, положившись только на волю Божию… Когда на Русской земле разрушены храмы и стерты с лица земли почти все остатки старинной живописи, жертва на роспись этого храма будет первой жертвой на восстановление родной старины в этом памятнике русского церковного зодчества».[866]

По распоряжению Владыки Серафима (Ляде) настоятели храмов Средне-Европейского митрополичьего округа устроили за воскресным богослужением тарелочные сборы на благоукрашение Свято-Успенской церкви, и роспись ее стен была продолжена; завершилась она в 1946 г. 14 февраля 1943 г. Никольский собор сильно пострадал от бомбардировки англо-американской авиации (при этом епископ Сергий и архимандрит Исаакий едва не погибли), и все богослужения были перенесены в Свято-Успенскую церковь.

Один из чешских православных священников позднее вспоминал: «В 1943 году, когда я был настоящим пленником у немцев после закрытия чешской церкви, проездом через Прагу навестил Ольшанскую церковь и исповедался у о. архимандрита Исаакия. Жалел я, главным образом, о том, что в то время не мог совершать богослужения. И он мне безбоязненно для того времени сказал, чтобы я был спокоен, что немцы войну проиграют, и что церковь будет восстановлена, что и исполнилось. Также имею сведения, что в продолжение своей деятельности в Чехии о. архимандриту удалось приобрести для Православия тысячи верующих членов. Был он весьма любимым человеком…».[867]

В октябре 1943 г. епископ Сергий (Королев) принял участие в совещании архиереев и представителей духовенства Русской Православной Церкви за границей в Вене, на котором, в числе других документов, было принято выгодное немцам заявление об осуждении церковной политики советского руководства и непризнании выборов Патриархом Московским и всея Руси митрополита Сергия (Страгородского).

При публикации заявления в газетах под ним стояла подпись епископа Бельского, однако, по некоторым сведениям, согласие на это он не давал. Сам епископ Сергий в октябре 1945 г. пояснил приехавшему из Москвы архиепископу Фотию, что присутствовал на Венском совещании в качестве гостя и указанное определение не подписывал.[868]

Протопресвитер Александр Киселев вспоминал об этом случае так: «Среди собранных [в Вене] находился и Владыка Сергий, который счел этот документ сугубо политическим и недостойным опубликования от лица Церкви. Он громогласно заявил свое мнение и отказался подписать документ. В те времена подобное заявление было более чем опасно. Однако представители власти были весьма любезны и заявили о праве каждого поступать, как он считает нужным, и с почтением, как и всех других, отпустили Владыку. Когда он вернулся в Берлин, то увидел немецкие газеты, опубликовавшие венскую декларацию, под которой красовалась и его подпись».[869]

Епископ Сергий был противником воссоединения православных с католиками. Поэтому, когда весной 1944 г. появившийся в Праге представитель папского нунция в Германии герцог Георг Мекленбургский (эмигрировавший из России немец) пытался вести с Владыкой Сергием и начальником Русского общевоинского союза генералом А.А. фон Лампе переговоры об объединении Греко-католической (униатской) и Православной Церквей, они закончились полной неудачей.[870]

14 ноября 1944 г. в Праге состоялось учредительное собрание Комитета освобождения народов России (КОНР) под председательством генерала А. А. Власова, и в этот же день был провозглашен главный программный документ власовского движения — так называемый Пражский манифест. Русская Православная Церковь, как и другие конфессии, в манифесте не упоминалась. Лишь в числе целей КОНР, помимо много другого, называлось «введение свободы религий, совести, слова, собрания, печати». Руководящим органом комитета стал его президиум из восьми человек, в том числе пять генералов и три профессора: Н. Н. Будзилович, С. М. Руднев и Ф. П. Богатырчук. Каждый из этих профессоров был в той или иной степени связан с Русской Православной Церковью за границей, но ни один священнослужитель не был введен в состав КОНР.[871]

Власов специально выбрал для учредительного собрания комитета Прагу, как одну из славянских столиц и центров русской эмиграции, куда все руководители движения приехали на один день специальным поездом. Следует упомянуть, что по сведениям Полиции безопасности и СД, неожиданно для них, к Пражскому манифесту и власовскому движению в целом положительно отнеслись русские «евлогианские церковные круги в Протекторате Богемия и Моравия». Согласно сообщению отделения СД в Праге от 17 декабря 1944 г. епископ Сергий (Королев) «приветствовал акцию Власова с воодушевлением и выразил полную уверенность в возможности ее успеха».[872] Впрочем, полностью этому сообщению доверять нельзя, возможно, органы СД специально были введены в заблуждение.

На учредительном собрании КОНР действительно присутствовали русские священнослужители Праги. Существует версия, что фотография участников собрания, в том числе архимандрита Исаакия (Виноградова) в дальнейшем послужила поводом для их ареста советскими карательными органами.[873] Однако по свидетельству бывшего на этом собрании о. Михаила Васнецова, епископ Сергий не участвовал в нем: «Когда нужно было в ноябре 1944 г. пойти на торжественное заседание власовцев, и нельзя было уклониться, отец Исаакий на совещании трех духовных лиц сказал: Вы, Владыко, поезжайте в Брно, а я пойду вместо Вас», — стремясь сохранить для паствы архипастыря.[874]

В конце 1944 — начале 1945 гг. в Праге несколько месяцев проживал эвакуированный из Белоруссии викарий Смоленской епархии епископ Рославльский Павел (Мелетьев). В своих воспоминаниях он писал: «Я со своими помощниками прибыл в Прагу, но не мог там остаться, чехи меня направили в Вену. Венская полиция предоставила мне помещение для жительства в Франценсбаде, и я мог там жить до конца войны».[875] Владыка Павел служил в местной русской церкви. В этот период он хотел перейти в юрисдикцию Русской Православной Церкви за границей. По свидетельству протоиерея Митрофана Зноско-Боровского (будущего епископа РПЦЗ), с которым Владыка Павел познакомился в Вене, он получил два письма от последнего: «Одно из Францисбада, в котором он пишет об отношении ко мне епископата и описывает жизнь епископов-мучеников. В главном все епископы солидарны, единодушны, мудры, твердо стоят на страже Православия».[876] Вскоре после окончания войны епископ Павел переехал в Баварию, где в 1946 г. перешел в католичество.

В это же время (в начале ноября 1944 г.), как уже отмечалось, в Прагу, где у него жили брат и мать, прибыл выехавший из Белграда в связи с приближением советских войск известный богослов и философ профессор-протоиерей Георгий Флоровский. Он стал преподавать английский язык чехам и помогать в службах в соборе свт. Николая Чудотворца, за что был удостоен похвалы в публичном выступлении епископа Сергия.[877]

В 1944 г. при русских храмах в Судетах поселилось несколько групп православных архиереев и сопровождавших их лиц, эвакуированных с оккупированной территории СССР и из Югославии. Первоначально — 15 августа в г. Франценсбаде поселились архиереи Белорусской Православной Церкви: митрополит Минский Пантелеимон (Рожновский), архиепископ Белостокский и Гродненский Венедикт (Бобковский), архиепископ Могилевский и Мстиславский Филофей (Нарко), епископ Смоленский Стефан (Севбо) и епископ Витебский Афанасий (Мартос). Они жили в отеле Тюрингенхоф и служили в местной русской церкви св. кн. Ольги.

Еще два белорусских архиерея с сопровождавшим их духовенством были во второй половине августа размещены в Мариенбаде: митрополит Полесский и Пинский Александр (Иноземцев) и архиепископ Полесский и Брестский Иоанн (Лавриненко). При этом Владыка Александр подарил местной церкви св. кн. Владимира икону Спасителя в позолоченных и платиновых ризах, он жил в помещении причта под храмом. Архиепископ Иоанн также служил в Князь-Владимирской церкви, но проживал в отеле Парадиз.[878]

Следует отметить, что митрополит Александр ранее принадлежал к неканоничной автокефальной Украинской Православной Церкви и лишь в 20-х числах августа 1944 г. в письме митрополиту Берлинскому и Германскому Серафиму (Ляде) отрекся от нее. 23 января 1945 г. Владыка Александр в письме первоиерарху РПЦЗ митрополиту Анастасию просил воспретить архиепископу Иоанну носить якобы неканоничный титул Полесский и Брестский, однако эта просьба удовлетворена не была (митрополит Александр умер в 1948 г. в Мюнхене при невыясненных обстоятельствах).[879]

В Карлсбад 10 ноября 1944 г. из Белграда через Вену эвакуировался Архиерейский Синод РПЦЗ во главе с митрополитом Анастасием (Грибановским). Здесь 24 февраля 1945 г. скоропостижно скончался и 27 февраля был похоронен на городском кладбище пребывавший на покое бывший архиепископ Берлинский и Германский Владыка Тихон (Лященко). Вскоре в Карлсбад переехал из г. Торгау и митрополит Берлинский и Германский Серафим (Ляде). Привезенная из Белграда главная святыня русского зарубежья — чудотворная Курская икона Божией Матери несколько месяцев находилась в карлсбадской церкви свв. апп. Петра и Павла. В это время период в храме регулярно происходили архиерейские богослужения.

В период пребывания в Калсбаде митрополит Анастасий предпринял большие усилия для того, чтобы склонить к сотрудничеству с власовским движением часть русской эмиграции. При этом Владыка не идеализировал власовцев. Интересным документом в этом плане является ответ митрополита Анастасия на письмо преподавателя эвакуированного в судетский г. Егер (ныне Хеб) из Белграда 1-го Русского кадетского корпуса Б. Н. Сергеевского. Последний 30 ноября 1944 г. писал митрополиту: «Не веселит меня лично и характер „Манифеста“, объявленного Власовым: тоже без Бога и с признанием „завоеваний революции“. Едва ли на такой базе возможно совершить подвиг освобождения».[880]

В письме от 14 декабря Владыка Анастасий ответил на упрек так: «На дело Вы смотрите слишком мрачно. Конечно, в идеологическом отношении многое и в том числе отмеченное Вами нехорошо, но это не столько по сознательно отрицательному отношению ко всему доброму, а по идеологической недозрелости. Наравне с тем, что в манифесте ничего не говорится о Боге, может быть по непривычке б. подсоветских упоминать Его в официальных актах, Комитет пожелал начать свою работу с молебна. Сам Власов, с которым я виделся, много говорил о значении церковной миссии и в разговоре неоднократно цитировал Св. Писание. Другие сотрудники его тоже с почтением относятся к Церкви. Поэтому есть надежда, что в новом движении Церковь сможет выполнять свою миссию. В политическом же отношении надо всем объединиться вокруг Власова, ибо никого другого, кто имел бы возможность собрать русские силы для борьбы с коммунизмом, сейчас налицо нет».[881]

Не закрывая глаза на недостатки власовского движения, председатель Архиерейского Синода все-таки видел в нем единственную силу, которая, по его представлению, могла изменить судьбу родины. Надежды, которыми жил митрополит более трех лет — о свержении советской власти и возрождении свободной великой православной России, по мере приближения советских армий рушились, поэтому он так активно попытался использовать последний шанс. При этом Владыка Анастасий, возможно, не был уверен в «силе духа» участников власовского движения и различным образом (в выступлениях, посланиях, письмах к А. А. Власову) старался укрепить его.

Под влиянием руководства РПЦЗ во власовские части вступило большинство старших воспитанников эвакуированного в Егер Русского кадетского корпуса, в том числе сын правителя дел Синодальной канцелярии РПЦЗ Г. П. Граббе (будущего епископ Григория) — Антоний Граббе. Была сформирована даже специальная кадетская рота, охранявшая штаб А. А. Власова. 8 декабря в Егере с очень эмоциональным словом выступил митрополит Анастасий: «Церковь, как носительница вечной Христовой истины и правды, как провозвестница евангельской любви, братства и самоотверженного служения ближним, никогда не переставала бороться с коммунизмом и особенно его крайней формой большевизмом, видя в нем смертоносное начало не только для религиозной, но и для всякой здоровой и нормальной жизни в нашем Отечестве вообще…

Большевизм должен быть уничтожен, пока он не уничтожил наш народ и всю Христианскую культуру, которую он разрушает повсюду. Исходя из этого, Церковь поощряла всякую силу, направленную к его искоренению в России; тем более она благословляет представителей возникшего ныне нашего мощного национального движения, поставившего своею целью непримиримую, решительную борьбу с этим злом и нашедшего для себя достойного возглавителя в лице генерала Андрея Андреевича Власова… Мы все должны влиться в великое национальное движение за свободу Родины, чтобы подвизаться вместе за торжество попранной христианской и общечеловеческой правды. А кто борется за правду, за того поборяет Сам Бог, который и да благословит всех деятельных участников Освободительного движения и Всех Вас Своим небесным благословением».[882]

В начале февраля 1945 г. руководство Комитета освобождения народов России приняло решение о постепенной эвакуации его структур, некоторых гражданских лиц и духовенства из Берлина. Основные подразделения комитета переехали в Карлсбад, А. А. Власов со своим штабом и ближайшими сотрудниками отдельным поездом отправился в Мюнзинген на смотр частей, а позднее штаб также переехал в Карлсбад.[883]

Известный в дальнейшем историк Русской Православной Церкви священник Димитрий Константинов в конце марта 1945 г. приехал из Берлина в школу пропагандистов РОА, находившуюся в то время в замке Гисхюбель, в 12 километрах от Карлсбада, и стал служить там настоятелем походной православной церкви школы (устроенной в домовой часовне замка).[884]

С 1942 г. в Судетах находилось значительное количество восточных рабочих (остарбайтеров), насильственно завезенных из оккупированных областей СССР. Несмотря на запреты, остарбайтеры посещали богослужения в русских храмах. Так в церковной прессе уже в конце 1942 г. отмечалось, что в Мариенбадскую церковь ходят работающие у окрестных немецких крестьян русские с занятых восточных территорий, причем часто их сопровождают хозяева-немцы.[885] Пытаясь помешать этому, рейхсфюрер Г. Гиммлер в начале 1945 г. назначил окормлять восточных рабочих в Судетах многолетнего агента СД епископа автокефальной Украинской Православной Церкви Мстислава (Скрыпника), но тот не успел приступить к исполнению данной функции.

В связи с приближением советских войск Первоиерарх РПЦЗ митрополит Анастасий 7 апреля 1945 г. написал генералу А. А. Власову, что Архиерейский Синод решил отправиться из Карлсбада в район г. Кемптена (в Баварию), где атаман Кубанского казачьего войска В. Г. Науменко обещал оказать содействие в поиске помещения. В заключение Владыка подчеркнул: «Время отъезда на будущей неделе зависит только от предоставления Вами автомобиля».[886]

Машина была нужен митрополиту, так как из-за плохого самочувствия он не мог ехать в поезде. В конце концов, 15 апреля Власов вывез престарелого митрополита с келейником и чудотворной Курской иконой Божией Матери на штабном автобусе из Карлсбада в г. Фюссен (на юг Баварии), спася, таким образом, Владыку Анастасия от возможного ареста НКВД. В Фюссен 15–18 апреля, помимо штаба генерала, переехало большинство членов КОНР и служащих его учреждений.[887]

Митрополит Серафим (Ляде), епископ Василий (Павловский), игумен Аверкий (Таушев), Г. П. Граббе, а также служащие Архиерейского Синода и члены их семей, захватив часть богослужебной литературы, выехали 17 апреля из Карлсбада поездом, в отдельном вагоне, но из-за бомбардировок смогли добраться только до маленькой австрийской станции Кухель в Северном Тироле, Здесь они дождались прихода американских войск, а затем переехали к митрополиту Анастасию в Фюссен.[888]

Единственное вооруженное и боеспособное соединение власовских частей — 1-я дивизия (в которой служило несколько военных священников, состоявших в юрисдикции РПЦЗ) в конце войны повернула свою оружие против немцев. 6–8 мая она пришла на помощь восставшим чехам, и в боях с эсесовскими частями на улицах Праги потеряла убитыми свыше 300 и ранеными около 600 человек. 5 мая А. А. Власов подписал воззвание, в котором говорилось: «Братья чехи и русские!.. Наступил момент, когда человечество должно избавиться от национал-социалистической Германии. Призываю всех верных сынов чешского и русского народов к совместной борьбе… Национал-социалистическая клика привела к гибели миллионы людей, принесла бесправие и рабство не меньше, чем принес нашей Родине — России большевизм. Только борьба избавит нас от этих врагов человечества. Да здравствует свобода! Да здравствует единение в борьбе против врагов человечества — национал-социалистической Германии и большевизма».[889]

8 мая Германия капитулировала, и через несколько дней власовские части были взяты в плен. При этом все служившие в них военные священники избежали ареста. 1-я дивизия была распущена приказом командира от 12 мая 1945 г., большая часть ее состава оказалась захвачена СМЕРШем на территории Чехословакии или выдана американцами советской стороне, но духовенство в дивизии тогда уже отсутствовало. А. А. Власов был арестован в штабной колонне сотрудниками СМЕРШа 12 мая.[890]

Начальник школы пропагандистов РОА полковник Пшеничный в начале мая 1945 г. распустил ее и предложил настоятелю походной церкви школы в замке Гисхюбель священнику Д. Константинову со всем причтом вывезти церковное имущество и двигаться на запад, навстречу американской армии. Вскоре о. Димитрий вместе с о. Николаем П. и псаломщиком, взяв часть имущества, пешком двинулись из Гисхюбеля в Мариенбад. Там о. Д. Константинов нашел жившую при местном русском храме св. кн. Владимира большую группу эвакуированных с территории СССР священнослужителей с двумя архиереями. На Пасху в Мариенбад вошли американские войска. Многие представители духовенства выразили желание репатриироваться в СССР, в том числе о. Николай и псаломщик из Гисхюбеля, а о. Димитрий Константинов, чтобы избежать выдачи, ушел из Чехословакии в Баварию (в дальнейшем он служил в США в юрисдикции Американской Православной Церкви).[891]

В Баварию переселились и почти все иерархи Белорусской Православной Церкви. Однако некоторые вывезенные немцами с оккупированных территорий СССР в Чехию православные архиереи, в основном состоявшие ранее в юрисдикции Московского Патриархата, все же дождались прихода советских войск.

В июле 1944 г. в чешский г. Верниград (Фридрихсвальд, Судеты) по распоряжению Ковенского генерал-комиссара был вывезен из Каунаса управляющий Прибалтийским экзархатом Московского Патриархата архиепископ Ковенский Даниил (Юзвьюк) в сопровождении настоятеля Каунасского собора протоиерея Герасима Шореца, настоятеля Вильнюсского монастыря архимандрита Арсения (Шиловского) и еще нескольких клириков. С 20 июля 1944 по 3 февраля 1945 гг. они находились в специальном лагере, где привлекались к общим лагерным работам. Священнослужителям разрешали совершать молебны только в своих комнатах, миряне к ним не допускались.[892]

В октябре большая группа священнослужителей Прибалтийского экзархата, в том числе епископ Рижский Иоанн (Гарклавс) с чудотворной Тихвинской иконой Божией Матери, была перевезена немцами из латвийского г. Лиепая через Польшу и Германию (Шнайдемюлле) в чешский г. Яблонец (Габлонц, Судеты), куда прибыла 22 октября.[893]

Этот переезд так описал в своих показаниях на допросах в советском суде в 1949 г. настоятель Алексеевской церкви г. Лиепая протоиерей Петр Кудринский: «В октябре 1944 г. в Алексеевскую церковь прибыл еп. Гарклавс. Он привез из Тихвина икону „Божия Матерь Тихвинская“, которая была помещена в Алексеевскую церковь. В октябре 1944 г. меня и отца Иоанна (Гарклавса) немцы посадили на пароход и вывезли в Чехословакию. Отец Иоанна вывез из Алексеевской церкви: ковер, сосуды никелевые, позолоченные и иконы»[894]. С февраля 1945 г. рядом с ними — в чешском селе Любокай стал проживать и архиепископ Даниил (Юзвьюк) со своей группой духовенства.

В Яблонце эвакуированные православные священнослужители получили возможность совершать богослужения в пустующем старокатолическом храме. Приемный сын епископа Иоанна о. Сергий Гарклавс позднее вспоминал: «Прихожан было много: из Яблонца и окрестностей приходили рабочие, вывезенные немцами из различных стран, — греки, румыны, болгары, русские. Как-то под Рождество владыка пообещал, что мы привезем на богослужение чудотворную икону. По снегу, на санях и довезли. Как счастливы были люди!»[895]

Вскоре после прихода в середине мая 1945 г. в город советских войск оба архиерея от имени всего подведомственного им в Яблонце духовенства написали письма Святейшему Патриарху Московскому и всея Руси Патриарху Алексию с просьбой оказать содействие в возвращении в СССР. Так епископ Иоанн в своем докладе Предстоятелю Русской Церкви от 20 мая писал: «Находясь в беженских условиях в Германии, мы, сохраняя верность Матери Церкви, не вступали в каноническое и молитвенное общение с епископами и духовенством других юрисдикций, что и было причиной того, что нам не давали возможности совершать открытые богослужения в храмах, лагерях и проч. общественных местах. Если с большим трудом мне и удалось добиться разрешения совершать богослужения в Габлонцском старокатолическом храме, то ради латышей, да и то негласно. Приветствуя Ваше Святейшество с принятием высокого жребия патриаршего служения и победным окончанием русским народом войны, пребываю преданным слугой Вашего Святейшества». Епископ сообщил, что вместе с ним проживают протоиереи Петр Кудринский, Николай Перехвальский, Иоанн Легкий, Николай Веглайс, Иоанн Бауман, Николай Лапекин, священник Петр Михайлов, протодиакон Михаил Яковлев, семь иподиаконов и церковнослужителей с семьями.[896]

Это письмо было передано в советскую военную комендатуру, но ответа от Патриарха не последовало. В результате, среди священников начались колебания о целесообразности возвращения на Родину, вызванные опасением репрессий, и в конце августа 1945 г. часть проживавших в Яблонце священнослужителей во главе с епископом Иоанном, взявшим с собой Тихвинскую икону, бежала в Мюнхен, в американскую зону оккупации Германии.[897] 31 августа Владыка Иоанн вместе с чудотворной иконой прибыл в лагерь «перемещенных лиц» вблизи баварского города Амберга, где проживал несколько лет до своего переезда в США.

Узнав о побеге группы священнослужителей, советское посольство в Чехословакии предприняло попытку вернуть беглецов и икону. В октябре 1945 г. оставшийся в Яблонце, а затем переехавший в Прагу, протоиерей Петр Кудринский по распоряжению приехавшего из Москвы архиепископа Фотия (Топиро) и с санкции советского посольства был послан в Мюнхен с целью убедить возглавлявшего Русскую Православную Церковь за границей митрополита Анастасия (Грибановского) перейти в юрисдикцию Московского Патриархата, а также «убедить епископа Иоанна Гарклавса возвратиться на Родину и забрать Тихвинскую чудотворную икону Божией Матери». Отцу Петру предписывалось, получив икону, временно поместить ее в русскую Успенской церкви Праги до особых распоряжений Патриархии. Трижды пытался о. Петр Кудринский выехать в американскую зону оккупации через различные пропускные пункты, но везде получал отказ со стороны американцев.[898] 5 декабря 1945 г. архиепископ Фотий сообщил об этом в рапорте Святейшему Патриарху Алексию I. 20 декабря Предстоятель в письме о в Совет по делам Русской православной церкви попросил оказать содействие в проезде о. Петра в Мюнхен, однако это не помогло протоиерею.[899]

Еще одна попытка вернуть икону была предпринята через три года. Осенью 1948 г. возглавлявший советскую военную администрацию в Германии маршал В. Д. Соколовский передал в Москву сообщение, что в г. Херсбруке, в американской зоне оккупации в руках бывшего Рижского епископа Иоанна находится Тихвинская икона. 30 октября помощник уполномоченного Совета Министров СССР по делам репатриации Д. Киселев также доложил председателю Совета по делам Русской православной церкви Г. Г. Карпову: «…репатриированный из американской зоны советский гражданин Белой Г. Г. сообщил, что в лагере перемещенных лиц в г. Херсбрук (20 км. северо-восточнее г. Нюрнберг) по Ямбергерштрассе 64, у епископа Иоанна Рижского и протоиерея Веглайса Николая находится подлинная икона Тихвинской Божией Матери, захваченная в свое время немецкими оккупантами и вывезенная в Германию рижским духовенством. Икону в ближайшее время собираются вывезти в США»[900]. После этого сообщения советские органы власти запросили сведения о материальной стоимости Тихвинской иконы и ее ризы и, получив полное описание ризы с перечислением всех драгоценных камней, ее украшавших, потребовали от американской стороны выдачи иконы. На интерес советских властей сразу отреагировала администрация американской оккупационной зоны. В ноябре 1948 г. епископ Иоанн отмечал, что «американцы заинтересовались Тихвинской иконой. Запрещают мне разъезжать с ней»[901].

16 февраля 1949 г., председатель Совета по делам Русской православной церкви Г. Г. Карпов отправил заместителю председателя Совета Министров СССР К. Е. Ворошилову обстоятельную записку с описанием истории святыни: «…Известно также, что из Тихвина икона была перевезена в г. Псков…, а начальник Псковской духовной миссии протоиерей К. Зайц (умер в 1948 г.)… в начале 1944 г. привез икону из Пскова в Ригу к митрополиту Сергию (убит немцами в апреле 1944 г.). Икона была помещена в Рижском женском монастыре, и как сообщают, в тот период читались акафисты, стекалось много верующих, а немцы обращали внимание на драгоценность ризы… 22 сентября 1944 г. немцы вывезли икону из Риги в Германию, тогда же бежали в Германию Рижский владыка Иоанн (Гарклавс), в руках которого и сейчас находится икона, епископ Митавский Иаков, епископ Ковенский Даниил (последний вернулся в СССР в 1946 г.)».[902]

Советское руководство сразу оценило политическую значимость возможного возвращения иконы и решило направить за святыней церковную делегацию. В нее вошли хорошо знавшие образ старожил Тихвина К. Н. Проскуряков, епископ Сергий (Ларин) и два официальных представителя Московской Патриархии — управляющий делами протопресвитер Николай Колчицкий и наместник Троице-Сергиевой Лавры архимандрит Иоанн (Разумов). К началу июля 1949 г. подготовка к вывозу завершилась, Министерство финансов выделило 4800 немецких марок на расходы, связанные с поездкой, но американская сторона, которая раньше выражала согласие, в последний момент изменила свое решение. 18 июля 1949 г. Д. Шепилов доложил Г. Маленкову: «По дополнительным сообщениям, полученным от Советской военной администрации в Германии, стало известно, что американская военная администрация не дает разрешение на выезд в американскую зону оккупации представителям Русской Православной Церкви».[903]

Еще 12 февраля 1949 г. настоятель тихвинской церкви протоиерей Иоанн Дьяконов от имени прихожан выслал на имя Святейшего Патриарха Алексия прошение о возвращении им чтимой иконы, «дорогой для верующих прихода и всего Тихвина, украденной немецкими захватчиками». Это прошение было составлено по поручению митрополита Ленинградского и Новгородского Григория (Чукова) и протопресвитера Николая Колчицкого, но выражало искренние чувства тихвинцев. В дальнейшем они еще несколько лет обращались к Владыке Григорию с вопросами о судьбе святыни[904].

В апреле 1949 г. аппарат председателя Совета по делам Русской православной церкви подготовил для публикации в немецких газетах обращение митрополита Григория. Со своей стороны, Г. Г. Карпов рекомендовал вставить в обращение слова «похитивший икону изменник Родины и Матери-Церкви бывший епископ Рижский». В этом обращении, подписанном митрополитом Григорием, подчеркивалось, что «с неизъяснимым чувством радости» была «воспринята весть о том, что Управлением репараций и реституции советской военной администрации была найдена Тихвинская святыня», однако «высшие официальные лица Американской зоны оккупации Германии стали заявлять, что они не возвращают икону потому, что якобы этим они защищают интересы верующих и способствуют удовлетворению их религиозных потребностей». Далее в своем обращении митрополит Григорий выразил «решительный протест» против действий американских властей и призвал православных всего мира осудить эти действия[905].

Однако и это обращение не дало никаких результатов. Американские власти так и не выдали советской стороне Тихвинскую икону. Они понимала, что насильственное изъятие у епископа Иоанна чтимого образа вызовет широкое недовольство «перемещенных лиц» и привлечет внимание международной общественности. Кроме того, уже начинался период «холодной войны». В июле того же 1949 г. икона была перевезена епископом Иоанном в США (первоначально в Нью-Йорк) и несколько десятилетий находилась в г. Чикаго. Чудотворный образ был возвращен в Россию только в июле 2004 г.

Большая группа представителей русских духовенства, вывезенных немцами с оккупированной территории СССР, в отличие от епископа Иоанна (Гарклавса), после окончания Второй мировой войны не стала переезжать в американскую зону и осталась в Чехословакии. Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий I, по мере возможности, старался помочь священнослужителям, оказавшимся в вынужденной эмиграции.

Этому обстоятельству Патриарх посвятил 26 декабря 1945 г. обширное письмо председателю Совету по делам Русской православной церкви Г. Г. Карпову: «В настоящее время в Чехословакии находятся в числе эвакуированных немцами 3 архиерея: архиепископ Антоний Марценко, архиепископ Даниил Юзвюк, епископ Иоанн Лавриненко, архимандрит Арсений Шиловский и около 30 человек священнослужителей с семьями, группирующимися около своих епархиальных архиереев. Все они без исключения прислали в Москву в Патриархию через архиепископа Фотия, бывшего в Праге в октябре 1945 года, прошения о возвращении их в Советский Союз и о предоставлении им работы в ведении Московской патриархии… Вполне возможно, что эти лица, не получив никакого ответа от Московской патриархии, воспользуются поездкой чешской делегации и через нее зададут вопрос Патриарху о результате поданных ими заявлений… На основании сведений, данных делегацией Московской патриархии, бывшей в Праге в октябре 1945 г., можно склоняться к решению вопроса о возможности возвращения многих, если не всех на Родину».[906]

Далее Предстоятель приводил аргументы в пользу возвращения этих священнослужителей на Родину и характеризовал трех указанных архиереев — архиепископов Даниила (Юзвьюка), Антония (Марценко) и Иоанна (Лавриненко) — с самой положительной стороны, заключив: «Для авторитета Московской патриархии за границей представляется желательным, чтобы к русскому духовенству в Чехословакии были применены общие правила возвращения на Родину советских граждан и даже, если возможно, некоторое облегчение в порядке возвращения, в смысле предоставления, например, специального поезда, учитывая наличие среди духовенства и пожилых людей, и семейств с малолетними детьми».[907]

Почти всем лицам, о которых говорилось в письме Патриарха Алексия, было разрешено въехать в СССР, причем архиереев постановлением Священного Синода от 12 января 1946 г. назначили на различные кафедры.[908] Дела возглавляемых ими церквей по указанию Патриарха они должны были передать проживавшему в Карлсбаде архимандриту Серафиму (Смыкову). Оставшихся в Чехословакии клириков приняли в штат местных русских приходов.[909]

Бывший глава Прибалтийского экзархата архиепископ Даниил (Юзвьюк) в октябре 1945 г. встретился в Праге с архиепископом Орловским и Брянским Фотием (Топиро) и после беседы с ним, 19 декабря, восстановил общение с Московским Патриархатом. В начале 1946 г. через советское посольство в Праге он повторил свою просьбу Патриарху Алексию, — помочь вернуться в СССР. Вскоре Владыка Даниил был назначен архиепископом Пинским и Брестским и 13 апреля прибыл из Праги в Пинск, где прослужил около трех лет.[910]

Позднее, уже после нового ужесточения советской религиозной политики, Владыка Даниил подвергался аресту и в 1949–1955 гг. находился в заключении. В 1949 г. были арестованы и осуждены протоиерей Петр Кудринский и ряд других оставшихся в Чехословакии священнослужителей Прибалтийского экзархата. Однако некоторые из них избежали репрессий. Так эвакуированный из Лиепаи протодиакон Михаил Яковлев (бывший иосифлянин) с конца 1945 г. служил в Праге при епископе Сергии (Королеве), а с 9 июля 1946 г. — в Успенской церкви в Ольшанах. Лишь в 1952 г. он вернулся в СССР.

После прихода советских войск все три русские церкви в Судетах остались действующими. В Мариански Лазни 26 мая вернулся освобожденный из концлагеря священник Дионисий Ильин, замещавший же его архимандрит Гермоген (Кивачук) был арестован и несколько месяцев провел в чешской тюрьме (после освобождения он выехал в Западную Европу, был запрещен в служении Архиерейским Синодом РПЦЗ и в дальнейшем, находясь в юрисдикции Константинопольского Патриархата, служил в Риме, где и скончался 10 января 2002 г.). В декабре 1945 г. о. Дионисий перешел в юрисдикцию Московского Патриархата, в этом году община церкви св. кн. Владимира начала издавать приходской журнал «Голос православия».

Так же в декабре 1945 г. в юрисдикцию Московского Патриархата после беседы с Владыкой Фотием (Топиро) перешел оставшийся в Марианских Лазнях архиепископ Полесский и Брестский Иоанн (Лавриненко). В это время по благословению Патриарха Алексия он был назначен настоятелем церкви св. кн. Владимира, но вскоре постановлением Священного Синода от 12 января 1946 г. определен на Молотовскую (Пермскую) кафедру в СССР. В Чехословакию Владыка Иоанн уже не вернулся, в дальнейшем, до выхода на покой, служил на Алма-Атинской, Челябинской и Костромской кафедрах. После отъезда Владыки настоятелем храма в Марианских Лазнях до 1947 г. вновь служил священник Дионисий Ильин. Пожизненным старостой Князь-Владимирской церкви в это время являлся бывший бургомистр Ф. Надлер.[911]

После перехода в октябре 1945 г. в юрисдикцию Московского Патриархата общины храма в Карловых Варах его настоятелем по назначению архиепископа Фотия (Топиро) служил эвакуированный 26 апреля 1944 г. из Одессы в Белград, а затем в ноябре того же года — через Вену в Судеты архиепископ Херсонский и Николаевский Антоний (Марценко), принадлежавший в годы войны к автономной Украинской Православной Церкви. Вместе с Владыкой в Карловых Варах проживали и служили в русской церкви архимандриты Серафим (Смыков), Георгий (Рутчук) — из Краснодара, протоиерей Герман Жегалов — из Риги, священники Феодор Демьянович, Игорь Мягкий — с Волыни, протодиакон Иаков Костючек — из Варшавы.[912]

Патриарх Алексий в упоминавшемся письме Г. Г. Карпову от 26 декабря 1945 г. так охарактеризовал позицию Владыки Антония: «Архиепископ Антоний Марценко, находящийся в Карлсбаде с многочисленной группой духовенства, сумел создать в русском храме патриотическую советскую колонию, пользующуюся уважением со стороны советского командования. Он произносит прекрасные патриотические советские речи, заявляет о полной преданности Московской патриархии, человек он с волей и инициативой и мог бы быть полезным и в пределах Советского Союза».[913]

12 января 1946 г. Владыка Антоний был назначен архиепископом Орловским и Брянским и уехал в СССР, 19 июля 1946 г. его назначили на Тульскую и Белевскую кафедру, а 3 декабря 1951 г. арестовали. После отъезда Владыки настоятелем Петропавловской церкви стал протоиерей Алексий Витвицкий. Именно он был первым ректором открытой в 1948 г. в Карловых Варах православной Духовной семинарии, которая, правда, в следующем году была переведена в Прагу. Отец Алексий, как и другой русский протоиерей — Герман Жегалов прибыли в Западную Чехию, временно занятую в мае 1945 г. американскими войсками, вместе с беженцами из Восточной Словакии. Отец Герман летом 1945 г. в качестве настоятеля возобновил богослужения в Ольгинской церкви Франтишковых Лазней, но, когда в стране начались чистки, в 1949 г. был арестован и депортирован в СССР.

Накануне прихода советских войск в Прагу многие русские эмигранты, опасаясь репрессий, уехали на Запад. Верующие предлагали уехать и епископу Сергию (Королеву). Однако на все убеждения Владыка ответил: «Нет, я останусь здесь. Здесь моя паства». Вместе с епископом остались протоиерей Михаил Васнецов, а также секретарь и иподиакон Владыки Сергия Аркадий Петрович Струве (сын известного ученого и политического деятеля академика П. Б. Струве). Хотя архимандрит Исаакий (Виноградов) с 1939 г. был главным священником местного отделения РОВСа, членом которого как бывший белый офицер состоял с 1927 г., но и он отказался от предложения руководства союза уехать на Запад.[914] В годы войны митрополит Евлогий уже был болен и по некоторым сведениям «видел» на своем месте экзарха Владыку Сергия, а на кафедре епископа Пражского — архимандрита Исаакия. Однако судьба распорядилась иначе.

К маю 1945 г. православный собор свт. Николая Чудотворца на Староместской площади был сильно поврежден бомбардировками, и богослужения в нем не проводились. Поэтому Пасхальную службу 6 мая совершили в домовой церкви Николаевского подворья, в условиях боев на улицах Праги крестный ход пришлось совершить по комнатам подворья. Спустя три дня в восставшую столицу Чехии вступили советские войска. Епископ Сергий и архимандрит Исаакий встретили их с хлебом-солью и отслужили благодарственный молебен в связи с одержанной победой над Германией.[915]

В том же месяце о. Исаакий подал заявление о возвращении на Родину, но через два дня — 24 мая был арестован отделом контрразведки «Смерш» 4-го гвардейского кавалерийского корпуса и скрытно вывезен во Львов, где 24 июля 1945 г. Военный трибунал Львовского военного округа приговорил его к 10 годам исправительно-трудовых лагерей. На допросе архимандрит показал, что был главным священником Русского общевоинского союза, и «поэтому членов РОВСа венчал, крестил, хоронил умерших, посещал ослабевших и престарелых и служил по заказу молебны». В своем последнем слове на суде о. Исаакий подчеркнул: «В душе я дал обещание никогда не идти против Родины и своего русского народа, который находится под Покровом Пресвятой Богородицы… Я повторяю, что в полной мере хочу служить Богу и русскому народу и вместе с русским народом хочу разделить его участь».[916]

Архимандрита отправили отбывать срок в Казахстан, но уже 5 февраля 1946 г. приговор был изменен по ходатайству Патриарха Алексия I и наместника Московского Патриархата в Праге епископа Сергия. После освобождения (3 мая 1946 г.) о. Исаакий в Чехословакию уже не вернулся, служил настоятелем храмов в Алма-Ате и с 1958 г. — в г. Ельце Липецкой области, где и скончался в 1981 г.[917]

Протоиерей Михаил Васнецов также подвергся аресту, однако остался в Праге и после освобождения некоторое время служил в устроенном летом 1945 г. по благословению Владыки Сергия вместо временной часовни домовом храме свт. Николая Чудотворца в здании Русского профессорского дома на Рузвельтовой ул. (возведенного строительным кооперативом русских профессоров и учителей), куда перенесли фрагменты иконостаса, утварь и часть святынь из собора свт. Николая. Тогда переезд считали временным, но в Николаевский собор после ремонта по решению новых чехословацких властей русская община возвратиться не смогла, и храм находится в подвале профессорского дома до настоящего времени. Первые молебны в новом храме о. Михаил совершил за схваченных агентами СМЕРШа и НКВД русских людей, в том числе своего сына Виктора.[918] В. М. Васнецов был арестован в связи с тем, что он служил переводчиком у немцев в Минске, и отправлен в лагерь на территории СССР, откуда вышел на свободу только в середине 1950-х гг.

С 1945 г. о. Михаил являлся секретарем возобновившего свою работу Успенского братства, однако в 1951 г. чехословацкие органы безопасности закрыли братство, как и другие русские эмигрантские организации. Церковь Успения Пресвятой Богородицы на Ольшанском кладбище после закрытия Никольского собора стала приходской, к ее приходу была приписана и домовая церковь свт. Николая Чудотворца на Рузвельтовой ул. Следует упомянуть, что на Ольшанском кладбище были погребены советские воины (499 могил), погибшие в сражениях на территории Чехии в мае 1945 г., а также около 300 павших в боях с немцами на улицах Праги солдат 1-й дивизии РОА (Русской освободительной армии) и 189 расстрелянных органами НКВД «власовцев». В 1995 г. на фасаде церкви Успения Пресвятой Богородицы была установлена мемориальная доска в память об русских эмигрантах, репрессированных НКВД во время послевоенных «чисток».[919]

Протоиерей Михаил Васнецов служил в Успенском храме и домовой церкви свт. Николая Чудотворца вплоть до своей кончины в январе 1972 г. Любимый прихожанами, он причислялся коммунистическими властями Чехословакии к «враждебному белоэмигрантскому элементу». Жил пастырь стесненно, в двухкомнатной квартире профессорского дома с подселением. Но ему и в голову не приходило просить для себя лучших условий, чем те, в которых оказались семьи эмигрантов после прихода к власти коммунистов. Характерно, что когда отец Михаил однажды пришел домой к возглавлявшему Чехословацкую Православную Церковь митрополиту Елевферию (Воронцову) поздравить его с днем Ангела, то Владыка, смутившись, попросил протоиерея больше не приходить к нему домой.[920]

Протоиерей Георгий Флоровский и его жена Ксения Ивановна «чудом» избежали ареста. Позднее о. Георгий вспоминал: «В доме, где мы жили, все квартиры были подвергнуты обыску, за исключением одной — нашей… Многих в доме арестовали. Это был так называемый „русский профессорский дом“ — кооперативный… там постоянно бывали офицеры НКВД, они со мной здоровались. Я ходил в рясе. И все-таки со мной ничего не произошло. Это было так странно… Не могу объяснить, почему так вышло, — я вижу тут руку Божию». В декабре 1945 г. Флоровские с помощью президента Чехословакии Бенеша смогли получить выездную визу и на самолете дипломатической миссии союзных держав улетели в Париж.[921]

Епископ Сергий подвергался допросам и даже, по некоторым сведениям, кратковременному аресту, но более серьезных репрессий избежал. После встречи 15 октября 1945 г. с приехавшим в Прагу архиепископом Орловским и Брянским Фотием Владыка Сергий (вместе со всеми управляемыми им приходами) перешел в юрисдикцию Московского Патриархата. 21 октября в кафедральном соборе святых Кирилла и Мефодия состоялась Божественная литургия, которую совместно совершили архиепископ Фотий и епископ Сергий в сослужении русского эмигрантского и чешского духовенства. Интересно, что уже после этих событий митрополит Евлогий в письме Патриарху Алексию от 20 декабря 1945 г. ходатайствовал о возведении епископа Сергия в сан архиепископа,[922] и данная просьба была удовлетворена 17 мая 1946 г.

Еще 2 апреля 1946 г. Владыка Сергий был освобожден от управления русскими приходами в Чехословакии, но временно оставлен настоятелем русской церкви в Праге. Вскоре ему удалось выехать в Париж, где епископ собирался остаться на постоянное место жительства. Однако экзарх Московского Патриархата в Чехословакии архиепископ Пражский Елевферий настоял, чтобы Владыка Сергий вернулся в Прагу.

5 июня 1946 г. Священный Синод Московского Патриархата принял постановление: «Исходя из того, что русские православные церкви на территории Австрии нуждаются в непосредственном епископском руководстве ими, а, с другой стороны, учитывая то, что русские православные церкви на территории Чехословакии вступили в ведение архиепископа Пражского, экзарха Московской патриархии и архиепископ Сергий (Королев) освобожден от управления ими, назначить архиепископа Сергия, викария Западно-Европейской епархии, архиепископом Венским с поручением ему управления русскими православными церквами в Австрии, с дальнейшим поручением ему управления русскими церквами в Венгрии, после их принятия в юрисдикцию Московской патриархии, с местопребыванием в г. Вене, с оставлением его викарием Западно-Европейского экзархата».[923]

Владыка Сергий, не желая расставаться со своей пражской паствой, первоначально воспринял это назначение негативно. В этой связи Патриарх Алексий I направил архиепископу письмо. 8 июня Предстоятель писал председателю Совета по делам Русской православной церкви Г. Г. Карпову, который собирался выехать в Прагу: «Я говорил с м[итрополитом] Николаем [Ярушевичем], с Парийским по поводу выступления а[рхиепископа] Сергия в Праге. Думаю, что лучше всего пока не усугублять этого инцидента…. На месте Вам виднее будет, как говорить с Сергием. Во всяком случае, надо будет настоять на выполнении им указа о перемещении в Вену».[924]

11–24 июня 1946 г. Г. Г. Карпов совершил поездку в Прагу, во время которой 12 июня встретился с архиепископом Сергием. В дневнике о пребывании Карпова в Чехословакии, составленном сотрудников Совета Н. Блиновым говорилось: «Георгий Григорьевич принял архиепископа Сергия. В состоявшейся беседе выяснилось, что он никакой работы против Елевферия не вел. Рассказывал, что в период оккупации его немцы не трогали. Было предложено составить доклад по этому вопросу. Назначение в Австрию принял к исполнению».[925]

Вскоре архиепископ уехал в Вену. 23 мая 1947 г. Владыке Сергию предоставили советское гражданство, хотя Совет по делам Русской православной церкви относился к нему с недоверием. Так в характеристике Владыки от 4 февраля 1948 г. говорилось: «Архиепископ Сергий, скомпрометировавший себя во время войны связями с заграничным архиерейским Синодом, и после воссоединения с Московской Патриархией не освободился полностью от антисоветских настроений».[926] Поэтому власти старались помешать ему посещать Прагу. С 16 ноября 1948 г. Владыка занимал кафедру архиепископа Берлинского и Германского.

При этом настороженное отношение советских властей к архиепископу Сергию сохранялось. В одной из его характеристик начала 1950 г. говорилось: «Королев является уроженцем Москвы (по имеющимся данным, сын московского купца). Королев за время пребывания на посту архиепископа показал, что он не соответствует своему назначению и подлежит срочной замене. По имеющимся данным, в период Отечественной войны Королев, находясь в Чехословакии, сотрудничал с генералом Власовым и другими антисоветскими элементами. За время пребывания на посту архиепископа в Германии с 1948 г. окружил себя темными и подозрительными элементами…».[927]

9 мая 1950 г. Совет по делам Русской православной церкви направил в Совет Министров СССР докладную записку с просьбой разрешить направить в Берлин церковную делегацию для проведения ревизии положения русских церквей в Германии и последующего отзыва архиепископа Сергия в СССР. В качестве причины Совет указывал, что «архиепископ Сергий церковными приходами руководит слабо и, будучи лично связан с враждебными Московской патриархии эмигрантскими церковными кругами, не ведет борьбы с ними». Совет Министров подержал это мнение и 5 июня издал соответствующее распоряжение. После возвращения делегации в Москву сотрудник Совета по делам Русской православной церкви В. Карпович 25 июля подготовил справку о том, что ревизия «полностью подтвердила имеющиеся сигналы о непригодности архиепископа Сергия Королева как представителя Московской патриархии и необходимости его замены и большинства духовенства епархии патриотически преданными священнослужителя из СССР».[928]

Вскоре после этих событий Владыка был отозван из Берлина и 26 сентября 1950 г. назначен архиепископом Казанским и Чистопольским. Скончался архиепископ Сергий в Казани в ночь с 17 на 18 декабря 1952 г., погребение состоялось 21 декабря на Арском кладбище за алтарем храма Ярославских чудотворцев. Могила Владыки пользуется особым почитанием, как у местных жителей, так и у богомольцев, приезжающих в Казань из других городов. В настоящее время руководство Казанской епархии готовит материалы к канонизации архиепископа Сергия.[929] Благодарная память о Владыке Сергии сохранилась не только в России, но и в Чехии.

После создания Чехословацкого экзархата в юрисдикции Русской Православной Церкви постановлением Священного Синода от 5 апреля 1946 г. все русские приходы этой страны были включены в его состав.[930] Однако еще несколько лет русские священники служили настоятелями целого ряда храмов экзархата.

Так митрополит Елевферий (Воронцов) 3 августа 1948 г. писал Патриарху Алексию с прошением помочь в получении видов на жительство за границей священникам «из числа советских граждан, подлежащих репатриации на Родину», отметив: «Эти священники являются настоятелями отдельных приходов, государством систематизированных, и приносят большую пользу делу развития Св. Православия в ЧСР». Экзарх перечислил в письме семь таких священнослужителей: председатель церковного совета Пряшевско-Словенской епархии, благочинный и настоятель Крестовоздвиженской церкви в Братиславе протоиерей Петр Кудринский, благочинный и настоятель прихода в Пряшеве священник Феодор Демьянович, настоятель Петропавловской церкви в Карловых Варах протоиерей Алексий Витвицкий, настоятель Ольгинской церкви Франтишковых Лазней протоиерей Герман Жегалов, настоятель прихода в Моравской Острове протоиерей Николай Домуховский, служивший в пражской Успенской церкви в Ольшанах протодиакон Михаил Яковлев и служивший в Праге диакон Василий Стрижак.[931]

13 сентября 1948 г. Совет по делам Русской православной церкви сообщил в МИД СССР о своей поддержке ходатайства Патриарха Алексия об оставлении в Чехословакии ряда священнослужителей, подлежащих репатриации на родину, и попросил выдать «перечисленным лицам совзагранвидов на дальнейшее проживание в Чехословакии». В стране были оставлены четыре из семи упомянутых священнослужителей: протоиерей Алексий Витвицкий, священник Феодор Демьянович, митрополичий протодиакон Михаил Яковлев и диакон Василий Стрижак с членами их семей.[932]

Остальные три священнослужителя в начале 1949 г. выехали в СССР (при этом некоторых депортировали после ареста). Так, например, 17 февраля в Советский Союз вместе с сыном был вывезен протоиерей Петр Кудринский. Осенью 1948 г. уехал на Родину и член причта Успенской церкви в Праге престарелый архимандрит Иннокентий (в миру Вениамин Иванович Григорьев), который был привезен немцами в город в 1944 г. Он вернулся на родную Кубань к сыну — полковнику советской армии.[933]

Некоторое время служили в Чехословакии и русские священники — эмигранты, не имевшие советского гражданства. Уже упоминался протоиерей Михаил Васнецов. Настоятелем храма в Кошицах был игумен Мефодий (Кончуга), в 1949 г. временно обслуживавший и приход в Марианских Лазнях. Ранее служивший в русской церкви этого города священник Дионисий Ильин был в 1947 г. назначен митрополитом Елевферием настоятелем храма в г. Стишбро, а в апреле 1949 г. — в с. Гуменное Прешовской епархии. Правда, 16 июня 1949 г. о. Дионисий перешел чешско-германскую границу в американскую зону и был принят в юрисдикцию Русской Православной Церкви за границей.[934]

В 1946–1947 гг. в Судеты (после выселения немцев) были переселены из СССР (с Волыни) около 30 тысяч православных чехов-колонистов. Именно они составили подавляющую часть прихожан, и с рубежа 1940-х — 1950-х гг. настоятелями русских храмов в Марианских и Франтишковых Лазнях стали служить чешские священники.[935]

Настоятелем же Петропавловского храма в Карловых Варах с 1946 по 1973 гг. по-прежнему служил протоиерей Алексий Витвицкий. При нем 9 июня 1947 г. было проведено празднование 50-летия этого русского храма. В том же году храм посетила жена заместителя председателя Совета Министров В. М. Молотова Полина Жемчугова. В 1973 г. настоятелем Петропавловской церкви был назначен чешский протоиерей Иоанн Крживка. При его участии начался давно проектируемый капитальный ремонт внешней части храма. Купола и крыша были снова перекрыты медью, отреставрированы стены, наружная живопись поновлена местными художниками. В 1978 г. настоятелем храма был назначен игумен Владимир (Иким, позднее — митрополит Ташкентский и Среднеазиатский).

В 1979 г., по просьбе митрополита Пражского и всей Чехословакии Дорофея, Святейший Патриарх Московский и всея Руси Пимен и Священный Синод постановили открыть подворье Русской Православной Церкви в пределах Чехословацкой Православной Церкви с местом пребывания в храме святых первоверховных апостолов Петра и Павла в Карловых Варах. 1 апреля того же года митрополит Дорофей и постоянный член Священного Синода митрополит Ленинградский и Новгородский Антоний (Мельников) совершили акт открытия подворья. Таким образом, карловарский храм вновь вернулся в каноническую юрисдикцию Русской Православной Церкви. С 1979 г. здесь служат русские клирики, назначаемые Священным Синодом Московского Патриархата, и Петропавловская церковь является местом пребывания официального представителя Русской Православной Церкви при Православной Церкви Чешских земель и Словакии. Указом Святейшего Патриарха Пимена настоятелем подворья был назначен игумен Владимир (Иким), с возведением в сан архимандрита.[936]

В 1980 г. началась полная реставрация интерьеров Петропавловского храма, при этом его частично расписал карловарский художник Милан Крауз. В 1982 г. было приобретено паникадило из хрусталя. 14 апреля того же года храм был освящен после ремонта председателем Отдела внешних церковных сношений Московского Патриархата митрополитом Минским и Белорусским Филаретом (Вахромеевым). В 1983–1987 гг. церковь расписали иконописцы из Москвы: Ю. Д. Милашов, В. Ф. Виноградов, Б. В. Андреев, С. А. Мерзляков и протоиерей Герасим Иванов. В 1984–1986 гг. в храме вновь проводились реставрационные работы: было подведено отопление, устроена капитальная гидроизоляция церкви и приходского дома. Крыши храма и церковного дома покрыли медью, а центральный купол, купол колокольни и кресты, венчающие купола, позолотили. В помещении под храмом (крипте) был оборудован зал для приемов, в котором также демонстрируются церковные кинофильмы и создана небольшая библиотека. Территорию около храма и церковного дома оформлена по новому проекту, их обнесли оградой. Всеми работами руководили директор строительной организации в Карловых Варах Честмир Ридлинг и архитектор Ян Пахнер. Инкрустацию по дереву помещения под храмом выполнил чешский художник Лумир Топинка. Строительные работы оплатило Министерство культуры Чехословакии.

Во второй половине XX века подворье в Карловых Варах неоднократно посещали члены Священного Синода, архиереи, священнослужители и ответственные сотрудники синодальных учреждений Русской Православной Церкви. Так, например, в 1967 г. храм посетил председатель Отдела внешних церковных сношений Московского Патриархата митрополит Ленинградский и Новгородский Никодим (Ротов). В 1982 г. Божественную литургию в Петропавловской церкви совершили митрополит Минский и Белорусский Филарет (Вахромеев), митрополит Пражский и всея Чехословакии Дорофей (Филипп), и архиепископ Прешовский Николай (Коцвар). В мае и октябре 1985 г. Святейший Патриарх Московский и всея Руси Пимен во время пребывания на лечении в Карловых Варах по воскресным и праздничным дням молился в храме подворья. Патриарх подарил ему металлическое позолоченное с эмалью облачение на престол и жертвенник, а также евхаристические сосуды, два напрестольных креста и архиерейское кадило.

В храме часто совершал Божественную литургию Блаженнейший Митрополит Дорофей. По его просьбе Святейший Патриарх Московский и всея Руси Пимен и Священный Синод Русской Православной Церкви 26 июня 1985 г. постановили повысить уровень настоятельства в подворье и возвести настоятеля в сан епископа. Вскоре состоялась архиерейская хиротония архимандрита Владимира. В дальнейшем настоятелями подворья служили: в 1988–1991 гг. — бывший инспектор Ленинградской Духовной Академии епископ Каширский Феофан (Галинский, позднее архиепископ Берлинский и Германский), в 1991–1996 гг. — епископ Серпуховский Илиан (Востриков), в 1996–2001 гг. — протоиерей Василий Тарасов.

В сентябре 1992 г. гостем подворья был Святейший Патриарх Алексий II. Неоднократно в Петропавловском храме совершали богослужения Предстоятели Православной Церкви Чешских земель и Словакии: митрополиты Елевферий (Богоявленский), Иоанн (Кухтин), Дорофей (Филипп), Николай (Коцвар), Христофор (Пулец) и Ростислав (Гонт). Гостями знаменитого чешского курорта и русского храма также были митрополиты Антоний (Медведев), Сергий (Петров), Питирим (Нечаев), епископ Василий (Родзянко) и многие другие иерархи Русской Церкви.[937]

В 1997 г. к столетию храма первоверховных апостолов Петра и Павла интерьер здания был расписан новыми фресками и пополнен 18 иконами — списками чудотворных русских икон. Также было приобретено большое паникадило, восстановлен фасад здания, позолочены купола и проведено тепловоздушное отопление. При этом значительную финансовую помощь оказало Министерство культуры Чехии. В дар от Московской Патриархии храм получил позолоченные металлические оклады для икон алтаря, жертвенник, евхаристические наборы и алтарный крест. К юбилею при храме была открыта воскресная школа для детей. Петропавловскую церковь посещало все больше приезжих из России, так за 1997 год совершено примерно 300 крещений взрослых и более 100 венчаний.[938]

В том же 1997 г. на территории российского посольства в Праге был заложен новый храм святого великомученика Георгия Победоносца (небесного покровителя Москвы и Праги), построенный за два года стараниями Министерства иностранных дел Российской Федерации и русской общины в городе, насчитывавшей более тысячи семей. Чешская православная общественность также внесла значительные пожертвования. 6 мая 1999 г. храм освятил митрополит Чешских земель и Словакии Христофор в сослужении архиепископа Калужского и Боровского Климента.

Вдохновителем и духовным руководителем устроения посольского храма являлся архимандрит Тихон (Бондаренко), о чем ныне гласит надпись у входа в Свято-Георгиевскую церковь на мраморной доске. Он готовил храм к освящению и участвовал в нем. В январе 1996 г. отец Тихон, ранее служивший ректором Одесской Духовной семинарии, был назначен настоятелем русских церквей в Праге. 27 сентября 1997 г. митрополит Дорофей наградил архимандрита орденом святых равноапостольных Кирилла и Мефодия. В конце 2001 г. отец Тихон был отозван из пределов Православной Церкви Чешских земель и Словакии, направлен в распоряжение Блаженнейшего митрополита Киевского и всея Украины Владимира и стал преподавать в Киевской Духовной Академии. Важная роль в создании Свято-Георгиевского храма также принадлежала послу России в Чехии Николаю Тимофеевичу Рябову.

Решением Священного Синода от 18 июля 1999 г. настоятелем новооткрытого Свято-Георгиевского храма был назначен протоиерей Геннадий Будько, с 1986 г. почти десять лет служивший иподиаконом у Святейшего Патриарха Алексия II. Определением Священного Синода от 6 октября 2001 г. отца Геннадия назначили настоятелем подворья Московского Патриархата в Карловых Варах и представителем Русской Православной Церкви при Православной Церкви Чешских земель и Словакии. 11 апреля 2006 г. он был направлен для прохождения пастырского служения в Берлинской епархии.

Определением Священного Синода от 26 декабря 2001 г. настоятелем церкви святого великомученика Георгия был назначен священник Николай Лищенюк, служивший в храме почти пять лет. С 11 апреля 2006 г. по настоящее время протоиерей Николай Лищенюк служит настоятелем Петропавловского храма в Карловых Варах, представителем Русской Православной Церкви при Православной Церкви в Чешских землях и Словакии. Он родился 9 декабря 1972 г. в г. Бузулук Оренбургской области в семье священнослужителя, закончил Московскую семинарии и со степенью кандидата богословия Московскую Духовную Академию, после обучения был оставлен при Академии помощником проректора, обязанности которого исполнял до весны 2001 г. В 1996–1998 гг. Н. Лищенюк обучался в аспирантуре Московской Духовной Академии при Отделе внешних церковных связей, 21 сентября 1999 г. был рукоположен во диакона, а 4 декабря 1999 г. — во иерея. С сентября 2000 г. до направления в Чехию отец Николай служил штатным священником храма Всех Святых на Кулишках — Представительства Александрийского Патриархата в Москве.

11 апреля 2006 г. настоятелем храма во имя святого великомученика Георгия Победоносца назначили игумен Сергий (Иванников), состоявший ранее членом Русской Духовной Миссии в Иерусалиме. Определением Священного Синода от 27 декабря 2007 г. отец Сергий был освобожден от должности настоятеля в связи с переходом его в клир Православной Церкви Чешских земель и Словакии. В дальнейшем игумен служил настоятелем храма в честь Успения Пресвятой Богородицы на Ольшанском кладбище в Праге. С 27 декабря 2007 г. настоятелем Свято-Георгиевского храма служил протоиерей Владимир Абросимов, ранее бывший настоятелем Благовещенского прихода г. Барселона.

В июне 2004 г. подворье Московского Патриархата в Карловых Варах отметило свое 25-летие. Торжества, посвященные этому юбилею, возглавлял председатель Отдела внешних церковных связей митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл (Гундяев). В 2007 г. подворье получило официальную регистрацию Чешского государства.

В июне 2007 г. исполнилось 110 лет со дня освящения Петропавловской церкви. В выставочном зале была открыта экспозиция, посвященная его истории. В Карловы Вары из России прибыла официальная делегация, возглавляемая митрополитом Смоленским и Калининградским Кириллом. «Здесь несли служение замечательные русские священники, окормлявшие не только русскую паству, но и всех православных, — торжественно провозгласил митрополит Чешских земель и Словакии Христофор перед собравшимися на юбилей. — Храм пережил трудные годы Первой и Второй мировых войн, потерял свои колокола, но служба в нем не прекращалась. В 1979 году в канонических пределах Чехословацкой Православной Церкви было открыто Подворье Русской Православной Церкви с местом пребывания при храме святых первоверховных апостолов Петра и Павла… Торжественное празднование юбилея храма в Карловых Варах, на которое прибыли архипастыри Русской Православной Церкви во главе с Высокопреосвященным митрополитом Кириллом, еще раз подтвердило нашу братскую любовь и единение. Мы — братья по вере, православные, и хотим такими и оставаться, ибо твердо веруем и исповедуем, что спасение человека и всего мира — в сохранении чистой и непорочной единой истинной веры, веры Православной».[939]

После богослужения на площади перед храмом митрополит Христофор совершил освящение новых колоколов для звонницы, которые 12 июля 2007 г. были подняты на нее. К юбилею также удалось обновить почти всю церковную утварь. В 2009 г. на переданном подворью участке городского кладбища в Карловых Варах начало функционировать православное кладбище.

30 мая этого года было торжественно отмечено тридцатилетие подворья Русской Православной Церкви при Петропавловском храме. Божественную литургию возглавил митрополит Христофор, ему сослужили викарий Московской епархии епископ Дмитровский Александр (Агриков), протоиереи Николай Лищенюк и Алексий Ющенко. Из Александро-Невской Лавры был доставлен ковчежец с частицей мощей святого благоверного князя Александра Невского, к которым в тот день смогли приложиться сотни верующих. После окончания литургии епископ Александр огласил послание Святейшего Патриарха Кирилла и преподнес Петропавловскому храму икону святого князя Александра Невского. Владыка Христофор наградил протоиерея Николая Лищенюка орденом Православной Церкви в Чешских землях и Словакии и Золотой звездой святых Кирилла и Мефодия.

В 2012 г. в день памяти святого великомученика Георгия Победоносца богослужение в русском Георгиевском храме по установившейся традиции совершал митрополит Чешских земель и Словакии Христофор в сослужении настоятеля храма протоиерея Владимира Абросимов и наместника Воскресенского Ново-Иерусалимского монастыря игумена Феофилакта (Безукладникова).

После богослужения Владыка Христофор в своем поучении отметил: «В эти дни мы вспоминаем битву с великим злом — фашизмом. 5 мая 1945 года на бой открыто поднялись жители Праги. Победить им помогли русские воины. Если бы не они, у нас бы не было этой Победы, не было бы свободы. Мы это всегда помним и свято чтим русских воинов, положивших жизни свои за нашу свободу. И в Москве, и в Праге православные христиане молятся святому великомученику Георгию. Пусть же поможет он нам сохранить наше духовное братство, умолит Господа даровать нам силы для преодоления различных препон и подвохов на пути к духовному росту нашей Церкви, обязанной Русской Православной Церкви своим вторым рождением и всесторонним укреплением на пути к самостоятельности».[940]

Создание Свято-Георгиевского храма не смогло удовлетворить духовные потребности всех верующих россиян Праги. В своем интервью 2012 г. настоятель подворья Московского Патриархата в Чехии протоиерей Николай Лищенюк отметил: «Этот храм, однако, очень небольшой по размеру, к тому же, он расположен на режимной территории посольства России в Чехии, что означает определенные неудобства как для самого посольств, так и для верующих. На праздники в храм святого великомученика Георгия Победоносца приходит несколько сотен человек, и они, конечно, не могут все одновременно молиться в храме, поскольку размеры помещения этого просто не позволяют».[941]

29 декабря 2012 г. в Праге был освящен новый храм Русской Православный Церкви, названный в честь святой мученицы благоверной княгини Людмилы Чешской. Чин малого освящения храма совершили архиепископ Егорьевский Марк (Головков), руководитель Управления Московской Патриархии по зарубежным учреждениям. На богослужении в честь освящения нового храма присутствовали митрополит Чешских земель и Словакии Христофор, посол Российской Федерации С. Киселев и представители православной общественности. Новый храм был устроен в помещении прежнего выставочного комплекса торгового представительства. По распоряжению Президента России Д. А. Медведева его передали в пользование Русской Православной Церкви для того, чтобы здесь был создан новый посольский храм. Митрополит Христофор подчеркнул, что новый храм будет служить всем православным верующим, независимо от того, к какой Церкви они принадлежат. Работы по капитальному ремонту помещения храма, строительству купола и колокольни за счет пожертвований продолжались и после освящения. Новая церковь святой Людмилы Чешской вмещает до тысячи человек. Она открыта ежедневно, при церкви действует воскресная школа, создан духовный центр.[942]

11 октября 2015 г. руководитель Управления Московской Патриархии по зарубежным учреждениям архиепископ Егорьевский Марк совершил чин освящения обновленного Петропавловского храма в Карловых Варах. 19 мая 2019 г. состоялись торжества по случаю 40-летия подворья. Праздничные мероприятия возглавил руководитель Управления Московской Патриархии по зарубежным учреждениям архиепископ Венский и Будапештский Антоний, который совершил Божественную литургию совместно с архиепископом Пражским и Чешским земель Михаилом. Перед началом богослужения иерархи освятили храмовые росписи, реставрация которых московскими художниками завершилась накануне праздничной даты.

В настоящее время Петропавловская церковь имеет большую общину, в течение всего года в воскресные и праздничные дни в храме совершаются богослужения. При подворье ведется большая просветительская работа, открыты воскресная школа и русская средняя школа-экстернат. С осени 2010 г. ежемесячно выходит «Петропавловский вестник», где публикуются епархиальные новости и события церковной жизни других православных стран, прежде всего России. Храм в Карловых Варах по-прежнему является заметным центром религиозной и культурно-просветительной деятельности Русской Православной Церкви в Чехии.[943]

Рапорт епископа Берлинского и Германского Серафима (Ляде) Архиерейскому Синоду Русской Православной Церкви за границей о положении в епархии

Берлин, 8 июля 1939 г.

Соглашение между архиепископом Серафимом (Ляде) и епископом Бельским Сергием (Королевым) из Праги о вхождении евлогианских общин с сохранением их юрисдикционной принадлежности в Германскую епархию Русской Православной Церкви за границей

Берлин, 24 октября / 3 ноября 1939 г.

Циркуляр Главного управления имперской безопасности особоуполномоченному при германском после в Прессбурге (Братиславе) штурмбаннфюреру СС Хану о проведении расследования панславянской деятельности монастыря преп. Иова.[946]

Берлин, 23 октября 1940 г.

Протокол № 163 постановлений Духовного Собора миссионерского братства при типографии преп. Иова Почаевского

Ладомирова /Владимирова, 9/22 июня 1941 г.

Письмо настоятеля монастыря преп. Иова архимандрита Серафима (Иванова) в Берлин архиепископу Серафиму (Ляде)

Ладомирова/Владимирова, 29 сентября 1941 г.

Сообщение отдела прессы имперского правительства в МИД о запрещении ввоза в Рейх и на оккупированные территории выпускаемых монастырем преп. Иова религиозных изданий[951]

Берлин, 17 ноября 1941 г.

Выписка из письма жительницы Словакии Е. Сомовой в Швейцарию госпоже Рубанине о монастыре преп. Иова, сделанная бюро проверки зарубежной корреспонденции в Вене для Верховного командования вермахта.

Вена, 14 января 1942 г.

Прошение настоятеля типографского иноческого братства преп. Иова Почаевского архимандрита Серафима в Священный Синод Болгарской Православной Церкви

София, 2 / 15 марта 1943 г.

Из протокола № 187 постановлений Духовного Собора миссионерского братства при типографии преп. Иова Почаевского

Ладомирова/Владимирова, 19 марта / 1 апреля 1943 г.

Письмо председателя Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за границей митрополита Анастасия председателю Болгарского Синода митрополиту Неофиту

Белград, 23 апреля / 5 марта 1943 г.

Письмо настоятеля типографского иноческого братства преп. Иова Почаевского архимандрита Серафима в Священный Синод Болгарской Православной Церкви

Ладомирова (Владимирова), 15 июня 1944 г.

Письмо митрополита Анастасия (Грибановского) во Франценсбад (Франтишковы Лазни) епископу Витебскому и Полоцкому Афанасию (Мартосу)

Карлсбад (Карловы Вары), 7 декабря 1944 г.

Письмо митрополита Анастасия (Грибановского) генерал-лейтенанту А. А. Власову

Карлсбад (Карловы Вары), 6 января 1945 г.

Выписка из протокола заседания Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за границей от 13/26 февраля 1945 г.

Карлсбад (Карловы Вары), 26 февраля 1945 г.

Докладная записка председателя Совета по делам Русской православной церкви Г. Г. Карпова председателю Совнаркома И. В. Сталину о пребывании в СССР делегации духовенства Мукачевско-Прешовской епархии.[959]

Москва, 13 декабря 1944 г.

Акт о даровании автокефалии Православной Церкви в Чехословакии

Москва, 23 ноября 1951 г.

Послание Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия архипастырям, пастырям и всем верным чадам Православной Автокефальной Церкви в Чехословакии

Москва, 4 декабря 1951 г.

Поздравительное послание Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла Предстоятелю Православной Церкви Чешских земель и Словакии митрополиту Христофору к 60-летию дарования ей автокефалии Московским Патриархатом

Москва, 8 декабря 2011 г.