© Гаранина Мария, текст, 2021

© ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Давным-давно, когда я была молода и наивна, я всеми силами старалась принести пользу человечеству, трудясь в одной крупной организации. Помимо ударного труда сотрудники нашей компании могли рассчитывать на совместный культурный отдых, скажем так, с интеллектуальным налетом. Не сказать, чтобы этот налет был таким уж впечатляющим – по преимуществу дело ограничивалось иногда проводимыми на корпоративах квизами, чтоб, значит, не только приятно время провести, но и мозги напрячь в свободное от работы время.

Как правило, мне удавалось избегать участия в мероприятиях подобного рода. Со второго класса школы всем желающим втянуть меня в такого рода игрища я вкрадчиво говорила, что точно утяну команду на последнее место, на меня внимательно смотрели и сразу верили. Однако в тот раз – в рамках пышного корпоративного празднества очередного Восьмого марта – желающих играть не хватало, и мне отвертеться от участия не удалось.

Где-то на пятой минуте игры, казалось бы, пришел мой звездный час. Казалось бы. Ведущий задорно выкрикнул очередной вопрос: «Как на итальянский язык переводится слово “семья”?» Коллеги, зная, что я начала изучать итальянский и даже куда-то в этом смысле продвинулась, принялись активно пихать меня в бок. Я моментально поверила в себя, потому что совершенно точно знала, как по-итальянски будет «семья». Я приосанилась и торжественно выкрикнула: «Famiglia!»

Триумф мой длился недолго – примерно долю секунды. «НЕТ!» – радостно закричал ведущий. «Мафия!» – последовал ответ откуда-то сбоку. От сотрудников транспортного цеха, наверное. Или от плановиков, чтоб они уже были здоровы. «ДА! Это абсолютно правильный ответ!» – еще радостнее заорал ведущий. И приписал той команде, где плановики или транспортники, очередной балл.

Я, конечно, захотела тут же удавиться. Хотя, по-хорошему, удавиться следовало ведущему, а также составителю вопросов для викторины. Им надо было просто чего-нибудь вместе выпить (например, яду, впрочем, я не настаиваю) и не браться за то, в чем они не смыслят. Но тут они даже не виноваты. Дело в том, что в сознании русскоязычного человека слова «мафия» и «семья» как-то тесно переплелись и не хотят расплетаться на протяжении десятилетий. Уж не знаю, приложил ли тут руку комиссар Каттани, «Крестный отец» ли или еще какое художественное произведение и его герои. А только mafia и famiglia в Италии – вещи разные и пересекаются, мягко говоря, далеко не всегда. Не все главы больших семейных кланов являются еще и главами организованных преступных сообществ. А если мафиози и называли себя «семьей», так это вовсе необязательно предполагало наличие кровных уз и теплых отношений между членами «семьи», а означало лишь взаимную материальную поддержку в случае неприятностей, круговую поруку и тот факт, что ты не сможешь вырваться живым из теплых объятий «родни», даже если очень этого захочешь. А с чисто организационной точки зрения семьи – подразделения в мафиозной структуре, действующие на разных территориях.

Некоторым, надо признать, удавалось совмещать роли главы семьи в общепринятом понимании и главы мафиозной группировки. И не только в наши дни. В истории такое тоже бывало. Марио Пьюзо (отец «Крестного отца») не дал бы соврать, будь он жив. Ведь это именно он углядел в личности Родриго Борджиа (папы римского Александра VI) черты дона мафии и написал об этом роман, который русскоязычному читателю знаком под названием «Первый дон», а в оригинале называется «The family», то есть «Семья». То есть там про семью, которая стала мафией. Там, насколько я помню, счастье членов семьи – опционально, во главе угла – интересы семьи в целом, то есть фактически ее верхушки (в данном случае папы), а жизни близких и дальних родственников – расходный материал. Все как в настоящей мафии.

Вот об этих персонажах я тоже хотела бы поговорить.

Семейство Борджиа – ребята и девчата в плане исторических сплетен, безусловно, перспективные. Даже если на минуточку предположить, что процентов пятьдесят рассказанного об их подвигах и приключениях наглая ложь и происки гнусных завистников, то все равно останется столько материала, что взглядом вдаль не охватишь. А уж если взяться скрупулезно шаг за шагом разоблачать лживые слухи об этих замечательных людях, то в процессе разоблачения можно случайно выяснить, что это не лживые и не слухи, то фундаментальный труд о Борджиа может достичь таких размеров, что «Война и мир» покажется на его фоне скромным эссе в разлинованной тетрадочке на 12 листов. Потому что буквально любой факт из жизни скандального семейства представляет интерес не только для историков, но и для нас, скромных сплетниц, даже если этот факт относится не к личной жизни, а к военной стратегии, административной деятельности и родственным отношениям. Опять же – ментальная близость к нашей с вами современности. Если бы дружное семейство в полном составе переместилось на машине времени в наши дни – свят-свят-свят! – они бы вписались в нынешнюю жизнь, как родные.

При желании, рассказывая об упомянутом семействе, можно было бы копать вглубь, выходя за временные рамки земного существования Родриго Борджиа и его ближайших родственников. Там и среди испанских предков, и среди многонациональных потомков крайне интересные экземпляры встречались. Но ввиду нехватки временных и иных ресурсов я решила ограничиться узким кругом наиболее известных лиц, носивших фамилию Борджиа (а не де Борха и д’Эсте, например).

А ведущий все равно неправ. Так ему и передайте, если встретите.

Вся эта увлекательная история с участием ярких представителей клана Борджиа должна была с чего-то и с кого-то начаться. Она началась с Испании. Точнее – с Арагона. Еще точнее – с Валенсии, где гнездился славный аристократический род по фамилии де Борха, представители которого верно (или не очень – здесь уж как получалось) служили арагонским королям, а некоторые из них – еще и ударно трудились на церковной ниве. Одним из таких ударно трудившихся был некий Алонсо де Борха, избравший себе не военное поприще, а духовную стезю. С юных лет он хорошо учился – всем ребятам пример! – и достиг немалых успехов в деле изучения канонического и гражданского права. Быть грамотным юристом в те времена – хорошо, но недостаточно. Надо, чтоб обстоятельства сложились благоприятным образом лично для тебя. И побольше хаоса, неразберихи, трудностей и неожиданностей, хейта, хайпа и шейминга. Именно на такой волне часто всплывают из глубин персонажи типа Борджиа.

С чем-чем, а с хаосом и неразберихой в период жизни Алонсо де Борха все было в полном порядке, даже с избытком, поскольку в хаосе церковь тогда утопала по самую тиару[1]. Прямо в год рождения Алонсо папе Урбану VI, благодаря его скандальному характеру, удалось расплеваться со своими кардиналами и довести католическую церковь до схизмы, то есть до полномасштабного раскола. Оплеванные Урбаном кардиналы сильно обиделись и при живом понтифике избрали еще одного, более, с их точки зрения, приличного и сговорчивого гражданина, с которым хоть нормально работать можно было, не рискуя получить в лоб чернильницей или Священным Писанием по мордасам – за недостаточную духовность. Новоизбранный папа (точнее, антипапа) принял имя Климента VII и на радость некоторым несознательным кардиналам вернулся в Авиньон, чего категорически не хотел делать Урбан VI. Только что закончилось знаменитое «авиньонское пленение пап»[2] – и что? Песня хороша – начинай сначала.

В общем, уважаемые понтифики взаимно друг друга обматерили предали анафеме, иначе говоря, отлучили от церкви. А земным государям пришлось выбирать, какой духовный лидер им больше нравится (точнее, кто у них вызывает меньшую неприязнь) и за которого они смогут вступиться. Тогдашний арагонский король молчал, зато высказался арагонский прелат[3] Педро Мартинес де Луна в том духе, что он всегда готов голосовать за Климента Авиньонского и против Урбана римского, который нам и не папа вовсе! Энтузиазм Педро был отмечен, и, когда авиньонский престол освободился, его занял именно Педро Мартинес де Луна под именем Бенедикт XIII. И это было хорошо – по крайней мере, для Алонсо де Борха, карьера которого в связи с выдвижением соотечественника понемногу пошла в гору и с того времени не останавливалась.

Было ли это хорошо для христианства вообще и католической церкви в частности – вопрос дискуссионный. Дальше было много удивительных приключений, в том числе ссора Бенедикта с французским королем, закончившаяся бегством… нет, не короля, а Бенедикта. Раскол всех к тому времени достал, поэтому в городе Пизе, на фоне падающей башни (туристы в странных позах появятся там значительно позднее), созвали церковный Собор с целью рассмотреть характеристики римского (уже не Урбана VI, а Григория XII) и авиньонского пап, решить, кто из них лучше, и назначить его наконец-то настоящим понтификом согласно штатному расписанию, а оставшегося уволить к чертовой матери без выходного пособия. С отвращением взглянув на претендентов, отцы церкви решили, что оба так себе, и выгнали обоих, а папой избрали третьего, Александра за номером пять. И наивно подумали, что вопрос закрыт. Ан нет! Низложенные коллеги по папскому престолу проявили трогательное единодушие, не признав решение Собора и продолжив настаивать каждый на своих правах. Теперь пап стало аж три штуки вместо двух – к римскому и авиньонскому папам присоединился еще и пизанский. Потрясающий результат, я считаю. Им надо было еще несколько таких же Соборов провести, не сходя с места, чтобы пап стало четыре, восемь, двенадцать, двадцать один… Нет, ну а что? Больше пап хороших и разных! Каждому государю как минимум по папе! Но не больше двух в одни руки!

Раскол продолжал бушевать, раздражая христиан по всей Европе, а тем временем в Арагоне ситуация тоже стала не ахти. Королевство осталось без прямого наследника, и чего с этим прискорбным фактом делать, никто не знал. Имел об этом представление, согласно данным сарафанного радио, только Бенедикт XIII, который в миру, вспомним, Педро Мартинес де Луна – арагонец. Почему-то считалось, что только он без бутылки может разобраться в хитросплетениях арагонской политики и разрулить запутанную ситуацию с престолонаследием. И сейчас-то хорошего медиатора днем с огнем не сыщешь, а уж тогда, ввиду отсутствия честных отзывов в интернете, тем более. Поэтому опального Бенедикта вытащили из изгнания, отряхнули от пыли и попросили сделать что-нибудь для преодоления династического кризиса, будь он неладен совсем. Что интересно, получилось. Низложенному папе удалось провести кандидатуру принца Фердинанда Кастильского, по маме внука Педро IV Арагонского. За что он получил почетную грамоту, премию и именные часы благодарность и поддержку нового арагонского короля, тогда как остальные уже устали его благодарить и поддерживать, ибо надоел. Алонсо де Борха как ставленник Бенедикта стал служить непосредственно арагонскому монарху.

Констанцский Собор, слава те Господи, наконец-то положил конец расколу, уволив все троих сомнительных пап и избрав нового – Мартина V. Римский и пизанский коллеги Бенедикта, утомленные всей этой чехардой и неопределенностью своего положения, благоразумно согласились с данным решением и ушли на пенсию. И то верно: лучше уж капусту на приусадебном участке спокойно выращивать, чем в этом цирке участвовать в качестве клоунов, да еще и без постоянного контракта. Один Бенедикт продолжал выеживаться и настаивать, что он законный глава церкви, но это уже никого не интересовало. Так он и умер, потеряв поддержку даже Арагона, хотя его последователи еще некоторое время играли в увлекательную игру «Выбери антипапу».

Алонсо де Борха продолжал двигаться верх по карьерной лестнице. Особого взаимопонимания он достиг с арагонским королем Альфонсом V. Тот, за неимением законных сыновей, должен был признать наследником Арагона и Сицилии своего брата, а вот удачно отнятый у конкурентов Неаполь хотел бы завещать побочному сыну. Тут-то де Борха и подсобил: договорился с актуальным на тот момент папой, что так будет правильно. И вообще стал всеми силами крепить дружбу и сотрудничество между Неаполем, Арагоном и Святым престолом. Собственно, за свои дипломатические успехи он и заслужил не только епископство Валенсии, но и кардинальскую шапку.

И переехал в Рим. Будучи иностранцем, от своих коллег по консистории он часто слышал всякие неполиткорректные высказывания типа «понаехали тут». Усиливалось презрение к нему и потому, что он был относительно небогат – имел доход только от своего епископства, а это, по меркам кардиналов тех времен, нищебродство какое-то. С другой стороны, настоящих врагов Алонсо завел мало – видимо, потому что никто за серьезного конкурента его не считал. Работает себе дяденька да работает, Неаполь дружит со Святым престолом, а это важно – в свете того, чтобы всякие акулы с севера Италии кусок Папской области не могли себе отхватить безнаказанно. Ну и все. Пусть дальше работает, пока мы вкусный пирог церковных бенефиций не спеша без него распиливаем.

Потомки Алонсо эту ситуацию – по богатству и по врагам – конечно, сильно поправили, превысив и в том, и в другом аспекте все возможные показатели. Рванули, так сказать, прямо к звездам. Но это еще впереди. А пока намечался очередной конклав[4].

Папа Николай V отошел в лучший мир, а за пару лет до этого печального события произошло событие в историческом масштабе еще более печальное – турки захватили Константинополь. Христианская церковь, ясное дело, была в смятении и не совсем понимала, что делать дальше. Нет, понятно, что хотелось туркам по башке настучать и вернуть город былой христианской славы в родную гавань. Но как это проделать технически? С чего начать? А тут еще конклав этот, самое время, чтоб его!

На волне паники в связи с захватом Константинополя чуть было не выбрали папой епископа Никейского Виссариона – представителя восточной церкви, в свое время принявшей Флорентийскую унию. Но все-таки не выбрали – страшновато как-то, непривычно. Еще и борода у него лопатой не по римской моде, ну его. Венецианский кандидат тоже не подошел: венецианцы с турками торгуют и прекращать это дело не собираются, за грош удавятся, а духовные ценности им до фонаря! Тогда кого? Самые известные римские фамилии Колонна и Орсини выдвинули своих ставленников, но ни один против другого не выстоял, заблокировав друг другу избрание.

Тогда пришлось следовать старинной и славной традиции: если не знаешь, кого выбрать, выбирай кандидата самого старого и больного. Он порулит немножко, да и помрет, а мы пока подумаем не спеша, кого уже сознательно выбрать на следующем конклаве. Так, кто тут у нас самый старый и больной? – спросили себя кардиналы и оглянулись по сторонам.

– Батюшки! – дружно вскричали кардиналы, оглядевшись. – Ваше преосвященство, кардинал Борджиа (так стали звать де Борха в Риме, на местный манер), что это с вами? Как вы вообще сюда дошли, удивительно! В гроб же краше кладут, честное слово. Вы давление-то мерили? Анализы сдавали? И что там у вас? Ой-ой-ой! Ладно, давайте мы вас выберем. Вы поуправляйте тут, только недолго. А потом не забудьте от штурвала отойти на тот свет. Нам тоже порулить хочется.

Так первый представитель семейства Борджиа достиг карьерной вершины, став папой римским под именем Каликст III.

Что же стало первой заботой новоявленного папы? Конечно, организация крестового похода против турок и возвращение Константинополя христианам. Об успехах его начинаний в этом направлении мы можем судить по тем очевидным фактам, что бывший Константинополь все еще находится в составе Турции, а собор Святой Софии не так давно снова стал мечетью. Но это нам все понятно, а тогда папа верил (или хотя бы хотел верить) в успех своего предприятия. Вот и бросил клич европейским государям: «Товарищи! Не посрамим! Отстоим!»

И, как говорится, опять никто не пришел. Никому из государей не хотелось ввязываться в такие сомнительные, не вписывающиеся в тренды мероприятия, как крестовый поход. Чего они там не видели, в тех походах – грязищи, жарищи, огромных расходов и неясных перспектив? Они вяло отнекивались – мол, да, надо бы, христианские ценности, все такое, – но под папские знамена не спешили и никакого энтузиазма не выказывали.

Папа между тем не сдавался. На собственные средства снаряжал галеры, краудфандингом, наверное, тоже не брезговал, хотя не знаю, много ли ему на это дело донатили. Но в один прекрасный день он отправил-таки несколько галер на честный бой с турецкими нехристями, назначив над теми галерами командующего. Командующий вроде бы и повел галеры против турок, но по дороге почему-то напал на генуэзские корабли, вместо того, чтобы напасть на турецкие. Генуэзские ему показались более перспективными в плане богатства добычи. Слушая, как папа в отчаянии кричит: «Я тебя куда посылал? А ты что сделал?!», командующий смотрел на него во все глаза, не понимая, в чем суть папских претензий? У генуэзцев же денег много, заработать можно. А что еще надо-то? Так папа Борджиа понял, что человечество окончательно свернуло с истинного пути и вступило в мир чистогана. И куда мы теперь катимся, и скоро конец света, и вот это вот все.

Флот Каликсту нечеловеческими усилиями собрать все же удалось. И подписать на войну с турками арагонского короля. И вывести галеры в море. И даже вроде бы привлечь к участию в мероприятии французского короля, ожидая от него помощи и содействия. Пока ожидали помощи, французский король, хорошо подумав, вместо турок напал на владения Альфонсо Арагонского. Опять двадцать пять. Неизвестно, как скоро папа осознал справедливость русской поговорки про то, что один в поле (и даже в море) не воин. Наверное, не скоро, а может, вообще не осознал. До самой смерти он переживал о том, что крестовый поход не состоялся.

Вообще-то у папы Каликста III были другие достижения. Например, реабилитация Жанны д’Арк – за это, конечно, мы его можем только похвалить и вспомнить словом добрым. Но вспоминают его чаще всего не в этой связи. И словом не очень добрым. Вспоминают его как человека, который перевез в Рим своих ставших впоследствии очень знаменитыми родственников и открыл для них широкое поле деятельности. Чем они и не преминули воспользоваться.

В последнее время что-то расплодилось всяких критиков: то бюрократия в Италии им не нравится, то коррупция в России. Возмущаются, а не понимают, что и то и другое – древнее искусство, любовно взлелеянное предками и заботливо переданное потомкам в надежде, что потомки его усовершенствуют с поправкой на научно-технический прогресс и пронесут через века, нигде не расплескав. И тут, надо сказать, потомки не подкачали, не посрамили добрых традиций: бумажная волокита и взяточничество живут и побеждают. Иное должностное лицо, задачей которого является, как презрительно говорят всякие снобы, «перекладывание бумажек», умудряется так переложить бумажку-другую с места на место, что по-крупному обогащает себя, свое начальство, начальство своего начальства и так до бесконечности, а что при этом бюджет – организации или страны – необратимо худеет, так такая у него, бюджета, судьба. Хотя что я тут рассказываю, как будто сами не знаете.

Сейчас, конечно, сложнее: законы там, декларации обязательные, транспарентность[5] всякая богомерзкая, интернет опять же – дьяволово изобретение. Тут извернуться надо, мозгами пошевелить, в систему встроиться. А раньше в общем-то для перспективной работы с документами требовались два умения: умение писать и умение молчать в тряпочку, когда надо. В далекие времена Средневековья и Возрождения при отсутствии повальной грамотности населения умение буквы складывать в слова на пергаменте или бумаге само по себе давало неслабое конкурентное преимущество на рынке труда (скоро, чувствую, мы к этому опять придем). А уж если ты умеешь правильно оформлять документы, не пользуясь всякими бесовскими ландоксами[6] и прочими еще не изобретенными электронными системами, так ты вообще молодец. А уж если можешь НЕправильно оформить документ, хотя как бы правильно, и чтобы проситель остался доволен, и у всех участников схемы в карманах весело зазвенело – вот тут уж цены тебе нет, вот тебе должность в канцелярии Святого престола, оклад, премия, процент от сделки, пардон, от платы за оказание услуг, только наверх заносить не забывай. Доходное место, за него и держись. Иногда махинации, конечно, вскрывались и имели неприятные последствия, не без того.

Прямо посреди пятнадцатого века Жан V, граф д’Арманьяк, в биографии которого было немало военных и криминальных приключений, решил наладить свою личную жизнь. И не нашел на должность спутницы лучшего варианта, чем собственная родная сестра Изабелла. Видимо, подумал, что приключений на свою… голову он собрал хоть и много, но все же недостаточно. Вот и вступил в греховное сожительство с сестрой – самой красивой девушкой в графстве и ближайших окрестностях. Остальные значительно страшнее были, прямо какой-то неурожай в тех местах на симпатичные женские лица. А тут сестра – мало того, что красивая, так еще и привычная, в тех же ценностях воспитанная, из той же семьи, можно не опасаться, что ее родственники тебя с приданым подставят или еще какую пакость сделают – ты же сам ей близкий родственник. Деньги опять же в семье остаются, сплошные плюсы. А может, и не думал Арманьяк ничего такого. Может, он вообще головой не думал, как и его сестричка. Просто жили в любви и согласии, не обращая внимания на перекошенные от отвращения лица соседей.

Когда пошли дети, граф решил, что неплохо бы сожительство как-то узаконить и превратить его в самый настоящий брак. Но он подозревал, что просто так обвенчаться не получится – широкая общественность явно не поймет таких действий. Тем более общественность в лице французского короля Карла VII ему не раз и не два намекала, что он не в Древнем Египте и не Птолемей какой недобитый, а Изабелла, слава те Господи, не Клеопатра[7]. И что он вообще извращенец поганый, и пусть немедленно разорвет порочащие его связи, а то он, король, за себя не отвечает. Требовалась официальная бумажка, которую можно было бы с полным правом сунуть королю в противную рожу, чтобы не лез в чужие семейные отношения и на чужие территории. А такую волшебную официальную бумажку если и мог кто-то выдать, то только папа римский.

Но вообще-то папа не мог. Были (и есть) пределы папских полномочий. Согласно канонам, запрещены были браки между родственниками вплоть до четвертой степени родства. Папа мог разрешить брак между троюродным братом и сестрой, пожалуйста. Мог, при определенном желании, даже между двоюродными братом и сестрой. Если очень надо, мог и дяде разрешить жениться на племяннице. Но это если очень надо, и это совсем другие расценки. Санкционировать же брак между родным братом и сестрой папа ну никак не мог. Но население, включая аристократическую его часть, в такие тонкости не вдавалось и слабо ориентировалось в границах папских полномочий. Некоторым казалось, что добиться разрешения можно на все, что просителю в голову втемяшилось, и Святой престол существует под лозунгом «Любой каприз – за ваши деньги!». В какой-то степени так оно и было, но именно в какой-то степени.

Жан д’Арманьяк подал папе Николаю V прошение о положительном разрешении своей семейной ситуации. Папа прочитал и ответил с интонацией застрявшего в лифте Владимира Шахрина в спектакле «День радио»: «Я, конечно, буду стараться сдерживаться, но вы не «как бы охренели», вы там вообще в полном смысле все охренели!» И резким росчерком пера отлучил от церкви графа вместе с сестрой-сожительницей.

Арманьяк очень удивился и обиделся. А ситуация между тем стала совсем напряженной: король психует, родственники ходят кругами и умоляют одуматься, Изабелла снова беременна. Когда родился третий ребенок, счастливый папаша велел капеллану обвенчать себя с только что оклемавшейся от родов сестрой, нагло соврав, что разрешение на брак от папы имеется в лучшем виде. Просто пока не дошло, вы же знаете, в каком состоянии Почта Италии и как она работает – пятнадцатый век все-таки.

Узнав о таком безобразном самоуправстве, Николай V вторично отлучил любовников. Мне, говорит, нетрудно, я сколько раз надо, столько раз их и отлучу. Отлучение подписывать – не мешки ворочать, зато эти безбожники будут знать, как Божью волю нарушать своими непристойными сексуальными похождениями. Я их научу духовным ценностям и скрепы им где надо закреплю, мало не покажется.

У французского короля к тому моменту кончилось терпение, и он двинул на морально неустойчивого графа аж две свои армии. Противостоять было сложно, поэтому Жан с Изабеллой по подземному ходу бежали из захваченного королевскими войсками города и рванули в Валенсию. Устроив сестру на съемной квартире, Арманьяк вернулся, чтобы немного попартизанить пуская под откос королевских конных рыцарей. Получалось с переменным успехом. Приходилось графу и в Арагон бежать, и возвращаться домой, и снова бежать – на этот раз во Фландрию, а оттуда – к месту пребывания дофина Людовика, который к опальному графу относился куда более благосклонно, чем король.

В конечном итоге Арманьяк нарисовался в Риме, размахивая неким документом, выданным папой римским и содержащим прощение всех его, Арманьяка, художеств. Это повлекло дикий скандал, потому что ничего такого папа не выдавал и даже в мыслях не имел. Да, было, прошение подавалось, но не о том там шла речь.

Надо сказать, что к тому моменту папа Николай V отошел в мир иной и святой престол занял Каликст III. Это, видимо, и побудило Арманьяка попытаться утрясти свои проблемы, вновь подав заявление: вдруг новый папа окажется либеральнее своего предшественника? Либеральнее не либеральнее, а папа Каликст к тому времени на все более-менее значимые должности уверенно расставлял своих многочисленных родственников, друзей и сторонников, что значительно сказалось на работе многих ватиканских ведомств, в том числе папской канцелярии. Если при папе Николае графу в ответ на его прошение честно отказали и отлучили от церкви, то при папе Каликсте его, я извиняюсь за выражение, развели как лоха и обобрали по полной. Если попытаться реконструировать события, дело могло быть так (а могло и не так).

Принимая заявление от Арманьяка, сотрудник папской канцелярии укоризненно покачал головой. Кто же, говорит, вас научил так составлять заявление? Вот вы пишете – прошу выдать мне прощение за все мои действия и узаконить мои отношения с родной сестрой. С родной сестрой – ну кто так пишет? Вы хотите, чтобы нашего понтифика инфаркт хватил раньше времени? Он хоть в миру и носил фамилию де Борха (Борджиа по-нашему), у него тоже нервы не железные. Психанет, отлучит вас, а у вас в личном деле уже и так два отлучения есть, вы их коллекционируете, что ли? Давайте напишем так: с родственницей первой степени родства. Так приличнее будет. Я сам бумагу составлю, а то у вас еще и грамматических ошибок десять штук в одном абзаце. С вас двадцать четыре тысячи золотых флоринов. Что значит – дорого? Ну и что, что это годовой доход епископа Валенсии? А вы думаете, у вас дело простое? Такие у нас тарифы. Не нравится – идите дальше воюйте с королем и готовьтесь к геенне огненной, которая обязательно вас постигнет без папского разрешения, это уж будьте уверены.

Делать нечего, требуемую сумму граф заплатил. А предприимчивый сотрудник, пока проситель отвернулся, вписал в документ слова не «первой степени родства», а «четвертой степени родства», чтобы не раздражать лишний раз папу. Папа мельком глянул, сказал: «В четвертой – это нормально!» И диспенсацию выписал. Сотрудник канцелярии в уже подписанной папой бумаге филигранно подчистил слово «четвертая», исправив на «первую» – вуаля! Довольный проситель рассыпался в благодарностях, сотрудник взял деньги, провел по бухгалтерии где-то четвертую часть, остальное занес наверх начальству – все честь по чести. Ну, не по чести, конечно, а по внутренней негласной инструкции. И, потирая руки, стал ждать, когда ему отстегнут положенный процент. Потому что как раз подходил срок платежа по ипотеке, взятой на приобретение палаццо с видом на собор Святого Петра.

И тут что-то пошло не так. То ли сотруднику канцелярии заплатили процент с официально проведенной по бухгалтерии суммы, а не со всей уплаченной (то есть банально кинули), и он решил слупить еще денег с Арманьяка, а тот, возмущенный, устроил скандал, предъявив документ и квитанцию об оплате. То ли сам Арманьяк, вооруженный, как ему казалось, подлинным прощением римского папы, прибыл в Рим, чтобы просить папу посодействовать его, Арманьяка, примирению с французским королем. А только папа заявил, что ничего такого он не подписывал и подписывать не мог, это наглая подделка. Подать сюда Ляпкина-Тяпкина, то есть начальника канцелярии! Пусть объяснит, что в его ведомстве происходит, каким образом на руках у гражданина Арманьяка оказалось поддельное разрешение и квитанция об оплате от канцелярии.

Пришел начальник канцелярии. Я, говорит, просто диву даюсь, какие, оказывается, непорядочные сотрудники у нас еще встречаются, несмотря на все кадровые перестановки, которые я, не щадя себя, осуществляю во славу Божию и для удобства посетителей. Плохо мы еще воспитываем нашу молодежь, плохо! Все эти новомодные поветрия, которые развращают молодые души, сбивают с пути духовного и заставляют алкать злата, падать в пучину греха, обманывать вышестоящих, – хватит это терпеть! Вы знаете, я и подумать не мог, что у меня под носом такое творится. Потому что сам я кристально честный, набожный человек. Мне и в голову не могла прийти такая мерзость. Я всегда верю в самое лучшее в человеке, всегда стою горой за своих сотрудников и прямо в клочья разрываюсь, чтобы угодить нашим посетителям, а тут такое! Дайте сюда вашу бумажку, гражданин Арманьяк, она недействительна. Поздравляю, теперь вы снова отлученный от церкви, всеми презираемый изгой, тьфу на вас. Деньги? Какие деньги? А, ваши деньги… Где же я их возьму? Вот с этого негодяя, моего подчиненного, и спрашивайте. Но, знаете, на него надеяться я вам не советую: он наверняка все ваше бабло на куртизанок профукал. Вы не волнуйтесь, мы его очень сурово накажем. Мы его в тюрьму посадим. Месяца на два. И устрицы на ужин в камеру будем подавать не каждый день, а только через день! В остальное время пусть фуа-гра с икрой жрет – так его! И уволим с поста к чертовой матери – отправим в казначейство работать. То-то он у нас запоет! Нет у нас сострадания к коррупционерам проклятым!

Звали начальника канцелярии Родриго Борджиа, в дальнейшем известный широкому кругу католиков и не только католиков как папа римский Александр VI. И его крепкая, дружная семья тоже всем известна. Хороший человек был. Набожный и честный, главное. Греха, как чумы, избегал.

А Арманьяку пришлось долго каяться и жениться на другой женщине, не родственнице. Французский парламент осудил его за инцест и неповиновение законной королевской власти и приговорил к изгнанию с конфискацией владений. После смерти короля Карла владения ему вернули, но отношения с новым королем, Людовиком XI, почти всю дорогу оставались сложными, полными захватывающих драм и военных действий. Кончилось все это убийством Арманьяка в ходе резни в Лектуре – крепости, которую граф был вынужден сдать королевским войскам. О сюжет! Но если обыватель, вроде меня, не историк, вдруг вспомнит имя Жана д’Арманьяка, то не в связи с его феодальными терками с королями, а скорее в связи с его беготней по инстанциям в надежде узаконить предосудительную любовную связь с собственной сестрой. Ну, или это мне так кажется – из-за любви к историческим сплетням.

Вся извелась в попытках придумать мораль. «Не давайте и не берите взятки»? Так это не мораль, это нормы Уголовного кодекса. «Не женитесь на близких родственницах»? Так это Семейный кодекс. В общем, соблюдайте предписания, изложенные в этих двух документах, и будет вам счастье. Может быть. Когда-нибудь. По большому блату.

Прежде чем продолжать повествование о других членах семьи Борджиа, более веселых и отмороженных интересных, вернемся ненадолго к папе Каликсту. Дело в том, что сразу после его инаугурации в должности папы в Риме случилась масштабная драка с участием уважаемых семей, то есть мафиозных кланов. Ну, может, там представитель Колонна на представителя Орсини как-то косо и иронично посмотрел (или, наоборот, – Орсини на Колонну, не суть важно), тот достойно ответил каким-то не слишком почтительным словом – и понеслось. Произошло столкновение, не только с маханием кулаками, но и с поножовщиной – все как положено.

И есть мнение, что не просто так драка произошла, а было это своеобразное послание новому папе от уважаемых римских граждан: мол, папа, ты, может, и папа, но Рим – это мы. А ты, папа, помни, кто здесь на самом деле власть, и будь скромнее. Если что не так, ты своей тиарой от нас не отмахаешься. О твоей индивидуальной папской полиции и говорить смешно – она ввиду своей численности и малых реальных полномочий годится только на то, чтобы под лавкой сидеть и наблюдать оттуда, как римские мафиози громят город, папский дворец и вообще все, до чего дотянутся. Так что, папа, выводы ты должен сделать вполне определенные.

Папа и сделал выводы. Да, вполне определенные. Он, хоть и был стар, болен, хил и слаб физически, не имел ни малейшего желания сокращать дни своей земной жизни, отдавая это на усмотрение всяким наглухо отбитым бандитам. Он решил защищать себя и свою власть. А защищать себя лучше всего с помощью родственников – они, конечно, тоже могут подло предать, но сделают это не с такой высокой вероятностью, как простые союзники.

Были у папы две любимые сестры – Каталина и Изабелла. У каждой из них было по двое сыновей: у Каталины – Педро де Борха и Луис де Мила, у Изабеллы – Педро Луис и Родриго, оба носившие фамилию де Борха, поскольку отец их приходился маме дальним родственником и носил ту же фамилию. Вот папа и решил – чего пропадать добру в виде родственных отношений? Надо поставить племянников на ключевые посты.

Но надо сказать, что Каликст не располагал большими возможностями в этом смысле. Он считался слабым папой, без мощной поддержки, компромиссным вариантом, и поэтому должен всем подряд в ножки кланяться и выполнять многочисленные условия. Одним из условий было не раздавать высокие посты своим родственникам. Поэтому папе поначалу пришлось действовать тихой сапой. Ну одного только Родриго на пост апостолического нотария (нотариуса) церкви можно? Ну одного, ну пожалуйста! Ну ладно, одного можно. А вот еще Луиса де Мила – губернатором Болоньи, а? И Родриго давайте пошлем в Болонский университет для повышения образованности, он уже и учебник по каноническому праву купил с рук по скидке, а то как ему нотариусом работать без высшего образования? А потом дядя потихоньку провел назначение обоих племянников кардиналами.

И вот так потихоньку-полегоньку… Тут одна уступка, там одна уступка – и когда уважаемые люди Рима опомнились и посмотрели вокруг трезвыми глазами, они обнаружили, что на значимых постах в частности и в городе вообще что-то слишком много стало арагонцев, валенсийцев и каталонцев, которые для них один черт – иностранцы. Педро Луис де Борха так и вовсе капитан-генерал церкви и префект Рима. И пусть весь мир подождет. А Орсини со своими возражениями пусть заткнутся, потому что папа тут соломки подстелил загодя – задружился с семьей Колонна.

Папа в таких условиях почувствовал себя уверенно до такой степени, что не побоялся вдрызг разругаться с арагонским королем, хотя казалось бы… И лишил его незаконного сына Ферранте прав на неаполитанский престол. Причем на конкурентов арагонцев – анжуйцев – папа тоже не обратил свой благосклонный взгляд. Окружающие начали подозревать нехорошее – что, например, папа заготовил теплое местечко на троне Неаполя для собственного племянника Педро Луиса, а это уже совсем беспредел – мало ли в Испании вообще и в семействе де Борха в частности донов Педров, каждому корону, что ли, подай? Возможно, эти подозрения не имели под собой оснований, но если какие-то – хотя бы слабые – основания для них были, тогда понятно, откуда у родственников Каликста III возникло нездоровое стремление владеть миром и фактически стать государями – от дядюшки же! В описываемый момент, однако, до этого было еще далеко, но подозрения подкреплялись тем, что Педро Луис имел большое влияние на дядюшку и рекомендовал порубать шашкой всех, кто не согласен с его политикой, в то время как Родриго показал себя куда более дипломатичным, уговаривая высокопоставленного родственника не пороть горячку. Но родственник не всегда его слушал.

Когда через три года пребывания на Святом престоле Каликст III отошел в лучший из миров, в Риме начался хаос. Молодой-горячий Педро Луис тут же полетел с поста префекта, как та фанера над французской столицей. Вооруженные Орсини и примкнувшие к ним товарищи пошли бить, как они говорили, каталонцев, а заодно арагонцев и валенсийцев, чтоб три раза не вставать.

Педро Луис спешно уехал, Родриго – видимо, по принципу «все побежали – и я побежал» – отправился за ним. Уехали они тайно, переодетые в чужую одежду, – все в лучших традициях приключенческих романов. Но по дороге Педро Луис – молодой и сильный, на здоровье никогда не жаловавшийся – внезапно умер. Может, несвежей рыбы поел. А может, вполне свежего яда. А Родриго на полдороге притормозил и сказал себе: стоп. Куда я, собственно, бегу? Варианты у него действительно были не ахти. Уехать из Рима означало стать трупом в политическом смысле, остаться – с высокой вероятностью стать трупом в смысле самом что ни на есть натуральном. Но печальный пример безвременно оставившего земную юдоль Педро Луиса свидетельствовал, что трупом в натуральном смысле можно стать даже вдали от Рима. Никто о тебе не вспомнит в том Риме и приличную заупокойную службу по тебе не закажет. По всему выходило, что следовало остаться и побороться, а там как получится.

Когда кардинал Родриго Борджиа (предварительно убедившись, что его собственное жилье разграблено подчистую, даже сломанные лыжи и трехлитровые банки с балкона вынесены) вошел в зал, где заседал конклав с целью избрания нового папы, там получилось воспроизведение картины Репина «Не ждали». Или немой сцены из «Ревизора». А Родриго, пробираясь между рядами обалдевших коллег, своим выражением лица как бы говорил собравшимся: «Чего вылупились? Здесь конклав, или я ошибся и тут проходит очередное собрание общества анонимных алкоголиков? Судя во вашим одухотворенным лицам – как раз второе. Ах, все-таки конклав! Тогда я не понимаю, почему мое появление вызвало такую сенсацию. Я кардинал римско-католической церкви? Кардинал. Ну и все. Где ж мне еще быть-то в такое нелегкое для Святого престола время, как не на конклаве? Ваше преосвященство, вы бы челюсть-то подобрали, а то она от изумления отвалилась, лежит на полу, проходу мешает». После чего спокойно уселся на свое место с покерфейсом во всю физиономию.

А борьба на том конклаве намечалась нешуточная. В красном углу ринга – французский кандидат д’Эстотвиль. В синем углу ринга – итальянский кандидат Энеа Сильвио Пикколомини. Ни один из этих титанов не уступал, и каждый голос был на вес золота. Голосуй, как говорится, или проиграешь. И каждый участник голосования всеми силами старался не проиграть. Про этот исторический конклав даже фильм хороший сняли, так и называется – «Конклав», а в русском переводе – «Восхождение Борджиа». Почему восхождение? А потому что Родриго на том конклаве очень грамотно себя повел, отдав решающий голос за того, за кого надо – за кардинала Пикколомини, и с тех пор его карьера шла только в гору.

Новый папа – Пий II, как он назвался при вступлении в должность – кардиналу Борджиа по понятным причинам благоволил и давал ему всякие интересные и ответственные поручения. Один только раз Родриго своим поведением вызвал нарекания со стороны своего благодетеля – устроив знаменитый праздник в садах Сиены. В Сиену Родриго был направлен в командировку – наблюдать за строительством нового кафедрального собора и перестройкой дворца Пикколомини. В один прекрасный день, умаявшись орать на рабочих, которые то камни криво положат, то ценный витраж разобьют, то на следующий после получки день на работу всей бригадой не выйдут, он решил разнообразить свой досуг и организовал культурно-массовое мероприятие. Что правда, и культуры, и массовости мероприятию недоставало. Там на входе был очень строгий фейсконтроль: если фейс у тебя мужской, вход тебе категорически запрещен. Если ты молодая, симпатичная женщина – наоборот, добро пожаловать. Из мужчин присутствовали только хозяева торжества – служители церкви. Злые языки клеветали, что после ужина и танцев церковнослужители и их гостьи занялись установлением наиболее тесных и даже интимных взаимоотношений между собой. Проще говоря, началась настоящая оргия. Сиенцам только и оставалось, что шутить: мол, если бы все дети, рожденные через девять месяцев после мероприятия, родились в одеждах своих отцов, они бы поголовно выглядели, как священники и кардиналы.

Тогда Родриго удалось оправдаться перед высоким начальством (может, потому, что Пий II сам в молодости изрядно куролесил и даже стихи эротические писал), и дальше особых разногласий не возникало. Он и при последующих папах себя хорошо чувствовал, даже при ставленнике Орсини Сиксте IV, что убедительно доказывает его способность везде влезать без мыла, очень полезную в те неспокойные времена (да в любые времена!). При папе Сиксте Родриго – мало того, что кардинал, епископ Валенсии и вице-канцлер Святого престола – стал еще и легатом при дворах Кастилии и Арагона. Он вообще на протяжении своей церковной деятельности о родине не забывал. Было дело, мирил короля Кастилии Энрике IV с его сестрой Изабеллой. А когда та Изабелла сочеталась браком со своим родственником Фердинандом Арагонским по фальшивому папскому разрешению, помогал утрясти это недоразумение и оформить настоящий документ задним числом. Помимо сохранения отношений с Кастилией и Арагоном, старался дружить с флорентийскими Медичи, а в тот момент отношения с Флоренцией были ой какие плохие (достаточно того, что папа Сикст был замешан в покушении на братьев Медичи, в результате которого прямо в соборе зарезали брата Лоренцо Великолепного, Джулиано). Но Родриго старался как-то балансировать.

Конечно, не всем нравились его гибкие убеждения и его примирительная политика. И сам он далеко не всем нравился. Но кардиналу Борджиа это было до лампочки. Ждать от всех похвалы – до пенсии не дождешься. И не доживешь до той пенсии, если будешь стараться всем нравиться. Просто надо уметь договариваться. Даже с чертом.

Не забывал Родриго Борджиа и о личной жизни. Жизнь была бурная, но что-то вроде серьезных отношений в ней периодически просматривалось. Надо сказать, что, будучи кардиналом-дьяконом, сан священника Родриго принял не сразу – то есть обязанностью хранить целибат поначалу обременен не был. Но это означало, что теоретически он мог бы жениться, бег по куртизанкам все равно официально не приветствовался. А Родриго по ним как раз бегал. И не только по ним. Неизвестно, кем была мать (или разные матери) его старших детей – Педро Луиса, Изабеллы и Джироламы. А вот младшие и самые известные его дети – Хуан (Джованни), Чезаре, Лукреция и Гоффредо – были рождены прекрасной римлянкой по имени Ванноцца (Джованна) деи Каттанеи, которая, предположительно, как раз ударно трудилась на ниве продажной любви, то есть была куртизанкой по профессии (это потом она стала успешным предпринимателем, имея в собственности таверны и виноградники). И их совместные дети были рождены уже тогда, когда Родриго принял сан священника – с обязанностью соблюдать целибат и прочими столь же нерадостными обязанностями. Но природная живость и неутомимость брала свое, да и примеры перед глазами все время присутствовали соответствующие. Анекдот про монаха, который обнаружил, что в сборнике церковных законов, искаженных при переписывании, предписывается celebrate, а вовсе не celibate, не на пустом месте родился. Такое ощущение, что в тот веселый, но кровавый период, о котором идет речь, большинство священнослужителей были твердо убеждены, что правильно celebrate, а вовсе не celibate. Кто там тот целибат соблюдал, кроме Алонсо де Борха, да Пия II, растратившего здоровье в политической борьбе к моменту избрания папой вследствие излишеств всяких нехороших?

Но все же приличия следовало пока соблюдать, и Родриго неоднократно выдавал Ванноццу замуж, чтобы придать существованию ее детей некоторую благопристойность. Детей своих он признал не сразу, поначалу именуя их племянниками. Кстати, Ванноцца особо крепкими моральными установками не отличалась, и поговаривали про нее всякое. Например, что она увлеклась коллегой Родриго по кардинальской консистории Джулиано делла Ровере и ее сын Чезаре на самом деле как раз от него. Забегая вперед, скажем, что впоследствии делла Ровере как-то мало отцовских чувств проявлял к Чезаре, в отличие от Борджиа, так что верится в эту версию с трудом. Хотя кто знает. Чезаре был такой же беспринципный, как Родриго, но такой же буйный, как Джулиано. Вот если бы он получился мягким, добросердечным и спокойным по характеру, тут на роль отца следовало бы искать кого-то третьего.

После смерти Сикста номер четыре Борджиа, уже к тому времени подкопив силенок, начал подбираться к папскому трону. Но пока не сдюжил. Одна радость – удалось заблокировать избрание того самого соперника на профессиональном и постельном фронте, Джулиано делла Ровере. Семья делла Ровере, правда, сумела пропихнуть другого своего ставленника, Джанбаттиста Чибо, вступившего на престол под именем Иннокентий VIII. «Ну, Иннокентий – так Иннокентий!» – философски подумал Родриго Борджиа. И с этим договоримся. Надо только выучиться ждать, думал Родриго про себя, надо быть спокойным и упрямым. И действительно таким был.

В понтификат Иннокентия произошло довольно много интересного. И конфликт с Неаполем. И невиданный расцвет непотизма, когда папа первым совершил неслыханное: признал двоих своих детей именно детьми, не называя их стыдливо племянниками или еще какими дальними родственниками. И рост преступности в Риме, на который папа взирал с удивительным пофигизмом. И очередные натужные попытки (точнее, много слов на эту тему) собрать крестовый поход, чтобы навалять туркам в Константинополе. А из реальных достижений на мировой арене – завоевание Гранады Изабеллой Кастильской и Фердинандом Арагонским. Это означало окончание Реконкисты и невиданное усиление авторитета соотечественников Родриго Борджиа. И ему приятно было, что монархи, которым он оказал значительные услуги, так поднялись в глазах всего христианского мира. И теперь, наверное, будут ему благодарны. И папству нос утерли – пока папы один за другим только языками трындели о борьбе с мусульманами и возвращении христианской святыни, Изабелла и Фердинанд взяли и сделали: погнали арабов с Иберийского полуострова. Потом еще и евреев на выход попросили. Борьба за христианскую веру в полный рост! Учитесь, товарищи римские папы!

Перед смертью Иннокентия главные претенденты на Святой престол находились в полной боевой готовности. Среди них особой боевой готовностью отличался Родриго Борджиа. Видя, что переливание крови от троих юных добровольцев облегчения умирающему папе не принесло (впрочем, доноров постигла участь реципиента – они быстро умерли: то ли кровь была не той группы, то ли резус-фактор не тот, то ли технология переливания подкачала), он развил бурную деятельность. И таки был избран!

Говорили, что Родриго щедро подкупил своих коллег по конклаву. Безусловно, к тому моменту он был очень богатым человеком. Тут и официальные доходы от епархий и должностей, и взятки, без которых в церковных верхах уже мало что делалось, и продажа фальшивых папских документов. Подкуп, конечно, имел место, как без этого, неприлично даже как-то. Но за избрание соперника Борджиа – все того же кардинала делла Ровере – деньги конклаву засылал аж сам французский король в соавторстве с генуэзскими банкирами. Вряд ли у Родриго при всем его немалом богатстве денег было больше, чем у этих ребят. Тут в придачу к денежным средствам опять пошла в ход дипломатия. Родриго за долгие годы успел узнать все особенности своих коллег и оппонентов, все их слабости, все тайные и явные желания и устремления. Знал, на что надавить, знал, где польстить, а где пригрозить, кому что пообещать – должности, деньги, владения, епархии, родственников пристроить, словечко перед кем надо замолвить и так далее. Работу он, конечно, проделал титаническую и – прямо скажем – виртуозную. Ну и удача в тот раз оказалась на его стороне, ее со счетов тоже сбрасывать нельзя. Так и появился новый папа – Александр VI. Самый, наверное, знаменитый из всех, занимавших престол святого Петра. Кроме самого святого Петра, конечно.

Борис Тененбаум в книге «Великие Борджиа. Гении зла» пишет: «Выборы прошли сравнительно мирно, в городе, правда, было убито около 200 человек, но массовых беспорядков не было, и дворцы потерявших фавор кардиналов толпа не громила». Вспоминается цитата из рассказа М. Зощенко «Правда, дрались, слов нет. До крови иной раз бились, но так, чтобы слишком крупных ссор или убийств – не было». Сразу как-то складывается представление о царившей тогда в городе криминогенной обстановочке, если убитые двести человек – это так, не о чем говорить, «все так чинно-благородно, по-старому!», как сказано у того же Зощенко в другом произведении.

Впрочем, вполне возможно, что убийство двухсот человек не было напрямую приурочено к выборам. Это могло быть просто среднее суточное количество убийств, совершаемых в тот период в Риме, поскольку предыдущий понтифик совсем не заморачивался наведением и поддержанием правопорядка. Как высокопоставленным бандитам, так и мелкой уголовной шушере в Риме жилось чрезвычайно весело и вольготно. Даже вооруженная стража старалась не попадаться на дороге всяким криминальным элементам, ибо чревато.

Новоявленный папа, как любой начинающий мафиози, понимал, что такой разгул преступности – вещь опасная. Надо сразу показать, кто в доме хозяин, кто может безнаказанно убивать и в чьи руки должны стекаться основные денежные потоки. Поэтому быстро разогнал самые известные притоны, перевешал самых авторитетных грабителей и наемных убийц и усилил охрану на улицах. Римляне ему были, безусловно, благодарны за такие полезные начинания, потому что раньше ведь как бывало? Вышел за хлебушком – через пять минут в Тибре плаваешь с перерезанным горлом, а твои деньги, припасенные на хлебушек, местная уголовная братва уже пропивает в ближайшем сомнительном кабаке. Безобразие. Но при папе Александре социальный состав спускаемых в Тибр неживых товарищей несколько видоизменился, о чем речь еще впереди.

В личной жизни у папы тоже было все в порядке. Как положено солидному, высокопоставленному господину, он завел постоянные отношения с женщиной намного моложе его, к тому же выдающейся красоты. Это сейчас выдающаяся красота достаточно просто делается при помощи скальпеля, инъекций и инстаграмных фильтров. А в те дикие времена требовалось быть красивой от природы, чтобы обращать на себя внимание могущественных мужчин и чтобы художники конкурировали между собой за право сделать тебя своей моделью. Такой и была любовница папы Джулия Фарнезе, честно заслужившая прозвище La Bella – «Прекрасная». Ее изображения радовали глаз публики не в каком-то там Инстаграме, где могут себя показывать все, кому не лень, а на фресках художника Пинтуриккьо в апартаментах Ватикана, где она была изображена в виде Богоматери, что некоторые верующие сочли оскорблением своих чувств. А еще Джулия, предположительно, изображена на картине самого Рафаэля. Не каждая, между прочим, удостаивалась.

Джулия была замужем за представителем славной семьи Орсини – Орсино Орсини. Этот Орсино приходился пасынком некой Адриане де Мила, которая в свою очередь приходилась родственницей Родриго Борджиа (вспомним, что при перечислении родственников Алонсо де Борха фамилия де Мила уже всплывала). Адриана мало того, что была приставлена к Лукреции Борджиа, дочери папы, для завершения ее воспитания и образования, так еще и всячески поощряла связь своей невестки с папой, своим кузеном. Разумеется, для блага семьи и мира во всем мире.

Со стороны ситуация выглядела так, будто всех все устраивает. Правда, хейтеры глумились над Джулией, называя ее «невестой Христовой», но за глаза. Джулия пользовалась всеми благами, которые могла извлечь из своего положения папской любовницы, и о своей семье не забывала. Она настаивала, что отец ее дочери Лауры – не Орсино Орсини, а Александр VI: видимо, чтобы обеспечить дочери безбедное будущее. Самый знаменитый брат Джулии, Алессандро Фарнезе, стал кардиналом благодаря постельным заслугам сестры, и в народе его вместо «кардинал Фарнезе» ласково называли «кардинал Френьезе» – не очень приличное прозвище, намекающее на то, что кардиналом он стал благодаря «женскому лону». Ну, называли и называли, ему-то что? Пока над ним насмехались, он сумел подняться по карьерной лестнице и в итоге стать папой Павлом III, знаменитым борцом с Реформацией. Как вам такое, враги и завистники?

Папа Джулию искренне любил и ее пожелания и капризы обычно удовлетворял. А что в папских апартаментах иногда видели других женщин – так это, небось, клеветники всякие выдумывали. Не было такого, не говоря уже о связи папы с его дочерью Лукрецией, о чем тоже время от времени слухи ходили. Римский папа – облико морале, ферштейн?

Личная жизнь и наведение порядка в Риме – это ладно. Новому папе предстояло как-то рулить внешней политикой. Тут со всех сторон и Милан, и Неаполь, и Венеция, и города Папской области, и вообще кого только нет. И у каждого свои претензии и ожидания. Вот и пожонглируй ими, вот и разберись, чего требует текущая политическая ситуация.

Способности, проявленные Родриго Борджиа на дипломатической и управленческой ниве, позволяли надеяться, что он справится.

В самом конце пятнадцатого века, через пару лет после избрания Александра VI главой всех католиков, французскому королю Карлу VIII втемяшилось в голову отправиться в крестовый поход против турок, которые вот буквально недавно, как мы помним из предыдущих глав, захватили Константинополь. Отправиться-то можно, но, честно говоря, в глубине души Карл не горел желанием вписываться в такой сомнительный проект, как крестовый поход. К тому времени осталось мало дураков, готовых переться незнамо куда с неясными перспективами победы и обогащения, зато с нехилым шансом сложить голову на мусульманской чужбине за какие-то неконкретные христианские ценности. Находились, конечно, романтики, но король Карл был явно не из их числа. Настоящей его целью была та, которую он заявлял как промежуточную – завоевание Неаполитанского королевства. Мол, сначала Неаполь, а потом и на турок пойдем, и Гроб Господень освободим, всему свое время. Собрал армию и пошел через Италию.

На всем пути следования французской армии итальянские города-государства предпочитали сразу сдаваться королю, не вступая в военный конфликт. Потому что у короля:

Шел так французский король, шел, а чего ему не идти: солнышко светит, птички поют, кипарисы растут, население встречает хлебом-солью и прочей фокаччей с оливками. Шел, пока не добрался до Рима. А в Риме папа. И у папы бы желательно получить аудиенцию и прояснить некоторые дипломатические вопросы, в частности, признание его, Карла, законным королем Неаполя. И отчего-то король Карл был уверен, что аудиенцию ему дадут и что на существенные уступки его собеседник пойдет, не раздумывая. Не знаю, откуда у него взялась такая уверенность. Может, она родилась вследствие присутствия за спиной около двадцати пяти тысяч крепких вооруженных мужиков в доспехах и с пушками. Это, знаете ли, всегда как-то подбадривает. Дает веру в свои силы и благополучный исход переговоров не хуже самого продвинутого аутотренинга.

А папа римский Александр VI (в миру, напоминаю, Родриго Борджиа) тогда как раз находился в союзе с Неаполем. Даже женил своего младшего сына Гоффредо на Санче Арагонской, внучке неаполитанского короля Ферранте I – для укрепления международных отношений, дружбы и сотрудничества. Санча, надо сказать, не подвела: в дальнейшем всеми силами крепила дружбу и любовь между Неаполем и Святым престолом, завязав на всякий случай романтические отношения с братьями своего мужа – Хуаном и Чезаре. Чтоб дипломатические узы, значит, стали практически неразрывными. А что таким способом – ну уж как могла. Кто сказал, что дипломатия – это только языком трындеть? И здесь должно быть место нестандартным решениям!

А тут, понимаете, какой-то мутный француз в двери ломится и угрожает разрушить стройную политическую конструкцию, любовно созданную Санчей папой. Взять бы его за шкирку и из Рима выкинуть, да христианское милосердие не позволяет. Ну, и то, что многие окрестные итальянские государи договорились с французом, тоже удерживало папу от импульсивных действий. Да и внутренние враги в Риме подняли головы, приготовившись при поддержке короля сожрать уважаемого понтифика вместе с ботинками, особенно делла Ровере отличились. И авторитетный клан Орсини на сторону Карла перешел.

Папа выстроил своих предполагаемых защитников-гвардейцев в шеренгу, пересчитал по головам, записал получившееся число и столбиком отнял его от двадцати пяти тысяч. И с горечью осознал, что верные ему вооруженные силы в данный момент своей численностью примерно на 24 600 человек меньше, чем у Карла. Короче говоря, тут особо не побыкуешь: даже если бык у тебя прямо на гербе изображен, изволь преобразиться в пушистого зайчика. Пришлось ласково встречать незваного гостя, угощать чаем с плюшками, заверять в своей дружбе и давать кучу двусмысленных обещаний. Мол, ты иди, иди в Неаполь, а мы все тут за тебя! А в знак того, что мы тут все за тебя, с тобой поедет папский легат, дорогу покажет. Хороший парень, рекомендую, Чезаре его зовут, ударение на первый слог. Ну посуди сам, как я смогу тебя не поддержать, если в твоем полном распоряжении будет мой сын, а?

Особо долго чаи распивать было некогда, король, прихватив в заложники Чезаре Борджиа, отправился брать Неаполь, а папа, закрыв за ним дверь на цепочку, кинулся звонить по видеоконференции миланскому герцогу, венецианскому дожу и арагонскому королю с предложением объединиться и навалять французу в темном подъезде, то есть в солнечном Неаполе (тем более по сей день криминогенная ситуация в солнечном Неаполе не лучше, чем в темном подъезде на окраине провинциального российского города). Все эти люди Неаполь не слишком обожали (кроме арагонского короля, тот обожал, так как именно арагонские ставленники занимали неаполитанский трон), но понимали, что в случае их бездействия следующая цель французов – вовсе не турки, как можно было бы наивно подумать, а они сами. Особенно нервничал миланский герцог Лодовико Сфорца, прежний союзник французов, того вообще еле успокоили. Он-то первым и заключил союз с венецианцами, создав Священную Лигу. Поддержали их Фердинанд Арагонский и папа Александр VI. Еще и императора Максимилиана туда подписали для полного комплекта. И приготовили поганую метлу, чтобы выметать ею французов из Италии.

Карл Неаполь, конечно, взял, но довольно скоро ощутил, что у него горит хвост. Одно дело мелочь по карманам тырить, то есть походя и без единого выстрела брать всякие там курортные городишки типа Пезаро, совсем другое – иметь у себя за спиной объединенные силы Лиги. Папу уже ничего не связывало, потому что Чезаре по дороге в Неаполь технично свалил, выставив своих сопровождающих натуральными кретинами. Так что французский король почувствовал себя неуютно и ощутил острую потребность вернуться на север, поближе к родным краям. Оставив, что правда, гарнизоны в завоеванном Неаполе. По дороге он напоролся на войска Лиги, состоялось сражение, кто там победил – можно толковать двояко: французам удалось прорваться дальше к Милану, итальянцы захватили барахло, награбленное французами в Неаполе. Итальянцы расценили этот факт как свою полную и безоговорочную победу. Узнаю итальянцев.

Французские гарнизоны в Неаполе какое-то время еще держались, тем более на их стороне сражались и некоторые несознательные итальянцы типа представителей семьи Орсини. Но недолго музыка играла: замок, обороняемый Орсини, сдался арагонским войскам, сам глава клана Джентиле Вирджинио Орсини попал в плен, где вскоре и умер при таинственных обстоятельствах. Не знаю, может, у него от стресса сердечная недостаточность развилась. Или пневмония какая. Или колика приключилась – от удара кинжалом в живот, такое бывает. Мы же не верим, что его траванули, удушили или зарезали по приказу папы римского. Конечно, не верим!

И, наверное, зря не верим. Ведь папа Александр был не только духовным лидером католиков (формально) и государственным деятелем, но и прославленным мафиози – куда там до него дону Корлеоне. Под всю эту военную шумиху он вдруг осознал, что наступил психологический момент загасить конкурирующую мафиозную фирму – могущественный римский клан Орсини. Ну, пока Святой престол политически силен и как раз тогда, когда такой шикарный повод появился: сражение Орсини на стороне врага. Да и вообще не так давно были у папы с Орсини разногласия относительно земель, проданных (кем) сыном папы Иннокентия VIII Франческо Чибо (кому) Джентиле Вирджинио Орсини (что ж они все не склоняются-то?!), а на самом деле являвшихся собственностью церкви. Ишь чего удумали, казенные земли почем зря разбазаривать! И вообще, неприятное семейство. Можно, конечно, было бы на Орсини натравить клан Колонна, но тогда Колонна, завалив давних соперников, сами чрезмерно усилятся, а зачем папе сажать себе на шею всю эту развеселую коза ностру? Значит, надо справиться своими силами. И поручить зачистку папских территорий надежному человеку, а кто может быть надежнее собственного сына?

Конечно, не все дети богатых и высокопоставленных родителей одинаково полезны, но все одинаково талантливы. Иначе как бы они – без талантов – попадали на высокие должности и в телевизионный эфир? То-то и оно. Но вот когда приходится решать какие-то практические задачи на рабочем месте и, не дай бог, выдавать видный всем результат, сияющий блеск таланта имеет свойство существенно меркнуть и получается какая-то фигня. Не знаю, с чем это связано. Совпадение, наверное. Вот и Хуан Борджиа был блестящим военным стратегом и тактиком, именно поэтому его и назначили командующим папскими войсками и гонфалоньером Церкви. И не надо, пожалуйста, этих ваших грязных намеков про непотизм. Словом, выбрали его для высокой должности и ответственного поручения, потому что он – лучший!

Но что-то пошло не так.

Хуан Борджиа (он же Хуан де Борха, он же Джованни Борджиа, он же, если кому-то больше так нравится, Джованни де Борха, хотя последний вариант – наиболее странный из предложенных) вернулся из Испании во всем подобающем его положению великолепии. Подобающее великолепие, по его мнению, – это когда даже конь почти целиком покрыт золотом, не говоря уже о самом всаднике. Сколько он тем конем затоптал зазевавшихся пешеходов, двигаясь с недозволенной скоростью по территории Испании и Италии, в статистику происшествий не вошло. Ну, может, какой молоденький, неопытный и не получивший от старших товарищей необходимых инструкций инспектор Санта Эрмандады и пытался его остановить и оштрафовать за превышение скорости, но этот су… извините, чуть не вырвалось, папский сын «жестом показал, что его зовут Хуан» и спокойно проследовал дальше. Он вообще считал, что ему все можно, а если вдруг что-то случайно нельзя, то все равно можно, потому что папа отмажет. А что, нормальная мажорская логика, преспокойно дожившая до наших дней и вовсю применяющаяся в том числе на дорогах нашей родины.

Неумеренное чувство собственного величия подпитывалось у Хуана не только тем, что он был сыном папы римского, но и наличием титула герцога Гандийского и родственных отношений с королевской семьей: супруга Хуана, донья Мария Энрикес, приходилась кузиной королю Арагона Фердинанду. То есть он был не последний испанский гранд – «уж и щеголь, уж и франт! В каждом ухе по брильянту – чем тебе не вариант!» (Л. Филатов). Конечно, не за красивые глаза юного Борджиа взяли в знатнейшую испанскую семью и не за выдающиеся военные и управленческие заслуги вручили ему герцогство. Просто папа, как мы помним, в свое время постарался на дипломатической ниве, оказывая услуги Католическим королям Фердинанду и Изабелле. И вообще Испанию не обходил попечением еще с ранних лет своей церковной карьеры.

В общем, прибыл этот прекрасный молодой человек, по уши в золоте и титулах, в Рим, но не только для того, чтобы сорить деньгами, бухать и девок портить (хотя это основное), а и сделать что-то полезное для семьи. Например, матери картошки привезти и завалившийся забор у ее палаццо поправить зачистить Папскую область от мятежной семейки Орсини. Тем более, кстати вспомнился тот факт, что Орсини владели своими замками не по праву собственности, а как викарии (то есть наместники) папы римского. Сами-то Орсини (да и другие викарии) расценивали это как простую формальность, но формальностью это было, пока броня дома Орсини была крепка. А как только их конкуренты усилились, появился повод освободить папских викариев от занимаемой должности и замков в связи с утратой доверия. Освободить-то, конечно, можно, но они же не отдадут, гады. Вот Хуану и поручили это мероприятие, предварительно вручив титул гонфалоньера церкви и заранее передав во владение все замки Орсини, которые удастся завоевать. Для стимула.

Честно сказать, назначение Хуана было скорее имиджевым. Папа с головой дружил и не питал иллюзий относительно способностей своего дитятка, поэтому и послал с Хуаном опытного полководца Гвидобальдо Монтефельтро, герцога Урбинского. Негласно предполагалось, что герцог Урбинский будет воевать, а герцог Гандийский – и тоговать мордой на фоне развевающихся папских штандартов и забирать себе отвоеванные замки. А что, нормальный расклад в условиях непотизма и фаворитизма. Всегда это именно так и работает.

Сначала все шло хорошо. Удалось взять с десяток замков, принадлежащих Орсини. Хуан упивался победой (и не только), пока войско не подошло к стенам замка Браччано, главного оплота Орсини, который оборонял родственник покойного Джентиле Вирджинио – кондотьер Бартоломео д’Альвиано. Сдаваться бравый кондотьер совершенно не собирался, а вот намылить шею всяким выскочкам типа Борджиа был совсем не против.

А тут еще герцог Урбинский взял больничный в связи с ранением, ушел в свой шатер и отключил телефон, чтобы его не доставали просьбами о консультации. Пытливые взоры солдат обратились на Хуана: мол, ты мастер полководец, ты и думай. Давай, командуй, чего делать-то? Чего делать – этого Хуан не знал. Никто же не мог предположить, что ему и в самом деле придется командовать войском. Спросить совета у нижестоящих чинов – западло: он же велик! Будет он еще советы от всякой шелупони слушать. Вот и слонялся вокруг Браччано, оправдывая свое бездействие тем, что гранаты у д’Альвиано не той системы и вообще хорошо бы еще артиллерии под стены подогнать, о чем так и написал в Рим.

Пушки когда еще придут, а между тем защитники крепости не только успешно держали оборону, но и даже, говорят, высылали свои отряды за стены. Такие отряды иной раз и до подступов к Риму добирались. Однажды Чезаре Борджиа вышел покурить в неглиже, так они его чуть не сцапали. Хорошо, что Чезаре уже привык выходить на перекур и в туалет с конем и эскортом, так что ему удалось вырваться из цепких лап врагов. Мысли Чезаре в отношении его брата легко реконструировать. Я думаю, кратко их можно выразить, используя знаменитую фразу министра иностранных дел РФ. Чезаре и раньше-то был недоволен, что папа все плюшки щедрой рукой отсыпает Хуану, а тут уж вообще озверел.

О дальнейших событиях вокруг Браччано злые языки рассказывают совсем уже какие-то непотребные вещи. Д’Альвиано сделал очередную вылазку, выбил осаждавших с передовых укреплений, а потом через брешь в стене выгнал осла, предварительно повесив на него табличку типа «Иду на переговоры с герцогом Гандийским». То есть имелось в виду, что осел – достойный собеседник для Хуана, равный ему по интеллектуальному уровню. Других дипломатов, как бы говорил д’Альвиано, у меня для вашего герцога нет. Остальные слишком для него умные, не потянет беседу. Получается, никакого уважения к своему сопернику Орсини и их родственники почему-то не испытывали. Под хвостом осла обнаружили письмо, содержавшее точную характеристику морального облика и полководческих способностей главнокомандующего папской армии. Еще обиднее стало, когда сторонники Орсини собрались с силами и двинулись на помощь осажденным. Пришли и расчихвостили осаждающих так, что пух и перья полетели. Хуан был ранен, герцог Урбинский взят в плен.

Папе пришлось заключить с Орсини мир. Правда, по условиям мира Орсини выражали свою сыновнюю покорность Святому престолу и вносили пятьдесят тысяч дукатов в папскую казну. Однако потребовали те же пятьдесят тысяч как выкуп за герцога Урбинского. Своего рода потлач[8] по-итальянски. Ну, Борджиа бы не был Борджиа, если бы не решил проблему в свою пользу: взнос он забрал себе, а выкуп повесил на семью герцога Урбинского Lucro![9]

Кто, быть может, подумал, что по результатам своих военных успехов Хуан получил от папы по ушам, тот явно не учитывает ни исторических, ни современных нам реалий. Хуан получил вовсе не по ушам, а орден. Его пышно чествовали как победителя и защитника правого дела церкви, перечислялись его выдающиеся заслуги перед отечеством и восхвалялись его недюжинные способности. Все это в торжественной обстановке, с музыкой и фуршетом.

На второй ступеньке пьедестала почета стоял Джованни Сфорца – актуальный на тот момент муж дочери папы Лукреции. И неважно, что в войне и последующих событиях он себя проявил как-то не очень. Разве что когда его родственник, миланец Лодовико Сфорца, опять метнулся на сторону французского короля Карла, Джованни остался верен папе, то есть тестю. Но я согласна, что Джованни надо было обязательно наградить, еще и молоко за вредность выдавать ежемесячно: быть мужем женщины из семьи Борджиа – уже само по себе достойно награды. Лишь бы не посмертно.

Третий награждаемый, конечно, не мог соперничать блеском с первыми двумя (особенно с самым первым). Потому что он привык не блистать, а дело делать. А это обычно не так интересно широкой публике, не так щедро оплачивается и не с такой помпой награждается. Гонасало де Кордоба был командирован Католическими королями в Неаполь, чтобы вместе с итальянцами гнать французскую армию из Италии. И очень успешно сражался: сначала партизанскими методами вроде захвата обозов, потом в открытых сражениях. В общем, удалось ему очистить Неаполь от французов. Потом еще и рядом с Римом подчищал за Хуаном то, что он напортачил в ходе своей славной военной операции. И вот такой человек остался фактически в тени Хуана. Гонсало не хотел даже на церемонию награждения являться, но его все равно догнали и благодарность выразили.

Потому что папа, хоть и чествовал сыночка в имиджевых целях, все же понимал, что на его способностях и талантах далеко не уедешь, желательно поддерживать настоящих специалистов. Семья семьей, преданность преданностью, но эффективно работать и победоносно воевать кто-то должен – и этот кто-то явно не Хуан. Вот врагов наживать – это да, это он первый. Не сказать, что это полезное умение: у папы и так врагов было достаточно.

В общем, как гласит известная цитата, «детей надо баловать – тогда из них вырастают настоящие разбойники!». Ну, или такие вот, я извиняюсь, гонфалоньеры. В данном случае это одно и то же.

Загадки истории я не люблю, но деваться от них некуда. К тому же детективные загадки – они все же поинтереснее, чем всякие там альковные тайны. В книге «Записки исторической сплетницы» я писала об одном загадочном и по сей день не раскрытом убийстве, совершенном в далеком прошлом, – убийстве Эми Робсарт, жены Роберта Дадли, фаворита английской королевы Елизаветы I, которая на самом деле была мужчиной. А вот теперь настал, я считаю, момент поговорить еще про одно убийство, не менее загадочное, не более раскрытое и с еще раньше истекшим сроком давности, невинной (ха-ха-ха! извините) жертвой которого стал фигурировавший в предыдущей главе Хуан Борджиа. И в случае с Эми, и в случае с Хуаном на вопрос о личности убийцы мы можем со всей уверенностью ответить: «А черт его знает!» И, как ни грустно, не придет Шерлок Холмс – или еще какой майор Черкасов – и не распутает эти дела на радость расположившемуся у экрана с попкорном невзыскательному зрителю. Потому что это, товарищи, жизнь, а не детективный сериал (глубокая мысль, правда?). И улики вряд ли всплывут через века, особенно если тщательно похерены заинтересованными лицами.

На этом сходство между двумя происшествиями заканчивается. Различий куда больше.

Во-первых, смерть Эми теоретически могла быть следствием не убийства, а несчастного случая или самоубийства. В истории с Хуаном девять колотых ран, перерезанное горло, утопление трупа в реке с заваливанием его камнями, чтоб не всплыл, как бы намекают внимательному эксперту-криминалисту, что, наверное, объявлять произошедшее несчастным случаем или самоубийством несколько преждевременно. Тем более – как же, дождешься от того Хуана, чтобы он самоубился. Там бы пол-Рима на радостях перепилось, чего уж там.

Во-вторых, Эми очень жаль: скорее всего, она стала жертвой придворных интриг без всякой вины со своей стороны. Хуана, извините, не жаль абсолютно (мне). Он нарывался очень долго и очень нагло, и было бы крайне удивительно, если бы в итоге таки не нарвался.

Но оставим эмоции, перейдем к фактам, как настоящие юные следопыты натуралисты любители расследований. Что же предшествовало смерти молодого и перспективного отпрыска дома Борджиа? Его смерти предшествовала слишком веселая и привольная жизнь без отягощения какими-либо обязательствами. Деньги есть, титулы есть, защита такого авторитетного человека, как папа римский, обеспечена во всех случаях, так что убивай, насилуй, наливай да пей – ни в чем себе не отказывай. Он и не отказывал. И очень скоро сформировалась длинная очередь мечтающих отомстить ему самой страшной мстей по личным мотивам.

Папа тоже не останавливался в стремлениях материально поддержать свое семейство. В частности, предложил взять три города в Кампанье – Беневенто, Террачино и Понтекорво – и слепить из них наследственное владение – герцогство. И отдать герцогство – кому бы вы думали? Конечно же, блистательному полководцу, грозе подлых врагов, защитнику всего хорошего от всего плохого – Хуану Борджиа. Следите за руками: были города, принадлежащие организации под названием католическая церковь. Глава организации выводит эти города целиком из имущества этой самой организации и передает без какого-либо вознаграждения частному лицу в собственность. Следующий глава католической церкви указанные территории вернуть на баланс уже не сможет, так как территории теперь частные и могут быть переданы по наследству. А вы говорите, что все знали о таком грустном явлении, как грабительская приватизация. Вот теперь точно знаете больше. Не всем кардиналам такая идея понравилась, но проголосовали все почти единогласно, ибо мафия бессмертна.

Короче, все у Хуана складывалось хорошо. Мелкие разногласия с братьями из-за общих баб ситуацию не очень омрачали. Но все же разногласия были. И в один прекрасный день Ванноцца деи Каттанеи, мама Хуана, Чезаре, Лукреции и Гоффредо, пригласила старших сыновей на ужин, чтобы восстановить мир в семье. С ними еще кузен был, кардинал Джованни Борджиа. Нормально посидели, выпили, маме обещали, что будут вести себя хорошо. А на обратном пути Хуан вдруг заявил, что у него неотложное дело, и удалился, причем с каким-то подозрительным хмырем в маске. Больше живым его – Хуана, а не хмыря – никто не видел. Хмыря, впрочем, тоже никто не видел – ни живым, ни мертвым.

Сначала папа не встревожился из-за отсутствия сына: ну мало ли, дело молодое. В колокола он забил, когда прошло больше суток с исчезновения Хуана. И отправил стражу на поиски. Весь Рим с ног на голову перевернули, опрашивали возможных свидетелей. Никто ничего не знает. Наконец, следствие вышло на лодочника, который заночевал в своей лодке на берегу Тибра как раз в ночь исчезновения Хуана.

Заночевал он по месту работы, потому что в лодке у него были дрова, которые завтра надо перевезти. А если оставить и уйти – сопрут, это уж как пить дать. Точнее говоря, стибрят – от названия великой римской реки Тибр. Ну и вот, говорит лодочник, лежу я в лодке, о дровах думаю, заснуть не могу. Слышу – идет кто-то. Ну точно дрова тырить! Ан нет, пришли четыре человека пешком, а один приехал на белой лошади, с золотыми шпорами. И труп поперек седла у него этак небрежно перекинут. Слава богу, не за дровами, думаю, отлегло. Тот, на лошади, свалил труп на землю, те четверо его взяли, раскачали и бросили в Тибр. Еще и камней вслед накидали, для верности. И ушли. Что еще запомнил? Того, на лошади, все называли синьором и разговаривали с ним очень почтительно.

«Я убью тебя, лодочник! – голосом Профессора Лебединского заорал следователь. – Ты чего раньше-то не заявил?» Лодочник с достоинством возразил, что, если он всякий раз, когда увидит сбрасывание трупа в реку, будет бегать заявление писать, ему не удастся ни поспать, ни поработать, ни дрова уберечь, ни пообедать. Так и будет курсировать между берегом и отделением полиции всю жизнь. Потому что криминальный труп в Тибре – явление рядовое и практически каждодневное, то есть еженощное. И его, лодочника, в общем-то никак не касается. Вот груз, который легко могли стибрить, – это его касается. А об остальном сами думайте, это уж ваши дела.

И действительно, в указанном месте выловили труп Хуана Борджиа с колотыми ранами и перерезанным горлом. От большой любви к папе и его потомству римляне подхватили песенку, тут же на коленке сочиненную поэтом Саннадзаро: мол, папа теперь не просто рыбак (намек на святого Петра), но и – бери выше! – в полном смысле слова «ловец человеков», так как выловил из воды собственного сына. Кто-то еще считает, что это бесовский интернет виноват в появлении хейтеров и троллей, которые норовят ткнуть в самое больное, а потом сверху еще ушат дерьма вылить? Нет, я вас успокою: хейтеры и тролли изобретены задолго до интернета.

Папа горевал и рыдал так, что соболезнования ему выразили даже такие непримиримые его оппоненты, как Джироламо Савонарола и Джулиано делла Ровере, хотя казалось бы… А потом приказал провести тщательное расследование и найти виновного.

Вообще, следователям наверняка пришлось нелегко. Самую простую версию – ограбление – отмели как несостоятельную при первом взгляде на труп: при нем нашли кошелек с золотом, дорогущий кинжал, да и брендовые шмотки все были на месте. Так что причину надо было искать, исходя из личности покойного. Оперативно проверить всех, у кого был личный мотив убить Хуана Борджиа, значило, что «поспать накрылось» на ближайшую недельку-другую. Потому что по-хорошему, если бы убийство по своей природе не было разовой акцией, следовало бы для граждан, жаждущих крови Хуана, открыть запись в электронную очередь на римском портале госуслуг, чтобы придать организованный характер их хаотичным эмоциональным порывам. Да уж, жизнь прожить надо так, чтобы работники следственных органов спать и есть перестали, снимая показания с лиц, мечтавших при твоей жизни тебя укокошить. Сомнительный тезис, но Хуан ему строго следовал.

Кто же у нас подозреваемые? У нас-то ладно, а вот у них – у работников следственных органов, которые как раз вели это дело – подозреваемых могло быть в разы больше. Все эти мужья и отцы опозоренных женщин, все эти походя униженные и обиженные Хуаном знатные и не очень горожане, которых никто не считал… Среди них называли имя Антонио Мария делла Мирандола, дочь которого Хуан, как он сам похвалялся, изнасиловал. Это имя известно, потому что товарищ принадлежал к древнему роду, а уж сколько было «безымянных» врагов у Хуана – статистика умалчивает.

Из значимых персон подозревали вице-канцлера церкви, кардинала Асканио Сфорца. Его приближенный однажды сдуру сделал Хуану замечание (не знаю, может, за то, что он коня припарковал на тротуаре, мешая проходу граждан), а обиженный Хуан велел его повесить так многие водители бы отреагировали на акцию типа СтопХам, если бы могли. По беспределу, просто потому, что мог. Но вряд ли кардинал Асканио вот таким образом отомстил за своего подчиненного. Он вообще страшно испугался, что его обвинят, уехал и трясся, как осиновый лист, пока папа не объявил, что претензий к нему не имеет.

Обвиняли Джованни Сфорца, мужа Лукреции. Но у него было алиби: незадолго до этих драматических событий он спешно выехал из Рима и в рекордные сроки покрыл расстояние до родного Пезаро, где и сидел под кроватью тихо, как на редкость робкая мышка под ненадежной метлой. А все потому, что из подслушанного диалога своей жены Лукреции и ее брата Чезаре понял, что скоро его будут немножко убивать, так как в качестве зятя он больше ценности для папы римского не представляет. Странно вообразить, что Джованни высунул голову из-под кровати и вдруг начал, как взрослый, посылать в Рим наемных убийц, да не к кому-нибудь, а именно к могущественному и обласканному папой Хуану. Почему, кстати, не к Чезаре: это же он принес сестре весть о том, что она, возможно, скоро овдовеет. Да и что за убийцу такого важного и гламурного он сумел нанять, чтобы на белой лошади, с золотыми шпорами и бесконечными реверансами подельников? В общем, как-то нелогично выходит. Можно было бы, конечно, от этой нелогичности абстрагироваться усилием воли и назначить неугодного родственника виноватым, тем самым прихлопнув сразу двух зайцев: и дело закрыть, и Лукрецию от ненужных брачных уз избавить совершенно законно. Но так делать не стали, потому что папу интересовали поиски истинного виновника смерти Хуана, а вовсе не показатели раскрываемости в следственном комитете при Святом престоле.

Проверили и Гвидобальдо, герцога Урбинского. Тому вообще не позавидуешь: мало того что всю работу в ходе взятия крепостей Орсини проделал за охреневшего мажора, мало того что семейка Борджиа его из плена выкупать не захотела, так теперь на него еще и убийство этого же мажора повесить пытаются. Никаких доказательств против герцога Урбинского, разумеется, не нашли.

Орсини еще могли. Эти не из-за личных качеств покойного – они его скорее презирали, памятуя о его роли в захвате их замков. Но как средство нагадить лично папе убийство его любимого сына вполне годилось. Улик опять же не нашли, хотя тут надо помнить, что Орсини располагали широкими возможностями как убрать ненужного человека, так и замести следы. Вот в то, что Хуана убрал Бартоломео д’Альвиано (тоже подозреваемый), поверить трудно. После того, как Бартоломео жестко обстебал папского гонфалоньера с тем ослом у стен Браччано, вряд ли он переобулся и резко стал мечтать о кровожадной мести. Он Хуану еще тогда отомстил – морально над ним возвысившись.

Называли среди подозреваемых и имя Гоффредо, младшего сына папы Александра. Конечно, теоретически мотив был и у него: супруга Гоффредо, Санча Арагонская, отличалась свободой нрава, удивительной даже для тех времен. В число ее любовников, протиснувшись сквозь плотный слой конкурентов, затесался также Хуан Борджиа. Но если бы Гоффредо действительно вознамерился убивать любовников жены, ему следовало бы приобрести пулемет. Построить всех любовников в шеренгу (если бы они, конечно, согласились построиться) – и одной очередью всех сразу… А по одному отлавливать и мочить – не вариант: дело хлопотное, всей жизни может не хватить. Тем более на место каждого убранного соперника придут двое-трое других: это же как Лернейская гидра или еще какой Змей Горыныч.

И совсем уж странно, что начать Гоффредо решил именно с Хуана – любимчика папы, за которого папа, случись что, башку оторвет вместе с тюбетейкой беретом. У самого-то Гоффредо положение в семье было не такое прочное: папу терзали смутные сомнения, что отец младшенького Борджиа – именно он, а не очередной муж Ванноццы. Будучи в плане любовной верности неконфликтным человеком, Родриго в свое время поверил клятвам Ванноццы и взял Гоффредо под крыло, но, видимо, осадочек остался. В выборе между Хуаном и Гоффредо папа бы не затруднился ни на минуту. Так что непонятно, какого черта Гоффредо так рисковать именно из-за этого конкретного любовника Санчи, когда другие, менее защищенные, тут стадами бродят. Тем более кишка у него была тонка, чтобы в такие серьезные криминально-политические игры играть.

Значит, надо искать того, у кого для этих игр кишка была не тонка.

Честно признаем, в этом деле вывести на чистую воду подлых убийц чрезвычайно затруднительно. Они, гады, никак туда не выводятся. Даже если мы устроим спиритический сеанс с целью разоблачения особо подозрительных персон, наверняка с того света услышим издевательский вопрос из фильма «Красная жара»: «Какие ваши доказательства?» И загрустим, потому что доказательств у нас действительно негусто. Очень небрежно отнеслись следователи к сбору улик и к организации их хранения: ни тебе отпечатков пальцев, ни ДНК-анализа, ни протокола опознания единственным свидетелем основных подозреваемых (это, конечно, потому что лодочник пожить еще немножко хотел), ни заключения судмедэксперта. Как нашему клубу юных любителей сыска работать в таких нечеловеческих условиях? Только искать, кому выгодно.

Дело осложняется тем, что выгодно убийство Хуана было практически всем. Мало кто желал видеть его живым и здоровым. Наверное, только папа с мамой, да еще супруга – Мария Энрикес, хотя и непонятно, на кой черт он ей сдался. Может, Лукреция еще, да и то не факт. Остальным Хуан куда больше нравился в мертвом виде. Даже своим братьям. Поскольку про Гоффредо и его возможный мотив мы уже говорили, перейдем к Чезаре, тем более на протяжении нескольких веков его принято считать главным подозреваемым, проходившим по этому делу.

У Чезаре мотивов – хоть половником черпай. Прямо скажем, не шибко любил он брата. Когда Хуан еще не вернулся из Испании, Чезаре писал ему письма, где указывал на недопустимость легкомысленного поведения и слишком вольного образа жизни. Проще говоря, возмущался, что Хуан предпочитает женщин невысокой социальной ответственности своей высокородной и благонравной жене и супружеский долг исполнять не рвется (откуда только такие сведения?). Конечно, из Чезаре моралист еще тот, но, видимо, уже тогда братец его сильно раздражал.

Все стало гораздо хуже, когда Хуан нарисовался в Риме и получил из папенькиных рук командование папскими войсками и титул гонфалоньера церкви. С его, я извиняюсь, гонфалоньерскими достижениями мы уже имели удовольствие ознакомиться. Чезаре же имел просто невшибенное счастье все это наблюдать воочию и раздражался больше и больше. Кардинальская сутана, которую ему самому папа выдал из кладовой Ватикана по описи в комплекте с другими кардинальскими шмотками, шла ему, как корове седло и Соеву – пенсне. Какой из Чезаре духовный пастырь, смех один. Ладно еще, если бы он был вторым сыном. Тогда была бы определенная логика в распределении плюшек между папскими сыновьями: по старинной традиции именно второго сына в семье зачастую отдавали в церковнослужители. Традиции – дело такое, не отвертишься. Но многие историки сходятся на том, что из двоих сыновей именно Чезаре был старшим. В таком случае это вообще беспредел. С какой стати его к церковному делу пристроили, а для младшенького выхлопотали два герцогства, плюс командование папской армией доверили? А ты стой, как дурак, в сторонке с тонзурой на башке, смотри, как менее талантливый брательник делает все через одно место, и не вякай. Хотя ты, может, тот Браччано бы взял без шума и пыли. И вообще, из тебя бы куда более годный гонфалоньер получился, это всем очевидно, кроме папы, который, когда речь заходит о его любимчике Хуане, совсем теряет способность соображать.

А тут еще личные мотивы. Семья Борджиа была настолько дружная и сплоченная, что у ее представителей даже женщины зачастую были общие. Вот как, например, Санча Арагонская объединила вокруг себя Гоффредо, Хуана и Чезаре. Вот такие близкие семейные отношения. Просто надо учитывать, что братья Борджиа – особенно Хуан и Чезаре – это наглухо отбитые отморозки, которые в рамках соперничества вполне способны были друг другу горло перерезать без лишних рефлексий и бесплодных сожалений. А уж если принять во внимание их борьбу за благосклонность сестренки Лукреции, которую, как самозабвенно клеветали злые языки, братья любили не только по-братски, то тут уж вообще туши свет, бросай гранату в любую сторону. Ураган страстей, помноженный на фирменный темперамент Борджиа, иной раз давал интересный эффект.

Значит, мотив у Чезаре был. Возможность тоже была. Что мешало Чезаре, распрощавшись с кузеном, догнать брата, повздорить с ним или просто напасть на него без лишних слов? Ничего не мешало. Или на Хуана могли напасть заранее нанятые Чезаре головорезы, а он сам просто наблюдал в сторонке за выполнением задания. Из показаний лодочника следует, что труп к реке привез очень важный синьор. Причем этот синьор явно был настолько богат, что смог заплатить подельникам огромную сумму, чтобы они не позарились на деньги и личные вещи жертвы. А Чезаре Борджиа, на минуточку, входил в первую тройку ватиканского списка «Форбс». Мог бы за деньги пол-Рима перерезать, если бы пожелал.

Косвенно свидетельствует в пользу версии о Чезаре-братоубийце странное поведение самого папы римского. Первые три недели он был полон решимости отыскать негодяя, дерзнувшего поднять руку на его любимого сына, и всыпать ему лично таких звездюлей, чтоб до повреждений всех внутренних и внешних органов и летального исхода, и тщательно следил за ходом расследования, не упуская ни одной детали. На двадцать первый день резко потребовал закрыть дело и сдать в архив. Все. Забыли. Не было никакого Хуана, никакого убийства, никакого убийцы. Такой финт ушами наводит на всякие интересные мысли – например, что папа узнал (или хотя бы заподозрил), кто убийца, но наказать его не смог или не захотел. Кто же был этот неподсудный самому папе римскому и могущественному руководителю мафиозного клана гражданин? Делла Мирандола или еще какой оскорбленный муж/отец? Не смешите меня. Этих бы тут же в асфальт закатали, не моргнув глазом. Живыми бы в землю закопали и надпись написали в назидание остальным. Логично предположить, что убийца – кто-то свой, кто-то папе очень близкий. А кого папа мог бы не наказать за убийство своего ребенка? Только другого своего ребенка.

Логично? По-моему, логично. Но, если постараться, можно придумать другое объяснение решению папы закрыть дело. Может, он получил письмо. А может, принял таинственного незнакомца, который от имени пославших его серьезных людей сказал примерно следующее: пап, ну ты же понимаешь, что это жжж неспроста? Мы хотели тебя предупредить, а поскольку мы не в фильме «Крестный отец», мы не стали тебе в кровать отпиленную лошадиную голову подбрасывать. Тебя этим не проймешь. Вот мы и были вынуждены на примере Хуана наглядно продемонстрировать, что бывает с теми, кто нам дорогу переходит. А ведь у тебя еще Чезаре есть, Лукреция – славная такая девочка, жалко, если безвременно помрет… Да и за весь Рим ты в ответе. Что, хочешь, чтобы было как в Неаполе? Войны хочешь? Будет тебе и белка, и свисток, и резня с масштабными жертвами, если не прекратишь наглеть. Думай, папа, думай.

Вот только кто были те серьезные люди, которые посмели в такой форме противостоять самому его святейшеству? Орсини? Их, конечно, слегка нагнули в ходе неаполитанской войны, но все же не до такой степени, чтобы они головы поднять не могли. Или Колонна, которые вроде бы с папой примирились, но не перестали быть одной из могущественнейших в Риме криминальных группировок. Или из-за границы какие-нибудь деятели, с которыми папа был на ножах. Если нашлись такие влиятельные личности, то папа, будучи дипломатом, должен был их условия принять, а не лезть в бутылку. Ибо бесполезно.

В связи с такой версией в другом свете предстает тот факт, что труп Хуана не был ограблен. Ведь если Чезаре заказал Хуана с целью в будущем занять его место, то для него логично было бы симулировать ограбление, чтоб вопросов не осталось. Может, Чезаре об этом просто не подумал. А может, деньги, кинжал и дорогую одежду убийцы не взяли специально, чтобы на ограбление не было похоже. В целях устрашения. Своеобразный месседж папе. Так или иначе, наличие ценностей подразумевает, что не мелкая шпана поработала. Убийц надо искать на высоком общественном уровне.

Еще одно обстоятельство: папа отдалился от Чезаре и долгое время не стремился ни видеть его, ни разговаривать с ним. Даже когда Чезаре в качестве папского легата отбывал в Неаполь на коронацию тамошнего короля, папа с ним не простился и ценных инструкций по поведению за границей давать не стал. Закрылся в спальне и табличку вывесил «Do not disturb». Может, все же считал Чезаре убийцей. А может, находился не в той кондиции и не в том психологическом состоянии, чтобы радостно обнимать одного сына, когда другой сын, причем любимый, мертв.

Мечты сбываются, и из смерти брата Чезаре свою выгоду вроде бы извлек. Он получил желаемую должность гонфалоньера, это правда, но получил он ее только через пару лет, когда сдал кардинальскую сутану по описи в папскую кладовую. Герцогство Гандийское, разумеется, не получил, потому что там был наследник – малолетний сын Хуана. Но Чезаре по этому поводу не сильно убивался, зачем ему та Испания, когда в Италии открылись очень соблазнительные перспективы: и богатство, и власть, и реализация полководческих талантов. Может, надо было подождать, пока Хуан, заскучав от трудной работы гонфалоньера, уедет в Испанию по месту прописки и не будет путаться под ногами, тут-то и выхватить знамя и разные римские знаки отличия у него из рук? Если, конечно, Чезаре убийца. Кстати, вдова Хуана, Мария Энрикес, не сомневалась в его виновности и писала письма во все инстанции, в том числе Фердинанду Арагонскому и Изабелле Кастильской, требуя независимого расследования. Это ж, говорит, что такое получается: испанских грандов выпиливают, как хотят, за границей, а властям и дела нет? Получала формальные отписки – дескать, уважаемая гражданка Мария Энрикиевна Энрикес, для возбуждения уголовного дела нет оснований, всего доброго, до новых встреч. Кому это надо вообще, пусть у себя в Риме разгребают.

Вот такой итог. Папу после смерти Хуана знатно переклинило, и он решил реформировать церковь и бороться с коррупцией (совсем уже!). А также ограничить доходы и расходы церковных иерархов, запретить им иметь любовниц и вступать в однополые связи. В общем, замутил акцию с кодовым названием «Пчелы против меда». Посадили даже бывшего личного секретаря папы, который занимался подделкой булл и иных документов. Это уж вообще какой-то подрыв устоев и основ делопроизводства в стиле Борджиа. Но потом папа понял, как выкрутить посадку секретаря в свою пользу: раз столько документов подделали, то теперь можно любой юридический документ, существование которого тебе не выгодно, объявлять фальшивым и никаких обязательств по нему не нести. Эврика! Кардиналы облегченно вздохнули: кажется, папу слегка попустило, в себя приходит. И верно, скоро Александру надоело играть в исправление морального облика строителей коммунизма своих коллег, а уж борьба с коррупцией – это явно не по его части. Руки-то помнят, как все делается. Так что забил папа на прогрессивные реформы и приступил к решению действительно важных повседневных задач. Вот хотя бы – как дочь от супружеских уз освободить, при этом не травя зятя крысиным ядом? А? Ребус-кроссворд!

А что касается прекращенного волевым решением папы расследования, так у меня вырисовываются два лидера хит-парада, то есть два наиболее вероятных кандидата в убийцы: 1. Чезаре Борджиа, 2. Глава какой-то крупной криминальной или даже политической группировки. Если в первом случае мотивом должны были быть глубоко личные счеты с убиенным, то во втором – желание надавить на папу, дабы он не лез, куда не надо, и дорогу тому, кому не надо, не переходил. Что поделать, мафия – она и есть мафия.

Что значит – КОМУ сказать спасибо, что живой? Папе, вестимо. Да не своему, а римскому, по совместительству – папе жены. То есть тестю. Можно еще шурина поблагодарить – тоже нелишним будет. И живого шурина, и того, кто сначала живой был, а потом уже не совсем (кстати, это не ты его грохнул?). Потому что эти великолепные люди могли бы ножичком по горлу – и в колодец. Или там в Тибр, рыбок покормить, лодочников удивить, хотя разве ж таким рядовым случаем, как труп в Тибре, бывалых римских трудящихся удивишь? А тебя всего лишь с женой развели и опозорили на всю Италию, делов-то – на копейку! А что потом шурин твои владения отжал – ну, знаешь ли, время такое, всем тяжело, не одному тебе, вот хоть у Катерины Сфорца спроси. И вообще, «не трогай шурина, какой ни есть – а он родня!» (что-то меня сегодня на цитирование Высоцкого тянет больше обычного).

Мысленный диалог с героем этой главы окончен. Нет, ну действительно, парень вышел практически сухим из воды, в отличие от того же Хуана Борджиа, а еще жаловался на свою горькую судьбинушку. С каким неблагодарным контингентом иногда римским папам приходилось работать!

Звали того парня, как явствует из названия, Джованни Сфорца. Родился он в Милане, принадлежал к побочной ветви семьи миланских правителей Сфорца. Лодовико Моро (кстати, Моро – это кличка, «Мавр» то есть. Фамилия Лодовико была тоже Сфорца), с которым папа Александр VI в составе Священной Лиги бил французов в Неаполе, ему приходился двоюродным дядей. Самостоятельным политическим весом Джованни не обладал, однако после смерти отца унаследовал Пезаро и Градару. Насчет Градары не знаю, не была (говорят, что она прекрасна), а вот Пезаро такой симпатичный курортный городок: тут и замок, и море, и обустроенные пляж, два лежака с зонтиком 10 евро в день стоят, если со скидкой от отеля. Так что нормально, могло бы и того не быть, учитывая, что Джованни незаконнорожденный. Ну, и влияние семьи со счетов сбрасывать нельзя: если что, помогут советом, добрым словом, деньжат подкинут, прикроют по необходимости. В общем, нормальный парень со своей жилплощадью, доходом и связями, жених завидный, успевай хватать.

Вот на этого «ах, какого жениха!» папа Александр VI обратил свой внимательный взор, когда всерьез озаботился устройством личного счастья своей любимой дочки Лукреции, уже вступившей в брачный возраст. Впрочем, счастье дочки как таковое интересовало папу постольку-поскольку. Нравится ли ей жених, никто не собирался ее спрашивать. Главное – что? Правильно, престиж семьи. А для престижа семьи важно в эту самую семью ввести перспективного политического союзника, который будет всеми силами способствовать чему надо и чего надо укреплять. Поэтому папа решительно отмел рассматриваемые ранее испанские кандидатуры: за их незначительностью. Не для них роза цвела, нищебродов проклятых. А вот представитель дома Сфорца подойдет. С ним хорошо и весело дружить против Неаполя. К тому же для папы, который, будучи иностранцем, долго шел к успеху, и для его незаконнорожденной дочери было крайне лестно породниться с представителями итальянской правящей аристократии.

Шансов отвертеться от выгодного матримониального союза у жениха было мало, да он и не пытался, по своей наивности полагая, что все будет хорошо. Просто пока не понял, куда вляпался. Поэтому брак был ко всеобщему удовольствию заключен, однако папа сначала запретил его консуммировать. И здесь мы можем его понять и даже похвалить: если учесть, что невесте исполнилось только тринадцать лет. Позже супруги жили вместе – то в Пезаро, то в Риме. Джованни зачислили в папскую армию, он сходил немножко повоевать в Неаполе. Его даже чествовали вместе с Хуаном Борджиа как одного из победителей. Не сказать, чтобы он там уж прямо чего-то навоевал на орден, но «как не порадеть родному человечку?».

А потом что-то пошло не так. Что-то начало портиться в безоблачных отношениях между Джованни Сфорца и семьей Борджиа. Во-первых, политические ориентиры поменялись, и Риму стало выгодно дружить не против Неаполя с кем-то, а как раз с самим Неаполем. Поэтому ценность Сфорца как политического союзника упала под плинтус. Родственник Джованни, Лодовико Моро, опять метнулся на сторону французов. Джованни за ним не последовал, вроде бы остался на стороне тестя, но кровные связи – это кровные связи. Неприятно в своем доме иметь потенциально склонного к предательству зятя. Да и наверняка он в Милан стучит обо всем, что в Риме происходит, с него станется. Фу таким быть.

Во-вторых, папа чувствовал, что он сам и его родные непрерывно растут над собой в плане укрепления авторитета и роста семейного благосостояния. А у Джованни никакого личностного и социального роста. Никакого саморазвития. Так и просидит до пенсии правителем Пезаро и, прости Господи, Градары. Кто он такой вообще, этот Сфорца? Фамилия какая-то дурацкая. Так ли круто теперь иметь его в зятьях? Для Атоса вчерашнего кардинала Родриго Борджиа это слишком много, для графа де Ла Фер могущественного папы Александра VI – слишком мало. А Лукреции еще только 17 лет, найдем ей жениха получше. Какого-нибудь горячего неаполитанца, а не это северное бледное недоразумение, тьфу на него.

Результатом папских размышлений стал неофициальный визит Чезаре Борджиа в покои Лукреции, его сестры и жены Джованни. Чезаре заявился к сестре как-то поздним вечерком, с ежедневником, в котором были записаны планы на неделю, чтобы не забыть и не упустить ничего. Первым пунктом в том ежедневнике значилось убийство Джованни Сфорца. Чезаре ознакомил сестру со своими планами и посоветовал, раз уж она в самом ближайшем времени овдовеет, купить ткани на траурный наряд, тем более как раз скидки в аутлетах. А заодно, пока распродажи, пусть и о свадебном наряде позаботится: не век же в трауре она будет ходить, скоро снова свадьба – с каким-нибудь более перспективным женихом.

Этот интересный диалог с ведома Лукреции подслушал слуга Джованни. Выпроводив брата, Лукреция сказала тому слуге: слыхал? А теперь беги к своему работодателю. И чтоб духу его здесь не было через пять минут! Если, конечно, жить хочет. Если не хочет – тогда ладно, пусть остается. Но я предупредила.

Услыхав такие охренительные последние известия, Джованни Сфорца испытал непреодолимое желание съездить за город. Я, говорит, хочу посмотреть, что там за скидки в пригородных аутлетах, о которых все говорят, но никто своими глазами не видел. Заодно и помолиться, тем более Пасха на носу. Ему говорят: ты что, дурак? Зачем для того, чтобы помолиться, ехать за МКАД город? Ты, на минуточку, в Риме, здесь церквей – завались, на каждом углу церковь, молиться не перемолиться. Нет, отвечал Джованни, чувствую острую потребность молиться именно за стенами Рима. А здесь сосредоточиться невозможно, все отвлекает. Особенно мысли о том, что сейчас под лопатку кинжал воткнут.

Выехав за городские ворота, Джованни у ближайшей церкви тормозить не стал, а наоборот, коня пришпорил и помчался туда, где был прописан и откуда по-хорошему вообще не должен был выезжать – в Пезаро. Я специально залезла на сайт Трениталии, смотрю: из Рима в Пезаро на поезде, если без пересадок, ехать 3 часа 38 минут. А это поезд Frecciabianca, идет со скоростью до 200 км/час, обычно поменьше. Не знаю, какую скорость могла развивать лошадь Джованни, да и вообще решение задач за 5-й класс на определение скорости, времени и расстояния никогда не было моей сильной стороной. Скажу только, что Джованни в рекордные сроки добрался до Пезаро и затаился в замке, боясь нос высунуть и надеясь, что теперь про него все забудут. Жить очень хотел.

Про него действительно скоро забыли: не до него стало, потому что как раз нашли мертвым Хуана Борджиа. Джованни даже какое-то время был под подозрением: не он ли случайно заказал брата жены, мстя за свою опалу? Но, видимо, быстро поняли, что не в том положении гражданин Сфорца, чтобы играть в такие рискованные азартные игры. У него задача максимум на текущий момент: остаться в живых. Нет никакого резона вылезать из-под кровати и засылать наемных убийц аж в Рим. Не того полета птица.

Когда стадия острого горя от утраты сына прошла и папу слегка отпустило, он возобновил консультации по вопросу, что делать с неудачным браком дочери. Убить зятя не получилось (или не хотели, просто припугнули), значит, остается один выход – развод.

Для такого серьезного дела требовалось какое-то юридическое основание. Можно было, конечно, расторгнуть брак, притянув за уши предыдущую помолвку Лукреции с испанским дворянином. Но тут уперлись римские юристы: не была, кричат, заключена та помолвка, нет оснований для расторжения брака. Уж очень противные и несговорчивые юристы папе попались, прямо хоть всю юридическую консультацию в Тибре топи.

Но, поскольку всех не перетопишь, пришлось искать еще какую-нибудь зацепку. Кровное родство между мужем и женой? Тоже не прокатит: какие они там родственники, я вас умоляю!

Остался один повод – отсутствие консуммации брака. Брак, в котором сексуальные отношения между супругами так и не были осуществлены, не то чтобы недействителен, но может быть расторгнут церковью, если на то поступит заявление. Вот на этом и сыграем, довольно потирал руки папа. Лукреция девочка послушная, заявления сделает какие надо. Скажет, что по-прежнему непорочная дева, мужем не тронутая. А почему, спросите вы? А потому что муж страдает от импотенции! То есть оба – и муж, и жена – страдают от импотенции мужа. И чтобы они наконец-то перестали страдать а стали этим гордиться, брак надо немедленно расторгнуть. Потому что какая основная цель католического брака? Вот-вот – рождение и воспитание потомства! А с импотенцией – какое там рождение и тем более воспитание? Профанация одна.

Когда идея окончательно оформилась у папы в голове, он вызвал к себе уже знакомого нам кардинала Асканио Сфорца и сказал: слушай, поговори со своим родственником Джованни, пусть он, когда у него будет минутка, заедет в Рим и подпишет бумаги, подтвердит, что он импотент. Если ему нетрудно, конечно.

Джованни, когда до него довели вежливую просьбу папы, аж поперхнулся красным сухим Россо Конеро (не реклама!), которое как раз употреблял для успокоения нервной системы, а потом утратил дар речи. Когда пропавший дар вернулся, Джованни необычайно красноречиво выразил свое отношение к папе, к его маме, к Лукреции, к ее маме, к Чезаре и его маме (не смущаясь тем, что у них с Лукрецией одна и та же мама) и вообще ко всей этой прекрасной семейке, в удушающие объятия которой он имел счастье попасть по своей дурости.

Признавать себя импотентом Джованни Сфорца почему-то отказался.

Надо сказать, что Джованни до того офонарел от предъявленных ему обвинений, что осмелился спорить с высоким ватиканским начальством. Но благоразумно делал это на расстоянии, из Пезаро. Не знаю, как. Не по скайпу точно – интернет в те времена что в Пезаро, что в Риме оставлял желать лучшего. Наверное, посредством писем и специальных каких-то переговорщиков.

Вы, возмущенно говорил Джованни, там совсем не в себе, что ли? Какой же я импотент? Я, между прочим, до вашей Лукреции уже женат был. Моя первая жена, на минуточку, от родов умерла! Это вам о чем-нибудь говорит?

Говорит, как же! – вежливо отвечали из Ватикана. Это нам говорит о том, что ты, мало того что импотент, так еще и рогоносец. Жена тебе изменяла. Так и запишем. Да с чего вы взяли, что она мне изменяла?! – кричал измученный Джованни. Ну как – с чего? – пожимали плечами в Ватикане. С того, что ты импотент. Да и вообще, ты на рожу свою посмотри – ну как тебе не изменять!

Опять двадцать пять. И так по кругу.

Я не знаю, кому первому пришла в голову светлая мысль провести следственный эксперимент: мол, пусть Джованни приедет в Рим и в присутствии высокой комиссии, составленной для большей объективности не только из представителей Борджиа, но и из представителей Сфорца, покажет, импотент он или нет. Для следственного эксперимента выдать реквизит: жена – 1 штука, кровать – 1 штука. Весь процесс пошагово отразить в протоколе, протокол должен быть подписан всеми членами комиссии. Вот на основании этого протокола и принимать решение.

Так вот, кто бы ни был автором этой увлекательной идеи, ее полностью поддержал двоюродный дядя Джованни Лодовико Моро. Он, хотя и метнулся в свое время на сторону французов и папу предал, понимал, что политическая ситуация – штука переменчивая: сегодня французы, завтра не французы. Папскую поддержку полностью терять вот вообще ни разу не хочется. А тут этот родственник дебильный выделывается: не импотент он, видите ли. Если для общего дела надо, если миланская родина прикажет – будь импотентом! Поэтому Лодовико пытался усовестить двоюродного племянника и уговорить не лезть на рожон. Мол, Вань, ну что тебе стоит, съезди в Рим, покажи, на что ты способен в условиях супружеской спальни. Если у тебя все нормально, может, папа какое-то другое решение найдет например, с удобством разместит тебя на дне Тибра, там должна еще парочка мест остаться, специально для таких случаев зарезервированных.

Джованни говорит: дядя, вы знаете, я к вам всегда со всем моим уважением. Но все же интересуюсь спросить: а что вы курите такое ядреное и забористое и можно ли это мне тоже достать в окрестностях Пезаро? И я еще удивляюсь, что вы мне предлагаете супружеские обязанности в спальне исполнить. А че сразу не на площади Святого Петра? Давайте, не стесняйтесь, жгите! Можем еще билеты на это действо продавать, 20 % от прибыли вам, 80 % на поддержание жизнедеятельности семейства Борджиа, а мне – внимательные взгляды и компетентные рекомендации заботливых римских граждан. Я не знаю, может, в вашем Милане, развращенном Неделями высокой моды, такие перформансы в порядке вещей. А у меня в присутствии комиссии единственное, что может подняться, – это артериальное давление. Я импотенцией не страдаю, но вот тут-то она меня и настигнет, можно не сомневаться. Еще и заикание добавится ко всем остальным диагнозам, когда члены комиссии начнут громко комментировать происходящее. К тому же мне, говорит, к той Лукреции прикасаться противно. У нее с ее папашей и братом такая родственная любовь, что мне в ее кровати места не найдется – занято все. И график расписан на годы вперед, не втиснешься.

Даже если Джованни клеветал на святое семейство Борджиа, его можно понять. Очернение соперника в информационной войне, которую соперник первый начал, дело вполне естественное. Но может статься, что Джованни что-то знал, был чему-то свидетелем… Как бы там ни было, папа, до сведения которого, конечно, довели такие заявления, ничуть не обиделся. Он вообще как-то не сильно парился по поводу того, что о нем говорят люди (в этом, безусловно, с него следует брать пример). Он написал зятю вполне миролюбивое письмо, в котором предложил свой вариант мотива для развода: расторжение брака из-за импотенции, вызванной сглазом и порчей, насланной злобными врагами, поэтому сам Джованни не виноват.

Для Джованни же такая формулировка ничего не меняла. Сглаз там или не сглаз, а ржать над ним будут по всей длине итальянского сапога и за его пределами. Джованни куда более трепетно относился к своей репутации, чем папа. Да и то сказать: одно дело, когда про тебя болтают, что ты имеешь все живое, тебе на пути подвернувшееся (как в случае папы), и совсем другое дело, когда болтают, что ты вообще ничего не можешь. Два принципиально разных вида очернения. Второе гораздо хуже.

Словом, Джованни уперся всеми лапами, чем в конечном итоге ужасно разозлил папу. Папа написал еще одно письмо, уже не такое миролюбивое. Мне, написал, вообще-то твое сотрудничество в этом деле нафиг не нужно. Я своей волей аннулирую ваш брак, и тогда ты будешь должен вернуть приданое моей дочки все до копеечки. Я тебя на счетчик поставлю, как в нашей среде принято. Вернуть приданое ты не сможешь, поскольку значительную часть денег у тебя выцыганил твой любимый дядюшка Лодовико. А насколько я успел узнать твоего дядюшку, он и гроша не отдаст, попробуй вырви у него хоть что-то, у этого крокодила миланского. Так что думай, как тебе дальше жить. А иначе тебе не жить. Я все сказал.

Дядюшка Лодовико, как узнал, что, может, придется деньги отдавать, так аж затрясся весь. И учинил племяннику дикий скандал: мол, фиг тебе, а не мое покровительство, если не сделаешь, чего папа велит. Покровительство там было такое, неровное, прямо скажем, иногда больше проблем приносило, чем пользы. Но все же страшно было остаться совсем наедине с такими акулами, как Борджиа, без всякой защиты и поддержки. Поэтому Джованни сдался. В присутствии свидетелей подписал документ, который гласил «Сим торжественно удостоверяю, что к жене никогда не прикасался, поскольку страдаю эректильной дисфункцией. Отвалите от меня. Целую, ваш ненастоящий зять Джованни», и отправил в Рим. Теперь все? – спросил. Теперь все, ответили из Ватикана. И, как всегда, соврали.

Ну как – соврали… По поводу сексуальных взаимоотношений с Лукрецией от Джованни действительно отвязались. Но в будущем его ожидали не менее яркие переживания уже с Чезаре Борджиа, который в рамках своей завоевательной кампании захватил его земли. Но это в будущем, а в тот момент Джованни осознал, что могло быть хуже, перекрестился и решил по возможности забыть семейство Борджиа, как дурной сон. Теперь только Лукреции осталось выступить перед коллегией кардиналов и торжественно поклясться в своей девственности.

Она и выступила. Говорит: вот стою я тут перед вами, простая римская девица. Девица – потому что не было ничего с мужем. Какой это муж – так, название одно! Я так же чиста и непорочна, как в момент появления на свет. Так и запишите.

Почтенные кардиналы слушали и важно кивали. Правда, злые языки – вырвать бы те языки, достали уже! – клеветали, что не все кардиналы могли должным образом сосредоточиться на решении дела. Их всполошенные взгляды то и дело задерживались на фигуре стоящей перед ними непорочной девы – с признаками беременности, характерными месяца эдак для шестого. Что-то мне не верится, что такие прожженные товарищи, как кардиналы римско-католической церкви, подумали, что у них перед глазами чудо, второй раз случившееся в мировой истории. Скорее, в их циничные умы закралась предательская мысль, что непорочная дева не такая уж непорочная. Но, с другой стороны, сама папина дочка утверждает, что девственна. Кому вы верите – ей или своим бесстыжим глазам?

От кого, интересно, могла забеременеть Лукреция? Явно не от Джованни Сфорца: по срокам не подходит. Вертелся возле нее один тип, папский слуга по имени Педро Кальдерон (Кальдес), по-простому Перотто. Когда Лукреция, в начале бракоразводного процесса, жила в монастыре, тот Перотто ей письма от папы носил. И, видимо, не только по вопросу писем они взаимодействовали. Уже после развода свидетели имели возможность наблюдать развеселые догонялки, которые устроил Чезаре Борджиа, бегая за Перотто по всему периметру Ватикана с холодным оружием наперевес. Перотто пытался укрыться даже за троном папы, что Чезаре не остановило, и он смог-таки слегка порезать (хотя и не до смерти) папского слугу, которого папа пытался прикрыть. Очень уважал Чезаре своего папашу, ага.

Немного позже тот Перотто всплыл в Тибре. Даже не знаю, как он там оказался. Наверное, купаться полез по пьяни, вот и… Ах, он в тюрьме до того сидел и никак не мог добровольно пойти купаться по пьяни? Ну, тогда не знаю. Явно какая-то провокация вражеских спецслужб, к гадалке не ходи. Недалеко от тела Перотто плавало тело служанки Лукреции, которая была в курсе времяпрепровождения своей госпожи и знала о ее встречах с папским слугой. Ну, с той все ясно: шла в темноте по скользкому мосту, ногу подвернула, не удержалась, с моста свалилась. Чего непонятного? По-моему, все логично и объяснимо. Хватит пытаться очернить доброе имя Борджиа, дорогие товарищи завистники и враги, тьфу на вас еще раз!

Через пару месяцев герцогу Феррарскому Эрколе д’Эсте донесли, что папина дочка в Риме родила мальчика. Герцог, конечно, искренне смеялся над этой пикантной историей, не догадываясь, что смеяться ему осталось недолго – года три, то есть до того момента, когда ему станут настоятельно навязывать ту Лукрецию в качестве невестки. Мальчика назвали Джованни – вряд ли в честь Джованни Сфорца, скорее, в честь дядюшки Хуана (Джованни), царство ему небесное. Мальчика еще пафосно называли «сын полка» «дитя Рима». В свидетельстве о рождении отцом значился – вы будете смеяться – Чезаре Борджиа. В графе «мать» – прочерк. В наше время обычно бывает наоборот, но тогда такое было скорее в порядке вещей. Как сыну Чезаре ребенку даровалось герцогство Непи.

Но существовала еще секретная булла, в которой ребенок объявлялся уже сыном не Чезаре, а самого Александра VI. И опять-таки неизвестной женщины. На фига было городить такой огород – неизвестно. Ну, то, что Лукрецию не указали в качестве матери, – понятно. Она в глазах общественности непорочная дева, ей еще замуж выходить. Отцом кого-то назначить надо, чтобы защитить мальчика в будущем. Назначили Чезаре, чтобы оправдать дарование герцогства: если маленький Джованни сын Чезаре, внук папы, тогда понятно желание папы его обеспечить. Секретная булла – на тот случай, если Чезаре начнет выкобениваться и попытается отхватить герцогство себе, с него станется.

Но эти два документа всплыли в информационном поле и сильно подмочили репутацию славной семьи Борджиа. На слухи о том, что матерью ребенка является именно Лукреция (кстати, необязательно это правда, но уж очень упорны были слухи), наложилась молва о том, что папа и Чезаре и сами не знают, кто отец ее ребенка, потому что оба состояли с ней в отношениях в одно и то же время. Отсюда две буллы с указанием двух имен. Многие и многие тогда поверили, что информация об инцесте, вброшенная Джованни Сфорца в ходе бракоразводного процесса, правдива. Так что Джованни как специалист по черному пиару явно был более профессионален, чем те же Борджиа, которые невольно подкидывали дровишки в костер сплетен о них же самих.

Лукреция вышла замуж, и ее второму мужу, земля ему пухом, повезло куда меньше, чем первому. Джованни Сфорца, по крайней мере, остался жив и здоров. И женился еще раз. Хорошую девушку взял – красотку из знатной венецианской семьи. Она ему сына родила, невзирая на его «импотенцию», а ее родственники помогли ему вернуть отнятые бывшим шурином владения. И пережил он на три года того шурина, хотя изначально шансов на то было мало.

И только одна странность тревожила родных и близких Джованни. Бывало, как перепьет Россо Конеро (говорю же – не реклама!), так поднимается на башню в городе Пезаро, поворачивается лицом в сторону Рима и орет на всю округу: «Нам вашей дочки и даром не надь, и с деньгами не надь!» Ну, должны же были у него остаться какие-то странности после пережитого. А эту я сама только что придумала.

Вот этот отрывок из песни на стихи неизвестного автора довольно точно описывает основные вехи жизненного пути знаменитого итальянского мажора, полководца, коварного убийцы, морально неустойчивого и не всегда психически уравновешенного представителя славной мафиозной фамилии – Чезаре Борджиа. Ну, не совсем точно, конечно, – сеструха монашкой никогда не была. Да и о игре нашего героя по ночам на гитаре исторической науке мало что известно. И что там он за грибы собирал в окрестностях Колизея, остается только догадываться. Явно не фунги порчини и не подберезовики. Вот что кардиналом был с юных лет, а потом переквалифицировался в главнокомандующие папскими войсками, причем сделал это абсолютно добровольно и с большим энтузиазмом – истинная правда.

Кардинальскую мантию Чезаре получил, откровенно говоря, потому, что не знал, как от этого отвертеться. Не лежала у него душа к церковной карьере, хоть он получил соответствующее образование и универ с отличием окончил. Кадилом он махал крайне небрежно и без огонька. Но с папой поди поспорь. С таким отцом, как Родриго Борджиа, вообще спорить было бесперспективно, а уж когда он стал папой не только своим отпрыскам, но и всем католикам, тут уж совсем не осталось места для дискуссий. Посыпавшиеся в связи с кардинальским званием финансовые плюшки и почетное третье место в ватиканском списке «Форбс», конечно, немного утешали и примиряли с действительностью, однако Чезаре чувствовал, что мог бы самореализоваться куда лучше на военном поприще. Но там козырные места были заняты его братьями.

Чезаре с детства готовили к духовной карьере. И не очень понятно, почему именно его. Вообще-то традиционно церкви отдавали второго сына. Каким сыном по счету был Чезаре – это вопрос вопросов. Многие историки считают, что из сыновей Родриго Борджиа и Ванноццы дей Каттанеи старшим был именно Чезаре, а Хуан – вторым. Тогда вроде логично поручить махание кадилом Хуану, а махание шашкой в ходе различных военных операций – Чезаре. Но сделали наоборот. С другой стороны, у Родриго был еще один сын, по имени Педро Луис – не от Ванноццы, от какой-то неизвестной дамы. Вот он-то точно старший, за что и получил герцогство Гандийское, невесту королевских кровей и возможность карьерного роста в качестве военачальника. Так что получается, что Чезаре второй и церковная карьера ему на роду написана.

Правда, с Педро Луисом в молодом возрасте произошла досадная неприятность – он умер. И папа его имущество, титулы, перспективы и невесту передал Хуану, раз уж Чезаре все равно должен стать священнослужителем. С третьей стороны, активно продвигать Чезаре по духовной линии начали уже после смерти Педро Луиса, так что, будь он старшим из оставшихся братьев, была уйма времени все переиграть назад и сделать герцогом Гандийским Чезаре. Но нет. В общем, дело ясное, что дело темное. Кто за кем стоял в очереди по рождению – без бутылки не разобраться. С бутылкой, впрочем, тоже, не буду и пытаться, только бутылки впустую переводить. Куда более знающие люди, чем я, до сих пор определиться не могут.

Вообще-то по церковным правилам Чезаре, будучи незаконнорожденным, никак не мог стать кардиналом. Пришлось мутить с документами, не впервой: вы, мол, не смотрите, дорогие товарищи, что его фамилия Борджиа, на самом деле этот мальчик рожден в законном браке, вот его «римская мать» Ванноцца, вот его папа – какой-то там по счету муж Ванноццы. А Родриго Борджиа он приходится дальним родственником со стороны семиюродного дедушки. Да, Родриго очень любил своего семиюродного дедушку, души в нем не чаял, теперь с большой нежностью относится к его потомкам и привечает их, как своих детей. Я не понял, возражения какие-то есть, что ли?

Возражений не последовало. Пришлось Чезаре облачаться в шмотки интенсивно-красного оттенка и выбривать тонзуру, хотя смотрелась такая прическа на нем не очень стильно. По-дурацки, прямо скажем, смотрелась. Она вообще мало кому идет.

Тем временем родной брат Чезаре Хуан, герцог Гандийский, вернулся в Рим из Испании, где до того пребывал, и получил почетную должность главнокомандующего папскими войсками и гонфалоньера церкви. Чего он там нагонфалоньерил, мы уже разбирали в предыдущих главах. Не оправдал оказанного ему высокого доверия, что никак не мешало ему грести лопатой деньги, почести и надеяться на получение нового герцогства, на этот раз в Италии. И невероятно раздражал своего брата Чезаре. Того даже где-то можно понять: непрофессионализм – он реально бесит. А когда за этот непрофессионализм еще и хорошо платят – бесит вдвойне. И уволить нельзя в связи с несоответствием занимаемой должности: папа за любимого сыночка Хуана горой стоит. И по собственному желанию братец со своих должностей что-то увольняться не спешит, а ведь мог бы свалить в Испанию и сидеть там, не отсвечивая и не позоря лишний раз благородную фамилию, хотя что там уже позорить. Не хочет, гад.

Вскоре Хуан в виде хладного трупа был выловлен из Тибра, и перед папой остро встал вопрос, кто теперь ему будет помогать поддерживать величие семьи Борджиа на должном уровне. Сам он в пенсионном возрасте, силы уже не те, да и должность не позволяет лично возглавлять войска, а без войны сейчас никак – время такое. Обычные союзники – люди ненадежные, только отвернись, обязательно за твоей спиной какую-нибудь гадость подстроят. На кого может положиться престарелый понтифик в реализации своих смелых планов? Правильно, на близких родственников.

На Чезаре, скажем откровенно, папа полагаться не спешил. После убийства Хуана он вообще с ним долго не разговаривал – видимо, подозревая, что Чезаре и есть убийца. Но Хуана не вернешь, жизнь диктует свои требования, так что надо что-то решать. Папа, возможно, сам стал побаиваться своего старшего из оставшихся в живых сыновей: мол, этот если стакан воды в старости и подаст, то неизвестно, что в том стакане плавать будет, может, отрава какая. Но ничего не поделаешь, не Гоффредо же продвигать. Тот вообще непонятно, чей сын, очень возможно, и не папин вовсе. Стакан воды без яда, наверное, принесет, но в остальном одно расстройство и огорчение. Ну его на фиг. Будем работать с Чезаре.

Кардинал во главе армии смотрелся бы свежо и невероятно гламурно, но все-таки слегка неоднозначно. Поэтому молодой кардинал Борджиа предстал перед коллегией кардиналов и попросил уволить его по собственному желанию без обязательной двухнедельной отработки. Я, говорил Чезаре, совершенно потерял себя. Я остановился в своем развитии. Чтобы расти как личность и двигаться вперед, я обязательно должен сменить сферу деятельности, научиться принимать нестандартные решения и избавиться от стереотипного мышления. Поэтому отпустите меня, пожалуйста. Хочу, чтобы у меня были жена и дети. Ипотеку возьму, дом построю, кота заведу, честно-честно! Двух котов, если надо. А что касается спасения души, то вот обязательно, что ли, ее в этих красных тряпках спасать? Я с самим папой консультировался, он сказал, что необязательно. А папа в этом деле все-таки краевед.

Кардиналы чувствовали себя неловко, потому что первый раз наблюдали такое вопиющее безобразие, как сложение кем-то с себя кардинальского звания. Хотя, справедливости ради, ничего ужасного в этом факте не было. Чезаре был кардиналом-дьяконом, в священники рукоположен не был, таинства совершать права не имел, пастырскими обязанностями не отягощен. Это в двадцатом уже веке ту лавочку прикрыли и предписали, чтобы каждый кардинал был по совместительству еще и священником. А тогда – гуляй, рванина! И, в принципе, если человек, не будучи священником, хочет покинуть церковную должность, почему бы его и не отпустить с миром? Еще и ускорение придать всеми возможными способами. На улице очередь стоит из соискателей, претендующих на освобождающиеся должности, резюме прямо в окно судорожно суют, церковные кадровики с ног сбились. Просто непривычно было принимать такие решения, прецедента не было. Ну вот теперь будет.

Чезаре отпустили, дали обходной лист, велели сдать обмундирование, пропуск и скидочную карту в ватиканскую парикмахерскую. Все были довольны. Один только выеживался – посол католических величеств Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской. Да вы, говорит, тут обалдели все! Их величества моими устами выражают крайнюю обеспокоенность, проще говоря, просили вам передать, что вы совсем берега попутали. С какого такого перепугу вы освобождаете кардинала нашей святой церкви от почетной обязанности этой самой церкви служить?

Возмущение посла понятно. Он и его работодатели сильно подозревали, что Александр VI начал благосклонно посматривать в сторону Франции и может вот-вот заключить с ней союз, а освободившегося от оков церковного служения сына женить на профранцузской кандидатке и таким образом подмять под себя Неаполь, который Арагонская династия считала своим.

Папа тогда говорит: да чего вы орете-то, гражданин посол? Ну разве мы чужие люди? Мой сын… lo siento[12], мой родственник со стороны семиюродного дедушки Чезаре из кардиналов уволился, остались бесхозными некоторые церковные бенефиции. Не пропадать же им. Поэтому мы их в полном объеме передадим тому, на кого прямо укажут их католические величества. О’кей?

Посол говорит: да вы тут обалдели все! Как можно было так токсично заабьюзить собственного ребенка, заставляя его заниматься нелюбимым делом – служить в церкви? Вы чуть не загубили молодое дарование! Хорошо, что у него хватило моральных сил вырваться из-под вашей удушающей опеки и найти себе занятие по сердцу. Где тут ваши церковные бенефиции, давайте их сюда, мы за ними присмотрим. Чтобы у вас, папа, не было соблазна все взад переиграть.

На том и порешили. А вот в отношении французов испанцы ни разу не ошибались. Французы вышли на политическую сцену во всей своей красе.

К тому времени власть во Франции сменилась. Король Карл VIII, еще недавно ходивший на Неаполь, убил себя об стену. Об этом его попросили подданные, безумно благодарные ему за результаты итальянского похода. Шучу, никто его не просил. Сам виноват: задумался о судьбах родины и на ходу врубился лбом в низкую притолоку. С тех пор судьбы родины навсегда перестали его волновать.

Родственник и наследник Карла, новый король Людовик XII, тоже очень хотел в Неаполь. Потому что там море, лимоны и трон, на котором очень симпатично смотрелся бы представитель французской королевской династии. Но он тщательно проанализировал ошибки своего предшественника и сказал: «Мы пойдем другим путем!» И действительно пошел.

Вот, например, иду я на Неаполь, рассуждал Людовик. И рано или поздно обязательно чувствую, как в затылок кто-то тяжело дышит. Оборачиваюсь – а там миланские Сфорца. Глаза отводят и руки за спину прячут. И вроде бы они мне союзники, но, ориентируясь на печальный опыт кузена Карла, я понимаю, что при первом шухере (и даже без него) они мне уже не союзники, а самые наивражеские враги: напасть на меня им как нефиг делать, если у них есть поддержка кого-то значимого. Значит, прежде чем идти на Неаполь, надо нейтрализовать Сфорца и хапнуть себе Милан. Тем более юридические основания как раз есть. Это у Карла их особо не было, а вот у него, Людовика, совсем наоборот – по Орлеанской линии.

«Когда я был маленьким, – говорил король Людовик каждому, кто соглашался его слушать, а соглашались многие, – у меня тоже была бабушка. Единственная законная дочь герцога из династии Висконти Джан Галлеаццо, Валентина Ивановна Висконти. Герцогиня Орлеанская по мужу, то есть по дедушке. Сфорца-то эти худородные получили свои якобы права через незаконную герцогскую дочку, а я внук наследницы самой что ни на есть законной. Так что я бы огорчил свою бабушку до смерти, если бы не попытался отвоевать ее наследство».

Значит, так, пацаны, сказал король своим приближенным. Идем сначала за бабулиным имуществом. Заходим в Милан, гоним поганой метлой Сфорца, я занимаю трон, размещаем в Милане наши военные базы, и только потом спокойно выдвигаемся на Неаполь, который, кстати, тоже наш, потому что права на него принадлежат Анжуйской династии, а к ней я некоторым образом имею отношение. И никто нам при этом сзади в ухо перегаром не дышит и нож в спину воткнуть не пытается. Многоходовочка! А?

Только чтобы провернуть эту блестящую операцию, надо задружиться с папой Александром VI. Карл с ним дружил плохо, разговаривал через губу – и что вышло? Вон какую судьбоносную роль сыграл папа в деятельности участников Священной Лиги! Я, сказал Людовик, себя «об стену» убивать не собираюсь, не надейтесь. Мне нужен полный успех. Поэтому давайте все думать, как угодить папе. Что он любит больше всего? Власть и деньги? А что еще? Или кого? Детей! Точно, детей!

Был у Людовика в дружбе с римским папой и свой собственный шкурный интерес, который, как часто бывает у политиков, тесно переплетался с интересом государственным. После смерти Карла VIII одинокой и бездетной осталась его вдова, королева Анна. И вот желательно бы эту безутешную вдову к делу пристроить, то есть сделать королевой уже при новом короле. Великолепному плану мешала сущая мелочь: Людовик XII был уже женат – на родной сестре Карла VIII Жанне. Но Жанна по некоторым параметрам не устраивала своего супруга: а) страшненькая была, б) не могла принести Франции герцогство Бретань. А вот вдовствующая королева Анна, наоборот, могла, будучи правящей герцогиней той Бретани. А теперь, когда ее муж-король отошел в лучший мир, она развернется и уйдет, даже чаю не попьет – и Бретань с собой прихватит, а Франции – шиш с маслом. Единственный способ ее задержать на пороге и просто не дать ей уйти – жениться. Нет, привязать к стулу нельзя. В подвале запереть – тоже. Только женитьба, только хардкор!

Аннулирование брака с надоевшей женой может разрешить исключительно папа. Под предлогом слишком близкого родства между супругами. Правда, мог бы невольно возникнуть вопрос к заявителю-королю: где тебя черти носили в течение 22 лет брака? Ты только сейчас вкурил, что вы с женой близкие родственники? Надо же, какое открытие! Но вопросов не возникло: подчиненные папы под его чутким руководством такие, прости Господи, документы иной раз стряпали, что разрешение на аннулирование брака по причине обнаруженного через 22 года кровного родства – это вообще ни о чем и делов ровно на пять минут.

Уважив просьбу французского короля о разводе, Александр VI хотел было послать документ по электронной почте, но вовремя вспомнил, что живет в пятнадцатом веке. Значит, надо доставить почтовой лошадью. Хотя нет, это мелко, да и почта сами знаете как иной раз работает, с пятнадцатого века мало что изменилось. Из почтения к новому союзнику надо послать во Францию с документом какого-нибудь уважаемого человека. Вот Чезаре, например. Кто скажет, что он не уважаемый, если он сын самого папы? И королю приятно, и ребенок на уикенд во Францию смотается, развеется, успокоит нервную систему после увольнения из церкви, нужными знакомствами обзаведется. Да и вообще, пусть едет куда подальше, глаза родителю не мозолит.

Людовик прислал Чезаре именное приглашение на глянцевой бумаге с золотой рамочкой и приложил сертификат о даровании неплохих французских владений, намекнув, что из них получится отличное герцогство специально для такого, как Чезаре. А еще сообщил, что французы личную судьбу бывшего кардинала устроят не в пример лучше всякого Тиндера. Есть такая гарна дивчина – Карлотта Арагонская. Имеет родственные отношения с правителями Неаполя (собственно говоря, отец ее как раз сейчас в Неаполе царствует), а воспитывается при французском дворе. На нее Чезаре заочно уже глаз положил. Да и папенька его не первый день косил лиловым глазом в сторону вотчины короля Федериго, отца Карлотты. Так что нелишним будет приехать и все разведать на месте. Собирай манатки и дуй во Францию.

Манаток у Чезаре накопилось на целый обоз. Кроме того, утомленный недавним однообразием кардинальской одежды, наш герой разоделся, как на кинофестиваль. Даже бирки с новых брендовых шмоток срезать не стал: пусть, мол, французы знают, что мы тоже не лаптем щи хлебаем, журнал «Бурда» смотрим ежемесячно, деньги есть! И поехал, весь такой в золоте и в сапогах с жемчугом, а сзади громыхал длиннющий и тоже усыпанный золотом обоз. Меня больше всего сапоги с жемчугом встревожили – при том-то состоянии дорог! Чуть с главной дороги свернешь, с коня слезешь – и тут же в грязи утонешь вместе с сапогами и жемчугом. Но, с другой стороны, раз форс даже морозу не боится, то грязи он бояться точно не должен.

Когда Чезаре твердой ногой в жемчужном сапоге вступил на французскую землю, его встретили пышными празднествами, цветистыми речами и роскошными банкетами. С рушником и караваем стоял лично кардинал Джулиано делла Ровере – давний антагонист семьи Борджиа, с которым сейчас папа заключил перемирие и вернул отнятые ранее земли. В разгар празднеств пришло известие, что дарованным Чезаре владениям присвоен статус герцогства и теперь Чезаре герцог Валентинуа. На итальянский манер он стал зваться герцогом Валентино в честь знаменитого дизайнера. Встречающие и сопровождающие горячо поздравляли новоиспеченного герцога, но в глубине души считали его заносчивым выскочкой, одетым в стиле «колхоз «Заветы Бонифация VIII».

Настораживало то, что сам король Людовик не спешил выдвигаться навстречу высокому гостю. Людовик был занят тем, что уламывал Карлотту Арагонскую, которая сразу же заявила, что она не собирается становиться мадам кардинальшей, еще чего не хватало. А когда король пытался надавить на строптивую принцессу, она послала его туда, откуда не возвращаются, напомнив, что она не его подданная, а он пусть пасть захлопнет. В крайнем случае, она может и «сковородкою помочь», если от нее немедленно не отвяжутся.

Впрочем, если и давил король на неаполитанскую принцессу, то только для проформы. В деле завоевания трона Неаполя Чезаре ему нужен был как союзник и помощник, а вовсе не как конкурент. В качестве мужа Карлотты Арагонской гражданин Борджиа мог сам в будущем на этот столь желаемый Людовиком предмет мебели взгромоздиться, оно надо? Король как бы случайно встретился с Чезаре на дороге (потому что никто не знал, какой должен быть протокол встречи с лицом такого неоднозначного происхождения и положения, вот и тщательно организовали случайную встречу без протокола, торжественная церемония состоялась позже) и, чтобы усыпить его бдительность, воскликнул: «Откуда у тебя эти сапоги? Я полгода за такими гоняюсь!» – «Это мне принесли, – ответил Чезаре, гордый за отечественного производителя. – Франция Италия! У меня еще джинсы есть – таких в Риме две-три пары, да и те на дипломатах от Кастилии и Арагона!»

Людовик, с трудом сдержавшись, чтобы не заржать, завязал непринужденную беседу, в ходе которой поведал Чезаре, что Карлотта Арагонская – она, честно говоря, так себе. Истеричка какая-то. И, наверное, тайная феминистка. Зато есть другая девушка – пэрсик! Шарлотта д’Альбре, сестра короля Наварры. Правда, папаня у нее тот еще жук, скупердяй старый, но ничего, по поводу приданого договоримся. Пообещаем ему, что одному из его родственников папа римский кардинальскую шапку пожалует – вам же шапок не жалко? Ну и все.

Чезаре почесал в затылке и сказал: ладно, давайте сюда ваш персик. В конце концов, Карлотта, Шарлотта – какая разница? Быстренько подписали брачный контракт, в который настырный папаша невесты потребовал включить финансовые гарантии для его дочки на тот случай, если ее муж наконец-то помрет. Чтоб два раза не вставать, подписали еще и контракт о военной взаимопомощи: мол, когда французский король пойдет на Милан и Неаполь, Чезаре будет воевать на его стороне. А если вдруг папе римскому для его целей понадобится армия, король готов предоставить в его распоряжение своих солдат. Все танцуют, все довольны.

Свадьбу сыграли, брачную ночь как-то пережили. Правда, был один такой, я извиняюсь, мемуарист, который написал, как Чезаре перед первой брачной ночью зашел в аптеку за виагрой, чтобы приятно удивить невесту, а ему с издевательскими целями выдали слабительное. И всю ночь он провел, поминутно бегая в специально отведенное место. Это, конечно, скорее всего, наглая выдумка. Но она как бы намекает, что французы без должного почтения относились к папскому сыну, несмотря на все регалии, которые сами же ему и вручили.

Как бы там ни было, а Чезаре прислал в Рим отчет о своих взаимоотношениях с супругой: мол, он ее за ночь восемь раз того… в общем, восемь раз доказал ей свою любовь. Папа поморщился, закатил глаза (мол, что я сейчас прочитал?!!) и отложил письмо в сторону. Потянулся за следующим. О, от французского короля! Наверное, по делу. Нетерпеливо распечатал и прочитал: «Дорогой папа! Пишет тебе твой покорный духовный сын Людовик. Благодаря тебе состоялась моя свадьба с Аннушкой Бретонской. Пишу тебе сразу после нашей брачной ночи. Считаю нужным сообщить, что в течение этой ночи я доказал свою любовь четыре раза. Конечно, не столько, сколько Чезаре, которому мы тут всем двором рукоплещем, но тоже неплохо, а?»

О нет! – застонал папа. Зачем они мне это пишут все?!! Я им тут что, сексологом на полставки подрабатываю? Иоганн, подь сюды! – позвал папа своего церемониймейстера Бурхарда. – Убери это к черту! Сдай в архив. Пусть потомки читают, а у меня уже кровь из глаз от таких откровений. «Твою ж мать!..» – эмоционально отреагировал Бурхард, бегло ознакомившись с письмами, а потом отразил их содержимое в своем дневнике. Именно благодаря его бойкому перу мы имеем счастье наслаждаться такими, безусловно, важными подробностями.

Папу понять можно. Некогда было упиваться любовными победами и во Франции на радостях бухать. И папу, и Чезаре, и Людовика ждали великие дела.

И дождались. В смысле, великие дела дождались того момента, когда ими наконец занялись.

Людовик XII торжественно въехал в Милан в сопровождении новоявленного герцога Валентинуа. Въехали они туда легко, красиво и непринужденно, потому что Лодовико Сфорца почел за лучшее свалить от греха подальше в Тироль, под крыло к императору. Он не очень верил, что собственное население будет защищать его до последней капли крови. Потому что за время своего правления задолбал это население по-страшному.

Так вот, у Людовика временно стало все хорошо. Но и у папы Александра VI был свой интерес в присутствии на итальянской земле французской армии. Он задумал объединить под своей рукой центральную итальянскую область – Романью. Make, так сказать, Рим great again. Дело в том, что города-государства Романьи юридически принадлежали церкви. А княжеские династии правили в этих городах как викарии (наместники) Святого престола и по-хорошему должны были посылать некоторые суммы в Рим, на всякие там ватиканские комплексные программы развития и на прокорм папы и его кардиналов с чадами и домочадцами.

Но за прошедшие века несознательные князья-герцоги так укрепились на «своих» тронах, так в себя поверили, что вообразили себя хозяевами и делиться доходами с церковью что-то не спешили. Это, говорят, наша корова, и мы ее доим. А предыдущие папы римские не имели возможности призвать своих викариев к порядку и освободить от занимаемого трона. Потому что раньше было не принято власть отдавать по первому требованию, в качестве убедительного аргумента воспринималась только военная сила. Вот поэтому глава клана Борджиа и поспешил реализовать свои смелые мечты и планы, пока воинственные французы еще здесь и на перекур не ушли.

Конечно, отнятые у обнаглевших вкрай наместников земли оставались имуществом ООО «Католическая церковь», и даже такой предприимчивый товарищ, как папа Александр, не мог придумать, как сделать их собственностью своей семьи. Поэтому он изначально старался обеспечить детей собственными владениями в Испании, Франции и Италии. Чтоб, значит, когда папа помрет, у детишек что-то свое за душой осталось. А вновь завоеванными государствами Романьи, например, Чезаре сможет править в качестве викария даже при следующем папе римском. Если, конечно, сумеет власть там удержать. А почему нет? У предыдущих правителей веками получалось, а Чезаре что, хуже, что ли? Вроде не дурнее других. Ну, а самому Александру в случае успеха почет, уважение, много тыщ денег и – бонусом – титул «Собиратель земель папских». Пустячок, а приятно.

Пробный шар кинули, когда папа положил глаз на симпатичную такую крепость, очень удачно расположенную на Аппиевой дороге. Царило там безраздельно дружное семейство римских олигархов Каэтани (по статусу и степени авторитетности чуть пониже, чем Орсини и Колонна, но тоже молодцы). Крепость им, своим родичам, в свое время пожаловал небезызвестный нам по книге «Записки исторической сплетницы» папа Бонифаций VIII. Вследствие расположения крепости прямо на подступах к Риму можно было играть в увлекательную игру «Сам себе таможенник» и взимать пошлину с каждого паломника и каждого торговца, который неосторожно отправлялся в Рим по этой прославленной с древних времен дороге.

Папа забеспокоился, не слипнется ли чего у Каэтани и не треснет ли у них морда, если оставить им такой прекрасный замок. Решив, что морда непременно треснет, папа велел как-нибудь поаккуратнее пригласить главу клана Каэтани в Рим. Каэтани получил официальное уведомление, что в Риме состоится вручение премии «Человек Кондотьер года», и приглашение поучаствовать в церемонии. Он сдуру и поехал.

Не знаю, может, затмение какое нашло, опытный же человек вроде. В Риме его приняли под белы рученьки, препроводили в тюрьму, а там по-тихому уморили, предварительно конфисковав владения – в том числе тот самый замок. Это позже стало известно, а сначала знали только, что Каэтани пропал: на звонки не отвечает, в соцсетях неактивен, дверь замка не открывает. Нормальная такая технология борьбы с оппонентами, до сих пор не снята с производства. У Каэтани были родственники и сторонники среди Орсини и неаполитанцев, но никто за него вступиться не мог, потому что ввиду присутствия французов в Италии политический и военный расклад был сильно не в их, Орсини и неаполитанцев, пользу.

Вдохновленный успехом, папа решил продолжать в том же духе. На повестке дня стояли Римини, Пезаро, Имола, Форли, Камерино, Фаэнца, Урбино (в списке, по идее, должна была фигурировать также Феррара, но ее герцог, Эрколе д‘Эсте, вовремя подсуетился, перейдя на сторону французов, и пошел завоевывать Милан вместе с французским королем и Чезаре, так что его владения из повестки дня вычеркнули). Было сомнительно, что правители этих городов купятся на такую туфту, как вручение премии «Кондотьер года», и добровольно припрутся в Рим на свою погибель. Дождешься от них, как же! Поэтому папа издал буллу примерно такого содержания: «Уважаемые клиенты! На текущую дату за вашим герцогством числится задолженность на такую-то охренеть какую огромную сумму. Предлагаем вам погасить задолженность в течение трех дней, иначе наша администрация вынуждена будет принять меры несудебного характера: соберем войско, французов на помощь позовем и отправим вас к чертовой бабушке на тот свет, а земли ваши вернем на баланс Ватикана, да еще дань с вашего населения взыщем. Спасибо за понимание. С уважением, ваш папа».

Ознакомившись с таким убедительным документом, тиран Пезаро, уже знакомый нам под именем Джованни Сфорца, начал предпринимать активные шаги к своему спасению и просить помощи у предполагаемых союзников. Он хорошо знал свою бывшую родню и не имел никакого желания оставаться в своем замке, наблюдая, как к стенам подходит армия с его бывшим шурином во главе. Вторая встреча с тем шурином вряд ли закончилась бы чем-то хорошим и несмертельным.

Герцог Урбино, Гвидобальдо Монтефельтро, который в свое время командовал войсками вместо номинального военачальника Хуана Борджиа, царство ему небесное, остался дома, о чем, конечно, потом пожалел.

Воинственная графиня Катерина Сфорца, правившая сначала совместно с мужем, Джироламо Риарио, а потом, после гибели супруга от рук благодарных подданных, самостоятельно от имени сына, тоже никуда не побежала и приготовилась до последнего оборонять свои города – Имолу и Форли.

Вот с них-то – с Имолы и Форли – наш герой, Чезаре, и начал свою до поры до времени успешную военную карьеру.

Сформировать мощный отряд, состоящий из пехоты и кавалеристов, Чезаре помог французский король, предоставив в его распоряжение своих солдат. И заем на военные расходы Чезаре получил. Правда, из бюджета Милана, и заем не совсем добровольный, а что поделать, время такое. Ну, и делла Ровере вроде деньжат подкинул, чтобы доказать свою лояльность папе. А повод для войны, конечно, нашли: якобы графиня Катерина послала каких-то охламонов, чтобы убить папу Александра. Белые нитки низкого качества торчали из этой истории в разные стороны, но особо о достоверности таких россказней тогда не парились.

Так вот, шел отряд по берегу, шел издалека. Шел под папским знаменем командир отряда Чезаре Борджиа. И пришел тот отряд в Имолу, жители которой гостеприимно открыли ворота, еще и делегацию выслали навстречу с увещеванием: «Милый Цезарь Александрович, забери ты нас отсюда! Уж как нас задолбали эти Сфорца-Риарио, это же спасу никакого не стало! Мало того что податями чуть не задушили, так еще взяли моду население вырезать целыми кварталами. Мы как представители населения такие перегибы на местах резко осуждаем». Чезаре, наверное, приятно было почувствовать себя долгожданным освободителем, тем более это были новые для него ощущения.

Итак, в город вошли без проблем, но городскую цитадель пришлось все-таки брать штурмом. В Форли повторилась та же история: делегация плачущих от счастья жителей и последующий штурм цитадели, с той разницей, что в цитадели окопалась уже сама графиня Катерина. Тут я позволю себе привести одну цитату – к вопросу о том, что солдаты под управлением Чезаре никого не грабили, а, подчиняясь его приказам, вели себя как зайки, дарили жителям цветы и конфеты и расшаркивались при встрече, осведомляясь о самочувствии престарелой тетушки Джованны.

Это, на минуточку, тот самый Сабатини, который при жизни в ответ на критику своего героя – Чезаре – мог любому глотку перегрызть и оправдывал его буквально во всем. Но даже у него сова непрерывного возвеличивания героя плохо натягивалась на глобус реальных обстоятельств, и Сабатини вынужденно признавал, что грабежи и насилие как обязательный элемент завоевательной программы присутствовали и в армии Борджиа.

Кстати, тот же Сабатини приводит один занятный факт. Якобы графиня позвала Чезаре на переговоры, он уже ступил на мост – и в эту самую минуту мост начали поднимать, однако Чезаре ухитрился спрыгнуть обратно. А все почему? Потому что коварная графиня велела включать подъемный механизм, «как только нога Борджиа ступит на мост». Подчиненные и выполнили приказ досконально и буквально: не стали ждать, пока предполагаемая жертва сделает хотя бы несколько шагов, – ступил ногой, поднимаем. Это к вопросу о механически тупом следовании инструкциям, без включения мозгов. На чем и погорели. А ведь интересно было бы посмотреть на то, как графиня, взяв Чезаре в плен, шантажировала бы папу его жизнью/смертью. Не сложилось из-за подданных-дебилов, понабрали, понимаешь, по объявлению. Хочется верить, что графиня каждому исполнителю выписала премию имени Лаврова. Но, скажем честно, сама она тоже хороша – надо было грамотно формулировать техническое задание.

Крепость была взята штурмом с сопутствующей этому действу резней, все как положено. Графиню в качестве пленницы отправили в Рим под арест, где она провела довольно много времени. Злые языки, ясное дело, клеветали, что, пока пленница была в распоряжении Чезаре, он ее непрерывно насиловал. Но мы же не верим, правда? Как мог такой чистый душой человек, такой рыцарь без страха и упрека, как Чезаре Борджиа, к тому же женатый, заниматься всякими непотребствами? Нет, нет и еще раз нет! Все это наветы завистников – как и подозрения в убийстве родного брата. И в убийстве второго мужа сестры. И в подготовке убийства первого мужа сестры. И в убийстве курьера Перотто и служанки – тех вообще можно не считать. Тем более и в наше время есть такие курьеры, которых вот прямо поубивала бы, не сочтите за разжигание ненависти к социальной группе «курьеры» .

Кстати, продержись графиня в замке еще немного, Чезаре был бы вынужден сам снять осаду. Потому что вскоре после завоевания Форли был объявлен общий шухер в Милане: туда стягивались все доступные войска, потому что к городу с армией подходил свергнутый герцог Лодовико Сфорца. А надо сказать, что миланцы все чаще стали вспоминать его со слезой умиления. Потому что он, хоть и грабил, все-таки считал Милан своей вотчиной, и обгладывать свое же население до костей ему было тупо невыгодно. Французы же чувствовали, что они в Милане временно, поэтому пользовались моментом и старались вынести все, что не приколочено, а что приколочено – отодрать с мясом и тоже вынести.

Но, хотя многие радовались возможному возвращению герцога под девизом «Хоть плохонький, а свой!», в перспективе фиг это ему помогло. Лодовико Сфорца в итоге взяли в плен, а Милан остался под рукой французов.

Согласитесь, бодренькое такое начало – не то что осада крепости Браччано.

Положив успешное начало своим завоеваниям, Чезаре приехал в Рим – отдохнуть, набраться сил и навестить папу. И за деньгами, конечно. Въехал он в Рим не так, чтобы с электрички с чемоданчиком да домой с черного хода, пельменей поесть и спать. Нет. Вошел красиво, с эскортом, с процессией, с какими-то колесницами типа римских впереди, как бы намекающими на то, что Чезаре достойный продолжатель дела своего великого тезки Цезаря и не зря живет под девизом «Aut Caesar, aut nihil» («Или Цезарь, или ничто», как мне помнится из университетского курса латыни). И что вообще не зря живет. Одет был уже, что правда, не в золото и обут не в жемчужные сапоги, теперь предпочитал все строгое и черное, из аксессуаров – только французский орден Святого Михаила во всю грудь.

Граждане Рима встретили героя дня развеселыми песнями, плясками и спортивными состязаниями, на которые по приказу папы каждая бюджетная организация в добровольно-принудительном порядке выставила своих участников, пригрозив, если что, лишить премии. Ну, и конечно, бой быков, куда уж без этого, без испанских-то развлечений.

Папа принял сына радостно. Сначала крепко прижал его к сердцу, что-то сказал ему по-каталонски (Иоганн Бурхард, всюду ходивший за папой с записной книжкой, как тот Шурик из «Кавказской пленницы», был очень недоволен, потому что каталонского не знал), потом оторвал от сердца и вручил: 1. Завоеванные Имолу и Форли, которыми Чезаре отныне должен был править как викарий, 2. Звание капитан-генерала папской армии и – та-дам! – титул гонфалоньера церкви. Знаменосца то есть, как мы помним. Чтобы Чезаре в дальнейшем не ходил под папским знаменем просто так, а ходил под ним с полным на то основанием. Не приходилось опасаться, что гордый носитель этого высокого титула опозорит седины своего почтенного родителя, облажавшись по полной в глазах кондотьеров, простых солдат и местного населения, как это в свое время сумел сделать Хуан Борджиа. Чезаре убедительно продемонстрировал свою способность воевать.

Принимая регалии из отцовских рук, Чезаре дал клятву верности: мол, буду папу слушаться и никогда его не убью. И не только этого папу не убью, но и следующего папу римского, наверное, тоже. Слушаться, конечно, вряд ли буду, но постараюсь хотя бы не убить хотя и трудно мне будет себя сдерживать. И, главное, сказал следующее: «Клянусь, что никому и никогда я не открою ваших секретов!» Одной мне тут видится скорее какой-то очень смелый публичный шантаж, чем выражение покорности? Да нет, померещилось.

Пышные празднества, приуроченные к триумфальному возвращению папского сына, омрачала семейная трагедия, случившаяся еще во время осады владений Катерины Сфорца: смерть кардинала Джованни Борджиа, племянника папы и кузена Чезаре (по другим сведениям – внучатого племянника папы). Уже то неприятно, что очередной Борджиа выбыл из строя во цвете лет, не выполнив все взятые на себя обязательства по укреплению могущества фамилии, а еще неприятнее то, что народная молва приписывала его смерть именно Чезаре: якобы это он хладнокровно укокошил кузена (или кем они там друг другу приходились) с помощью яда. Правда, непонятно, за что. Так-то двоюродные (?) братья неплохо ладили и даже дружили. Но репутация у Чезаре к тому моменту была уже такой, что, если где-то умер кто-то моложе девяноста лет, окружающие автоматически начинали искать в этом руку Чезаре. Надо было долго и кропотливо работать на подобную репутацию.

А я, кстати, исключительно подливания масла в огонь ради и очернения «любимой» мной семейки Борджиа для, могу и мотив убийства молодого кардинала подкинуть. Правда, не нашла сведений, достоверно подтверждающих или опровергающих, что в вечер смерти Хуана Борджиа вместе с братьями в доме у их мамы Ванноццы ужинал именно тот самый Джованни Борджиа. Если это он, то куда он в тот вечер делся? Есть ли у него алиби? А то мало ли что они с Чезаре там вдвоем намутили. Чем не мотив? В любом случае безвременно умерший Джованни Борджиа пользовался полным доверием папы, и тот даже вроде планировал отдать ему в управление один (или не один) город, завоеванный Чезаре. Тоже, по-моему, мотив для убийства убедительный – типа «всех конкурентов убью, один останусь».

Вообще многие Чезаре ненавидели и боялись. И он точно так же многих ненавидел и многим не доверял. Борис Тененбаум в книге «Великие Борджиа. Гении зла» пишет: «Он не доверял своим союзникам-венецианцам и знал, что его союзники-флорентийцы жалуются на него его союзникам-французам». Вот как работать в такой нервной обстановке, когда даже твои союзники жалуются на тебя другим союзникам, а ты союзникам не доверяешь и подозреваешь, что те союзники мечтают, чтобы ты сдох поскорее. Кто работал в офисе с большим количеством сотрудников, склонных к интригам, поймет Чезаре, как никто другой. И это союзники! А есть же еще и враги. В Неаполе, например. Те могут и не простить дружбу с французами. Они же, доведись им дорваться до гонфалоньерского тела, на кусочки его порежут. Поэтому надо первым делом поубивать побольше врагов, чтобы вокруг остались преимущественно друзья. С союзниками потом разберемся.

История о том, как Альфонсо, неаполитанский принц, брат Санчи Арагонской и второй муж Лукреции Борджиа, был тяжело ранен неизвестными прямо на площади Святого Петра, а потом добит в собственной постели, заслуживает отдельного рассмотрения. И будет рассмотрена нами в последующих главах. Сейчас скажу только, что ни сестра Чезаре Лукреция, ни его же любовница Санча ни на минуту не сомневались, кто автор этого комплексного мероприятия. Они даже просили приставить к их обожаемому мужу и брату охрану. После смерти Альфонсо папа в ответ на справедливые претензии дочери и невестки пояснил, что это не Чезаре, потому что папа лично спросил его: «Ты ли, чо ли?», а Чезаре честно ответил: «Не я, пад… в смысле, гадом буду!» Значит, точно не он. А если случайно он, то вообще-то Альфонсо сам виноват и убить его следовало уже давно. А то чего он такой весь неаполитанец! В общем, папе тот Альфонсо тоже ни на какой черт не был нужен, так что его интересы тут совпадали с интересами Чезаре.

Но, поскольку труп с признаками насильственной смерти наличествует (задушиться самостоятельно Альфонсо было довольно трудно), уголовное дело все же нехотя завели и «виновных» назначили. Ни за что не догадаетесь, кого. Неаполитанских врачей, которые уже почти выходили того Альфонсо после тяжелых ранений. Выходили, а потом сами и придушили – вот такие оригинальные врачи водились в то время в Италии. Правда, «дело врачей» быстро прекратили. Слабаки, надо было дожимать. Но папа – он такой был, любил прекращать резонансные уголовные дела на самом интересном месте.

Но главное, что Чезаре формально остался белее белого лебедя и святее всех святых, вместе взятых.

Долго, впрочем, рассиживаться было некогда. Шоу, то есть военная кампания, должно продолжаться. Тем более и ситуация слегка изменилась в лучшую сторону: с французами хоть и дружили по-прежнему, зависели от них уже меньше. А все благодаря папе. Это он в наступившем юбилейном году – 1500-м – замутил промоакцию: «Посети Рим в этом году – получи отпущение грехов: три греха по цене двух!» Ну, впечатлительные католики в Рим и ломанулись, соблазненные столь заманчивым предложением.

А ведь в Риме паломники не только молились, свечки покупали, за индульгенции платили и пожертвования в церквях оставляли (хотя и это тоже). Они еще и на постой где-то останавливались, питались чем-то, покупали сувениры, пользовались услугами женщин свободной профессии и не очень тяжелого поведения (все равно все грехи простятся, надо ловить момент). Так что в Вечный город потекла река денег, часть ее бурным потоком вливалась в ватиканскую казну, то есть поступала в распоряжение лично папы. К тому же папа предусмотрительно решил расширить коллегию кардиналов: создал двенадцать дополнительных кардинальских вакансий и принял на работу двенадцать самых лучших кандидатов. А самые лучшие кандидаты – это кто? Правильно, те, кто больше всех занес святейшему отцу.

Нет, ну а что? Вообще-то это нормальная практика была: и должности продавать, и налоги внепланово собирать. То и дело в Риме крики слышались: «Люди, не уезжайте, кто не сдавал на крестовый поход! Колонна, а вы платили? – Я платил. – Платили?! – Платил!!» А потом собранные таким образом деньги оседали в карманах представителей высшего духовенства и их ближайших родственников. Вот и у Александра VI дети, их кормить надо. И еще одна печаль: Чезаре хорошо бы чем-то увлечь. Знакомый психотерапевт так и сказал: дайте выход его энергии, займите его чем-нибудь, а то он вам весь Ватикан разнесет. Пришлось купить ребенку лучших кондотьеров – Бальони, Вителли и даже одного Орсини – и к ним в комплекте солдат побольше. И отправить опять воевать. Мол, иди и без Римини и Пезаро (как минимум) домой не приходи. Чезаре и пошел.

Значит, приблизительные итоги завоевательной программы были таковы. Пробежимся по объектам.

В общем, по итогам первых двух частей этого Марлезонского балета (то есть двух походов Борджиа) единственным бесстрашным воином, защищавшим свои владения с оружием в руках, не пожелавшим бежать и торговаться, оказалась женщина – графиня Катерина Сфорца. Да, обмельчал мужик в Романье XV–XVI веков (извините, товарищи антифеминисты, но из песни слова не выкинешь)!

Впрочем, был еще один настоящий боец – правитель Фаэнцы Асторре Манфреди. На нем Чезаре тоже чуть не обломал зубы. Во всяком случае, взять Фаэнцу сразу не удалось. А ведь Асторре было только шестнадцать лет. Не пропитался он еще цинизмом, свойственным его коллегам-правителям, и решил защищать свою территорию до последнего. Как сказал бы Савва Игнатьевич, «ребенок, киндер – шо с него взять!». Но ведь и все население единодушно поддержало своего юного лидера. А его дедушка, Джованни Бентивольо, правитель Болоньи, свои войска подогнал, чем вызвал сильнейшее недовольство папы. Но дедушка жил на свете не первый год и печенкой чуял, что скоро и за его Болонью примутся, если сидеть сложа руки.

В общем, к осаде город подготовился. И даже местное духовенство не побоялось пойти против папы римского. Все, как один, держали оборону, отбивая атаки неприятеля – стреляли, лили на осаждавших смолу и кипяток, камни бросали – и сдаваться не планировали. Солдаты Чезаре даже как-то психанули и внепланово пошли на штурм, не спросив мнения своего военачальника. Им наваляли так, что мало не показалось, а спешно прибывший на место происшествия Чезаре при помощи мотивационных пинков и матюгальников еле-еле вернул подчиненных на исходные позиции. Такая железная дисциплина царила в сплоченных солдатских рядах.

Потом и вовсе снег пошел. Это для российского гражданина снег в ноябре – нормальное явление. А в регионе Эмилия-Романья, к которой относится Фаэнца, в течение нескольких лет (то есть зим) снега может не быть вообще. И когда он вдруг случайно начинается, например, в Болонье вдоль дороги – виа Индипенденца – жители со смартфонами стоят, видео снимают – и тишина. Офигевает просто население от такого события. Вот и солдаты Чезаре под Фаэнцей офигели. Холодно, не видно ни черта – да пошла она, Фаэнца эта! Окончательно деморализованные солдаты и военачальники ушли и расположились на зимних квартирах уже на завоеванных территориях. Потом продолжим.

Пока армия отдыхала от трудов бранных, произошла одна не очень красивая история. Некая прекрасная дама по имени Доротея Караччоло направлялась из Урбино в Венецию к мужу. На территории, которую контролировали войска Борджиа, Доротею и ее сопровождающих остановили какие-то головорезы, говорящие с испанским акцентом, и без лишних слов и требований умыкнули прекрасную венецианку. Стащили с лошади и увезли в неизвестном направлении.

Разразился жуткий международный скандал. Венеция тогда была союзником Франции и Святого престола. Французский и венецианский послы совместно явились к Чезаре и поинтересовались, что за фигня происходит. Чезаре, разумеется, ответил, что он не при делах. Это, наверное, Диего Рамирес. Он, гад, больше некому! Кто такой Рамирес? А это командир одного из моих отрядов. Только он вчера или позавчера уволился из армии. Где он? А я откуда знаю? Говорю же – уволился! В Урбино, кажется, поехал, там и ищите.

Доротея обнаружилась живой и здоровой только года через три и вернулась к мужу. Там мутная какая-то история. Одни говорят, что похитил даму действительно Рамирес, причем с ее полного согласия, а Чезаре только покрывал влюбленных – этакий романтик. Ну, и чтобы потроллить венецианцев (ага, союзников своих. Потом еще удивлялся, что одни союзники жалуются на него другим). Другие говорят, что похитил Доротею Рамирес именно для Чезаре, а Чезаре удерживал пленницу в своих замках понятно, с каким целями. Третьи клевещут, что Доротея сначала крутила любовь с Рамиресом, а потом тот передал ее Чезаре, а она и не возражала, все на добровольной основе – то есть опять баба во всем виновата. Как бы там ни было, а Рамирес был восстановлен в своей прежней должности в армии Борджиа и никакого наказания за похищение женщины не понес. Французы и венецианцы спустили этого дело на тормозах, но не могли не заметить, что прежде довольно ручной дизайнергерцог Валентино начинает берега путать и от рук отбиваться.

Основания для роста самомнения у Чезаре, надо честно признать, были, причем достаточно веские. С приходом весны все-таки взяли Фаэнцу. Во-первых, потому, что продовольственные ресурсы у осажденных подошли к концу, во-вторых, потому что дедуля Бентивольо, вняв настоятельным предостережениям папы, отвел свои войска от владений внука: Чезаре папе на него пожаловался и попросил задействовать административный ресурс. Хорошо все-таки, когда твой папа – папа римский. Если ты чего-то не можешь сам, папа порешает. А тот Бентивольо еще и на деньги попал и несколько крепостей под Болоньей потерял. А что он хотел? Сам виноват, нечего было своему несознательному внуку пенсию отдавать войска предоставлять, бросил бы его на произвол судьбы – был бы молодец. Вот и сиди теперь, благодари, что хоть на Болонью твою не поперли. Да, и деньги в Рим посылать не забывай, вот тебе номер карточки, папа лично проверит.

Что касается юного Асторре Манфреди, то, как любят писать в популярных исторических книжках, Чезаре отнесся к нему с уважением. Ну как – с уважением… Он, конечно, цветисто превозносил доблесть поверженного противника и отпускал его на все четыре стороны. Однако оговорился, что был бы несказанно счастлив, если бы Асторре вместе со своим братом остался в его, Чезаре, свите. Вероятно, оговорка была сделана таким тоном и с таким выражением лица, что становилось с полпинка ясно: опция «отказ» тут не предусмотрена. Братья Манфреди вынужденно отправились с Чезаре. Забегая вперед, скажу, что в Риме их водворили в темницу (вместо Катерины Сфорца, освобожденной по ходатайству французского короля), а через некоторое время они традиционно были выловлены из благословенной реки Тибр с камушками на шее и следами пыток на организме. Ну, так себе уважение. Маловато уважения мне видится в том, чтобы одной рукой вручать человеку букет цветов и переходящий вымпел победителя соревнования, а другой – веревку ему на шею накидывать и затягивать ее покрепче.

Так почему Борджиа убили Асторре Манфреди? (Заметьте, тут я не говорю даже, что это сделал конкретно Чезаре, – вот какая я объективная! Но думаю, конечно, все равно на него.) По словам любимого всеми Маккиавелли, правильно сделали: чтобы достичь величия, Борджиа надлежало без всякой жалости гасить представителей старинных аристократических родов, не допуская конкуренции с их стороны. Тогда невольно возникает вопрос: почему не убили Катерину Сфорца или, например, практичного тирана Римини, продавшего свои владения за деньги? И какая там конкуренция со стороны Манфреди, который сдал город и уже сидит? Так что, по-моему, убили того Манфреди просто потому, что могли. Захотели и убили. Кто-то крылышки мухам отрывает, кто-то побежденных врагов пытает и в речку бросает. У каждого свои развлечения.

Кстати, о Маккиавелли. Уж он бы помолчал, потому что после Фаэнцы Чезаре нацелился на его, Маккиавелли, родную Флоренцию. Его об этом очень просил кондотьер Вителоццо Вителли: флорентийцы казнили его брата, надо с ними разобраться по понятиям. Город, впрочем, брать не стали, потому что французский король закричал: что вы там копаетесь, я уже на Неаполь иду, догоняйте давайте! Поэтому Республику быстренько выставили на деньги: заставили якобы принять войска Чезаре «на службу» с фиксированной суммой «жалованья». Да и то в кредит: флорентийцы заявили Чезаре, что денег сейчас нет и пусть он держится. Пришлось погрозить этим скупердяям кулаком и бежать догонять Людовика, таща за собой Вителли, который все оглядывался на Флоренцию, надеясь вернуться и поговорить со своими семейными врагами по-пацански – с помощью доброго слова, пушек и виселицы. Это, как вы понимаете, всегда эффективнее, чем просто с помощью доброго слова.

Неаполь взяли благодаря тому, что заранее позаботились распилить Неаполитанское королевство почти пополам и почти половину передать королю Фердинанду Арагонскому, чтобы он не вписывался за своего родственника – актуального на тот момент короля Неаполя Федериго. Фердинанд Арагонский – это папа уже хорошо нам знакомой по «Запискам исторической сплетницы» Екатерины, тоже Арагонской. Славен тем, что, завидев медный грош, золотой дукат (или какие там деньги на его территории водились?) и еще какой-нибудь намек на выгоду, мог сдать всех своих родственников оптом, включая родных дочек. Справедливости ради, не он один среди правителей отличался столь полезным в дипломатических переговорах качеством, но у него оно проявлялось как-то особенно ярко. Забегая вперед, скажу, что он-то в конечном итоге больше всех и выиграл во всей этой заварухе с Неаполем.

Неаполитанский король немножко поборолся за свой трон, но скоро сдался, ибо против лома нет приема. Людовик предложил ему титул и поместья у себя во Франции: пусть сидит там тихо на пенсии, клубнику выращивает. Фактически это был почетный плен. А Чезаре в ходе завоеваний неаполитанских территорий не только удовлетворил свою страсть к кровавым побоищам, но и знатно укомплектовал свой походный гарем местными доннами. Ой, что это я! Забыла, что Чезаре – женатый человек с безупречным моральным обликом. Не-не, сразу после боя на чердак в походную палатку – и учиться, учиться, учиться!

Тем временем папа, порадовавшись успехам сына в военном деле, решил пристроить дочку Лукрецию в надежные руки, то есть отдать замуж за представителя какой-нибудь уважаемой семьи. А то задолбался, понимаешь, зятьев то выгонять, то мочить, чуть только политическая обстановка сменится. Стабильности хочется. А жениха найти – не проблема. Теперь, когда Чезаре так бодро прошелся по Романье, пошуровал в Неаполе, да еще и в Тоскану нос сунул, ни один итальянский принц не осмелится сказать папе «нет». Умение говорить «нет» – оно, конечно, полезное, но не всегда. Иногда от него только вред здоровью, целостности организма и неприкосновенности банковского счета.

Счастливчиком, которому выпал сектор приз на барабане на которого пал выбор Александра VI, оказался старший сын герцога Феррары Эрколе д’Эсте, Альфонсо. Законный, кстати, сын, наследник герцогства, что немаловажно для статуса его будущей жены. Ознакомившись с соображениями папы по этому вопросу, герцог Эрколе побледнел, позеленел, но на ногах устоял. И даже нашел в себе силы затребовать неплохое приданое. Папа немедленно согласился, еще и уточнил, что деньги за аренду трона Феррары в Рим больше присылать не надо. А то что же, сказал папа, я у своей же дочки кусок изо рта вырывать буду? Нет уж, ей должно на все хватать – и на еду, и на колготки, и на помаду. Так что пользуйтесь.

Когда утрясли все условия брачного договора, Чезаре ради такого события устроил банкет в честь папы и сестры. Банкет настолько удался, что остался в истории. Чтобы узнать подробности, надо погуглить «Банкет рассыпанных каштанов», потому что те каштаны стали гвоздем программы. Я вам кратенько опишу, не вдаваясь в детали, а то во мне все мое природное ханжество возмущено.

Около пятидесяти женщин с пониженной социальной ответственностью… эээ… в не совсем одетом (в совсем неодетом, так точнее будет) виде ползали по полу на четвереньках, собирая специально для этой цели разбросанные каштаны. Потом к ним и уважаемые гости присоединились. Не к каштанам, а к женщинам. Продолжился банкет групповым мероприятием. Нет, не дракой, скорее наоборот. Лучше бы, ей-богу, дракой дело кончилось, чем такое вот. Там еще по итогам участия в мероприятии особо отличившимся призы раздавали. Какие это были призы и в каких номинациях, я даже узнавать боюсь. Но в любом случае, согласитесь, хороший из Чезаре получился тамада, и конкурсы у него интересные! И не надо вот тут этого «а где доказательства, что это Чезаре организовал?». У церемониймейстера Бурхарда все ходы записаны!

Внимание! Выполнено профессионалами! На корпоративах не повторять! Тем более какие сейчас корпоративы… На семейных торжествах, само собой, тоже не рекомендуется, если ваша фамилия не Борджиа. Консервативные родственники вас просто не поймут.

А вот вякать что-то против деяний Борджиа вообще и Чезаре в частности стало совсем небезопасно. Один, говорят, довыступался.

Нет, бывает, конечно, что почитаешь в интернете комментарии каких-нибудь альтернативно одаренных граждан, так немедленно хочется взять пример с Чезаре и поступить прямо по его методичке. Потом вспоминаешь, какой век на дворе и какие гуманистические ценности уже завоеваны человечеством, и стараешься работать над собой и брать пример уже не с Чезаре, а с его мудрого папеньки: вообще забить на то, что о тебе говорят и пишут, просто делать то, что считаешь нужным. Получается, надо сказать, с переменным успехом.

А торжества по случаю помолвки прекрасной папиной дочки продолжались, и Чезаре принимал в них живейшее участие. Например, встречал делегацию из Феррары, приехавшую сопроводить мадонну Лукрецию к новому месту жительства. Чезаре обнял главу делегации кардинала Ипполито д’Эсте, брата жениха, и, расчувствовавшись, назвал его своим новым братом. «А старого ты куда дел?» – мог бы поинтересоваться Ипполито, не будь он таким же моральным уродом, как и Чезаре, со склонностью относиться к своим братьям немного не так, как того требует христианское вероучение. С «возлюби ближнего своего» у кардинала тоже были некоторые проблемы, об этом речь еще впереди.

Состоялось торжественное бракосочетание по доверенности, а потом Лукреция с великой пышностью отправилась ко двору своего нового супруга. Приняли ее новые родственники хорошо, потому что держать себя она умела: манеры там, воспитание, помноженные на обаяние, унаследованное от обоих родителей – мамы-куртизанки и папы-священника. Только золовка, Изабелла д’Эсте, маркиза Мантуи, все выделывалась: не пара, мол, моему брату эта дешевка. Выделываться она, конечно, могла, а вот изменить положение вещей – нет. Лукреция стала женой наследника, а потом и герцогиней Феррары. И известность приобрела, и уважение, и почет. Да еще и с мужем Изабеллы роман закрутила, так ей и надо. Так что тут еще разобраться надо, кто у нас Примадонна Возрождения, а кто кошка драная с помойки.

Кстати, неравнодушные граждане не забыли написать папе, что его новый зять в брачную ночь не посрамил чести Феррарского герцогства и доказал супруге свою мужскую доблесть три раза. И это точно, потому что официальные лица толпой подслушивали из соседней комнаты, а кое-кто из них, видимо, подглядывал. Папа, уже привыкший получать письма подобного содержания, и бровью не повел. Тем более – что те три раза по сравнению с восемью, которые в свое время Чезаре выдал супруге оптом, прежде чем через короткое время навсегда исчезнуть из ее жизни.

Устроив светлое будущее дочки и сестры, папа и Чезаре вернулись к обсуждению дальнейших планов. Потому как не все еще завоевано и не все враги достаточно прищучены. Даже города Романьи, обозначенные в проекте завоеваний как первоначальные цели, еще не все освоены. И вообще душа требует широкого размаха. Чезаре аж копытом бил, до того ему хотелось «саблю, да коня, да на линию огня». Папа, разумеется, не стал его ограничивать себе дороже выйдет. Так что папского сына в очередной раз ждали великие дела. Только и исключительно великие! К невеликим делам он даже приступать теперь брезговал.

На том этапе своей творческой деятельности Чезаре все внимательнее посматривал на Флорентийскую республику. Подмять под себя Флоренцию – это было бы перевыполнение первоначального производственного плана на сто двадцать процентов. Согласитесь, неплохие показатели. Но Флоренцию военным напором не возьмешь. Флоренция была вообще не про войну, Флоренция была про деньги. То есть платила, чтобы ее не трогали. Во время описываемых событий платила она Франции, и французский король никак бы не позволил Чезаре зарезать курицу, несущую ему, королю, золотые яйца. Беда в том, что у Франции и Испании началось некоторое недопонимание из-за неровно попиленного неаполитанского королевства и Франции временно стало не до Флоренции с ее проблемами. Тут-то Чезаре и подсуетился, примеряясь с ножичком к этой самой «курице» – впрочем, без лишнего шума и до поры до времени отрицая свою активную роль в деле нагибания непокорных флорентийцев.

Началось все с того, что в городке Ареццо, относящемся к владениям Флоренции, вспыхнул мятеж. Ну, мятеж и мятеж, часто такое бывало, когда население за свои права боролось или просто жрать было нечего. Кондотьеры Чезаре, прежде всего непримиримый враг флорентийской Синьории Вителоццо Вителли, в рамках миротворческой миссии ввели войска в мятежный город. Потом, нещадно борясь за мир, свободу и спокойствие граждан, захватили еще и другие земли, всем своим видом демонстрируя, что это только начало и скоро этой вашей паршивой Флоренции наступит… эта… труба.

Когда заинтересованные лица вежливо осведомились у Чезаре, что вообще за… недопустимые действия он совершает на территории, входящей в сферу интересов французского короля, Чезаре сделал максимально честные глаза и максимально честно ответил: а я чего, я ж ничего, это все Вителли и Бальони. Ну и что, что они мои кондотьеры. Мне этих кондотьеров папа купил, может, у них брак заводской – изначально в прошивке содержится нездоровое стремление нападать на Флоренцию. Не морочьте голову, мне некогда, я вот прямо сегодня должен на Камерино идти, у меня в календарике записано. Если я Камерино домой не принесу, папа расстроится, а он у меня знаете какой нервный, вон, правителей Камерино уже заранее от церкви отлучил – зря, что ли, старался? Да, кстати, кто тут Гвидобальдо Монтефельтро? Я тебя давно хотел попросить: мы, значит, через твое герцогство Урбино пойдем, так ты нам дороги почисти, припасов съестных подгони, то да се. В общем, подготовь все, чтобы мы с музыкой и песнями могли пройти через твою территорию.

Гвидобальдо сдуру и расстарался. Двери открыл, пыль протер, столы накрыл, ковровые дорожки постелил – проходите, мол, гости дорогие. Вот по этим ковровым дорожкам солдаты Чезаре, не надев предложенные бахилы, вошли в грязных сапогах и стремительно захватили для начала вовсе не Камерино, а Урбино. Камерино, впрочем, потом тоже захватили, но Гвидобальдо было уже все равно, потому что он едва успел выскочить из своего Урбино в неглиже и помчался в Мантую, где его супруга, Елизавета Гонзага, гостила у своей родственницы и лучшей подружки, маркизы Мантуи Изабеллы д’Эсте (золовки Лукреции Борджиа).

А Флоренция все не унимается! Вон, даже уполномоченные от нее приехали. Желают, видите ли, знать, что будет с ее захваченными территориями. Любопытные какие. Ну, Чезаре их любопытство и удовлетворил в полной мере: платите мне полную сумму, которую обещали мне еще до похода на Неаполь как «жалованье» моим солдатам, я отдаю Ареццо и другие крепости. Ферштейн? Флорентийцы-то, конечно, ферштейн, хотя и без особого восторга, однако Вителли, Бальони и другие кондотьеры эту ситуацию совершенно нихт ферштейн. Потому что они вовсе не собирались отдавать завоеванное и награбленное, а то, что Чезаре торгуется за их спиной, им решительно не понравилось: наверное, хочет своих топ-менеджеров кинуть. И с этого момента высокопоставленные подчиненные Чезаре Борджиа начали проникаться к своему начальнику некоторой смутной неприязнью, которая скоро трансформировалась в откровенную вражду.

Вот скажите мне, какая в таких условиях может быть командная работа и качественное ведение общего проекта? В наше время все закончилось бы увольнением. В те суровые времена все заканчивалось значительно хуже. Тоже, конечно, увольнением, просто процедура увольнения раньше подразумевала несколько иные действия.

Между тем французские партнеры вызвали Чезаре в Милан на ковер. И он в тот Милан помчался как миленький, потому что без французов за спиной чувствовал себя не вполне уверенно, хоть и выпрягался время от времени и совался куда не надо. Но французский король вовремя говорил «фу» или там «к ноге», и бультерьер герцог Валентинуа с сожалением возвращался на исходные позиции, дожидаясь возможности, фигурально выражаясь, вцепиться зубами в хозяйскую ногу и если уж не покусать, то брюки порвать точно.

Король Людовик предъявил Чезаре толстую книгу жалоб и предложений, всю исписанную его, Чезаре, именем и укоризненно сказал: «Что ж это вы, Цезарь Александрович! Жалуются на вас! Флорентийцы говорят, что вы их обижаете. Из Рима поступают нарекания на ваше поведение, несовместимое с моральным обликом носителя французского дворянского титула. Вот, тут пишут, что вы чуть ли не походный гарем за собой таскаете… Ой, вот не надо тут нам втирать про освобожденных женщин Востока итальянского юга! Знаем мы это освобождение, так себе из вас товарищ Сухов получается, даже не на троечку. Вот опять же памфлет вышел в самиздате, там пишут, что вы своего зятя, Альфонсо Арагонского, укокошили ни за что ни про что, да и вообще сколько народу напрасно положили, ужас. Нет, хотите убивать – убивайте, вы же в шестнадцатом веке живете, сейчас это модно, тренд, так сказать. Но пытать-то зачем, что за привычка дурная у вас? От этого всегда нехороший резонанс и вред нашим партнерским взаимоотношениям. За это, знаете ли, и партбилет сертификат на герцогство Валентинуа можно на стол положить. К тому же жители на завоеванных вами территориях обижаются, что вы их притесняете!»

Чезаре говорит: «Нет уж, по последнему пункту я не согласен. Я их не притесняю, а порядок навожу». И в этом случае даже почти не соврал. Чезаре действительно пытался навести порядок в завоеванных городах, потому что считал нерентабельным чрезмерно грабить и убивать свое же собственное население. Вроде простая и банальная мысль, но в то время далеко не каждый до нее самостоятельно додумывался. Разбой Чезаре тоже нещадно искоренял. Потому что не терпел конкурентов.

Все эти соображения Чезаре изложил своему французскому руководству, и руководство смягчилось. Ладно, сказало руководство, иди работай. И, кстати, можешь взять себе Болонью, хотя она и не входит в Папскую область. Это тебе наш маленький дружеский подарок. Только личные владения болонского правителя, Бентивольо, не тронь, а с самой Болоньей делай что хочешь, мы заступаться за нее больше не будем.

Джованни Бентивольо узнал об этом разговоре и что-то не особо поверил, что Чезаре в ходе захвата болонских земель будет тщательно огибать его личные владения. Он очень не хотел оказаться нищим и арестованным, а также не имел ни малейшего намерения заниматься подводным плаванием в великой римской реке Тибр с утяжелением в виде камня на шее, наперегонки с такими же везунчиками. Да и Болонью жалко отдавать.

В общем, Бентивольо вступил в заговор с кондотьерами Чезаре. Кондотьеры уже и так на своего командира посматривали с тревогой, а тут поняли, что, раз французы слили даже Болонью, теперь Чезаре ничто не остановит: он скоро и до их собственных владений доберется. Пора с ним кончать. В заговор с удовольствием вступили Орсини (те всегда были за любой дебош против Борджиа), а также примкнули некоторые зарубежные партнеры: например, восстание, как раз кстати вспыхнувшее в Урбино, открыто поддержали не только кондотьеры Вителоццо Вителли и Оливеротто да Фермо, но и венецианцы.

Для Чезаре, откровенно говоря, все могло кончиться плохо. Летальным исходом могло кончиться. Это и заставило его действовать коварно и решительно, опираясь на помощь извне. Конечно же, любящий папа прислал ребенку побольше денег и заодно отлучил от церкви Болонью, чтобы ее руководитель сильно не рыпался. Французы опять же помогли: мягко намекнули венецианцам, что так делать не надо – поддерживать всякие несанкционированные акции в Урбино. Кроме того, Чезаре стал предпринимать попытки договориться с заговорщиками. Обещал им полное прощение. Верните, говорит, мне Урбино – и все, забыли, не было у нас никаких разногласий. Еще и своеобразное послание мятежным подчиненным оставил. Наглядное такое. Вместо тысячи слов, так сказать.

На площади одного из городов жители обнаружили труп соратника Чезаре по имени дон Рамиро де Лорка. Если описать состояние, в котором находились бренные останки, на любом блогерском ресурсе забанят на веки вечные с формулировкой «шокирующий контент». Просто поверьте, приятного глазу там было мало. Население, надо сказать, нисколько не сомневалось в том, кто был автором этой будоражащей нервную систему инсталляции.

Как сказал бы Остап Ибрагимович, покойный не был нравственным человеком. Наводя по указанию шефа порядки на завоеванных территориях, он зачастую сильно перегибал палку. Жаловались на него многие. Вон Сабатини пишет, что дон Рамиро тридцать тысяч мешков зерна из общественных хранилищ умыкнул и продал венецианцам, а денежки, разумеется, не в бюджет внес, а себе в карман. Любви со стороны населения и доверия со стороны шефа ему это не прибавило. Да и мятежные кондотьеры в ходе переговоров что-то там вякнули, что их неповиновение частично вызвано действиями дона Рамиро: он с ними какие-то переговоры вел, но не сошлись характерами. Вот Чезаре в целях укрепления взаимного доверия между собой и своими кондотьерами и решил пожертвовать этим негодяйским доном. Давно, честно говоря, пора было им пожертвовать. Впечатленные кондотьеры и повелись.

Переговоры были назначены в городе Сенигаллия. Уж не знаю, что там было в головах у мятежников, если они действительно думали заключить мир с Чезаре. Один только Вителоццо Вителли ехать на встречу не хотел, но потом все же поехал. Не знаю, может, болезнь сказалась на его умственных способностях. Чем он болел, я вам не скажу, сами, небось, догадываетесь. Чезаре, кстати, той же болезнью болел, только в более легкой форме. Это бывает, когда слишком рьяно себе гарем в Неаполе формируешь. И не в Неаполе тоже. Да хоть где.

Кончились высокие переговоры тем, что отряды кондотьеров разоружили и рассеяли, а их самих арестовали и вскорости переправили прямиком в мир иной путем механической асфиксии. Причем Вителли и да Фермо удавили практически сразу, а, например, двоих Орсини – только тогда, когда стало достоверно известно, что папа в Риме разобрался с их авторитетным родственником, кардиналом Ор-сини.

Чезаре объявил, что Флоренция, с которой у него разногласия, должна радоваться такому повороту событий, потому что он, Чезаре, избавил ее от злейших врагов. Маккиавелли, находившийся в должности флорентийского посла и по ходу дела все время где-то рядом присутствовавший, уши-то и развесил. Побежал набрасывать черновик монументального труда под названием «Государь». Очень уж он любил Чезаре. Почти как Сабатини.

Если вам жалко убитых кондотьеров, очень советую заглушить это неуместное чувство, ознакомившись на ночь глядя с их биографиями. Оливеротто да Фермо особенно рекомендую. Так что тут весьма кстати поговорка про взаимоотношения земноводного с пресмыкающимся, которую я приводить здесь не буду, поскольку она и так широко известна.

А Чезаре… Что Чезаре? Перуджу взял (вотчину Бальони). Похитил еще одну знатную даму – строго по схеме, отработанной с Доротеей Караччоло. Кстати, вновь похищенная дама приходилась женой Бартоломео д’Альвиано, служившему теперь Венеции. Давайте, товарищ Сабатини, бухтите нам опять про безоглядно влюбленного Диего Рамиреса, вчера уволившегося из папской армии. А, нет, теперь версия другая. Кто-то из подчиненных Чезаре остановил упомянутую даму на дороге, объявил ее пленницей и доставил к месту расположения войск, в замок Тоди. Но Чезаре пленницу не видел, потому что как раз находился в другой комнате. И узнал, что у него за стенкой живет непредусмотренное – хотя и очень симпатичное – лицо, только из письма папы, который грозился оторвать отпрыску все уши, если он сейчас же не перестанет его, папу, подставлять под международные скандалы из-за венецианских баб. Чезаре обнаруженную в соседней комнате красотку вернул по месту назначения, а оправдываться перед зарубежными партнерами не стал. И даже ситуацию никак прояснять не стал. Потому что он выше этого.

Но это все мелочи. Главное – семейство Борджиа все больше тяготилось союзом с Францией и уже почти не таясь посматривало в сторону Испании. Она как-то роднее.

А в Риме между тем странные дела стали твориться. Начался прямо падеж состоятельных кардиналов и всякой менее важной шушеры, вроде епископов. Еще примерно за год до описываемых событий помер кардинал с красивой автомобильной фамилией Феррари. Ну помер и помер, ну и царство ему небесное. Папа не растерялся и имущество кардинала забрал себе. И то верно – зачем покойному на том свете «Феррари» имущество? А у папы куча денег уходит на войну и на прокорм семьи, понимать надо.

Следующим был кардинал Орсини. Того загасили как раз тогда, когда Чезаре боролся с мятежными кондотьерами, среди которых, как обычно, фигурировали граждане по фамилии Орсини, в Сенигаллии. Папа со своей стороны подсобил: кардинала Орсини, который прибыл на работу в Ватикан на «Мерседесе» с мигалкой в карете, запряженной дорогими лошадьми, приняли под белы рученьки. Лошадей поместили в папскую конюшню, а их хозяина – в тюрьму. Тут же конфисковали и жилплощадь кардинала, выставив его старенькую маму на улицу, в чем была. Мама кардинала потом скинулась с его же любовницей, собрали в подарок папе приличную сумму денег и редкую жемчужину – за возможность посещать узника и еду ему в коробочках приносить. Благодаря их заботе, умер кардинал не сразу, а только примерно через месяц. От чего, спрашиваете, умер? От раскаяния, конечно. Правда, в перечне МКБ-10 я не нашла такого диагноза – «раскаяние», но, наверное, просто плохо искала. Папа врать не будет.

Кардинал Микели, венецианец, вот опять же. Два дня проболел какой-то непонятной… болезнью, а потом покинул этот несовершенный мир, все имущество оставив папе. Говорят, правда, что он-то сам завещал все кому-то другому, но разве такой несознательный кардинал мог правильно распорядиться своим имуществом? Видел же, что папа бьется, как рыба об лед, деньги на завоевания по смс собирает, восемьдесят новых церковных должностей на «Авито» выставил – мог бы и проявить чуткость! Ну ничего, все равно папа все его деньги и всякую там движимость-недвижимость себе забрал.

Об этой интересной ситуации наш старый знакомый по фамилии Сабатини с юмором пишет: «В целом все выглядело так, как будто против кардиналов велась настоящая химическая война…»

Ну, война не война, но вот вам лайфхак от папы римского Александра VI по привлечению финансирования. Объявляешь на ватиканском портале конкурс на замещение должности «Кардинал римско-католической церкви». Выбираешь тех кандидатов, которые помимо резюме и требуемого пакета документов занесли тебе оговоренную сумму в конвертике или сундучке. Делаешь этих достойных людей кардиналами. Внимательно за ними наблюдаешь – ждешь, когда они где-то за полгодика на новой должности полностью отобьют занесенную тебе сумму и начнут богатеть: официальные доходы, плюс взятки, откаты и т. д. Дожидаешься, когда богатство кого-то из кардиналов достигнет устраивающей тебя величины. Переселяешь кардинала в мир иной, присваиваешь себе все им нахапанное и опять объявляешь конкурс на замещение свободной вакансии, нового кандидата, разумеется, принимаешь за плату. С новым кардиналом по возможности повторяешь ту же операцию. Профит!

Это все, разумеется, гнусная клевета врагов на семью Борджиа. Достоверно только одно – этой семье до зарезу нужны были деньги до зарезу всех окружающих. Папа срочно вызвал Чезаре в Рим, чтобы порешать некоторые проблемы первостепенной важности, ибо все тревожно. Венеция вон недовольна, тем более в рамках прищучивания мятежных кондотьеров верные Чезаре войска разнесли всю Сенигаллию, ограбив заодно присутствовавших там венецианских купцов. Флоренция начала собирать союзников, чтобы противостоять воинственным планам Борджиа. У французов дела неважнецки: они уже намертво схлестнулись с испанцами. Неудачники какие-то эти французы, а ведь старинная поговорка так прямо и указывает: скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Папа и Чезаре очень не хотели быть неудачниками, как французы, и затеяли переговоры с испанцами.

Посредником в тайных переговорах с Испанией был секретарь при Святом престоле Франческо Троке. Но его обидели – обошли при очередном распределении кардинальских шапок, вот он и решил папу с его предательскими намерениями сдать французам. Дурачина, может, его, наоборот, наградили тем, что не дали стать кардиналом (см. об обращении с кардиналами выше). В общем, Троке бежал из Рима, а дальнейшая его судьба покрыта мраком неизвестности. То ли он, будучи на корабле, случайно вывалился за борт при всесторонней помощи и поддержке людей герцога Валентинуа, то есть Чезаре. То ли его поймали, посадили в Риме в тюрьму, и туда к нему зашел Чезаре побеседовать о том о сем. После беседы Троке нашли умершим от раскаяния, от раскаяния же на его шее появилась странгуляционная борозда[13]. Умел все-таки Чезаре заставить людей раскаяться.

Он вообще решать проблемы умел. В том смысле, что нет человека – нет проблемы. Он, когда в Рим по велению папы вернулся, очень надеялся застать в городе Ипполито д’Эсте, деверя Лукреции, которого еще недавно объявил «своим новым братом». Дело в том, что Санча Арагонская в рамках объединения вокруг себя всех родственников Борджиа завела роман еще и с Ипполито, что очень не понравилось Чезаре. Брат резко перестал быть братом и почел за лучшее из Рима свалить. Ну и черт с ним. Без него дел достаточно.

В один прекрасный день папа и Чезаре пошли на ужин к кардиналу Корнето. Нормально так посидели, выпили. А после банкета и с хозяином, и с некоторыми его гостями, включая папу и Чезаре, приключилось похмелье недомогание. Желудочные боли там, рвота, температура. Чезаре лечился приемом ледяных ванн, так у него еще и кожа полезла клочьями.

До сих пор неизвестно, что это такое было. То ли папа и его сын по накатанной схеме (см. выше) решили отравить гостеприимного хозяина, но слуга перепутал бутылки. То ли слуга «перепутал» бутылки по чьему-то приказанию и за вознаграждение. То ли гостеприимный хозяин решил превентивно избавиться от своих гостей (а то приходят, жрут, пьют, деньги занимают, а в подарок принесут максимум магнитик на холодильник), но по неопытности не принял меры предосторожности, необходимые при обращении с ядами, и сам отравился. То ли всех троих хотел укокошить кто-то четвертый. То ли они все (внезапно, после ужина) заболели каким-то местным коронавирусом. Вон, в Ферраре тогда зараза какая-то ходила, умирали человек по десять в сутки, паника была знатная. А в Риме эпидемия малярии, малярию тоже нельзя исключать. А то еще может быть, что осетрину им подали второй или даже третьей свежести, невзирая на предписания Римпотребнадзора. Ничего не понятно, короче говоря.

Корнето и Чезаре сумели остаться в живых, а папа – увы. Пожилой человек все-таки. Дней через шесть после развеселого застолья папа Александр VI покинул земную юдоль печали и отправился, как болтали злые языки, прямо к дьяволу. Его и при жизни неоднократно в том направлении посылали, так что ничего удивительного, ему эта дорога знакома была заранее.

И очень быстро стало ясно, что все могущество семьи Борджиа держалось только на авторитете папы (вернее, на страхе перед ним), пока он был живой. В дальнейшем все держалось исключительно на соплях. Прежде всего, после своей смерти никому не нужен стал сам папа. Никто не пришел над ним поскорбеть и помолиться. Слуги подчистую разграбили его покои, унеся все, что не приколочено и приколочено не намертво. Но это ладно, это был красивый старинный обычай. Выбивались из старинных обычаев последующие действия больного Чезаре. Он послал в папскую сокровищницу отряд, возглавляемый человеком по прозвищу Микелотто (штатный палач при Чезаре, умертвивший в свое время и Альфонсо Арагонского, и восставших кондотьеров, и много кого еще). Прибыв туда, Микелотто убедительно разъяснил кардиналу со звучной фамилией Казанова, хранителю сокровищницы, что дверь необходимо открыть, и приказал подчиненным выносить имущество и деньги. Вынесли того и другого на сумму примерно 300 тысяч дукатов, а это гигантская сумма. На минуточку, имущество это принадлежало не семье Борджиа, а Святому престолу, и распоряжаться им должен был следующий папа. Но Чезаре такие тонкости никогда особо не волновали.

Тело папы кое-как в суматохе обрядили, кое-как впихнули в гроб и кое-как захоронили без всяких там красивых душещипательных церемоний. Для Чезаре наступила пора действовать самостоятельно, без мощной поддержки за спиной.

Сначала оставшееся в живых церковное начальство не возражало, чтобы Чезаре сохранил за собой пост гонфалоньера церкви. Не потому, что кардиналы шибко обожали Чезаре, просто в преддверии конклава не до него. Назревал передел власти, а это дело серьезное, требующее от непосредственных участников максимальной сосредоточенности. Попросили только, чтобы Чезаре, а также воспрявшие духом и чрезмерно активизировавшиеся после смерти папы Орсини и Колонна на время конклава отвели из Рима свои войска. Потому что выборы под прицелом и внимательными взглядами глав военных и мафиозных группировок – это не совсем демократические выборы. Ну, по крайней мере, так издавна принято считать.

Французам Чезаре тоже был все еще необходим: они мечтали пропихнуть на папский престол своего кандидата и сделать это с помощью испанских кардиналов, которые пока еще стояли за Борджиа, потому что: а) привыкли, б) некоторые из них приходились ему родней. Взамен на задушевную беседу с испанскими кардиналами французы пообещали Чезаре сохранение за ним должности гонфалоньера и всех завоеванных земель. Испанцы, конечно, сплотились и проголосовали, как велено, но это ни черта не помогло: в первом туре французский кандидат пролетел «фанерой сизокрылой из Парижа в край родимый». Участники конклава решили взять тайм-аут на подумать и пока избрали старого и очень больного Франческо Пикколомини в надежде, что он скоро помрет и можно будет провести нормальные выборы, спокойно разобравшись в ситуации. Точно так же, как в случае с избранием дядюшки Алонсо было.

Пикколомини, взявший имя Пий III, не подвел: покинул этот суетный мир через двадцать семь дней после избрания. За время его суперкороткого понтификата стало ясно, что самый реальный кандидат на должность духовного пастыря всех католиков – давний соперник семейства Борджиа Джулиано делла Ровере. Но делла Ровере в ходе своей избирательной кампании не хотел полагаться на случай, ему нужны были гарантии, поэтому он предложил сделку Чезаре Борджиа под девизом «Голосуй, или проиграешь!». Мол, ты меня поддержи, а я тебе земли, деньги, должность твоя за тобой навеки останется. Все будет, Че, все будет!

И Чезаре повелся. Вот и думай – были у него в голове мозги или нет?

Ну и что, что делла Ровере тебя в свое время во Франции с караваем встречал? Может, он еще тогда тот каравай тебе на башку хотел надеть, но по политическим причинам сдержал себя невероятным усилием воли. Видимо, Чезаре привык думать, что он всем нужен и сам по себе весомая фигура в политических играх, поэтому с ним будут считаться. Дальнейшие события это убедительно опровергли.

Джулиано делла Ровере был избран папой римским и принял имя Юлий II (то есть вообще не парился с псевдонимом). А у Чезаре тщательно возведенное здание фамильного величия посыпалось прямо на глазах, не зацементированное авторитетом покойного папы Александра. Подняли голову враги – бывшие правители завоеванных Чезаре земель – и стали предпринимать усилия к возвращению своих владений. Испанцы все еще ожесточенно сражались с французами, и главком испанских войск Гонсало де Кордоба настоятельно попросил испанских наемников из войска Чезаре не служить больше своему начальнику, потому что он сторонник французов. И испанцы, хотя получали у Чезаре хорошую зарплату, почли за лучшее уйти к своим. А испанцы в армии были самой мощной ударной силой. Так что армия Борджиа начала разваливаться на глазах.

А тут еще папа Юлий вежливо попросил Чезаре остаться в Риме: я, говорит, без тебя боюсь. Чезаре говорит: пап, я все, конечно, понимаю, я еще позапрошлому папе, моему, клялся последующих пап не убивать и защищать. Но ты пойми – я тут, а там у меня шведы Кемь взяли войска без присмотра, враги земли завоеванные растаскивают, вон мой, прости Господи, бывший зять Джованни Сфорца уже к себе в Пезаро вернулся. Я пойду, им всем в дыню дам и сразу же назад, а?

Папа говорит: погодь, не суетись. Чтобы в дыню качественно дать, нужны деньги. А у тебя, я знаю, есть, есть крупная сумма в оффшорах в генуэзских банках, вы с папаней много успели там заныкать, не скромничай. Ты мне эту сумму одолжи на войну, а я тебе в залог Остию. А? Хоть сейчас поезжай ее инспектировать, а я тебе туда галеру подгоню, на ней в Геную за деньгами прямо из Остии и поедешь, о’кей? Ибо банковские переводы онлайн еще, к сожалению, не изобрели.

Чезаре опять повелся, дубина, и отправился в Остию, сопровождаемый не армией, а только малым эскортом. По дороге его и взяли тепленьким. Арестовали по повелению папы и доставили в Ватикан. Поселили сначала в приличных покоях и очень, очень попросили сдать все города, которые он еще удерживал, направив приказ начальникам соответствующих гарнизонов. Потом перевели в менее комфортную башню. Говорят, что в заключении Чезаре посетил Гвидобальдо Монтефельтро, герцог Урбинский, и сказал много горьких и не вполне цензурных слов про недопустимость вероломства, обмана и ограбления. Чезаре кланялся, извинялся и оправдывался:

Мол, это папа-абьюзер меня заставлял в таких неблаговидных затеях участвовать. Но все эти отмазки плохо помогали. Посыпались иски от обманутых вкладчиков оскорбленных и ограбленных в ходе завоевательной кампании и вне ее. По приказу папы начали ловить и допрашивать бывших приспешников Чезаре, многие из которых его сдавали сразу. Микелотто вот только не сдал, но это и понятно: сдать Чезаре для него – это самому себе срок с пола поднять, а то и смертный приговор своей рукой подписать, потому что его, Микелотто, руками было совершенно большинство убийств.

Судьба Чезаре, казалось бы, была решена, ему оставалось молиться, молиться и еще раз молиться перед внепланово скорой встречей с родным папаней. Но тут испанцы окончательно забороли французов, и Католические короли Фердинанд и Изабелла стали невероятно круты. В такой обстановке папа не рискнул физически устранить Чезаре, наполовину испанца и, на минуточку, родного дядюшку малолетнего герцога Гандийского. Дождались только, когда он сдаст свои крепости, и по ходатайству испанского посла отправили узника в Неаполь, в теплые объятия соотечественников.

Там Гонсало де Кордоба ему вроде даже работу нашел по специальности. Пойдем, говорит, на Флоренцию? Пойдем, чего ж не пойти, ответил Чезаре. Но в разгар планирования похода на Флоренцию дон Гонсало вынужден был подчиниться приказу Католических величеств и арестовать своего подопечного. Ах, ах, всплескивает руками гражданин Сабатини, он поступил неблагородно, подло, бесчестно, хоть и не по своей воле! Нет, чтобы плюнуть в физиономии своим правителям и остаться верным рыцарскому слову, обеспечив безопасность своему гостю. А мы напоминаем гражданину Сабатини, хоть он нас уже не услышит, что гость на протяжении своей жизни сам очень, очень своеобразно относился к верности рыцарскому слову. Вспомним хотя бы Асторре Манфреди и Гвидобальдо Монтефельтро. И было бы странно и наивно с его стороны ожидать к себе принципиально иного отношения, когда сам оказался в сложной ситуации. Кармическое воздаяние – оно такое, прилетает даже тем, кто в карму не верит. Но в бумеранг-то все верят, я надеюсь?

Арестовали Чезаре формально за то, что его комендант еще не сдал Форли. Но тут Чезаре не виноват, просто тамошний комендант был очень меркантильный прямо как современные женщины по мнению обитателей мужских форумов и не подчинился приказу, требуя себе отступные. В конце концов ему заплатили, и Форли был сдан. Но тут подоспел новый иск: Мария Энрикиевна Энрикес, вдова Хуана Борджиа, обвинила деверя в убийстве своего мужа. Тут Чезаре вроде как отбился: мол, дело закрыто, а на меня следователи ничего не накопали. Но тут, чтобы дожать, открыли новое уголовное дело: по убийству Альфонсо Арагонского. К моменту его убийства Чезаре до того обнаглел, что проделал все чуть ли не на глазах у изумленной общественности, так что его роль в этом деле была всем очевидна. На самом деле, скорее всего, Юлий II надавил на Католических королей, которые, честно признаем, и сами не особо жаждали видеть Чезаре у себя на службе, особенно Изабелла. Потому что он сбитый летчик, а еще морально неустойчивый, малорелигиозный и вообще бастард, фу таким быть.

Чезаре доставили в Испанию. Вот так бывший епископ Валенсии впервые побывал в своей епархии. И тут поговорка «Лучше поздно, чем никогда» не работает. Посадили его сначала в башню одного замка, потом за нарушение правил внутреннего распорядка (пытался столкнуть со стены коменданта крепости) перевели в другой замок, в другом районе. Оттуда ему удалось бежать, но побегал он недолго.

Добрался до Наварры и поселился у тамошнего короля, своего шурина. Свою супругу Шарлотту, надо сказать, Чезаре не видел с того времени, как уехал воевать вместе с французской армией, оставив записку: «Выезжаю с докладом армией в Новохоперск Милан. К обеду не жди. Твой суслик». Почти что «Я друзей не видал по полгода, я жены не видал никогда», как пела группа «Несчастный случай». Единственную законную дочь он не видел никогда вообще. Кстати, дочь унаследовала французский титул бати, не пропадать же титулу.

Чезаре просил помощи у французов, но и французам он уже был ни на какой черт не нужен и дальнейшая его судьба была всем до лампочки, так что Людовик отказал. Счета в генуэзских банках заблокировали и конфисковали, пустив на выплаты по многочисленным судебным искам. Часть денег, правда, Чезаре успел переправить к сестре в Феррару, но там подсуетился Ипполито д’Эсте и деньги эти захватил. Так что остался наш герой без копейки на попечении шурина.

А шурин, знаете, тоже не склонен был позволять свалившемуся на голову проблемному родственнику лежать в депрессии на диване перед теликом с пивом и пакетом чипсов. «Наверное, мы зря его кормим – пусть пользу приносит», – решительно сказал наваррский король, вручил зятю оружие и послал отстаивать интересы Наварры. Уж послал так послал. Так и сгинул великолепный Чезаре Борджиа в каком-то локальном конфликте.

Вокруг его смерти, конечно, тоже поднялась небольшая такая волна слухов: и что папа Юлий его заказал, и король Фердинанд Арагонский, и даже самоубийство подозревали, связанное с расстройством психики, вызванным в свою очередь той болезнью, которую я тут называть не буду. Но это было уже в общем-то никому по-настоящему не интересно – так, посудачили для проформы.

Чезаре, потеряв к концу жизни все, что до того нажил непосильным трудом, военным талантом, подлостью и коварством, тем не менее вошел в историю и остался в ней навечно как фигура весьма противоречивая. Яркая, надо признать, фигура. По крайней мере, на фоне своих выдающихся современников не теряется, за что ему спасибо большое а то где бы я брала материал для книги.

Кстати, о современниках. Юлий II правил Церковью десять лет, заслужил прозвище «воинственный папа» и попытался стереть всех Борджиа из памяти трудящихся. Людовик XII потерял Неаполь и Милан, зато дома был провозглашен «отцом народа» и ненадолго женился в третий раз – на сестре английского короля Генриха VIII, которого мы все знаем и иногда даже любим. Маккиавелли, прервав не по своей воле политическую карьеру, написал книгу под названием «Государь», которая стала бестселлером и до сих пор продается немалыми тиражами на зависть современным авторам. Остальные, кто остался в живых, тоже как-то устроились.

Ну и как же в конце такого монументального труда без морали? Нет, без морали тут обойтись никак не получится.

Несмотря на некоторую привязанность к героям, о которых много пишу, я рада, что главу про Чезаре Борджиа я завершила. «Слава Богу, отвязались от него, от упыря!» (Л. Филатов). Ну ладно, не надо вот прямо сразу кидать в меня помидоры. Может, он не такой уж упырь, если принять во внимание нравы, царившие в его время. Но, надо признать, гражданин он был достаточно специфический и многие свои не слишком красивые деяния совершал не из жестокой необходимости, а просто потому что мог. Иной раз вел себя, как бандит. Да, знаю, знаю, что тогда понятия «бандит» и «правитель/ государственный деятель» не всегда шли вразрез, особенно в Италии.

Вот и Маккиавелли так прямо и указывает, что Чезаре со всеми своими душевными качествами, военными талантами и управленческими способностями вплотную приблизился к тому, чтобы стать идеальным государем, просто ему не повезло. Коварство фортуны, говорит, помешало. А так бы он – ух! Интересное вообще-то понятие – «не повезло». Как это – не повезло? Почему – не повезло? Какие такие силы зла ополчились на перспективного военного и политического деятеля и какие объективные обстоятельства помешали ему достичь дна сияющих вершин полного успеха?

Во-первых, конечно, подлые враги, которые сначала сто раз подставили Чезаре, а потом цинично смешали с грязью его дружную семью. Каждый раз поражаюсь, когда это слышу и читаю. Защитники Борджиа говорят, что их подзащитные ничем особенным не выделялись, делали ровно то, что в те темные времена делали абсолютно все, а вот враги им достались какие-то бракованные. У всех, главное, враги как враги: слова грубого никогда не скажут, сплетню никакую не запустят в информационное пространство, ножичком из-за угла не пырнут – приличнейшие люди! И только у этих – как на подбор. Так вываляли в грязи абсолютно среднестатистическую семью, что она – семья – даже на общем темном фоне уже который век выделяется своей чернотой, никакой Маккиавелли вместе с Сабатини отмыть так и не смогли. Вы где таких врагов себе понабрали, нормальные кончились, что ли? А может, упомянутое семейство своими усилиями наживало себе таких недоброжелателей? И, может, не все сказанное гадкими недоброжелателями против Борджиа суть гнусные наветы и клевета – может, кое-что правда? (Уклоняюсь от пролетевшего возле уха помидора.)

Во-вторых, происхождение. Причина неудачи Чезаре в том, что в Италии он не мог стать полностью своим и получить настоящую поддержку, поскольку иностранного (испанского) происхождения. А тут не надо далеко ходить и можно сравнить Чезаре с его ближайшим родственником – папой, его и римским, Александром VI. Родриго Борджиа – он был в Риме чужаком даже в большей степени, чем Чезаре: тот хотя бы наполовину итальянец. Единственный родственник, который составил Родриго протекцию, – дядя Алонсо, ставший папой Каликстом III. Да сколько там продержался тот папа – три года. После его кончины Родриго что-то никуда не побежал и не пустил прахом все нажитое, хотя отношение правящих в Риме группировок было к испанцам ох какое негативное, чтобы не сказать тут другое слово. Он сумел остаться в Риме, сохранить свои должности, приумножить богатство и в итоге стать римским папой. Между смертью Каликста III и избранием Александра VI прошло почти тридцать пять лет – можно было сто раз успеть помереть от недружественных действий ватиканских коллег или триста раз быть вышвырнутым из Рима в чем мать родила. Ан нет, не получилось у подлых и всесильным врагов, двинутых на почве своего национального превосходства, забороть умного и изворотливого иностранца.

А вот что бы нам про родню Лукреции не поговорить – ту самую родню, к которой она направилась вскоре после увлекательного мероприятия под названием «Банкет рассыпанных каштанов»? Направилась, чтобы стать женой наследника феррарского трона, а в будущем – герцогиней Феррарской. Новые родственники не подвели, крепко держали переходящий вымпел «Самая интересная аристократическая семья эпохи Ренессанса». Тут вам и отборное коварство, и политические интриги, и скандальные любовные связи, и всяческие извращения кроме хоккея на траве и балета на льду, и убийства. А что, вот так люди возрождались после мрачного Средневековья, когда тоже, конечно, мочили друг друга направо и налево, но не собирая при этом предметов искусства. Вот в эпоху Возрождения без искусства никуда, учебники истории так прямо и указывают.

Большими знатоками и покровителями изящных искусств было семейство д’Эсте во главе с Эрколе I, герцогом Феррары. Это сейчас Феррара – довольно заштатный (хотя и насквозь исторический) итальянский городок, расположенный в регионе Эмилия-Романья, в получасе езды на поезде из Болоньи. Зато в описываемые нами времена это был центр общественной и культурной жизни, а герцогский двор – любимым местом аристократической тусовки. Ренессанс цвел пышным цветом, от толп художников, архитекторов и менестрелей деваться было некуда. Плюнешь – гарантированно в творческую личность попадешь. Или хотя бы в покровителя искусств. Так что характеризовалась Феррара в целом «с положительной, прогрессивной стороны». Правда, довелось мне как-то слышать от жителей Болоньи, что они традиционно считают своих соседей-феррарцев людьми с некоторыми странностями. Но мы, разумеется, решительно осуждаем такие неполиткорректные заявления и с негодованием отвергаем всякие гнусные измышления. А тот факт, что в Ферраре родился небезызвестный Джироламо Савонарола, вообще ничего не доказывает и не объясняет. Просто факт – и все. А то, что в Ферраре на фоне творений всяких там художников и архитекторов практиковались самые жестокие казни, иной раз в неоправданно извращенных формах, так это не у них одних. Издержки погружения в Ренессанс по самые уши, так сказать. Феррара – город контрастов, совсем как Стамбул.

Так вот, герцог Эрколе не только сам сходил с ума по искусству, но и передал эту страсть по наследству своим детям. Особенно по этой части отличалась его старшая дочка Изабелла, супруга Франческо Гонзага, маркиза Мантуи. Она собирала старинные и современные скульптуры, заказывала картины – да не абы кому заказывала. У нее в апартаментах можно было запросто Рафаэля встретить в домашних тапочках или Леонардо да Винчи, который приехал у маркизы навеки поселиться, а его недостаточно тепло приветили (редко ему позировали и полотенца меняли только раз в три дня), так что он быстро уехал и оставил мантуанскому замку плохой отзыв на букинге. А уж если маркиза узнавала, что где-то завалялась древнеримская скульптура, так прямо удержу не знала в стремлении ее себе хапнуть.

Как мы помним из уже прочитанного, Чезаре Борджиа в рамках своей завоевательной кампании неожиданным и молниеносным наскоком ударил по маленькому, но уютному герцогству Урбино, где на тот момент правил Гвидобальдо Монтефельтро, муж Елизаветы Гонзага, которая приходилась любимой золовкой и лучшей подругой Изабелле д’Эсте. Гвидобальдо, выскочив в одних трусах из замка, добрался до Мантуи и там поведал родственникам о безобразном поведении этого отмороженного выскочки Борджиа. Ай-ай-ай! – сочувственно качали головами родственники. Ай-ай-ай! – в ужасе восклицала Изабелла, капая валокордин любимой подруге Лизе, которая приехала в родной дом погостить и никак не ожидала увидеть среди ночи мужа в трусах, да еще с такими новостями. – Да как земля таких гадов носит! Да что ж это делается!

Потом вспомнила что-то, уронила валокордин и побежала писать письмо своему брату Ипполито, который работал в должности кардинала римско-католической церкви и проживал на тот момент в Риме. Сестра просила брата замолвить словечко перед «этим гадом» Чезаре, чтобы он был столь любезен и не сразу вывозил или уничтожал доставшиеся ему в результате набега на Урбино сокровища. Пусть отдаст ей, Изабелле, статуи Венеры и Купидона, раз уж все равно грабит. Они, как в замок зайдешь, так сразу справа стоят, между галошницей и новым холодильником, я сама сто раз видела, когда у любимых родственников гостила. Еще подумала: зачем вам, дуракам, такие ценные в культурном плане вещи, вы разве сможете обеспечить им достойные условия хранения и понять все их немалое духовное значение и силу влияния на будущие поколения? Пусть наш дорогой гад брат Чезаре упакует статуи в пленку и пришлет Почтой Италии по адресу: Мантуя, ул. Ленина, 1, получатель Изабелла Геркулесовна д’Эсте-Гонзага. Вот так искусство любила, всем ребятам пример. И то верно: родственники, в конце концов, смертны, а искусство – вечно! А что бы вы думали – культурная, высокодуховная женщина! Примадонной Возрождения звалась, между прочим.

Чезаре галантно заверил маркизу, что готов выполнить ее просьбу, но считает долгом сообщить, что статуя Купидона – так себе, не античная, а новодел работы какого-то… погодите, как бишь его… о, Микеланджело! Но если ей нравится такой кич, то, пожалуйста, он, Чезаре, может прислать наложенным платежом, ему нетрудно. Нафиг ему самому нужно столько пылесборников.

Кстати, о высокодуховных людях. Несколько горьких, но справедливых слов необходимо сказать как раз о том кардинале Ипполито д’Эсте, который по просьбе сестры договаривался с Чезаре Борджиа, да так договорился, что Чезаре тут же принялся паковать запрашиваемые статуи в пупырчатую пленку и вызывать почтовую лошадь. Редкая сволочь был этот Ипполито, вот что я вам скажу. Ну ладно, может, и не совсем сволочь – на фоне всех остальных замечательных людей, которые толпились вокруг Святого престола и при герцогских дворах, но характер имел сложный. Настоящий карьерист, моральными принципами себя шибко не ограничивал, а блага земные стяжал только в путь. Вообще-то священническое облачение шло ему столь же мало, как в свое время Чезаре, но тогда так модно было – если у тебя много сыновей, одного из них обязательно надо двигать по церковной линии. Это и благочестиво, и доход приносит огромный в случае успеха в карьере, и рука в Кремле в Риме у семейства имеется, что немаловажно.

Вот и у герцога Эрколе I было много сыновей. В первую очередь вспоминается, конечно, Альфонсо, который в положенное время стал: а) мужем Лукреции Борджиа, не сумев отбиться от предложенной папой (Лукреции и по совместительству римским) чести, б) герцогом Феррары под именем Альфонсо I. Потом можно поднапрячься и вспомнить его братьев: Ферранте, упомянутый выше Ипполито (его бы лучше именовать Ипполито I, чтобы отличать от племянника с таким же именем и тоже духовного звания, но я не буду, потому что в этой главе племянник не фигурирует, а далее упоминается один раз и вскользь), Сиджизмондо и, наконец, Джулио. Джулио был незаконным герцогским сыном, но тогда опять же была такая мода: брать в семью прижитых на стороне детей, давать им то же воспитание, что и законным отпрыскам, и устраивать их судьбу. Братья в общем-то принимали Джулио как своего и в повседневной жизни не делали особых различий между ним и собой. Вот только с Ипполито у Джулио существовали непримиримые разногласия.

Началось все с детства, когда не особо любящие один другого братья делили между собой игрушки и горшки. Во взрослом возрасте они начали делить между собой что попало – например, придворного музыканта из герцогского дворца. Нет, это не то, что вы подумали. Просто когда умер папа-герцог, Ипполито переманил к себе дворцового музыканта, чтобы наслаждаться его талантливой игрой. Ну, это примерно как если бы в наше время он виниловый проигрыватель из батиной квартиры прихватил, не спросив остальных родственников. Я же говорю, жутко культурные люди были, вся семья. Джулио, будучи тоже дико культурным человеком, этот проигрыватель этого музыканта темной ночью выкрал и привез к себе, чем жутко обозлил Ипполито, который побежал жаловаться Альфонсо. Джулио сослали в поместье Бресчелло, причем он каждый день должен был приходить в ближайший комиссариат и отмечаться (если кто-то думает, что здесь я по своей привычке шучу и преувеличиваю, то как раз нет. Так оно и было).

Но это еще что. Надо сказать, что Джулио чрезвычайно любили местные донны. А как его не любить: красавец, кровь с молоком, высокий, косая сажень в плечах. И женской любовью он пользовался к своему полному удовольствию. А Ипполито тоже претендовал на популярность среди женского населения. Что? Целибат? Нет, не слышал. Да в принципе и не обязан был тот целибат строго соблюдать, поскольку был кардиналом-дьяконом. Тем более тогда таких фриков, которые неукоснительно соблюдали обет бедности и целомудрия, старались в кардиналы не брать – мало ли, что от такого можно ожидать. Вот если ты перетрахал все живое вокруг себя да парочку палаццо построил на нетрудовые доходы – тогда молодец, хороший кардинал, и стремления у тебя перспективные. Вот Ипполито и старался всеми силами соответствовать.

В общем, Джулио и Ипполито не поделили женщину: придворную даму и родственницу Лукреции Борджиа. Эта дама решительно предпочла Джулио, да еще, по легенде, неосторожно ляпнула в присутствии Ипполито, что, мол, одни только глаза Джулио ей милее всего прогнившего существа Ипполито. Ага, глаза! – подумал отвергнутый поклонник и недобро взглянул на удачливого братца, который как раз ему средний палец зачем-то показывал и смеялся чуть ли не в лицо.

Вскоре на Джулио, мирно едущего прекрасным осенним днем по своим делам, напали несколько головорезов, стащили с коня, сильно избили и выкололи глаза. По странной случайности все головорезы оказались слугами кардинала Ипполито. Этот факт скрыть от общественности не удалось, но официальная версия гласила, что совершили они все вышеперечисленное исключительно по собственной инициативе. Вот такие странные слуги были у кардинала, все как на подбор: любили, знаете, выйти на большую дорогу, поймать брата своего господина и немножко повыковыривать ему глаза. Каждый имеет право на небольшие развлечения в свободное от работы время. Правда, следствие очень быстро установило, что нападение организовал сам кардинал. Более того, присутствовал при кровожадной сцене, да еще и давал своим подчиненным ценные указания, что и как следует делать, стимулируя их подбадривающими криками. Но герцог Альфонсо строго придерживался официальной версии, потому что если признать, что один из твоих братьев – еще и самый влиятельный – вот такой вот чудак, это сильно ослабит позиции семьи и очернит ее репутацию. Так что заметаем все под ковер. Не было ничего, а если и было, то виноваты не мы, а кто-то другой. Но официальным объяснениям никто не верил, даже актуальный на тот момент римский папа Юлий II, который удобно расположился в кресле с попкорном и жаждал кровавых подробностей этого резонансного дела. В виновности кардинала он нисколько не сомневался.

Наглое нападение на брата герцога потрясло все окрестности. Джулио очень сильно пострадал. Правда, к счастью, он не полностью лишился глаз – недоработали подельнички любимого братца. Левым глазом он мог кое-как видеть очертания предметов и людей, правым различал только пятна света, и было маловероятно, что зрение хотя бы частично улучшится. Боль Джулио поначалу испытывал страшную. Юный красавец, любимец женщин в одну минуту стал инвалидом. Можно представить себе, в каком психологическом состоянии находился Джулио и что он думал о своем будущем.

И тут приперлись его братцы – герцог Альфонсо и кардинал Ипполито. Альфонсо толкнул пламенную речь, что-то вроде: братья мои! Мы сильны, когда мы едины! В тяжелое для страны время мы не имеем права быть разобщенными! И такая фигня, как выкалывание друг другу глаз за какую-то бабу, не сможет разделить нас! Джулио, Ипполито раскаивается, видишь, с какой грустной физиономией стоит. Ах да, ты не видишь. Но уж поверь мне – раскаивается! Ипполито, перестань ржать в кулак, подойди к брату, попроси прощения, скажи, что ты больше не будешь.

Ипполито подошел, обнял Джулио со словами из песни Андрея Державина: брат! Я был неправ, но ты меня простил! Простил же? Простил, да?!! И что, скажите, оставалось делать несчастному Джулио? Да, говорит, простил. Давайте жить дружно.

А вообще-то он затаил обиду не только на Ипполито, но и на Альфонсо – за то, что никак его не защитил и никак за него не отомстил. Альфонсо совсем не хотел ссориться с братом-кардиналом и восстанавливать против себя церковь. Дело в том, что Феррара находилась – пусть и формально – под властью Святого престола, а д’Эсте правили ею в качестве папских викариев (наместников). А ну как слетишь с герцогского стула, если много выступать будешь!

Альфонсо посчитал свой долг по примирению братьев выполненным и успокоился. И совершенно зря. Обиженный Джулио, немного оклемавшись, вступил в заговор совместно с братом Ферранте, который считал, что на месте герцога он сам смотрелся бы куда уместнее и достойнее, чем Альфонсо. Хозяйке на заметку: если уж вам так уперлось устраивать заговор, убедитесь, что у вас и ваших соучастников одни и те же цели. А то Ферранте хотел убить Альфонсо и захапать его трон, Джулио хотел отомстить Ипполито – кто в лес, кто по дрова! Лебедь, рак и щука недоделанные. В результате заговор раскрыли (не без активного участия Ипполито), рядовых участников казнили особо жестокими и зрелищными способами, как это любили в Ферраре, а Джулио и Ферранте смертную казнь заменили пожизненным заключением. Ферранте умер в тюрьме больше, чем через 30 лет, а Джулио отсидел 53 года и был выпущен на свободу внуком Альфонсо, тоже герцогом. Лошадиное, видать, здоровье было у того Джулио, раз, даже будучи инвалидом по зрению, в тюрьме больше полувека продержался. Жаль только, что вся жизнь под откос.

Может, вам интересно узнать, что случилось с Ипполито? А он умер – значительно позже описываемых событий, но значительно раньше Ферранте, не говоря уже о Джулио. Говорят, неудачно поел креветок. Я было подумала, что ему кто-то в креветки от души чего-то сыпанул, но, кажется, нет. Подавился или просто креветки сомнительной свежести попались. Действительно, сам виноват.

Мораль: приобретайте креветки и прочие дары моря только в проверенных местах. Хотя, если вы характером и моральными принципами сильно напоминаете кардинала Ипполито, продолжайте брать где попало. Вам можно. А с произведениями искусства поаккуратнее, с их собирателями тоже. Не все любители искусства одинаково полезны, простите за банальность. Вдруг нарветесь на такого, который уважает людей, только если они сделаны из мрамора или масляными красками по холсту написаны.

И вот в семью с такими привычками и такими трогательными родственными отношениями вошла молодая и красивая Лукреция Борджиа. Ужас же, правда? Так это для нас ужас. А для Лукреции так, пара незначительных пустяков. К тому моменту, о котором мы ведем речь, она уже была психологически тренирована и закалена так, как мы и представить себе не можем. Тогда не принято было копаться в отношениях с родственниками и искать там корень своих психологических проблем. Какие психологические проблемы! Тогда живым остался – уже успех. Живым и здоровым – дважды успех. Живым, здоровым, при деньгах, владениях, почете и уважении окружающих – да это космос просто! А что вокруг тебя реки крови и горы трупов, что ты теряешь своих любимых людей благодаря другим твоим любимым людям, что родственники не стесняются ломать тебе жизнь ради своих шкурных интересов – так это фигня, у всех так. Еще надо посмотреть, кто кому первый что сломает. Лукреция жила и воспитывалась в таком окружении, что остаться нежной фиалкой и невинной ромашкой полевой у нее не было никаких шансов.

Ведь кто у Лукреции папа? Папа у нее папа римский и по совместительству глава испанского мафиозного клана, то есть чувак по определению жесткий. Мама – в прошлом жрица продажной любви, а потом крутая бизнесвумен. Тоже, знаете, мягкости характера такие занятия не предполагают. Старшие братья – известные всей Италии бандиты… то есть я хочу сказать, гонфалоньеры церкви и полководцы, герцоги, а один так без пяти минут государь, как многие думали. И убийцы, конечно, как без этого. Словом, вся семейка – люди малосентиментальные, жесткие и аморальные. И с этими людьми Лукрецию связывали близкие душевные отношения. Вот скажите, могла бы девочка-ромашка таких родственников любить и прощать им все их художества? Не могла бы. А Лукреция любила и прощала.

Как я уже говорила, Лукреция и сама была достойным представителем семьи Борджиа. Даже если отбросить бездоказательные слухи о ее любовной связи с отцом и братьями Хуаном и Чезаре, надо сказать, что жизнь она вела отнюдь не монашескую и не совсем праведную. Во время брака с Джованни Сфорца, скорее всего, она позволяла себе связи на стороне – вспомним того же Перотто, царство ему небесное. Очень возможно, что Лукреция стала матерью внебрачного ребенка – того самого Джованни, который «дитя Рима».

Развод с Джованни Сфорца Лукреция восприняла спокойно и с большой долей пофигизма: мол, папа плохого не посоветует. Развод так развод. Ну его, этого Джованни. Тем более она никогда его особенно не любила, максимум – уважительно относилась. И с такой же покорностью восприняла необходимость заключения нового брака – с Альфонсо Арагонским, герцогом Бишельи, внебрачным сыном отрекшегося короля Неаполя Альфонсо II и племянником актуального на тот момент короля Федериго. Там получилась совсем другая история, и участь второго мужа Лукреции, как было упомянуто в предыдущих главах, постигла незавидная.

Там вот как все произошло. Все по порядку.

Папа Александр VI, как мы знаем, по примеру светских государей любил укреплять политические союзы браками своих детей. Еще в то время, когда его любимая дочка Лукреция была замужем за Джованни Сфорца, родственником миланской герцогской семьи, папа заключил союз с чрезвычайно креативным королем Неаполя Ферранте I, женив своего младшего сына Гоффредо на внучке Ферранте, незаконной дочери его сына Альфонсо – Санче. Джованни Сфорца тогда еще сильно напрягся, но его заверили, что это ничего, с Миланом папа дружить продолжит, он вообще за мир во всем мире. Джованни нифига не поверил, что говорит лишь о его уме и сообразительности.

Вскоре после обручения Гоффредо и Санчи король Ферранте сыграл-таки в ящик, несказанно обрадовав благодарных подданных, не желавших стать хоть тушкой, хоть чучелом экспонатами его уникального музея, потому что он любил бальзамировать трупы своих врагов, одевать их в прижизненную одежду, красиво рассаживать за столом и ужинать в их компании, объясняя им, как они при жизни были неправы. Согласитесь, тут любой, кто хоть как-то зависит от такого специфического гражданина, обрадуется его уходу в мир иной. На престол заступил сын Ферранте Альфонсо, немедленно по-родственному поддержанный папой Александром.

И все вроде хорошо, но тут Карл VIII пошел на Неаполь с твердым намерением согнать всяких там узурпаторов с тамошнего королевского кресла. Проблемы начались и у папы, и у правящей в Неаполе королевской семьи, в результате чего король Альфонсо от трона отрекся и из Неаполя бежал от греха подальше, оставив вместо себя на хозяйстве сына, теперь уже короля Ферранте II.

Папе из ситуации с французами удалось выкрутиться, но пришла пора пересмотреть свои политические приоритеты. Милан из списка союзников к чертовой матери вычеркиваем, потому что его герцог Лодовико Моро опять кинулся в объятия французов, хотя совсем недавно дружил против них с папой и Арагонским королем. Вместе с Миланом из списка живых друзей и родственников вычеркиваем зятя по фамилии Сфорца, двоюродного племянника Лодовико Моро, в телефонных контактах меняем обозначение «Дорогой зятек» на «Гад ползучий». А вот арагонскую династию в Неаполе надо срочно зафрендить. К невестке Санче благоволим и всячески ее привечаем, на ее не совсем благонравное поведение закрываем глаза, потому что кто ж без греха? Как говорится, если живешь в стеклянном доме, не рекомендуется кидаться камнями, даже в блудниц (особенно в них!).

Лукрецию, как мы помним, с первым супругом развели по причине его, супруга, мужского бессилия. Бессилие там было такое… не доказанное, мягко говоря, но это все же лучше, чем в Тибре отдыхать в компании рыбок и десятков невезучих граждан, спущенных на дно по причинам как криминального, так и политического характера. Так что должность «дорогой папский зятек» оказалась вакантной. И хорошо бы на ее замещение выдвинуть какой-нибудь перспективный кадр из нынешних друзей.

Вот у Санчи, например, родной брат имеется, Альфонсо звать, герцог Бишелье и принц Салерно. Чем не зять? Но вообще-то папа метил куда выше. Для своего сына Чезаре он планировал еще более выгодный брак, который позволил бы ему в будущем отхватить аж целый Неаполь.

Значит, следим за руками. Был в Неаполе специфический король Ферранте I, известный своим незаконным происхождением, скверным характером и коллекцией тушек и чучел. Ему удалось умереть самостоятельно и оставить престол сыну, Альфонсо II. Санча и Альфонсо, который герцог Бишелье и жених Лукреции, – внебрачные дети как раз того самого Альфонсо II, который, как я уже говорила, от престола отрекся и бежал. Его законный (в отличие от Санчи и Альфонсо) ребенок Ферранте II недолго порулил Неаполем и умер, передав трон родному дядюшке Федериго, брату Альфонсо II и следующему по старшинству сыну известного коллекционера Ферранте I. А у Федериго была законная дочка, Карлотта Арагонская, на которой и мечтал жениться Чезаре Борджиа. То есть жених Лукреции и предполагаемая невеста Чезаре приходились друг другу двоюродными братом и сестрой. Но Карлотта в силу своего рождения в браке была куда более ценным призом для папской семьи.

Кто ж знал, что та предполагаемая невеста окажется с норовом и впоследствии пошлет Чезаре туда, куда он до сей поры никогда не ходил, ибо никто не посылал так далеко? И даже его жемчужные сапоги и стильный прикид системы «я надену все лучшее сразу» никак ее не впечатлили. Она и смотреть на все это великолепие не стала, наотрез отказавшись стать «мадам кардинальшей». В официальном заявлении королевской особы значилось следующее:

А вот Альфонсо Арагонский оказался не таким разборчивым, да и странно это было бы с его стороны. Он, конечно, королевский сын, но незаконный. С происхождением Лукреции там, безусловно, ситуация была еще более пикантной, но на это можно закрыть глаза, когда вступаешь в политический союз с таким могущественным гражданином, как папа римский. В общем, Альфонсо Арагонский прибыл в Рим, где и состоялось пышное бракосочетание.

Свадьба прошла весело, даже сам Чезаре Борджиа плясал в маске единорога, символизируя верность и целомудрие. Никого это тогда не насторожило, никто никакого диссонанса в этом не усмотрел. Потом по старинной русской традиции началась драка: слуги Чезаре и Санчи Арагонской чего-то там не поделили – и понеслось. Стульями махали, епископов по полу валяли… Говорю же, веселая свадьба получилась, хотя и без поножовщины, что чрезвычайно удивляет, учитывая состав участников.

И стали молодые жить-поживать, добра наживать и папу радовать.

Но недолго.

Вскоре после веселой свадьбы с плясками и дракой Чезаре Борджиа сдал одеяние кардинала римско-католической церкви в ватиканскую кладовую и уволился с должности без двухнедельной отработки. Его ждали великие дела, для чего предстояло наладить тесную дружбу и плодотворное сотрудничество с Францией, куда он и отправился, не теряя ни минуты. Идея женитьбы на Карлотте Арагонской, правда, провалилась – скромнее надо быть, товарищ! Но все равно Чезаре во Франции приветили, женили на знатной француженке, и в Милан отправился парень молодой. Вместе с французской армией.

Отношения с Федериго Арагонским, королем Неаполя, закономерно испортились. Уже потому, что он Арагонский. Происхождение подкачало. Тут ведь как? Зафрендил французского короля – испанцы (в том числе арагонцы) от тебя моментально отписываются. С французами расплевался в ходе острой политической дискуссии – глядь, испанцы снова у тебя в друзьях, зато французы вообще забанили. Время такое было. Тяжелое, но предсказуемое.

Нехороший звоночек, для некоторых прозвучавший противопожарной сиреной, прозвенел, когда капитан папской стражи по пьяной лавочке напал на папского младшего сына Гоффредо и ранил его в бытовой поножовщине после спонтанно завязавшегося диалога типа «А ты кто такой?! Ты вообще в армии служил?!!». Сына папы. Римского. Ранил. Думаете, от капитана осталось мокрое место, моментально высохшее под лучами горячего римского солнца? Нет. Папа и внимания не обратил. У нас в Риме, говорит, такой бытовухи – сотни случаев в день, каждому заявлению теперь ход давать, что ли? Вот когда этот капитан тебя убьет и в Тибр бросит с камушком на шее – тогда и приходи. Не раньше.

Трудно сказать, какими именно причинами объяснялось такое пофигистичное поведение папы, который как-то скудно проявил в этой ситуации свои родительские чувства. Может, росло понимание, что Гоффредо сыном по крови ему не приходится, а вместе с пониманием пропорционально нарастало раздражение. А может, дело было в жене Гоффредо – Санче. Она всем своим видом напоминала, что вот только что дружили с неаполитанской королевской семьей. А теперь эта семья нафиг стала не нужна, и глаза бы ее не видели совсем. В любом случае стало ясно, что папе Арагонский дом теперь до лампочки и на его территории заступаться за представителей этого дома никто не рискнет. Зато желающие выбить у них из-под ног табуретку в очередь построятся.

В общем, Альфонсо Арагонский, даром что юный и зеленый, в политических играх неискушенный, а смекнул, что в этих условиях от Рима и папы надо быть подальше. Просто на всякий случай. Может, учел передовой опыт первого мужа своей любимой жены Лукреции, которому спешный отъезд из Вечного города, вероятно, сохранил жизнь. Город, может, и Вечный, а он, Альфонсо, точно не вечный, особенно в таких условиях. Вот Альфонсо и рванул за городские стены посмотреть на знаменитые аутлеты, несмотря на то, что Лукреция в тот момент находилась на приличном сроке беременности. Нехорошо, конечно, на первый взгляд. Но как судить человека, который в свои юные годы просто предпочитал быть живым, нежели мертвым? Уехал и окопался в одном из аутлетов среди уцененных товаров фирмы «Гуччи» замков, выковырять из которого его оказалось довольно сложно.

Папа, конечно, расстроился. Все-таки лучше, когда родственники, только-только ставшие врагами, находятся под рукой. Их всегда, если что, припугнуть можно, и в тюрьму бросить, и ядовитыми грибочками с несвежей рыбкой угостить, и устроить так, чтобы они померли от раскаяния, осложненного механической асфиксией. А когда они черт-те где, от них чего угодно можно ожидать, ситуация из-под контроля выходит. Поэтому папа применил хитрый ход: назначил Лукрецию губернатором города Сполето, недалеко от Рима. Заметьте: губернатор – женщина. Молодая – девятнадцать лет. Беременная. То есть никакой дискриминации при приеме на руководящую должность. Всем бы работодателям с Александра VI пример брать! Не во всем, конечно. Уж точно не в том, что на высокие должности он расставлял своих детей и прочих родственников. И не в том, что увольнял сотрудников сразу на тот свет. Хотя в этом тоже есть свой смысл: такой уволенный точно в трудовую инспекцию жаловаться не станет и в суд не пойдет. Ладно, что-то у меня мысли не в том направлении пошли.

Сполето Альфонсо показался более безопасным, чем Рим, и по месту губернаторства жены он все-таки приехал, тем более что жену искренне любил и встречал с ее стороны полностью взаимное чувство. Тут и папа стал такой ласковый, дружелюбный, земли кое-какие молодой паре пожаловал, в гости стал зазывать. Усыпил бдительность настолько, что вскоре Альфонсо и Лукреция вернулись в Рим, под отеческое крыло любящего родителя и тестя. Эх, Вася-Вася, Альфонсо-Альфонсо…

На этом фоне Чезаре Борджиа уже начал свою успешную военную кампанию. После триумфального завоевания Имолы и Форли он вернулся в Рим принять почетные регалии из рук папы, и рожа Альфонсо ему прямо с порога не понравилась. Она ему и раньше не особо-то нравилась, учитывая распускаемые подлыми врагами слухи о нездоровом влечении Чезаре к Лукреции, а уж в свете текущей политической ситуации в простодушной физиономии Альфонсо Чезаре углядел угрозу лично для себя. Чо он весь такой арагонец?!

Примерно в это время с папой произошла маленькая неприятность. Несчастный случай. В тронном зале рухнула потолочная балка и прилетела прямо по неосторожно восседавшему на троне уважаемому понтифику. Шибануло вашего отца, Людка дорогие католики! Из-под обломков его извлекли живым, хотя и без сознания. Через некоторое время пострадавший очухался, обошлось без последствий для тренированного организма, что вообще-то сильно удивляет, если принять во внимание преклонные года папы.

Обошлось-то обошлось, но можно предположить, что Чезаре в тот момент слегка напрягся. Он осознал, что его старикан мало того, что смертен, так он еще смертен внезапно, подлюга. Смерть папеньки губительно сказалась бы на грандиозных планах его сынульки. Если объективно взглянуть на вещи, что есть у того Чезаре? Герцогство Валентинуа? Неплохо, конечно, но герцогство довольно заштатное и маленькое, разгуляться совершенно негде. Еще поди знай, как французы с ним, Чезаре, обойдутся, если вот прямо сейчас папы не станет: может, герцогство отберут, морду набьют и выкинут из Франции в одних подштанниках. Значит, надо укрепить свои позиции и завоевать обширные земли в Италии, установив над ними свою власть и полный контроль. Для этого папа необходим, как никто другой. У папы – казна Святого престола. У папы – влияние. У папы – административный ресурс. У папы – мозги в голове, а не сено. Как без папы-то? Без папы никак. Вот когда Чезаре итальянские владения себе завоюет, тогда папа пусть и помирает, сколько его душе угодно. А пока рано.

Значит, папа был необходим Чезаре а) живой, б) душевно расположенный к нему, Чезаре, в) душевно расположенный к французам, потому что от них зависела военная мощь войск Борджиа. Все три пункта принципиально важны. Сыну была прямая выгода сохранять на отца влияние. Но невозможно быть, как Фигаро – и тут, и там. А тут, прямо в доме, гнездятся гнусные арагонские враги. В отсутствие Чезаре что мешает тому Альфонсо петь папе в уши о необходимости союза с Испанией, умело играя на ностальгии старика по отношению к его исторической родине? Да ничего не мешает. Еще и место Чезаре в семье займет. Приедет так новоиспеченный гонфалоньер церкви домой на побывку и узнает, что французы больше не друзья и не помощники (впрочем, он это узнает еще в ходе войны – сюрприз будет), по ватиканскому дворцу арагонцы шастают, а папа сидит, уши развесив, и слушает, как Альфонсо бухтит ему про важность союза с Неаполем. И все, и конец грандиозным планам. Придется Че в своем Валентинуа садоводством заниматься, и Маккиавелли не о ком написать свой бестселлер будет. Нельзя же отнимать у писателя источник вдохновения!

Не будем с ходу исключать и личные мотивы: например, безоблачное счастье Лукреции с любимым непонятно за какие заслуги супругом могло быть Чезаре как серпом по живому организму.

«Вижу, лежит уже один на моей кровати – привыкает!» – раздраженно подумал Чезаре.

И очень обозлился.

Согласно материалам уголовного дела, в среду 15 июля 1500 года, приблизительно в 23 часа 45 минут по европейскому времени гражданин Арагонский-Трастамара А.А., в сопровождении двух пажей направляясь к месту проживания своей семьи (съемный дворец), в районе площади Святого Петра подвергся нападению неизвестных лиц. Нападавшие, в количестве четырех человек, были вооружены. Потерпевшему были нанесены многочисленные ножевые ранения в руку, ногу и голову, вследствие чего он потерял сознание. Нападавшие сочли его мертвым и с места происшествия скрылись. Камеры видеонаблюдения инцидент не зафиксировали по причине малой распространенности видеокамер в Риме в указанный исторический период.

Вот так вот. Четыре человека! Что-то мне это число напоминает, причем тоже в связи с каким-то криминалом. А, точно! В ночь убийства Хуана Борджиа свидетель видел, что его труп в Тибр сбрасывали тоже четыре персоны, не считая того знатного синьора, который за этим душераздирающим действом наблюдал. «Совпадение? Не думаю!» То ли четыре считалось оптимальным числом для команды киллеров в тех краях, то ли заказчик убийств Хуана и Альфонсо – один и тот же человек, индивидуально привыкший такое количество сотрудников отправлять на мокрое дело. Правда, некоторые корреспонденты заявляли об отряде убийц в количестве сорока человек, но это уже чересчур. Сорок разбойников какие-то. Зачем, спрашивается, на убийство одного юного утонченного принца бросать такие силы? Только внимание привлекать. Не заметить отряд из сорока человек в ночном Риме – все равно что не заметить стадо слонов, внезапно появившихся в спальном районе провинциального российского города.

Поднялся переполох. Еще живого, но тяжело раненного Альфонсо перетащили в ватиканские апартаменты. Его жена Лукреция и сестра Санча пришли в ужас от случившегося и потребовали у папы на время разбирательства и выздоровления Альфонсо обеспечить его охраной. Папе что, папа обеспечил. Хотя вряд ли в тот момент горевал из-за несчастья, произошедшего с зятем. Скорее, горевал из-за того, что зятя недобили. И то верно: сегодня один зять, завтра другой. И вот лучше бы другой, честное слово! Этот испортился, несите следующего. Но как представил, что опять развод дочери надо организовать, вся вот эта тягомотина, уговоры, деньги, километры нервов… Гораздо лучше так – «вжик, вжик, вжик, вжик, уноси готовенького!» Хлопот несравнимо меньше, все довольны. А ведь нет, вместо того, чтобы уважить папу, культурно и тихо умерев, этот гад с особым цинизмом выжил. Зла не хватает. Но с дочкой и невесткой папа на этом этапе спорить не стал, чтобы сильно не палиться. И охрану прислал. Тем более охрану эту всегда можно обратно отозвать или в сторону отодвинуть.

Лукреция и Санча, будучи не лыком шиты и навидавшись уже всякого, прекрасно понимали, кого следует подозревать. Живет тут такой парень – на букву Ч. И этот парень, судя по его предыдущим подвигам, ни разу не намерен останавливаться. Поэтому дамы приняли все возможные в данном случае меры и по очереди выхаживали Альфонсо, ни на минуту не оставляя его без присмотра. Даже еду сами готовили, опасаясь отравления. И доверяли только врачам, которых немедленно прислал дядя Альфонсо и Санчи, неаполитанский король Федериго.

Расследование какое-никакое решили провести. На прямой вопрос, не он ли это сделал, главный подозреваемый, Чезаре Борджиа, дал честный и решительный ответ: это не я, это Орсини. Почему Орсини? Ну, я не знаю, они как-то хорошо подходят. На них столько всего у нас есть, что одно уголовное дело о попытке убийства неаполитанского принца в списке их достижений затеряется, как песчинка на пляже. А если даже и не Орсини, а я, то так ему и надо, этому вашему Альфонсо. Потому что он козел. Почему козел? Потому что арагонец, а не француз. И меня наверняка убить хотел.

Почему меня убить хотел? Ну, во-первых, сейчас меня хотят убить примерно все. Во-вторых, тут на днях случай был. Прогуливаюсь я в саду, цветочки нюхаю, думаю о противоречивой природе человека, вопрос о которой неоднократно поднимался в трудах виднейших теологов нашей с вами современности. Вдруг пуля пролетела – и ага стрела арбалетная прямо у виска как просвистит! Нет, «сапоги над головою не свистели», а вот стрела – да. Это точно мой зятек дорогой меня укокошить решил. Почему он? К стреле была прикреплена его визитка Мне это дворянское чутье подсказывает. У меня оно – чутье – с детства сильно развито. К тому же помните, чей этот Альфонсо внук? Дедушки Ферранте! Если не сыграть на опережение, он нас всех тут из арбалета постреляет и чучелко сделает. Будем мы с папаней в виде не совсем живых тушек в его неаполитанской кладовке пылиться, глазками-бусинами друг на друга из темноты смотреть и сожалеть, что раньше меры не приняли. Стоило, понимаешь, моему двоюродному дедушке Алонсо из Испании сюда переться, чтоб его потомки вот в такое плачевное положение попали?

Так что если это не Орсини, а я, то я кругом прав, а вы отвяжитесь от меня со своими претензиями. А своему дорогому зятю я желаю крепкого здоровья и новых успешных проектов. И даже навещу его в скором времени, чтобы лично пожелать ему скорейшего выздоровления. Апельсинов принесу. Правда, опасаюсь, что сестренка Лукреция мне эти апельсины куда-нибудь засунет. Злая она какая-то на меня в последнее время, не пойму – за что. Но все равно зайду, хотя бы и без апельсинов.

И действительно пришел с официальным визитом в апартаменты чуть-чуть оклемавшегося зятя. Даже венецианского посла по фамилии Капелло с собой привел, чтоб тот посол засвидетельствовал, что все чинно-благородно, тихо-мирно, никто ни к кому ненависти не питает. Но посол почему-то засвидетельствовал совсем другое. Некоторым послам лишь бы дипломатические отношения рушить! Нет бы промолчать в тряпочку, а он давай на всех углах трезвонить, что, мол, лично слышал, как Чезаре, наклонившись поближе к Альфонсо, шепнул что-то вроде: «Что не было сделано к обеду, обязательно подоспеет к ужину!» Конечно, посол мог соврать. Выдумать все это, чтобы навести тень на плетень, а на Чезаре – подозрения. И расцветить ситуацию кровавыми подробностями. Но если предположить, что Капелло сказал правду, то к характеристике Чезаре Борджиа мы можем смело добавить два пункта: а) Чезаре к тому моменту почувствовал полную вседозволенность и безнаказанность, будучи уверен, что ему ничего не будет за все его художества, б) обладая садистскими наклонностями, он заботился не только о том, чтобы неугодный человек исчез, но и о том, чтобы он испытывал ужас и переносил моральные страдания. Неприглядная какая-то картинка получается. Так себе герой. Так что для сохранения нервных клеток будем считать, что посол все выдумал. Послу уже все равно, а нам приятно.

Потом Чезаре наведался к выздоравливавшему зятю еще один раз. На этот раз в компании небезызвестного Микелотто. А может, Чезаре в тот раз даже не пришел, отправив Микелотто на задание одного – вернее, с охраной. Микелотто вошел в спальню Альфонсо и настоятельно попросил присутствовавших там Лукрецию и Санчу удалиться. Сейчас здесь будет производиться уборка с дезинфекцией! Выставленные за дверь девушки немедленно помчались к папе просить у него защиты и пощады для Альфонсо. Но все было зря. После ухода Микелотто в постели осталось бездыханное тело пациента (удивительно, да?). Иоганн Бурхард записал следующее: «Поскольку дон Альфонсо отказался умереть от своих ран, его удавили в постели».

Заметьте, однозначно – «удавили». Не от острой сердечной недостаточности скончался товарищ. Не от воспаления какого-нибудь. Даже не от раскаяния, как это зачастую бывало с врагами семьи Борджиа. И это притом, что церемониймейстер Бурхард, будучи на службе у папы, должен был быть чрезвычайно сдержан в своих высказываниях и оценках. Он и не стал подробно описывать обстоятельства преступления, но то, что преступление имело место и было совершено определенным способом, представлялось настолько очевидным, что не упомянуть об этом было бы странно.

Ночью тело Альфонсо с почестями перенесли в базилику Святого Петра. Семья Борджиа выразила приличествующие случаю сожаления и соболезнования, архиепископ Франческо Борджиа сказал прочувствованное последнее слово. Санча Арагонская молча закрылась в своих покоях и отказалась оттуда выходить. Папа испытал облегчение: теперь не надо заново начинать дочкин развод. Похоронная церемония – она всяко-разно дешевле бракоразводного процесса, а хороший бывший зять – это мертвый бывший зять (где-то облегченно выдохнул, перекрестился и немедленно выпил один Джованни Сфорца). К тому же его, папы, совесть чиста. Вот и Чезаре говорит, что он не виноват. Правда, рожа у него такая довольная, будто у кота, натрескавшегося сметаны, но это еще не повод для обвинений: каждого обвинять на основании довольной/недовольной рожи – тюрем не напасешься. И потом – когда у Чезаре рожа довольная, как-то спокойней. Когда недовольная, папе самому страшно. Но кого-то обвинить надо? Надо. Хотя бы неаполитанских врачей. Халатность, нарушение протокола лечения, вот это вот все. К чести папы надо сказать, что недолго врачей держали в застенках: скоро выпустили и обвинения сняли. А там и дело в архив сдали.

Лукреция долго плакала и стенала, ужасно этим раздражая папу. Ну чего она ревет? Где веская причина для слез? Все же сложилось наилучшим образом. Как это – не совсем? Ах, муж любимый был… Ах, отец ее ребенка… Счастлива она была… Ну и что? Нового мужа тебе найдем, делов-то! Бог дал – Бог взял. Ой, доча, не делай папе нервы, поезжай в замок Непи, там и реви, а здесь не надо! Ну и дети пошли, только бы родителей расстраивать! Делаешь для них все, а они тебе вот такое!

В общем, слезы по такому поводу в папском дворце сочли неуместными, а само происшествие – очень даже уместным и своевременным.

Но это все в прошлом. Как мы уже знаем из предыдущих глав, Лукреция осушила слезы и сочеталась браком с наследником герцогства Феррара, тоже по имени Альфонсо. Считается, что брак этот был очень удачным и между супругами царили любовь и уважение. Так-то оно вроде и так, но вообще-то семейная жизнь Альфонсо и Лукреции складывалась по-разному. Неровно, прямо скажем, складывалась. А удачным или не очень удачным был брак, зависело от того, с какой стороны посмотреть.

Лукреция по своим личным качествам оказалась вполне достойной того, чтобы стать женой наследника Феррарского герцогства, а потом и герцогиней. Несмотря на все шпильки Изабеллы д’Эсте, которая претендовала на титул первой дамы не только Мантуи, где она жила после замужества, но и родной Феррары, ее невестка в номинации «Я ль на свете всех милее, всех румяней и белее», похоже, победила без особых усилий. А своей любезностью и разумностью завоевала сердца феррарского населения, хорошим отношением не избалованного.

Альфонсо д’Эсте был мужчина достаточно суровый и деятельный. Вот представьте: ваш муж увлечен техникой и военным делом. И все время на работе. А вы, например, не на работе и вообще принцесса Ренессанса. Чем вы займетесь? Что говорите? Каким-нибудь полезным делом? Волонтерством? Работу себе по душе найдете? Ну, знаете, какая-то ненастоящая вы принцесса Ренессанса. Вот Лукреция, хотя волонтерство и благотворительность ей тоже не были чужды, начала активно тусить с местной гламурной богемой. Тем более что количество представителей богемы, как мы уже знаем, превышало все допустимые нормы – туси не хочу. Есть с кем общаться и развлекаться к своему полному удовольствию.

Ввел Лукрецию в местную тусовку представитель феррарской знати и поэт Эрколе Строцци. Он же и познакомил ее с очаровательным кавалером, венецианцем по происхождению, Пьетро Бембо. А муж на работе. А Бембо, наоборот, не на работе, всегда готов к общению и открыт для диалога. А Лукреции двадцать один год и скучно. В общем, завязалась переписка, где жена наследника герцогства представала в образе Прекрасной Дамы, а ее новый знакомый – в образе тоскующего верного рыцаря, всегда готового к подвигу. И вроде бы ничего страшного, куртуазная влюбленность при этом жутко культурном дворе даже приветствовалась как свидетельство тонкого вкуса. Но злые языки – они молчать не стали. Они живо натрепали по всем углам, что Пьетро Бембо распеванием серенад и кропанием стишков не ограничивался и что его контакты с супругой наследника были невероятно тесными. Куда теснее, чем желал бы Альфонсо, у которого общих с Лукрецией детей пока не было, и присутствие какого-то там, прости, Господи, куртуазного воздыхателя в семейной спальне ему было нафиг не надо. Он бы, честно говоря, в этом деле без помощников предпочел обойтись.

Тем не менее все было шито-крыто, и Лукреция продолжала приятно проводить время в хорошей компании.

А потом умер папа Александр VI. Говорят, эту печальную новость невестке принес все тот же многократно упомянутый Ипполито д’Эсте. Он вообще старался не выпадать из окружения Лукреции, потому что стремился снискать благосклонность ее придворной дамы Анджелы Борджиа, из-за которой впоследствии произошел его прискорбный конфликт с Джулио. Вот и подсуетился.

Несмотря на то что папа при жизни довольно бесцеремонно обращался с ее судьбой и не всегда считался с ее чувствами, Лукреция при известии о его кончине рыдала безостановочно. К отцу и братьям она была искренне привязана, в общем-то разделяя их ценности и с пониманием относясь к применяемым ими методам. И вроде бы убиваться по любимому родителю – вполне естественное дело. А вот свекру и мужу Лукреции так не показалось. Ишь, воет белугой, даже как-то неприлично. Будто любовника оплакивает, думали они, вспомнив о слухах, циркулировавших уже давно, но благоразумно ими забытых, когда надо было умилостивить папу и отвести удар от своего герцогства. А теперь вот что-то вспомнилось, когда папа умер и брак с Лукрецией особой ценности не представляет. Хватит рыдать, соберись, не беси родственников!

Вот так вот, по второму мужу плакать было нельзя, теперь по отцу плакать нельзя. Ходи в каске и все время улыбайся. Держи лицо, так сказать. Утешал Лукрецию только Пьетро Бембо, Эрколе и Альфонсо смотрели на выражение ее горя с кислыми и раздраженными лицами.

В принципе, теперь, когда со смертью папы могущество семьи Борджиа посыпалось, Эрколе мог бы задуматься о разводе своего сына и о его новом браке – с женщиной более приличного происхождения. Даже французский король советовал: да гони ты ее веником, на черта тебе такое счастье? Вон, Джованни Сфорца ее верни обратно, пусть он и выкручивается. Основание для развода там было так себе, доказательства на коленке сляпаны. Заодно и поржем, глядя на рожу Джованни, когда у него на пороге бывшая возникнет с чемоданами – дочка своего папы, сестра своего братца…

Эрколе все обдумал, взвесил и решил, что поржать над рожей Джованни – это хорошо. Но недостаточно, чтобы компенсировать уныние, в которое он, Эрколе, непременно впадет, когда настанет неприятный момент возвращения приданого Лукреции. Возвращать такое солидное приданое, которое уже было в твоем распоряжении, – это больно. Так что ладно, пусть сын живет с этой женой. Авось все как-то устаканится. А дадут ли за другой невестой такое шикарное приданое – поди знай. И немного успокоился.

Для Лукреции же, напротив, времена настали неспокойные. Альфонсо, похоже, что-то конкретно заподозрил, и Пьетро Бембо почел за лучшее из Феррары свалить от греха подальше. Кроме того, пришли вести, что дела у Чезаре Борджиа идут, мягко говоря, не очень и он, кажется, близок к тому, чтобы потерять все, что нажито непосильным трудом. Лукреция даже посылала деньги и наемников для поддержки гарнизонов в Имоле и Форли, но в конечном итоге это мало помогло.

Также волновала Лукрецию судьба ее сыновей. Папа Юлий II лишил мальчиков владений, пожалованных им Александром VI. Старшего, Джованни, который «дитя Рима», Лукреция забрала в Феррару, и он воспитывался там в качестве ее брата. Как знать, может, Джованни ее братом и был. А может, племянником – сыном Чезаре, тем более Лукреция, помимо Джованни, опекала двоих незаконных детей Чезаре. Очень возможно, что Альфонсо д’Эсте не считал Джованни сыном самой Лукреции, раз позволил растить его в своем доме. В отношении Родриго, сына Альфонсо Арагонского, он был куда более категоричен: этого ребенка в Ферраре никто привечать не собирался. Родриго удалось пристроить к его тетушке Санче, которая любезно согласилась взять его с собой в ее родной Неаполь и там воспитывала его до самой своей смерти. Родриго, впрочем, рано умер – в возрасте тринадцати лет.

Умер Эрколе д’Эсте, и муж Лукреции стал правящим герцогом. И стал еще реже бывать дома. Детей в браке до сей поры не было, все беременности герцогини заканчивались неудачно. С горя, или от скуки, или чтобы насолить золовке Лукреция завела новый роман, на этот раз с Франческо Гонзага, маркизом Мантуи и мужем этой самой золовки. Как тебе такое, Изабелла д’Эсте, кошка ты драная?! Лукреция и в гости к Франческо ездила на несколько дней, чтобы якобы обсудить, как помочь Чезаре. Как помочь Чезаре – это они не придумали, зато, по всей видимости, провели время в свое удовольствие. Рискованно это было, конечно, да и Франческо страдал венерическим заболеванием, которое явилось закономерным следствием его слишком бурной личной жизни. Но когда такие мелочи останавливали кого-то из семейства Борджиа? Смешно, ей-богу. Вот и Лукрецию не остановили.

Неизвестно, догадывался ли Альфонсо об этой связи, но отвечал симметрично: регулярно посещал бордели, где санитарная обстановочка тоже, прямо скажем, была не ахти и риск подхватить ЗППП – ничуть не меньший, чем у его жены в спальне Франческо Гонзага. Что интересно, все это не мешало вполне мирному сосуществованию супружеской четы и взаимному уважению. «Высокие, высокие отношения! Нормальные – для духовных людей!»

Потом поступили две новости: хорошая и плохая. Плохая (для Лукреции, а не для всего прогрессивного человечества) – погиб Чезаре, что, конечно, опять заставило его сестру проливать горькие слезы. Хорошая – примерно через год родился сын и наследник, названный в честь дедушки Эрколе, будущий герцог Феррары Эрколе II. И с этого времени Лукреция как начала рожать! Такое в истории не раз бывало: многие годы ничего и никого, а потом – раз! – наследник. Да не один! Взять хоть Екатерину Медичи или там Анну Австрийскую, которая с подвесками и Бекингемом. Вот и у Лукреции в третьем браке родились и сумели дожить до взрослого возраста три сына и дочь. Это не считая тех, которые не сумели. Второй сын, впоследствии довольно знаменитый, был назван Ипполито в честь своего дяди, номинанта на премию «Лучший брат года» и любителя креветок.

Да, кстати, о плохих и хороших новостях. Через пару месяцев после рождения первенца у герцогской четы в городе был найден труп Эрколе Строцци, поэта и к тому моменту счастливого молодожена. Ножевые ранения, перерезанное горло – привет тебе, Хуанито Борджиа! Правда, священной реки Тибр у убийц под рукой не оказалось, поэтому бросили тело на улице у дворца Ромеи.

Версии относительно личности заказчика преступления были разные. Может, это родственники первого мужа жены Эрколе подсуетились в рамках вендетты. Может, Лукреция заказала своего бывшего дружка. Почерк уж больно в стиле Борджиа. Хотя… этот почерк можно скорее назвать универсальным для Италии того времени. Учитывая семейную историю герцогини, можно с уверенностью сказать, что характера у нее на это дело вполне могло хватить. А мотивов могло быть два. Первый – ревность в связи с долгожданным браком Эрколе. Маловероятно, но возможно. Второй – семейная жизнь налаживается, сын родился, впереди долгие спокойные и счастливые годы, если, конечно, Строцци, «свидетель умиленный ее младенческих забав» в недалеком прошлом, рот не вовремя не откроет. Вот и надо, чтобы не открыл.

А может, Альфонсо постарался. Тоже, например, счастья и спокойствия своей семьи ради. Чтоб этот мил дружок прекратил во дворец шастать и герцогиню на сомнительные тусовки выманивать. Пусть дома сидит, ребенком и хозяйством занимается. В пользу версии «убийца – Альфонсо» говорит тот факт, что герцог отказался открывать уголовное дело и проводить расследование. Что, собственно, случилось-то? Ну помер и помер, туда ему и дорога. Может, самоубился. Может, дорогу неаккуратно на красный свет переходил. Не до него.

На герцогском пути у Альфонсо действительно хватало других проблем. Вот, например, должность у него была ответственная, папой римским пожалованная от всей души. Надо сказать, что и после Борджиа Папская область продолжала быть источником проблем для Святого престола, потому что не все там было благополучно. Например, многострадальная Фаэнца оказалась под рукой венецианцев. И это крайне раздражало и бесило папу Юлия, он прямо из себя выходил. Вообще, чтобы вывести того папу из себя, много усилий со стороны окружающих не требовалось. Очень буйный он был и на все неприятности чрезмерно реагировал. Обычно военными действиями реагировал.

Вот и с Фаэнцей так. Вынь ему Фаэнцу и положь. Вот-прям-щас. Он для этой цели даже специально с французами задружился, чтоб помогли. И назначил Альфонсо д’Эсте гонфалоньером церкви, чтоб, значит, «выбить крымского хана с Изюмского шляха!», то есть навалять Венеции. Альфонсо, надо признать, навалял кому надо в лучшем виде, со всеми возложенными на него задачами справился и высокое доверие полностью оправдал.

Но папа Юлий особой последовательностью не отличался, и тут же решил заключить мир с Венецией, потребовав от Альфонсо полного расфренда с французами, которых сам только что и призывал супротив Венеции. Альфонсо такой финт ушами проделать категорически отказался, чем вызвал гнев уважаемого понтифика. Это ж, говорит папа, политика, понимать надо! Ну и что, что в стиле «тут играем, тут не играем, тут рыбу заворачивали». А если ты, Альфонсо, этого не понимаешь, то ты не верный сын нашей святой матери-церкви, а подкидыш какой-то безродный и засланный казачок. Вот тебе твое личное отлучение от церкви, вот тебе интердикт для всей подотчетной пока еще тебе Феррары. Я ж не посмотрю, что ты гонфалоньер. Бывали тут гонфалоньеры погонфалоньеристей (вот как твой шурин, царство ему небесное, тьфу на него совсем) – и где они теперь?

Дальше началось много чего интересного. И с Францией Альфонсо продолжал дружить. И нападение папских войск отражал. И, вспомнив, как его собственный родитель, герцог Эрколе, успешно трудился на дипломатическом поприще, пытался со Святым престолом примириться, отправившись в Рим и рискнув тем самым жизнью и здоровьем. Юлий прямо ему в физиономию высказал все, что думает об обладателе этой самой физиономии, и потребовал сдать Феррару, Реджо и Модену, а самому сидеть тихо в своей фамильной вотчине Эсте и не шуршать. На это Альфонсо, понятное дело, пойти не мог и ухитрился бежать из Рима, пока не началось. Хорошо, что папа вскорости умер, хотя его смерть и не положила конец увлекательным приключениям Альфонсо д’Эсте.

И вот в такой обстановке, когда герцог то в командировке, то на войне, то на саммите глав итальянских государств, в Ферраре на хозяйстве оставалась герцогиня. Лукреция к тому моменту подуспокоилась, пикантные истории о ее любовных похождениях больше не будоражили пытливые умы населения, и ей удалось снискать репутацию женщины мудрой и добродетельной. Выбрала статус «Счастливая жена и мама» и постила в соцсетях детей, котиков и рецепты. Ну, и анонсы новых модных выставок и концертов – она правительница Ренессанса или где? Без искусства тут никуда, как мы знаем.

Но не только управление домашним хозяйством и покровительство изящным искусствам входило в ее должностные обязанности. Она в отсутствие супруга выполняла работу регента. Ей это было не впервой, опыт управленческой деятельности в качестве губернатора Сполето и и.о. папы римского – его не пропьешь. Управляться с разными административными делами у нее получалось достаточно хорошо, и Альфонсо это знал и ценил. Может, в личных отношениях герцога и герцогини не все было гладко, но вести дела и принимать важные решения герцог жене доверял со спокойной душой. К тому же ей Ипполито д’Эсте помогал, который еще к тому времени креветок не поел. Он, конечно, сволочью был, но соображал хорошо, этого не отнять.

Правда, еще в начале супружества Лукреции и Альфонсо с должности была уволена одна дама, которая распускала слухи, что якобы Альфонсо, вернувшись не вовремя домой, застукал Ипполито в покоях своей жены – то ли в сильно двусмысленной, то ли, наоборот, в сильно однозначной ситуации. Но мы, во-первых, не верим в этот гнусный поклеп. Во-вторых, если и верим, то это было давно, а потом – ни-ни! Мы, конечно, не держали свечку над Лукрецией и Ипполито, когда они совместно занимались государственными делами, но если уж Альфонсо их совместное времяпрепровождение оставляло равнодушным, то нам это тем более однофигственно.

Умерла Лукреция в возрасте тридцати девяти лет в результате неудачных родов. Альфонсо, говорят, плакал и горевал. Нет, ну а как? Столько вместе прожили, детей нарожали… Какая-никакая близость супругов все же связывала.

Через несколько лет Альфонсо устроил личную жизнь с незнатной женщиной, куртизанкой по профессии. Да и лишь бы на здоровье. Их внук еще и феррарским герцогом стал, когда законные наследники там кончились.

Ну, не все, конечно, умерли. Дети-то остались. Потом и внуки пошли – все, как в обычных семьях. Если говорить о законных отпрысках, то кровь Борджиа текла в жилах представителей высшей европейской аристократии, спасибо от лица всей этой аристократии папе Александру VI за выгодные браки его сыновей и дочурки.

Вот хоть дочка Чезаре Луиза, рожденная в браке с Шарлоттой д’Альбре. Будучи единственным законным ребенком, унаследовала папины и мамины титулы во Франции. Дважды сходила замуж за французских аристократов, детей нарожала немало. Пополнила, так сказать, тесные ряды французских графьев, баронов и прочих монсеньоров несколькими боевыми единицами.

Или вот сын убиенного Хуана, Хуан де Борха-и-Энрикес, герцог Гандийский и коннетабль Неаполя. У него было аж восемнадцать детей, наиболее известен один, Франсиско де Борха – человек и пароход герцог, монах, генерал ордена иезуитов и святой римской католической церкви. Что святой – слегка удивительно, учитывая моральный облик его дедушки Хуана, но удивительно не слишком, потому что и не такое бывало.

Но наиболее интересны (мне) потомки Лукреции Борджиа и Альфонсо д’Эсте.

Тут для разъяснения, почему они мне наиболее интересны, придется уйти в литературную степь, смежную, как это часто бывает, со степью исторической. В ранней юности я «начиталася Дюма, вот и спятила с ума», в частности зачитала практически до дыр роман «Королева Марго». А там среди персонажей – молодой, красивый и высокомерный герцог Генрих (Анри) де Гиз. Мало того, что он приходится упомянутой королеве Марго любовником, так он еще и глава французской католической партии, потому что унаследовал эту высокую позицию от убитого отца, за которого желательно срочно отомстить гугенотам.

А еще среди персонажей числится, разумеется, королева-мать Екатерина Медичи. Вся такая итальянка в черном-черном платье, хладнокровная отравительница и, по мнению представителей высшей французской знати, особа малознатная. Че там какие-то Медичи, итальянские «купцы» худородные! То ли дело упомянутый герцог де Гиз, который то союзник Екатерины, то политический оппонент, то опасный враг, подбирающийся, как она подозревала, к трону ее детей! Вот он-то уж не иностранец какой-то зачуханный, уж он-то французский принц голубых кровей, настоящий рыцарь, без всяких там позорных и пошлых отравителей в его безупречном с точки зрения происхождения роду!

Да неужели? Давайте-ка разберемся напоследок, кто есть кто и какие родственники и с какими странностями имеются в анамнезе у упомянутых книжных персонажей, они же исторические личности.

Вот Екатерина Медичи, например. Папа у нее действительно итальянец – Лоренцо Медичи, герцог Урбинский. Мама, наоборот, француженка, да не простая француженка. Мадлен де Ла Тур-д’Овернь она звалась. А что нам пишут в Википедии про род Ла Тур-д’Овернь? А пишут следующее: «Один из немногих баронских родов Франции, добившихся при старом режиме признания иностранными принцами суверенного достоинства (то есть такими же государями, как и королевский дом)». Не хухры-мухры, дорогие товарищи, доложу я вам. Не совсем Екатерина итальянка, она полуитальянка-полуфранцуженка, причем очень даже знатного происхождения.

Теперь ее современник и давний оппонент Генрих де Гиз. С папой его все понятно – Франсуа Лотарингский, второй герцог де Гиз, пэр Франции, французский военачальник и политический деятель. А вот мама… Мама Генриха звалась Анной. И фамилия ее была – тадам! – д’Эсте. И как это ее так угораздило?

Угораздило следующим образом. Мамой Анне приходилась Рене Французская, младшая дочь уже не раз упомянутого на этих страницах французского короля Людовика XII, который очень любил воевать в Италии, и его супруги Анны Бретонской, которая, собственно, супругой его стала благодаря разрешению на развод Людовика с первой женой, выданному папой Александром VI Борджиа. То есть Анна приходилась внучкой французскому королю.

Папой Анны был герцог Феррары Эрколе II. А чей он сын? Правильно. Альфонсо I д’Эсте и его благочестивой супруги Лукреции Борджиа. То есть Анна д’Эсте их родная внучка. Ее сын Генрих, следовательно, одновременно правнук Людовика XII и Лукреции Борджиа.

Получается, что у Генриха де Гиза, который, как считалось, примеривался, с какой стороны к французскому королевскому трону удобнее будет подойти, имел в родословной не только королей и прочих знатных французских сеньоров. Он прямой потомок Родриго Борджиа и римской куртизанки неизвестного происхождения Ванноццы деи Каттанеи. Так что французская кровь у него в организме изрядно разбавлена итальянской и испанской, а ее голубизна все же имеет некоторые цветовые оттенки, намекающие на то, что к небожителям причислять данную историческую персону несколько опрометчиво. Это не говоря про репутацию отравителей, которая за его не очень далекими родственниками Борджиа закрепилась прочно и по сей день как прибили, так и держится. И, возможно, не совсем безосновательно.

Не знаю, высказывал ли Генрих де Гиз лично Екатерине Медичи свое «фи» по поводу ее иностранного происхождения, недостаточной знатности рода и фамильной склонности к отравительству, но если не высказывал, то очень правильно делал. Молодец. Ибо чья бы корова мычала, а уж его корове точно надо было скромно отойти в сторону и задумчиво жевать травку, не вступая в дискуссии по таким неоднозначным вопросам.

«Да, прав Коровьев! Как причудливо тасуется колода! Кровь!» – как любили говаривать в одном известном романе. Действительно, кровь не вода. Про некоторых потомков славного семейства Борджиа можно по отдельной книге написать. По две книги. По три. Каждому. Или почти каждому.

Папская тиара – характерный высокий яйцеобразный головной убор, увенчанный небольшим крестом и тремя венцами и имеющий сзади две ниспадающие ленты, который носили папы римские с начала XIV века по 1965 год. – Прим. ред.

Авиньонское пленение пап – период с 1309 по 1377 год, когда резиденция глав католической церкви находилась не в Риме, а в Авиньоне (Франция). Мало напоминавшее реальный плен, пребывание римских пап в Авиньоне характеризовалось, тем не менее, повышенным влиянием французских королей на дела Святого престола. – Прим. ред.

Прелат – лицо высшего католического духовенства, имеющее придворную должность при римском папе. – Прим. ред.

Конклав – собрание кардиналов, созываемое после смерти или ухода в отставку папы римского для избрания нового папы, а также само это помещение. – Прим. ред.

Транспарентность – отсутствие секретности, доступность информации; открытость, прозрачность. Ряд социологов и футурологов считают радикальную транспарентность наравне с исчезновением приватности неотъемлемыми чертами будущего информационного общества. – Прим. ред.

LanDocs – программная платформа для построения корпоративной системы электронного документооборота. – Прим. ред.

Птолемеи (Лагиды) – династия правителей эллинистического Египта (IV–I веках до н. э.). Желая обрести легитимность в глазах коренного египетского населения, правители из династии Лагидов нередко женились на своих сестрах. Вопрос о том, были ли эти браки консуммированы или же носили исключительно символический характер, не имеет однозначного ответа среди историков. – Прим. ред.

Потлач – традиционная церемония демонстративного обмена дарами индейцев тихоокеанского побережья на северо-западе Северной Америки. – Прим. ред.

От исп. «экономическая прибыль», «профит». – Прим. ред.

Строка из песни «Чезаре Борджиа» («Канцлер Ги»). – Прим. ред.

Имя Чезаре является итальянским вариантом имени Цезарь. – Прим. ред.

Извините (исп.). – Прим. ред.

Странгуляционная борозда – след от сдавления шеи петлей, специфический признак смерти (или попытки ее причинить) от повешения и удавления. – Прим. ред.