© П. Лоррен, 2021

© ООО «Издательство Родина», 2021

Художник Б. Б. Протопопов

И октября 1992 года, Ростов-на-Дону. После шести месяцев тягостного судебного разбирательства, во время которого отвращение часто заглушало ужас, уголовное отделение областного суда вынесло, наконец, приговор по делу Андрея Чикатило, пятидесяти шести лет, обвиненного в совершении за двенадцатилетний период пятидесяти трех особо жестоких убийств, сопровождавшихся актами садизма, некрофилии и каннибализма. Жертвы: дети и подростки, как мальчики, так и девочки, а также женщины.

Начиная с 15 апреля того же года Ростов, город на юге России, обычно мирный и спокойный, привлек внимание значительной части населения бывшего Советского Союза и многих людей за рубежом. Не только российское телевидение, но и CNN и иные западные информационные каналы регулярно передавали через спутниковую связь репортажи из зала суда.

Иностранные съемочные группы, записывающие на улицах комментарии своих хроникеров, в Москве давно примелькавшиеся, стали привычными и здесь. За время процесса Ростов перестал ощущать дефицит общения со столичными средствами массовой информации. И даже куда-то исчез вечно недовольный, видимо, тоскующий по прежнему режиму, поборник законности, который ранее донимал журналистов вопросом:

— У нас есть разрешение снимать?

В плохо проветренный с никудышной акустикой зал заседаний на сто мест набились газетчики, фотографы, операторы, родственники потерпевших, сотрудники милиции, врачи (во время процесса случилось немало обмороков) и любопытные, по большей части студенты расположенного поблизости института. На чтение приговора объемом в триста пятьдесят страниц ушло ни много ни мало два дня. И более двух часов зачитывали список жертв, перечисляли обстоятельства убийств. Заключенный в железной клетке, подсудимый чем-то напоминает Ганнибала Лектора из «Молчания ягнят». Однако сходство ограничилось лишь наличием клетки. Чикатило не обладал сардоническим достоинством, каким наделил своего Томаса Харриса режиссер Энтони Хопкинс. Высокий, тощий, нескладный, с изуродованным ненавистью лицом, он размахивал руками, кривлялся и выкрикивал, обращаясь ко всем без разбора и перемежая ругательства с бессвязными фразами:

— Это не я!.. Я не крал линолеум!.. Я признался под пыткой!.. Меня накачали наркотиками… Да здравствует свободная Украина!

Но глаза, скрытые за стеклами очков для близоруких в толстой пластмассовой оправе, смотрели безразлично и невыразительно, словно он сам не верил в то, что говорил. Впрочем, большую часть времени подсудимый вполне адекватно отвечал на вопросы, которые ему задавали, а когда принимался рассуждать, то вполне логично.

С самого начала процесса демонстрация безумия была для него единственным способом защиты. Психиатры признали его ответственным за совершенные им действия, но сомнения, естественно, оставались. Дело не только в том, что экспертизы проводились сотрудниками знаменитого Института общей и судебной психиатрии имени Сербского, известного главным образом тем, что в брежневские времена там объявляли сумасшедшими диссидентов. В разговорах и комментариях то и дело возникал вопрос: как поверить в то, что человек, способный совершить хоть одно из тех преступлений, от которых стыла кровь в жилах присутствовавших в зале, психически здоров?

Однако все были убеждены, что его безумие, если допустить наличие такового, не имело никакого отношения к той комедии которую он разыгрывал. В какой-то момент он начал притворяться, будто не понимает по-русски, не знает языка, на котором говорил с детства и даже когда-то его преподавал. Он изъяснялся на смешанном русско-украинском наречии и требовал присутствия переводчика. Он также потребовал, чтобы его защищал адвокат, принадлежащий к РУХу, украинскому националистическому движению. Чикатило в самом деле был украинцем. До распада СССР ото не имело ровно никакого значения: у каждого была национальность (русский, белорус, латыш, еврей, армянин, таджик и так далее), но советское гражданство преобладало над всем остальным, и повсюду, кроме разве что самых отдаленных уголков страны, говорили по-русски. Теперь все изменилось: население новых независимых республик еще не рассматривалось как иностранное в полном смысле слова, и свободное передвижение было гарантировано, но незамедлительно возникли некоторые проявления антагонизма.

Чего добивался Чикатило, заявляя о своем украинском происхождении? Хотел ли он завоевать симпатии соотечественников? Конечно нет. Кто, далее в самых экстремистских кругах украинских националистов, захотел бы связываться с подобным человеком? Впрочем, нет полной уверенности в том, что он действительно пытался прикрыть свои преступления национальной борьбой, в которой никогда не участвовал.

Чикатило изображал перед судом и сексуального маньяка. Вдруг потребовал заменить секретаршу суда:

— Ее декольте меня возбуждает. Я чувствую влечение. — И немедленно спустил штаны.

Председатель суда, судья Леонид Акубьянов, вынужден был вывести его из зала.

На следующий день секретарша явилась застегнутая до самого подбородка, несмотря на жару (40 °C в тени). Это ничего не изменило: Чикатило еще много раз спускал штаны, причем умудрялся снимать их даже со связанными за спиной руками. Естественно, его снова вывели из зала.

В другой раз он закричал:

— Я больше ничего не скажу, я чувствую, что груди у меня набухают. Я вот-вот должен родить!

При таких обстоятельствах нет ничего удивительного в том, что судья Акубьянов с облегчением закрыл заседание. Он пристально посмотрел на заключенного, сидевшего в своей клетке, и произнес:

— Чикатило Андрей Романович, решением суда вы признаны виновным в совершении пятидесяти двух убийств и приговариваетесь к смерти через расстрел. Вы располагаете недельным сроком для того, чтобы подать кассационную жалобу.

Эти слова были встречены громкими криками «ура!». Студенты расположенного по соседству института забирались с ногами на скамьи, чтобы получше разглядеть, как Чикатило закатит новую истерику.

— Для этого чудовища одной пули[1] мало! — крикнул кто-то. — Надо бы всадить в него пятьдесят две, по одной за каждую жертву!

В действительности он не был признан виновным в совершении одного из убийств за отсутствием улик. Была установлена его виновность в смерти двадцати одного мальчика, четырнадцати девочек и семнадцати женщин. Зато суд отверг версию помешательства, отметив, что обвиняемый адекватно реагировал па происходящее, а его метод защиты был точным и продуманным.

После того как был произнесен приговор и охранники увели Чикатило, судья устроил пресс- конференцию с целью извлечь урок из этого процесса. В частности, он снова вернулся к мысли, которой дорожил и которую уже не раз высказывал:

— Чикатило вовсе не преступник мирового значения, напротив, это незначительное и жалкое создание.

Через несколько дней, 21 ноября, Юрий Антонян, юрист, специализирующийся на серийных убийствах и автор труда на эту тему, даст интервью газете «Правда», в котором также назовет Чикатило «жалким неудачником» и воспользуется для определения английским словом looser.

Но судья так продолжал свою речь:

— Исключительный характер этому делу придает лишь число жертв убийцы и его очень долгая «преступная карьера». Собственно говоря, следственным органам, которые в течение двенадцати лет многократно привлекали Чикатило к ответственности, чтобы вскоре после по го отпустить, следовало бы вынести нории. mu 11 некомпетентность и халатность…

По залу пробежал одобрительный ропот. Милицию (это советский, ныне российский, эквивалент нашей полиции) в прессе ругали. Она не только позволила Чикатило продолжить свою преступную деятельность, хотя он пребывал в ее руках еще в начале своего кровавого пути допустила, чтобы вместо него был казнен невиновный.

Сидевший в уголке журналист что-то записывал.

— Нет, — шепнул он одному из коллег. — Не только милиция виновата. Ответственность лежит на всех нас. Чикатило — настоящее порождение нашей системы.

17 октября «Комсомольская правда», бывший орган Коммунистического союза молодежи, газета, ставшая в 1989–1990 годах, в поворотный период демократизации, одной из главных опор реформ, подхватила ту же мысль. Юрий Беспалов, ее специальный корреспондент в Ростове, писал: «Чикатило намекал на своего рода сверхъестественную предопределенность своей криминальной карьеры. Но я сильно опасаюсь, что колдовство не имеет ко всему этому никакого отношения. Он был воспитан этой страной и впитал ее жестокость и абсурдность…»

Наверное, журналист лучше судьи понял истинную причину медлительности следствия. Не имеет значения, было «ростовское чудовище» жалким типом или нет. Важно то, что на полгода он сделался зеркалом, в котором с ужасом увидело себя современное российское общество.

В этом феномене нет ничего особенно удивительного. Во все времена отдельные уголовные дела выходили из тесных рамок судебной хроники и заурядных ужасов повседневности, чтобы выявить проблемы и тревоги общества в целом. Обычно именно такие случаи сохраняет История, предпочитая их прочим, возможно, более значительным, но менее символическим.

Естественно, впечатляющий характер серийных убийств и атмосфера психоза, которую они нередко создают, способствуют тому, что они оказываются в центре всеобщего внимания. Болезненная притягательность, которой обладают в глазах публики те, кого англосаксы называют serial killers (серийные убийцы), объясняется, должно быть, тем, что подобные преступления не каждому по силам совершить. Любой человек может вообразить себя в шкуре убийцы, но мало кто способен отождествить себя с убийцей-садистом и рецидивистом.

Более того, поскольку политический и социальный контекст это позволяет, вопросы, которые мы задаем себе насчет мотивов действий преступника, неизбежно приводят к обвинению породившего его общества.

Так, международная известность Джека-Потрошителя[2], несомненно, менее всего объясняется числом его жертв (пять, может быть, шесть проституток), а порождена ходившими в те времена слухами, догадками о личности преступника: ему приписывали родство или близость к королевской семье, называли имена сэра Уильяма Гулля, личного врача королевы, и герцога Кларенса, старшего сына принца Уэльского. В благочестивой атмосфере викторианской Англии отвратительные преступления, совершавшиеся в простонародных кругах столицы, с легкостью могли быть (и были) использованы в качестве оружия политической пропаганды. Неспособность Скотленд-Ярда обличить преступника, конечно, способствовала тому, что Джек-Потрошитель стал героем легенды, но не в том была изначальная причина его известности.

Анри-Дезире Ландрю[3], казненный в 1922 году за убийство десяти женщин и одного мальчика, также стал заметным явлением своего времени. Возможно, это произошло из-за его любопытной концепции роли женщины: он жил тем, что грабил свои жертвы, и это вполне могло выглядеть карикатурным символом социального положения, против которого выступали феминистские лиги.

То же самое можно было бы сказать о деле Петио, неотделимом от реалий периода оккупации. Как не увидеть в преступлениях этого врача-выродка, убивавшего ради того, чтобы ограбить тех людей, которых обещал провести в свободную зону, примитивно зловещего исполнения вишистских законов о конфискации имущества депортированных лиц.

В течение семидесяти лет советские люди видели себя лишь через кривое зеркало того режима: героический избранный народ, обязанный, по заветам марксистско-ленинского учения, построить коммунистический рай на земле. В целях пропаганды заявлялось, что правонарушения и преступления как следствие развращенности общества при капитализме существуют лишь на Западе. В 1981 году, в то самое время, когда Чикатило уже начал свою «преступную карьеру», советская пресса активно откликалась на злодеяния серийного убийцы, свирепствовавшего… в Атланте, в Соединенных Штатах.

О том, что происходило в СССР, знали лишь по слухам. В Москве ходили разговоры о человеке, который представлялся газовщиком, чтобы проникать в квартиры, насиловать и убивать одиноких женщин. В провинциальном городке распространялись вести о маньяке, разрезавшем свои жертвы на кусочки и подбрасывавшем эти жуткие «головоломки» под стоящие машины. Но все оставалось непроверенным, и каждый мог уговаривать себя, что это всего лишь выдумки, вроде сказок о людоедах, какими пугают детей.

Сегодня легенды уступили место реальности, и все мерзости, какие власть так долго скрывала во всех областях жизни, проявились. Дела, подобные истории Чикатило, обнажили пороки старого режима. Предлагаю вместе отправиться по следу Андрея Романовича Чикатило — «ростовского чудовища».

После того как был объявлен приговор, охранники отвели бьющегося в истерике обвиняемого в тесную подвальную камеру здания суда — дожидаться отправки в тюрьму. Вскоре он перестал вопить и дергаться, успокоился. О чем он думал? Может, о том, что завтра, 16 октября, ему исполнится 56 лет и смертный приговор прозвучал накануне его дня рождения?

К этому времени у него не оставалось сомнений в том, что казнь будет совершена, хотя Марат Хабибулин, назначенный адвокат, защищавший его по долгу службы и не испытывавший к нему ни малейшей симпатии, обнадеживал подзащитного. Однако Чикатило догадывался: приговор суда пересмотрен не будет, помилованием не заменят пулю в затылок на заключение в лагере строгого режима. Впрочем, для него попасть в исправительную колонию было бы хуже смерти: заключенные, точно так же, как и в других странах, очень не любят убийц детей, да к тому же еще и педофилов.

О чем еще мог он думать в фургоне, который увозил его в камеру смертников? О семье? О жене Фене (ему нравилось называть ее Фенечкой) и о детях? При помощи властей они смогли сменить фамилию, переехать в другой город, начать новую жизнь, чтобы избежать позора, оскорблений, издевательств или просто жалости доброжелателей. Конечно, фамилию Чикатило теперь носить было очень тяжело.

А может быть, трясясь и подскакивая на ухабах, сидя лицом к лицу с явно презиравшими его охранниками («Жалкий», — сказал о нем председатель суда), он вспоминал мгновения своего могущества, когда жизнь жертвы держалась на острие его ножа?

Чикатило обладал феноменальной памятью: во всех подробностях помнил убитых. Во время следствия он приводил милиционеров на места преступлений, совершенных за несколько лет до того, и с точностью до нескольких десятков шагов показывал, где закопал тело. Вспоминая о своих преступлениях, начинал дрожать, но не от страха или раскаяния, а от вожделения.

Все происходило так просто: девочка-подросток, немного растерявшаяся у выхода из здания Ростовского аэропорта. Явно ребенок из приличной семьи, хорошенькая, чистенькая, нарядно одетая. Только никто ее не встречал, и она тревожно озиралась кругом. Чикатило прекрасно умел использовать ситуацию: догадавшись, что ей нужна остановка автобуса, ласково предложил.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь?

Девочка посмотрела на высокого худого человека с невыразительным лицом. Обыкновенный дедушка с коричневым портфелем в руке. Разве можно было предположить, что в этом портфеле среди газет и прочих бумаг, в том числе — фотографий членов Политбюро, лежат кухонный нож, веревки и баночка с вазелином?

— Я еду к сестре в Шахты. Не знаю, где останавливается автобус.

— Мне в ту же сторону. Только я собирался взять такси. Если хочешь, поедем вместе, так будет проще.

«Взять такси» означало стоять у обочины и ждать, пока остановится какая-нибудь машина. Автомобилисты охотно подрабатывали, подвозя пассажиров.

— Пошли, дорога там.

Чтобы оказаться в нужном месте, надо было пройти через небольшой лесок. Чикатило решительно двинулся в путь: главное — не дать девочке времени на размышления! Он даже не обернулся, настолько был уверен, что она послушно пойдет вслед за ним к рощице, откуда ей уже не суждено выйти.

А сестра напрасно дожидалась ее на автобусной остановке у своего дома.

Может быть, в камере смертников, куда его грубо втолкнули охранники, Чикатило вспомнил и того мальчика, которого приметил однажды у газетного киоска в Новошахтинске. Мальчик разглядывал почтовые марки.

— Так легко узнать, о чем думает ребенок… — объяснял потом на следствии Чикатило.

Он подошел поближе, притворился, будто изучает витрину, затем обратился к мальчику:

— Смотри-ка, появилась новая серия с космонавтами. Вот эта марка, за пятнадцать копеек, очень хорошая. Ты собираешь коллекцию?

— Да.

— А как тебя зовут?

— Петя.

Вот и все, диалог завязался. С чего бы мальчику опасаться этого довольно-таки пожилого дяденьки с большим портфелем в руке? Чикатило, работавший воспитателем в профессионально техническом училище, умел вызывать к себе доверие.

В тот день он не сразу повел свою жертву в один из тех многочисленных лесочков, какие бывают в новых районах на окраине любого российского города. По причине, ведомой лишь ему самому, он назначил Пете свидание вечером, пообещав принести интересную книгу. Должно быть, мальчик мечтал об этой книге: устремившись навстречу своей судьбе, он по пути встретился со своим дедом:

— Эй, внучек! Куда это ты так спешишь?

— Все в порядке, дедушка, — ответил тот на бегу. — Я скоро вернусь.

И, пока не стемнело, никто даже не беспокоился. Петя Кашников был таким осторожным, таким умным мальчиком… Кто бы мог подумать, что он вот так опрометчиво доверится злодею? Его в конце концов после долгих поисков нашли в лесу. Страшно изуродованный труп был в пятидесяти четырех местах проткнут ножом.

Случалось, дело шло не так гладко, и ему приходилось долго искать подходящую жертву. Разумеется, всегда оставались нищенки, бомжихи или дурочки, которые соглашались последовать за ним на воображаемую дачу. Она и в самом деле когда- то у него была, но это чуть было не стоило ему разоблачения… Не следовало совершать там первое убийство. Лесная чаща куда надежнее! Впоследствии дача стала удобным предлогом для того, чтобы заманить жертву в безлюдное место. Русские обожают эти постройки в деревнях или посреди леса, часто приглашают к себе друзей.

— Поедем ко мне на дачу, хорошо проведем время!

В покачивающемся вагоне пригородной электрички Ростов — Шахты девушка взглянула на него оценивающе.

— А ты заплатишь?

— Разумеется.

Поначалу он вроде бы не убедил ее, но вскоре взгляд его спутницы изменился. Он без труда отгадал ход ее мыслей: у этого высокого, седого, унылого типа, который годится ей в отцы, должно быть, есть чем расплатиться.

— Бутылку поставишь?

— Конечно, за кого ты меня принимаешь?

Он немало повидал таких бедолаг, готовых отдаться за стакан водки. Во время процесса судья Акубьянов спросил у него:

— Подсудимый, как вам удавалось уговорить женщину последовать за вами в безлюдное место?

— Уговорить? Да надо было только пообещать бутылку!

Девушке из электрички было не больше-семнадцати лет. Он едва не проворонил ее, еще немного — и вернулся бы ни с чем. Он прочесывал вагоны, разгоряченный, как бывало всегда, когда отправлялся «на охоту». И наконец, углядел ее в тамбуре между двумя вагонами. Заурядная молодая девчонка, не слишком опрятная, с грязными рыжими волосами. Типичная бродяжка. Наверное, сбежала из дому. Она курила, прислонившись к двери.

Он мгновенно успокоился и смог завязать разговор. Возбуждение не покидало его лишь до тех пор, пока он не находил добычу. После этого он действовал холодно и расчетливо.

Они вышли на станции Казачьи Лагеря. Пассажиры видели удалявшуюся фигуру вполне обычного человека с коричневой сумкой или портфелем в руке; с ним рядом — молодая девушка. Они шли не меньше четверти часа, пока не достигли подлеска. А потом…

Труп Ольги Куприной, забросанный желтыми листьями и комьями влажной земли, был обнаружен в полутора километрах от станции. Тело буквально изрешечено ножевыми ударами. У девушки были отрезаны язык и один сосок, изуродован низ живота.

Мальчика Алешу он встретил в видеосалоне. В 80-е годы советские люди открыли для себя видеомагнитофоны. Наиболее предприимчивые и располагавшие достаточными средствами устраивали у себя полуподпольные залы, где крутили западные фильмы. Наибольшим успехом пользовались «Рэмбо» с Сильвестром Сталлоне и, конечно же, эротические фильмы. Последние отличались, главным образом, тем, что обещали куда больше, чем показывали, и Чикатило не составило труда уговорить Алешу прийти к нему:

— У меня такой фильм есть, закачаешься!

Под предлогом того, что такой путь короче, он повел мальчика на кладбище…

На заседании суда он рассказал совершенно невероятную историю:

— Несколько лет назад я вырыл там для себя могилу — хотел покончить с собой…

— Почему же ты этого не сделал, сволочь? — выкрикнул кто-то из зала.

— Время от времени я ходил проверять, на месте ли она.

Он затащил туда мальчика, толкнул его, повалил на грязную землю. Несмотря на хилый вид, Чикатило обладал поразительной физической силой, вроде тех тощих и узловатых портовых грузчиков на Среднем Востоке, о которых и не подумаешь, что они могут поднять громадные тяжести; в юности одноклассники прозвали его «Акдрей-сила».

— Ну и что вы сделали дальше?

— Я пырнул его ножом. Потом потребовал, чтобы он высунул язык. Зубами оторвал от него кончик. Когда я наносил ему несильные удары по животу, у меня произошла эякуляция. После того как убил его, я вспорол ему живот и отрезал половые органы…

После этого он спрятал труп ребенка в могиле, которую предназначал для себя самого.

Алешу нашли только через три месяца…

Марте было за сорок. Во время следствия и на суде Чикатило говорил о ней так, словно они встречались накануне. Она была выпивши. Рассказывала ему про своего деда, известного ленинградского профессора. Он повел ее в парк.

На суде он охотно вспоминал:

— Когда она упала, я бросился на нее, сорвал одежду. Я несколько раз ударил ее кухонным ножом, и… у меня был оргазм. Затем опустился на колени и продолжал вспарывать ей живот. Я вырезал половые органы и молочные железы. Мне кажется, я их грыз… Проглотил соски…

Тяжелое безмолвие зала оборвал глухой звук — какая-то женщина упала в обморок. Стали перешептываться, будто это мать жертвы, но никто не знал точно. Вызвали врача.

— Я тоже был санитаром! — крикнул Чикатило. — Я очищал общество от грязи.

Со скамей, где сидели родные убитых, раздались гневные крики. Председателю стоило большого труда навести порядок. Когда шум, наконец, стих, преступник продолжил свой рассказ, сопровождая его множеством подробностей. Казалось, описывая убийства, он испытывал то же садистское наслаждение, какое получал, совершая их.

— Я стал плясать от радости, носиться вокруг трупа и разбрасывать ее одежду по веткам деревьев…

Сумасшедший? Возможно. Впрочем, поначалу следствие действительно искало подозреваемого среди обитателей местных психиатрических клиник. Но Чикатило, в отличие от душевнобольных, старательно уничтожал все улики, стараясь не оставлять ни малейшего вещественного доказательства.

Во время следствия психиатры установят, что он использовал свой нож как субститут пениса: хотя Чикатило и не был настоящим импотентом, все же с большим трудом достигал эрекции. Тогда он всем телом наваливался на жертву и наносил множество ударов ножом в грудь и шею, что было для него садистской имитацией полового акта. Экспертизы покажут также, что он калечил еще живых людей. Едва жертва переставала биться под ним, он спешил погрузить руки в се внутренности.

По мнению психиатра Александра Бухановского, который частично принимал участие в расследовании, вид и вкус крови возбуждали Чикатило и позволяли ему достичь оргазма. Это признал во время процесса и сам обвиняемый. Но он не сказал ничего о том, что побуждало его выкалывать глаза некоторым несчастным. Юрий Антонян, юрист, специализирующийся на серийных убийствах, считает, что порой убийцы прибегают к подобным надругательствам из-за патологической трусости. И в связи с этим приводит признание другого serial killer, некоего К.:

— Я боялся их взгляда. Когда возвращался домой, мне казалось, что их глаза на меня смотрят.

Может быть, то же самое было и с Чикатило?

В течение нескольких месяцев после убийства девятилетнего мальчика Саши его отец спрашивал у орнитологов, могли ли птицы выклевать глаза у мертвого ребенка. Каждый раз ему отвечали, что это невозможно, но он не мог поверить, что такое способен сделать человек…

Андрей Чикатило родился 16 октября 1936 года в Сумской области, на Украине. От детства, которое прошло в маленьком городке Яблочное, у него сохранились, как он скажет на следствии, тяжелые воспоминания.

В начале 30-х годов Украина особенно сильно страдала от проводимой Сталиным политики коллективизации земли. Речь шла о том, чтобы уничтожить все мелкие частные земельные наделы и объединить крестьян в одно хозяйство для коллективного пользования землей (колхоз) или превратить их в обычных сельскохозяйственных рабочих в совхозах, которыми управляло государство.

Одной из составных частей принудительной коллективизации была борьба с богатыми крестьянами, или кулаками. На самом деле последние вовсе не были эксплуататорами, какими изображала их сталинская пропаганда. По одному из первых декретов, изданных Лениным после большевистского переворота в октябре 1917 года, земля отдавалась во владение крестьянам. За десять лет некоторым из них, наиболее трудолюбивым, удалось окрепнуть, создать хорошее хозяйство. Другие не смогли этого сделать. Именно на них, бедных крестьян, и на партийных работников опирался Сталин, когда начал проводить свою политику преобразований в деревне. В Ставропольском крае среди активных сторонников коллективизации была семья Михаила Горбачева, человека, которому более чем полвека спустя суждено было стать последним Генеральным секретарем Коммунистической партии Советского Союза.

Для Сталина, как и для большинства идеологов, цель оправдывала даже самые худшие средства. Донос стал главным оружием социальной чистки. В ряды главных обвинителей были призваны дети. Маленький Павлик Морозов стал образцом юного коммуниста: он выдал своего отца как кулака и был за это убит. Через тридцать пять лет, во время Китайской культурной революции, Мао Цзедун тоже умело использовал молодежь в качестве главного орудия идеологической борьбы.

Раскулачивание в СССР затронуло тысячи людей, в том числе крестьян-середняков, враждебно настроенных к колхозам, и сильно разрушило сельское хозяйство страны.

На Украине, по площади равной Франции, с особенно плодородной «черной» почвой (чернозем), крестьяне относились к коллективизации еще более сдержанно. Чтобы заставить их покориться, советская власть применила особенно жестокое и действенное оружие — голод. В 1932 и 1933 годах следствием дезорганизации сельского хозяйства и конфискации государством запасов зерна стал искусственно вызванный голод. В некоторых местах людей довели до того, что они вынуждены были прибегнуть к каннибализму.

Голод затронул не только Украину. В своих мемуарах Алексей Аджубей, бывший главный редактор газеты «Известия» и зять Никиты Хрущева, первого секретаря Коммунистической партии в 1953–1964 годах, рассказывает о поездке в Казахстан, которую совершил в 30-е годы:

«Берега рек, вдоль которых мы двигались, были пустынны. Нам попадались лишь обветшалые или совсем развалившиеся саманные дома. Мы проезжали через деревни, где человеческие скелеты валялись вперемешку с костями домашних животных. У умирающих не было сил хоронить мертвых».

По самым скромным подсчетам, число жертв достигло по меньшей мере семи миллионов. В то же самое время СССР экспортировал зерно, чтобы показать всему миру успехи коллективного сельского хозяйства.

Хотя в 1933 году Чикатило еще не родился, голод серьезно повлиял на его детство. Когда заходил разговор о тех временах, родители рассказывали ему, что его старшего брата Степана похитили и съели оголодавшие крестьяне. Правдивая или ложная, эта людоедская история оставила след в душе маленького Андрея, так же, как и рассказ об аресте его деда, настроенного против коллективизации: сосланный в Сибирь, он оттуда уже не вернулся.

А ведь он был всего-навсего середняк, труженик! — говорил Чикатило после ареста психиатрам, которым поручено было составить его психологический портрет.

22 июня 1941 года войска вермахта перешли границу Советского Союза, вынудив Красную Армию отступить. В то время Чикатило не исполнилось и пяти лет. Некоторые украинцы, подвергнутые репрессиям советской власти, причинившей им столько страданий, встретили немцев как освободителей. 30 июня украинская националистическая организация провозгласила во Львове создание Украинского государства.

По нацистам потребовалось совсем немного времени, чтобы показать истинные намерения. Притеснения, расправы и расстрелы стали обычным делом. Тогда националисты начали освободительную борьбу под лозунгом «Против Сталина и против Гитлера».

В декабре 1941 года Берлин превратил Украину в колониальное государство. Спустя восемь месяцев, в августе 1942 года, гауляйтер Кох заявил:

— Поведение немцев на Украине должно основываться на том обстоятельстве, что мы имеем дело с народом, низшим во всех отношениях… Им надо управлять железной рукой, чтобы он помог нам выиграть эту войну.

В течение двух лет, до 1943 года, Андрей и его семья находились на оккупированной территории. Его отец, сражавшийся в партизанском отряде, был взят в плен и отправлен в Германию, в концентрационный лагерь.

Яблочное два раза переходило из рук в руки: во время наступления, а затем отступления нацистской армии. Чикатило вспоминал:

— После боев подбирали разрубленные трупы, плавающие в крови… Я видел на улицах разорванных на куски детей. Свист пуль, взрывы, пожары, охваченные огнем дома…

В 1944 году, с восстановлением советской власти, возобновились и коммунистические репрессии. С территорий, которые были оккупированы немцами, Сталин под предлогом сотрудничества с нацистами выселял целые народы. На Кавказе это произошло со многими горцами (карачаевцы, калмыки, чеченцы, ингуши, балкарцы). В Крыму триста тысяч татар были изгнаны с земель, на которых обосновались несколько веков назад, и сосланы в Среднюю Азию. Многие из них погибли в дороге.

Через двенадцать лет, в феврале 1956 года, на XX съезде партии Хрущев, частично разоблачив преступления Сталина, объяснил:

— Украинцы избежали той же участи только потому, что их было слишком много и не было места, куда их переселить.

Преследованиям подверглись и миллионы людей, которых война, тем или иным образом, заставила столкнуться с капиталистической «заразой», в частности, военнопленных, для которых нацистские Lüger сменились советскими лагерями[4].

Именно это произошло с отцом Чикатило, Романом, который воевал в партизанском отряде. Захваченный немцами в плен, он был 1945 году освобожден американцами. После возвращения в СССР его отправили в лагерь неподалеку от Воркуты, на Крайнем Севере. Он вернулся чахоточным, кашлял кровью…

В послевоенном периоде, по словам Чикатило, он не вспомнит ничего хорошего: отсутствие отца, голод и холод. В самом деле, 1945, 1946 и 1947 годы были особенно тяжелыми в западной части СССР. В областях, разоренных боями, царил страшный голод. Чикатило было тогда не больше десяти или одиннадцати лет.

Пели бесспорно то, что истории, рассказанные ему родителями, война, арест и преждевременная смерть отца, голод сыграли большую роль в формировании личности юного Чикатило, то не следует забывать и о том, что десятки миллионов молодых советских людей пережили одновременно с ним примерно то же самое, однако это не сделало их серийными убийцами.

Собственно говоря, вполне возможно, что веж- ми- исторические потрясения повлияли на него меньше, чем мелкие события повседневной жизни.

В школе дети насмехались над его очками. Он с пял их и не надевал до тридцати лет. Этот пример показывает, как много для него значило чужое мнение. Став подростком, он с завистью наблюдал за романами своих одноклассников, не решаясь предложить девочке погулять с ним — боялся насмешек. Но его поведение вызвало шутки другого рода: мальчишки стали дразнить его «бабой».

Когда, наконец, он решился завести подругу и впервые остался с ней наедине, то потерпел поражение: оказался не способен как мужчина. Этот первый опыт, возможно, не имел бы драматических последствий, если бы остался единичным. Но всякий раз, когда он пытался преодолеть свою слабость, вновь терпел неудачу.

Была его проблема физиологической или психологической? Может быть, сексуальные отношения, нравы, бытовавшие в то время, предопределяли возникновение подобных затруднений. Плохие жилищные условия (иногда целая семья ютилась в одной комнате коммунальной квартиры) создавали тесноту, мало располагающую к любовным излишествам. По мнению психолога Ольги Жуковой, главным обычно считался акт сам по себе. Если выпадало несколько минут, когда никто не мешал, надо было ими распорядиться, прямо перейдя к делу, прелиминариям не было времени и места. А зачастую именно они помогают мужчине обрести уверенность и преодолеть робость.

Даже если коммунальные квартиры еще существуют, за последние годы ситуация с жильем улучшилась, особенно в больших городах. Но, похоже, это не внесло реальных изменений в любовные привычки.

Чикатило, от природы наделенный огромной физической силой, мучительно переживал свою половую слабость. Вначале он надеялся, что со временем это пройдет. Но напрасно.

— Мы с ним гуляли полтора месяца, — рассказывает Татьяна Н., одна из его тогдашних подруг. — Однажды, когда мы остались одни, Андрей захотел овладеть мной, но у него не получилось. То же самое повторилось и в следующий раз.

В средней школе он считался хорошим учеником, но не сумел получить золотую медаль, которая позволила бы ему быть зачисленным без экзаменов в высшее учебное заведение. Он предпринял попытку поступить на юридический факультет Московского государственного университета. В то время, вскоре после смерти Сталина, юридические науки не слишком ценились: всем было ясно, что правосудие больше зависит от политических требований, чем от четких и всеобщих правил. «Социалистическая законность», которая, как покажет дело Чикатило, с большим трудом насаждалась и которой продолжали систематически пренебрегать, была в то время пустым звуком. Потому, вероятно, юридический факультет престижного университета был самым доступным. Видимо, именно по этой причине Чикатило его набрал, но провалился на экзаменах.

За пять лет до него другой студент, Михаил Горбачев, основываясь на том же расчете, преуспел больше. Надо сказать, что поступление Горбачена было облегчено политической поддержкой, какой не мог располагать Чикатило, сын постояльца ГУЛАГа[5].

Ему пришлось довольствоваться другим учебным заведением, поближе к дому — техникумом связи в Ахтырке, маленьком городке Сумской области.

Для того чтобы преуспеть в учебе, недостаточно было добиться хороших результатов по основным предметам. Надо отличиться в изучении марксизма и участвовать в общественной работе комсомольской организации, выступать на собраниях, сотрудничать в редколлегии стенной газеты, организовывать политинформации, заниматься агитацией во время выборов.

Чикатило, похоже, достаточно активно занимался этими делами. Во всяком случае, когда он закончил техникум и получил диплом, комсомол направил его заниматься политической работой на Урале. Отслужив в армии, он обосновался в Ростове-на-Дону, где изучал русский язык и литературу на факультете словесности. Все развивалось довольно удачно, ему даже предложили вступить в Коммунистическую партию в 1959 году, хотя он был еще молод — всего двадцать три года. Обычно молодые люди до двадцати восьми лет оставались членами комсомольской организации.

Казалось, после трудных лет детства и юности судьба, наконец, ему улыбнулась. С дипломом филолога и партийным билетом в кармане он мог уверенно смотреть в будущее. И прежде всего подумать о женитьбе.

Андрей Чикатило сделал предложение подруге сестры Фене, скромной, немного печальной девушке, которая ответила согласием.

— Уже в первую брачную ночь я заметила его половую слабость, — говорила она в своих показаниях на следствии. — Тогда приняла это за робость. Однако так продолжалось во время всей нашей совместной жизни… В течение шести или семи последних лет мы практически не были близки.

Я благодарен жене за то, что она терпела мое бессилие, скажет, со своей стороны, Чикатило У нас практически не было полноценных половых сношений, только подобие. И она страдала от этого…

Неполноценность мужа все же не помешала этой чете родить двух детей — мальчика и девочку.

— Вначале, — продолжает рассказывать Феня, — он хотел много детей, поскольку сам был из большой семьи. Но я делала аборты. Когда он об этом узнал, то горько упрекал меня. Он говорил, что не способен понять, как я могу убить живое существо.

Может быть, Чикатило в те времена был вполне искренним. Может, тогда еще не узнал, что страдания и смерть другого человека могут стать дни пего источником сексуального наслаждения. Но даже и после того, как совершил первые убийства, он продолжал изображать доброго отца семейства.

— Какие, на ваш взгляд, черты вашего характера являются основными? — спросили у него незадолго до вынесения приговора.

— Свойственные мне черты характера — откровенность, искренность, безграничная доброта…

Верил ли он сам в это? Возможно. В конце концов, разве может человек каждое утро смотреться в зеркало, говоря себе при этом, что он — гнусная тварь? Для того чтобы добрый доктор Джекилл мог сосуществовать с дремлющим в нем омерзительным мистером Хайдом, не приходилось ли ему ломать комедию перед самим собой и находить оправдания дурным поступкам?

— Это неблагоприятная и агрессивная окружающая среда спровоцировала ситуацию невозможности общения, — объяснил Чикатило журналистам на встрече во время процесса.

Но в то время, когда женился, Чикатило еще не был тем «ростовским чудовищем», о котором будут через двадцать лет писать во всех газетах. Напротив, он преподает язык Пушкина и Чехова, любит порассуждать о моральном и этическом значении русской литературы, черпая достойные примеры из классических произведений, созданных до и после революции. Член партии, он верит в исключительную ценность «кодекса строителей коммунизма», в те «двенадцать заповедей» советского строя, которые заменили собой десять заповедей христианской морали. Он регулярно посещает «университеты марксизма- ленинизма», чтобы совершенствоваться в изучении исторического материализма, науки, призванной изменить облик мира и идейно вооружить строителей коммунистического рая.

Его ученики из школы-интерната № 32 города Новочеркасска, крупного промышленного центра в тридцати километрах от Ростова, десяти-двенадцатилетние дети, считали своего преподавателя чудаковатым и не слушались. На уроках всегда было шумно, но он продолжал бубнить свое.

Некоторые из них после его ареста в 1990 году вспомнят, что у него были странные привычки: иногда он устремлял пристальный взгляд на маленьких девочек и при этом проводил рукой по ширинке, словно забыл ее застегнуть.

Первый серьезный случай произошел в 1973 году. В тот день Чикатило отправился с учениками за город. Все вместе пошли купаться в одном из прудов. Ему не впервые приходилось таким образом выводить класс на прогулку. В тридцать шесть лет он считался серьезным учителем. И тем не менее именно в этот момент его жизнь пошатнулась: одна из учениц, маленькая Люба, была физически более развита, чем ее подруги. Ома уже сформировалась.

— Когда увидел ее обнаженное тело, мне захотелось к ней прикоснуться, признается он впоследствии. Я подплыл к ней и принялся ее щипать, гладить грудь, ляжки, трогать половые органы…

Люба закричала, стала вырываться, громко заплакала, но Чикатило не унимался.

— Она сопротивлялась, и это меня возбуждало… Я оставил ее только после того, как получил полное сексуальное удовлетворение.

Школьники окружили плачущую девочку. Почти все они были слишком малы, чтобы понять, что произошло, но, вернувшись в школу, обо всем рассказали.

Перед директором школы Чикатило все отрицал, объяснял, что всего лишь поиграл с девочкой, которая ничего не поняла.

Его спас недостаток мужской силы. Сомнения оставались, но дело замяли. Директор не хотел подрывать репутацию своего учебного заведения. Чикатило было разрешено продолжать занятия с учениками.

Но эта загородная прогулка пробудила его влечения. Несколько дней спустя он повторил попытку с девочкой Тоней, оставшись с ней наедине для дополнительных занятий.

На этот раз отпираться было бесполезно: он сорвал с девочки трусики и поцарапал ей ляжки. Ситуация была достаточно ясной, дабы возбудить уголовное дело. Чикатило, рухнув на стул в кабинете директора школы, уже представлял себе дальнейшее развитие событий: тюрьма, позор, его семья разрушена, жена Фенечка сломлена…

— Я должен был вызвать милицию, — сказал директор. — Но если эта история станет достоянием общественности, ваши мерзости запятнают всех нас. В интересах школы я требую, чтобы вы уволились!

И дело снова замяли…

Радуясь, что так легко отделался, он панк н себе другую работу — стал преподавателем в профессионально-техническом училище № 39 города Новошахтинска, расположенного в сорока километрах к северу от Новочеркасска. Жене не признался, что его выгнали из школы, выдумав историю о более выгодном предложении:

— Ко мне пришли и предложили хорошую работу.

Спустя несколько лет он снова поменял место работы: теперь он был воспитателем в общежитии ПТУ № 33 в Шахтах. Благодаря этой должности и он получил жилье — большую комнату, где поселился с женой и двумя детьми. По вечерам, продолжая играть роль защитника социалистической морали, он сочинял для местной газеты статьи о долге строителя коммунизма.

Ученики по-прежнему считали его человеком с причудами и, когда он проходил мимо, передразнивали его любимую привычку: трогать собственную ширинку. Его называли гомиком и голубым (гомосексуалистом и геем) и говорили, что лучше держаться от него подальше. Коллеги тоже насмехались над ним.

Несмотря на такое мнение о нем, он до поры до времени интересовался главным образом женщинами. Нелегко понять, что именно побудило его как-то ночью пробраться в комнату одного из учеников, Владимира.

— Когда я увидел мальчика, который спал, сбросив одеяло, во мне пробудилось желание, — признается он потом следователю. — Я снял с него трусы и взял в рот его член… Но он проснулся и пригрозил, что позовет друзей. Я сразу ушел…

После ареста журналисты расспрашивали Чикатило относительно его гомосексуальности. Он охотно поддержал эту тему:

— В детстве мальчики обзывали меня девчонкой. Теперь я уже толком не знаю, к какому полу в большей степени принадлежу… Мне нравятся мужские приставания.

— У вас были близкие друзья?

— Нет, у меня не было близкого друга. Я был погружен в мечты, жил воображением. Переживал несправедливые обиды.

Директор шахтинского училища отреагировал точно так же, как директор новочеркасского интерната, — первым делом надо избежать огласки, В советских условиях такое дело было особенно серьезным: к попытке изнасилования и совращения малолетнего присоединялся гомосексуализм — правонарушение, сурово каравшееся Уголовным кодексом СССР. Чикатило мог надолго угодить за решетку.

Но, может быть, вновь избежав кары, он поверил в собственную неуязвимость? Во всяком случае вскоре после этого он из сексуального маньяка превратился в убийцу.

Во время процесса часть российской прессы яростно обрушилась на руководителей учебных заведений, которые предпочли избежать огласки и не сдали маньяка в руки милиции. Но были и другие мнения: это ничего бы не изменило, поскольку примерно у 12 % из всех серийных сексуальных преступников, обследованных психиатрами института Сербского в течение последних двадцати шести лет, были выявлены нарушения сексуального поведения. О них были должным образом проинформированы власти, но соответствующие меры не приняты. 40 % из них имели судимость, причем 22 % — за сексуальные преступления.

После вынужденного увольнения из ПТУ № 33 Чикатило и думать не смел о преподавательской работе. Его репутация стала подмоченной, и руководители народного образования области не хотели рисковать.

В конце концов он нашел работу в городе Шахты — стал начальником отдела снабжения промышленного объединения «Ростовнеруд», включавшего в себя заводы, которые производили не-металлоносные материалы.

Эта должность, совершенно неизвестная на Западе, была одной из важнейших на социалистическом предприятии. Роль этих торговых представителей наизнанку заключалась в том, чтобы находить сырье и промежуточную продукцию, которые должны были дать их заводу возможность выполнить государственный план.

При рыночной экономике главная задача предприятия — продать свою продукцию, то есть найти покупателей. Чтобы добиться этого, посылают агентов и торговых представителей, которые должны знакомить с изделиями предприятия и находить для них сбыт. В плановой советской экономике единственное, что требовалось, — произвести определенное количество продукции. При таком планировании не учитывалось, нужны ли кому-нибудь изготовленные предметы и сколько. Потому порой продукция скапливалась на складах или в магазинных подсобках, не востребованная покупателем. Однако само по себе выполнение плана обеспечивало выплату зарплаты и премии государством.

Так, если план, составленный для фабрики, выпускающей кастрюли, предусматривал поставку в розничную торговлю миллиона кухонных принадлежностей, в интересах ответственных за выпуск продукции было поощрять изготовление мелких, легких и простых в производстве предметов. Таким образом, рынок оказывался заваленным жестяными стаканчиками.

Если же план составлялся не в штуках, а в тоннах продукции, место стаканчиков занимали огромные, тяжеленные котлы, потому что так заводу проще было выполнить план.

Ну а если конечный результат исчислялся в рублях, на рынок выбрасывали в больших количествах электрические самовары, которые стоили намного дороже.

Карикатура? Ничего подобного. В своей недавно вышедшей книге «Le Russisme» («Русизм») Виржини Куллудон (Coulloudon) рассказывает, что один из крупнейших в СССР заводов по изготовлению зерновых комбайнов «Ростсельмаш», расположенный как раз в Ростове-на-Дону, выпускал такие тяжелые машины, что ни один колхоз не соглашался их использовать из страха погубить поля. Вместо того чтобы обсудить с потребителями их потребности и выпускать подходящие машины, сотрудники предприятия предпочитали выполнять план и обеспечивать выпуск продукции любой ценой. Дирекция «Ростсельмаша» нашла оригинальный способ избавляться от нераспроданных излишков: машины бесплатно передавали руководителям сельскохозяйственных предприятий области, а те спешили загнать их в ангары и там забыть. И это лишь один из множества подобных примеров.

Так что советское предприятие могло совершенно не заботиться о судьбе выпускаемых им товаров. Зато ему приходилось проявлять чудеса изобретательности, чтобы раздобыть материальные ценности, которые позволят выполнить план и получить от государства причитающуюся за это кругленькую сумму в виде премии.

Отсюда важность роли снабженца, или толкача. Он должен толкаться во все двери (отсюда и пошло прозвище), чтобы найти не покупателей, но поставщиков, способных снабдить его завод сырьем и комплектующими деталями. Естественно, для выполнения своей работы снабженцы использовали те же приемы, что и торговые представители в других странах: подарки, выпивка, взятки и путевки на отдых в хороших, престижных местах.

Во время суда над Чикатило корреспондент одной из зарубежных программ телевидения, впервые услышав о существовании подобной системы, воскликнул:

— Если бы в моей стране так работали, она давно бы развалилась!

— А что, по-твоему, случилось с нашей страной? — печально отозвался кто-то.

Вот, значит, какая работа досталась Андрею Чикатило и позволила ему колесить по всему Советскому Союзу, оставляя за собой кровавый след.

Собственно говоря, это нельзя было назвать домом — скорее маленькая саманная хатка, полуразвалившаяся, окруженная забором из прогнивших и расшатанных досок. Давным-давно необитаемая, слегка покосившаяся, она стояла среди деревьев на берегу речки Грушевки, на окраине Шахт, и стала излюбленным местом игр живших поблизости детей; они приходили сюда играть в войну, стащив у родителей пилотки и выстрогав оружие из веток. Разумеется, храбрые красноармейцы всегда побеждали.

Жители немногочисленных соседних домов говорили поначалу, что жалко, чтобы хата стояла пустая, когда столько семей в городе ютятся в тесных комнатах. Но, когда летом 1978 года некто решился завладеть хибаркой, они отнеслись к нему с недоверием, словно боялись, что тот нарушит их покой. На самом деле, как вскоре выяснилось, новоприбывший, высокий седой человек с лицом «типичного дегенерата с газетной карикатуры», если воспользоваться выражением одного из корреспондентов «Литературной газеты», вовсе не думал там поселиться, а просто хотел иметь «дачу», чтобы время от времени приводить туда женщин. В общем, что-то вроде холостяцкой квартирки.

В течение всего лета и осени он часто появлялся здесь, всегда в сопровождении женщин или девушек. Но предполагаемые любовные игры никогда не затягивались. И гостьи уходили развеселившимися или разъяренными. Иногда они задерживались чуть подольше, и тогда выходили пьяными.

Один из местных жителей, назовем его Дворниковым, старший мастер на заводе и член народной дружины, стал присматриваться к этому типу и разузнавать о нем. И выяснил, что незнакомец занимает хату на вполне законных основаниях и, понятно, имеет право приводить туда кого захочет. В конце концов, это его дело.

Этого разъяснения, конечно, было мало для того, чтобы соседи перестали интересоваться редкими появлениями нового хозяина хаты и его подруг. Просто когда наступила зима и дни укоротились, труднее стало разглядеть девушек, которых он приводил.

— Смотри-ка, — однажды вечером сказал жене Дворников, — он вернулся. Свет горит.

Она мельком взглянула в окно. В самом деле, окно хаты светилось, и, несмотря на расстояние, она различила двигавшуюся за окном тень. Но у женщины было слишком много дел, и она вскоре забыла о незнакомце. Это было в пятницу, 22 декабря…

А в воскресенье, 24-го, на берегу Грушевки был обнаружен труп маленькой девочки. Вызвали милицию. На место выехала оперативная бригада отдела по расследованию преступлений.

Вскоре было установлено имя жертвы — девятилетнюю девочку звали Лена Закотина. За два дня до того родители заявили о ее исчезновении. Она не вернулась домой из школы.

Маленькая Лена была изнасилована и зверски убита ударами ножа. Судебно-медицинский эксперт установил, что смерть наступила не более 48 часов назад.

Следствие прежде всего заинтересовалось сексуальными маньяками и обитателями местных психиатрических клиник. Кто же еще мог совершить подобное преступление?

Того же мнения придерживался и следователь, назначенный прокуратурой. По советским законам, следственные отделы милиции имели право в одиночку заниматься только теми преступлениями, которые вызвали легкие телесные повреждения (менее десяти дней нетрудоспособности), тогда они сами расследовали дело и непосредственно передавали обвиняемого суду. Выполняя указания следователя, оперативная бригада внимательно изучила прошлое всех душевнобольных, проживавших в городе.

Тем не менее вскоре появилась другая версия. 22 декабря, под вечер, одна женщина обратила внимание на поведение мужчины, который явно старался уговорить девочку-школьницу пойти с ним. Человек этот произвел на нее очень неприятное впечатление: приглушенный голос, бегающие глаза, высокий, худой, на вид лет сорока. Длинный нос, оседланный очками, рот словно стянут к отсутствующему подбородку. Он ушел, и девочка нерешительно последовала за ним.

Другие свидетели добровольно явились дать показания в отдел уголовных расследований Управления внутренних дел города Шахты.

— Да, товарищ следователь, в тот вечер в хате действительно горел свет.

— Вы уверены, гражданин, что это было именно двадцать второго?

— Еще как уверен! В пятницу. Я прекрасно помню. Впрочем, я сказал об этом жене, она может подтвердить.

Для очистки совести офицер милиции послал участкового в развалюху у реки. Тот обошел кругом забора, заглянул внутрь. Дом был заперт, все на вид было спокойно. Он уже собирался уйти, как вдруг заметил на земле между домом и рекой подозрительные темные пятна…

Милицейская лаборатория подтвердила, что это действительно человеческая кровь. Внезапно «версия хаты» стала основной. Личность человека, время от времени бывавшего здесь, вскоре была установлена — Чикатило Андрей Романович, женат, имеет двоих детей. Он проживал с семьей в комнате общежития и исхитрился тайком купить «холостяцкую квартирку», чтобы заниматься там Бог знает какими мерзостями с женщинами и, возможно, даже с маленькими девочками! Однако прошлое его не вязалось с обликом садиста-убийцы: преподаватель с университетским дипломом, член партии.

Следователь, дав разрешение допросить Чикатило, все же продолжал заниматься маньяками и прочими рецидивистами. В результате вскоре обнаружили в картотеке милиции дело некоего Александра Кравченко, двадцати шести лет. Еще несовершеннолетним, он был судим за убийство, обстоятельства которого отчасти напоминали убийство маленькой Лены. Он был осужден на несколько лет и отбывал наказание в колонии. По достижении совершеннолетия Александр Кравченко добился условного освобождения. Он поселился в Шахтах, нашел работу, женился. Вскоре родился ребенок. Короче, человек вроде бы исправился, но продолжал оставаться под надзором милиции.

Оперативники вызвали его на допрос и, чтобы не терять даром времени, немедленно стали запугивать:

— Признавайся! Это ты ее убил!

— Как тебе не стыдно! Приставать к маленькой девочке! Мразь! Ублюдок!

Как ни странно, Кравченко практически не защищался. Милиционеры решили не отпускать его до истечения законных семидесяти двух часов задержания. И тот под давлением в конце концов сказал то, что им хотелось от него услышать. За время долгого пребывания в детской колонии он, должно быть, усвоил, что единственная защита от побоев и жестокого обращения — говорить и делать то, чего от тебя ждут[6]. Конечно, он не знал подробностей, не мог рассказать, где совершил убийство, как была одета маленькая Лена. Но алиби у него было ненадежное: в тот вечер, когда было совершено преступление, Александр был дома, но некому было это подтвердить, кроме жены. К тому же он во всем признался. Разве этого недостаточно?

Когда истек срок задержания, оперативники представили в прокуратуру наскоро сшитое дело. Районный прокурор подписал ордер на арест Кравченко. Что касается следователя, он даже не воспользовался десятидневным сроком, предоставленным законом для того, чтобы собрать элементы обвинения, необходимые для открытия уголовного дела.

Разумеется, милиция потеряла интерес к Чикатило. После формального допроса его отпустили: Не могли же они, в самом деле, арестовать его за сексуальное непостоянство!

Что касается Кравченко, то он отказался от своих показаний и пожаловался на жестокое обращение, но ничего не помогло. Нужен был виновный, и этот вполне подходил. Двух положенных по закону месяцев хватило для того, чтобы подготовить дело для передачи в суд. И только тогда подсудимый смог обратиться к адвокату. Как правило, защитника назначало Министерство юстиции, но обвиняемый мог и сам выбрать его. Если же располагал средствами, то мог даже пригласить кого-нибудь из асов адвокатуры.

Даже самый компетентный адвокат, поскольку не был допущен к делу во время следствия, мог составить себе представление о нем лишь на основании собранных прокуратурой документов. При таких условиях правильную линию защиты выработать можно было лишь тогда, когда в обвинительном заключении наличествуют серьезные упущения. В большинстве же случаев адвокаты, напирая на смягчающие вину обстоятельства, просили суд о снисхождении.

С 1990 года адвокаты получили право помогать клиентам сразу после возбуждения уголовного дела. Сейчас они добиваются возможности приступить к работе еще до заключения под стражу, с момента задержания.

Но в 1979 году права защиты были еще очень ограниченными. Кравченко предстал перед Ростовским областным судом, где председательствовал судья Алексеев.

В то время суды создавались при помощи выборов. Они состояли из судьи и двух народных заседателей, избираемых на пять лет. У заседателей были равные права с судьей, единственная разница между ними заключалась в том, что последний председательствовал в суде. Принимая окончательные решения, члены суда определяли меру наказания в соответствии с Уголовным кодексом[7].

После короткого заседания Ростовский областной народный суд приговорил Кравченко к высшей мере наказания, и это несмотря на его запирательства, которых, однако, было вполне достаточно для того, чтобы Верховный суд России отменил приговор и направил дело на доследование. Но этого никто не сделал.

В 1981 году Кравченко вновь предстал перед Ростовским областным судом, на этот раз под председательством судьи Ростаногова. Приговор, основанный на тех же следственных материалах, что и во время первого процесса, остался прежний, то есть смертный. Верховный суд под председательством судьи Смаква утвердил его, и 23 марта 1982 года Александр Кравченко был казнен. Ему исполнилось тогда двадцать девять лет.

Через девять лет после этого Чикатило признался в убийстве маленькой Лены, и в 1992 году президиум Верховного суда России реабилитировал Кравченко.

Исса Костоев, следователь, благодаря которому был задержан настоящий убийца (и о котором мы еще будем говорить в следующих главах) отправился вместе с двумя помощниками в затерянное посреди степей украинское село, где жила мать Кравченко.

Старая крестьянка радушно приняла городских гостей, напоила чаем. Костоев не знал, как начать разговор. В конце концов, набрав побольше воздуха, как будто готовясь нырнуть, он пробормотал:

— Ваш сын был невиновен. Его казнили напрасно.

На лице старухи отразились разом и жгучее горе, и полное непонимание: она уже много лет не имела никаких вестей от Александра и не знала о том, что его расстреляли. Никому — ни в суде, ни в милиции — и в голову не пришло сообщить матери об участи сына…

После признаний, сделанных Чикатило, в конце 1990 года ростовская прокуратура вновь вернулась к расследованию давнего дела Кравченко.

«Ошибки» сотрудников милиции были выявлены быстро: халатность, нарушение прав подследственного, давление с целью добиться признаний, отсутствие какого-либо критического суждения. Так, Кравченко не мог назвать хотя бы приблизительно возраст девочки, сказать, где он спрятал орудие убийства — кухонный нож. Кроме того, свидетельнице, которая незадолго до убийства видела маленькую Лену рядом с мужчиной и точно его описала, даже не устроили очной ставки с предполагаемым убийцей (равно как и с Чикатило). Следователь также получил свою порцию плетей: он собирал лишь обвинительные аргументы.

И все же в результате расследования не было предъявлено обвинение тем, по чьей вине Кравченко был казнен. Прокуратура, судя по всему, не в состоянии была определить, за какое преступление или правонарушение их следует наказать. И потом, разве можно было продемонстрировать, что они осудили невиновного, зная, что делают?

Приходилось принимать в расчет и другое соображение, на этот раз скорее политического плана: подобный опыт «правосудия» был, к сожалению, при советском режиме достаточно распространенным явлением. Идеологические требования порой преобладали над соображениями, продиктованными простым здравым смыслом. И, поскольку преступность считалась чисто капиталистическим явлением, она должна была исчезать по мере строительства социалистического общества. Под этим подразумевалось, что статистика преступлений и правонарушений[8] должна уменьшаться с каждым годом.

Но влияние планирования не ограничивалось уменьшением числа правонарушений. Милиция со своей стороны должна была работать все лучше и лучше и добиваться все более убедительных результатов. Эти успехи исчислялись при помощи обязательного для сотрудников отделов уголовных расследований «процента раскрываемости».

Для Амурхана Яндиева, следователя по особо важным делам Ростовской областной прокуратуры, извращенные последствия были весьма значимыми:

— Существование пресловутого «процента» заставляет иногда прибегать к добыванию результата любой ценой.

В самом деле, при подобной системе судебные следователи стремятся уже не к тому, чтобы найти того, кто совершил данное преступление, а к тому, чтобы как можно меньше уголовных дел осталось нераскрытыми. А это означало, что любого подозреваемого можно превратить в несомненного преступника.

Известно, что в любой стране мира, где полицию вынуждают добиться результата — делается это по политическим причинам или ради того, чтобы успокоить общественное мнение, испуганное ростом терроризма или преступности, — вскоре начинаются злоупотребления.

В 1975 году в Великобритании, во время правления лейбористского премьер-министра Гарольда Уилсона, сотрудники британской полиции, которая считается одной из самых надежных в мире, не постеснялись подделать улики ради того, чтобы отправить в тюрьму шестерых бирмингемцев (оправданы лондонским судом 14 марта 1990 года), представив их виновными в покушениях на убийство.

В сходной ситуации в 1982 году во Франции сотрудники антитеррористической секции Елисейского дворца, созданной Франсуа Миттераном, сами подбросили вещественные доказательства в квартиру, чтобы скомпрометировать троих ирландцев, предполагаемых членов IRA, и поднять шум вокруг их ареста (решение Парижского уголовного суда от 24 сентября 1991 года).

В СССР проблема заключалась в том, что политика достижения результата любой ценой проводилась повсеместно и постоянно. В каждой из областей страны одним из видов деятельности начальника Управления внутренних дел (УВД) было «управлять преступностью» таким образом, чтобы регулярно докладывать в министерство об успехах, как несомненных, так и мнимых. Потому зачастую многие преступления или правонарушения не регистрировались, чтобы не портить статистику. Но еще важнее было не допускать понижения пресловутого процента раскрываемости по сравнению с прошлым месяцем, прошлым кварталом или прошлым годом.

Иногда можно было одним выстрелом убить двух зайцев: если удавалось не регистрировать правонарушения, где высока была вероятность, что виновных не найдут, уменьшалась статистика преступности, и одновременно удавалось избежать снижения процента раскрываемости.

Но вооруженный грабеж или убийство — это не мелкие проступки; Их трудно скрыть, но иногда можно занести в разряд менее существенных. Естественно, эти подтасовки могли применяться лишь в отдельных случаях, у милиции и прокуратуры оставалось немало дел, над которыми надо было всерьез потрудиться. В те времена статистика преступности была засекречена. Распад СССР и открытие некоторых архивов, в частности архивов Коммунистической партии, позволили узнать точные цифры. Из «строго конфиденциального» отчета мы узнаем, что в период с 1985 по 1987 год в СССР ежегодно регистрировалось два миллиона преступлений и правонарушений, среди которых насчитывалось около двадцати тысяч убийств (против шестнадцати-восемнадцати тысяч в Соединенных Штатах). В одной только Ростовской области ежегодно совершалось триста убийств.

Столкнувшись с этой лавиной дел, многие не слишком добросовестные следователи, торопясь раскрыть как можно больше преступлений, позволяли себе пользоваться запрещенными приемами, например, выбивать показания или подделывать улики. Иногда их изобличали и наказывали. Но нередко случалось, что за выговором или временным отстранением от должности мгновенно следовала премия за «раскрытое преступление». Потому неудивительно, что в начале 80-х годов у отдела криминальных расследований Ростовского УВД были лучшие результаты по стране — 90 % раскрытых преступлений. Дело Кравченко прекрасно показывает, какими средствами достигались подобные «успехи».

Так, навязанный следователям «процент раскрываемости» стал первой из множества причин, позволивших Чикатило в течение двенадцати лет безнаказанно заниматься своим кровавым ремеслом. Из-за собственной неосторожности он мог быть разоблачен и осужден, но снова без труда выбрался из этой ситуации. Убийство ребенка прошло без последствий, точно так же, как и сексуальные посягательства, на которые он отваживался в различных школах, где преподавал.

В 1991 году следствие установило, что убийство маленькой Лены было непредумышленным. Когда преступник затащил девочку в свою хибару, у него не было сознательного намерения ее убить. Все произошло почти случайно.

И все же это не был несчастный случай. Чикатило действительно намеревался изнасиловать девочку или по меньшей мере «удовлетворить свои сексуальные потребности», как выразится он сам впоследствии. Наверное, он думал, что еще одно проявление недостатка мужской силы будет не таким болезненным в присутствии беззащитного ребенка, который не способен насмеяться над ним. Кроме того, может быть, он помнил, что страх маленькой Любы, на которую он напал во время купания пять лет назад, возбудил его, и он снова захотел испытать эти ощущения.

В ходе расследования и суда так и не удалось установить, было ли убийство совершено во время изнасилования или сразу после него. Вопрос более важный, чем может показаться на первый взгляд: это «импульс» заставил его отнять жизнь у маленькой Лены во время совершения преступления? Или же перед ним, как и перед многими другими насильниками, ведущими внешне приличный образ жизни, встала дилемма: под страхом быть узнанным и выданным отпустить жертву или еще глубже погрязнуть в преступлении, чтобы уменьшить вероятность разоблачения?

Обе гипотезы подкреплялись основательными аргументами, и эксперты не смогли окончательно выбрать ни одну из них.

В пользу первой говорит то обстоятельство, что Чикатило после совершения преступления всегда проявлял величайшую осторожность, никогда не оставлял улик и очищал место убийства от всего, что могло бы его выдать. Рядом с трупом оставались лишь следы его ботинок, которые он не мог стереть. Во время этого первого убийства, похоже, он, напротив, был в панике. Более того, довольно глупо было выбирать местом действия хату, где за ним пристально наблюдали соседи, и он не мог этого не сознавать.

Зато в пользу второй гипотезы говорила его двойная жизнь. Для своей семьи он был заботливым мужем и любящим отцом. Окружающие считали его человеком интеллигентным (образованным, воспитанным), может быть, немного странным и избегающим общения с людьми, но добропорядочным гражданином.

— Я гордилась тем, что такой человек предложил нам поженить наших детей и породниться! — говорила впоследствии Соколова, теща его сына.

Эта женщина, которая часто бывала в доме Чикатило, ни разу не заметила в его поведении ничего особенного. Напротив, по ее мнению, именно он мог служить примером для молодых людей.

Чикатило осознавал, какой хорошей репутацией пользовался у семьи и соседей. Такое отношение врачевало раны его самолюбия, нанесенные учениками и коллегами, а также компенсировало унижения от неудачных любовных похождений.

Психиатры предположили, что ему надо было любой ценой сохранить картину благополучной семьи, чтобы иметь возможность сохранять имидж «порядочного человека», жертвы неблагоприятного окружения на работе и своих неуправляемых «импульсов». Таким образом он избавлялся от всякого самообвинения, что позволяло ему в течение двенадцати лет продолжать совершать преступления без комплекса вины. У него ни разу не было попытки к самоубийству. Напротив, во время следствия он так боялся смерти, что в ходе следственного эксперимента, оказавшись в тоннеле, впал в панику.

— Пойдем скорее, — крикнул он следователю, — нас здесь задавят!

Авторитет, которым он пользовался у близких, избавлял его даже от возможности осознать, какое он чудовище. Больше того, он позволял ему играть для самого себя роль нормального человека. Как мы уже знаем, он без колебаний назвал «безграничную доброту» одним из главных своих достоинств. По словам Чикатило, его доброта простиралась до того, что каждый год в новогоднюю ночь он поднимал бокал в память своих жертв.

Другое подтверждение второй гипотезы: с конца 1978 по сентябрь 1981 года он сидел тихо и не совершил ни одного преступления. Но ведь этот период времени соответствует следствию по делу Кравченко и заканчивается вынесенным ему приговором. Может быть, осторожность диктовала ему не поддаваться «импульсам», понапрасну не подвергать себя опасности? Или, как он заявил во время допроса следователю Костоеву, дело было всего лишь в обстоятельствах?

— Я работал вместе с женой. Не расставался с нею ни на службе, ни дома. Я никуда не уезжал, не выходил из квартиры…

— И за эти три года вам ни разу не встретилась маленькая девочка или маленький мальчик, которые шли бы совсем одни?

— Я никуда не ходил. Да, именно так и было…

— Вы знали, что за ваше первое убийство был арестован другой человек?

— Ну… Да…

— Не потому ли, что два с половиной года продолжалось следствие, вы за этот период не совершили ни одного преступления?

— Да нет же. Я не придавал значения следствию. Для меня это был общий сексуальный кризис, связанный с моей психикой…

Какова бы ни была причина, почти три года удерживавшая Чикатило от его преступной деятельности, к концу лета 1981 года «период затишья» закончился: расследование по делу об убийстве маленькой Лены завершилось приговором Кравченко; работа снабженца заставила Чикатило совершить множество поездок сначала по области, а потом и по всей стране.

С тех пор на пути насильника и убийцы уже не было никаких препятствий…

В 1982 году Чикатило убил семь человек.

Обстоятельства всех этих преступлений были сходными: тела находили в лесных массивах или на опушках, обнаженные, пробитые ударами ножа, с выколотыми глазами, без половых органов.

И все же сотрудники Ростовского уголовного розыска поначалу не хотели останавливаться на версии серийного убийцы. Прежде всего число убийств в области было таким, что практически каждый день обнаруживали труп. При таких условиях не так-то легко было установить постоянные признаки. Конечно, между некоторыми преступлениями существовало сходство, но этого было недостаточно для однозначного вывода: их совершил один и тот же человек. Более того, даже если предположить, что так оно и было, это означало бы, что некий Джек-Потрошитель дли-тельное время действует в их области, а это было куда серьезнее: такая история могла привлечь внимание Москвы и повлечь за собой определенные санкции.

Как и три года назад, после убийства маленькой Лены, следствие прежде всего ориентировалось на бывших пациентов психиатрических больниц. И все же в течение нескольких месяцев милиция никак не могла «повесить» эти убийства на кого-либо из дебилов или на новых Кравченко.

В 1983 году жестокие убийства в лесных массивах продолжались. В середине года девятнадцать нераскрытых за два года убийств, казалось, сложились в одну серию, что должно было привести следователей к однозначному выводу: они имеют дело с серийным убийцей.

Если милицейские начальники согласились, наконец, взглянуть на дело более реалистично, то только потому, что ситуация в Москве значительно изменилась. 10 ноября 1982 года в возрасте семидесяти пяти лет скончался Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза Леонид Ильич Брежнев. За три дня до смерти ом три часа простоял на холоде, наблюдая парад в честь Октябрьской революции с трибуны Мавзолея Ленина на Красной площади.

Его сменил шестидесятивосьмилетний Юрий Владимирович Андропов. Пятнадцать лет своей жизни (с 1967 по 1982 год) он возглавлял КГБ СССР. Несмотря на «либеральную» репутацию, которую создали Андропову специалисты по дезинформации КГБ (считалось, что он поклонник западного образа жизни, любитель джаза, виски и романов Жаклин Сюзанн), его «царствование» началось под знаком укрепления социалистической дисциплины, серьезно пошатнувшейся при Брежневе.

Советская экономика, в течение десятилетий приводившая к плачевным результатам, которые пропаганда изображала успехами, вошла в заключительную стадию упадка. Пытаясь ее поднять, Андропов принял суровые меры против разбазаривания средств и расхищения государственного имущества. Получила большой резонанс его кампания по борьбе с рабочими прогулами. В магазинных очередях проводились проверки документов; всех тех, кто делал покупки в рабочее время, отводили в отделение милиции. Одновременно с этим он, за три года до Горбачева, развернул крупную антиалкогольную кампанию — пьянство приводило к снижению производительности труда по меньшей мере на десять процентов.

В этой обстановке «закручивания гаек» милиция и прокуратура не могли каким бы то ни было способом подправлять статистику. Надо было усилить борьбу с преступностью, коррупцией и тайными связями ответственных руководителей с торговой, промышленной и транспортной мафией.

Во времена Брежнева процветала коррупция. Многочисленные партийные и правительственные начальники обогатились за счет своих властных полномочий. Они покровительствовали незаконной деятельности экономических преступных группировок, которые припрятывали часть продукции, чтобы продавать ее на черном рынке.

В Узбекистане, одной из среднеазиатских республик, специализирующейся на хлопководстве, первый секретарь Шариф Рашидов в сообщничестве с некоторыми людьми из окружения Брежнева, в том числе его зятем Юрием Чурбановым, провел операцию гигантского размаха по расхищению государственных средств: по всей республике цифры урожая хлопка были завышены за счет приписок. Государство, единственный покупатель, оплачивало несуществующий товар и к тому же выплачивало большие премии за «перевыполнение плана». Часть этих денег люди Рашидова использовали для подкупа ответственных работников Госплана и чиновников, в обязанности которых входило принимать поставки воображаемого хлопка. Призрачный урожай исчезал в фальшивых бухгалтерских отчетах, выдуманных пожарах и затерявшихся поездах.

Большая часть мафиозных группировок, действующих сегодня в России, родилась в брежневские времена в результате соединения продажных политиков, нечестных чиновников и уголовных подручных. Впрочем, в СССР слово «мафия», заимствованное из итало-американской криминальной истории, первоначально служило для обозначения членов брежневского клана. Говорили о «днепропетровской мафии» или «молдавской мафии», имея в виду приближенных генерального секретаря, начавших сотрудничать с ним в те времена, когда он руководил Днепропетровской областью на Украине (перед Второй мировой войной) или республикой Молдавия (после).

Начиная свою кампанию против коррупции и мафиозных группировок, Андропов ставил целью не только оздоровление советского общества и советской экономики. Он, как мы увидим в дальнейшем, рассчитывал также избавить партию и государство от всех уцелевших и мешавших ему членов брежневского клана.

Новый генеральный секретарь поручил навести порядок в Министерстве внутренних дел и проводить в жизнь его политику генералу КГБ Виталию Федорчуку. Он возглавил МВД в декабре 1982 года и первым делом провел глобальную чистку в партийных и комсомольских организациях всех подразделений министерства сверху донизу. Чтобы изменить климат внутри МВД, следовало опираться на коммунистов. Через полтора года, в июле 1984, сто тысяч человек были сняты со своих должностей и заменены работниками, «лучше осознающими свой партийный долг».

В Ростове новая политика привела к двум последствиям. Первым из них была чистка в розничной торговой сети города, арест нескольких «шишек» из руководства и уголовного мира. Человек, курировавший вопросы торговли в областном комитете партии, покончил с собой, чтобы избежать обвинений. Центральный комитет прислал из Москвы Егора Лигачева, чтобы тот «навел порядок». В результате первый секретарь области Бондаренко был снят с должности, а на его место назначен вроде бы многообещающий аппаратчик Александр Власов.

Второе последствие имело непосредственное отношение к работе милиции. Когда министр Федорчук изучил наконец реальную статистику преступности, то потребовал немедленно раскрыть два особенно серьезных дела о серийных сексуальных преступлениях: одно в Белоруссии, в Витебской области, второе — в России, в Ростовской области.

В «витебском деле» ретивые следователи быстро получили «признания» множества подозреваемых. Осудили четырнадцать человек. Один из них был казнен. Через несколько лет нашли наконец настоящего преступника, некоего Михалевича.

В Ростове распоряжение министерства также переполошило всех ответственных работников милиции и прокуратуры. Сотрудники уголовного розыска получили приказ раскрыть в кратчайшие сроки преступления, которые стали называться делом «Лесополоса».

Словно по волшебству, удача наконец улыбнулась сыщикам. 5 сентября 1983 года в Ростовском трамвайном депо милиция задержала парня лет двадцати по фамилии Сабуров. Его подозревали в краже автомобиля. Всего-навсего через двадцать четыре часа после задержания он признался не только в том, что вместе со своим приятелем Калеником совершил преступление, в котором его обвиняли, но и в том, что с тем же сообщником убивал детей. Каленик был немедленно арестован. Как и Сабуров, он был выпускником школы для умственно отсталых. Так началось дело «банды психов».

10 сентября Каленик признался в семи убийствах и выдал других сообщников, таких же дебилов, как он сам, или маргиналов: Коржов, Тяпкин, Пономарев, Бескорсный, Величко, Мешков… Под милицейским нажимом они рассказывали что угодно, затем отказывались от показаний и снова признавались. Допрашиваемые не могли вспомнить ни внешности жертв, ни того, как они были одеты, ни где совершались убийства. Следователей такие пустяки не смущали: тут же подсовывали обвиняемым все сведения, необходимые для того, чтобы придать делу видимость основательности. Но они перестарались: поскольку подследственных было много, пришлось разделить работу между собой, и иногда следователи забывали сговориться. В результате этой забывчивости Исса Костоев, который двумя годами позже продолжил расследование, заметил в деле нелепости, послужившие доказательством фальсификации: так, он нашел три протокола, где говорилось об обнаружении в трех различных местах одной и той же части тела, отрезанной у трупа…

Но в 1983 и 1984 годах момент истины еще не наступил. Для властей следствие по делу «банды психов» давало результаты, на какие они и не надеялись, поскольку милиционеры способны были вставить тех признать все что угодно.

Сотрудник Прокуратуры СССР, которому показали список злодеяний одного из обвиняемых, воскликнул:

— Надеюсь, он признался заодно и в убийстве президента Кеннеди!

Может быть, из Москвы это казалось смешным, но для обвиняемых последствия были трагическими. Один из них, не выдержав жестокого обращения и давления милиции, пытался покончить с собой. Другой, проходивший военную службу в Афганистане, умер во время следствия, по официальным данным — естественной смертью.

И в течение всего этого времени в Ростове и области продолжались убийства в лесах: были обнаружены одиннадцать новых трупов с теми же характерными увечьями.

— Это приятели группы Каленика совершают убийства, чтобы отвести от них подозрения! — безапелляционно заявили следователи.

Тем не менее существовали явные признаки, свидетельствовавшие в пользу версии о серийном убийце. Однако следствие предпочитало разделить дела: к убийствам, в которых признались члены «банды психов», больше не возвращались, считая их раскрытыми. Но велось расследование новых преступлений, и здесь версия Джека-Потрошите- ля стала обретать реальные черты.

Продолжали заниматься душевнобольными и наблюдать за шоферами такси и водителями-дальнобойщиками — из-за большого разброса расстояния между местами, где совершались убийства. Но улик было маловато. Все, что милиции было известно о предполагаемом серийном убийце, это группа крови, определенная по его сперме, — четвертая. Однако данное обстоятельство сыграет решающую роль в дальнейшем расследовании, когда пути Чикатило и милиции пересекутся во второй раз.

Август 1984 года едва не стад для Чикатило роковым.

Несмотря на признания «психов», дело «Лесополоса» начинало всерьез портить отношения милиции с прокуратурой. По мере того как время шло, а убийства продолжались, судебные следователи все менее склонны были идти за милицией по легкому, по скользкому пути, на который они вступили, задержав Каленика, Сабурова и их друзей.

В середине лета в небольшом лесочке рядом с ростовским автовокзалом была убита молодая девушка Лена Гансовская. На этот раз речь шла не о дурочке и не о бродяжке, а о девушке из хорошей семьи. Через несколько дней та же участь постигла мальчика, любителя марок Петю Кашникова. Это произошло в Новошахтинске, в шестидесяти километрах к северу от Ростова, и два дела не сразу связали в одну цепь.

В Новошахтинске прохожие за несколько часов до убийства видели Петю вместе с незнакомцем и дали следователям довольно приблизительное описание подозреваемого.

Зато в Ростове никто не видел убийцу Гансовской. Полковник Михаил Фетисов, руководивший расследованием, дал силам охраны порядка указание усилить наблюдение на вокзалах, в аэропортах, в парках и других общественных местах, где убийца, похоже, имел обыкновение знакомиться с жертвами.

За аэропорт и автовокзал отвечал подполковник МВД Василий Петров, начальник первомайского районного отделения милиции. Он не только передал своим подчиненным указания полковника Фетисова, но и сам время от времени обходил свой сектор, чтобы проверить, как они исполняются.

В ту неделю один из его сотрудников, капитан Александр Занассовский, дежурил, в штатском, на автовокзале. Вместе с участковым Атматхановым он присматривался к прохожим, особое внимание обращая на тех, чье поведение казалось ему странным.

Он бродил, стараясь быть как можно незаметнее, среди толпы, которая всегда заполняет вокзалы — автобусные, железнодорожные, воздушные: огромные очереди у касс, буфетов и туалетов; отдельные люди и целые семьи транзитных пассажиров, теснящиеся на скамьях или спящие прямо на полу в залах ожидания; нищие, бездомные и бродяги, проститутки в поисках клиентов и карманники…

Внезапно среди всех этих людей капитан заметил высокого худого мужчину лет пятидесяти, в очках, одетого в серый костюм, с коричневым портфелем в руках. Он заговаривал с молоденькими девушками. Приставал? Может быть. Во всяком случае, этот тип не привлек бы внимания капитана Зацассовского, если бы за несколько дней до того он не видел его в такой же ситуации в том же самом месте…

…Это было недели через две после смерти Гансовской. Капитана заинтересовало поведение высокого человека в сером, чуть сутулого, с портфелем в руках: он украдкой подходил к женщинам и заговаривал с ними, понизив голос.

Движимый любопытством, Занассовский спросил девушку, от которой только что отошел человек в сером:

— Эй, гражданка! Чего он от тебя хотел?

— Ничего особенного. Спрашивал, откуда и куда еду. Пристал ко мне. Я послала его подальше!

Капитан еще несколько минут понаблюдал за «серым», потом его внимание привлекло что-то другое, и он потерял того из виду.

И вот теперь он снова обозначился. На этот раз Занассовский решил довести дело до конца. Может быть, это ложный след, но, если принять во внимание… Он подошел к милиционеру Атматханову.

— Иди за мной, — тихонько шепнул он ему. — Вон тот тип, мужик в сером.

Участковому не требовалось долгих разъяснений. В любой полиции мира правила слежки одинаковы. Один из сыщиков преследует цель вблизи, а другой, держась чуть поодаль, наблюдает за объектом и за своим коллегой.

Но тот человек недолго оставался на автовокзале. Он сел в троллейбус, идущий к центру города, и оба милиционера последовали за ним.

— Смотри, он как будто охотится! — прошептал Занассовский.

«Серый» расхаживал по салону, нервно оглядывая женщин. На Театральной площади он вышел и пересел в другой троллейбус, идущий в противоположном направлении, к автовокзалу. Он трижды проделал весь маршрут, после чего отправился в расположенный в центре города парк культуры. Милиционеры по-прежнему следовали за ним. Аллеи были заполнены проститутками, бродягами и наркоманами. «Серый» приблизился к группе молодых женщин, но они не обратили на него внимания и быстро ушли.

Потом он вроде бы начал приставать к подвыпившей женщине, которая, спотыкаясь, бродила около дверей ресторана, но внезапно развернулся и ушел, как только увидел, что из заведения вывалилась компания ее столь же нетрезвых друзей и направилась к ней. С наступлением темноты парк и соседние улицы стали пустеть, но человек в сером, все кружил и кружил по городу как заведенный.

«Что он, в конце концов, делает? Чего ищет?» — спрашивал себя Занассовский.

Ему достаточно было переглянуться через улицу со стоявшим на противоположном тротуаре Атматхановым, чтобы понять: милиционер задается теми же вопросами. В неверном свете фонаря его озабоченное лицо выглядело мрачным.

В десять часов вечера человек в сером решился сесть в автобус, идущий к автовокзалу. Теперь здесь народу было больше, и он вновь стал приставать к женщинам. Раз за разом терпел поражение, но не оставлял своих попыток. Уже в третьем часу ночи счастье, казалось, наконец улыбнулось ему. Он сел рядом с растянувшейся на скамейке девушкой. Поговорили. Улыбнулись друг другу. Она выглядела сговорчивой. Во всяком случае, продолжая лежать, она, повернувшись к залу спиной, положила голову мужчине на колени. Он снял пиджак и загородил женщину от людских глаз. Рядом поставил еще портфель, чтобы не видно было, чем она занималась.

Через несколько минут она вынырнула из-под пиджака, поднялась и ушла. Человек в сером встал, поправил на себе одежду и последовал за ней. Оба милиционера подумали, что он ее уведет, но ошиблись. Мужчина ушел с вокзала один, направился к остановке и долго ждал трамвая.

Занассовский и Атматханов колебались, продолжать ли слежку. Улицы были почти безлюдны, и он мог их засечь. Но человек целый день вроде бы не замечал их, потому, когда подошел трамвай, они решили сесть в него вместе с преследуемым.

Он вышел у центрального рынка, где, несмотря на очень ранний час, уже началась жизнь. Послонявшись недолго среди прилавков, мужчина снова стал приставать к женщинам. Но успеха не имел.

Занассовский, устав преследовать этого неутомимого и странного человека, решил, что пора кончать. Подойдя к нему, он положил ему на плечо руку, как делают полицейские всего мира, когда кого-нибудь задерживают, и сказал:

— Тихо, это милиция. Пройдемте в отделение. Обычная проверка.

В отделении милиции сыщики открыли коричневый портфель и обнаружили в нем, среди газет и документов, столовый нож — на нем подозрительного вида следы, полотенце, баночку с вазелином и обрывки веревки. Человека звали Андрей Чикатило. Женат, имеет двоих взрослых детей, проживает в Новошахтинске, но работает в Ростове снабженцем на одном из крупных предприятий. У него взяли кровь на анализ, допросили. Чикатило отрицал всякую причастность к убийствам. Конечно, его репутация добропорядочного отца семейства, члена партии и университетский диплом свидетельствовали о его непричастности. Но почему же он вот так разгуливает ночь напролет в поисках приключений с женщинами легкого поведения? Кто он: нормальный мужик, погуливающий на стороне, или возможный убийца? Последняя версия была небезосновательной. Зачем ему понадобился кухонный нож? Перочинный — еще куда ни шло, но зачем носить с собой кухонный!

Вскоре пришли ответы на сделанные насчет него запросы: добропорядочный отец семейства несколько раз терял работу в системе образования из-за развратных действий по отношению к ученикам, как девочкам, так и мальчикам. Милиция тех городов, где это происходило, быстро нашла некоторых из них. Повзрослевшие, поумневшие, они дали показания: да, он постоянно делал непристойные жесты и, случалось, приставал к ним. Его считали гомосексуалистом и сексуально озабоченным.

Предположения стали еще более весомыми после того, как шахтинская милиция переслала в Ростов конфиденциальное донесение, касающееся Чикатило: «…в 1978 году подозревался в убийстве девятилетней девочки…»

Следователь поднял дело об убийстве, за которое два года назад был казнен Александр Кравченко. Для прокуратуры, как и для милиции, предъявить обвинение Чикатило означало вернуться к делу, которое считалось окончательно закрытым! Сотрудники уголовного розыска не без тревоги ждали результата анализа крови. Когда он был получен, их ждал сюрприз: у Чикатило была вторая группа, а не четвертая. Значит, он не мог быть убийцей, которого ищут!

Чикатило, вновь чудесным образом уйдя от возмездия, был немедленно отпущен на свободу…

Что же произошло? Ошибка лаборатории? Нет. На самом деле Чикатило помогла природа. У него оказалась редчайшая биологическая особенность: группа крови не соответствовала группе других его выделений, таких, как слюна, моча, пот или сперма. Тем не менее Чикатило не должен был выскользнуть из рук милиции! Его биологическую характеристику (феномен, известный и ученым, и криминалистам) следовало принять во внимание и сделать дополнительные анализы.

Официальными причинами того, что они не были сделаны, назвали слабые возможности криминалистических лабораторий, непрофессионализм судебно-медицинских экспертов.

— Иностранные эксперты могут работать не только с группами крови, но также и со ста тридцатью двумя подгруппами, — объяснил в ходе процесса Евгений Маслов, заведующий отделом судебно-медицинской экспертизы Ростова. — Но мыто вынуждены работать всего с десятью подгруппами, поскольку не располагаем ни необходимыми сыворотками, ни валютой для их покупки.

И все же некоторые журналисты, например, Ирина Журавская из «Огонька», предположили, что, возможно, существовало указание не повторять анализы и не проводить дополнительных исследований.

«Можно представить себе, — пишет она, — другую версию событий 1984 года. Казнь невиновного, Кравченко, могла кому-то повредить…»

Причуды генетики, таким образом, соединились с нехваткой лабораторных средств (а возможно, и с вмешательством сверху), что и избавило на время Чикатило от возмездия.

Лето 1984 года было особенно удачным для преступника — он ускользнул не только от новошахтинской, но и от ростовской милиции…

Дело Пети Кашникова, убитого в том городе, где жил Чикатило, не связали с ростовскими убийствами. Местные сыщики искали преступника, портрет которого смогли составить. Показания свидетелей во многом совпадали: они видели маленького Петю вместе с высоким худым человеком в очках, одетым в серое. Описание, поначалу расплывчатое, уточнилось, и милиция была уверена: если этот человек в городе, его найдут.

Но сотрудники милиции не учитывали жизненных случайностей, нездоровой обстановки на том предприятии, где работал Чикатило, и состояния самого правосудия.

В СССР средства производства, заводы, магазины, конторы и все, что между ними перемещалось, от сырья до конечного продукта, считалось общим, то есть принадлежащим народу. А общее значит ничье. Таким образом, считали некоторые, можно тащить со своих рабочих мест то, что сгодится либо для личного употребления, либо для перепродажи.

Единственный и вовсе не анекдотичный пример: в одном из провинциальных городов в начале 80-х годов целый район не знал трудностей с маслом, охвативших всю страну. Дело в том, что здесь был расположен комбинат по производству молочных продуктов, но его продукция, сданная государству, должна была распределяться по магазинам всей области. Как же получилось, что этот район оказался снабженным лучше других? Просто-напросто один из работников предприятия умудрялся ежедневно утаскивать несколько килограммов масла, которое затем распродавал. Такое стало массовым явлением.

Специальный отдел Министерства внутренних дел, с отделениями во всех местностях, занимался именно этим видом правонарушений; назывался он ОБХСС (отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности). Естественно, снабженцы, по роду своей деятельности вынужденные подкупать начальников экономических отделов, чтобы добиться продукции, необходимой для работы их предприятия, были одной из излюбленных мишеней сотрудников ОБХСС. В их сети летом 1984 года и попал Чикатило. Он был обвинен в хищении материалов со своего завода, в частности — линолеума, и предстал перед судом. Его приговорили к трем месяцам тюремного заключения.

По этой причине партийная организация потребовала исключить его из своих рядов. Отбывая наказание, он сумел скрыться от опербригады, занимавшейся делом об убийстве маленького Пети. Когда же он вышел из тюрьмы, милиция занималась уже другими проблемами.

Именно в то время, когда Чикатило находился в заключении, ростовские милиционеры передали его жене коричневый портфель, конфискованный при задержании. Внутри лежал нож с подозрительными следами на нем, так и не исследованный экспертами.

Чикатило на суде и не признался в краже линолеума. Напротив, он всегда отводил от себя это обвинение, даже во время процесса 1992 года. По его словам, товарищи по работе, завидовавшие ему, направили в милицию донос.

Действительно у Чикатило были неважные отношения с коллегами на всех предприятиях, где он работал. Женщины его сторонились, а мужчины презирали и придумывали оскорбительные клички.

— Я был как затравленный волк, — объяснил он следователю в 1991 году. — Меня выживали с работы, обзывали фашистом, меня обижали сотрудники, есть свидетели…

— Если я правильно понял, вы совершили все эти убийства в знак протеста. Это так? — попросил уточнить следователь.

— Я имел в виду не это. Невинные жертвы здесь ни при чем. Просто я был в состоянии затравленного зверя.

Несомненно, существование Чикатило в трудовом коллективе было не из легких, но причину этого следует искать скорее в его собственном поведении, чем в интуитивном неприятии сотрудников.

Каждый раз, когда он устраивался на новое место работы, его встречали с любопытством и равнодушием одновременно. С любопытством — потому что новичок всегда привлекает внимание. С безразличием — потому что этот пошлый тип, член партии, был угодлив с вышестоящими и одновременно нагл и агрессивен с подчиненными.

Трудовой коллектив — понятие, совершенно недоступное сознанию людей на Западе. Теоретически коллектив мастерской, конторы или завода, состоящий из тех, кто там работал, участвовал в принятии решений внутри предприятия. Они могли обсуждать вопросы организации рабочих мест, распределения премий, производственных требований и даже выбирать руководителей путем голосования. У них также была возможность во время выборов в различные организации (местные, областные, республиканские и даже Верховный Совет) предлагать кандидатов избирательной комиссии своего округа.

На практике дело ограничивалось тем, что коллектив утверждал решения руководства, поддерживаемые партийным бюро предприятия. Что касается выдвижения кандидатов на выборы, и здесь право решать, кого предложить, принадлежало партийному бюро. Иногда случалось, что это был один из членов трудового коллектива, но чаще всего речь шла о местных молодых ответственных работниках, которых высшие инстанции решили выдвинуть.

Чикатило был среди тех, кто охотно занимался общественной деятельностью на предприятии, участвовал в политинформациях, чтениях и прочих беседах, организованных партийными активистами.

Так, в те самые годы, когда Чикатило совершал свои преступления, еще до исключения его из партии за кражу линолеума, в обществе много говорили об академике Андрее Сахарове, отце советской водородной бомбы и известном диссиденте, которого власти сослали в город Горький[9], расположенный в пятистах километрах к востоку от столицы. Докладчики оправдывали эту меру тем, что в Москве он мог связаться по телефону с иностранными посольствами.

— Так чего они ждут, почему не выключат у пего телефон? — неизменно восклицал какой-нибудь «сознательный гражданин», всегда готовый придерживаться линии партии.

Чикатило был из их числа.

— Я был ярым борцом за дело победы коммунизма во всем мире. Мы с женой сорок лет работали на благо родины. Крушение идеалов коммунизма было для меня личной трагедией, пошатнуло мои убеждения.

Его проблема в отношениях с товарищами по работе заключалась в том, что он, демонстрируя приверженность нормам социалистической морали, на самом деле был порочным человеком, безжалостным убийцей.

Служащие одного из заводов, где он работал, рассказали такую историю. Вечером Чикатило часто возвращался домой автобусом. Естественно, в час пик городской транспорт бывал переполнен. Однажды он оказался рядом с одной из коллег, стоявшей к нему спиной. Не устояв перед искушением и думая, что толпа скроет его от посторонних взглядов, он прижался к женщине, задрал на ней платье и стал гладить ее бедра. Она обернулась и влепила ему звонкую пощечину.

— Простите… Простите… — пробормотал он и выскочил на первой же остановке.

Невзирая на пропаганду, утверждавшую, что секса (под этим подразумевалось «западного разврата») в СССР не существует, нравы в стране были относительно свободными. Мы уже говорили о тесноте жилищ, затруднявшей семейные отношения, но это нисколько не мешало людям вести нормальную и часто разнообразную сексуальную жизнь.

В результате инцидента в автобусе и других подобных у Чикатило создалась репутация сексуального маньяка, тем более смехотворная, что со временем его мужские проблемы становились, в конце концов, известными, поскольку ему случалось при-гласить кое-кого из женщин «распить бутылочку».

Отсюда — трудности на работе. Мужчины презирали его, чувствуя в его поведении подавленную гомосексуальность.

— Если он не может с женщинами, значит, на то есть причина, — с понимающим видом перешептывались у него за спиной.

Дамы тоже относились к нему с подозрительностью. Если судить по тому, какая участь постигла одну из его сотрудниц, Петросян, имевшую несчастье ему поверить, возможно, именно сдержанное отношение к нему многим спасло жизнь.

Ему потребовалось несколько месяцев на то, чтобы уговорить Петросян поехать с ним на его воображаемую дачу.

— Это в лесу, в тихом месте. Приезжай с дочкой, если опасаешься за свою нравственность. Впрочем, свежий воздух только пойдет ей на пользу.

Она колебалась, но он настаивал, пользуясь тринадцатилетней девочкой одновременно как предлогом и залогом своей порядочности. И продолжал напирать:

— Ну, так когда вы обе приедете? Вот увидишь, твоей дочке понравится…

Петросян в конце концов уступила и пришла вдвоем с дочкой на встречу с Чикатило. Это и в самом деле было в лесу. Там они и остались. Навсегда…

Холодным осенним днем 1985 года самолет, на котором прибыл Исса Магомедович Костоев, приземлился в московском аэропорту Домодедово. Помощник начальника следственного отдела по особо важным делам Прокуратуры России и не представлял себе, что вскоре вынужден будет вернуться туда, откуда приехал.

Он провел четыре года в Ростове-на-Дону, где расследовал дела о взяточничестве. Результат его усилий — семьдесят посаженных за решетку больших начальников, главным образом — аппаратчиков брежневских времен, скомпрометировавших себя директоров заводов и мошенников высокого полета.

Он начал свою работу в рамках кампании по борьбе с коррупцией, стимулированной Юрием Андроповым, бывшим генеральным секретарем партии, скончавшимся полтора года назад. А в тот самый год, когда следователь Исса Костоев возвратился в Москву, Горбачев, которому всего за пять лет удалось сделать беспрецедентную карьеру, только что занял место Сталина, Хрущева, Брежнева и Андропова, освобожденное в марте бесцветным Константином Черненко.

Костоев с интересом следил за всеми этими изменениями. В Ростове он старался честно выполнять свою работу, не обращая внимания на принадлежность тех или других к тому или иному клану. К счастью, ему не пришлось вести наиболее взрывоопасные дела, непосредственно затрагивающие брежневское окружение и высшие партийные и государственные круги. Поговаривали, будто кое в чем могли быть замешаны Егор Лигачев, восходящая партийная звезда, и даже сам Горбачев, новый генеральный секретарь. Разве не Михаил Сергеевич руководил сельским хозяйством страны в то самое время, когда хлопковые мошенничества приобрели наибольший размах?

Входя в величественное здание Прокуратуры России, Костоев втайне надеялся, что на него не повесят дело такого уровня. Его желание исполни-лось. Но он еще не подозревал, какое тяжелое расследование ему достанется.

— Вы, старина, вернетесь в Ростов, — сказал ему помощник Генерального прокурора СССР, контролировавший его работу. — Там есть подходящее для вас дело. Местная прокуратура не может из него выпутаться, а у вас есть два преимущества: вы-чело-век со стороны, но знаете эти места.

— Еще одно дело о коррупции?

— Нет, расследование серии нераскрытых убийств.

Костоеву не требовалось других подробностей.

— Дело «Лесополоса»?

— Вот именно.

— Но убийства не совсем по моей части, — возразил он.

— Напротив, вы самый подходящий человек. И Рекунков придерживается того же мнения.

За двадцать лет работы Костоев хорошо изучил механизм принятия бюрократических решений. Если Генеральный прокурор СССР уже решил окончательно, ему остается только смириться.

— Выезжайте туда, как только сможете, — прибавил тот. — История слишком затянулась.

Костоев, как и все в Ростове, слышал о преступлениях местного Джека-Потрошителя. Естественно, подцензурная пресса ни словом о нем не обмолвилась, но слухи распространялись. Кроме того, работая в прокуратуре, он не раз слышал разговоры коллег об этих чудовищных убийствах. Знал и то, что дело «банды психов» все еще расследуется и что, если верить Казакову, расследовавшему его, милиция не всегда соблюдала закон в обращении с обвиняемыми. Он говорил даже о «выколачивании признаний».

Когда Костоев в ноябре вернулся в Ростов, там было еще тепло, хотя в Москве давно наступила зима. «Вот преимущества работы на юге», — уговаривал он сам себя, выходя из здания аэропорта. Но и неудобства не замедлили дать о себе знать. Война между местными властями и оперативными подразделениями милиции по поводу «банды психов» была в самом разгаре.

Коллеги встретили Костоева с некоторым облегчением и уважением: он приобрел некоторый авторитет, расследуя дела о коррупции, и к тому же являлся сотрудником Прокуратуры России.

Зато с милицейскими начальниками отношения были сложнее. Разумеется, не все городские следователи были замешаны в фальсификации дела «банды психов», многие даже осуждали методы работы коллег. Но корпоративный дух, свойственный людям, носящим мундир, был всесилен.

Для начала Костоев углубился в дело Каленика, Сабурова и их предполагаемых сообщников. Просматривая документы, толстыми кипами громоздившиеся на его рабочем столе, он не мог сдержаться и не высказать вслух свое негодование. Не только против «психов» не существовало никаких улик, но многие факты были бесчестно и намеренно подделаны, чтобы придать обвинению видимость правдоподобия.

Он разделял сомнения следователя Казакова, к тому же счел, что тот протестовал недостаточно решительно. Эти несчастные умственно отсталые люди, которые больше двух лет томились в тюрьме, давно должны были оказаться на свободе!

— Это позор! — возмущался он, разговаривая с коллегой. — В деле есть явные несоответствия и противоречия. Как опербригада смогла все это объяснить?

— Они уверяли, что для обвиняемых вполне нормально давать противоречивые показания, потому что они психи!

Костоев немедленно подписал постановление о прекращении уголовного дела и ходатайство об освобождении заключенных. Дело «Лесополоса» начиналось заново. И начиналось не с расследования недавних убийств, а с первого — в 1982 году. Всего 23 известных убийства и сотни похожих случаев, произошедших в разных районах области, которые могли быть присоединены к этой серии.

Для того чтобы выработать стратегию расследовании, Костоеву предстояло досконально изучить дело и попытаться представить себе личность убийцы.

То, что он мог увести с собой опустившихся и бродяжек, вроде Ольги Куприной, умственно отсталых, какой была Зина Кузенкова, или детей, как было с восьмилетней Валей Оленчонок, — все они были убиты при сходных обстоятельствах, — еще как-то можно объяснить.

Но как быть с Леной Гансовской, порядочной молодой девушкой, убитой рядом с аэропортом? А Женя Муратов, пятнадцатилетний школьник, хороший ученик, который без видимой причины сошел с электрички, не доехав до своей станции? Потом нашли его выпотрошенный труп. Зачем им-то было следовать за убийцей?

«Так или иначе, но этот тип внушал доверие», — сделал для себя вывод следователь.

Но можно ли с уверенностью сказать, что все преступления совершены одним и тем же человеком? Полковник Васильев из отдела судебно-медицинских экспертиз категорически заявил:

— Результаты вскрытия дают возможность утверждать, что речь действительно идет об одном и том же преступнике.

Интересный человек этот Васильев. Полковник медицинской службы, доктор наук, он участвовал, как говорили, во всех необъявленных войнах, какие вел СССР. Его специальность: выживание и деятельность человека в экстремальных условиях, от пустыни до Крайнего Севера. Кроме того, он обладал энциклопедическими познаниями в различных отраслях: патологической анатомии, в которой он не знал себе равных, йоге или заклинаниях конголезских колдунов.

Костоев, отныне уверенный в том, что имеет дело с серийным убийцей, решил попросить психиатров дать его психологический портрет. До сих пор этого не было сделано, поскольку версия о серийном убийце не была официально признана.

Затем он устроил первое совещание со своими помощниками, Евгением Бакиным и Владимиром Сивковым, и сотрудниками опербригады милиции под руководством полковника Михаила Фетисова, который одним из первых отправился по следу маньяка. Именно он дал указание усилить наблюдение в опасных местах, на вокзалах, в аэропорту и т. п. Это, правда, не дало никаких результатов, если не считать раздражения участковых, которым пришлось произвести сотни проверок. Но по крайней мере он действовал разумным образом.

— Что нам известно о человеке, которого мы ищем? — спросил следователь у своих подчиненных.

Описание предполагаемого преступника, составленное на основе данных экспертиз и показаний нескольких свидетелей, которые запомнили его, увидев вместе с некоторыми из жертв, могло подойти многим: «Возраст от двадцати пяти до пятидесяти пяти лет. Высокий, крепкий. Четвертая группа крови. Размер обуви: 43 или больше. В очках. Опрятный. Носит с собой кейс или портфель с хорошо заточенными ножами. Страдает сексуальными извращениями (онанизм, педофилия, некрофилия, гомосексуализм и садизм). Возможно, импотент. Имеет познания в анатомии. Наиболее вероятные места первой встречи с жертвами: пригородные электрички, железнодорожные и автовокзалы».

— Единственный способ попытаться разобраться — действовать методом исключения, — объяснил собравшимся Костоев. — Времяпрепровождение, образ жизни и личность каждого из подозреваемых должны быть скрупулезно исследованы, дабы исключить малейшее сомнение.

Все сразу поняли, что им предстоит титанический труд. Убийца легко перемещался: значит, следовало искать среди двухсот тысяч шоферов и автомобилистов области. Его действия доказывали, что у него может быть психическое расстройство: следовало внимательно просмотреть истории болезни в психиатрических больницах. Он демонстрировал дьявольскую ловкость: возможно, бывший милиционер? Он, несомненно, гомосексуалист, но в Ростове — им было известно — больше геев, чем официальная статистика Министерства внутренних дел насчитывала по всему Советскому Союзу.

Костоев распределил дела между сыщиками. Часть опербригады получила ростовские дела, часть — шахтинские. Началась долгая охота, конец которой будет положен лишь через пять лет…

Психиатр Александр Бухановский после многих дней изучения толстых томов дела выдал свое заключение. Костоев взял у него аккуратно отпечатанные листочки и положил их на край стола.

— Я прочту потом. Сейчас хочу услышать от вас основные выводы.

— Я сказал бы, что это человек совершенно серый, невыразительный. Его не замечают. Свидетельства это подтверждают: девушку или мальчика видели уходящими вместе с высоким человеком, но никто не может описать его подробнее. Заурядность делает его не поддающимся описанию.

Костоев почувствовал легкое раздражение, но постарался этого не показывать.

— Мы явно пришли к одним и тем же выводам. Это не облегчает задачи сыщиков. Я прекрасно знаю, что мы не можем определить его внешность, но я хочу по меньшей мере знать, что он представляет собой умственно.

— Это образованный человек. Должно быть, получил высшее образование.

— Почему вы так решили?

— Для того чтобы уговорить ребенка, подростка или женщину, — ответил психиатр, — надо каждый раз прибегать к другим аргументам. Это не так просто. Следует быть психологом, уметь легко изъясняться, иметь, как говорится, хорошо подвешенный язык. И уметь внушать доверие.

— Понимаю.

— Другая его особенность — то, что он без труда перемещается с места на место.

— Да, оперативники это учитывают. Они ищут среди шоферов такси и дальнобойщиков.

— Тоже может быть, но это плохо согласуется с тем, что нам известно о психологии этого типа. Он должен быть бюрократом. Но бюрократом, который часто разъезжает. Он может, к примеру, заниматься снабжением на каком-нибудь предприятии.

— Снабженец-гомосексуалист?

— Почему вы решили, что он гомосексуалист?

— Но… милицейские рапорты… Он нападает на мальчиков, на подростков.

— А если это только в крайнем случае? Он ищет женщину, не находит и бросается на первую подходящую жертву, с какой может справиться.

— И тогда…

— Да, Исса Магомедович, человек, которого вы ищете, не обязательно ведет развратную жизнь. Он даже может внешне выглядеть вполне приличным отцом семейства.

Отчет психиатра, хотя и содержал конкретные подсказки, скорее расширял, чем ограничивал поле поиска. Теперь предполагаемая личность убийцы была известна лучше, но можно ли в такой ситуации вдруг бросить остальные версии и сосредоточить все силы на выявлении некоего человека, получившего высшее образование, имеющего возможность с легкостью перемещаться и не обязательно гомосексуалиста? По меньшей мере от десяти до двадцати процентов взрослого мужского населения Ростовской области могли соответствовать этому приблизительному описанию.

Если он занимается снабжением или чем-то сходным, это сужает круг поисков до нескольких тысяч человек. Совсем немного!

Но в таком случае этот тип вполне мог жить в другой области и приезжать в Ростов только для заключения сделок с местными предприятиями. Да и то обстоятельство, что убийства совершались через неопределенные промежутки времени, подтверждало это предположение.

«Подожди! — сказал сам себе Костоев. — Если он с легкостью перемещается, почему тогда убийства ограничиваются Ростовской областью? Он вполне может заниматься своим садистским ремеслом в других местах, по мере своих переездов». Значит, необходимо расширить поле поиска на всю территорию СССР.

Оперативная бригада милиции согласилась с таким подходом. Благодаря существованию центральной картотеки Министерства внутренних дел не представляло особого труда получать информацию о подобных преступлениях, совершенных в стране.

В конце января 1986 года царило невероятное волнение. Александр Власов, первый секретарь обкома партии, только что был переведен в Москву, на должность министра внутренних дел СССР.

— Поздравляю, — сказал Костоеву один из его коллег. — Это благодаря вашим многочисленным успехам в борьбе с коррупцией, взятками и бандитизмом здесь, в Ростове, Власов получил этот пост, который ему, что называется, «не по Сеньке шапка».

— Хорошо, что забыли о деле «Лесополоса», — бросил на ходу другой, — не то он оказался бы вторым секретарем где-нибудь на Крайнем Севере.

— Он уже побывал партийным начальником в Восточной Сибири, — ответил первый, — но ты знаешь, что, начиная с определенного уровня, неудачи не могут помешать ни карьере, ни почетному уходу на пенсию.

Он умолк, словно сказал слишком много. Тогда только начинались разговоры о перестройке. Демонстрировать некоторое свободомыслие считалось хорошим тоном, но меру допустимой критики каждый знал. Он мог бы сказать, иллюстрируя свою мысль, что провалы Горбачева в те времена, когда тот возглавлял советское сельское хозяйство, не помешали ему занять пост генерального секретаря партии. Этот человек, должно быть, обладал достоинствами, распознать которые дано было лишь его собратьям из Политбюро (но, судя по всему, так и не распознали).

Впрочем, Костоева мало занимали эти разговоры, он был озабочен другим: с тех пор, как следователь вернулся в Ростов, убийца не давал о себе знать.

Отсидев три месяца за кражу линолеума, Чикатило стал искать новую работу. В конце концов его взяли, снова снабженцем, на Новочеркасский электровозостроительный завод.

Это огромное предприятие приобрело печальную известность в 1962 году, став ареной драматических событий. В то время из-за повышения цен на мясо, совпавшего с уменьшением премий, рабочие завода устроили забастовку. Это движение, поначалу ограниченное, грозило перекинуться на другие предприятия. Правительство, во главе которого стоял тогда Никита Хрущев, решило применить силу. В Новочеркасск были направлены войска. Забастовщики устроили манифестацию, думая, что солдаты не будут в них стрелять. Они ошиблись. Говорят, что погибло человек семьдесят, но власти всегда скрывали точную цифру.

В конце 80-х годов эта трагическая история была еще жива в памяти работников завода. Чикатило обстановка в Новочеркасске показалась куда лучше, чем на прежнем месте. В 1986 году ему даже написали поздравительную открытку по случаю дня рождения.

Поначалу его намного реже посылали в командировки: он должен был вникнуть в дела завода. Ему давали другие поручения. Может быть, по этой причине он на время прекратил убийства.

Возможно, что, как в 1979 году, сделавшись объектом внимания со стороны милиции, Чикатило стал осторожнее. Кроме того, атмосфера следствия, созданная Костоевым, затрудняла «охоту». Поезда, вокзалы и места скопления людей были под постоянным наблюдением. В 1986 году он не совершил ни одного убийства. В 1987 году — три, и все далеко от Ростова: одно из них — убийство тринадцатилетнего мальчика в Ревде, под Свердловском[10]; два других — женщины и десятилетней девочки — в Ташкенте, столице Узбекистана.

— Три убийства в 1987 году, — спросил у него Костоев на следствии, — вы совершили вне нашей области. Это произошло из-за того, что вы поняли — вас ищут, наблюдают за пригородными поездами и вокзалами?

— Да. Я знал, что меня ищут. Я это знал.

Все это время Костоев и его помощники из оперативной бригады милиции тщетно дожидались, чтобы убийца объявился снова. Хотя такого рода преступления совершались: за этот период им удалось раскрыть девяносто пять убийств. Они расследовали также и сумели довести до конца тысячу шестьдесят два уголовных дела: случаи насилия, непредумышленные убийства, телесные повреждения, о которых им сообщали как о преступлениях, которые могли быть связаны с их «объектом».

Но это была побочная работа.

— Он затаился, — не без оснований утверждал один из сыщиков.

Начали поступать донесения об убийствах, совершенных в других областях. В большинстве случаев было очевидно, что они не имели отношения к ростовскому чудовищу: жертвы были застрелены, отравлены, выброшены в окно… Иногда орудием убийства оказывался нож, но отсутствовал так хорошо известный зловещий ритуал.

И все же однажды зимним днем пришло, казалось, подходящее донесение из Рязанской области: обнаженный труп найден посреди леса, на теле сходные повреждения. Туда немедленно отправился оперативник Николай Садыков. Он прибыл, когда еще не закончился осмотр места происшествия. Через несколько часов сыщик позвонил в Ростов:

Мы разгребли весь снег вокруг трупа и нашли кончик лезвия. Я сразу понял, что это не наш убийца. Наш никогда не оставляет следов…

И верно, вскоре преступник был задержан. В кармане у него нашли часы убитого.

В 1987 году, как в 1979 и 1984, Чикатило везло. И это тем более удивительно, что на этот раз сыщики делали свое дело на совесть.

Труп мальчика из Ревды был найден, когда от него остался только скелет, и дело вскоре было закрыто из-за невозможности опознания. Ростовские сыщики узнали о нем только в 1991 году — из признаний Чикатило. Он привел Костоева в глухое место, где сам побывал всего один раз, дав тем самым еще одно доказательство своей необыкновенной памяти.

Ташкентское дело также оставалось неизвестным бригаде Костоева до ареста Чикатило. Однако тела жертв — женщины и девочки — были достаточно быстро обнаружены. На трупах присутствовали характерные повреждения, в том числе, как обычно, выколоты глаза. Но местная милиция решила сохранить эти сведения в тайне. Почему? Никто не может этого объяснить. Возможно, какие-то свои амбиции. Если бы Костоев и полковник Фетисов вовремя узнали об этих убийствах, им достаточно было просмотреть списки пассажиров, вылетавших в Ташкент, чтобы напасть на след Чикатило.

— Ну что, Исса Магомедович, ваш убийца ушел па покой?

Костоев привык слышать подобные реплики от коллег и знакомых. Шел уже 1988 год, и в течение двух лет маньяк не объявлялся.

— Хорошо бы! — отвечал он, сам не слишком веря в такую возможность.

Но однажды в его кабинете раздался зловещий телефонный звонок. Прерывистое дыхание на том юнце провода ничего хорошего не обещало: Шеф… Он вернулся!

Следователь даже не сразу понял, кому из его сотрудников принадлежит этот взволнованный, юное. Рука чуть дрогнула, когда записывал сведения, которые ему сообщили.

Возвращение преступника привело Костоева в отчаяние: ведь он ждал этого момента потому, что иначе убийцу невозможно поймать. Но как-то упустил из виду, что визитной карточкой преступления будет изуродованный труп. И не один. Это убийство стало началом новой серии, вскоре последовали другие страшные находки.

Убийца выбрал новые места для «охоты»: город Красный Сулин к северу от Шахт, ростовский ботанический сад, пригородную станцию «Лесхоз».

Продолжали поступать донесения из других областей. 14 мая тело восьмилетнего мальчика было обнаружено рядом с вокзалом в Иловайске Донецкой области, километрах в двухстах от Ростова. Оперативники, прибывшие на место, категорически утверждали: да, это почерк ростовского убийцы.

Бригаду Костоева ситуация угнетала. Они были уверены, что как только убийца объявится снова, то сразу будет схвачен. Ведь они готовились к этому долго, разработали более эффективные методы розыска, подключили значительные силы для наблюдения за опасными местами, основательно допросили возможных свидетелей, изучили картотеку пропавших без вести, чтобы, не теряя времени, опознать жертву. Была даже создана, под руководством подполковника Виктора Буракова, межрегиональная оперативная бригада, составленная из лучших сотрудников местных органов внутренних дел. Однако все напрасно.

Преступник оказался куда более ловким, чем они себе представляли. По-прежнему никаких следов, ни одного надежного свидетеля. Расплывчатое описание, отпечатки обуви 43 или 44 размера. В немногочисленных достоверных описаниях продолжал упоминаться коричневый портфель, с которым не расставался подозреваемый. Но это не могло быть решающим отличительным признаком.

У полковника Васильева, судебно-медицинского эксперта, была одна идея, но в те времена ее трудно было осуществить.

— Вы, с вечной манией секретности, помогаете преступнику затеряться в толпе, — говорил он сыщикам. — Все документы, которые я от вас получаю, снабжены грифом «секретно». Хватит дер-жаться за привычки прошлых лет. Надо говорить обо всем в газетах, по радио, по телевидению. Надо, чтобы люди знали, что происходит в действительности. Не только жертв станет меньше, но мы заставим этого типа делать ошибки.

— Правильно, — отвечали ему. — Но это не от нас зависит. Решает Москва.

Что оставалось делать Костоеву в такой ситуации, когда была отвергнута возможность публичной огласки сведений об убийствах? Лишь одно — усилить наблюдение в местах повышенной опасности.

И поныне кажется поразительным, что ни следователь, ни оперативники не нашли в старых делах никаких следов Чикатило. Однако объясняется это просто: как в деле об убийстве маленькой Лены в 1978 году, так и в серии преступлений 1983–1984 годов указаны только те, кого милиция считала виновными, и кто признал свою вину: Кравченко и «банда психов».

Для того чтобы найти преступника, надо было знать его фамилию: оба случая задержания Чикатило фигурировали в его личных делах, хранившихся в первом случае в шахтинской, во втором — в ростовской милиции.

Отсутствие всяких упоминаний о нем казалось подозрительным многочисленным наблюдателям и журналистам, которые впоследствии изучали это дело. Было ли такое случайным или намеренным — чтобы не выплыло дело Кравченко?

Наблюдая непоследовательные действия милиции, Чикатило, должно быть, в самом деле вообразил себя недосягаемым. Или же привычка к убийствам заставила его утратить осторожность?

Однажды зимним вечером 1990 года он впервые нарушил собственные правила. На перроне вокзала в Шахтах он подошел к молодой, слегка подвыпившей женщине лет двадцати. Во время следствия он с обычной для него точностью вспомнил, что на ней была черная шуба из искусственного меха, под которой виднелся тренировочный костюм.

— Эй, девушка! Куда идешь?

Она смерила его взглядом с ног до головы, потом грубо ответила:

— А тебе какое дело? Гуляю.

Может быть, Чикатило почувствовал, что ее не удастся затащить в лес? Или же, подгоняемый своими «импульсами», предпочел место поближе? Неподалеку, совсем рядом, находилась пустая квартира его дочери. Она больше там не жила, и ключ был у него в кармане.

— Пошли со мной, — предложил он. — Я дам тебе денег и бутылку поставлю.

— Ладно, — буркнула она. — Только за пятьсот рублей.

Она много запросила, но Чикатило торговаться не стал. Все равно не собирался платить.

— Как тебя зовут?

— Татьяна.

Квартира на первом этаже. Подъезд плохо освещен. Чикатило с трудом попал ключом в замочную скважину. Девушка презрительно смотрела на дрожащие руки этого типа, который ей в дедушки годился. Дверь в конце концов открылась.

— Бутылку выставлю после. Снимай шмотки, — выдохнул он.

Она ворча разделась. Чикатило последовал ее примеру. Дальше все развивалось по хорошо известному сценарию.

Девушка стала смеяться над его бессилием. Он бросил ее на пол. Она вырывалась, требовала свои пятьсот рублей, угрожала, повторяя, что ее приятели от него не отстанут.

И тут в руках убийцы появился нож…

Соседи слышали крики, но никто не пришел на помощь.

— Когда она закричала, — рассказывал Чикатило на следствии, — я несколько раз сильно ударил ее в рот ножом, выкручивал руки. Потом разрезал ей нос вместе с верхней губой. После этого она замолчала.

Татьяне Р. было семнадцать лет. Бросив учебу в техникуме, она ничего не делала, выпивала, вела, как сказано в ее милицейском деле, «беспорядочную половую жизнь». Угрозы, которыми она пугала Чикатило, были не пустыми. Девушка сожительствовала с главарем банды, которая совершала в области различные преступления.

— Когда я убедился, что она мертва, то сдал думать, как поступить с телом.

Продолжение кажется фантастическим. Он вышел из квартиры и отправился на поиски транспортного средства. Побродив по окрестностям, увидел старушку с санками и забрал их. Этот высокий тип очень испугал ее.

— Я сразу согласилась, — рассказывала она. — Пусть возьмет санки. И была рада, что так легко отделалась. Больше всего я боялась, что он вернется.

Но у него были дела поважнее. Избавиться от тела посреди города намного труднее, чем бросить его в лесу.

Он расчленил труп и использовал одежду девушки для того, чтобы завернуть в них части тела: ноги и майку, туловище — в шубу, голову — в штаны от тренировочного костюма. Потом старательно вымыл квартиру. Уложив на санки страшный груз, направился к окраине города, где на пустыре можно было найти подходящее место. Чтобы попасть туда, надо было перебраться через железнодорожные пути и перенести санки через рельсы. Он старался их перетащить, но никак не мог справиться. И тут к нему подошел какой-то прохожий:

— Вам помочь?

Чикатило на мгновение оторопел, потому что не ожидал встретить кого-либо в таком глухом месте и в такое время. Но опомнился и поспешил ответить:

— Да, да. Спасибо…

Вдвоем они приподняли санки и без труда перенесли их на другую сторону.

— Тяжелые, — сказал добровольный помощник.

Чикатило пробормотал несколько слов, которые могли сойти за благодарность и, дождавшись, пока тот отойдет подальше, продолжил путь.

Он избавился от кровавого груза, бросив его в канализацию, а санки оставил на пустыре.

В те месяцы, которые оставались до ареста, он больше никого не приводил в квартиру своей дочери. В лесу, конечно, намного спокойнее…

Можно только удивляться, что невероятные обстоятельства убийства Татьяны не возбудили подозрений милиции. Даже такой простой факт, что человек в летах ведет молодую девушку в пустую квартиру, мог возбудить нездоровое любопытство соседей. И потом, были крики, звуки борьбы, кража санок и ночной поход преступника с «грузом». Невероятно, что ни один человек не сообщил в милицию, не забеспокоился.

Однако вполне возможно, что какой-нибудь бдительный сосед и поделился подозрениями о странном поведении Чикатило, но сотрудники милиции не сочли нужным проверить сообщение, или оно показалось им не стоящим внимания.

Мы помним, как в ходе того же ростовского дела расследовавшие его отказались устроить очную ставку свидетеля с предполагаемыми обвиняемыми — Кравченко и Чикатило. Если бы они это сделали, удалось бы избежать не только судебной ошибки, но и множества убийств, совершенных маньяком в лесах. Вместо этого свидетелю презрительно бросили: «Вам его покажут, если понадобится».

Российская пресса сегодня сурово критикует недостатки в работе сотрудников милиции, приводя множество фактов их непрофессиональных действий.

Так, газета «Вечерняя Москва» 5 августа 1992 года рассказала типичную историю о сексуальном маньяке, свирепствовавшем в городе за несколько месяцев до того. Он нападал на маленьких мальчиков, затаскивал их в укромные места и насиловал. Но не убивал. Он отпускал их, рискуя тем, что его узнают. Естественно, именно так и произошло. Насильник и двое его малолетних жертв, лет по десять, столкнулись однажды вечером у дверей магазина.

— Это он, он нас насиловал! — закричали мальчики.

Как раз в эту минуту к магазину на полном ходу подлетела милицейская машина. Из нее вышли два милиционера в форме. Дети бросились к ним и стали рассказывать свою историю.

— Потом разберемся, — оттолкнув мальчиков, ответили те.

Потому что перед ними стояла другая, куда более важная задача: успеть сделать покупки до закрытия магазина. Они купили не водку — молоко и печенье. Выйдя из магазина, сели в машину и как ни в чем не бывало собрались уехать.

Тем временем прохожие бросились в погоню за насильником, студентом-первокурсником знаменитого Московского физического института, и поймали его…

Разумеется, не следует обобщать. Тем не менее подобные случаи, похоже, не редкость.

Во всяком случае, если бы милиция и заинтересовалась делом, связанным с квартирой дочери Чикатило, вряд ли удалось бы прямо связать его с делом «Лесополоса»: убийство посреди города, расчлененный труп…

Зато расследование, даже формальное, неминуемо привело бы к преступнику, который был одним из немногих (если не единственным), кто мог воспользоваться этой квартирой. Тем более что его внешность, достаточно характерная, известна по милицейской ориентировке, а возможные свидетели смогли бы его опознать.

Именно из-за блекло-характерной внешности Чикатило в конце концов и был замечен и задержан после двенадцати лет злодеяний.

6 ноября 1990 года сержант милиции Рыбаков дежурил на станции «Лесхоз». Только что закончилась сильная гроза, земля была мокрой. Его сапоги оставляли на ее податливой поверхности четкие следы, напомнившие ему о маньяке, которого он помогал выслеживать. Однако сержант не был вполне уверен, что узнает того, кого так долго ищут.

За несколько недель до праздников в лесу, совсем рядом с вокзалом, был найден труп. С тех пор Рыбаков и его коллеги, сменяясь, несли поблизости от места преступления постоянную вахту.

Около четырех часов пополудни он увидел высокого худого человека с портфелем в руке: тот вышел из леса, остановился у лужи, чтобы ополоснуть в ней грязные ботинки, после чего направился к вокзалу.

Рыбаков подошел к нему: мужчина ростом был не меньше метра восьмидесяти, обувь сорок четвертого размера. К куртке прилипли мокрые листья. Один палец перевязан, на мочке уха и щеке царапины, из которых выступило несколько капель крови. Казалось, похож на описание человека, которое им дали.

— Ваши документы!

Вышедший из леса человек казался спокойным. Открыв портфель, он стал рыться в газетах и прочих бумагах, отыскивая паспорт. Найдя, протянул его милиционеру:

— Вот, пожалуйста.

Сержант пробежал глазами документ: «Чикатило Андрей Романович, родился 16 октября 1936 года, женат, двое детей, работает инженером на электровозостроительном заводе в Новочеркасске, проживает на улице Гвардейской, дом 36, квартира 68».

— Откуда идете?

— Оттуда, через лесок.

Рыбаков знал поселок. По дороге от него до станции было три километра, но местные жители пред- v почитали короткий путь через лес.

— Я ходил в гости к другу, — продолжал Чикатило. — Собирался побыть у него недолго, но слово за слово — стемнело, и я остался ночевать.

Милиционер показал пальцем на его щеку.

— Вы поранились?

Тот провел рукой по лицу и посмотрел на испачканные кровью пальцы.

— Смотри-ка, наверное, порезался, когда брился. Я и не заметил.

Он что-то сказал насчет качества лезвий, перекинулся несколькими словами с милиционером, и тот вернул ему документы.

Рыбаков смотрел ему вслед, пока он шел к перрону. Мужчина казался вполне приличным человеком, вряд ли это тот, кого они ищут. Этот на убийцу не похож. И все же сержант занес данные паспорта Чикатило в свою записную книжку, а вернувшись в отделение, составил рапорт:

«Во время своего дежурства в рамках следствия по делу „Лесополоса“ я заметил в 15 часов 45 минут на станции „Лесхоз“ человека, внешность которого совпадала с фотороботом разыскиваемого. Он шел со стороны лесопосадок. Это было после грозы, и его одежда была в грязи. Я проверил у него документы. Он предъявил мне паспорт на имя Чикатило Андрея Романовича, 1936 года рождения, проживающего в Новочеркасске.

После проверки я отпустил Чикатило. Он сел в поезд, идущий по направлению к Ростову-на-Дону.

Сержант Рыбаков, 6 ноября 1990».

В связи с праздниками — годовщиной Октябрьской революции — этот рапорт дошел до полковника Фетисова, руководившего оперативной бригадой, только 9 ноября.

Эти два праздничных дня показали распад режима. Во всех городах страны традиционные демонстрации трудящихся и парады войск сменились выступлениями в пользу реформ. Что касается коммунистов, то они протестовали против нового политического курса и требовали призвать к суду демократов, реформистов, либералов, социал-демократов и самого Горбачева за «предательство Родины». Но обошлось без крупных столкновений. К счастью для милиции, которая оказалась как бы между двух огней и толком не знала, на чьей стороне выступать.

Один из помощников Фетисова принес ему последние сообщения по делу:

— Дежурный на станции «Лесхоз» заметил человека, подходящего под описание нашего подозреваемого.

— Вы проверили?

— Еще нет, товарищ полковник. Ждали ваших указаний.

И от какого числа рапорт?

— От вторника, 6 ноября. Мы не хотели беспокоить вас в праздники, товарищ полковник. Решили, что ничего срочного.

…В этом деле так часто упускали время, но что значили два дня в сравнении со многими годами охоты за преступником.

— Хорошо, тогда займитесь рапортом. Соберите об этом человеке все, что можно.

Помощник решительно направился к двери. Он уже стоял на пороге, когда полковник добавил:

— И отправьте бригаду в «Лесхоз», пусть поищут возможный труп.

Сведения насчет Чикатило он получил очень скоро. Фетисов прочел, и чутье профессионала подсказало — наконец-то серьезный след!

Этого типа подозревали в 1979 и 1984 годах. Его отпустили из-за несоответствия группы крови. И тем не менее его замечают шесть лет спустя в одном из тех мест, где действовал убийца. Совпадение? Возможно. Но вполне возможно и то, что эксперты схалтурили, делая анализы. Фетисов знал: так бывает. Лучше проверить.

— Возьмите его под наблюдение. Все может быть.

— Надо ли сообщать следователю Костоеву? Полковник задумался. А если это ложный след?

Лучше не рисковать, не вызывать лишних нареканий.

— Нет. Сначала проверьте. Мы успеем проинформировать его, если в «Лесхозе» что-нибудь найдут.

В субботу 10 ноября Чикатило отправился на завод. Из-за октябрьских праздников рабочая неделя совершенно поломалась, и делать ему было особенно нечего, но надо было по крайней мере явиться.

После стольких лет безнаказанности он, конечно, и представить себе не мог, что милиция в третий раз им заинтересуется. Но именно в то утро за ним было установлено наблюдение, и оперативники в штатском, которым поручена была наружная слежка, знали каждый его шаг. Руководил их действиями подполковник Колесников из Новочеркасском милиции. Чикатило ушел с завода в 14 часов.

Домой собрался… — предположил один из милиционеров, увидев его выходящим.

— Нет, я думаю, в город пойдет, — ответил другой.

— Спорим на пятерку?

— Идет.

Через несколько минут синенькая бумажка перешла из рук в руки. «Объект» действительно направился в город.

На остановке Чикатило подошел к подростку, который тоже ждал трамвая. С легкой улыбкой прошептал ему на ухо несколько слов. Мальчик взглянул на него, отрицательно помотал головой и ушел.

Один из наружников продолжал слежку, а другой окликнул:

— Эй, мальчик!

Подросток испуганно обернулся.

— Не бойся, я из милиции. Что тебе сказал этот тип на остановке?

— Озабоченный… Приглашал меня посмотреть фильм по видику. Но я отказался. У этого типа подозрительный вид.

Чикатило бродил по городу: сворачивал туда, поворачивал обратно, заговаривал с женщинами, которые посылали его подальше. В конце концов, усталый, так ничего и не добившись, он вернулся домой.

Одновременно со слежкой прочесывали леса вблизи станции. Но оперативная бригада отрабатывала и другую версию: за несколько дней до того в Красном Сулине был найден труп мальчика. В последний раз жертву видели на железнодорожном вокзале вместе с человеком, похожим на фоторобот убийцы. На этот раз свидетели не сомневались.

Годом раньше студентка медицинского института Светлана Напрасникова и одна из ее подруг видели того же самого человека. Это было в пригородной электричке. Мужчина лет пятидесяти пытался уговорить маленького мальчика сойти вместе с ним. Ребенок не хотел и расплакался. Затем вскочил и убежал на следующей станции, а этот тип вышел вслед за ним. Потом они много раз встречали этого мужчину, всегда на одной и той же ветке.

Сыщики показали девушкам фотографии из картотеки преступников, но фотографии подозреваемого у них не было. Тогда студентки согласились проделать в электричке тот же путь и в то же время вместе с оперативниками — может быть, они снова его увидят. Но даже если этого не произойдет, у милиционеров будет возможность прохронометрировать различные отрезки пути и установить наблюдение в последующие дни. Следственный эксперимент был назначен на 13 ноября.

В тот самый день, когда девушки «путешествовали» в электричке с людьми Фетисова, в кабинете следователя Костоева снова раздался звонок:

— Плохие новости, шеф. Еще один труп… И опять в «Лесхозе».

Как ни привык он к черным новостям, всякий раз мысль о еще одной жертве убийцы была невыносима.

— Хорошо, еду, — коротко сказал он, а сопровождавшему его сотруднику зло и решительно заявил: — Это его последнее убийство. Теперь мы возьмем злодея.

Тот лишь пожал плечами и взглянул на начальника недоверчиво…

В «Лесхозе» милиционер проводил следователя к группе работавших в лесу людей в серой форме.

Здесь звездочек больше, чем в туманности Андромеды, — бросил кто-то, намекая на офицерские погоны.

В самом деле, все, кто руководил расследованием, включая полковника Михаила Фетисова, собрались здесь, окружив тело, лежавшее на земле среди опавших листьев.

Чем ближе подходил Костоев, тем труднее ему было сдерживать гнев.

— Исса Магомедович, — обратился к нему Фетисов, — смерть наступила несколько дней назад, но…

Костоев жестом велел ему замолчать, обошел труп кругом, с болью глядя на страшные раны… Потом подошел к милицейским начальникам, глубоко, как перед прыжком в воду, вдохнул лесной воздух и заговорил жестко, требовательно, почти зло.

— Что все это значит?! — взорвался он. — Как вы работаете? Я-то считал, что «Лесхоз» под наблюдением!

— Успокойтесь, Исса Магомедович…

Фетисов взял его за руку, отвел в сторонку:

— Зря вы так на нас напали. Мои люди действительно были здесь. Один из наших написал рапорт. Он указал данные человека, чья внешность соответствовала фотороботу убийцы. Думаете, мы случайно здесь оказались? Ничего подобного. Я сам отдал приказ прочесать эту местность.

Костоев, успокоившись, выслушал рассказ о прошлом Чикатило и о том, какие меры были приняты милицией.

— Но почему вы мне раньше ничего не сказали, Михаил Григорьевич?

— До тех пор, пока не нашли труп, нам нечего было предъявить этому типу. Была формальная проверка.

Костоев догадывался об истинных причинах, по которым его держали в неведении, но не показал этого.

— Теперь все всерьез. Это лучший след, какой был у нас за все годы. Надо следить за этим типом и больше не упускать. И арестовать, как только он допустит малейшую оплошность.

— Мы не станем брать его прямо сейчас?

— Лучше, если у нас будут более явные улики., Может быть, удастся взять его с поличным…

Вернувшись в свой кабинет, Костоев велел про-, верить, мог ли упомянутый Чикатило находиться в Иловайске Донецкой области 14 мая 1988 года, в то время, когда было совершено убийство восьмилетнего мальчика.

Потом велел принести досье его задержаний в 1979 и 1984 годах и стал изучать документы.

В тот же вечер сыщики подняли заводской архив. В конце концов они обнаружили копию командировки. В указанный день Андрея Чикатило посылали в Артемовск Донецкой области.

Костоев, получив эту информацию, взглянул на карту — станция Иловайская действительно находилась на железнодорожной линии, соединявшей Ростов с Артемовском и проходившей через Таганрог.

— Это наш человек. Теперь я совершенно уверен.

Чтение досье Чикатило привело его в ужас. Сколько наделано ошибок в ходе следствия! Сколько упущений! Как такое могло произойти? Уже шесть лет назад против него были серьезные подозрения, но оперативная бригада отбросила их. Можно подумать, они спешили отделаться от неудобного подозреваемого. И зачем все это? Чтобы подвести под обвинение несчастных, умственно отсталых людей. И кто был казнен за убийство маленькой девочки в 1978 году? Невиновный?

— Господи, неужели так можно работать! — воскликнул он. — Сколько жизней человеческих мы потеряли за эти годы!..

Бригаде, которая, сменяясь, занималась наблюдением за Чикатило, все это начало надоедать. Они следили за ним уже дней десять, но, если не считать того, что он часто — впрочем, безрезультатно разговаривал с женщинами и детьми, в остальном вел себя совершенно нормально.

20 ноября «объект» вышел из дома в обычное время с портфелем в руке. Милиционеры успели привыкнуть к его режиму и маршрутам, что могли порой опережать его.

Как всегда, он провел день на заводе и ушел оттуда в обычное время. После работы он, случалось, сразу возвращался домой, но в тот вечер отправился в центр Новочеркасска и стал бродить по улицам. Время от времени Чикатило приближался к молодой девушке или подростку и бросал им несколько слов. Иногда те, к кому он подходил, ему отвечали, но чаще торопились уйти подальше от этого странного типа.

Давно стемнело. Он пристал к пьяной девке, но та его обругала, и мужчина отошел. Он шел быстрым шагом, присматриваясь к прохожим, особенно женщинам и подросткам, замедляя шаг у автобусных и трамвайных остановок, часто возвращаясь назад. Подполковник Колесников, руководивший наблюдением, велел своим людям подойти к нему.

— Это начинает затягиваться, — решил он. — Нельзя же вот так ходить за ним целыми днями. В конце концов он нас заметит. Задерживаем его.

В это время Чикатило на противоположной стороне улицы подошел к мальчику с сигаретой.

— Слушай, парень, и не стыдно тебе курить в твоем-то возрасте, — ласково, словно в шутку, бросил он.

Меньше всего ему хотелось казаться грубым. Главное — завоевать доверие мальчика, добиться превосходства над ним, но не испугать.

В эту минуту его окружили трое. Поначалу он подумал, что на него напали. Но тут увидел красные книжечки.

— Милиция! Не двигаться.

— Ваше имя? — спросил Колесников.

— Чикатило, Андрей Романович, — ответил тот, в голосе его звучало явное недоумение.

— Вы задержаны.

Щелкнули наручники.

Костоев не хотел рисковать, поместив Чикатило и изолятор временного содержания. Дело «банды психов» убедительно показало, каким образом следователи добиваются иногда признаний обвиняемых: жестоким обращением, психологическим давлением, а то и физическим воздействием. Потому отдал приказ поместить его в следственный изолятор Ростовского КГБ.

Когда перед ним впервые оказался этот высоки и человек с невыразительной внешностью, Костей с трудом верил, что перед ним действительно убийца. Но подозрения были тяжкими. Впрочем, со временем в глазах подследственного стали вспыхивать опасные огоньки.

Пока устанавливали его личность, Чикатило отвечал на вопросы робко, нескладно, объяснялся с трудом, вовсе не так, как следовало бы говорить человеку с университетским дипломом. Но впоследствии, когда его допрашивали более подробно, он начал демонстрировать некоторое высокомерие, как будто не сомневался в собственной безнаказанности. В конце концов, разве не одержал он два раза верх над «легавыми»? Тем не менее он должен был догадываться, что теперь все будет по-другому.

Во время первых двух допросов тактика Чикатило выглядела простой: отрицать все и по любому поводу строчить жалобы генеральному прокурору.

— Вы были в Иловайске Донецкой области 14 мая 1988 года?

— Нет.

— Но именно в это время вы ездили в командировку в Артемовск.

— Возможно. Я этого не помню.

Одним из способов защиты были ссылки на плохую память. В одном из своих писем к прокурору он объяснял, что из-за этого недостатка у него были трудности на работе. Только во время третьего допроса у него стали заметны признаки слабости.

— Вы были шестого ноября на станции «Лесхоз»?

— Я такого не помню.

— Вы там были, вас видели.

— Это был не я.

— Вы потеряли паспорт?

— Ничего подобного! Он все время при мне.

— В таком случае именно вы шестого ноября показывали его милиционеру в «Лесхозе».

Чикатило невнятно пробормотал какое-то путаное объяснение. В его линии защиты появилась брешь. Понемногу он начал поверять следователю свои тайные мысли:

— Мне случалось бродить по вокзалам. Там есть нищие… Они просят милостыню, требуют, а то и вымогают. Потом разъезжают в электричках по всем направлениям. У меня был случай наблюдать сцены сексуальной жизни этих бродяг. Меня это унижало по той причине, что я никогда не мог вести себя вполне как мужчина. Я задавался вопросом: имеют ли право на существование эти деклассированные элементы?

И наконец он произнес те слова, которых так долго ждал Костоев:

— Я готов признаться в своих преступлениях, но прошу вас не терзать меня подробностями, потому что моя психика этого не вынесет.

Ему позволили встретиться с психологом. Через десять дней после его ареста прокурор подписал обвинительное заключение. Теперь, после милицейского расследования, могло начаться настоящее судебное следствие.

Чикатило рассказал обо всем, начиная с первого убийства в 1978 году. Костоев обвинял его в тридцати шести убийствах. Он признался в совершении пятидесяти пяти так называемых «эпизодов» и рассказал о них во всех подробностях. Его расстройство памяти чудесным образом прошло.

Так Костоев получил ответы на все вопросы, которые задавал себе с тех пор, как ему поручили дело. Женщинам он предлагал деньги или выпивку. Лена Гансовская последовала за ним потому, что не могла найти нужную остановку автобуса и поверила симпатичному немолодому человеку, предложившему ей помощь. Мальчиков он заманивал обещаниями дать то, что им хотелось: лакомства, видеофильмы… А пятнадцатилетний Женя Муратов доверчиво согласился помочь полиному человеку отвезти на дачу тяжелые вещи.

Пятидесяти пяти убийств остались нераскрытыми только два: невозможно было найти трупы н установить личность жертв. Один «эпизод» суд отказался признать — за недостатком улик.

— Вы признались во всех «эпизодах»? — спросил Чикатило полковник Костоев в конце следствия.

— Во всех, во всех.

— Может быть, вы что-то утаили?

— Напротив. Могу вас заверить, что ничего не упустил, как бы для того, чтобы почтить их память, как на исповеди…

— По вашим показаниям и другим материалам следствия получается, что вами убиты тридцать четыре женщины и двадцать один мальчик. Все эти преступления имели сексуальный контекст?

— Трудно вот так сказать… В общем, я не делал разницы. Мне это было безразлично. Да, можно сказать, что эти убийства были совершены на сексуальной почве, а также в связи с гонениями, которым я подвергался. Дурным обращением. Меня били… И притесняли некоторые служащие. В таких условиях у меня возникло нервное истощение… А сколько раз хотели выжить из моего кабинета! И потом, было еще сексуальное голодание…

— Если вас, как вы говорите, притесняли, если это был внутренний протест, если вы не могли удержаться и не приставать ко всякому одинокому человеку, как получилось, что с 1979 года по сентябрь 1981 не было совершено ни одного преступления? Значит, вы могли сдержать себя? Остановиться?

— Надо вспомнить. Это было связано с работой и образом жизни. Я работал вместе с женой, никогда не оставался один…

— В каких общественных и семейных обстоятельствах вы находились в 1982 году, когда убили семь человек? Вы переехали…

— Главным образом, начались служебные командировки.

— И что же?

— Эти безумные переезды, всевозможные бредовые поручения.

— А убийство Б.? Вы не ехали в командировку, вы просто шли на реку купаться. А как насчет П.? Вы собрались в отпуск в Краснодар. А насчет С.? Вы шли навестить родственников. Вы понимаете, что все эти факты не увязываются с вашими объяснениями?

— Я все же передвигался с места на место, даже если это не была командировка.

Во время следствия Чикатило старательно пытался изобразить себя жертвой обстоятельств, уверял, по будто у него не было намерения убивать, даже в ту минуту, когда вел в лесную чащу очередную жертву.

— Иногда, — объяснил он Костоеву, — нам случалось пройти пять километров лесом. И вдруг со мной это начиналось: сухость во рту, дрожь…

— Но вы ведь уводили своих жертв с намерением убить?

— Конечно, — признал он наконец. — Так и было. И убивал. Я думаю, это укоренилось таким образом в моей душе, я стремился освободиться от чувства сексуальной неудовлетворенности. Я уводил их с этой целью, но отчетливо не формулировал, будто делаю это для того, чтобы убить. Просто, как только я видел одинокого человека, мне сразу хотелось увести его в лес.

— По какому принципу вы выбирали жертву? Возраст? Физические данные?

— Я не придавал этому значения.

— Если вы не выбирали, как объяснить, что, когда вас охватывала «дрожь», вы ни разу не напал на мужчину или женщину лет пятидесяти? Вольте того, почти все женщины, которых вы уводи ни, были бродяжками или умственно отсталыми. Значит, выбор был?

— Гак получалось. Это они шли за мной.

— Вы их искали?

— Нет, я не искал себе жертву. Я бродил как затравленный волк.

— Но ваши коллеги утверждают, что вы не могли усидеть на месте.

— Я и не спорю с этим.

— Значит, вы искали себе жертву?

— Да, выходит, что так. Да…

Следствие по делу продолжалось два с половиной года. Результаты работы Костоева и его помощников уместились в две сотни томов. Все «эпизоды» проверены, факты подтверждены документально. Порой Чикатило сам вел следователей на места убийств, о которых даже не было известно. Список жертв все увеличивался, жестокость и зверство, с которыми он истязал несчастных, поражали даже видавших виды сотрудников. Убийца и насильник понимал: избежать смертной казни он может, только демонстрируя безумие.

В Институте общей и судебной психиатрии имени Сербского обычная экспертиза занимает четыре недели. Чикатило продержали три месяца. И признали ответственным за свои поступки.

Его адвокат Марат Хабибулин тем не менее не отказался от единственно возможной линии защиты и потребовал независимой психиатрической экспертизы. И не без оснований: поведение Чикатило во время процесса и даже после него (как доказывает его последнее письмо) заставило многих усомниться в его психическом здоровье.

Во время слушания дела главным вопросом была не вина подсудимого, в которой никто не сомневался, но его психическое здоровье. Многие газеты то и дело употребляли применительно к нему выражения «оборотень» и «вампир». За этим стояло неосознанное желание отрицать его принадлежность к человеческому обществу. Другие считали его человеком, «одержимым силами зла». Дьявольское вмешательство — такая вещь, с которой ничего не поделаешь и которая может опутать любого человека. Большинство же просто считали Чикатило сумасшедшим. Вполне серьезно рассказывали, будто японцы предлагали большие деньги за возможность исследовать его мозг. Почему японцы? И почему, собственно, надо интересоваться именно мозгом Чикатило, а не других, не менее омерзительных серийных убийц? Но статус сумасшедшего никоим образом не мог отвести от него смертную казнь. Даже во Франции, где смертная казнь отменена с 1981 года, значительная часть населения с трудом допускает, что преступник, страдающий психическим расстройством, может сменить тюрьму на психиатрическую клинику.

В мае 1992 года, во время телепередачи, министр юстиции Николай Федоров заявил, что он против смертной казни, но воздержится требовать ее отмены, потому что сознание народа пока не готово к этому.

В самом деле, видя явный рост преступности в стране, многие граждане требовали возврата к чрезвычайному уголовному законодательству. Некоторые адвокаты и пишущие на эту тему журналисты выступают против такого умонастроения, напоминая, что, если бы права Александра Кравченко были соблюдены, если бы адвокат мог нормально его защищать, сыщикам не удалось бы с такой легкостью объявить преступником невиновного человека. В заключение хочу привести цитату из статьи Георгия Рожнова, который в июне 1992 года писал в «Огоньке»:

«На самом деле нас должно интересовать не число жертв Чикатило. Довольно было бы и одной… Все предпочитают говорить о тайнах его психики… Для меня здесь нет никакой тайны. Преступник будет продолжать орудовать ножом или топором до тех пор, пока остается безнаказанным. Если и есть какая-то проблема, то она заключается в длительной безнаказанности Чикатило».

Сейчас, когда я пишу эти строки, Андрей Чикатило ждет в одиночной камере тюрьмы № 3 города Новочеркасска ответа Верховного суда России на свою просьбу о помиловании.

30 марта 1993 года А. Р. Чикатило был расстрелян.

Статьи:

БЕСПАЛОВ Ю. Комсомольская правда. — 16 октября 1992. БЕСПАЛОВ Ю. Комсомольская правда — 17 октября 1992. ЖУРАВСКАЯ И. Огонек. — 8–15 февраля 1992. ЖУРАВСКАЯ И. Огонек. — 15–22 февраля 1992. ЖУРАВСКАЯ И. Литературная газета. — 3 февраля 1993. КРЮКОВ М. Правда. — 16 октября 1992.

ЛОГИНОВА Н. Московские новости. — 10 мая 1992. ОГУРЦОВ В. Российская газета. — 23 октября 1992. РОЖНОВ Г. Огонек. — 13 июня—4 июля 1992. РУБНИКОВИЧ О. Независимая газета. — 16 апреля 1992. ВИННИКОВА Л. Аргументы и факты. — апрель 1992.

В самом деле, никто не вызывает подразделение для расстрела. Со сталинских времен за выражением «расстрел» скрывается вполне прозаическая пуля в затылок.

«Джек-Потрошитель» Сфетана Бургуэна

«Господин Ландрю» Кристиана Гоисатча.

Когда закончилась война, многие русские, поселившиеся на Западе после революции 1917 года, решили вернуться в СССР, чей авторитет после победы над Гитлером был огромным. Вместо земли обетованной многие узнали лишь горький опыт лагерей.

Вопреки очень распространенному представлению, слово «ГУЛАГ» означало не сами лагеря, но организацию, которая ими управляла, — Главное управление лагерей.

Подробнее об этом можно прочесть в автобиографической книге Леонида Габичева «Детский ГУЛАГ».

Сегодня в России представители судебной власти назначаются Министерством юстиции. Постепенно вводится в практику суд присяжных для слушания уголовных дел.

Слова «преступление» («crime») и «правонарушение» («delit») переводятся на русский язык одним словом преступление, так что между тем и другим нет разграничения, какое существует во Франции.

Городу вернули старое название — Нижний Новгород.

Сегодня Свердловску вернули его прежнее название — Екатеринбург.