Серия «Дом тьмы»

Во внутреннем оформлении использованы изображения:

© Textures and backgrounds, shaineast, creaPicTures, majlan, 55th, PhuShutter / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Колесова Ю.В., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Меня зовут Стина, и я скоро умру. Напрямую мне об этом никто не говорит, но я же не дурочка. Всё вижу по глазам матушки. И слышу, как шепчутся соседки. Увидев меня, они склоняют головы набок и начинают прищёлкивать языками: ц-ц-ц.

Иногда я слышу, о чём они шепчутся:

– Бедная Марта: сперва муж, а теперь и девочка…

Марта – это моя матушка. Моего отца звали Пауль, но его уже нет. Он погиб на войне. Война закончилась, но папа как умер, так и умер. А скоро и я умру. Я всё кашляю и кашляю – иногда так сильно, что вся простыня в крови. В такие минуты глаза у матушки становятся совсем грустные.

Но когда знаешь, что скоро умрёшь, особенно радуешься всяким хорошим вещам. Например, что тебе выпало прокатиться на автомобиле! Никогда не думала, что мне доведётся такое – а вот ведь довелось! Огромный роскошный автомобиль! Весь красный и блестящий. Сиденья мягкие, светло-коричневые. Думаю, они из кожи. Другие дети на нашей улице Шёмансгатан глазам своим не поверили, когда он подкатил к нашей двери и господин в униформе осведомился, кто из нас Стина.

В таких автомобилях разъезжают богатые и важные господа. Кинозвёзды и министры. И очень странно, когда в таком едет маленькая чахоточная девочка – вроде Стины с улицы Шёмансгатан. Я почувствовала себя Гретой Гарбо.

Рядом со мной на сиденье стоит маленький коричневый саквояж. В нём лежит почти всё, что принадлежит мне на этой земле. Несколько весьма потрёпанных одёжек, кукла Роза, юла, которую сделал мне Петтер, торгующий на рынке, две глянцевые картинки (на одной – ангел с розовыми крыльями, а на второй – мужская и женская руки, соединённые в венке из цветов) и фотография отца и матушки. На карточке они такие молодые и серьёзные. Повезло, что у них нашлись деньги сходить к фотографу в тот день, когда они обручились.

Интересно, будут ли меня когда-нибудь фотографировать? С этим пора бы поспешить.

Главное сокровище я завернула в ночную рубашку, чтобы оно не помялось в дороге. Просто невероятно, что у меня теперь есть такая красивая книга! Называется она «Робинзон Крузо» и на самом деле принадлежит моему старшему брату Улле. Я уже сидела на лестнице – готовая, с заплетёнными косами и в застёгнутой кофте, – ожидая, когда меня заберут, и тут он внезапно подошёл и протянул её мне.

– Вот, Стина, это тебе, – выпалил он и убежал.

Эта книга – самое дорогое, что есть у Улле, могу поклясться. Много раз я просила дать мне хотя бы посмотреть картинки, но он всегда говорил «нет» – так он над ней трясся. А теперь просто так взял и подарил мне!

Наверное, Улле тоже знает, что я скоро умру. И я позабочусь о том, чтобы он получил назад своего «Робинзона Крузо». Я могу написать завещание, как сделала перед смертью бабушка Матильда. И это хорошо, иначе отец не смог бы подарить матери обручальное кольцо. Но поскольку бабушка об этом подумала и записала на бумаге, что кольцо должно достаться Паулю, всё устроилось. Завещание – штука важная, надо не забыть написать его перед тем, как умереть.

Господин, который ведёт машину, спросил меня, не хочу ли я прилечь и отдохнуть, но когда я лежу, кашель становится только хуже, поэтому я попросила разрешения остаться сидеть. К тому же хочется смотреть в окно, когда едешь на автомобиле – может быть, единственный раз в жизни.

Ехать нам предстоит долго. Санаторий находится далеко в лесу, где воздух чистый и свежий. В такие санатории ездят только богатые люди, и просто удивительно, что и мне тоже такое выпало.

Несколько недель назад к нам зашёл доктор Лундин и спросил, что скажет Марта, «если Стина отправится в санаторий». На самом деле этот вопрос задал ему другой доктор, его хороший друг.

В санатории «Малиновый холм» они исследуют, что происходит с кашляющими городскими детьми, когда те попадают на природу. А вдруг дети возьмут да и поправятся! Так они думали, эти доктора. Они хотели, чтобы я попробовала пожить там, а они обследуют меня и мои лёгкие и посмотрят, помог ли мне санаторий.

Сама я ни капельки во всё это не верю – ну как обычный воздух может мне помочь? Воздух ведь и так везде есть.

За лето мне стало гораздо хуже. Ещё весной я могла вместе с Улле и Эдит спуститься в порт, чтобы посмотреть на корабли и принести матушке дров. Я могла задавать курам корм и по понедельникам помогать раскатывать валиком бельё. Почти каждый день я ходила на колонку за водой. И в школу тоже могла ходить. Но потом начала кашлять, и кашель всё не кончался. Теперь я уже давно лежу в кухне и кашляю, не видя ничего, кроме крошечного кусочка двора за нашим домом. Так что вы понимаете, как увлекательно было вдруг проехать по улицам Гельсингфорса[1] в автомобиле, в каком ездят кинозвёзды, а потом увидеть поля, холмы, леса и озёра. Я так вертела головой, что у меня даже затылок заболел.

Поначалу матушка не хотела, чтобы я ехала в санаторий, и я тоже не хотела. Но потом она всё же начала надеяться – а вдруг там мне станет лучше? Глупо было бы отказаться от такой возможности.

Мне кажется, её уговорили соседки.

– Дорогая Марта, подумай, как хорошо, что девочка будет там под присмотром – у тебя появится время позаботиться и об остальных пяти детках.

Да, так и есть. Нас шестеро братьев и сестёр, а отца у нас нет. Все остальные здоровенькие и помогают матери как могут.

Улле, которому уже четырнадцать, сейчас работает посыльным, но хочет подыскать себе работу в порту. Больше всего на свете он мечтает уйти в море. Эдит тринадцать, она помогает матери в те дни, когда особенно много господ сдают в утюжку свои воротнички. Ещё есть младшие братья и сёстры, близнецы Ларс и Эллен, да ещё Эрик, который был у матери в животе, когда погиб отец, но они тоже достаточно подросли, чтобы помогать по хозяйству. А вот от меня теперь никакого проку, я совсем ослабела, только кашляю и всем мешаю. И конечно, все боятся, что я их заражу, поэтому остальным приходится тесниться в комнате, а мы с матушкой спим на кухне.

Теперь, когда меня не будет, им станет куда просторнее. Я понимаю, что матушке будет лучше куда-нибудь меня пристроить, хотя она и грустит.

Пора уже им привыкать, что меня нет рядом, ведь когда я умру, так и будет.

В последние вечера перед моим отъездом матушка вязала. Пряжу она собрала, распустив свитера и носки, из которых мы уже выросли. Она сидела у печки и всё вязала и вязала. Иногда она опускала своё вязанье на колени и тяжело вздыхала. А потом продолжала вязать.

Наверное, она не замечала, что я не сплю и смотрю на неё, лёжа в своей постели. Я хотела насмотреться на матушку, чтобы не забыть потом в санатории, как она выглядит. Она очень красивая, моя матушка. У неё тёмные волосы и голубые глаза, в точности как у меня. Мы обе тощие, но у неё щёки покруглее и розовые губы. У меня губы такие бледные, что их едва видно. Волосы она почти всегда укладывает в узел на затылке, но в бане я видела их распущенными – они длинные и вьющиеся. С распущенными волосами матушка похожа на королеву из сказки. Я бы тоже хотела иметь такие волосы, но у меня они прямые и жиденькие. Одна из соседок в нашем дворе постриглась очень коротко, но я надеюсь, что матушка никогда не сострижёт свои королевские волосы.

В последний вечер на Шёмансгатан я получила пакет. В нём лежала новая вязаная кофта! Немного странная, потому что в ней резко менялись цвета пряжи, но всё же самая прекрасная кофта, какую я когда-либо видела! Впервые в жизни мне подарили совершенно новую вещь, до меня эту кофту не носили ни Эдит, ни Улле. Поднеся воротник к носу, я ощущаю запах матушки. Каждый день буду надевать свою новую кофту в санатории.

Никогда не забуду, как впервые увидела санаторий «Малиновый холм». Должно быть, я задремала, потому что, когда автомобиль свернул на небольшую дорогу, вздрогнула и проснулась.

Теперь мы катили по аллее из высоких старых деревьев. Думаю, это дубы. Потом миновали озеро с блестящей водой, поднялись по крутому склону холма – и приехали.

Такого большого здания я никогда раньше не видела даже в городе! Или же дом казался гигантским, потому что стоял в одиночестве среди леса? Настоящий за́мок! В нём было четыре этажа, башни и балконы, круглые окна и резные двери. Окна на фасаде я сосчитать не успела, но мне показалось, что их не меньше сотни!

Дома мы живём всемером в двух маленьких комнатках – здесь же, в «Малиновом холме», могли бы разместиться несколько тысяч человек, и никому не было бы тесно! Тем не менее я увидела только двоих. Они стояли на широкой лестнице перед большой дверью, одетые во всё белое.

Автомобиль остановился, шофёр вылез и открыл мне дверь:

– Ну вот, фрёкен, мы приехали.

Внезапно я смутилась и, когда слезла с сиденья и выбралась из автомобиля, сжимая в руке саквояж, почувствовала себя совсем ребёнком, а вовсе не кинозвездой. Я не забыла расправить юбку и подтянуть гольфы, прежде чем сделать книксен двум женщинам в белом. Можно быть бедным, но это не причина вести себя невоспитанно, как говорит матушка.

Женщины на лестнице были одеты в одинаковую одежду медсестёр. В остальном же они казались не похожи, как небо и земля. Одна была молодая, немного полноватая, с розовыми щеками. Из-под белой косынки выбивались светлые пушистые локоны. Когда она улыбалась, на щеках у неё появлялись ямочки – я всегда о таких мечтала. Но когда лицо совсем худое, как у меня, ямочкам взяться неоткуда. Вторая женщина была высокая и сухая, с тёмными волосами, уложенными в тугой узел на затылке. Она была старшей из них и строго посмотрела на меня сверху вниз, словно я только что сделала что-то недозволенное.

Но заговорила со мной светленькая:

– Это у нас маленькая Стина, насколько я понимаю. Хорошо ли доехали?

– Спасибо, да, – пробормотала я и ещё раз присела в книксене.

– Я сестра Петронелла, а это старшая медсестра санатория сестра Эмерентия.

На всякий случай я в третий раз сделала книксен. Сестра Эмерентия сурово оглядела меня, но потом опустила голову в чуть заметном кивке – видимо, это было что-то вроде приветствия.

– Пойдёмте со мной, поднимемся в отделение, – сказала сестра Петронелла. – Я отнесу ваш саквояж.

Она взяла меня за руку, и мы поднялись по лестнице в дом. Мы прошли через огромные тяжёлые деревянные двери с зелёными стёклами и вошли в гигантский холл. Пол здесь был выложен разноцветными каменными плитами, стены выкрашены в светло-зелёный цвет с причудливыми узорами. Никогда в жизни я не видела ничего подобного – что-то вроде вокзала и церкви одновременно. Только гораздо больше.

Мы шли по бесконечным длинным и широким коридорам, поворачивая то вправо, то влево – и вот перед нами оказалась широкая серая лестница с узорными чугунными перилами, уходящая на несколько этажей вверх. Я запрокинула голову, чтобы посмотреть, где же эта лестница упирается в потолок, споткнулась о свои собственные ноги и чуть не упала.

– Здесь мы поднимемся наверх, – сказала сестра Петронелла.

Поднявшись на несколько ступенек, я была вынуждена остановиться и откашляться. Сестра Петронелла терпеливо ждала. Потом мы двинулись дальше.

Внутри здание казалось ещё больше, чем снаружи. Но других людей не было видно, только в коридоре второго этажа нам встретилась ещё одна медсестра, катившая небольшую тележку.

– Много тут живёт пациентов? – спросила я.

– Пока не очень, – ответила сестра Петронелла, – но теперь, когда здание восстановлено после пожара, их будет гораздо больше.

– Так здесь был пожар?

– Ну да, разве вам не говорили? Несколько лет назад весь восточный флигель сгорел. Санаторий пришлось закрыть. Но теперь мы снова работаем.

Она гордо улыбнулась мне, но я невольно поёжилась. Больше всего на свете я боюсь пожаров. Когда я была маленькой, на острове Мункхольмен случился пожар. Мы с Улле и Эдит стояли на горе, наблюдая оттуда, – несколько человек не успели выбраться из своих домов… нет, это слишком ужасно.

– Сестра Петронелла…

– Да?

– На том пожаре кто-нибудь погиб?

Ямочки на щеках сестры Петронеллы исчезли.

– Не думайте об этом. Бояться нет причин. Сейчас всё идёт своим чередом, и санаторий «Малиновый холм», если вы ещё не знаете, – самый современный и самый лучший санаторий во всей Европе! Вам очень повезло, что вы попали сюда.

В очередной раз нам пришлось остановиться и дождаться, пока я откашляюсь. Как долго нам ещё идти? Мне казалось, мы идём по коридору уже несколько минут.

– Ну вот, мы уже в четырнадцатом отделении! – с прежней бодростью проговорила сестра Петронелла и замедлила шаг.

Она открыла дверь в комнату – вернее, в палату. Здесь, внутри, абсолютно всё было белое, как мел. Белые стены, белый потолок, даже небо за окном показалось мне скорее белым, чем голубым. Восемь идеально заправленных кроватей стояли в два ряда, с потолка свисали белые занавески.

Все кровати пустовали.

– Вы можете сами выбрать себе кровать!

– Но… я что, буду здесь одна?

– Пока – да. Как я уже говорила, новые пациенты поступают каждый день, так что скоро у вас появится компания.

Я сглотнула. Целая комната для меня одной. О таком я иногда мечтала дома на Шёмансгатан, когда едва удавалось найти свободное место, чтобы присесть, поскольку везде толпились братья и сёстры. С каким удовольствием я взяла бы их всех с собой! Здесь бы мы все поместились. И матушка тоже.

Я медленно подошла к окну в дальнем конце палаты. За окном, насколько хватало глаз, виднелись верхушки деревьев. Далеко внизу я также разглядела кусочек озера, мимо которого мы проезжали.

– Тогда эту, если можно, – сказала я и положила руку на холодное белое изголовье кровати, стоящей справа у окна.

– Я бы тоже её выбрала, – улыбнулась сестра Петронелла. – Что ж, распакуем вещи?

Она положила саквояж на кровать, открыла и стала быстро вынимать мои вещи. Я едва успела схватить «Робинзона Крузо», чтобы он не упал на пол.

Рядом с кроватью стоял небольшой комод. Книгу, юлу, глянцевые картинки и фотографию я положила в верхний ящик, а мою одежду сестра Петронелла повесила в узенький шкаф, стоящий в стороне. Куклу Розу я посадила на комод. По-моему, у неё сделался очень удивлённый вид.

Собственно говоря, я уже слишком большая, чтобы играть в куклы, но мне всё равно приятно, что Роза со мной. К тому же она в своём красном клетчатом платье стала ярким цветовым пятном на фоне всего белого.

– Ну вот, – подвела итог сестра Петронелла. – А сейчас мне кажется, что вам лучше всего отдохнуть перед ужином. Горшок стоит под кроватью, питьевая вода – в кувшине у двери. Никуда не уходите, оставайтесь в отделении. Видите маленькую верёвочку на стене?

Понятное дело, я её заметила. Довольно толстая белая верёвка с круглой бусиной на конце.

– Если потянете за неё, то в комнате у медсестры отделения прозвонит колокольчик. Но дёргать за верёвочку можно только в экстренной ситуации. Никакого баловства.

Я кивнула. Уж я-то точно не буду дёргать ни за какую верёвочку. Перед глазами у меня возникла картина – гигантский колокол звонит прямо над ухом строгой медсестры Эмерентии, и она в ярости несётся по коридору. Такого я точно не хочу.

– Что же, пока всё. Отдыхайте, – сказала сестра Петронелла и вышла за дверь.

Я слышала её удаляющиеся шаги в коридоре, потом всё стихло. Стало даже слишком тихо. Ужасно тихо. Я не могла припомнить, чтобы когда-нибудь находилась в таком месте, где не слышно вообще ничего.

Тут у меня начался очередной приступ кашля, и мой кашель эхом разнёсся по пустой палате. Он гремел, словно пистолетные выстрелы. Всё здесь такое белое. Такое тихое. Такое странное. Не могу точно сказать, что я себе представляла, – но всё-таки мне думалось, что в санатории будет больше цвета и звуков. И будут другие дети.

Присев на край кровати, я понюхала свою кофту. Матушка. Мне стало интересно, чем все они сейчас занимаются там, дома. Думают ли обо мне? Волнуются ли за меня? Как только у меня появится возможность, я напишу им письмо – сестра Петронелла наверняка даст мне бумагу и карандаш.

А что я напишу? «Я приехала в за́мок, расположенный далеко в лесу». Они решат, что я сочиняю, хотя это почти правда.

Никакого желания отдыхать у меня не было, и я снова подошла к окну. Подоконник оказался широким и прочным, на нём наверняка можно сидеть, если только удастся залезть. Я попыталась подтянуться, но в груди так больно кольнуло, что я сдалась и осталась стоять на полу.

Снаружи было очень красиво. Приближалась осень, и среди верхушек сосен я различила несколько берёз, которые уже начали желтеть. Я очень обрадовалась, увидев внизу на земле людей – а то мне уже становилось не по себе от одиночества. Некоторые из них были медсёстрами, их легко можно узнать по белой форме. Другие, наверное, пациентами, как и я. Но они показались мне гораздо старше. Некоторые передвигались с палочкой, другие сидели на скамейках.

Только теперь я обратила внимание на два внушительных дома возле озера. Большие роскошные виллы из тёмного дерева – они смахивали скорее на жилые дома, чем на больничные постройки. Кто там живёт? Наверное, сестра Эмерентия?

Повернув голову в другую сторону и прижавшись щекой к стеклу, я увидела ещё одно здание. Как и санаторий, оно было из серого камня, но с остроконечной крышей и крестом наверху. Церковь! Очень интересно, об этом я тоже напишу в письме матушке и остальным. «Санаторий такой большой, что у нас даже есть своя церковь», – напишу я.

Очень трудно отдыхать, когда тебе велено отдыхать. Но я попыталась.

Сняв ботинки, я легла на кровать. Она оказалась довольно жёсткой, а простыни так накрахмалены, что напоминали газетную бумагу. Я закрыла глаза и постаралась думать о чём-то другом, а не о своих домашних.

Иногда, когда мне становится скучно, я придумываю романтические истории, которые никогда в жизни не решусь записать: а вдруг кто-то другой их прочтёт? Я тогда просто умру от стыда, не сходя с места.

Однажды я увидела в витрине антикварной лавки картину. На ней были изображены рыцарь и девушка, которые стояли совсем рядом и собирались поцеловаться. Он был высокий и статный, с тёмными волосами до плеч. А золотые вьющиеся волосы девушки ниспадали до талии. Закрыв глаза, она подняла лицо вверх, а рыцарь склонился над ней, и у меня даже защекотало в животе, когда я увидела эту картину. Она провисела в витрине несколько недель, и я придумывала массу поводов, чтобы пройти мимо. Я старалась пойти одна, потому что Улле или Эдит стали бы смеяться, если бы я захотела остановиться и посмотреть на картину. Само собой, всё это было ещё до того, как я заболела.

А однажды картина исчезла, и на её месте появилось скучное полотно с цветами в вазе. Наверное, какой-нибудь богач купил рыцаря и девушку, чтобы повесить у себя дома. И всё же я была рада, что мне удалось увидеть ту картину столько раз – рыцарь и девушка крепко отпечатались у меня в памяти. Когда мне требовалось сочинить романтическую историю, я просто представляла их и начинала придумывать.

Должно быть, в конце концов я всё же задремала, потому что испугалась до жути, когда двери палаты распахнулись и с важным видом вошла сестра Эмерентия, а за ней ещё две медсестры. Одна катила перед собой тележку, другая несла в руках какую-то сложенную ткань. Сестры Петронеллы среди них не было, и обе, казалось, боялись сестру Эмерентию не меньше, чем я.

– Вставайте, – скомандовала мне старшая медсестра.

Я послушно выбралась из постели.

– Раздевайтесь, пришло время вечернего туалета.

Это было ужасно. Я долго возилась с пуговицами на кофте, и всё получалось ещё медленнее оттого, что сестра Эмерентия с сердитым видом смотрела на меня. В конце концов я встала рядом с кроватью в одном нижнем белье.

Не все дети в нашем дворе носят пояс с чулками, но мы с сёстрами носим. И всё очень чистое, матушка об этом заботится. Но трудно не заметить, что моё бельё залатано во многих местах. Ведь оно уже было ношеное, когда досталось Эдит, а потом и она его ещё немного потрепала, прежде чем передать мне. Пожалуй, когда оно перейдёт к Эллен, там уже будет больше швов и заплат, чем ткани. Я стояла вся красная от стыда – к такому я совсем не была готова.

Две сестры шагнули вперёд и принялись тереть мне ноги и руки влажными тряпками. Они так старались, что у меня покраснела кожа.

– Вши? – спросила сестра Эмерентия. В её устах это слово прозвучало как щелчок кнута.

Я почувствовала себя оскорблённой. Да, я из бедной семьи, но наша матушка каждую неделю тщательно расчёсывает всех детей мелким гребнем. Улле это так не нравилось, что он совсем состриг волосы, а за ним то же самое тут же захотели сделать Ларс и Эрик. Теперь все трое ходят почти лысые.

Потом медсёстры захотели, чтобы я сняла и бельё тоже и надела чистое. Мне было очень неловко раздеваться совсем догола перед тремя незнакомыми женщинами. В бане другое дело – там все раздетые. Но, наверное, в санаториях всегда так.

Голой мне не пришлось простоять и нескольких секунд – мне тут же дали белую накрахмаленную ночную рубашку, такую же жёсткую, как и простыни. И на этом вечерний туалет, похоже, закончился.

Снаружи начало темнеть. Одна сестра подкатила тележку и приподняла круглую крышку, под которой оказались тарелка овсяной каши, два больших куска хлеба с маслом и анчоусом и стакан молока. Только теперь я поняла, что ужасно проголодалась. Столько съестного сразу я не видела с Рождества, когда мы ходили в церковь получать пакеты с едой.

– Я буду есть здесь, в палате? – осторожно спросила я.

– Да, а чего вы ожидали? – хмыкнула сестра Эмерентия. – Столик у окна в Биржевом клубе?

Вовсе нет. Хотя я и надеялась выйти куда-то, посмотреть на санаторий. Но я не произнесла ни звука и, сев перед тележкой, начала есть. Каша оказалась горячей и сытной, молоко – густым и сладким.

– Завтра вы встретитесь с доктором Хагманом, – сказала сестра Эмерентия. – Нужно будет чётко отвечать на его вопросы и не баловаться.

Почему все так уверены, что я буду баловаться? Я всегда была воспитанной и осторожной. А теперь я к тому же так слаба, что вряд ли смогла бы что-нибудь устроить, даже если бы захотела.

– Да, сестра Эмерентия, – ответила я таким ровным голосом, каким смогла. Не хотела показывать ей, до чего она меня пугает. Так всегда бывает с людьми, которых я боюсь. Я становлюсь очень бодрой и самоуверенной, но только снаружи.

– Хорошо, тогда доедайте кашу и ложитесь. Сестра Ингеборг заберёт тарелку позже.

– Да, сестра Эмерентия, – одновременно произнесли мы с медсестрой, которую звали Ингеборг. Получилось так смешно, что мне захотелось рассмеяться, но я не посмела.

Благослови тебя Господь, Улле, за то, что ты дал мне «Робинзона Крузо»! Без него и не знаю, как бы пережила свой первый вечер в «Малиновом холме». После того как сестра Ингеборг увезла тележку с пустой тарелкой и пожелала мне спокойной ночи, предполагалось, что я лягу спать. Но сон не шёл – я поспала в машине и перед ужином. Чахотка у меня или нет, а всё же спать бесконечно я не могу.

Но сейчас у меня был «Робинзон Крузо», который составил мне компанию. Закутавшись в кофту, которую связала для меня матушка, я успела прочесть несколько глав, прежде чем в палате стало настолько темно, что я уже не различала букв. Рядом с кроватью на стене висела электрическая лампа, но я не знала, можно ли мне её включать.

Отложив книгу, я стала смотреть на небо за окном. Стоял ясный осенний вечер, звёзды усыпали всё небо. Из-за верхушек сосен как раз выбиралась луна. И опять очень тихо, так тихо!

Внутри у меня поселилось странное чувство: казалось, здесь что-то не так. Наверное, я совсем не гожусь для санатория – лежу среди всей этой белизны в новой кофте тридцати разных цветов и нарушаю тишину своим кашлем. Этим самым свежим воздухом я тоже не успела подышать… Но теперь я, по крайней мере, ощутила усталость.

На этот раз меня разбудило хихиканье. Негромкое бульканье, на которое в городе я бы и внимания не обратила, но здесь, в «Малиновом холме», звук разрезал тишину и вырвал меня из странного сна, в котором сестра Петронелла сидела за рулём большого красного автомобиля.

Хихикал мальчик. Он устроился на подоконнике, куда я безуспешно пыталась взобраться. Он был моложе меня – лет семи-восьми. Светлая шевелюра торчала во все стороны, а одет он был в белую рубашку, как у меня, и толстые вязаные носки.

Увидев его, я и обрадовалась, и рассердилась. Обрадовалась – потому что в санатории обнаружился по крайней мере ещё один ребёнок. Рассердилась – потому что он сидел и читал при свете луны моего «Робинзона Крузо»!

Мальчик взглянул на меня и широко ухмыльнулся:

– Правда, дурацкое имя – Пятница?

Я не нашлась, что ответить. Но этого и не требовалось, потому что мальчик продолжал говорить сам:

– Можно было и название месяца использовать. «Здравствуйте, меня зовут доктор Апрель Хагман». Или часы: «Моё имя Безчетвертисемь»! – Он от души расхохотался, и хотя мне всё это не показалось таким уж смешным, я почувствовала, как уголки губ сами собой ползут вверх.

– Поаккуратнее с моей книгой, – сказала я. – Мне её брат подарил.

– Хороший у тебя брат. У тебя много братьев и сестёр?

– Пятеро.

– Тогда я выиграл! У меня двенадцать!

– Врёшь!

– А вот и не вру!

– А как их зовут?

Некоторое время мальчик молчал. Вот я и вывела его на чистую воду! Меня так просто не проведёшь. Но оказалось, он просто набирал воздух в лёгкие.

– Энок, Петер, Эмилия, Майя, Рубен, Стиг, Улоф, Грета, Беата, Том, Альберт, Маргит и малышка Элизабет, – выпалил он, не переводя дыхания.

– Повтори, – потребовала я, по-прежнему не веря ему.

– Энок, Петер, Эмилия, Майя, Рубен, Стиг, Улоф, Грета, Беата, Том, Альберт, Маргит и малышка Элизабет, – повторил он так же быстро и уверенно.

Пока он перечислял имена, я быстро пересчитала по пальцам.

– Ха-ха, и всё равно ты врёшь, потому что имён тринадцать, а ты сказал, что братьев и сестёр у тебя двенадцать.

– Да, но ведь Рубен – это я сам, – ответил он и расхохотался чуть не до слёз.

Я сдалась. Возможно, у него действительно двенадцать братьев и сестёр. Чего только не бывает на свете!

– А тебя как зовут?

– Стина.

– Ну и как тебе здесь, Стина?

– Пока ещё не могу сказать. Здесь всё такое большое. А ты в каком отделении?

– В двадцать третьем. Это далеко.

– А сёстры знают, что ты тут шляешься по ночам? Мне они сказали, чтобы я оставалась в своей палате.

– Да, они так обычно и говорят.

– Ты давно здесь?

– Достаточно давно, чтобы знать, какие медсёстры плевать хотели на ночной обход. Сегодня дежурит Ингеборг. Или Напуганная Мышка, как я её зову…

Это прозвучало с издёвкой, но я не смогла сдержать смех. Сестра Ингеборг и вправду выглядела как напуганная мышь.

– Так Напу… сестра Ингеборг не делает ночные обходы?

– Наоборот, она очень пунктуальна. Она придёт на цыпочках примерно через десять минут, так что не пугайся, когда она заглянет в палату. А вот в те ночи, когда дежурит Мамзелька, делай что хочешь.

– А кто такая Мамзелька?

– Сестра Петронелла, конечно! Она либо засыпает, либо сидит и любезничает с водителями «Скорой помощи». Тогда можно спокойно гулять, и никто тебя не заметит. Здорово, правда?

Я очень внимательно слушала всё, что говорил Рубен. Придумывает он или нет – но это первый человек в «Малиновом холме», который мне что-то объяснил.

Соскочив с подоконника – так мягко, что приземлился на пол совершенно беззвучно, – Рубен положил мою книгу обратно на комод и вдруг посерьёзнел:

– Зверски интересная книга. Понимаю, что ты над ней трясёшься. Прости, что взял без спроса.

– Да ладно, ничего страшного.

– Можно я зайду к тебе как-нибудь ночью и почитаю ещё?

– Конечно, приходи!

Я сказала это не просто из вежливости. Имея друга, я уже не чувствовала себя такой одинокой. Хотя он так далеко – в двадцать третьем отделении.

Рубен исчез бесшумно словно тень, и через несколько минут я услышала, как дверь в палату отворилась. Я притворилась, что сплю, но увидела сквозь ресницы, как сестра Ингеборг выглянула из-за занавески – в точности так, как сказал Рубен.

Спала я не очень хорошо – впрочем, сейчас я всегда плохо сплю. Несколько раз просыпалась от кашля, но, слава богу, никакой крови на простыне не появилось. Иначе мне стало бы стыдно – такие белые простыни и вправду неудобно пачкать.

Утром в палату вошла сестра Петронелла. Она принесла мне молочный суп. Я обрадовалась – Петронелла показалась мне добрее и веселее, чем другие сёстры. Рубен называл её Мамзелька – наверное, потому, что она такая красивая.

– Съешьте молочный суп, а потом одевайтесь. Доктор Хагман ждёт.

Удивительное дело – каждый раз, когда в палату входила медсестра, начиналась спешка. Еда должна была быть съедена, одежда поменяна, волосы заплетены. А в перерывах я не знала, чем заняться. Получалось как-то неравномерно, но я постаралась доесть поскорее.

Сестра Петронелла принесла мне одежду: коричневое клетчатое платье и белый передник. Одежда была не новая, но куда роскошнее, чем всё, что я привезла с собой в саквояже. Платье оказалось чуть-чуть велико, но, одевшись, я почувствовала себя очень нарядной, как приличная девочка, одетая для выпускного в школе.

– А теперь пойдёмте.

И снова мы пошли по длинному гулкому коридору – сестра Петронелла и я. И тут я опять занервничала. А что, если доктор Хагман окажется таким же строгим, как сестра Эмерентия? Я не решилась спросить об этом сестру Петронеллу – только пожалела, что не догадалась выяснить у Рубена, когда была возможность. Он-то уж точно знает.

– Ой, да вы едва ноги переставляете! Быстрее, быстрее! Главный врач не любит долго ждать.

Так он ещё и главный врач, этот Хагман! Наверняка такой же ужасно строгий, как главная медсестра!

Мы спустились по лестнице, прошли по другому коридору и повернули направо. Там оказалась ещё одна лестница, белая, узкая, металлическая, по которой нам предстояло спуститься ещё ниже. Мимо пробегали медсёстры. У меня мелькнула мысль, что без посторонней помощи я ни за что не найду дорогу обратно в своё отделение. Но вот мы, кажется, пришли.

За письменным столом сидела седая дама в сером костюме. Увидев нас, она поднялась, подошла к двери и положила руку на ручку:

– Входите, Георг ждёт вас.

– Спасибо, госпожа Хагман, – ответила сестра Петронелла.

Госпожа Хагман улыбнулась мне, но что-то в этой улыбке вызывало тревогу. Её губы улыбались, а глаза оставались суровыми. Значит, она жена главного врача?

Моё сердце стучало как барабан, когда я переступила порог кабинета доктора Хагмана. И этот кабинет оказался таким поразительным, что сестре Петронелле пришлось меня слегка подтолкнуть, иначе я так и осталась бы стоять у двери как дурочка.

Это была самая красивая комната, какую я когда-либо видела! Книжные полки от пола до потолка, тысячи книг в изящных золотых переплётах. Под потолком висела хрустальная люстра, а на блестящем паркете лежал ковёр как из сказок «Тысяча и одна ночь».

У окна стоял большой письменный стол тёмного дерева, перед ним диванчик, обтянутый тёмно-зелёным бархатом. Я не решалась даже дышать – всё здесь казалось таким дорогим и хрупким.

– Вот так встреча! Добрый день, – произнёс чей-то голос.

Ой, как я удивилась! Мужчина, сидящий за большим письменным столом, совсем не казался строгим. Седой бородой и пышными бакенбардами он напоминал доброго дедушку. С интересом посмотрев на меня поверх маленьких круглых очков, он поднялся с чёрного стула и подошёл ко мне.

– А это, насколько я понимаю, маленькая Стина, которая приехала к нам сюда, в «Малиновый холм», чтобы помочь в наших исследованиях! – проговорил он. – Голос его звучал низко и раскатисто, но в нём будто таился смех.

Я сделала книксен.

– Пожалуйста, садись, – сказал доктор Хагман, – побеседуем, пока не пришла сестра Эмерентия.

Значит, она тоже придёт? А я так надеялась, что будут только доктор, сестра Петронелла и я.

– Ну-ка, Стина, расскажи: как тебе наш санаторий?

Я задумалась.

– Всё такое большое. И немного пустынное. – Я надеялась, доктор не обидится на меня за то, что роскошный «Малиновый холм» показался мне слегка пустынным. – И очень современное, – поспешила я добавить.

Доктор Хагман рассмеялся:

– Понимаю. Такой маленькой девочке наш санаторий наверняка кажется настоящим за́мком с привидениями. Но в ближайшее время и сотрудников, и пациентов станет гораздо больше. А современно – это да: устами младенца глаголет истина.

В дверь постучали, но вместо сестры Эмерентии вошёл мужчина. Он был моложе доктора Хагмана – примерно ровесник матушки. И на нём тоже был белый халат.

– Простите, – сказал он, увидев меня. – Я и не знал, что у доктора Хагмана пациентка.

– И не какая-нибудь пациентка, – воскликнул доктор Хагман, – а фрёкен Стина – ключевая фигура в моих исследованиях туберкулёза. Стина, разреши представить тебе моего коллегу доктора Функа.

Мне стало неловко. Ведь я сидела. Должна ли я встать и сделать книксен? Или достаточно кивнуть? Как надо вести себя в таких роскошных комнатах с такими приличными людьми?

– Здравствуйте, – еле слышно произнесла я.

– Доброе утро, фрёкен, – ответил доктор Функ без всякого интереса. – Доктор Хагман, я провожу обход в отделениях с первого по двенадцатое. Могу ли я одолжить у вас сестру Петронеллу?

Я покосилась на сестру Петронеллу и заметила, что она покраснела от удовольствия. Доктор Хагман махнул рукой:

– Разумеется! Идите, сестра, идите.

Теперь в кабинете остались только мы с доктором Хагманом. Я больше не боялась, потому что доктор Хагман показался мне добрым. Однако в этой изысканной комнате я по-прежнему ощущала себя не в своей тарелке. Украшенный завитушками стул оказался чудовищно неудобным. В сиденье было что-то твёрдое, упирающееся в мою костлявую попу, бархат щекотал, а мои ноги не доставали до пола.

– Скажи мне, Стина, дружочек, кто-нибудь объяснял тебе, почему ты здесь?

Я кивнула.

– Хорошо. Как ты знаешь, чахотка – бич нашего времени. Особенно часто ею страдают маленькие дети, живущие в городах, – такие, как ты. Я глубоко убеждён, что при правильном лечении в здоровой среде мы можем добиться значительных улучшений у большинства пациентов.

В этом предложении было очень много слов, но я снова кивнула.

– К сожалению, пребывание в санатории и лекарства стоят денег, как ты сама понимаешь. И не у всех больных такие деньги имеются. В будущем я надеюсь создать фонд для финансирования лечения малообеспеченных пациентов. Но чтобы привлечь финансистов к такому подвигу гуманизма, нужны доказательства, что предлагаемое мною лечение даёт желаемый эффект. И тут на сцене появляешься ты. Понимаешь, дружочек?

Я-то давным-давно не вполне понимала, о чём он говорит, но всё же предприняла попытку.

– Меня будут лечить лекарствами и свежим воздухом, и если я поправлюсь, то, может быть, богатые люди захотят дать денег, чтобы другие бедные дети смогли лечиться как я, – осторожно проговорила я.

Доктор Хагман снова засмеялся:

– Совершенно великолепное изложение! Куда разумнее, чем моё! Можно угостить тебя стаканчиком сока?

Конечно, я согласилась, и доктор, налив из графина большой стакан черносмородинового сока, протянул его мне. Сок оказался божественно вкусным.

– Однако я хочу уточнить один момент, – продолжил доктор Хагман. – Туберкулёз – весьма коварное заболевание. Ты получишь самое лучшее лечение – но это, к сожалению, не гарантирует, что нам удастся победить болезнь. – Говоря это, он совсем погрустнел.

– Я всё понимаю, доктор Хагман, – поспешила ответить я. – Понимаю, что, видимо, скоро умру. Но если вы считаете, что от моего нахождения здесь, в «Малиновом холме», будет какой-то прок, я готова помочь. В смысле с исследованиями. – Я попыталась улыбнуться и отпила ещё один глоток вкуснейшего сока.

Доктор Хагман задумчиво посмотрел на меня:

– Должен признаться, Стина, ты кажешься необычным ребёнком. Редко приходится встречаться с такой чёткостью мысли. И правда исключительно…

В дверь снова постучали, и на этот раз вошла сестра Эмерентия. Она бросила на меня недовольный взгляд, но я уже начала привыкать к этой её манере. Скорее я пришла бы в ужас, если бы она улыбнулась мне солнечной улыбкой и погладила по голове.

Доктор Хагман и сестра Эмерентия обследовали меня целую вечность. Они слушали мои лёгкие и сердце, заглянули мне в уши и в горло. Потрогали шею и попросили покашлять. Мне пришлось ответить на массу хитрых вопросов, а сестра Эмерентия всё записывала. Хуже всего было, когда они воткнули мне в руку иглу, чтобы исследовать мою кровь. Я такая костлявая, что иголки пугают меня до обморока. Я не то что Улле, который иногда специально колет себя штопальной иглой – просто чтобы показать, какой он смелый.

Я пыталась сделать всё как надо – и, похоже, доктор остался доволен.

Наконец обследование закончилось.

– Хорошо, Стина, с твоего согласия приём лекарства начнётся уже сегодня, во время ближайшего приёма пищи.

– Да, спасибо, – ответила я вежливо.

– А теперь, как мне кажется, тебе не вредно было бы прогуляться и подышать свежим воздухом. Мы пошлём сестру за тёплыми вещами – на улице ясный, но холодный осенний день.

Да-да, свежий воздух. Наконец-то я попробую его по-настоящему.

– Большое спасибо, доктор Хагман! – сказала я и сделала книксен.

Матушка гордилась бы мной. Я вела себя как воспитанная девочка – так мне показалось.

От этого самого свежего воздуха я ничего особенного не ожидала, но когда спустилась по лестнице санатория и сделала первый вдох, до меня начало доходить, в чём суть.

Воздух тут, в лесу, оказался совсем не таким, как дома, на улице Шёмансгатан. Холодный, свежий и чистый, без каких-то особенных запахов. Дома обычно всегда чем-то пахло – салакой, дымом, готовкой или туалетом. Я сделала ещё один вдох – слишком глубокий, закашлялась и долго не могла прийти в себя.

Не одна я вышла подышать. Справа я увидела большую веранду, и на ней в плетёных креслах лежали в ряд восемь дам. Закутавшись в толстые пледы и щурясь на осеннее солнце, они выглядели очень довольными. У некоторых на голове красовались элегантные шляпки. В парке перед санаторием гуляли и другие пациенты, некоторые – под руку с медсёстрами. Я стала высматривать Рубена, но его нигде не было видно.

Сестра Эмерентия сказала, что я могу свободно прогуливаться между санаторием и озером, но не следует подходить к другим домам. Однако я подумала, что могла бы подойти к ним чуть ближе и посмотреть.

И я пошла, смущённо кивая тем, кто попадался мне по пути, в надежде, что никто не заговорит со мной и не начнёт задавать вопросы. Мне так много пришлось говорить у доктора Хагмана, что я даже устала.

Мои ноги не привыкли столько ходить, сколько я ходила по коридорам «Малинового холма», но свежий воздух и та еда, которой меня кормили после приезда в санаторий, придали мне сил. Я даже подумывала о том, чтобы немного побегать, но потом отказалась от этой мысли.

Внизу у озера находился красивый павильон с белыми колоннами и зелёным куполом, на который я раньше не обратила внимания. Я спустилась к берегу за павильоном и осторожно потрогала воду носком ботинка. Летом здесь наверняка можно купаться. Но нам, чахоточным, плавать в холодных озёрах нельзя.

Я обернулась, чтобы хорошенько рассмотреть санаторий.

При ярком солнечном свете серое здание казалось почти красивым. Я попыталась вычислить, какое из окон третьего этажа моё, но так и не смогла. Надо было бы выставить что-нибудь в окно, это облегчило бы задачу. Постараюсь не забыть, когда вернусь в палату.

Отсюда, со стороны озера, хорошо были видны и другие дома – две виллы с почти чёрными стенами, крутыми красными крышами и белыми наличниками на окнах. Я медленно побрела вдоль берега, чтобы получше разглядеть их. Ближе ко мне находилась та вилла, что была чуть больше, на её заборе висела аккуратная табличка «Хагман».

Я и сама должна была догадаться, что в таких шикарных домах живут только высокопоставленные люди. А главный врач, наверное, самый высокопоставленный во всём санатории. Может быть, на второй вилле живёт доктор Функ? Но она находилась ещё дальше, а я уже наверняка подошла к виллам ближе, чем понравилось бы сестре Эмерентии.

Я чувствовала себе такой бодрой, какой давно уже не бывала: ведь я гуляла без остановки уже несколько минут, хотя обычно мне нужно часто присаживаться и отдыхать. А летом я и вовсе не могла встать с постели.

Пожалуй, я смогу пройти ещё немного. Мне очень хотелось рассмотреть и церковь тоже. Разумеется, на расстоянии.

Лестница, ведущая от озера вверх, оказалась очень крутой, но я начала подниматься не спеша, и дело пошло хорошо. Мне пришлось остановиться всего один раз, чтобы прокашляться.

Церковь располагалась в маленькой рощице и была окружена каменной стеной – как раз такой высоты, чтобы я смогла заглянуть через неё сверху. Из земли тут и там торчали камни с надписями и деревянные и железные кресты. Ясное дело! Ведь не все же в санатории поправляются. Здесь лежат те, кому не повезло.

Я задумалась, что будет со мной, если я умру в «Малиновом холме», – меня похоронят здесь или в городе? Похороны ведь, наверное, очень дорогие? Отца нам не пришлось хоронить, он не вернулся домой из Таммерфорса[2]. Бабушка Матильда покоится на Новом кладбище неподалёку от Шёмансгатан. Может быть, меня можно похоронить вместе с бабушкой? Так наверняка выйдет дешевле, а я маленькая, мне много места не нужно.

Во всяком случае, я надеялась, что меня не похоронят в «Малиновом холме». Здесь, конечно, очень красиво, но мои матушка и братья-сёстры так далеко. Ну да, когда ты умер, это уже не имеет значения, но всё же мне было бы приятнее лежать поближе к ним.

Стоя так и размышляя о могилах и похоронах, я вдруг заметила, что больше не одна. Чуть в стороне кто-то стоял и смотрел на меня. Это была старая женщина. В ней чудилось что-то неприятное, хотя она была маленького роста, почти такая же, как я. Наверное, это из-за её глаз – они у неё были такими светло-голубыми, что казались белыми. Волосы тоже белые, несколько прядей выбились из-под вязаной шапочки. Выглядела эта старая дама как настоящая злая ведьма из сказки.

– Ты богатое дитя или бедное дитя? – спросила она хриплым недовольным голосом.

Я не смогла вымолвить ни слова. Старая дама смотрела на меня с нетерпением:

– Ну? Так как обстоят дела? Богатое дитя или бедное?

– Бедное дитя, – пробормотала я.

Дама закрыла глаза и покачала головой. Потом вдруг сделала несколько быстрых шагов ко мне – я хотела отпрыгнуть в сторону, но ботинки словно прилипли к земле.

– Как только у тебя появится возможность – беги отсюда, – прошипела она, округлив глаза. – Бедные дети тут плохо кончают. Можешь спросить у них! – Страшная дама многозначительно кивнула на церковь и могилы. А потом резко повернулась и пошла, покачиваясь, куда-то к озеру.

И тут я начала ужасно кашлять. Я всё кашляла и кашляла, и в конце концов мне пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть.

Внезапно рядом со мной возникла сестра Петронелла.

– Ай-ай, дружочек, – проговорила она. – Вы слишком долго гуляли и замёрзли! Сейчас пойдём в тепло, скоро будет обед.

Она обхватила меня одной рукой за талию – я почувствовала, какие у неё сильные руки, – и повела к лестнице, ведущей в санаторий. Я попыталась обернуться, чтобы посмотреть, куда направилась дама с белыми глазами, но та как сквозь землю провалилась.

Ночью я лежала и ждала Рубена. У меня накопилось к нему столько вопросов! Что он думает о докторе Хагмане и докторе Функе? Видел ли он ведьму с белыми глазами? Знает ли он, что она имела в виду, говоря о богатых и бедных детях?

Почувствовав, что больше не могу лежать без сна, я поднялась и положила «Робинзона» на подоконник, чтобы Рубен понял – я разрешаю ему почитать мою книгу. Кроме того, я посадила в оконную нишу куклу Розу – в следующий раз, выйдя на прогулку, я увижу её и буду знать, какое окно моё.

Потом легла – и мгновенно заснула, словно задули свечу. Всю ночь меня преследовали кошмары, а проснувшись, я не могла вспомнить, что в них такое происходило. Просто чувствовала: мне приснилось что-то страшное, потому что учащённо бьётся сердце. Книга лежала на прежнем месте.

Утром появилась сестра Ингеборг с тарелкой молочного супа, а вскоре ещё одна медсестра, которая внесла большую ветку сосны, с иголками и шишками, и поставила вазу с ней в ногах моей кровати.

– Что… что это такое? – изумлённо спросила я.

– Это один из методов доктора Хагмана, – пояснила сестра Ингеборг. – Тем пациентам, которые слишком слабы для прогулок, приносят кусочек леса прямо в палату. Тебе от этого станет лучше.

Видимо, сегодня мне не разрешат выйти погулять, поскольку вчера я так замёрзла. Я немного расстроилась, но, с другой стороны, порадовалась, что не встречу ту жуткую даму с белыми глазами.

Мне начали давать лекарство. Утром, в обед и вечером я глотала ложку отвратительной жидкости. По вкусу она немного напоминала сироп, который на самом деле вкусный, но только она была горькая. Если бы лекарство мне давал кто-то другой, а не сестра Эмерентия, я наверняка скорчила бы гримасу. Первая доза, которую мне дали накануне вечером, обожгла горло как огнём – но это, как объяснила сестра Эмерентия, было нормально. Та доза, которую мне дали утром, уже не так обжигала. Но фу, какой отвратительный вкус!

Перед самым обедом состоялся обход. В палату вошли доктор Хагман, доктор Функ, сестра Эмерентия и ещё две сестры, которых я раньше не видела. Моя палата, обычно такая пустая, заполнилась людьми.

– Как сегодня чувствует себя мой друг Стина? – приветливо спросил доктор Хагман.

– Спасибо, хорошо, – ответила я.

– Должен попросить тебя отвечать более точно. Какие ощущения в груди?

Я прислушалась к своим ощущениям:

– Болит.

– Больше или меньше, чем обычно?

– Пожалуй, немного меньше.

Меня снова осмотрели, но на этот раз довольно быстро.

– Продолжаем лечение в соответствии с планом, – сказал доктор Хагман сестре Эмерентии, которая, как обычно, всё записывала.

– Ну что ж, дружочек, можем ли мы ещё чем-нибудь тебе помочь? – спросил меня доктор.

Тут у меня мелькнула мысль, что помочь он очень даже может.

– Да, доктор Хагман: нельзя ли дать мне бумагу и карандаш? Я хотела бы написать письмо матери и рассказать, что доехала и чувствую себя хорошо.

– Само собой, дорогая фрёкен! Это мы устроим. А потом просто отдай своё письмо одной из сестёр, и мы положим его в мою личную почту для отправки. Такой ценный гость, как ты, Стина, непременно должен сообщить о себе родным.

Думаю, я покраснела, хотя сама, разумеется, этого не видела. Доктор Хагман всегда говорил со мной так, будто я была невесть какой важной персоной.

Это было очень непривычно, и я не нашлась, что сказать в ответ.

После еды я наконец-то села за письмо.

Дорогие матушка, Улле, Эдит, Эллен, Ларс и Эрик!

Я попала в за́мок посреди леса, так и знайте. Санаторий такой большой, что у нас даже есть собственная церковь! Меня лечат доктор Хагман, сестра Эмерентия и сестра Петронелла. Все они добры ко мне. Возле кровати стоит ветка сосны, и ещё я три раза в день принимаю лекарство, отвратительное на вкус.

Что же ещё написать? На самом деле мне очень хотелось рассказать о Рубене, но я уже начала думать, что он мне просто приснился. Кроме того, я хотела написать о том, какая строгая сестра Эмерентия, но испугалась, что она откроет письмо и прочтёт его.

Нет, лучше написать что-нибудь такое, что порадует матушку.

Здесь, в «Малиновом холме», воздух очень свежий. Вчера я долго гуляла, не отдыхая и не кашляя.

«А потом появилась ведьма с белыми глазами и всё испортила», – подумала я. Но написать такое я не могла.

Надеюсь, вы все чувствуете себя хорошо. С сердечным приветом,

Ваша Стина P. S. Улле: Ferte opem misero Stina!

Эти последние слова – маленькая хитрость, их поймёт только тот, кто читал «Робинзона Крузо». Но Улле его читал. Он догадается, что это я так благодарю его за книгу.

Письмо вышло короткое, но когда я пытаюсь писать аккуратно, получается очень долго, так что для первого раза сойдёт.

В тот вечер я почти дочитала «Робинзона Крузо». Если позже мне захочется что-нибудь почитать, придётся начинать с начала. Вряд ли в «Малиновом холме» найдутся ещё детские книги – по крайней мере, на полках в кабинете доктора Хагмана их точно нет.

Пришла сестра Петронелла и принесла ужин. Но сперва она немного обмыла меня и переодела в чистую рубашку. За этим занятием сестра широко зевнула.

– Боже мой, как же я вынесу ночное дежурство – я уже такая уставшая! – вздохнула она.

Сердце у меня подпрыгнуло. Сегодня ночью дежурит сестра Петронелла! Та, которая, по словам Рубена, либо засыпает, либо болтает с водителями «Скорой помощи». Может быть, сегодня Рубен опять придёт навестить меня?

И Рубен пришёл! Не знаю, который был час, но среди ночи, когда меня разбудил кашель, он снова сидел на подоконнике с озорным видом.

– Привет! – весело сказал Рубен.

– Привет! – ответила я. – Сегодня дежурит сестра Петронелла.

– Знаю! Одевайся – и пошли!

Вот на такое я никак не рассчитывала. Пойти куда-нибудь я бы точно не решилась.

– Я боюсь, – прошептала я.

– Что такое? Разве ты не хочешь немного осмотреться? Мамзелька не заметит твоего отсутствия, а я знаю в этом санатории каждый уголок.

Я колебалась. Все – за исключением разве что сестры Эмерентии – до сих пор были со мной так любезны, и я не хотела их рассердить таким явным непослушанием. С другой стороны, я ужасно любопытна. И если не пойду с Рубеном, он, чего доброго, отправится в свои приключения один, а я не смогу задать ему все те вопросы, которые меня мучают.

Собравшись с духом, я вылезла из постели и подошла к шкафу, где висели мои вещи. Я надела тёплые носки и кофту.

– Ботинки возьми в руки, – шепнул Рубен. – Тогда твоих шагов будет не слышно.

– А мы и наружу пойдём?

– Ясное дело!

Всё это показалось мне совершенно безумной и опасной затеей. Но какой увлекательной!

– Пошли! – шепнул Рубен.

Я осторожно приоткрыла дверь палаты. В коридоре было почти совсем темно. Керосиновая лампа под потолком давала слабый и тусклый свет. Во всём санатории царила тишина. Рубен прошмыгнул мимо меня, бесшумно двинувшись вперёд. Я на цыпочках пошла следом, но мне казалось, что по сравнению с ним я просто шлёпаю ногами по полу. Как плохо я, оказывается, умею красться!

Я думала, что мы пойдём в сторону большой лестницы, но Рубен показал мне рукой в противоположном направлении.

– Там другая лестница, – прошептал он.

Другая лестница оказалась деревянной и такой узенькой, что легко было пройти мимо, если не знать, что она там есть. Здесь не горело ни одной лампы, и пришлось спускаться на ощупь.

– Шестнадцать ступенек, потом она поворачивает, и потом ещё шестнадцать ступенек, – услышала я впереди шёпот Рубена.

– Куда мы идём?

– Увидишь.

На втором этаже коридор был в точности таким же, как этажом выше, но в конце его горел свет, оттуда доносился громкий и немного неестественный женский смех. Рубен ухмыльнулся, приложил палец к губам и знаком показал мне следовать за ним. Стараясь не шуметь, мы пошли на свет и, спрятавшись за большим шкафом, стоящим в коридоре, осторожно заглянули в комнату, откуда доносился смех.

Смеялась сестра Петронелла. Она сидела с двумя мужчинами в белой форме и что-то пила из чашки с цветочками. Мужчины тоже смеялись, но не так громко. Видимо, это и были те водители «Скорой помощи», о которых говорил Рубен.

Мы тихонько прокрались обратно по коридору. Рубен указал на другую лестницу, и мы спустились ещё ниже.

На первом этаже коридор выглядел совершенно по-другому – это было заметно даже в полумраке. Он был намного красивее, с нарисованным бордюром на стенах, резными дверями, диванами и растениями в кадках. И гораздо уютнее. Мне казалось, так выглядят коридоры в отелях.

– Добро пожаловать в отделение «знатных вдовушек», – прошептал Рубен.

– Что это значит?

– Здесь лежат богатые дамы, которые потом будут рассказывать своим подругам, что отдыхали в санатории. Они не особо больны, но хорошо платят.

Я вспомнила лежащих на веранде, закутавшись в пледы, дам в роскошных шляпках. Наверное, это и есть «знатные вдовушки».

Двери в этом коридоре располагались ближе друг к другу – похоже, комнат здесь больше, хотя они наверняка меньше по размеру. Скорее всего, дамы предпочитают жить в отдельных палатах.

Я едва не упала в обморок от страха, когда из одной двери чуть дальше по коридору вышла медсестра. Поверни она голову в нашу сторону – точно заметила бы нас с Рубеном, хотя в коридоре царил полумрак. Но, к счастью, она не стала оглядываться, а тут же исчезла за другой дверью. Чуть не попались!

– Держи ботинки наготове, мы выйдем через дверь кухни, – прошептал Рубен, и я снова пошла за ним.

Мы спустились в кухню санатория. Думаю, это одна из самых больших кухонь в мире. Пол был выложен чёрно-белой плиткой и чисто вымыт, мы крались между огромными котлами и начищенными металлическими столами. Здесь можно было бы наварить супу на несколько сотен человек. В дальнем углу виднелась дверь – по всей видимости, она вела во двор.

– Она заперта? – шёпотом спросила я.

– Попробуй – увидишь.

Я взялась за ручку и толкнула дверь. Она оказалась открыта, и в лицо нам ударил холодный ночной воздух. Настала пора надеть ботинки.

– А теперь бежим вон к тем деревьям, – скомандовал Рубен. – Раз, два, три!

Мы побежали. Только когда мы скрылись в тени двух огромных сосен, мне в голову пришла одна мысль:

– Рубен! Пока мы шли, я ни разу не закашлялась! И даже смогла бежать!

– Вот видишь! Наверное, сосновая ветка в твоей палате действительно помогает.

Я пребывала в радостном возбуждении и чувствовала себя как никогда бодрой и живой. Одновременно с этим от страха у меня задрожали руки: я подумала, как легко привлекла бы внимание медсестёр, если бы внезапно закашлялась. Хотя, наверное, я смогла бы сделать вид, что бродила во сне и теперь не могу найти дорогу в свою палату…

– Пригнись! Кто-то идёт! – шепнул Рубен.

Я присела за скамейкой и затаила дыхание. С той стороны, где располагались большие виллы, послышались приближающиеся шаги. Осторожно глянув между досками скамейки, я увидела, как мимо прошёл доктор Хагман. Сейчас на нём был не белый халат, а обычный костюм. В темноте светился огонёк его трубки, и он напевал какую-то знакомую мелодию. Кажется, «Собачий вальс». Слава богу, он нас не заметил.

Главный врач шагал большими решительными шагами, и всего через несколько секунд он поднялся по лестнице и вошёл в двери санатория.

– Он ведь живёт вон там, да? – спросила я.

– Да, вместе с госпожой Хагман.

– А кто живёт на второй вилле?

– Доктор Функ и сестра Эмерентия. То есть, конечно, не вместе. В докторской вилле несколько квартир.

Рубен, кажется, знал всё о «Малиновом холме» и мог ответить на любой вопрос.

– Рубен, а зачем здесь церковь?

Рубен рассмеялся:

– Церковь? Здесь нет никакой церкви. Ты, наверное, имеешь в виду морг?

– Морг?!

– Ну да, туда отвозят пациентов, которые не поправились от свежего воздуха и сосновых веток. Ты разве не знаешь, что такое морг?

Хорошо, что было совсем темно: я покраснела до ушей – такой глупой себя почувствовала. Ясное дело, я знаю, что такое морг – ведь я выросла всего в нескольких кварталах от Нового кладбища и почти каждый день видела, как гробы с покойниками отвозят к кирпичному зданию, где они будут стоять в ожидании похорон. Но я никогда ещё не видела морга, который выглядел бы в точности как церковь.

Ой, как холодно! Я дрожала всем телом, хотя и пыталась закутаться в свою кофту. Трава хрустела под подошвами ботинок – да, сейчас явно не лето.

– Мне пора обратно.

Мы медленно направились к кухонной двери. Ночью санаторий выглядел как настоящий за́мок с призраками. Только в нескольких окнах горел свет – наверняка там, где дежурили медсёстры.

– Хочешь увидеть лифт? – спросил Рубен.

Конечно же, я захотела. Дверь, ведущая в кухню, к счастью, по-прежнему не была заперта (вот бы мило вышло, если бы она захлопнулась, оставив нас снаружи)! Мы сняли ботинки и крадучись прошли по полу в чёрно-белых шашечках. Снова поднявшись в отделение «знатных вдовушек», мы стали медленно пробираться вперёд, то и дело останавливаясь, прижавшись к стене и прислушиваясь. Убедившись, что всё спокойно, мы продолжали путь. Я чувствовала себя почти Робинзоном Крузо, подкрадывающимся к стаду лам.

За закрытыми дверями храпели и бормотали люди. В любую минуту могла появиться медсестра и заметить нас. Я была до смерти напугана и одновременно в прекрасном настроении. Даже Улле не смог бы без волнения пережить такое ночное путешествие. Похоже, я всё-таки не такая уж трусиха.

– Вот он, – прошептал Рубен так тихо, что я едва расслышала его слова.

Лифт выглядел совсем не так, как я ожидала. Просто огромная клетка без пола и потолка. Стены сделаны из металлической сетки, выкрашенной в жёлтый цвет, а внутри виднелись толстые тросы. Кабина, в которую входят, должно быть, остановилась на другом этаже.

– Какой большой!

– Он такой и должен быть, ты же понимаешь – а как иначе вкатить сюда каталку с покойником?

– Ты катался на этом лифте?

– Да, один раз.

– Ну и как?

– Да ничего особенного.

Где-то над нашими головами эхом разнёсся смех. Наверное, это сестра Петронелла и водители «Скорой помощи». Я задержалась у лифта и заметила, что Рубен уже удаляется по коридору. Я поспешила за ним. Лучше не терять его из виду – одна я никогда в жизни не найду дорогу к своей палате.

Мы снова поднялись по узкой лестнице и прошли по простеньким коридорам, выкрашенным в белый и светло-зелёный цвета, без всяких бордюров.

И вот мы вернулись к моей двери.

– Спокойной ночи! – весело пожелал Рубен, и не успела я ответить, как он уже исчез в темноте. Я так и не задала ему и половины своих вопросов!

Я проснулась в отличном настроении. Ничего страшного, что мне, скорее всего, придётся весь день пролежать в постели – я ведь успела столько увидеть и пережить ночью.

Сестра Ингеборг, ставя передо мной утреннюю кашу, с подозрением посмотрела на меня:

– Чему это вы так радуетесь?

– Ничему особенному. Я… мне приснился забавный сон!

В ответ сестра Ингеборг только фыркнула и стала ещё больше похожа на мышь.

День прошёл в точности так скучно, как я себе и представляла. Во время обхода меня осмотрел доктор Функ. Лекарство оставалось таким же мерзким на вкус. Я дочитала «Робинзона Крузо».

Некоторое время я размышляла, не написать ли матушке ещё одно письмо, подлиннее, но потом не стала. Они подумают, что я совсем с ума спрыгнула, если начну писать каждый день.

Вместо этого я решила поиграть с куклой Розой. Она была больным ребёнком, а я – доктором. Больному ребёнку пришлось нюхать сосну, чтобы поскорее поправиться.

Снаружи шёл дождь.

Робинзон Крузо тоже боялся, что ему нечем будет заняться на необитаемом острове. Однако его ничуточки не жалко – он мог ходить где и когда захочет. Если он решал сделать из глины горшки или пойти охотиться на лам, то у него не было никакой сестры Эмерентии, которая остановила бы его и велела отдыхать, лёжа в шалаше. Мне куда хуже – приходится с утра до вечера лежать в постели. И размышлять. А когда я лежу неподвижно, в голову приходят самые тяжёлые и грустные мысли.

Есть свои плюсы в том, чтобы умереть в детстве. Например, не надо ломать голову по поводу будущего. Если честно, у нас, детей солдатской вдовы с Шёмансгатан, не так-то много возможностей, но мечтать не вредно. И все мои братья и сёстры о чём-нибудь мечтают.

Улле мечтает стать моряком – об этом я, наверное, уже рассказывала – и отправиться в такие страны, где круглый год тепло, у людей коричневая кожа, и везде растут яркие цветы и экзотические фрукты. Я очень надеюсь, что ему удастся всё это осуществить, но сейчас матушка нуждается в его помощи дома, и с этим придётся подождать.

Эдит хочет постричься под мальчика и нарисовать на лбу тоненькие бровки, как у Клары Боу. Она мечтает стоять за прилавком в одном из роскошных магазинов, где продают перчатки, шляпки и другие изящные вещи для богатых дам. А ещё она хочет, чтобы за ней ухаживал красивый лицеист, который повёл бы её в кондитерскую. Нет, не прямо сейчас, ведь ей всего тринадцать. Но через пару-тройку лет уже как раз.

И даже Лассе и Эллен, которые ещё совсем маленькие, знают, кем они хотят быть, когда вырастут. Лассе хочет стать солдатом, как отец. Эллен станет акробаткой или наездницей в цирке. Эрик мечтает стать шарманщиком. Мне кажется, это потому, что он очень хочет иметь живую обезьянку. Однажды мы видели на площади у рынка такого дяденьку: он крутил ручку музыкального ящика, и у него была обезьянка. Эрик до сих пор вспоминает о ней. Улле обычно поддразнивает его и говорит, что, если Эрик будет крутить ручку, а обезьянка собирать деньги, публика не поймёт, кто здесь кто, потому что Эрик с обезьянкой похожи друг на друга как две капли воды. «Но зато вы сможете меняться местами, и тогда обезьянка будет крутить шарманку, когда у тебя заболит рука».

К счастью, Эрик никогда не сердится. Он только посмеялся над шуткой Улле и сделал себе игрушечную шарманку из палок и деревянного ящика. Музыки у него не было, но Эрик принялся насвистывать, а мы все зааплодировали и стали кидать в его шляпу пуговицы вместо монеток.

До того как заболеть, я тоже иногда фантазировала о том, кем стану, когда вырасту. Обычно я думала, что научусь писать быстрее и красивее и начну сочинять романтические истории и весёлые фельетоны и продавать их в газеты. Я даже придумала себе псевдоним: «Герцогиня в пурпурном» – вот как я себя назову. Однако я уже давно обо всём этом не думала, предпочитая слушать, о чём мечтают братья и сёстры.

Ах, как досадно, что я никак не смогу узнать, что с ними станет, когда я уже умру! Очень надеюсь, есть какой-нибудь способ посмотреть оттуда и увидеть, действительно ли они стали наездницами и моряками – или же им приходится довольствоваться тем, чтобы стирать, гладить и шить, как матушке. И ещё мне очень хотелось бы узнать, заведут ли они собственные семьи, когда вырастут. Может быть, у них будет куча детей, которым они станут рассказывать грустную историю про их бедную тётю Стину, которая умерла молодой…

Пока что только Эдит интересуется любовью и всем таким. Она безумно влюблена в мальчика по имени Кай Тенгстрём. Он очень старый, ему не меньше восемнадцати, и он, похоже, не подозревает о существовании Эдит. Я уже давно не ходила по городу вместе с сестрой, но до моей болезни каждый раз, когда мы сталкивались с Каем Тенгстрёмом, разыгрывалась одна и та же сцена: Эдит резко останавливалась, хватала меня за запястье так крепко, что мне хотелось завыть в голос, и жалобно пищала: «Ой, Стина! Это он! Я сейчас упаду в обморок!»

Впрочем, в обморок она никогда не падала. Зато краснела как пион и запрыгивала в первый попавшийся подъезд, чтобы Кай Тенгстрём её не заметил. Я не очень-то разбираюсь в таких вещах, но всё же мне кажется, что стоило бы вести себя немного иначе: если план заключается в том, что Кай Тенгстрём должен плениться Эдит в той же степени, как и она им, то не разумнее ли хоть пару раз попасться ему на глаза?

«Ты маленькая и глупая, ты ничегошеньки не понимаешь!» – всхлипывала Эдит, когда я пыталась ей это объяснить.

Однако кое-что я всё же понимаю – иначе мне не удалось бы придумать романтическую историю про рыцаря и девушку, например. Но чтобы я сама стала героиней какого-то такого сюжета – это просто смешно.

Похоже, любовь – штука сложная. Я только рада, что вся эта суматоха пройдёт мимо меня.

Вечером наконец что-то начало происходить. В палату вошла сестра Эмерентия и велела мне следовать за ней. Само собой, я ужасно испугалась. На мгновение мне подумалось, будто она узнала, что я бродила ночью по зданию и мне сейчас попадёт, но оказалось, меня ведут купаться. По соседству с кухней на первом этаже находилась большая помывочная, где стояли в ряд огромные ванны. Одна из них была заполнена водой – такой горячей, что от неё поднимался пар.

– Ну садитесь же, хватит кривляться, – строго проговорила сестра Эмерентия.

Стиснув зубы, я села в воду, думая, что сварюсь словно картошка, но через некоторое время даже привыкла к теплу, и мне стало казаться, что вода очень приятная. Я как раз собиралась закрыть глаза и наслаждаться, но тут сестра Ингеборг принялась меня тереть. Разве не странно, что меня так усиленно отмывают раз в два дня? Но с другой стороны, у сестёр было не так много других пациентов, и им приходилось довольствоваться мной.

После мытья сестра Ингеборг принялась заплетать мне косы. У меня очень странные волосы – их невозможно расчесать на прямой пробор. Как ни старайся, он перекашивается, и одна косичка получается толще другой. Но сестра Ингеборг упорствовала и продолжала бороться с моими волосами, дёргая их и выдирая расчёской так, что я даже испугалась, останутся ли у меня вообще волосы.

Выходя из помывочной, я увидела своё отражение в зеркале. Ну и забавный же у меня вид! Вся раскрасневшаяся от горячего пара, с двумя косичками – такими тугими, что они торчат в стороны за ушами. Но что такое – щёки у меня заметно округлились! Ведь теперь я ем досыта несколько раз в день. Каша, суп, голубцы, бутерброды и молочный суп – мне дают всё это так часто, что я и не успеваю проголодаться между приёмами пищи.

Меня ужасно мучила совесть – ведь дома матушке и братьям с сёстрами приходится делить на всех маленькую кастрюльку жидкого бульона. А я сижу себе тут и хлебаю густой суп с большими кусками мяса. Как всё несправедливо.

И точно: в палате меня уже ждала тележка с тарелкой каши. Лекарство тоже стояло наготове, сестра Ингеборг налила его в ложку, и я послушно раскрыла рот. Мне показалось, что лекарство не такое мерзкое на вкус – вязкое и густое, но не настолько горькое, как раньше. Должно быть, я уже привыкла к нему.

Перед тем как заснуть, я постаралась думать о рыцаре и девушке. Но – уж не знаю почему – они никак не желали возникать у меня в голове. Вместо них появились сестра Петронелла и доктор Функ, поэтому я сочинила романтическую историю про них. История получилась очень глупая, но сестре Петронелле она наверняка бы понравилась.

Рубен в ту ночь не пришёл, но нам всё равно не удалось бы пойти погулять – на улице шёл сильный дождь. Несколько раз за ночь я просыпалась, чтобы откашляться, и каждый раз надеялась, что увижу его сидящим на подоконнике. Но он так и не появился.

В следующие дни я ужасно мучилась от скуки. Только пару раз мне разрешили выйти прогуляться. Тогда я и заметила, что дам, лежащих под пледами на веранде, стало гораздо больше, по крайней мере, человек четырнадцать. По дорожкам бродили ещё несколько пациентов, но детей среди них не было.

Теперь я начала понимать, почему некоторые пациенты с таким трудом передвигались по парку. Они, как и я, были больны туберкулёзом, и доктор Функ пытался их вылечить, при помощи большой иглы закачивая им в лёгкие газ. Звучит это совершенно ужасно – к счастью, такое, похоже, проделывали только со взрослыми. И этот метод вроде бы помог нескольким больным в Германии. Это я узнала, услышав разговоры других пациентов.

Однажды, когда я сидела на крыльце, к санаторию подъехал роскошный автомобиль, и доктор Функ вышел встретить даму по имени госпожа Бергендаль. Выглядела она очень элегантно – в шляпке, в кремовом пальто и меховой накидке.

– Слава богу, что я здесь, господин Функ, – произнесла госпожа Бергендаль. – В это время года городской воздух убивает меня, я совершенно истощена.

«Ничего себе», – подумала я. Госпожа Бергендаль выглядела на редкость здоровой и свежей – как состоятельная дама, посещающая кондитерскую три-четыре раза в неделю. Но если ей нравится за большие деньги, лёжа под пледом, дышать лесным воздухом, то я не против.

Тут подъехал ещё один автомобиль, и когда он остановился, я вздрогнула, разглядев внутри девочку. Она была примерно моего возраста, но в остальном мы совсем не походили друг на друга. Она выглядела почти как дорогущая кукла в витрине игрушечного магазина К. Ф. Винтера: длинные вьющиеся волосы, закреплённые на затылке чёрным шёлковым бантом, красное платье, чёрные блестящие туфельки, белая муфта. Но казалась при этом ужасно тощей и бледной. Из машины её буквально на руках вынесли мужчина и женщина. Наверное, её родители. Меня разобрало жуткое любопытство – на минутку я даже забыла, что глазеть неприлично. Кажется, я так давно не видела детей – конечно, если не считать Рубена. Пока в моё отделение никого из детей не привозили. Может, эту девочку положат в мою палату? Я улыбнулась ей, но она смотрела словно сквозь меня.

На этот раз на лестницу вышла сестра Ингеборг:

– Добрый день, доктор Хагман ожидает вас.

Семейство вошло в здание санатория, а я осталась на лестнице, вспомнив о страшной даме, которая спрашивала, богатое я дитя или бедное. Эту девочку и спрашивать не требовалось – издалека было видно, что она из богатых.

Значит, дела у неё пойдут лучше, чем у меня. Если, конечно, то, что кричала мне дама, правда: что бедные дети здесь, в «Малиновом холме», плохо кончают. Интересно, что она имела в виду? Сама я никогда ещё не чувствовала себя такой богатой, как здесь, в санатории, со всей этой едой и чистыми красивыми платьями.

Я решила больше не ломать голову над тем, что сказала злая ведьма. Наверное, она просто хотела напугать меня. Зачем – понятия не имею.

Весь вечер я пролежала в палате, втайне надеясь, что эту девочку привезут в четырнадцатое отделение, но этого не произошло. Возможно, она снова уехала домой. Или же её положили в двадцать третье отделение к Рубену.

Эта мысль раздражала меня до крайности.

Прошло уже несколько ночей, а Рубен всё не приходил, и я начала немного волноваться. Ведь я даже не знаю, насколько он болен. В последнюю нашу встречу он казался вполне здоровым и бодрым, но ведь на самом деле ничего не известно. Может быть, его состояние резко ухудшилось и он больше не может бродить по санаторию?

Я задумалась, далеко ли до двадцать третьего отделения и осмелюсь ли я сама добраться туда как-нибудь ночью? Просто чтобы узнать, как себя чувствует Рубен, и напомнить ему о моём существовании. А то он, вероятно, слишком занят новой, богатой девочкой…

Кроме того, я начала терять счёт времени, проведённому в «Малиновом холме». Разумнее всего было бы поступить как Робинзон Крузо – делать каждое утро зарубку на дереве, чтобы вести учёт дням. Но меня далеко не каждый день выпускали в парк, где росли деревья, а сестре Эмерентии точно не понравилось бы, начни я делать зарубки на изголовье кровати или ножке комода. Единственное, что я знала, – что темнота стала опускаться намного раньше и всё ещё висела за окном, когда утренняя медсестра будила меня, прикатывая тележку с молочным супом.

Я как раз перечитывала по третьему разу «Робинзона Крузо», когда дверь распахнулась и в палату ввалилась девочка гораздо старше меня. Она несла ведро и швабру, но, увидев меня, вдруг вскрикнула, остановилась и уронила ведро, отчего серая вода разлилась по полу.

– Божечки мои, как ты меня напугала! – завопила она.

– Прости, – ответила я, хотя на самом деле мне казалось, что извиняться мне совершенно не за что. Ведь я спокойно лежала в кровати и читала, а не выпрыгивала из-за угла со страшным воплем.

– Я должна была помыть полы наверху, но меня никто не предупредил, что в палатах могут быть пациенты! – заголосила девочка. Она в отчаянии посмотрела на воду, разлившуюся на половину палаты. – Боже милосердный, если сестра Эмерентия узнает…

Я слезла с кровати и помогла ей вытереть лужу. Дело шло очень медленно – мы собирали воду двумя тряпками, которые выжимали в ведро.

– Ты боишься сестру Эмерентию? – осторожно спросила я.

– Сестру Эмерентию боятся все! Даже доктор Хагман. Хоть он и главный врач, а здесь всем распоряжается сестра Эмерентия. – Увидев, что я помогаю ей вытирать лужу, девочка повеселела. – Кстати, как тебя зовут? – спросила она.

– Стина.

– А меня – Кристина! Ты откуда?

– Из Гельсингфорса.

– О! – воскликнула Кристина, и на её лице появилось мечтательное выражение. – Никогда не бывала в Гельсингфорсе. Там правда очень красиво?

Я задумалась. Улица Шёмансгатан на самом деле так себе, но липовый парк Эспланада и дома вокруг Сенатской площади очень даже хороши. Просто я никогда об этом не думала.

– Да, там довольно красиво.

– Могу себе представить. А я живу совсем недалеко отсюда, на хуторе Брюксбакке. Отец разводит лошадей, мать работает на маслобойне. Хутор у нас большой. Но я мечтаю стать медсестрой! Только сперва надо попасть в институт, а это, поверь мне, нелегко. Ты хорошо читаешь?

– Ну да.

Этим своим умением я по праву гордилась. В школу я давно уже не могла ходить, но вместо этого, лёжа в своей постели на кухне, читала всё, что попадётся. Братья и сёстры приносили мне газеты, брошюры и листовки, да ещё наш учитель Франссон посылал мне свои книги, разрешая взять их на время. Очень любезно с его стороны. Так что за то лето, когда почти всё время лежала в постели и кашляла, хотя бы читать я научилась очень хорошо.

– Эх, если бы я лучше умела читать! – вздохнула Кристина. – Чтобы стать медсестрой, надо столько всего знать! А я вот только полы умею мыть, да и то плоховато, как ты заметила. А кто тебя лечит – доктор Функ?

– В основном доктор Хагман.

– Жаль. Доктор Функ такой красивый, тебе не кажется?

– Да, пожалуй.

– Будем надеяться, скоро появятся новые доктора. До пожара их было целых пятнадцать!

– Так ты работала здесь и до пожара?

– А как же! Но, слава богу, меня не было в тот вечер, когда тут заполыхало.

– А что, горел весь санаторий?

– Нет-нет, только восточный флигель. Но дым разнесло по всему зданию, и санаторий пришлось закрыть на проветривание. Восточный флигель до сих пор заперт. Какое счастье – я никогда в жизни не осмелилась бы мыть там полы.

– Почему?

Кристина закатила глаза от страха и возбуждения:

– Из-за них, конечно! Из-за тех, кто остался в здании и не смог выбраться, когда начался пожар.

Я сглотнула.

– Их было много… тех, кто сгорел?

– Не сгорел, а задохнулся в дыму. Разве не ужас? Приехали сюда ради свежего воздуха – а в результате умерли от ядовитого дыма.

– Как страшно.

Не знаю почему, но я испытала облегчение при мысли, что те, кто погиб на пожаре, умерли от дыма, а не от огня. Для того, кто уже умер, это не имеет значения, но я ужасно боялась пламени. Хуже судьбы не придумаешь. Лучше уж задохнуться. По крайней мере, мне так казалось.

Внезапно Кристина вздрогнула:

– Ой, что-то я заболталась, мне ведь ещё несколько отделений нужно убрать! Пора идти работать дальше.

Тут у меня мелькнула мысль, что Кристина, наверное, знает санаторий не хуже Рубена. Может, всё же спросить?

– Кристина, постой-ка: двадцать третье отделение – это где?

Кристина, которая тем временем уже начала собирать свою швабру и тряпки, замерла и с изумлением уставилась на меня:

– Двадцать третье отделение? Но почему ты об этом спрашиваешь?!

– Не важно. Просто скажи – далеко туда идти?

– Двадцать третьего отделения больше нет. Это одно из отделений восточного флигеля, которое сильно пострадало от пожара. Но сейчас мне и правда надо бежать. Пока, Стина! И спасибо за помощь!

Кристина прогромыхала по коридору и нырнула в следующую палату. А я так и осталась стоять, совершенно сбитая с толку.

В тот вечер я долго не могла заснуть. Меня не покидало очень странное чувство.

Наверняка всему найдётся разумное объяснение. Во-первых, я могла неправильно расслышать. Может быть, Рубен вовсе не говорил, что лежит в двадцать третьем отделении, а назвал тринадцатое, или седьмое, или какое-нибудь ещё. Или он разыгрывает меня, что тоже вполне возможно.

Но всё же… Что-то заставило меня поёжиться, хотя я и так уже замёрзла. Почему Рубен никогда не появляется днём? Мне не каждый день разрешают выходить в парк, но в те дни, когда меня не выпускают, я обычно сижу и подолгу смотрю в окно. Теперь мне удаётся, встав на скамеечку, вскарабкаться на подоконник, и я подолгу просиживаю там. Я видела других пациентов, медсестёр и автомобили, подъезжающие ко входу. Но Рубена я никогда не видела. А выглядел он здоровее меня, значит, его должны хоть иногда выпускать погулять.

Мне снова стало казаться, что Рубен мне просто приснился. Но разве можно дважды увидеть один и тот же сон… Или я так схожу с ума?

Чтобы отвлечься, я написала письмо домой. Рассказала немного о пожаре и обо всех ваннах, стоящих в помывочной. А в конце приписала:

Я бы очень порадовалась, получив от вас ответ, чтобы знать, как у вас дела.

Странное дело – из дома мне не прислали ни одного письма. Но, вероятно, случилось то, что я и предполагала, когда ехала в санаторий «Малиновый холм». Матушка, сёстры и братья начали привыкать к тому, что меня с ними нет. Может быть, они уже стали меня забывать? Ну и хорошо: значит, они не так расстроятся, когда я умру. Но всё равно – маленькое письмишко меня бы очень порадовало.

Дни в «Малиновом холме» всё больше сливались в один. Они были похожи друг на друга как близнецы. Я просыпалась, ела, отдыхала, меня осматривали, потом я снова ела, отдыхала, меня мыли, и я ложилась спать. Иногда мне разрешали немного погулять, иногда доктор Хагман или доктор Функ решали, что я плохо себя чувствую и выходить мне не стоит.

Здоровее я не стала – скорее наоборот. Теперь я кашляла ещё больше, чем раньше, и стала очень быстро уставать. Но когда через несколько дней я снова написала письмо родным на Шёмансгатан, им об этом я ничего не рассказала. Я рассказала про лифт и богатых дам, дышащих воздухом, лёжа на веранде, хотя они вовсе не больны.

Но теперь я осмелела. Днём я стала исследовать санаторий, особенно если мне разрешали выходить. Кто-нибудь из сестёр должен был сопровождать меня на улицу, но они считали, что я и сама найду дорогу. И я действительно знала, куда идти. Но шла совсем не торопясь.

Я долго бродила по одному коридору, потом по другому, находила потайные лестницы, рассматривала при дневном свете лифт – и со временем почувствовала, что неплохо знаю «Малиновый холм».

Я выяснила, что большинство сестёр проживают в западном флигеле над кухней и помывочной. Однажды у меня чуть сердце не разорвалось, когда я тихонько кралась по коридору возле прачечной и вдруг услышала оглушительный грохот. Я думала, сейчас всё здание обрушится, но выяснилось, что это несколько медсестёр прокатывают бельё через огромный механический пресс. Он был размером с автомобиль и грохотал как настоящая гроза.

Если во время своих прогулок по санаторию я встречала медсестру или другого пациента, я лишь вежливо приседала и говорила: «Добрый день!» Никто никогда не спрашивал меня, чем я занята и куда иду. Хуже всего было бы столкнуться нос к носу с сестрой Эмерентией, но этого мне, к счастью, удалось избежать.

Однажды я спустилась на второй этаж по лестнице, по которой никогда раньше не ходила, и несколько мгновений не могла сообразить, куда попала. Но потом узнала это место. Я находилась возле кабинета доктора Хагмана. Сегодня госпожи Хагман не было в приёмной за её письменным столом, зато на скамеечке в коридоре сидел другой человек. Человек ростом с меня.

Нет, к сожалению, это был не Рубен, а та богатая девочка, которую я видела выходящей из автомобиля за несколько дней до этого. Выглядела она очень красиво: белое кружевное платье с розовыми бантиками, а на голове – шляпка с маленькими цветочками на полях. Незнакомка тоже меня заметила, и хотя мне следовало поскорее убраться оттуда, я не удержалась и подошла к ней. Я так давно не разговаривала с девочкой своего возраста.

– Привет, – поздоровалась я.

– Привет, – пробормотала в ответ девочка. – Голос у неё оказался такой же слабенький и хрупкий, как и она сама.

– Почему ты здесь сидишь?

– Жду маму и папу. Доктор Хагман и госпожа Хагман хотели поговорить с ними с глазу на глаз.

– Почему?

– Так я вот и не знаю.

– А у тебя какой туберкулёз?

– У меня не туберкулёз – у меня слабое сердце. – Она произнесла это даже как-то высокомерно. Словно иметь слабое сердце лучше, чем больные лёгкие. Может быть, так и есть, откуда мне знать.

– Вот как, – сказала я. – Меня зовут Стина. А тебя?

– Эсмеральда.

Теперь из кабинета доктора Хагмана донеслись голоса, совсем рядом с дверью, словно кто-то собирался выйти. Я заторопилась. Там внутри может оказаться и сестра Эмерентия. К тому же я не хотела огорчать доктора Хагмана тем, что стою в коридоре без разрешения.

– Мне пора идти.

– Пока, – тихо произнесла Эсмеральда.

Едва я успела повернуть за угол, как за моей спиной распахнулась дверь кабинета и в коридоре зазвучали взрослые голоса. Чуть не попалась! Остаётся только надеяться, что Эсмеральда меня не выдаст.

Я продолжала идти вперёд так быстро, как только могла, не закашливаясь, и вдруг поняла, что заблудилась. А я-то уже начала думать, что хорошо знаю коридоры санатория – но, судя по всему, я в них совсем не ориентируюсь.

Я вышла не к большому холлу у входа, как предполагала, а попала в коридор, совершенно не похожий на другие. То есть, вероятно, когда-то он выглядел так же роскошно, как отделение для знатных вдовушек, но краска на стенах облупилась, а пол был покрыт слоем грязи. Кристина давно не проходилась здесь своей тряпкой, это сразу бросалось в глаза. На стенах ещё можно было различить цветочные бордюры, но они сильно поблёкли.

Посредине коридор перегораживала стеклянная стена, доходящая до самого потолка. В стене была дверь, а на одном из стёкол висела записка:

Я почувствовала, как волосы у меня встают дыбом. Теперь я поняла, где нахожусь.

Я стояла у двери, ведущей в восточный флигель!

Честно говоря, больше всего хотелось развернуться и постараться как можно скорее попасть в коридор доктора Хагмана – но при этом меня просто распирало от любопытства. Вполне может случиться, что такого шанса больше не предоставится. Так почему бы немножко не посмотреть?..

Я медленно подошла к стеклянной стене. Стёкла были такие грязные, что сквозь них я едва видела коридор по другую сторону. Там царил беспорядок. Я разглядела несколько незастеленных кроватей, перевёрнутый стул. На стенах лежал слой сажи. Ошибиться невозможно – именно здесь случился пожар. И где-то здесь погибли несчастные люди, когда распространился дым… В воздухе по-прежнему висел запах гари, хотя везде наверняка пытались проветрить.

Поколебавшись с минуту, я подёргала ручку двери и испытала почти облегчение, когда выяснилось, что дверь заперта. Я уже проявила предостаточно мужества и безрассудства. Ходить в закрытый флигель может быть опасно. Пора возвращаться.

И тут я услышала нечто ужасное: приближающиеся шаги! Кто-то шёл в мою сторону – и тем же путём, каким пришла я. Я была в ловушке, спрятаться, казалось, негде – и как теперь объяснить, почему я здесь? Да, я заблудилась – но только после того, как осознанно пустилась бродить по зданию, хотя мне никто этого не разрешал.

Шаги были всё ближе, и я в панике огляделась.

По правой стороне от меня виднелся целый ряд дверей, которые казались запертыми, но были слегка утоплены в стену, так что получалось нечто вроде ниш. Если я затаюсь в одной из них, а тот, кто идёт мимо, будет в этот момент смотреть в другую сторону, то, может, мне и удастся остаться незамеченной.

Я кинулась к двери, вжалась в уголок и затаила дыхание.

Только не кашлять, только не кашлять, только не кашлять!

Шаги раздавались всего в паре метров от меня. Человек шёл быстро и целенаправленно. И к тому же он что-то напевал себе под нос. «Собачий вальс».

Как я и надеялась, доктор Хагман прошёл мимо, не взглянув в мою сторону. Вместо этого он достал из кармана пиджака ключ. Подойдя к стеклянной стене, он отпер дверь и вошёл в восточный флигель. А потом захлопнул дверь за собой. К счастью, при этом он не обернулся, иначе сразу бы заметил меня, притаившуюся в дверной нише.

Шаги и пение стихли, и я наконец-то осмелилась перевести дух, а потом кинулась назад тем же путём, которым пришла. По пути мне, слава богу, никто не встретился.

Я сразу же заметила то место, где повернула не туда – теперь я вышла в холл. Выскользнув за дверь, я быстро зашагала прочь от санатория и остановилась только тогда, когда добралась до небольшой рощицы, в которой мы с Рубеном прятались в ту ночь. Я плюхнулась на скамью, дрожа всем телом.

Но посидеть я успела недолго – на крыльце появилась сестра Петронелла и позвала меня.

– На сегодня хватит свежего воздуха, – бодро крикнула она. – Пора в дом!

Я послушно поплелась к ней, и когда подошла ближе, улыбка сестры Петронеллы угасла:

– Боже, как вы выглядите! Глаза совсем красные! И к чему вы такому прислонялись, ради всего святого, – платье совершенно чёрное!

– Ой… – Должно быть, угол, в котором я пряталась от доктора Хагмана, был весь в саже. – Наверное, я села на грязную скамейку, – солгала я.

– Тогда нам надо поспешить, пока этого не заметила сестра Эмерентия, – проговорила сестра Петронелла, – а то нам обеим попадёт.

Мы прошли через холл, и я случайно бросила взгляд в сторону коридора, который вёл к кабинету доктора Хагмана и дальше в восточный флигель. Возможно, мне показалось, но я увидела вдалеке Рубена, который, смеясь, махал мне рукой. Впрочем, это наверняка была галлюцинация, ибо в следующую секунду он уже исчез.

В тот вечер мне стало хуже. Я дрожала, мне было холодно, и я без конца кашляла – так, что в конце концов уже не чувствовала горла. В груди болело, а когда я закашлялась особенно сильно, на белую простыню упало несколько капелек крови.

О нет!

Именно в этот момент вошла сестра Ингеборг с моим ужином. Отпустив тележку, она кинулась ко мне:

– Бедное дитя, почему же вы не позвонили?

Ах да, верёвочка! Я про неё совсем забыла. Но дёрнуть за неё я всё равно бы никогда не посмела. Кровь на простыне я видела и раньше – разве это считается экстренной ситуацией?

Теперь же сестра Ингеборг изо всех сил дёрнула за верёвочку, и всего несколько минут спусти дверь распахнулась – вбежали доктор Хагман и сестра Эмерентия. А вслед за ними – и мне это не померещилось, я видела всё ясно и отчётливо, даже несмотря на приступ кашля, – в палату ленивой походкой вошёл Рубен! Выглядел он таким же бодрым, как и раньше, подошёл как ни в чём не бывало к кровати напротив моей и уселся на неё, закинув ногу на ногу.

Доктор Хагман надел белый халат, который нёс перекинутым через руку, когда вбежал в палату, и принялся раздавать распоряжения:

– Сестра Ингеборг, приготовьте для Стины горячую ванну. Сестра Эмерентия, мне нужна бутылочка «Эликсира 57», он остановит кровотечение в горле. – Доктор уселся на край моей кровати. Я ощутила укол совести: подумать только, этот дружелюбный врач пытается вылечить меня от туберкулёза, а я вместо благодарности шпионю в его санатории, прячась в дверных нишах, когда он проходит мимо! – Нет причин бояться, дружочек. Сейчас мы сделаем всё, чтобы кашель отступил. А дозу лекарства придётся увеличить.

Сестра Эмерентия вернулась в палату, неся коричневую бутылочку с жидкостью. Я закусила губу, потому что она посмотрела прямо на Рубена. Сейчас его выгонят со скандалом! Но нет – сестра Эмерентия не обратила на мальчика никакого внимания!

Доктор Хагман, сидящий спиной к Рубену, кажется, тоже его не заметил. Но вот Рубен встал, отдал честь сестре Эмерентии (как он не побоялся!) и пошёл к выходу.

«Эликсир 57» оказался на вкус ещё омерзительнее, чем моё обычное лекарство. К тому же он чудовищно обжёг горло, когда я его проглотила. Но вскоре я почувствовала облегчение, правда, при этом у меня слегка закружилась голова. Вероятно, маленьким детям нельзя пить слишком много «Эликсира 57». Меня вывезли из палаты на коляске, и, хотя я плохо себя чувствовала, всё во мне возликовало, когда я увидела, куда мы направляемся. К лифту!

Доктор Хагман достал специальный ключ и нажал на кнопку. Раздались ужасные скрип и скрежет, у нашего этажа внезапно остановилась огромная клетка. Доктор Хагман открыл дверь, сестра Эмерентия вкатила меня внутрь – и вот я впервые в жизни еду на лифте. Будет о чём написать домой в следующем письме.

Когда сестра Эмерентия и сестра Ингеборг положили меня в ванну, тёплая вода показалась мне просто чудесной. Вся комната закружилась, вокруг белели клубы пара, и я, должно быть, отключилась, потому что совсем не помню, что произошло после.

«Радуйся жизни, смейся от счастья…»

Кто это поёт?

«В доме на холме, в доме на холме у тебя есть друг».

Почему так светло? Я вообще ничего не вижу.

– У меня слабое сердце, – высокомерно произносит Эсмеральда.

Почему на ней моя кофта? Ух, как я рассердилась!

Рубен сидит в изголовье кровати и смеётся, смеётся, а потом продолжает петь во весь голос:

«Радуйся жизни, смейся от счастья…»

– Исчезни! – кричит на него сестра Эмерентия и замахивается большой сосновой веткой.

А вокруг стоят тётушки-соседки и смотрят на меня сверху вниз, прищёлкивая языками. Ц-ц-ц.

– Бедная Марта!

– Но вместе с тем какое облегчение!

– Да, и не надо переживать, что другие заразятся, ц-ц-ц.

– Пожалуй, так всё же лучше для всех, поверьте моему слову…

Надо мной склоняется доктор Хагман:

– В высшей степени исключительный ребёнок.

Я не могу вздохнуть.

Когда я проснулась, утро уже прошло и настал вечер. И я лежала не в ванне, а на своей кровати в четырнадцатом отделении. Рядом со мной сидела сестра Петронелла и читала газету. Увидев, что я проснулась, она заулыбалась и отложила чтение:

– Добрый вечер, Стина! Ах, как вы нас вчера напугали!

– Я… как… как долго я проспала? – Когда я попыталась сесть, в голове загудело – словно кто-то дал по затылку поленом.

– Нет-нет, лежите! Вчера вам дали сильное лекарство, от горла оно помогло прекрасно, но вот голова может немного побаливать. Вы проспали шестнадцать часов, если я не ошибаюсь.

Кошмар!

– Но теперь, увидите, вам станет лучше. Доктор Хагман будет лично приглядывать за вами. Больше лекарства, больше покоя. Всё будет хорошо, очень хорошо!

Да уж, сейчас мне совсем не хорошо. Я чувствовала себя так, как в тот раз, когда хотела показать Улле, что я тоже могу взобраться на крышу дровяного сарая. Вверх я забралась легко, а вот спускаясь, потеряла равновесие и рухнула вниз. Вся спина у меня превратилась в один сплошной синяк, доктор Лундин сказал тогда: это просто чудо, что я не сломала себе позвоночник и не переломала все косточки, а отделалась синяками и лёгким сотрясением мозга. И сейчас я чувствовала себя примерно как тогда.

В коридоре послышались шаги, и в палату гуськом зашли доктор Хагман, доктор Функ и сестра Эмерентия. Сестра Петронелла быстро поднялась со стула.

– Нет, вы посмотрите, кто у нас тут проснулся! – ласково проговорил доктор Хагман.

Странные слова: кто же ещё мог проснуться? Ведь я единственный пациент во всём отделении.

Процедуру осмотра я уже выучила наизусть. Доктор слушал мне грудь, потом спину. Мне велели глубоко вдохнуть и осторожно покашлять. Затем, глядя на свои карманные часы, доктор считал удары моего сердца, а потом заглянул мне в рот и в уши.

– В дальнейшем я буду лично контролировать приём Стиной лекарства, – заявил доктор Хагман. Со своими коллегами он говорил более величественно, чем со мной. Сейчас его голос звучал почти по-королевски. – Временно удвоим дозу.

– Да, доктор Хагман, – ответила сестра Эмерентия.

Сегодня она показалась мне не такой, как обычно. Строгой, как всегда, но какой-то безумно усталой. И, когда она посмотрела на меня, взгляд её был не презрительным, как раньше, а почему-то печальным. Но она быстро отвела глаза и уткнулась в свои записи.

Доктор Хагман открыл принесённый с собой портфель и достал большую бутылку из коричневого стекла. Налив в стакан изрядную дозу, он протянул его мне:

– Вот так-то, дружочек. Лучше проглотить это сразу. От промедления оно, к сожалению, вкуснее не станет.

Я залпом осушила стакан. Да и не такое уж оно отвратительное, это лекарство. Немного вязкое, но не горькое.

– Умница, девочка, – и доктор Хагман похлопал меня по плечу.

Сестра Петронелла просидела со мной целый день. Мне с ней понравилось, она читала вслух кое-что из своей газеты. Это была газета для дам, и там говорилось в основном о платьях, и пудре, и всяком таком, не очень интересном, но сестра Петронелла, видимо, считала, что это жутко важно. Увлёкшись статьёй под заголовком «Чего господа не потерпят у молодых дам», она, кажется, забыла о моём существовании – полностью погрузилась в текст и в какой-то момент перестала читать вслух. Но я успела выяснить, что нельзя слишком много хихикать, громко разговаривать и чересчур усердствовать с духами. Пожалуй, Эдит полезно было бы всё это узнать.

После ужина и лекарства меня оставили одну, наказав дёрнуть за верёвочку, если мне станет хуже.

Головокружение, которое я ощущала весь день, теперь прошло, и было даже приятно остаться на некоторое время наедине со своими мыслями. Множество их крутилось в моей голове, и большинство касалось Рубена.

Пока у меня не было возможности расспросить его про двадцать третье отделение. И вообще странно, что он так запросто вошёл накануне в мою палату, даже строгая сестра Эмерентия не устроила ему выволочку.

Кроме того, я думала об Эсмеральде. Почему она приехала в «Малиновый холм», если у неё болят не лёгкие, а сердце? Это же санаторий для лёгочных больных. Для сердечников тоже наверняка есть масса больниц – почему же она не отправилась в одну из них? И осталась ли она здесь или уже уехала домой в своём роскошном автомобиле?

И что делал в восточном флигеле доктор Хагман? Входить туда, похоже, опасно для жизни – даже если ты главный врач.

Во всяком случае, одно дело у меня было точно запланировано: написать домой. Мне стало хуже, и, наверное, самое время подготовить их к печальным новостям. До этого я писала только, что у меня всё хорошо. А ведь никогда не знаешь, какое письмо окажется последним.

Но как написать о таком? «Здравствуйте все, я скоро умру»? Нет, так получается слишком в лоб. Я долго билась, прежде чем мне удалось написать несколько строк о том, что произошло. Про поездку на лифте тоже написала – братьям и сёстрам такое точно будет интересно. Затем я написала на обороте адрес матушки, заклеила конверт и положила его к себе на комод, рядом с «Робинзоном». И сразу заснула.

Все были уверены, что как только мной займётся лично сам главный врач, я начну поправляться. Однако лучше мне не стало. Напротив, становилось всё хуже, хотя теперь мне давали двойную дозу лекарства. Все удивлялись: загадка, да и только.

А я не удивлялась. Я-то загадку разгадала. Это случилось примерно через неделю после того, как мне удвоили дозу лекарства.

Во время утреннего обхода доктор Хагман сидел на краешке моей постели, позади него стояла сестра Эмерентия. Доктор попросил её подать бутылочку с лекарством – и что сделала сестра Эмерентия? Вместо того чтобы дать бутылочку, стоящую на столе, она достала из кармана передника в точности такую же и протянула ему! Доктор ничего не заметил, а я была слишком вялая, чтобы произнести хоть слово. У лекарства оказался такой ужасный вкус, что я вся сморщилась. В тот момент у меня не было сил, чтобы задуматься над тем, что произошло, но позднее я всё поняла.

Существовало только одно объяснение. Сестра Эмерентия собирается меня отравить. То есть, может, и не отравить, но подменить моё лекарство на другое, от которого я просто не поправлюсь.

Поэтому-то мне и становилось всё хуже и хуже. Сестра Эмерентия невзлюбила меня с первого взгляда. Возможно, ей не нравится, что какая-то оборванка получает дорогостоящее лечение совершенно бесплатно. Наверняка именно поэтому в четырнадцатое отделение не кладут других пациентов. Кристина сказала, что в «Малиновом холме» всем заправляет сестра Эмерентия – и теперь та решила, что никаких бедняцких детей сюда больше привозить не будут, а тот единственный, который уже есть, должен умереть.

Конечно же, дело обстоит именно так, и я почувствовала себя очень умной, когда смогла всё это вычислить.

Наверное, нужно было рассказать обо всём доктору Хагману или сестре Петронелле, но я была так слаба, что сил на разговоры не хватало. Несколько раз я пыталась, но успевала заснуть, так и не дойдя до самого главного. Всё казалось каким-то перепутанным, я не знала точно, сплю я или бодрствую.

Кроме того, не так уж и важно, что сестра Эмерентия пытается меня убить. Я ведь уже давно знаю, что скоро умру. Теперь, похоже, я дойду до этой главы раньше, чем предполагала, но это не так уж и плохо. Домашние уже забыли обо мне – об этом я догадалась потому, что они не написали мне ни одного письма. Значит, пусть всё так и идёт, как идёт. А как приятно будет избавиться от боли в груди!

Единственное, что меня огорчало, так это то, что я так и не оставила завещание. А теперь я чувствую себя такой вялой, что не в состоянии написать ни строчки.

А дальше произошло нечто странное! Всё изменилось! В течение двух недель мне становилось всё хуже и хуже, но внезапно я снова почувствовала себя лучше. Из лёгких уже не неслись такие страшные хрипы, горло больше не болело, и сама я стала гораздо бодрее.

Все поздравляли доктора Хагмана, доктор Функ пожал ему руку, а сёстры даже зааплодировали. Его метод сработал!

Доктор казался таким же изумлённым, как и я, а сестра Эмерентия выглядела так, словно проглотила лимон. Уж не знаю, что там пошло не так с её планом – видимо, ей не удалось подменять лекарство достаточно часто, чтобы помешать доктору Хагману меня лечить.

Я решила быть с сестрой Эмерентией ещё более осторожной. Если мне снова станет хуже, расскажу о своих подозрениях доктору Хагману. Ведь она своей коричневой стеклянной бутылочкой вредит его важным научным исследованиям.

Впервые за несколько недель мне разрешили пойти погулять. Сестра Петронелла надела на меня столько одежды, что я едва могла переставлять ноги – ведь снаружи уже наступила зима. Снег пока не выпал, но озеро затянулось тонкой корочкой льда, а берёзки стояли совершенно голые.

Богатые дамы уже не лежали на веранде: когда подступили морозы и перестало светить осеннее солнце, все они разъехались по домам. В «Малиновом холме» осталась горстка пациентов, но на прогулки их, похоже, не выпускали. Вероятно, они чувствовали себя так же плохо, как я в последнее время. Или же доктор Функ опять достал свой жуткий шприц с газом.

В то утро весь парк оказался в моём распоряжении. Шла я довольно медленно, потому что сильно ослабла, долго пролежав в постели. Но сестра Петронелла одела меня так тепло, что я не мёрзла. Мне было даже немного жарко.

Мимо проскакала белка. Она была очень красивая – в такой пушистой шубке и с внимательными глазками. На ржаво-рыжем хвосте уже появились первые серые пятнышки. Замерев на мгновение, белка посмотрела на меня, а потом ускакала вверх по стволу сосны и исчезла из виду.

Однажды Эллен попыталась поймать и приручить белку, но у неё ничего не вышло. Белка даже не поняла, что оказалась в плену – скорее подумала, что приглашена на ужин в дровяном сарае, а потом радостно ускакала обратно в сторону Брюннспаркена. Эллен обожает животных, а если она мечтает стать цирковой наездницей, то пора ей уже начать вовсю тренироваться.

Единственные наши знакомые лошади – это лошади на пивоварне, стоящие в конюшне рядом с рынком. Они совсем не похожи на грациозных цирковых скакунов, но Эллен всё равно их любит. Почти каждый день она бегает на пивоварню, садится на забор и чешет лошадей между ушами. Лошади очень добрые. И мужики на пивоварне тоже относятся к Эллен по-доброму – она такое очаровательное дитя, что её обычно не ругают. Ларса, Улле и меня выгоняют ещё до того, как мы приблизимся к забору. Эрик обожает зверюшек не меньше Эллен, но он больше хочет обезьянку, чем белку или лошадь.

Мне понадобилось немало времени, чтобы спуститься к озеру. Смогу ли я подняться по лестнице обратно – это вопрос, но рано или поздно сестра Петронелла выйдет меня искать и поможет мне добраться до палаты.

Я пошла к красивому маленькому павильону на берегу. Рядом с ним стоит скамейка, откуда открывается прекрасный вид на озеро. Слишком поздно я заметила, что там уже кто-то сидит – тот, с кем я меньше всего хотела бы встретиться сейчас, когда слишком слаба, чтобы убежать.

Когда она обратила на меня взгляд своих страшных белых глаз, я чуть не завыла в голос – так я перепугалась. Но старая дама лишь проговорила:

– А, так ты ещё жива, девочка из бедной семьи. Это радует.

Поскольку я не ответила, она продолжала:

– Нет причин меня бояться, малышка. Сядь и посиди на скамейке.

Я заколебалась. Дама говорила любезно, но что-то в её облике заставляло вспомнить о злых ведьмах из старых сказок. А что, если она заманит меня в свою избушку посреди леса и съест? Но в конце концов я всё же подошла и уселась на самый краешек скамейки.

Некоторое время мы сидели молча. Потом дама подняла руку и указала на другую сторону озера:

– Видишь там вдалеке дымок? Это дым из трубы.

– Да, – ответила я.

Дымок-то я видела, а вот дом – нет. По другую сторону озера сплошной стеной стоял лес.

– Там есть несколько домов и большой крестьянский хутор. Если бы мне пришлось бежать из санатория на холме, я постаралась бы добраться туда.

– А зачем вы хотите убежать из санатория? – удивилась я.

Она рассмеялась в ответ – сухим ведьминым смехом:

– Нет, мне-то бежать незачем. Я просто подумала, что тебе, моя дорогая, может быть полезно это знать. По другую сторону озера ты найдёшь спасение.

Я ничего не понимала. Ей что-то известно? Она знает, что сестра Эмерентия пыталась меня отравить?! Может, всё же осмелиться и прямо спросить её?

– В «Малиновом холме» орудуют злые силы, – проговорила дама, ни к кому, кажется, не обращаясь. – Пока он здесь, с детьми из бедных семей будут случаться несчастья.

– Кто «он»? – прошептала я, но она не расслышала мой вопрос.

– Знаешь, что я видела на днях собственными глазами? Свет. В том самом флигеле, где всё произошло в прошлый раз, горела лампа. Он ходит туда посреди ночи и продолжает строить свои дьявольские козни. Он и есть сам дьявол! – Последнее слово она буквально прошипела – вид у неё при этом сделался такой жуткий, что я поспешно поднялась:

– Простите, мне нужно идти в палату.

Дама тоже поднялась и крикнула мне вслед:

– Помни, что я тебе сказала! Если он попытается затащить тебя в восточный флигель – беги со всех ног! Вокруг озера – и к домам! Это твой единственный шанс…

Я шла так быстро, как только могла, и не оглядывалась.

В ту ночь мне приснился ужасный сон. Я сидела запертая в лифте, а вокруг всё горело. Сестра Эмерентия стояла чуть в стороне и спокойно наблюдала, не пытаясь мне помочь. Дама с белыми глазами смеялась своим хриплым смехом, а я кричала и звала матушку. Проснувшись как от толчка, я села в постели – кажется, я все ещё кричала.

На подоконнике восседал Рубен.

– Кошмарный сон? – спокойно поинтересовался он.

– Где… где ты был?

– Нигде особо. То тут, то там.

– Но уж точно не в двадцать третьем отделении!

– Ну да, пожалуй, там я был не особо много.

– Но почему тогда ты сказал, что ты из того отделения?

– Потому что это правда, вот почему.

– Рубен… сестра Эмерентия пытается меня убить.

Рубен вздрогнул от неожиданности, а потом рассмеялся. Смех у него получился сухой и безрадостный.

– Вовсе нет.

– Я своими глазами видела, как она подменила моё лекарство!

– Каким образом?

– Пока доктор Хагман не видел, она достала из передника такую же бутылочку и дала ему.

Рубен тяжело вздохнул и покачал головой:

– Подумай хорошенько, Стина. Когда тебе снова стало лучше? Перед тем, как ты увидела, что сестра Эмерентия подменила лекарство, или после этого?

Тут я задумалась:

– Мне стало лучше… после. Но…

– Вот видишь!

– Но, Рубен, зачем же она…

– Я успею сказать тебе только одну вещь, Стина. Пока сестра Эмерентия здесь, в санатории «Малиновый холм», ничего плохого с тобой не случится. Понимаешь?

– Да, но…

– А сейчас я должен идти. Спокойной ночи!

– Рубен! Ты на самом деле существуешь?

Ответа не прозвучало. Я снова осталась одна в палате, и я не слышала, чтобы дверь открывалась или закрывалась.

Пошёл снег. Однажды утром, когда я проснулась, вид за окном почти ослепил меня. Небо было белое, кроны деревьев белые, и всё озеро засыпано снегом. Красиво, но мне почему-то стало грустно.

Я подумала о своих домашних. Интересно, на Шёмансгатан тоже выпал снег? Тогда его сгребут в большую кучу посреди двора, дети будут залезать на неё и рыть в ней тоннели и гроты.

Однажды я победила и Улле, и Эдит, и сильного Рольфа из соседнего подъезда в игре «Царь горы»! Мне тогда было всего шесть лет, и я до сих пор не понимаю, как это получилось. Но каким-то образом Рольф потерял равновесие и увлёк за собой Улле, а Эдит настолько растерялась, что столкнуть её вниз оказалось проще простого. Никогда не забуду, как я стояла на самом верху снежной кучи, а остальные дети кричали: «Стина выиграла! Стина царь горы!» А внизу на земле со смущёнными лицами лежали кучей Улле, Эдит и Ральф.

Я написала домой уже четыре письма, но не получила в ответ ни строчки, хотя каждый раз аккуратно выводила на конверте адрес санатория. Наверное, всё именно так, как я и подозревала. Они совсем забыли меня. Ну что ж, так будет лучше.

И мне всё труднее вспомнить, как выглядит матушка. Я часто смотрю на фотографию отца и матери, но матушка на ней очень молодая и серьёзная. Совсем не такая, какой она была, когда сидела у печи и вязала мне кофту. Но сколько бы я ни закрывала глаза, пытаясь сосредоточиться, увидеть перед собой её лицо я не могла, и от этого мне становилось очень грустно.

Уже какое-то время моё состояние не улучшалось и не ухудшалось. Во всяком случае, свежий воздух «Малинового холма» не произвёл на меня чудодейственного эффекта, и временами я надеялась, что меня отправят обратно домой. С другой стороны, я опасалась, что дома вовсе не обрадуются моему возвращению – учитывая мой кашель и заразность болезни.

Улица Шёмансгатан казалась теперь такой далёкой – словно из другой жизни. Может быть, моя настоящая жизнь здесь, в «Малиновом холме»?

Что-то я совсем запуталась. Так я больна или здорова? Сестра Эмерентия добрая или злая? Где прячется Рубен? И что имела в виду ведьма, когда предупреждала меня? Это доктор Функ собирается затащить меня в восточный флигель и воткнуть в меня огромный шприц с газом? Фу, какой ужас!

Из-за выпавшего снега все пациенты остались в здании. Мне пришлось довольствоваться тем, что я залезла на подоконник и выглянула наружу. Прошло немало времени, прежде чем я увидела живого человека – это была госпожа Хагман, катившаяся вниз к докторской вилле на финских санях.

Кататься на таких санях невероятно весело! У одной соседки на нашей улице есть такие, но мне довелось покататься всего один раз. Мы с Эдит менялись: сидели и стояли по очереди. У Эдит ноги сильнее, чем у меня, она разогналась так, что я думала, мне ветром оторвёт уши. К счастью, уши остались целы, но как чудесно щекотало в животе!

Вот повезло госпоже Хагман, что у неё есть собственные финские сани.

Чуть позднее на холм взобралась телега со снегоуборочным прицепом, которую тащили две большие коричневые лошади. А ещё я увидела кое-что, что меня очень порадовало. На козлах рядом с кучером сидела девочка, которая заметила меня в окне и помахала рукой. Это была Кристина. Я помахала ей в ответ, от души надеясь, что она поднимется и зайдёт ко мне в гости.

Несколько часов я ждала Кристину в надежде услышать грохот ведра, когда она приблизится к палате. В ожидании я немного задремала и сквозь сон услышала, что кто-то едет на лифте. Грохот и скрежет доносились даже сюда, в четырнадцатое отделение.

Наконец появилась Кристина, вспотевшая и раскрасневшаяся. По её словам, она уже помыла полы во всем санатории.

– Этажом ниже лежит ещё одна девочка, ты знаешь? – весело спросила Кристина, протирая тряпкой пол под моей кроватью.

– Нет, я не знала!

– Выглядит она очень плохо. Её привезли несколько часов назад на большом красивом автомобиле. Поэтому моего отца так срочно вызвали сюда – расчистить дорогу до крыльца, чтобы машина могла проехать…

– Ту девочку, случайно, зовут не Эсмеральда?

– Может быть. Я ведь не из тех, кто подслушивает.

«Да уж, конечно», – подумала я. Кристина как раз из тех, кто подслушивает, и я этому очень рада, потому что она знает массу интересных вещей. Но и мне кое-что известно.

– У Эсмеральды больное сердце, – произнесла я с важным видом и почувствовала себя очень довольной, когда заметила, как оживилась Кристина.

– Правда? Тогда что она делает в санатории «Малиновый холм»? Ведь здесь лечат только тех, у кого больные лёгкие.

– Да, это очень странно, – согласилась я, – но у неё больное сердце. Она сама мне рассказывала.

– Да уж, выглядит она очень плохо, бедняжка.

Я подумала: знает ли Эсмеральда, что скоро умрёт? И успела ли она привыкнуть к этой мысли так же, как я?

– Ой, мне надо поменять воду, – выпалила Кристина. – Сейчас вернусь! – Она уволокла свои вёдра с плещущейся грязной водой, а к двери приставила стул, чтобы та не закрывалась. Я услышала, как она с грохотом удаляется по коридору.

А вскоре услышала и кое-что ещё – это были шаги и голоса. К моей палате приближались мужчина и женщина. Они разговаривали тихо, шипя друг на друга и явно злясь. Слов я не могла разобрать, но тут женщина повысила голос, и я поняла, что это сестра Эмерентия. Никогда раньше я не слышала, чтобы она говорила с таким возмущением – ведь она всегда такая строгая и сдержанная. Сейчас же она почти кричала.

– С этим я категорически не могу мириться! – заявила она. – Это преступление! Просто зверство!

Мужской голос ответил ей что-то, чего я не расслышала.

– Я вас предупредила. Не вижу иного выхода, кроме как немедленно обратиться в полицию! – воскликнула сестра Эмерентия. Их шаги стали удаляться – похоже, сестра Эмерентия и неизвестный мужчина пошли обратно к лестнице.

Когда Кристина вернулась со своими вёдрами, я лежала в постели, замерев как бревно.

– Ты слышала ссору? – спросила я.

– Какую ссору? – удивилась Кристина.

В следующую секунду раздался ужасный вопль. Кристина выронила оба ведра, и вода снова разлилась по полу. Но нам было не до того – я спрыгнула с кровати, и мы вместе кинулись из палаты по коридору в сторону лестницы, откуда доносились крики. Кто-то продолжал кричать и кричать…

Кристина раньше меня подбежала к большой лестнице – перегнувшись через перила и взглянув вниз, она тоже вскрикнула.

Внизу кричала сестра Ингеборг. Стоя на каменном полу первого этажа, она продолжала завывать, закрыв лицо руками. По всем коридорам и этажам спешили пациенты и медсёстры, чтобы узнать, что же случилось. Перила лестницы были такие высокие, что мне пришлось подняться на несколько ступенек, чтобы взглянуть вниз.

На полу в нескольких шагах от сестры Ингеборг лежала какая-то фигура, вся в белом с головы до пят. От падения узел волос на затылке рассыпался, и длинные тёмные пряди обрамляли её белое, словно мел, лицо. Руки и ноги казались загнуты под странными углами, как у тряпичной куклы. Это была сестра Эмерентия.

Вот уже несколько месяцев я живу в санатории «Малиновый холм». Я успела подружиться с забавным мальчиком, который приходит ко мне в палату, когда я сплю, и повстречать даму с глазами без зрачков, которая утверждает, что мне угрожает опасность.

Я поняла, что меня пытаются отравить, и услышала, что много народу когда-то погибло здесь во время ужасного пожара…

И всё же до этого мига я ещё не боялась по-настоящему. Только теперь я поняла, что такое страх.

Странное дело – когда я приехала в санаторий, я была готова умереть. Смерть казалась чем-то естественным и само собой разумеющимся. Умереть молодой – моя судьба, точно так же, как судьбой Эдит будет продавать шляпки, а Улле – плавать по морям.

Конечно, я иногда задумывалась, что произойдёт, когда я в последний раз закашляюсь и у меня кончится воздух. Например, встречусь ли я с отцом? Попаду ли в рай, как обещают в церкви? Но вместе с тем мне казалось лишним заранее ломать над этим голову: скоро этот день настанет – и я всё узнаю.

Но теперь, когда смерть подступила совсем близко, я испугалась. Лёжа в своей постели в четырнадцатом отделении, я ощущала, как страх поедает все мои мысли. Теперь я боялась всего! Боялась смерти и что умирать будет больно. Боялась «Малинового холма». Боялась докторов и медсестёр. Ванных, механического пресса, морга.

Наверное, всё изменил тот крик. Снова и снова он раздавался у меня в ушах. Не крик сестры Ингеборг – а крик сестры Эмерентии, когда она полетела вниз с лестницы. Так кричит человек в свой последний час.

Неужели, когда настанет мой черёд, я закричу так же?

Слова Рубена по-прежнему эхом отдавались у меня в голове: пока сестра Эмерентия здесь, в санатории «Малиновый холм», со мной не случится ничего плохого. Но ведь теперь её нет!

Я не знала, выжила сестра Эмерентия или умерла. Первым на место прибыл доктор Функ, он распорядился, чтобы сестру Эмерентию погрузили в машину «Скорой помощи» и увезли куда-то. Мне показалось странным, что больного человека увезли из больницы, но сестра Петронелла объяснила: в санатории нет необходимого медицинского оборудования, чтобы оказать помощь тому, кто упал с лестницы.

Доктор Функ тоже уехал на «Скорой помощи», сказала сестра Петронелла. Она плакала, рассказывая мне об этом. Все сёстры плакали, помогая Кристине вытереть пол в моей палате. Им казалось ужасным, что сестра Эмерентия могла споткнуться на лестнице, по которой все проходили много раз в день. Ведь она всегда двигалась так прямо и целеустремлённо, никогда не рвалась вперёд и не шаркала ногами…

Я же была уверена, что сестра Эмерентия вовсе не поскользнулась на лестнице. Её кто-то столкнул. Вероятно, тот самый человек, с которым она ругалась в коридоре четырнадцатого отделения. Но сёстрам я этого говорить не стала, они и так достаточно напуганы. Если это был доктор Функ, то уже поздно – ведь он поехал с ней на «Скорой помощи»…

Нам, пациентам, велели оставаться в палатах и беспокоить медперсонал только в самом крайнем случае. Ведь сестры Эмерентии, доктора Функа и обоих водителей «Скорой помощи» на месте не было – тех, кто мог бы помочь нам, пациентам, осталось очень мало.

Когда наступила ночь, стало ещё тише, чем обычно. Мне показалось, что я слышала, как вдалеке кто-то плачет, но через некоторое время звук прекратился.

В моё окно глядела луна, её свет падал прямо мне на лицо, но я не отворачивалась. Всё равно не засну, пусть уж луна слепит меня, если ей так хочется. Я предчувствовала, что эта ночь может стать для меня последней, и мне вовсе не хотелось её проспать.

Я по-прежнему не спала, когда несколько часов спустя услышала шаги в коридоре. Быстрые шаги, которые всё приближались. Каблуки, громко стучащие по плитам пола. Не похоже на сестёр, делающих ночной обход, – они надевали обувь с мягкой подошвой и старались ступать как можно тише.

Дверь в мою палату распахнулась, и кто-то вошёл. Луна отбросила луч в сторону двери, и я успела разглядеть, что это госпожа Хагман. Её нечасто можно встретить на третьем этаже – но, может быть, она взяла на себя ночной обход вместо перепуганных медсестёр?

Я подумала, что она станет меня ругать, если увидит, что я не сплю, поэтому быстро притворилась спящей. Госпожа Хагман повозилась с чем-то, потом стало тихо. Я осторожно приоткрыла глаза, чтобы посмотреть, что же она делает.

В ту же секунду что-то укололо меня в руку – так больно, что я чуть было не закричала, но госпожа Хагман мгновенно закрыла мне рот ладонью:

– Ну-ну, не надо шуметь. Всего лишь небольшой укольчик. Когда подействует анестезия, больно не будет.

К своему полному ужасу, я почувствовала, как по телу распространяется волна онемения. Я больше не могла пошевелиться. Не могла даже пискнуть.

Госпожа Хагман убрала руку, подкатила кресло-каталку и подняла меня с постели. Жена главного врача оказалась на удивление сильной.

Внезапно ко мне вернулся дар речи. Кричать я не могла, только прошептала:

– Кофту и фотографию.

– Что-что?

– Я хочу свою кофту и фотографию матери и отца. Ту, что на комоде.

Странное дело – хотя минуту назад я лежала в постели и дрожала от страха, сейчас во мне проснулось упрямство.

Сейчас всё произойдёт. Сегодня ночью я умру, это я уже поняла. Но мне хотелось самой решить, как это будет. Я хотела ощущать запах матушки и видеть перед собой её лицо, когда засну навсегда – тогда мне будет не так страшно. Это просто маленькая просьба.

С мгновение госпожа Хагман изумлённо смотрела на меня, но потом надела на меня кофту и положила мне на колени фотографию.

И мы поехали.

В коридорах не было ни души, в комнате ночных медсестёр пусто. Миновав лифт и большую лестницу, мы двигались вперёд по коридорам третьего этажа. Я была совершенно беспомощна и несколько раз чуть не падала лицом вперёд, но госпожа Хагман успевала удержать меня в кресле-каталке.

Наконец мы добрались до лестницы, где кто-то уже ждал нас. Я узнала его по бакенбардам.

Это был доктор Хагман.

На этот раз я не услышала от него никаких приветливых слов, никаких «дружочек» и «дорогая фрёкен». Он просто взял меня на руки и понёс вниз по лестнице.

Я уже давно поняла, куда мы идём, и действительно – вскоре мы оказались в том коридоре, где несколько недель назад я пряталась в нише. Госпожа Хагман отперла дверь в стеклянной стене, и мы направились в сторону восточного флигеля. Вскоре я увидела, что за одной из дверей горит свет.

Легко было догадаться, что это операционная. В отличие от всего остального, что я видела в восточном флигеле, здесь было на удивление чисто и аккуратно. Кто-то тщательно вымыл пол и начистил до блеска все металлические поверхности.

В центре стояла кушетка, накрытая простынёй, и доктор Хагман осторожно опустил меня на неё. А потом он наконец взглянул на меня и улыбнулся своей обычной дружелюбной улыбкой:

– Добрый вечер, Стина.

– Добрый вечер, доктор Хагман, – вежливо ответила я. Я снова могла говорить, хотя и тихо. Язык едва слушался.

– Видишь ли, Стина, наступает великий момент.

– Так я сейчас…

– Сегодня вечером мы с тобой впишем новую славную главу в историю медицины. Ты станешь знаменитой, Стина!

– Почему?

– Сейчас я тебе объясню. Но, прежде всего, я хочу, чтобы ты лежала абсолютно спокойно. Больно не будет.

Это было приятно слышать.

– Тебе сделают ещё один укол, но из-за обезболивающего, которое тебе ввела моя жена, ты ничего не почувствуешь. От этого второго укола ты крепко уснёшь.

– Вы хотите сказать, я умру?

Доктор Хагман не ответил – только продолжал улыбаться, возясь с какими-то предметами на тележке.

– Доктор Хагман, можно задать один вопрос?

– Конечно, дружочек.

– Зачем всё это? Уколы и операционная среди ночи? Я ведь и так вскоре умерла бы.

На лице доктора Хагмана появилось выражение искреннего энтузиазма:

– Стина, ты когда-нибудь слышала о трансплантации?

Я заметила, что в верхней части тела слегка восстановилась чувствительность – ровно настолько, чтобы покачать головой.

– Дело обстоит так: твои лёгкие, Стина, никуда не годятся. Они недолго тебе прослужат – всего несколько дней, максимум неделю. Ты можешь повернуть голову вправо, дружочек?

Это я могла, и теперь разглядела чуть в стороне вторую кушетку. И на ней кто-то лежал! Этот кто-то был ростом с меня, но накрыт с головой простынёй.

И тут я всё поняла. Это же предельно ясно! Как я раньше не сложила два и два?

– Доктор Хагман, это Эсмеральда?

Доктор изумлённо уставился на меня:

– Ты её знаешь?

– У неё слабое сердце.

– У неё было слабое сердце, у бедняжки. Час назад оно перестало биться.

– И теперь вы хотите… отдать ей моё сердце?

– Поверь, Стина, как бы я хотел, чтобы туберкулёз не поймал тебя в свои сети! Медицинская наука могла бы обрести в тебе светлый разум!

– Но как? Ведь Эсмеральда уже умерла.

– О, это непросто! Тридцать лет я занимался исследованиями! Несколько лет назад мне удалось пересадить сердце одного поросёнка другому! И я почти завершил тот же эксперимент с двумя мальчиками здесь, в «Малиновом холме», однако мне помешали. Но только подумай – сколько жизней мы спасём, если сегодня вечером у меня всё получится!

Я изо всех сил задумалась над этим вопросом:

– Но не мою жизнь, так?

Доктор Хагман снова стал возиться с инструментами на тележке. Он ответил, не глядя на меня:

– Очень грустно, Стина, но ты так или иначе обречена. Подумай, что твоё сердце, возможно, подарит Эсмеральде новую жизнь! Родители девочки мыслят очень современно, они уже попрощались со своей дочерью, но от всей души надеются, что трансплантация пройдёт успешно. И если так и будет, то обещаю тебе – я лично позабочусь, чтобы твоё имя фигурировало во всех медицинских публикациях.

– Подумать только…

Трудно было сразу всё это переварить. Мне не очень-то нравилась мысль, что доктор Хагман вырежет из меня сердце. Хотя к тому моменту меня уже не будет – так какая мне разница?

– Скажите, доктор Хагман, а такое разрешается делать?

Он принялся напевать себе под нос. На этот раз не «Собачий вальс», а что-то более серьёзное.

– Неудачно, что всё произошло именно так. Я правда этого не хотел. Я старался распределить приём лекарства так, чтобы ухудшение состояния происходило постепенно. К сожалению, нашлись люди, которые решили мне помешать.

– Сестра Эмерентия? Она приносила с собой другое лекарство для меня?

– Об этом помолчим, дружочек. Могу я что-то для тебя сделать, Стина? Чтобы всё прошло как можно приятнее?

Я задумалась:

– Да, спасибо, доктор Хагман! Можно поставить фотографию моей матушки поближе? Я хотела бы смотреть на неё, когда мне сделают укол.

– Ну конечно же!

Доктор Хагман прислонил фотографию к бутылочке, стоящей на другой тележке, слева от моей головы.

Снова появилась госпожа Хагман, теперь уже в белом халате. Она принесла на подносе несколько предметов. Поднос она поставила на тележку, где стояла бутылка.

– Я готова, Георг, – проговорила она.

– Отлично, тогда начина…

В этот момент где-то в здании санатория громко и отчётливо зазвонил звонок. Доктор Хагман выругался:

– Какого чёрта! Кому-то из пациентов нужна помощь?

– Похоже, так и есть, Георг.

– А ночная медсестра?

– Сестра Ингеборг усыплена, как мы с тобой и договаривались. Я подмешала ей в чай опиума. Проснётся только завтра утром.

– Значит, кто-то из нас должен пойти и выяснить, что случилось. Иначе другие пациенты могут проснуться и помешать нам в разгар операции. Второй раз такого произойти не должно.

– Так я…

– Нет, Гертруда, пойду я.

Доктор Хагман вышел из помещения, громко ворча под нос. Госпожа Хагман взглянула на меня – казалось, она нервничает. Я попыталась улыбнуться ей, чтобы показать, что не плачу и не боюсь, но от этого ей, похоже, стало не по себе ещё больше.

– Принесу ещё эфира, – пробормотала она и исчезла за маленькой дверью, которая, по всей видимости, вела в кладовку.

Я осталась одна. Если не считать Эсмеральду – но она ведь уже умерла.

– Ты что, не понимаешь, что он лжёт?! – прокричал вдруг у меня над ухом мальчишеский голос.

Около кушетки стоял Рубен. Вид у него был сердитый.

– О чём? – шёпотом спросила я, чтобы меня не услышала госпожа Хагман.

– Ты вовсе не обречена. Ты поправляешься! Несколько недель сестра Эмерентия давала тебе правильное лекарство. Она догадалась, что задумал Хагман. Поэтому-то он и столкнул её с лестницы.

– А ты откуда всё это знаешь?

– Угадай! Потому что то же самое он проделал со мной. – Рубен расстегнул на груди ночную рубашку и показал большой красный шрам прямо над сердцем. – Он пытался пересадить моё сердце другому мальчику. Мы дети бедняков, больные туберкулёзом, и наши родители будут только рады, если им не придётся нас кормить. Все мы, кто лежал в двадцать третьем отделении, были бедными детьми из больших семей. И они забыли о нашем существовании.

– Как моя семья…

– Нет, твоя мать не забыла тебя, Стина. Она пишет письма каждую неделю. Тебе и доктору Хагману.

– Правда?!

– Эти письма госпожа Хагман отправляет прямиком в камин. Они хотят, чтобы ты думала, будто твоя семья тебя забыла. Но это неправда! Ты действительно хочешь умереть, Стина?

Я тяжело вздохнула:

– Да, хочу.

– А я тебе не верю. Зачем умирать, если в этом нет необходимости? У меня не было выбора, а у тебя он есть! – От злости лицо Рубена стало ещё бледней, чем обычно. – Как ты думаешь, каково было всем тем детям, которые умерли на операционном столе доктора Хагмана или погибли в пожаре? А ты лежишь себе и отказываешься бороться – только чтобы показать, какая ты особенная, и зациклилась на том, что скоро умрёшь! Нашла чем гордиться! Эка невидаль.

Тут я тоже начала сердиться:

– Но ведь и у меня нет выбора! Я даже пошевелиться не могу!

– Не можешь? Попробуй!

Раздражённо вздохнув, я попыталась поднять правую руку. Я думала, что у меня ничего не выйдет, но, как ни странно, рука взлетела в воздух.

– Вот видишь! – усмехнулся Рубен.

– Ну и что с того? Я могу помахать рукой – и какой мне от этого прок?

Рубен криво улыбнулся и подошёл к тележке, на которую госпожа Хагман поставила свой поднос. Я похолодела, когда, повернув голову, увидела, что лежит на подносе. Несколько ножей, маленьких, но очень острых. Жестяная миска. Несколько свёрнутых полотенец. И два шприца.

Я закусила губу. Передо мной лежали инструменты, приготовленные, чтобы убить меня. Эта жестяная миска – в неё они собираются положить моё сердце? И тогда конец. Пожалеть и передумать я уже не смогу.

А что, если Рубен говорит правду? Если матушка вовсе меня не забыла? Если она скучает и волнуется? И если я вовсе не умираю – и даже могу поправиться?

– Вот что ты можешь сделать, – сказал Рубен, наклонился и зашептал мне прямо в ухо.

Я ловила каждое слово.

Рубен прав.

Я обязана попытаться. Скорее всего, у меня ничего не получится, но главное – не сдаваться.

Конечно, жаль Эсмеральду, которая так и останется мёртвой. И её отца и мать, которые сидят сейчас где-то в санатории, плачут и надеются, что доктор Хагман снова оживит их дитя.

Но ведь я не виновата, что Эсмеральда умерла. И несправедливо, что мы обе должны умереть только потому, что доктор Хагман хочет вписать своё имя в историю медицины.

А вдруг Рубен прав и в другом и я поправляюсь? И смогу совсем выздороветь? О таком я даже помыслить не решалась – что я смогу жить как обычный здоровый ребёнок. Ребёнок, который ходит в школу, играет в «Царя горы» и бегает к колонке за водой. И однажды станет взрослым человеком и будет писать фельетоны для газеты, а может быть, даже выйдет замуж и заведёт собственных детей. Как долго я не разрешала себе даже думать об этом!

Но если у меня есть хотя бы малейший шанс – разве я не должна им воспользоваться?

Когда вернулась госпожа Хагман, Рубен отошёл в сторону. Я больше не видела его, но чувствовала, что он притаился в темноте и наблюдает.

Казалось, не только он смотрит сейчас на меня и госпожу Хагман. Может быть, все те кашляющие бедняцкие дети, лишившиеся жизни из-за того, что доктор Хагман мечтает стать знаменитым хирургом, собрались в темноте, глядя на нас? По крайней мере, меня не покидало такое чувство. И я ощущала, что все они болеют за меня. Это придавало мне сил и даже немножко мужества.

Госпожа Хагман, держа в каждой руке по маленькой бутылочке, подошла к кушетке и бросила на меня быстрый взгляд. Я снова ей улыбнулась, она поспешно отвела глаза и поставила бутылочки на тележку.

– А где же… – пробормотала она, заметив, что одного шприца там уже нет. Я держала его в руке.

И тут я подняла руку и, воткнув шприц в попу госпоже Хагман, нажала на поршень. Вся жидкость перелилась из шприца в её тело.

Жена главного врача завопила и упала на пол, перевернув тележку. Несколько мгновений она смотрела на меня широко раскрытыми, испуганными глазами, а потом дёрнулась и затихла. Зрелище было ужасное.

– Рубен! – закричала я. – Я ведь её не убила?!

Только теперь я осознала: то, что я затеяла, может стоить кому-то жизни. Собственно говоря, госпожа Хагман собиралась меня убить – но я-то не хотела быть такой, как она.

Рядом снова возник Рубен:

– Она выживет. В шприце была достаточная доза, чтобы убить маленького исхудалого больного ребёнка, но не здоровую взрослую женщину. Просто её на какое-то время парализует. Торопись, пока доктор Хагман не вернулся!

Я уже могла двигать руками, но ноги по-прежнему казались тяжёлыми, словно брёвна. Единственный способ слезть с кушетки – упереться руками, перекатиться на бок и с грохотом свалиться на пол.

– С тобой всё в порядке? – услышала я голос Рубена.

– Нет, – буркнула я в ответ.

Падая, я приземлилась лицом вниз. Если доживу до завтра, то вся левая щека у меня будет синяя.

Тележка валялась перевёрнутая, и второй шприц откатился почти к кушетке Эсмеральды. На госпожу Хагман я старалась не смотреть. На её лице застыло испуганное выражение – казалось, она беззвучно вопит от ужаса.

Я медленно ползла по полу. Нет, так уйти далеко я не смогу. В глубине души я надеялась, что пациент, вызвавший доктора Хагмана, находится где-то в другом конце санатория и пройдёт немало времени, прежде чем главный врач вернётся.

Наконец я схватила пальцами шприц. Ой, какая огромная иголка!

– Торопись, Стина! – прошипел у меня за спиной Рубен.

Ему легко говорить. После огня больше всего на свете я боюсь шприцев. А теперь мне нужно самой воткнуть в себя эту огромную иглу. Пожалуй, было бы лучше, если бы меня всё-таки убили.

Я всхлипнула. Как всё ужасно и несправедливо. За что я попала в такую переделку?!

Рядом со мной на полу валялся какой-то предмет. Это оказалась фотография отца и матушки. Я подняла её и заплакала.

Матушка и отец серьёзно смотрели на меня. Такие молодые и красивые. Скоро они поженятся, у них родятся шестеро детей. А потом судьба разлучит их. Предчувствовали ли они это? Может быть, поэтому и держались у фотографа так серьёзно? Впервые мне показалось, что они смотрят с карточки прямо на меня. Их лица словно бы говорили мне: «Возьми себя в руки, Стина. Сделай то, что ты должна сделать».

Я стиснула зубы и сжала в руке шприц, который доктор Хагман собиралась воткнуть в мёртвое тело Эсмеральды, чтобы вернуть её к жизни. Закрыв глаза, я вонзила шприц в своё собственное костлявое бедро. Мне было страшно это делать, но боли я не почувствовала. На этот раз доктор Хагман сказал правду. От обезболивающего уколы почти не ощущались.

И тут начало происходить что-то невероятное. По всему телу пронеслась горячая волна. Мне снова стало холодно, потом жарко. Сердце забилось с невероятной силой. Сердце у меня хорошее и сильное, так сказал доктор. Настолько хорошее, что его не стыдно вложить в грудь богатой девочке. Но дело в том, что это сердце принадлежит оборванке Стине с улицы Шёмансгатан, и никому другому. И никто не посмеет отнять его у меня.

Я поднялась – лёгко как пёрышко, и мне даже показалось, что я стала выше ростом. Я ощущала, как кровь пульсирует в жилах, чувствовала себя сильной и быстрой. Даже разбитое лицо уже не болело.

– Беги, Стина! – крикнул мне Рубен, стоящий где-то в тени.

И я побежала.

Иногда во сне мне снится, что я могу бежать как угодно быстро и как угодно долго, нисколько не уставая. Но каждый раз, просыпаясь, я снова становлюсь той слабенькой Стиной, которая едва может пройти несколько шагов не запыхавшись.

А сейчас всё было как во сне – только на самом деле.

Рубен нёсся впереди меня, показывая дорогу.

– Сюда, сюда! – кричал он, и я следовала за ним.

Позади я вдруг услышала страшный рык. Должно быть, доктор Хагман вернулся и обнаружил свою жену на полу. Только бы Рубен знал, куда мы с ним направляемся, иначе я легко могу забежать в тупик, из которого нет выхода…

Перед собой я увидела окно с разбитым стеклом. Оттуда тянуло холодом. Дырка была небольшая, но я ведь тоже маленькая. Может, если хорошенько выдохнуть и задержать дыхание, я протиснусь…

– Берегись осколков, – прошептал Рубен.

Я попыталась, но всё же порезалась – и на руке появилась длинная рана. Но думать о ней мне было некогда.

И вот я снаружи! Окно располагалось невысоко, и я не ушиблась, приземлившись в снег.

Рубен остался внутри, я видела через разбитое окно его белое лицо.

– Беги, Стина! – снова повторил он.

– А ты?

– Я должен остаться здесь. Беги!

Я была босиком, снег впился мне в ступни миллионом маленьких иголочек. Но с этим ничего нельзя было поделать. Я спотыкалась, падала и снова вставала, продолжая бороться. Обернуться я не решалась, панически боясь увидеть прямо у себя за спиной доктора Хагмана с горящими глазами и ещё одним шприцем наготове. Я смотрела вперёд, только вперёд.

Прятаться не имело смысла – мои следы на снегу выдавали, куда я бегу. Позвать на помощь я тоже не решалась. Пациенты санатория могут меня услышать – но смогут ли они мне помочь? И кого они станут слушать – меня или доктора Хагмана?

Единственный выход – постараться сбежать, как бы трудно ни было это осуществить.

Я уже добралась до озера, до виллы главврача. И там у забора стояли финские сани! Красивые, выкрашенные красной краской – те самые, на которых обычно разъезжала госпожа Хагман.

Сани оказались тяжёлые, и я порезала ногу о полозья, пытаясь стащить их вниз. Но мне всё же удалось спихнуть их на лёд. К счастью, на полозьях оказались небольшие подставочки для ног, иначе я не смогла бы ехать на них без обуви. Пробежав несколько шагов для разгона, я встала одной ногой на полоз, а второй принялась отталкиваться.

Финские сани были мне явно великоваты, но в моей крови гулял эликсир жизни, и я понимала, что борьба идёт именно за неё. За мою собственную жизнь.

Озеро погрузилось бы в темноту, если бы не луна. Я постаралась вспомнить, куда показывала дама с белыми глазами. Где те дома, в которых мне могут помочь? Далеко ли до другого берега? Хватит ли у меня сил? И выдержит ли лёд?

– Проклятая соплячка, остановись немедленно!

Кровь заледенела в жилах, когда я услышала за спиной гневный вопль доктора Хагмана. Насколько он далеко?

Оглянувшись, я вскрикнула от ужаса. Он совсем близко! Он догонит меня! Он взрослый, здоровый и в ботинках! Вся моя надежда угасла.

Из глаз хлынули слёзы, а из носа сопли, но всё-таки я попыталась собрать последние силы. Я понимала, что всё напрасно, но решила бороться до последнего. Я должна – ради Рубена и остальных. Пока у меня есть хоть малейший шанс, я буду продолжать драться.

– Я убью тебя, жалкая тварь!

С плачем и всхлипами я продолжала отталкиваться одной ногой. Во рту появился вкус крови – наверное, опять лёгкие. Из-за слёз я уже почти ничего не видела. И понятия не имела, далеко ли ещё до другого берега. В любую секунду я могу ощутить на плече тяжёлую руку доктора Хагмана – и тогда всё пропало.

Доктор снова закричал у меня за спиной – но на этот раз это был вопль удивления. И страха. А потом раздался странный треск, который сменился громким всплеском. И всё стихло. Я слышала только собственное дыхание и посвистывание, с которым полозья финских саней разрезали снег. Я не решалась остановиться, но всё же собралась с духом и обернулась.

Доктор Хагман исчез. Позади меня виднелась только большая чёрная полынья во льду.

Я замедлила шаг. Лёд зловеще трещал у меня под ногами.

Озеро поглотило доктора и вполне может поступить со мной так же. Пока я далеко не в безопасности.

Рукавом кофты я вытерла слёзы и огляделась. Нужно добраться до берега. Но какой путь самый короткий и надёжный? Вперёд мне бежать или назад? Что случится, если я вернусь в санаторий? Меня ждут там новые опасности? Может, у доктора Хагмана есть ещё сообщники?

Подо мной снова затрещал лёд. Стоять на месте опасно, надо двигаться. Но куда?

– Рубен! – в отчаянии закричала я. – Рубен! Куда мне бежать?

И в ту же секунду, хотите верьте, хотите нет, я увидела на берегу огонёк. Нет, два огонька. Неужели это Рубен пытается сигнализировать мне, чтобы я шла туда? Хотя нет, это автомобиль, направляющийся к санаторию.

Кто это может быть? Друзья или враги?

Как бы там ни было, это моя единственная надежда.

Я снова разогналась. Толкала санки, кричала изо всех сил и пыталась махать одной рукой, держась другой за ручку саней.

Рубен, Рубен, помоги мне, защити меня!

Папа Пауль, бабушка Матильда и все ангелы на небе!

Сделайте так, чтобы это оказались добрые люди.

Сделайте так, чтобы я выбралась из этой переделки.

Сделайте так, чтобы я осталась жить. Я хочу жить!

Слышите вы? Я хочу жить!!!

Автомобиль остановился. Я увидела, как из него вышли три человека. Один из них кинулся было по льду ко мне, но второй остановил его. Наверняка это правильно: лёд может не выдержать.

Я выпустила санки и проковыляла последний отрезок пешком, ничего не видя из-за слёз.

Я узнала женщину, которая пыталась подбежать ко мне. Слышала, как она выкрикивает моё имя. Именно потому я ревела сейчас, как никогда в жизни.

Это была моя матушка.

Подумать только, совсем недавно я чуть не сказала Кристине, что улица Шёмансгатан – не самое красивое место! Как я могла так ошибаться?!

Шёмансгатан – самое прекрасное место на всём земном шаре. А лучше всего была наша маленькая кухня в тот вечер, когда доктор Лундин решил, что я уже совсем оттаяла и могу ехать домой. Мы сидели у печи, все мои братья и сёстры, матушка и я. Сидели обнявшись, сбившись в кучу, и то плакали, то смеялись. Братья и сёстры попросили меня рассказать обо всём, что произошло, и я несколько раз пыталась, но у меня не получалось. Выходили какие-то отрывки, которые никак не вязались один с другим, и в конце концов я махнула рукой. Расскажу в другой раз. Даже Улле немного поплакал, но я решила, что не буду его за это дразнить.

Как часто они мне, оказывается, писали! Каждую неделю. Каждый вечер смотрели на мою пустую кровать в кухне, и плакали, и ломали голову, как я там и жива ли ещё.

Матушка экономила деньги и посылала дорогостоящие телеграммы и даже пыталась позвонить в санаторий по телефону, но ей так и не удалось дозвониться.

Из всех моих писем до них дошло только одно! То, которое далось мне труднее всех, в котором я пишу, что мне хуже и что я скоро умру. То, которое я положила на комод и на следующее утро забыла отдать сёстрам. Подозреваю, что сестра Эмерентия успела положить его в почту и госпожа Хагман не смогла его сжечь.

Матушка, конечно же, ужасно заволновалась, прочтя то, что я написала, и попыталась отложить денег на билет на поезд, но вышло по-другому.

Вскоре после моего письма к матушке пришёл с визитом мужчина. Он оказался редактором газеты и расследовал слухи о некоем докторе Георге Хагмане. Звали его господин Форсман, и он слышал из разных источников, что пожар в санатории «Малиновый холм» начался якобы в результате поджога. Когда редактор стал изучать этот вопрос, то обратил внимание, что многие пациенты, проживавшие в санатории, так и не вернулись домой – и всё это были дети из бедных многодетных семей.

Господин Форсман удивился, что столько бедных детей попадало в такой дорогой санаторий, и хотя туберкулёз – страшная болезнь, у него вызвало подозрения, что ни один из этих детей не вернулся к семье.

Редактору захотелось узнать, есть ли доля истины во всех этих слухах, и тут он выяснил, что у матушки ребёнок как раз и находится в санатории «Малиновый холм».

Именно господин Форсман остановил матушку, когда она хотела выбежать на лёд. Третьим с ними был полицейский.

Когда сестру Эмерентию спешно увезли на «Скорой помощи», редактор Форсман решил поехать вместе с матушкой в санаторий и обратился в полицию.

Да, сестра Эмерентия осталась жива! При падении она сломала обе ноги и руку и получила сотрясение мозга, но, едва открыв глаза, потребовала привести полицмейстера и рассказала ему всё, что знала о докторе и госпоже Хагманах. Форсман сказал, что сестра Эмерентия поправится, и, услышав это, я ужасно обрадовалась.

Госпожа Хагман тоже осталась жива. Она сидит в следственном изоляторе, ей будет предъявлено обвинение в убийстве. Вернее, во многих убийствах – пока непонятно, сколько их было.

Тело доктора Хагмана пока не нашли.

Бедному доктору Лундину было очень стыдно. Ведь это он помог отправить меня на лечение в «Малиновый холм». Доктора Хагмана он знал ещё со студенческих лет и даже представить не мог, что его старый друг причинит мне вред. Он просил прощения раз двенадцать, хотя я простила его уже после первого. А вот матушке понадобились все двенадцать извинений, прежде чем она смягчилась.

По словам доктора Лундина, просто чудо, что я не отморозила себе пальцы, катясь на финских санях по замёрзшему озеру. Должно быть, подействовал эликсир жизни доктора Хагмана. Значит, я сделала себе очень хороший укол и могу только надеяться, что доктор записал где-нибудь рецепт эликсира, прежде чем провалиться под лёд.

После ночи, проведённой на озере, я, конечно же, очень ослабла, но доктор Лундин лечил меня дома, в кухне у матушки, потому что ни она, ни я и слышать не хотели, чтобы меня отправили в другую больницу.

И потихоньку я начала поправляться.

И ещё: чуть не забыла рассказать про госпожу Фростмо! Она тоже важна для этой истории! Дама с белыми глазами, или ведьма, как я её называла.

Она больше всех тормошила редактора Форсмана. Писала в газету одно письмо за другим, утверждая, что в санатории «Малиновый холм» происходят ужасные вещи. Она не была пациенткой санатория, а жила в домике в лесу неподалёку и любила гулять в парке у озера. Там она обратила внимание, что детей, играющих в парке, становится всё меньше, а крестиков у морга всё больше. Но ей никто не поверил – кроме редактора Форсмана. И именно госпожа Фростмо отправилась в деревню и послала в редакцию телеграмму, когда «Скорая помощь» увезла сестру Эмерентию.

Возможно, госпожа Фростмо и впрямь ведьма, живущая в домике в лесу. Но в таком случае она правильная ведьма.

Надеюсь, мне когда-нибудь выпадет случай её поблагодарить. И извиниться за то, что считала её злой.

В «Малиновый холм» я вернулась в апреле. Меня отвёз туда редактор Форсман, и со мной поехала матушка, а ещё фотограф из газеты. Господин Форсман собирался написать последнюю статью о санатории – он решил сделать это, хотя уже получил премию в области публицистики за разоблачение четы Хагман. Эта последняя статья будет в основном обо мне – как я себя чувствую полгода спустя.

И как же я себя чувствую? Да просто великолепно! Доктор Лундин сказал, что я совершенно здорова – во многом благодаря свежему воздуху, сытной еде и тому лекарству, которым меня втайне поила сестра Эмерентия. Я продолжала его принимать до тех пор, пока в этом не отпала необходимость.

Откуда же у меня деньги на такое дорогое лекарство?

Если уж говорить совсем честно, то Стина с улицы Шёмансгатан теперь вовсе не такая уж и бедная.

Моё лечение оплатили родители Эсмеральды. Они тоже оказались обмануты доктором Хагманом – они-то считали, что их дочери пересадят сердце больного туберкулёзом ребёнка, который уже умер, которого нельзя спасти. А не ребёнка, которого специально для этого убьют.

Оказалось, что отец Эсмеральды заседает в парламенте. Ему было очень важно, чтобы дело не предавали огласке, как он сам сказал. Он хотел заплатить мне много денег за пережитые потрясения и избежать скандала.

Когда он так сказал, матушка вышла из себя и заявила, что когда речь идёт о жизни десятков детей, то «не предавать огласке» нельзя – надо кричать изо всех сил, чтобы весь мир узнал, что делали супруги Хагман. «Наше молчание не продаётся!» – крикнула матушка. Это было здорово сказано.

Уж не знаю, как они в результате договорились, потому что я при их разговоре не присутствовала. Но отец Эсмеральды оплатил моё лечение, и теперь у меня к тому же свой счёт в банке, где лежит куча денег! Матушка позаботилась о том, чтобы я не могла воспользоваться ими, пока не вырасту. И тогда пусть я потрачу их на то, чтобы получить хорошее образование, потому что у меня светлая голова, считает матушка.

Звучит замечательно. И я точно знаю, кем захочу стать. Я буду доктором. Таким, который помогает детям выздоравливать. А не наоборот, как доктор Хагман.

Санаторий снова закрыт. Богатые дамы больше не хотели сюда ехать, да и сотрудников найти не удалось. Когда-то величественный, каменный дом на холме выглядел в лучах яркого весеннего солнца убогим и обветшалым, внутри было пусто и безлюдно. Мне даже показалось, что здание стало меньше размером, хотя так, конечно же, не бывает.

Мне очень хотелось бы узнать, что случилось с сестрой Петронеллой, сестрой Ингеборг и остальными. Я надеюсь, что они нашли себе работу в других больницах и теперь у них всё хорошо. И что Кристина поступит осенью в институт медсестёр.

Обе виллы, где жили врачи, теперь пустуют. Доктор Функ уехал за границу, как сказал мне редактор Форсман. Покосившись на белый павильон, я невольно поёжилась. Именно здесь прибило к берегу тело доктора Хагмана, когда сошёл лёд. Рядом с той самой скамейкой, сидя на которой я разговаривала осенью с госпожой Фростмо.

Некоторое время мы с господином Форсманом бродили по территории санатория. Он задавал мне вопросы, а я пыталась отвечать разумно и здраво.

Фотограф сделал несколько снимков – мы с матушкой на фоне санатория. Я снималась не впервые, это был уже второй раз. Меня сфотографировали и для первой статьи тоже, но тот снимок вышел не очень красивым, потому что лицо у меня совершенно опухло после того, как я упала с кушетки в операционной, собираясь сбежать. Улле хохотал до упаду, когда увидел в газете ту мою фотографию:

– Да уж, Стина, ты, конечно, не Грета Гарбо, но ты хороша по-своему…

На этот раз, надеюсь, снимки получатся покрасивее.

Когда мы подошли к моргу, я попросила разрешения остаться одной. Матушка, редактор и фотограф пошли обратно к автомобилю, а я откинула крючок на калитке и вошла на маленькое кладбище.

Мне пришлось поискать, прежде чем я нашла его.

Простенький деревянный крест, к тому же сильно накренившийся. «Рубен Александр Вик 1915–1923». Я достала маленький букет фиалок, который купила в цветочном киоске в городе. Он по-прежнему хорошо смотрелся, хотя я крепко сжимала его в ладонях во время всей поездки. Я положила букет рядом с крестом и стала ждать.

Ждать пришлось недолго.

– Привет! – сказал Рубен.

Он сидел на лестнице морга с самым загадочным видом и празднично одетый – в серые брюки и белую рубашку. Похоже, он пытался причесать свои светлые волосы, но они всё равно торчали во все стороны.

– Привет, Рубен, – ответила я. – Ты любишь фиалки?

– Пожалуй что люблю. Кажется, никто никогда не дарил мне фиалок. Спасибо огромное.

Я уселась на лестницу рядом с ним.

– Вид у тебя абсолютно здоровый, – проговорил он.

– У тебя тоже, – ответила я.

– Я ждал тебя. Очень надеялся, что ты вернёшься.

– И вот я здесь.

Некоторое время мы сидели молча. При солнечном свете Рубен казался очень красивым – такой бледный, что почти светился. Мне подумалось, что он скорее похож на ангела, чем на привидение.

Где-то куковала кукушка. Мимо прожужжала ранняя муха.

Я откашлялась.

– Спасибо, что спас мне жизнь, – сказала я и смутилась. Прозвучало это как-то очень уж торжественно.

– Да ладно, – махнул рукой Рубен и тоже немного смутился. – По большей части ты сама справилась.

– Но я бы не знала, что мне делать, если бы ты не объяснил мне тогда про шприцы. И не показал дорогу из восточного флигеля.

– Это да.

Мы ещё посидели молча.

– Жалко Эсмеральду, – вздохнула я. – Она так и не получила нового сердца.

– Это ты зря, – Рубен покачал головой. – Она не хотела твоего сердца.

– Откуда ты знаешь?

– Она мне сама сказала – откуда же ещё.

– Так вы с ней разговаривали?

– А как же! Когда она собиралась двигаться дальше…

– Двигаться куда?

– Ну уж этого я не знаю. Туда, куда ушли все остальные дети. Кроме меня, потому что я решил, что должен сперва всё устроить здесь.

– А теперь и ты уходишь…

– Да, мне пора. Как я выгляжу?

Я посмотрела на него. Он был не похож сам на себя, не улыбался своей обычной загадочной улыбкой, держался серьёзно и нервничал.

– Ты очень красивый.

– Спасибо. Знаешь что, Стина…

– Что?

– Мне пришлось повозиться, чтобы заставить тебя жить дальше, так что будь добра, продолжай в том же духе, пока тебе не исполнится лет сто или вроде того.

– Обещаю, Рубен! По крайней мере, попытаюсь.

Теперь он улыбнулся:

– Ну хорошо. Пора прощаться, Стина. – Рубен встал и низко поклонился.

Я тоже встала и присела в книксене. Когда я подняла голову, его уже не было.

У меня возникла мысль, что я опять забыла задать Рубену кучу вопросов, которые меня так волновали. Например, если двигаться дальше, то куда попадёшь? Существует ли где-то какая-то тайная дверца? Или лестница на небеса? Или длинный коридор, в конце которого горит свет, как рассказывают некоторые. Куда попадаешь потом?

Впрочем, спрашивать уже поздно. Настанет день, и я узнаю, как всё происходит.

Но до этого ещё далеко.

Потому что меня зовут Стина, и я собираюсь жить ещё по меньшей мере лет восемьдесят восемь.