«Трогательная история взаимоотношений отца и сына, рассказанная с большой любовью!»

«Ассошиэйтед Пресс»

В этом кирпичном доме Гринвич-Виллиджа собралось десять пар. Инструктор заверила их, что каждая женщина может обрести контроль над своим телом, что было встречено со всеобщим воодушевлением, и никто не обратил внимания на то, что десять грузных женщин, некоторые из которых с трудом передвигались, вряд ли смогут в полной мере контролировать своё тело. Мужчинам же, с другой стороны, были даны заверения, что они будут активными участниками появления на свет их собственного ребёнка. Инструктором была полная энтузиазма молодая женщина в обтягивающем трико, единственная среди присутствующих с плоским животом, и когда в середине оживлённой дискуссии о роли плаценты Тед поймал себя на том, что вид её стройной фигуры вызывает в нём сексуальные фантазии, он понял, что период его странного увлечения полными женщинами подходит к концу.

Затем женщина с таким волнующим животиком заставила Теда испытать ряд потрясений. Их причиной явились проецируемые ею на экран цветные слайды, на которых с большой точностью было показано появление зародыша и его развитие, вслед за которыми следовало рождение ребёнка, изображение счастливой матери и сияющего отца. На свет появилось настоящее дитя, не ребёнок из книжки или нечто, скрытое в животе матери, а живое дышащее существо.

На следующий день во время ленча, когда он сидел на ступеньках библиотеки на 42-й стрит, поедая мороженое, после того, как оплатил счёт от Сакса за детские принадлежности, к нему стало приходить смутное осознание того, что он испытывает. Это был страх. Он был испуган. Он боялся, что Джоанна может умереть. Он боялся, что погибнет ребёнок. Ои испытывал ужас при мысли, что, если даже с ними обоими всё будет хорошо, его в конечном итоге ждёт смерть. Ему было страшно, что ему придётся иметь дело с ребёнком. Он покрывался потом при мысли, что он может, взяв ребёнка на руки, уронить его. Его пугало, что ребёнок может родиться слепым, неполноценным, калекой, с одной рукой или ногой, без пальцев, с кожей, поражённой экземой. Его пугало, что он может не знать, как и что делать, что он окажется плохим отцом. Но Джоанне он ничего не сказал.

Когда Мел из отдела расчётов — жена в Вермонте — остановился у её стола и спросил: «Что ты делаешь летом и с кем собираешься его проводить?», Джоанна ответила: «Я буду на Файр-Айленде со своим другом». В первый раз она использовала выражение «друг» по отношению к Теду, и это доставило ей истинное удовольствие, особенно когда Мел отпрянул с удивлённым «Ох!» и унёс подальше свои жаждущие чресла.

Когда они очутились вдвоём там, где на них столько глазели, где они в своё время вели одинокую охоту, оба испытали странное ощущение, Когда они услышали, что галлерея в том домике, где они бывали на коктейлях, обрушилась в ходе какой то холостяцкой вечеринки, настолько её участники были полны общественной активности, они испытали удовольствие, что их там не было и что они просто сидели у себя, поедая аппетитные блинчики. Воспоминания об одиноких скитаниях по улицам после тоскливых пьянок, поиски компании, общения или просто телефонного номера, возвращения на ночном пароме, последние судорожные попытки за пять минут найти то, что искал все эти дни, — эти воспоминания заставляли их испытывать благодарность друг к другу.

Их раскованный смелый секс был пряной приправой к ощущению, что им не надо таиться. Но самым приятным были мысли о том, что по окончании лета они по-прежнему будут вместе, если им того захочется.

— Джоанна, я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж. Пожалуйста. Я ещё никому в жизни не говорил этих слов. Хочешь?

— Да. О, да!

Они кинулись друг другу в объятия, преисполненные искренних чувств, но под ними, помимо благодарности, что они оказались способны найти друг друга, помимо и кроме этого, крылось огромное облегчение от того, что отныне никому из них не придётся бродить я одиночестве после пьянки в поисках спутника.

— Сегодня я иду к Уолтеру.

— Значит, идёшь?

— Повидаться кое с кем, порасспрашивать.

— И?..

— В этом нет ничего особенного.

— Конечно. Только времена крутые. Не мне ли только что срезали зарплату?

— Но они сказали, что держат меня на примете.

— Джоанна!

— Я хочу только узнать. И ты от этого не переломишься.

— Послушай, если тебе хочется поговорить на эту тему, давай поговорим. Сколько ты зарабатывала, когда уходила? Сто семьдесят пять в неделю? Предположим, что ты вернёшься, — и сколько ты будешь приносить домой? Может быть, сто тридцать, А сколько стоит прислуга?

— Сто.

— Если ещё повезёт. Значит, на руках у тебя остаётся тридцатка. На ленчи, скажем, пойдёт двенадцать в неделю, на билеты ещё пятёрка, перехватить чашечку кофе ещё три доллара — то есть все двадцать. Чистыми твоя работа будет приносить десять долларов в неделю. И из них ещё придётся платить за подобающую тебе на работу одежду, то есть не меньше одного джемпера и блузки в месяц — так что мы вылетаем за красную черту.

— Дело не только в деньгах.

— В них. Мы не можем позволить себе, чтобы ты работала.

— Я нуждаюсь в ней.

— А Билли нуждается в крепком доме. Чёрт побери, Джоанна, да осталось потерпеть всего пару лет, и всё. Неужели ты хочешь, чтобы он увидел, как всё пойдёт шиворот-навыворот?

Во всех остальных смыслах Тед, как хороший муж, проявлял известную гибкость — и даже больше того. Он гулял с Билли в парке, он готовил нехитрые блюда, знакомые ему ещё по дням холостячества. Не в пример своему отцу и людям его поколения, он принимал участие в заботах по дому. Но в главном вопросе, касающемся работы Джоанны, он проявлял полную непреклонность.

Она несколько раз поднимала этот вопрос — но его точка зрения не менялась.

— Слушай, почему бы нам не покончить с этой темой и не завести второго ребёнка?

— Я иду спать. Можешь начинать без меня.

Она проводила время за составлением семейного бюджета, в покупках продуктов и одежды, в готовке, отводя Билли в садик и забирая его оттуда. Она играла в теннис. И время шло — медленно, но шло. Ей уже минуло тридцать два года. У неё был малыш, которому скоро минет четыре годика. Она испытывала искреннее счастье, когда он наконец мирно засыпал и ей не нужно было больше воевать с ним по поводу, скажем, того, что он делает с ореховым маслом, чёрт побери.

В журналах ей попадались статьи, описывающие её ситуацию. Она была не результатом её капризов. Другие матери, во всяком случае некоторые из них, чувствовали то же самое. Быть только матерью, весь деньпроводя дома, было непросто. Это было утомительно, и она была права, испытывая приступы гнева, — в этом она не была одинока. Живя в Нью-Йорке, она продолжала оставаться провинциалкой, потому что ей оставалось только сидеть рядом с игровой площадкой с Тельмой и Эми, дожидаясь своих детей, пока не пробьёт пять часов и не придёт время ставить мясо в духовку.

Тед знал, что Джоанна была человеком своенравным. Он не сомневался, что помогает ей, беря на себя часть забот по дому. Он говорил с другими мужчинами, например с Марвом, распространявшим «Ньюс уик», который рассказал, что его собственный брак вымотал ему все нервы, и он не знает никого, где было бы по-другому. Джим О’Коннор, его менеджер, у которого было за плечами двадцать пять лет супружеской жизни, выдал ответ с невозмутимостью холодильника. «Женщина есть женщина», — сказал он, этакий гуру, с запахом виски, порцию которого он уже успел пропустить к полудню. Тед почти не ссорился с Джоанной — просто в их отношениях появился холодок. Порой она бывала слишком усталой для занятий сексом и противилась ему, порой уставал он. Дела явно не шли к лучшему. Как-то за ленчем, встретив зубного врача Чарли, он в первый раз доверительно поговорил с глазу на глаз, и не только о детях.

— У нас с Джоанной как-то так…

Чарли понимающе кивнул. Он изложил Теду свойответ. Два года он трахает свою лаборантку, раскладывая её для удобства в зубоврачебном кресле, — временное, но облегчение.

Несмотря ни на что, Тед был убеждён, что их брак не хуже всех прочих. Может, его вина в том, что она несколько отдалилась Он слишком много времени отдаёт работе и сам отдалился от неё. Она по-прежнему сохраняет своё обаяние. Им надо обзавестись ещё одним ребёнком, что сблизит их, как было при рождении Билли. И ждать с этим не стоит. Они будут все вместе — Тед, Джоанна, Билли и ещё одно прекрасное крохотное существо. Они станут настоящей семьёй и будут путешествовать по городу на велосипедах. Словно рекламная картинка. Первые годы, конечно, будет нелегко, но потом станет полегче, тем более что у них уже есть опыт, который им поможет. И если они не будут медлить, через несколько лет дети подрастут, выйдя из младенческого возраста, и у них будет прекрасная семья — с красивой женой и красивыми детьми. И чтобы обрести уверенность в себе, он должен создать совершенный мир, центром которого будет он сам — муж, отец и владыка своего домена, — он рассчитается со старыми обидами, когда считал себя совершенно непривлекательным, за все те случаи, когда он разочаровывал своих родителей, за все те годы, когда он боролся, дабы обрести место в мире; он создаст своё собственное маленькое прекрасное царство, которое, обманывая сам себя, он собирался строить на песке и из песка.

Тед на мгновение представил себе, с какой болью она писала эти строчки, если ему так больно читать их. Взяв письмо, Билли повертел его в руках. Затем он положил его в ящичек, в котором хранил монетки и самые красивые открытки.

— Мама уехала?

— Да, Билли.

— Навсегда, папа?

Чёрт тебя побери, долбаная Джоанна! Пошла бы ты!..

— Похоже, что так, Билли.

— Она хочет присылать мне игрушки?

— Да, она хочет присылать тебе игрушки.

— Я люблю игрушки.

Они получили официальное сообщение. Она оставила их обоих.

В понедельник, отведя Билли в садик, он отошёл с воспитательницей в сторону и сказал:

— Мы с мисс Крамер прекратили наши отношения, — Билли на её попечении и она должна быть в курсе дел, если заметит, что он расстроен и опечален. Воспитательница сказала, что ей очень жалко слышать об этом, и заверила его, что о Билли она побеспокоится — так, сегодня утром он будет дежурным по кухне.

Тед и сам хотел бы быть дежурным по кухне, чем человеком, который перехватывает только хлеб с маслом. На него свалилась куча дел, а ему надо было беречь свою работу. Теперь Билли полностью зависит от него. Если его окладу как он предполагал, поднялся лишь потому, что он стал семейным человеком, не значит ли, что он упадёт, когда станет известно, что он оказался в положении птицы, которой кукушка подкинула своё яйцо? Нет, такое сравнение ему не подходит. Он не таков. Так что же он собой представляет?

— Бедняга, — так оценил его управляющий, — Просто так взяла и ушла? — спросил его Джим О'Коннор.

— Именно так.

— Она засекла тебя, что ты трахал другую бабу?

— Нет.

— Ты её? Значит, она?..

— Не думаю.

— Ну, ты прямо в безвыходном положении, Тед.

— Мне нужна неделя из своего отпуска. Использую её, чтобы всё организовать.

— Ты моё горе.

— Конечно, я не позволю, чтобы страдала работа.

— Тед, говоря по правде, работаешь ты великолепно просто, Лучший в компании. Но всё же нам придётся срезать тебе оклад.

Лицо Теда окаменело. Неужели он так быстро потеряет в жалованье?

— Но, учитывая твою ситуацию, мы оставляем его тебе. Понимаешь? Поскольку он тебе не урезается, можешь считать, что он повысился.

— Если бы только банк это тоже учитывал.

— Так что ты собираешься делать с малышом?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты собираешься воспитывать его?

— Он мой сын.

— Разве у него нет дедушек и бабушек? Тебе придётся туго.,

Мысль о том, что он может заниматься чем-то другим, кроме воспитания Билли, как-то не приходила Теду в голову. Но О’Коннор был достаточно умным человеком. Он поднял вопрос. И Тед задумался: может быть, О’Коннор знает что-то неизвестное ему.

— Думаю, что буду не хуже их.

— Если ты так хочешь.

Этого ли он хотел? Тед решил углубиться в суть вопроса, заданного О'Коннором. Взять, например, воспитание Билли. Существовало и другое решение — он мог заставить Джоанну взять Билли с собой. Но для этого прежде всего её нужно найти. И даже если он разыщет её, с чего ради она будет менять своё решение?

Она ненавидит ту жизнь, которую ей приходится вести, как она сказала. Она задыхалась. Тед не мог представить себе, что вдруг она решит выносить то давление, от которого сбежала, потому что он выследит её в какой-нибудь курортной гостиничке с теннисистом-профессионалом. Он даже позволил представить себе, как всё это может выглядеть. Нет, придётся забыть о Джоанне. Забудьте о наших маленьких торжественных юбилеях, леди.

Какие существуют другие решения? Он не собирался отдавать четырёхлетнего ребёнка в закрытую школу. Дедушки и бабушки? Тед не сомневался, что его родители за эти годы полностью выложились в заботах о двух детях Ральфа. Тед видел, как мало внимания они уделяли Билли во время их редких наездов в Нью-Йорк. Отец предпочитал удаляться в спальню на повторный показ «Люсишоу», когда, по мнению Теда, Билли делал нечто удивительное, например в первый раз улыбнулся. Мать неизменно напоминала, каким чудесным ребёнком был Ральф и какие чудесные у него дети. Если его родители не интересовались Билли во время уик-эндов в Нью-Йорке, он сомневался, что ему будет уделено достаточно внимания во время долгих дождливых сезонов во Флориде. Родители его жены представляли собой нечто противоположное. Им была свойственна патологическая нервозность. «Не позволяй ему подходить к окну, он может вывалиться из него». — «У нас решётки на окнах». — «У него повышенная температура». — «Да нет же, повышенная температура на улице. Девяносто градусов по Фаренгейту!» — Он мог вручить им ребёнка и не сомневаться, что тот Выживет. При их присмотре можно было быть уверенным; что ни из какого окна мальчик не вывалится. Но будут ли они заботиться о Билли по-настоящему? Да и являются ли они вообще его родственниками? Всё это теперь не имело для него смысла. Никто из них не получит Билли. Он его ребёнок. Он принадлежит только ему, это ореховое зёрнышко. Тед сделает для него всё, что в его силах. Да, этого он и хочет.

Встретив Билли после садика, он привёл его домой.

Позвонила Тельма и предложила привести малыша к ним. Дети отлично поиграют. Ей искренне хотелось узнать, есть ли какие-нибудь известия от Джоанны. Он подумал, что не может отказывать в рассказе этим людям, и поэтому поведал Тельме, что возвращаться Джоанна не собирается. Она бросила Билли. Тельма сглотнула комок в горле. Он слышал этот звук по телефону, как у неё перехватило дыхание.

— Боже милостивый!

— Это ещё не конец света, — с наигранной бодростью сказал он. — Это только начало.

— Боже милостивый!

— Тельма, мы говорим, как персонажи мыльной оперы. Такие вещи случаются, — сказал он, хотя и представить себе не мог, что они могут произойти с кем-то из его знакомых.

Телефон был занят весь остаток дня. Всем он коротко и чётко объяснял: Джоанна решила покончить с ситуацией, которая казалась ей невыносимой. Она предпочла именно такой путь. Звонившие предлагали присмотр за ребёнком, разные вкусные вещи — словом, всестороннюю помощь. Верните её мне, думал он, просто верните её мне.

Пока Билли играл в доме Тельмы, Тед просмотрел его одежду, игрушки, набор лекарств, пытаясь определить, что же ему нужно. Джоанна всегда уделяла внимание подобным мелочам.

На следующий день он получил краткую записочку, снова без обратного адреса. На этот раз она пришла из Лейк-Тахо, Невада, судя по почтовому штемпелю.

Миссис Колби направила к нему мисс Эванс, которая пришла для беседы. Она оказалась худенькой старушкой, которая с безостановочным напором говорила о своей диете, о сельских сырах, но только из Брекстоуна, а не из Френдшипа, о даннонском йогурте, но не силтетском, бессолевом хлебе из магазинов здоровой пищи, но уж ни в коем случае о хлебе, в который кладут сахар. И ещё до того как она попросила разрешения осмотреть дом и первым делом нырнула в ванну, даже не посмотрев на спящего Билли, Тед решил, что не сможет выносить её диетического помешательства.

Он нашёл миссис Робертс, обратив внимание на текст её объявления в «Таймс». Она сообщала: «Хорошая кухарка. Умею обращаться с детьми». Она явилась, ярко выраженная пуэрториканка, которая, скорее всего, прибегла к помощи агента по объявлениям, который написал ей текст объявления и снабдил приличной английской фамилией, потому что её английский, едва можно было понять.

— Я работала, ето… с мой сианьский дифомад.

— Понимаю, — сказал он, стараясь быть вежливым.

— Ето… спаньский синовник.

Напряжение всё росло.

— Ну, у меня всего один малыш.

— А вася зенсина?

— Ушла,

— Локо, — сказала мисс Робертс. — Психа.

Она от всей души ущипнула его за щеку и он почувствовал крепость её пальцев. Он так и не смог понять, был ли то поощрительный щипок или же он носил сексуальный характер, но щека у него заболела.

— Вы умеете ухаживать за детьми?

— Моя сесть деток. В Пуэрто-Рико. В Бронксе.

Тед представил себе, что, если нанять мисс Робертс, к пяти годам Билли будет говорить по-испански.

То ли она запудрила мозги агенту, то ли он не понял, что ей надо. Во всяком случае, а ходе дальнейшего разговора выяснилось, что мисс Робертс сейчас вообще ещё занята. Она отправляется на «кайникули» в Пуэрто-Рико, где её муж пока работает «дифомадом», После того как она удалилась, Тед сообразил, что «дифомад» — это дипломат, «синовник» — чиновник и что, если даже мисс Робертс весьма достойная личность, она явно не Мэри Поппинс.

Следуя газетным объявлениям, он связался с другими агентствами по найму, одно из которых предоставило ему среди прочих «приходящих» прислуг весьма приятную даму из Ямайки с нежным голосом, так и предназначенным, по мнению Теда, для чтения перед сном, но которая, к сожалению, могла работать только летом; а также строгую леди, которая явилась на беседу в накрахмаленном белом халате и с таким же накрахмаленным лицом, этакую типичную английскую няню на пенсии; она сообщила, что несколько поколений детей звали её Няней, но она больше не хотела бы быть занята целый день (может ли она приходить два с половиной дня в неделю?) и некую ирландку в грубых башмаках, которая прервала беседу по своей инициативе, сурово осудив Теда за то, что он позволил своей жене уйти, ибо женщина должна чувствовать твёрдую мужскую руку. Миссис Колби, позвонив, сказала, что это дело её жизни — найти Теду прислугу в течение ближайших нескольких часов, так как она лично заинтересована в его деле, поскольку его жена так неблагородно поступила с ним.

Миссис Колби прислала ему четырёх женщин, одна из которых стоила стодвадцать пять долларов в неделю, о чём она незамедлительно сообщила, после чего осведомилась, умеет ли он готовить? Другая оказалась до странности рассеянной женщиной, которую вроде бы всё устраивало, но она как-то забыла сообщить, что в августе её ждёт другая работа. Толстушка, которая, повизгивая от удовольствия, выразила полный восторг, тут же сообщила, что предпочла бы жить здесь и получать больше денег. А шведка по имени миссис Ларсен сочла обиталище Теда и Билли слишком грязным, на её взгляд, что заставило Теда смутиться, поскольку он так старательно всё мыл и чистил, что никакая шведка не могла счесть обстановку слишком грязной.

Он подумывал, не дать ли ему самому объявление в газете, но не хотел отдавать себя на растерзание всем психам. Вместо этого он нацепил скромный текст на стенку рядом с супермаркетом по другую сторону улицы: «Нужна домохозяйка, от 9 до 18.00. Приличная семья». Ему часто доводилось слышать такое выражение: «Я работаю только в приличных семьях». У него раздался лишь один звонок от миссис Этты Валевска, которая сообщила, что живёт по соседству и давно уже не занималась такой работой, но объявление её заинтересовало. Она оказалась невысокой, широкоплечей полькой с ангельским личиком, которая, похоже, специально надела для этой встречи своё лучшее платье строгого чёрного покроя. Акцент в её речи был еле заметен; они с мужем являются гражданами вот уже тридцать лет, что она не без гордости заметила. У неё был женатый сын. Много дет она была домохозяйкой, трудилась большей частью в механизированных прачечных. Муж её работал на предприятии в Лонг-Айленде. Она подумала, что было бы неплохо помочь приличной семье. Затем она задала Теду вопрос. Он не относился к числу тех, которые уже успели ему надоесть от других.

— Что собой представляет ваш ребёнок?

Тед и сам не знал, что ответить. Он, конечно, имел общее представление о Билли, но никогда не затруднялся углублённым анализом его личности.

— Он очень симпатичный. Порой слишком застенчив. Любит играть. Хорошая речь. — Он не знал, что ещё добавить.

— Могу я взглянуть на него? — спросила она.

Приоткрыв дверь, они посмотрели на Билли, спящего в окружении своего народца.

— Он очень хорошенький, — шепнула она.

Свет из холла упал на лицо малыша и он внезапно проснулся.

— Всё в порядке, радость моя. Это я. А это миссис Валевска.

— Миссис Валевска, — повторил Билли сонным голосом.

— Засыпай.

Когда они вернулись в комнату, она сказала:

— А он очень умён. Произнёс моё имя без ошибок. Многим это не удаётся.

Тед подумал об обязанности носить фамилию, которую многие люди не могут произнести без ошибки.

— Не уверен, так ли он умён. В четыре года об этом ещё трудно говорить. Но думаю, что он неглуп,

— Вы очень счастливый человек, мистер Крамер.

В последние несколько дней он не считал себя таковым.

В общих чертах они договорились о круге её обязанностей, за которые, как он сказал, будет платить ей сто десять долларов — в конце концов, он мог выложить то, что должен был отдать миссис Колби. Может ли она заглянуть через несколько часов, чтобы ознакомиться с обстановкой? Может ли она начать в понедельник? Она сказала, что будет рада работать для него и заботиться о Вильяме. Прощаясь, она спросила, какие блюда предпочитает Тед, возвращаясь домой после работы. Он даже не представлял, что это тоже входит в условия сделки.

Так он обрёл женщину с добрым лицом, которая может готовить им еду и заботиться о Билли. Доверься своим чувствам, посоветовала ему Тельма, когда ищешь себе помощника. И он почувствовал, что нашёл подходящего человека. Позвонив миссис Колби, он сообщил ей, что поиски завершены. Порывшись в своей картотеке, она выразила надежду, что его жена чувствует себя получше.

Наконец он мог заняться другими звонками. Их у него было выше головы. Он должен сообщить родителям — меня оставила жена, подождите, не сходите с ума, у нас прекрасная домохозяйка, дома всё чисто, всё в порядке, я слежу за этим. Он может сказать своим бывшим родственникам — вы знаете, где Джоанна? Вы же знаете, что она ушла. Мы наняли домохозяйку, прекрасную женщину. Он может сказать им — мне не нужна ваша помощь, ни от кого от вас. Я сам воспитаю его. Мы отлично справимся. Этого я хочу.

Войдя в комнату Билли, он остановился над ним. Каким он сам был ребёнком? Что можно сказать в четыре года? Каким он вырастет? Какая им достанется жизнь?

Всё будет в порядке, Билли. Мы обзавелись миссис Валевской. И мы принадлежим друг другу.

Малыш повернулся, одолеваемый детскими снами. Он пошевелил губами, пробормотав что-то неразборчивое. Он был очарователен, но Тед не хотел таким образом вторгаться в его личный мир. Он чувствовал, словно ненароком прикоснулся к нему. Не волнуйся, малыш. Всё будет отлично. Поцеловав его, он вернулся к себе. Малыш видит свои сны. Он сказал что-то вроде «не приставай».

Она называла его Вильям, он же обращался к ней как к миссис Валевска. Тед тоже называл её миссис Валевска, а она его мистер Крамер, и порой Теду казалось, что такая подчёркнутая вежливость свойственна, скорее, почтенным семьям типа Кеннеди, чем их общению, когда она оказывает ему помощь. Она была мягкая рассудительная женщина, достаточно бережно обращающаяся с ребёнком. Для Билли мысль о том, что мама ушла навсегда, продолжала оставаться непредставимой. Реальностью же были детали и подробности его жизни — кто отведёт меня в садик, кто заберёт, кто сделает мне бутерброды, когда я смотрю телевизор, кто приготовит ужин, кто сделает то, что должна делать мама? Это были ощутимые и реальные вещи, и его пугала возможность, что в их жизнь может вторгнуться что-то непредсказуемое. Отсутствие матери отнюдь не означало, что мир вокруг рухнул. Пока его куда больше волновало, дадут ли ему бутерброд с ореховым маслом. Разыскивая по всему дому миссис Валевска, он засыпал её градом вопросов — когда он пойдёт в садик и когда вернётся, кто его будет ждать, когда будем есть, словом, кто и что делает и кто где. Каждый раз, когда приходила миссис Валевска, он снова сталкивался с тем, что никак не мог себе представить — это не мама? Проблема всё ещё ждала ответа. В какой-то мере помогало присутствие миссис Валевска. Через несколько дней Билли уже говорил: — Папа, миссис Валевска говорит, что мне хватит пирожных. Но я же съел только одно. — Как-то утром, когда, ведя Билли в садик, Тед ускорил шаги перед переходом, он услышал предупреждение: — Там сказано «Не идти», папа.

— Мы пойдём только, когда там появится «Идите», мистер Крамер. — Он уже знает это назубок.

— Хорошо. — Не хотите ли взять и меня за ручку, миссис Валевска, и перевести через улицу?

Она вносила надёжность и основательность в их существование… В глубине души оба они ещё испытывали растерянность. Но все мелочи — от сандвичей с ореховым маслом до прогулок и знакомства со светофорами — миссис Валевска брала на себя.

Для людей, с которыми ему приходилось встречаться, в случае необходимости у него была наготове краткая информация типа «Моя жена не справилась с обязанностями хозяйки дома и матери» — и обычно он добавлял: «Но мы прекрасно управляемся при помощи чудесной домоправительницы». Он выдавал эту тираду одним духом, что избавляло его от расспросов.

Через несколько дней, когда дома всё наладилось и течение дел обрело почти нормальный характер, он решил позвонить родителям Джоанны, потому что давно не имел от них никаких известий. Может быть, они знают, где сейчас Джоанна. Они не знали. На долю Теда выпала обязанность сообщить им новости.

— Вы ничего не знаете?

— Что именно?

— Джоанна оставила нас, Гарриет. Она ушла. Она бросила Билли и меня и занялась поисками самой себя.

— Ах, вы мои сообразительные пампушки. Значит, это я должен вам всё рассказывать? На другом конце провода наступила долгая пауза, — Я предполагал, что она сама поставила вас в известность.

— Она оставила сына? Своего собственного ребёнка? — И своего мужа. Она и меня бросила.

— Что ты ей сделал?

— Ровно ничего, Гарриет. Я не просил её, чтобы она оставляла нас.

— Кажется, у меня сейчас будет сердечный приступ.

— Теперь уж не стоит волноваться, Гарриет. А где Сэм?

— В другой комнате.

— Притащите его. Я жду.

— У меня сейчас будет сердечный приступ.

— Обождите со своими приступами. Приведите Сэма. Он исходил из того, что человек, который оповещает о сердечном приступе, не собирается испытывать его.

— Алло?

— Сэм, с Гарриет всё в порядке?

— Она сидит тут же.

— Она сообщила вам?

— Как только ты решился звонить нам с такими известиями?

— Ну, может быть, мне в самом деле стоило бы написать.

— Джоанна оставила своего ребёнка?

— Да, она…

— Её собственного прекрасного малыша?

— Она сказала, что у неё есть такая потребность.

— У меня сейчас будет сердечный приступ…

— Подождите, Сэм…

— У меня сейчас будет сердечный приступ. Гарриет, поговори с ним. У меня сердечный приступ.

— Сэм, если вы можете говорить об этом, у вас нет никаких приступов. — Он уже сталкивался с подобным его поведением.

— Тэд, это я… Гарриет. Сэм сидит радом.

— Как он?

— Сейчас мы не можем с тобой говорить. Ты ужасно расстроил нас своими известиями. У тебя железные нервы. — И она повесила трубку.

В течение недели Тед обычно являлся домой около шести; они с Билли вместе обедали, он купал его, после чего они ещё немного играли. Тед что-нибудь читал ему, и примерно в половине восьмого Билли шёл в кроватку. Полтора часа пролетали незаметно. Уик-энды, когда не было Этты, тянулись долгими ровными часами, которые надо было не просто чем-то заполнять, но и стараться, чтобы Билли был доволен и чем-то занят. Немалое время Тед заполнял путешествиями по Нью-Йорку для закупок и других занятий. Это обычное утро он планировал уделить посещению Музея Естественной Истории. Но у дверей звякнул колокольчик, и на пороге показались родители Джоанны. Стремительно миновав двери, они кинулись осматривать апартаменты, как сапёрный взвод в поисках взрывчатки. Настежь распахнув двери в детскую, они обнаружили малыша сидящим у телевизора, и ошеломили его каскадом поцелуев, объятий и кучей ярких книжек. Осмотрев весь дом и собственными глазами убедившись в отсутствии дочери, Гарриет объявила: «Её здесь нет!»

Сэм, лично обойдя дом, словно стараясь найти какое— то важное доказательство, перевёл взгляд на Билли, который не сдвинулся с места — «Электрик Компани» представляла своего Человека-Паука, который произвёл впечатление даже на дедушку и бабушку из Бостона. Стоя над годовой мальчика, Сэм поцокал языком и тяжело опустился на диван.

Они выглядели довольно привлекательной парой. Она была миниатюрной женщиной лет пятидесяти с небольшим, с волосами, тронутыми натуральной сединой, с тёмными глазами. Он же обладал приятными чертами грубоватого лица, был крепок и подтянут, со снежно-белыми волосами. Тед уже и подзабыл, какими они могут быть напористыми. Хотя Джоанна была их дочерью, и в Билли тоже текла их кровь. Он глубоко заблуждался, подумав было, что ребёнок не так уж их волнует.

— Что ты можешь сказать в своих объяснениях? — высокопарно потребовал от него ответа отец Джоанны. Похоже, что всю дорогу от Бостона он репетировал свою роль.

Тед перечислил обстоятельства, связанные с уходом Джоанны, точно передавая её слова и стараясь сохранять репортёрскую бесстрастность — надеюсь, вы ответите мне таким же отношением? — и они внимательно выслушали его, щуря глаза, словно он объяснялся с ними на каком-то иностранном языке.

Она никогда не доставляла никаких хлопот, — сказала её мать.

— Ну, так теперь она изменилась, — ответил Тед, придерживаясь своей точки зрения.

Они ничего не понимали. Они вручили ему прекрасную девочку, и вот что он с ней сделал. Они начали вспоминать об успехах Джоанны времён её детства, в дни, предшествовавшие появлению Теда, забыв о том, что он сидит тут же — помнишь, какой хорошенькой она была в тот вечер, когда… Затем они погрузились в долгое молчание. Из спальни Теда раздался голос Билли, который спрашивал, может ли он посмотреть «Улицу Сезам». О, этот ребёнок, этот малыш. Вскочив, они кинулись в комнату, дабы убедиться, что уж он-то здесь; они снова стали безостановочно целовать его и обнимать, а он переводил глаза с одной на другого, смущённый, почему эти люди тискают и целуют его в то время, когда он хочет смотреть телевизор. Они обошли весь дом, проверяя решётки на окнах. Как Тед справляется с делами? Он же не подготовлен к тому, чтобы самому заботиться о ребёнке. Кто его экономка? А он слышал о сиделке; которая похищала детей и убивала их? Почему Билли так много сидит у телевизора? Что он ест? Кто смотрит за его одеждой? Он старался отвечать на все их вопросы. Но его ответов они не слушали. Они продолжали осматривать дом.

— Конфеты? У вас в доме конфеты? — спросил фармацевт. — Разве ты не знаешь, что сахар вреден для организма, а леденцы плохо действуют на зубы?

Пусть они в Бостоне не волнуются, заверял их Тед. Они выразили желание встретиться с миссис Валевской, чтобы она лично доложила им, чем она занимается весь день. Он отказал им в этом. Они решили взять Билли с собой в зоосад. Он сказал, что это было бы неплохо, но не будут ли они сетовать относительно Джоанны, расстраивая Билли? Они снова вспомнили свою дочь.

— Мы хорошо воспитывали её. И я не знаю, как ей тут жилось, — резко сказала Гарриет.

— Вы и сами должны понимать, в чём дело, — ответил Тед. — Может быть, она была слишком избалована и, столкнувшись с трудностями, повела себя, как балованное дитя.

— Тс-с-с! Тут ребёнок! — предупредила его Гарриет.

Снова обрушив на ошеломлённого Билли град поцелуев, они повели его в зоопарк, а Тед отправился в соседний кинотеатр, где посмотрел вестерн, единственным достоинством которого было то, что он не оказал на него ровно никакого воздействия. Все вернулись во второй половине дня, у Билли слиплись губы от съеденных им леденцов, а рубашка была в пятнах от пиццы. Счёт игры: Ребёнок — 2, Фармацевт — 0. Они решили остаться в Нью-Йорке ещё на день, предпочтя номер в мотеле дивану Теда, который он предложил им, стараясь быть вежливым.

Наутро Гарриет и Сэм появились у их дверей к восьми часам» готовые к путешествию по городу. Билли выразил желание снова отправиться в зоосад, и они пошли будить животных, вернувшись около полудня.

— Нам пора топ-топ, — сказала внуку Гарриет. Топ-топ в Бостон, топ-топ в Линн, если будешь зевать, не успеешь в кровать. Детские игры, которыми Джоанна любила забавляться с Билли. Воспоминание промелькнуло перед Тедом. Теперь в доме от него ничего не осталось, кроме слабых отголосков.

— Если вы что-то услышите от Джоанны, — сказал он им, — передайте ей… — он замялся, не зная, что сообщить, — что у нас всё прекрасно.

— В самом деле? — осведомилась она. — Ты в самом деле считаешь, что у вас всё прекрасно?

Следственная группа рассталась без рукопожатий. Родители Джоанны сделали свои собственные выводы. Они сочли Теда виновным в том, что их дочь покинула свой дом.

В течение последующих недель, когда стало окончательно ясно, что Джоанна Крамер в самом деде оставила своего мужа и своего ребёнка, окружающие стали видеть в её поступке то, что они считали необходимым для обретения внутреннего спокойствия. Ларри сказал, что наконец-то Теду представилась прекрасная возможность заняться самим собой. Тед ответил, что пока он не испытывает интереса к общественной жизни, она не занимает его мысли. «Кто говорит о твоих мыслях? — удивился Ларри. — Если у тебя есть приятель, Тед, он просто обязан позаботиться, чтобы тебя расшевелить».

Взгляды родителей Теда располагались на другом конце спектра мнений. Самым важным для них было — ситуация с браком. Положение, в котором он очутился, волновало их несколько меньше.

— Мы ещё даже не разведены.

— Так чего же ты ждёшь? — спросила его мать.

Надо было начинать юридические процедуры. По совету Дена, к которому он обратился в поисках юриста, Тед направился к достаточно известному адвокату, который специализировался на бракоразводных делах,

— Люди не станут осуждать тебя за развод, — сказала ему мать. — Я всем говорю, что вы уже развелись.

— Сомневаюсь, что это событие станет широко известно в штате Нью-Йорк,

— Вовсе не смешно. Во всяком случае, я должна что-то объяснять. Я говорю, что мальчик остался жить с тобой, потому что эта шлюха завела роман.

Он переговорил с братом, отдалённым от него многими десятками миль; Ральф предложил денег. Тед отказался. Предложение займа было единственным, что пришло ему в голову в этот момент, и он передал трубку своей жене Сенди, которая сказала, что вообще никогда не любила Джоанну. Если бы её дети уже не были в столь зрелом возрасте, она могла бы на какое-то время взять Билли к себе. Отдав друг другу долг вежливости, они попрощались, чтобы в течение нескольких месяцев не испытывать необходимости в общении.

Тельма видела в Джоанне ангела мщения за все распавшиеся браки. Остановившись с кофейником в руках, она сообщила Теду, что уход Джоанны заставил проявиться «некоторые вещи».

— Чарли сказал мне, что у него была связь. Он просил у меня прощения и получил его. Я тоже развожусь с ним.

Чарли явился на следующий вечер.

— Тельма сказала, что я могу жениться на своей лаборантке. С чего мне на ней жениться? — Когда он покидал его, пропустив несколько порций виски, то сказал: Если бы не вы, у меня по-прежнему был бы счастливый брак.

Родители Джоанны принимали участие в сложившейся ситуации, бесконечно посылая игрушки, стараясь возместить для себя потерю Джоанны подарками внуку и долгими телефонными разговорами издалека с ребёнком, который никак не мог привыкнуть к ним.

— Билли, это бабушка!

— И дедушка! Я тоже здесь, Билли!

— А, привет.

— Как ты там, Билли? Что ты делаешь? — задавала она ему вопросы.

— Ничего.

— Ничего? Ой-ой, такой большой мальчик, как ты, должен чем-то заниматься.

— Играю.

— Восхитительно. Ты слышишь, Сэм? Он играет. А во что ты играешь?

— В удочку.

— Удочку. Просто прекрасно — в удочку. А что это такое — удочка?

— Я лежу в пижаме на кровати и стараюсь, что бы моя пиписка качалась как удочка.

— Ах, вот как…

Больше терпеть он не мог. Шла уже вторая неделя августа. Билли играл в доме у своего приятеля и его пригласили там на обед. У Теда было как минимум два часа для себя, а неподалёку проходила вечеринка с коктейлями. Налив себе виски, туда он и отправился со стаканом в руках. Когда он шёл по дорожке, направляясь к соседнему дому, льдинки позвякивали о стенки стакана. Он оказался в гуще людей и перед собой и сзади, которые прохаживались с бокалами в руках; вокруг стоял шум коловращения. Он заметил её по другую сторону комнаты, самую красивую девушку на вечеринке, и стал проталкиваться к ней, чтобы узнать, как её зовут и номер её телефона — может, они могли бы встретиться в городе, погулять вместе, а потом пожениться, и,… Джоанна, Джоанна, где ты? Глаза его заплыли влагой, но он смахнул её. Больше с Ним такого не повторится.

Здесь же был и Ларри, обнимая за плечи свою очаровательную пухленькую находку. Он махнул Теду, чтобы тот двигался к нему, и Тед стал проталкиваться в его сторону.

— А, вот и ты, старина. Тед, это Барбара. И её подруги, Рода и Синтия.

Подружка Ларри была хорошенькой, крепко сбитое, из тех, которым пальца в рот не клади. Всем им было тридцать с небольшим. Рода была невысока, толстовата, с нескладной фигурой. Тед предпочёл бы не общаться с ней, хотя сейчас, несмотря на её внешний вид, он чувствовал к ней расположение. Она тут, как и он, была явно не к месту. Синтия была более привлекательной, хрупкая шатенка с изящной фигурой.

— Тед на пути к окончательному выздоровлению.

— Что-то вроде.

— Я вам кое-что скажу, девушки, но особенно не распространяйтесь. Он один из самых крутых мужиков в своём деле.

Они засмеялись, хотя в их веселье чувствовалась какая-то натужность. Поскольку Тед к ним не присоединился, Синтия быстро остановилась.

— Чем вы занимаетесь, Тед? — спросила она.

— Я продаю место для рекламы.

Ему пришлось подробнее объяснить ей суть своих занятий.

— Когда вы видите в журнале рекламное объявление, кто-то должен найти его автора и предложить ему место для размещения рекламы. Я представляю несколько журналов и я звоню по рекламным агентствам и уговариваю их приобрести место в журналах, которые числятся среди моих клиентов.

— Звучит просто потрясающе.

— А вы чем занимаетесь?

— Я секретарша в юридической конторе.

— Прекрасно.

Барбара пригласила Ларри на обед, а затем такого же приглашения от Синтии удостоился и Тед. Заскочив домой, он попросил Марту уложить Билли спать. «Тебе будет с ней очень хорошо», — успокоил он Билли, после чего отправился по приглашению. Там была и другая женщина, соседка Синтии, которая тоже пригласила на обед мужчину примерно его лет; Мать Барбары собиралась куда-то на уик-энд; она казалась едва ли не моложе своей дочери. Её гостями были двое мускулистых мужчин в плотных рубашках, с которыми она познакомилась на пристани, где у них стоял катер. Они притащили с собой целый ящик пива.

— Сомневаюсь, чтобы эта вечеринка удостоилась внимания женской странички «Таймса», — шепнул Тед Ларри.

— Подожди, пока мы не сядем к столу.

Внезапно появилась Барбара с бифштексами для каждого, встреченная шумным всеобщим весельем. Владельцы катера взяли на себя их приготовление. Тед с Ларри занялись салатом. Пиво и алкоголь лились рекой. Выяснилось, что один из владельцев катера — ярый болельщик футбола, и за столом начались нескончаемые спортивные разговоры. Мать Барбары выставила ореховый торт, что вызвало очередной взрыв веселья. Все наперебой восторгались едой, говорили, как здорово они проводят тут время и как было бы хорошо, если бы все они обитали вместе в большом доме. Синтия была среди окружающих самым тихим существом, словно бы опасалась, что, если она будет слишком много говорить, это испугает её спутника и он может исчезнуть. Она расспрашивала Теда о его работе, он интересовался её занятиями. Кто-то включил на полную мощность музыку, и Тед оказался на одной из тех громогласных вечеринок, шум которых он слышал из своей комнаты, стараясь уснуть. Когда он танцевал с Синтией, она прижималась к нему своим стройным телом и впервые за несколько последних месяцев он опять ощутил эрекцию.

Когда вечеринка обрела характер беспорядочного гула, он взял Синтию за руку и они отправились прогуляться к океану. Они молча постояли на берегу, и он поцеловал её. Она приоткрыла губы, они прильнули друг к другу, он почувствовал свой язык у неё во рту, и его руки скользнули по её телу, под одежду, проникая в укромные места её тела. Он увлёк её за собой в сторону от дорожки, в дюны, подальше от взглядов, целуя и лаская её, и она говорила «О, Тед», но он ничего не мог ответить ей, потому что на минуту забыл, как её, чёрт побери, зовут; опустившись на песок, он притянул её к себе, думая, что их могут арестовать за такое поведение, и тут только он вспомнил, что её зовут Синтия, и смог ответить ей таким же «О, Синтия». Полицейская машина, патрулировавшая пляж, бросила на них свет своих фар, словно в темноте над ними зажёгся прожектор, и они вскочили на ноги, торопливо приводя в порядок одежду. Возвращаясь по тёмной дорожке, каждые несколько футов они останавливались для поцелуев. Вечеринка в доме была в полном разгаре, в окнах его дома по-прежнему горел свет и, не зная, ни куда идти, ни чем заняться, они продолжали бродить по дорожкам, обмениваясь поцелуями; Тед испытывал глубокую печаль, чувствуя, как тщетно хотел бы одарить её хоть немного любовью, увести подальше и от этой пристани и от вечеринки — хоть кого-то, чьё имя ему не пришлось бы вспоминать. Они прислонились в темноте к какой-то изгороди, и он стал откровенно ласкать её, как предписывали правила Оушн-Бича.

В его доме погас свет, и он взял её за руку.

— А как твой малыш?

— Он даже не пошевелится.

Они проскользнули в его комнату, расположившись на кровати рядом с Билли, который в самом деле лишь тихо посапывал; он натянул на них простыню, чтобы, если Билли всё же проснётся, Тед увидел только простыню, а не людей под ней — оставалось лишь надеяться, что он не воспримет их как привидения — и, двигаясь с подчёркнутой осторожностью, чтобы кровать не очень скрипела под ними, он страстно поцеловал её ещё несколько раз и наконец вошёл в неё. Но всё кончилось стремительным взрывом, не успев толком начаться.

— Прости, — сказал он. — У меня так давно ничего не было.

— Всё в порядке, — сказала она.

Они лежали на узкой кровати, накрывшись простынёй, рядом с посапывающим малышом. Передохнув, Тед попробовал снова войти в неё, кровать отчаянно заскрипела, Билли заёрзал во сне, и Синтия дала понять, что с неё хватит романтики для одной ночи.

— Ты оставайся, — сказала она, натягивая одежду, которую так полностью и не сбросила с себя. Он последовал её примеру, увидев, что он тоже полуобнажён, и повинуясь правилу «Леди надо провожать до дома», в молчании вышел вместе с ней. Вечеринка в её доме ещё продолжалась. Он поцеловал её. Она ответила ему небрежным ответным поцелуем и во шла внутрь. Через пять минут он уже был в постели рядом с Билли.

На следующий день они встретились на прогулке, поздоровались и отвели глаза в сторону, давая понять, что между ними нет никаких отношений, разве что случайная вечерняя встреча. Хотя Синтия, чьё имя он ухитрился забыть, даже будучи с ней, значила для него куда больше, чем он мог предполагать. После Джоанны она оказалась его первой женщиной. В следующий раз он отнёсся бы к ней с куда большей благодарностью, большей страстью, был бы куда способнее — но это будет с какой-то другой, только не с Джоанной, с Джоанной никогда ничего больше не будет. Он всё время гнал от себя эти мысли, не желая признаваться в них, но теперь они его не покидали. Жена оставила его, и если вас оставляет жена, рано или поздно вам приходится вступать в отношения с другой женщиной. Он снова вступил в сообщество холостяков.

Если бы даже он поддался искушению поверить, что все его действия были продиктованы лишь правилами поведения на таких вечеринках и обязательно должны заканчиваться с кем-нибудь в постели, он бы убедился в обратном на подобной же вечеринке в следующий уикэнд, когда никто не привлёк его внимания, и на последующей, и на, уик-энде за Днём труда, когда все вокруг искали встреч и знакомств, а он в сумерках стоял в стороне от прогулочной дорожки, держа в руке стакан и наблюдая за кишащей вокруг публикой; взгляд его упал на самую красивую девушку, которую он встречал за эти несколько недель, элегантную и стройную, в её белом платье. Он сделал ей комплимент, что от неё невозможно оторвать глаз, она улыбнулась ему, давая понять, что комплимент не оставил её равнодушной, но она направлялась на бурлящий весельем приём, куда он не мог последовать за ней. Он смотрел ей вслед, зная, что не сделает попытки снова встретиться с ней, потому что его четырёхлетний сын, только что покинув гостиную, отправился в их комнату, а его папа не может оставить его, чтобы поболтать с привидевшейся ему женщиной в белом платье. Глядя на людей, собирающихся на последний коктейль за это лето, он завидовал, насколько свободно они могут распоряжаться сами собой, так как им не о ком заботиться, а он даже не может себе позволить вволю погулять по дорожкам парка.

— Как ты себя чувствуешь, котёнок?

— У меня болит животик, папа.

— Я знаю. И, думаю, от того, что ты съел слишком много воздушной кукурузы в доме у Джоя.

— Да, я съел много воздушной кукурузы у Джоя.

— А теперь постарайся уснуть, радость моя. Завтра наш последний день здесь. И мы отлично проведём его. Мы построим самый большой песчаный замок за всё лето.

— Я не хочу возвращаться домой.

— Ну, видишь ли, наступает осень. И будет очень холодно. Так что теперь спи.

— Посиди со мной, папа, пока я не засну.

— Хорошо, котёнок.

— Я наелся кукурузы в доме у Джоя.

Как они давно и обещали, родители Теда наконец нанесли ему визит — две округлые фигуры, покрытые солнечным загаром.

— Мальчик слишком худенький, — сказала его мать.

— Он нормален. Он так сложен.

— Я знаю, что такое худой ребёнок. Я вволю насмотрелась на них в ресторане.

Решив, что «эта полька» не кормит его как следует — по прибытии они встретились с Эттой, поздоровавшись с ней с той долей теплоты, которая отводится, только посыльным, — Дора Крамер решила взять дело в свои руки и набила холодильник приготовленными ею бифштексами и цыплятами, которых Билли в рот не брал.

— Понять не могу, что он любит есть.

— Попробуй предложить ему пиццу, — сказал Тед.

— Билли, неужели ты не любишь, что тебе готовит бабушка? — попыталась она возложить вину на него.

— Нет, бабушка. Я просто не могу прожевать.

Тед хотел тут же на месте заключить его в объятия. Несколько поколений терпеливо сносили готовку Доры Крамер, но только Вильям Крамер, его сын, осмелился восстать против неё. Билли пожелал им спокойной ночи после того, как отказался возиться с подаренной дедушкой и бабушкой головоломкой, с которой не справился бы и десятилетний ребёнок.

— Разве тебе не нравится эта прекрасная игра, которую привезла бабушка?

— Нет, бабушка. Её трудно разжевать.

После его ухода, когда взрослые получили возможность говорить более откровенно, Дора пришла к серьёзным выводам:

— С уборкой она явно не справляется, эта Этта.

— Прекрасно справляется. Нас всё устраивает.

Она даже не удостоила его ответом. Откуда бы они ни являлись, из Бостона или из Флориды, её родители или его, они были едины в своих его оценках, человека, который ни в чём не разбирается. Он никогда не удостаивался их похвалы.

— Билли прекрасный ребёнок, мама.

— У него отсутствующий взгляд.

— Думаю, что просто от счастья, что он видит вас.

— Что ты об этом думаешь, Гарольд? — спросила она.

— Да, он слишком худ, — ответил он.

Эту женщину-юриста Тед встретил на каком-то приёме. Филлис была родом из. Кливленда, ей было под тридцать лет, и она была сильной личностью. На ней был плотный твидовый костюм, несколько отстающий от моды. Она была исключительно начитанна, и разговор между ними сразу же обрёл серьёзный характер, поскольку касался высоких материй. Они пообедали в ресторане, и в этот вечер он не смотрел на часы. Возвращаясь, они решили, образно говоря, «выпить кофе» у него дома.

Уже поздно ночью, собираясь уходить, она вышла в холл, направляясь в ванную. Билли в это время тоже совершенно бесшумно поднялся, и она столкнулась с ним, выходящим из ванной комнаты. Остановившись, они уставились друг на друга в темноте, как две удивлённые косули — она совершенно обнажённая, а он в своей пижамке с жирафами, прижимая к себе игрушку.

— Ты кто? — спросил он.

— Филлис. Я друг твоего отца, — сказала она, стараясь быть совершенно искренней.

Он пристально поглядел на неё, и она попыталась чем-то прикрыться, решив, что не совсем прилично в таком виде стоять перед ребёнком. Они застыли на месте. Он продолжал в темноте разглядывать её. В мозгу его явно зародилась какая-то важная мысль.

— Ты любишь жареных цыплят? — спросил он.

— Да, — ответила она.

Удовлетворённый беседой, он пошёл в комнату спать.

— Я только что встретила твоего сына.

— О?

— Он хотел узнать, люблю ли я жареных цыплят.

Тед не мог удержаться от смеха.

— Ну, и ты?

— Сказала ему, что да, люблю. Вот и всё.

— В самом деле?

— Не очень приличная ситуация, — выразилась она несколько книжным языком.

Филлис присутствовала в его жизни примерно два месяца. Она нетерпимо относилась к пустым разговорам, и они беседовали на социальные темы, затрагивая проблемы, например, морали нации. Теду приходилось читать много журналов, и он был в состоянии поддерживать злободневные темы недели. Их интеллектуальные отношения развивались параллельно с сексуальными. Её конгрессмен из Кливленда предложил ей работу в Вашингтоне. Она решила, что предложение достаточно привлекательно, а их отношения не зашли так далеко, чтобы она из-за них стала подвергать опасности «важное для дальнейшей карьеры решение», как она сказала, и Тед, испытывавший к ней точно такие же чувства, согласился.

— Кроме того, если говорить честно, — сказала она ему, — не думаю, что была бы согласна брать на себя такие обязанности.

Попрощавшись, они тепло расцеловались и обменялись обещаниями обязательно звонить или писать, чего ни он, ни она делать не собирались.

Тед с удовлетворением отметил, что может без труда порывать отношения, длящиеся одну-две ночи. Мало кто оставался в его жизни больше, чем на пару месяцев. Но Филлис дала ему понять, что женщина избегает «брать на себя такие обязательства» по отношению к разведённому мужчине С ребёнком.

Из Бостона явились родители Джоанны. Некоторая нотка раздражения в адрес Джоанны, которую он заметил во время их последнего посещения Нью-Йорка, сменилась печалью.

— А ведь в самом деле, — сказала Гарриет, когда Билли вышел из комнаты, — дедушки и бабушки видят ребёнка куда чаще, чем мать.

Тед предположил: они надеялись, что Джоанна останется во время последнего посещения и не вернётся столь стремительно в Калифорнию. Но он-то всё сразу уяснил.

— Что она там делает? Чем зарабатывает себе на жизнь, я имею в виду?

— А ты не знаешь?

— Я ровно ничего не знаю о её жизни, Гарриет. Абсолютно ничего.

— Она работает у «Херца». Одной из тех девушек, которые всё время улыбаются, сдавая машины напрокат.

— В самом деле?

— Она бросила семью, сына, чтобы отправиться в Калифорнию и сдавать там машины напрокат, — сказала Гарриет.

Тед сразу же отбросил мысль, что Гарриет переживает из-за падения социального статуса дочери; её куда больше волновало количество мужчин, с которыми Джоанне приходится иметь дело на работе.

— Как Джоанна говорит, она живёт сама по себе. И ещё она играет в теннис, — без особого воодушевления выложил Сэм, стараясь уберечь свою дочь от живущего в нём же инстинктивного неприятия.

— Могу себе представить, — сказал Тед.

— Да. Она заняла третье место в турнире. — Отец упомянул об этом факте походя, но не без гордости — третья в турнире, но вряд ли это могло служить ему компенсацией за отсутствие дочери.

Тед предложил им остаться вместе пообедать — первое такое предложение с его стороны после развода, и они согласились. Они направились в китайский ресторанчик, и Сэм выиграл битву за право расплачиваться, упомянув, что он тут самый старший.

— У меня родилась хорошая идея для бизнеса, — за десертом сказал Тед, стараясь внести нотку веселья в семейный обед. — Замороженные блюда для неудачников. Открываешь коробку и слышишь оттуда что-то вроде «Ни о чём не спрашивай».

Они не сочли его предложение смешным и погрузились в меланхолическое раздумье о лице, которое отсутствовало у них за столом.

Пожелав ему доброй ночи, Гарриет неловко поцеловала Теда в щёку, чего не делала уже довольно давно. Они планировали явиться на следующее утро и взять

Билли посмотреть Статую Свободы; это был большой день для них, и Теду не удалось отговорить их от этого замысла. Поэтому они и приезжают — дедушка с бабушкой.

— Не слишком ли много он ест сладостей? — спросил Сэм. — Сахар ему не нужен.

— Я даю ему жевательные резинки без сахара,

— А как с витаминами?

— Каждый день, Сэм.

— В них, наверно, есть сахар.

— Ну, а я всё же думаю, что ты неплохо справляешься, — сказала Гарриет.

— Да, у него это получается, — сказал Сэм, всё ещё держась с известной сдержанностью по отношению к Теду.

— Но…

Тед ждал, что сейчас за этим последует.

— …я думаю, что ребёнку всё же нужна мать.

Гарриет сказала это с такой болью за свою дочь, с таким отчаянием, что при всём желании он не мог услышать ноток критики в свой адрес.

На следующий день они явились пораньше, готовые показывать Билли Статую Свободы. Тед решил не напоминать им, так же, как он никому не упомянул, что сегодня ему исполнилось сорок лет. Он был не в том настроении, чтобы тушить свечи на торте. Старики будут с Билли до позднего вечера. Время у него есть, но он так и не решил, чем ему заняться сегодня. Первым делом, он поваляется в постели.

Был мягкий зимний воскресный день, и, поскольку Тед не мог забыть о юбилее, он вышел прогуляться по улицам; внезапно им овладело какое-то странное желание. Ему было нетрудно осуществить задуманное, поскольку он был обитателем Нью-Йорка, а не выходцем из другого города. Его детство прошло в получасе от станции подземки.

На ней он добрался до Джером-авеню в Бронксе. Там он остановился у начальной школы, в которую впервые вошёл в пятилетнем возрасте, тридцать пять лет назад. Из школы он направился к дому.

Пятиэтажное строение без лифта обветшало и покосилось: оно было создано в другой архитектурный век. Перед парадным входом был небольшой газончик — тщетная попытка обрести элегантность, — но сейчас он принадлежал только кошкам них отпрыскам. Стеныпокрывали надписи графитти. «Тони Д., — гласила Одна из них, — пошёл отсюда!»

В это воскресное утро на улице ему попалось лишь несколько человек. Трое старушек направлялись в церковь, торопливо минуя двух испанцев, возившихся у машины. Тед прошёл мимо сгоревшего магазина, огибая кучи мусора и осколки битого стекла — приметы Бронкса, к которым он давно привык,

Его дом, в котором никогда не было лифтов, располагался на Крестон-авеню, неподалёку от 184-й стрит. Он присел на крылечко своего детства. Он не мог скрыть удивления при виде того, каким всё стало маленьким и невзрачным. Пространство, через которое ему удавалось с трудом посылать мяч, что было предметом его гордости, оказалось длиной всего лишь в пару десятков ярдов. Улица, на которой играли десятки ребят, была узкой и короткой. Большая горка неподалёку, на которую зимой они карабкались и скатывались с неё, стала узкой улочкой с пологим подъёмом. Всё это было давным-давно, и, наверно, он был совсем маленьким, если окружающее представлялось ему в таком свете.

По другую сторону улицы был школьный двор, на котором он играл в баскетбол. Стойки со щитами теперь исчезли, и детей тут больше не было видно. Мимо прошла женщина, испуганно отведя глаза в сторону — этот незнакомец на крылечке может наброситься на неё.

Он продолжал сидеть, вспоминая весёлые игры, и перед ним, на каждом углу представали призраки — его друзей, их девочек. Однажды на школьном дворе он упустил мяч, посланный Стью Мазловым, лучшим подающим в квартале, и тот жутко разозлился, когда мяч запулил на крышу. Это здание теперь было перед ним. Воспоминания ярко всплыли у него в памяти, словно и не было прошедших тридцати лет. А через несколько лет и Билли, его ребёнку, минет столько же лет, сколько было его папе, когда он обретал этот опыт.

Прекрасное время ему досталось, прикинул он, когда он всё время болтался вне дома, в уличных играх, Билли чего-то лишился в жизни: у него нет крылечка, на котором он может посидеть, нет улицы, на которой он может играть, не опасаясь попасть под машину, а если она и появлялась, то кто-то останавливал её движением руки, пока игроки не убирались на обочины. Всё это было тридцать лет назад.

Билли потерял не только это непосредственное окружение. Ребёнку нужна мать, сказала она. Сколько времени он ещё так протянет, не имея в своей жизни женщину, которая так нужна Билли, нужна ему?

— Эй, мистер Эванс! — По другой стороне улицы ковылял старик. — Вы помните меня? Я любил заходить в вашу булочную. Я Тедди Крамер. Брат Ральфа. Я любил ваш яичный крем. Я занимаюсь рекламным делом. Моя жена оставила меня. Я теперь разведён. У меня малыш. Скоро ему будет пять лет. Когда-то и мне было здесь пять лет.

Он сделал себе самоубийственный подарок ко дню рождения.

Женщина на бирже труда, которая восторженно ознакомилась с его данными и заверила, что найдёт ему работу через несколько дней, на исходе третьей недели перестала отвечать на звонки. Приближалось лето. В это время люди не уходили с работы, они оставались, чтобы получить право на свой летний отпуск. Его счёт в банке уменьшился до девятисот долларов.

— Билли, чёрт побери, да кончай же! Я уже наигрался с тобой! Я играл с тобой после ужина целый час! Больше я не могу возиться с тобой* Давай посмотрим книжку.

— Не кричи на меня.

— А ты не хнычь.

— Я не хнычу.

— Кончай же! Отправляйся к себе в комнату!

Схватив его, он выволок Билли из своей спальни, так крепко вцепившись ему в руку, что на ней остались следы.

— Ты сделал мне больно! — он принялся плакать.

— Я не хотел. Но я терпеть не могу, когда ты при мне хнычешь. Поиграй сам по себе, чёрт возьми! Дай мне покоя.

Мысли о работе ни на минуту не оставляли его. Он отнюдь не считал себя одарённым в какой-то одной области. Ему потребовалось несколько лет, чтобы обрести себя в этой узкой сфере коммерции. Он предлагал идеи реклам, продавал место под них. Его работа, его пиджаки и галстуки, его имя, напечатанное на листках блокнота, секретарши, современный кабинет, деньги, которые позволяли ему существовать, содержать домоправительницу, покупать хорошее вино — всё это, кроме непосредственной работы, как-то поддерживало его. Лишившись её, он чувствовал себя совершенно беспомощным.

А при наличии ребёнка всё обретало прямо трагическую окраску, потому что на его попечении как отца было существо, полностью зависящее от него. Он и раньше лишался работы, но никогда ещё его не посещало такое отчаяние. И просыпаясь по ночам, Тед Крамер часами не мог снова уснуть.

Он старался попадать на глаза служащим биржи труда, которые куда-то засунули его бумаги; они снова заполнили на него карточку, уделяя внимание новым людям, которые только недавно потеряли работу — «Когда вы говорите, это с вами случилось, мистер Крамер?»

Билли, полный желания ему помочь, предложил ему утешение:

— Помнишь, когда уволили Фреда Флинстоуна?

— Да, ты мне рассказывал.

— Ну вот, а сейчас я узнал, что у Фреда новая работа. Здорово, папа? Это значит, что и у тебя будет новая работа.

Он получил известие от Джима Коннора. Тот с женой предпринял поездку в Европу и прежде, чем окончательно уходить на отдых, решил ещё раз попробовать свои силы в деле. Он теперь имел дело с новым журналом «Мужская мода». О’Коннор хотел узнать — Тед уже «на приколе» или ещё «прохлаждается». Последнее выражение отнюдь не отвечало действительности, потому что ртутный столбик подскочил до 92 градусов по Фаренгейту, и Тед обливался потом во гремя собеседования в «Мире упаковок». О’Коннор поведал ему, что самый долгий период безделья для него был во время спада в пятидесятых, когда он «прохлаждался» целый год, но это было сомнительное утешение.

Пока О’Коннор ничего не мог обещать ему — он сам только качал работать — но ему хотелось, чтобы Тед работал с ним, если ему удастся убедить хозяев найти для него местечко с приличным окладом и если Тед сможет продержаться ещё минимум четыре недели, пока он обеспечит ему приглашение.

— Всё это очень неопределённо. Давай поговорим попозже.

— Только обещай мне, что ты не клюнешь на какую-то дешёвку, прежде чем не переговоришь со мной.

— Постараюсь не клюнуть.

Наличными у него оставалось не больше шестисот долларов. «Мир упаковок» утверждал, что он в нём «очень заинтересован», но они давали только сто девяносто в неделю, максимум двести — меньше этого он не мог себе позволить. И они хотели, чтобы за эти деньги он стоял бы у них на ушах. Он справился, когда ему предложили в шутку продемонстрировать, как он будет рекламировать издание по телефону, словно бы он у них уже работает. Он должен был убедить предполагаемого клиента, льстивого елейного человека лет шестидесяти, который был и управляющим и автором текстов; ничего не говоря, он продолжал приглядываться к нему.

— Очень хорошо. Мы дадим вам знать через недельку или около того.

Он чувствовал себя так, словно только что спел на прослушивании «Счастливое лицо».

— Мы ещё не обговорили оклад.

— Сто восемьдесят пять, плюс комиссионные.

— Вы говорили сто девяносто, может быть, и двести.

— Неужто? Должно быть, я сделал ошибку. Нет. Сто восемьдесят пять. И это предел, который мы можем сегодня предложить кому бы то ни было.

— Маловато.

— Ну, мы не «Лайф»,

Интересное замечание, потому что «Лайф» шея явно на спад, а «Мир упаковок» был на подъёме. Во всяком случае, ему представилась возможность обрести работу, хотя, как он прикинул, на пару уровней ниже того, что можно было бы назвать дешёвкой. Но, если не считать предложения Джима О’Коннора, пока это было всё, на что он мог рассчитывать. Если он устроится здесь, скорее всего, придётся переехать в дом поплоше, чтобы сэкономить на арендной плате. Но расходы на переезд съедят всё, что ему удастся сэкономить за первый год. Тогда уж ему лучше водить такси. Хотя в Нью-Йорке эта работа считалась довольно опасной. Таксистов за баранкой нередко грабили. Подумав о такой возможности, он решил не покидать избранное поле деятельности. Мало кто из его коллег подвергался ограблению на работе. Но затем он стал размышлять: а что, если со мной в самом деле случится нечто подобное? Что, если он станет жертвой уличной стычки или его убьют? Что станет с Билл»? Он вспомнил, что так и не составил завещания. А что, если он внезапно умрёт? Кто возьмёт ребёнка — его родители? Немыслимо. Родители Джоанны? Невозможно. Тед Крамер погрузился в размышления о своей смерти. Он решил поручить своего ребёнка заботам одного человека, которому, как казалось, он мог доверять в

— Тельма, если я умру…

— Не говори таких слов.

— Послушай меня. Если случится что-то неожиданное и я умру, ты возьмёшь Билли?

— Это самое трогательное и…

— Возьмёшь?

— Ты серьёзно?

— Да, совершенно. Я понимаю, что ответить на такой вопрос нелегко.

— Тед…

— Можешь ты подумать?

— Я просто ошеломлена.

— Если ты дашь согласие, я впишу его в своё завещание.

— Тед, не надо так говорить.

— Я хочу составить завещание.

— Ты можешь на меня рассчитывать, Тед. Можешь рассчитывать.

— Спасибо, Тельма. Большое, большое спасибо. Ему с тобой будет очень хорошо. Ты отличная мать.

Обуреваемый мрачными мыслями, он направился к юристу и попросил его составить завещание, в котором Тельме поручалась забота о Билли, после чего попросил у своего врача, которого не видел уже два года, провести ему полное обследование, дабы убедиться, что к четвергу он не умрёт. Доктор сообщил ему, что пока у него всё в порядке — результаты лабораторных анализов будут через несколько дней. Утром первого же выходного дня, демонстрируя прекрасное здоровье, он носился с Билли по игровой площадке, изображая с ним на пару обезьян — занятие, которое весьма нравилось Билли, и подъём духа, избавивший Теда от мрачных мыслей, убедил его, что жить он будет долго.

Билли играл на мелком месте в бассейне с игрушечной лодочкой, но когда другие ребята попрыгали в воду, подняв фонтаны брызг, он подбежал к Теду.

— Мы прямо не разлей вода, — сообщил Тед Сенди со смесью гордости и лёгкого раздражения.

На встрече по поводу окончания детского садики Тед поговорил с бывшей воспитательницей и она сказала, что, по её мнению, он легко адаптируется к школе. «Похоже, что он совершенно нормальный ребёнок». Он сконцентрировался на этом выражении «похоже». «Есть у него какие-то проблемы, которые бросились вам в глаза?» — «Нет, — сказала она. — А как насчёт того, что он бывает излишне застенчив?» — «Все дети очень разные. Некоторые родители сетуют, что их дети слишком агрессивные».

А теперь Билли сидел у него на коленях и уж агрессивность не была ему свойственна.

Уснул он только около трёх часов ночи; рядом тихо посапывал Билли, жужжал кондиционер. К одиннадцати утра выяснилось, что Билли тоже может пулей улепётывать от него, прыгая в бассейн, когда Тед в игре пытался поймать его. Через полчаса таких развлечений, Тед так устал, что у него стали дрожать руки. Билли несколько раз поцапался из-за игрушек с другими детьми, и Теду с его опытом, почерпнутым в песочнице, пришлось вмешаться, предупреждая слёзы и огорчения ребёнка.

— Если ты считаешь, что это твои игрушки, так и дерись за них, — прикрикнул он на него.

— Ты не имеешь права кричать на меня, — в слезах запротестовал Билли.

Если в Нью-Йорке ему и удавалось решать проблемы с журналами, то во Флориде с игрушечными лодочками дела у него явно не шли. Сенди, наблюдавшая за этой сценой, попросила Холли отвести Билли на ближайшие качели.

— Передохни минут десять.

— Спасибо, Сенди.

— Мне не нравится, как ты выглядишь. Я переговорила с Ральфом, и мы думаем, что какое-то время ты должен побыть сам с собой. И малыш тоже. Порой дети и родители должны на какое-то время разлучаться.

— В тебе чувствуется сильное напряжение, — добавил Ральф.

— Вот что мы сделаем — и не возражай. Мы все отправимся в Диснейленд и возьмём с собой Билли. Ты можешь заниматься чем угодно. Оставайся здесь, отправляйся в Майами, остановись в гостинице. Ему будет отлично с нами. Всё будет в порядке.

— Я не уверен. Дайте мне всё обдумать.

Непроизвольно возникшая у него эрекция заставила его принять решение. Он был в плотных нейлоновых плавках. Билли ёрзал у него на коленях, что и повлекло за собой возбуждение. Ситуация была достаточно неудобная и двусмысленная, н ему страстно захотелось хоть на какое-то время расслабиться. Пусть Билли посидит на коленях у Микки Мауса.

Когда Тед сообщил Билли, что тот отправится в Диснейленд с родственниками, а Тед пару дней побудет без него, ребёнок посмотрел так, словно отец его предал.

— А я думал, что мы всё время будем вместе»

— Мы и так почти всё время вместе.

— Я не хочу ехать.

— В Диснейленд? В настоящий Диснейленд?

Искушение было слишком сильным. Он не мог ему противостоять. Всё семейство расположилось в арендованном трейлере, чтобы двинуться в путь, и Дора прихватила с собой большой пакет с леденцами и тянучками для Билли.

— Не волнуйся! С ним всё будет в порядке! — крикнула она. — Ешь печенья!

Билли грустно помахал из окна машины, и отец с сыном в первый раз расстались.

Они провели в Диснейленде три дня. Тед мог встретить их по возвращении, но у него, по договору с Сенди, было право заниматься собой весь конец недели. Он мог даже позволить себе не приезжать и всю следующую неделю, но это означало, что Билли всё время будет на попечении его родителей, а он не хотел так долго оставлять его в стране печений и конфет. Гарольд был явно не доктором Споком. Когда Тед разбирался в одной из детских ссор из-за игрушек, Гарольд ему крикнул: «Скажи ему, пусть даст ему в брюхо. Эю действует как надо. Научи ребёнка, пусть бьёт в солнечное сплетение». Но пока Тед обрёл свободу. Он с трудом вспоминал, когда он мог позволить себе такую безраздельную свободу. Он мог сам, по своей воле вызывать у себя эрекцию и спать до десяти часов утра. Он мог завести роман с вдовой Гратц, моложавой женщиной сорока с лишним лет; как он прикидывал, из всех дам, собиравшихся около бассейна, она была самой привлекательной, со стройной фигурой, если только не обращать внимание на нейлоновый парик у неё на голове. Он поймал себя на том, что не спускает с неё глаз, но, конечно, если слух о его грешке дойдёт до родителей, они устроят ему вечером допрос с пристрастием — «Так что ты сделал?» Тем не менее он был свободен в своих мыслях.

Он решил, что больше не будет проводить время в Форт Лодердейле и вообще в районе Майами. В Нью — Йорке ему доводилось видеть ряд объявлений о новых курортных отелях на западном берегу Флориды, например «Шелл», ничем не отличающийся от средиземноморских клубов — и за ту же цену. Место выглядело достаточно привлекательно и было в Сарасоте, в паре минут лёта отсюда. Вдову Гратц он решил оставить на попечение мистера Шлоссера, Позвонив в отель, он зарезервировал себе место на утро воскресенья. Отлёт должен был состояться в ранние вечерние часы, и Тед оставил Форт Лодердейл с куда более лёгким сердцем, чем когда приехал сюда.

«Шелл» оказался современным строением на кромке пляжа. Оно состояло из примыкающих друг к другу номеров, нечто в стиле мотеля, обращённых фасадами к воде, с террасой под навесом для обедов, с баром и плавательным бассейном. Направившись в обеденный зал, где предполагалось перекусить «а ля фуршет», он тут же убедился, что «Шелл» только что вступил в строй и на две трети отель пуст. Люди, расположившиеся в номерах, похоже, были участниками съезда пилотов гражданской авиации, судя по их одинаковым мундирам. К восьми часам он занял место за столом» где уже сидело восемь человек — пять мужчин и три женщины, все пышущие здоровьем — по сравнению с которыми он явно не смотрелся.

Он выяснил, что «Шелл» был местом отдыха для авиалиний «Делта» и «Истерн», и его соседи по столу, походившие ка лётчиков» в самом деле были пилотами. Прибыли они сюда ещё в среду и вели за столом свои профессиональные разговоры, в которых он не мог участвовать. Дискотека начинала работать в половине одиннадцатого вечера, и он не был уверен, что его не потянет ко сну в это время. Примостившись у бара со стаканчиком выпивки, он заметил тут представителей и других демографических групп, среди которых была примерно дюжина обитателей Нью-Йорка: они заметно отличались от обладателей крылышек и прибыли сюда в поисках тепла. Он не хотел принимать участие в типичных нью-йорских разговорах. И когда присутствующие, в основном, разбившись на пары, потянулись в дискотеку, он вернулся к себе в номер, решив спать до полудня. После пяти лет с Билли его внутренний будильник поднимал его ровно в 7.15 утра.

Позавтракав в пустом зале, Тед направился на пляж, щурясь от утреннего света. Диснейленд взял на себя роль сиделки для Билли. Сегодня никто не тащил Теда за руку. Никто у него ничего не требовал. Он мог отвечать только за себя. Он залез в воду и спокойно поплавал. Когда он вылез на берег, его охватило ощущение полной свободы и, подобно Джонни Вайсмюллеру в роли Тарзана, он издал радостный вопль, всполошивший птиц, которые никогда не видели фильмов с его участием; снявшись с близлежащих деревьев, они потянулись в сторону Майами.

Во время своего пребывания здесь он ни разу не вспомнил о Билли. Пару раз, когда разговор касался личных тем, он упомянул, что разведён. Ему не хотелось, чтобы кто-либо знал больше того, что сказано, — он не хотел ни дискуссий на эту тему, ни объяснений, ни упоминаний о Билли. Это касалось только его. Но Билли всё равно присутствовал в его мыслях. Несколько раз он хотел позвонить, узнать, всё ли с ним в порядке, поговорить с ним. Хотя он поборол искушение. Он оставил номер, по которому его можно найти. В случае необходимости его разыщут.

Несколько лётчиков организовали игру в волейбол на пляже, и Тед со своей школой Файр-Айленда сразу же заслужил их уважение. Он был «Тед, приятель» для Билла, Рода и Дона и «Тедди» милый» для Мери-Джо, Бетти-Энн и Дори-Ли в смешанных играх. Дни не отличались один от другого. Он плавал и играл в волейбол, плавал и играл в волейбол. Ночи он проводил сДори-Ли, приятной молодой женщиной двадцати четырёх лет из Джексонвилля, которая никогда не бывала севернее Вашингтона и работала стюардессой на линии Атланта — Майами. Они занимались любовью в его комнате, а потом она отправлялась к себе в номер, который делила с Бетти-Энн, и берегла свою репутацию. Потом он с трудом мог припомнить, о чём они с ней разговаривали. Скорее всего, ни о чём особенном какой хороший был день, как здорово они играли в волейбол, как тут вкусно кормят. О том, чем они занимались, ни Тед, ни Дори-Ли почти не говорили. Он не рассказывал ей о Билли. В субботу утром, когда ей надо было возвращаться на работу, она поблагодарила его за прекрасный отдых и он сказал ей слова благодарности за то же самое. Они обменялись телефонными номерами и пообещали созвониться, если окажутся в соответствующем городе, а может быть, им ещё удастся провести вместе отпуск, окрашенный чем-то вроде романтики субтропиков.

В воскресенье и он вернулся в Форт Лодердейл. Выйдя из такси рядом с жилым комплексом, он сразу же направился к бассейну. Первой его увидела Сенди и помахала рукой. Билли выскочил из-за груды шезлонгов и кинулся к нему. Он бежал, размахивая руками и крича: «Папа! Папа!» всю долгую дорогу от бассейна и наконец он прыгнул отцу на руки. И пока мальчик торопливо рассказывал ему, как он пожимал руку Микки Маусу, а Тед нёс его к другим ребятам, он понимал, что, несмотря на все его желание побыть одному, отдохнуть, освободиться от забот — несмотря на всё это, он очень скучал по нему.

Тем временем его друг Ларри процветал. Они с Эллен купили себе домик на Файр-Айленде.

— Как тебе удалось этого добиться, Ларри?

— Кручусь, как чёртик на палочке, в конторе. Да и кроме того, не забывай, мы оба зарабатываем.

Два дохода, волшебная цифра. Он начал искать кого-то, кто живёт на свой собственный доход, скажем, дизайнера со студией. Вивиан Фрейзер была привлекав тельной женщиной тридцати одного года, умная и язвительная, получавшая, как он прикинул, около двадцати тысяч в год. Она, наверно, была бы глубоко разочарована, узнав, что, несмотря на все старания, которые она уделяла своему облику, по крайней мере, один человек рассматривает её лишь с точки зрения платёжеспособности.

Не давая ей понять о своих замыслах, он заводил с ней разговоры типа «интересно, а вы не пробовали себя представить в роли матери?» Его волновала мысль, что в силу определённых усилий в доме может воцариться эмоциональная стабильность и финансовая независимость. Но кого бы он ни привёл в дом, рано или поздно она должна будет очутиться в его спальне, куда домашний сыщик тащит все свои дела — от требований сока до плохих снов, и у Теда не было уверенности, что оказавшаяся рядом с ним женщина сможет принять Билли с его «народцем», и он никак не мог отделаться от этих мыслей.

Как-то Билли и Вивиан мельком встретились вечером, и Тед спросил Билли: «Тебе нравится Вивиан?», понимая, что вопрос бессмыслен, ибо на самом деле он хотел бы услышать что-то вроде: «О, да, она прекрасная женщина. Я чувствую, что мы сможем найти с ней общий язык, и, знаешь ли, промышленные дизайнеры неплохо зарабатывают, что было бы нам весьма кстати, не говоря уж о её эмоциональности, которую она внесёт в дом».

— Ага, — сказал мальчик.

Ларри и Эллен пригласили Теда с Билли на Файр-Айленд посмотреть их новый дом и провести в нём уикэнд. Была приглашена ещё одна пара с их десятилетней дочерью. Пока дети играли на пляже, взрослые пили шампанское. Тед позволил себе расслабиться, хотя не мог забыть своих намерений. Он бы тоже с удовольствием жил в такой роскоши в пляжном доме, куда его готова была бы каждый уик-энд унести машина; зимний отдых в тёплом доме, которого, как и других излишеств, у него никогда не было… восемьдесят пять тысяч долларов, которые ему нужно выложить до восемнадцатилетнего возраста, — и никто, кроме него, не поможет ребёнку встать на ноги. Если бы на веранде пляжного домика появилась в мешковатом свитере Добрая Фея из детских сказок Билли и спросила бы: «Что я могу для тебя сделать», — он бы сказал: «Через пол года я хочу окончательно встать на ноги».

В городе погода испортилась. На уик-энд даже высовываться за дверь не имело смысла, так что оставшимся в городе родителям оставалось полагаться лишь на свои внутренние ресурсы и посещение музеев. Тед решил проблему, пригласив в субботу домой трёх друзей Билли

— Ким и двух его одноклассников — на ленч, после чего днём они могли поиграть. Поскольку дети подружились, между их родителями, в свою очередь, установились приятельские отношения. Тед появлялся на сцене лишь в роли судьи, разбирая случаи их споров, а всё остальное время проводил у себя в спальне за чтением, перебарывая искушение посмотреть, как Билли ведёт себя с детьми. Похоже, что их устраивало общество друг друга. Надо предоставить их самим себе, и они прекрасно устроят игры с переодеваниями, в прятки и будут пугать друг друга рассказами о Пожирателе Детей. Он слышал, что они вроде цапались — но по-дружески. Через несколько часов они уже носились, играя, по всей квартире. Когда явились мамы забирать своих отпрысков, каждый из которых должен был обойтись в восемьдесят пять тысяч долларов к восемнадцати годам, он вручил их в целости и сохранности, очень довольных проведённым днём.

— Мы сделали фантастическую суперракету… — объявил из комнаты Билли, — …и у неё есть секрет фантастической скорости!

Тед слышал, как они обсуждали конструкцию самолётика Билли, и, скорее всего, с научными целями разобрали одну из металлических игрушек.

— Летит! — Билли вырвался из комнаты, изображая самолёт: он жужжал, подражая мотору, держа в руках раскуроченную игрушку. В дверях он споткнулся о порог и упал. Тед стоял в холле в нескольких футах от него и увидел, как ребёнок летит прямо на него, но в эту долю секунды не успел ничего сделать — Билли полетел лицом вниз на пол, ударившись о него локтем, отчего рука, державшая остатки металлической конструкции, взлетела кверху — и крик «Папа!», когда его резанул острый, как бритва, край металлической пластинки. Он врезался малышу в скулу, прорезав её до линии волос, и кровь залила ему глаза и всё лицо. Тед на мгновение оцепенел. Он смотрел, но ничего не видел.

— Папа, у меня кровь! — в голос заплакал Билли, но Тед уже был над ним, укачивая его, успокаивая и комкая в руках полотенце:

— Всё в порядке, малыш, всё в порядке, — повторял он, борясь с подступившей дурнотой, от которой сам мог потерять сознание. Лёд, ему нужен лёд на рану! Тед гладил Билли по голове, целовал его, вытирая кровь и полотенцем и льдом; его рубашка была залита кровью ребёнка. Только не терять сознания и самообладания — он держал сына на руках, стараясь рассмотреть рану сквозь заливавшую её кровь.

— Всё уже кончается, Билли. С тобой всё будет в порядке.

Кинувшись на улицу, он остановил такси и помчался в больницу, держа на руках всхлипывающего ребёнка.

В приёмном покое перед ними были подросток со сломанной рукой и женщина, которая упала на улице, но следующим возьмут Билли, сообщил Теду санитар, «потому что тут нужно хирургическое вмешательство». Хирургическое? Ведь кровотечение так быстро прекратилось и, может быть, подумал он, дела не так плохи. Они с Билли оказались в больнице, где практиковал его детский врач, и он попросил санитара позвонить и узнать, если тот на месте. Билли прекратил плакать, но насторожённо следил за всеми окружающими, не ожидая от них ничего хорошего.

На рану пришлось наложить десять швов, которые легли параллельно скуле, сверху вниз. Хирург сделал повязку на голову и сказал Билли:

— Постарайся не стукаться головой о стенку, приятель. И пока не принимай душа, о’кей?

— О’кей, — ответил Билли тихим испуганным голосом.

По счастливой случайности, детский врач был в больнице и он спустился вниз. Он похвалил Билли за мужество, и Тед с малышом остановили его для короткого разговора.

— Вам повезло. Могло быть и хуже, — сказал педиатр.

— Вы думаете, что у него останется большой шрам? — шёпотом спросил Тед.

— В любом случае, когда нарушается кожный покров, может остаться шрам, — сказал хирург.

— Понимаю.

— Я сделал всё, что было в моих силах, но… да, может остаться шрам.

— Посмотрите на это с другой точки зрения, мистер Крамер, — сказал педиатр. — Мальчику крепко повезло. Дюйм в сторону — и он мог остаться без глаза.

Этим вечером Билли достался большой гамбургер. Тед за обедом налил себе двойной скотч. Они совершили нормальный ритуал отхода ко сну, отдав дань и чистке зубов, и чтению сказки на ночь; оба старались вести себя совершенно естественно, чтобы как-то заглушить неприятные воспоминания. Тед пораньше уложил его, и ребёнок не протестовал, потому что тоже был предельно измотан.

«А ведь я стоял рядом с ним. Если бы только я успел подхватить его!»

Тед прошёлся по дому, вытирая пятна крови. Найдя одежду Билли, которую он ранее отбросил в сторону, он швырнул её в мусоропровод вместе со своей рубашкой и полотенцем. Он не мог даже глядеть на них. И когда в одиннадцать вечера он попытался посмотреть новости, перед ним опять всплыло всё происшедшее; вскочив, Тед кинулся в туалет, где его вырвало только что выпитым скотчем.

Он долго не мог уснуть. В соседней комнате Билли мучился страшными снами, всхлипывая во сне. Подойдя к его кроватке, Тед сел рядом с ней на пол.

Только бы он жил. Только бы жил. Он повторял эти слова про себя снова и снова, даже не вдумываясь в их смысл. Перед ним опять стали проплывать сцены падения — если бы он вышел чуть пораньше; если бы он увидел игрушку и понял, что Билли собирается с ней делать; если бы он был ближе к нему и успел бы подхватить; если бы у него был не такой день, измотавший его, он бы не замешкался…

Он сидел на полу, продолжая нести вахту, и вспоминал всё происшедшее. Что он тут делает — рядом с этим ребёнком, который стал неотъемлемой частью его? В самом начале, когда Джоанна только носила его, ему казалось, что ребёнок не имеет к нему прямого отношения, а теперь он стал как бы частью, продолжением его нервов. Тед столь остро чувствовал боль малыша, что его тело содрогалось. Не был ли этот день поворотным пунктом, когда его жизнь могла решительно измениться? А что, если бы у него были и другие дети? Какими бы они были? Кем? Кем мог бы стать его ребёнок? Должен ли он был заводить ещё детей? Или жить без детей? А что, если бы он не пошёл на вечеринку в тот пляжный домик? Если бы он не обратился к мужчине, который стоял рядом с Джоанной? Если бы он не позвонил ей, с кем бы он был сейчас? Вёл бы он какой-то другой образ жизни? Лучше? Или жил бы так же, на лезвии бритвы? Был бы он более счастлив, если бы ничего не произошло из того, что ему досталось? Тогда не существовало бы Билли. Мальчик всхлипнул во сне и Теду захотелось взять малыша на руки и навеять ему добрые хорошие сны, что было не в его силах.

Ничто не могло сложиться по-иному или быть лучше, решил он. Всё это не так просто. И этот несчастный случай… Билли, Билли, я подставил бы под тебя руки, если бы смог.

Вечером он несколько раз рявкал на Билли из-за сущих пустяков и отослал его в постель, не поддаваясь на его привычку тянуть время требованиями яблочного сока и из-за усталости отказавшись почитать ему сказку перед сном.

— Ты в плохом настроении.

— У меня был тяжёлый день. И мне хочется, чтобы он кончился как можно скорее. Ты мне поможешь, если сразу же пойдёшь в постельку.

Она хочет его забрать! В эти мгновения ему хотелось опять оказаться в баре, где он мог выплеснуть напиток ей в лицо.

Зазвонил телефон. Это была Вивиан, она интересовалась билетами на балет, который ей давно хотелось посетить, и в первый момент он не понял, ни кто звонит, ни о чём идёт речь. Билетов достать ей не удалось, так что, может быть, сходим в кино? В кино, в балет, какая для него разница? Его совершенно не волновало, ни куда идти, ни чем заниматься в пятницу в восемь вечера.

— Прекрасно, кино — это просто прекрасно! Восхитительно!

— С тобой всё в порядке?

— Я себя просто потрясающе чувствую.

— Что-то случилось?

— Ничего. Я поговорю с тобой позже, на неделе.

— В чём дело, Тед?

— Ни в чём.

— Нет, в самом деле…

— Моя бывшая жена обосновалась в Нью-Йорке и хочет взять моего сына.

— Ох…

Вивиан, скорее всего, вполне устроили бы его слова «мне что-то нездоровится, простыл» или даже «у меня кое-кто есть», но такое известие она не предполагала услышать.

— И что ты собираешься делать?

— Я ещё толком не знаю.

— Могу ли чем-то я тебе помочь?

— Да, ты можешь её убить для меня.

Часть наиболее мстительных сотрудников компании, разгневавшись, что им придётся оказаться на улице как раз перед Рождеством, стала уволакивать из компании всё, что попадало им под руку — скрепки, копирку, пишущие машинки. Тед просто бросил своё рабочее место, даже не приведя в порядок бумаги. Закончив разговор с О’Коннором, он кое с кем попрощался и сразу же покинул контору.

— Счастливого Рождества, — пожелал ему на выходе из здания грузный Санта Клаус с колокольчиком.

— Чушь! — ответил Тед. — Хотел бы я в это верить!

Молодой человек в отделе кадров вполне мог принять его за сумасшедшего, с такой лихорадочной поспешностью человек, сидевший на складном стуле у мимеографа, царапал пером по бумаге.

— Мне нужно, чтобы всё было готово через час!

— Сэр, текст надо перепечатать и только потом…

— Через час! Плачу втройне!

Ожидая, пока будут готовы копии его послужного списка, он сел за телефон, договариваясь о встречах с агентствами, предлагающими работу.

— Скажите ему, что мы должны с ним увидеться не позже трёх часов или же я займусь другими делами.

— Ну, вы их гоните!

— Гоню, гоню.

Судья назначил эксперта-психолога, которому предстояло исследовать домашние условия и ознакомиться с личностью обеих сторон. Она явилась к нему вечером уик-энда, грузная угловатая женщина лет сорока, которая, казалось, никогда не улыбалась. Доктор Альварес обошла дом, открыла все ящики на кухне, заглянула в холодильник, в шкафы в спальне и в аптечку в ванной. Она сказала, не может ли Билли поиграть у себя в комнате несколько минут, после чего, вынув блокнот и авторучку, принялась опрашивать Теда. Она хотела узнать, как складывается его день, сколько времени он посвящает Билли, чем они с ним занимаются, что делает мальчик, когда остаётся один, бывает ли ещё кто-нибудь в доме. Тед упомянул об Этте, но подтекст вопроса имел откровенно сексуальный характер, что он понял, когда вопрос был задан напрямую.

— Мистер Крамер, были ли в этом доме у вас с кем-нибудь сексуальные отношения?

«Да когда же я мог себе это позволить, мадам? Вы кого-то имеете в виду?»

— Доктор, я пытаюсь так вести свою личную жизнь, чтобы она не имела отношения к дому. В настоящий момент я ни с кем конкретно не встречаюсь.

— Это доставляет вам беспокойство?

— Не обязательно.

— А что доставляет?

— Что меня расстраивает?

«Твоё пребывание здесь, это слушание, Джоанна, её адвокат, судья, который должен вынести решение относительно самой важной части меня самого».

— Я даже не знаю, как вам ответить. Всё, что может расстроить нормального человека. Стоимость жизни, болезни моего ребёнка…

— Очень хорошо. А теперь я хотела бы переговорить с ребёнком. С глазу на глаз.

За порогом комнаты Билли простиралось его царство — на игрушечных машинках носились супермены; пояс от штанишек изображал автостраду, кубики высились небоскрёбами, и разбросанные игрушки не позволяли плотно прикрыть дверь. Так что Тед имел возможность из гостиной прислушиваться к ходу разговора.

— Что у тебя тут, Билли? — спросила она.

— Детройт.

— А ты был в Детройте?

— Нет, но я был в Бруклине.

«Интересно, — подумал Тед, — неужели она всё это записывает?»

Она спросила, какие у него любимые игры, чем он занимается, кто бывает в доме. Среди обитающих у них в квартире людей он назвал Ким, Тельму, миссис Валевску, папу и Бэтмэна.

— А как насчёт мамы?

— О, конечно. Моя мама.

— Тебе нравится бывать с мамой?

Тед начал испытывать неудобство. Ему захотелось влететь в комнату и обвинить её в том, что она подсказывает ответы свидетелю.

— Конечно.

— А чем тебе больше всего нравится заниматься с ней?

— Ленч в ресторане.

— А чем тебе больше всего нравится заниматься с папой?

— Играть.

— Скажи мне, папа тебя когда-нибудь бьёт?

— Много раз,

Тед буквально отпрянул от дверей.

— Когда он тебя бьёт?

— Если я плохой.

Билли, что ты делаешь?

— Он побил меня на планете Кританиуме, когда я украл закопанное сокровище со Знаменитой фабрики орехового масла.

— А в настоящей жизни он тебя бьёт?

— Мой папа никогда не бил меня, вот глупая. С чего это папа будет меня бить?

На этом их общение закончилось. Попрощавшись, доктор Альварес в последний раз обвела взглядом окружение, и вечер завершился для Теда и Вильяма Крамеров полётом на самолёте Бетмена в Детройт.

После перерыва на ленч на свидетельском месте предстал Сэм Штерн, отец Джоанны. В его задачу, которую он предпринял ради Джоанны, входило дать свидетельские показания об отношениях матери и сына. Грессен выстроил линию его показания таким образом, что они касались, главным образом, одного дня, когда в прошлую субботу Билли был с Джоанной, а Сэм и Гарриет сопутствовали им. Услышав, как Сэм описывает этот прекрасный день и ту раскованность, с которой Джоанна общалась с ребёнком, Тед понял, для чего он был там нужен. Весь порядок этого дня был заранее продуман. И дедушка с бабушкой принимали в нём участие с единственной целью — чтобы выступить на суде в качестве свидетелей. Шонесси попытался подвергнуть его перекрёстному допросу, но не смог ничего извлечь, постольку показания касались ограниченного отрезка времени. В них шла речь только о том, что он видел своими глазами — мать и сын прекрасно проводили время вместе.

Покинув свидетельское место, Сэм попытался проскользнуть мимо Теда не глядя на него. Тед перехватил его за руку,

— Сэм?

У отца Джоанны была опущена голова. Не поднимая глаз, он пробормотал:

— Тед, разве ты не сделал бы того же самого для своего ребёнка? — после чего быстро отошёл.

Других свидетелей Грессен не вызывал. Он решил не расширять рамки дела, придав ему компактный убедительный характер. Главной темой его было материнство. И мать была главной свидетельницей.

«Джоанна.

Сообщаю тебе некоторые детали, имеющие отношение к Вильяму Крамеру. Он очень ласковый ребёнок, в чём ты убедишься. У него аллергия к виноградному соку, но яблочный сок он поглощает в больших количествах. Тем не менее к винограду у него аллергии нет. Не спрашивай почему. Похоже, что у него аллергия к ореховому маслу из магазинов здоровой пищи, но не к тому, что продаётся в супермаркетах — и опять-таки не спрашивай меня, в чём дело. По ночам к нему иногда приходят чудовища, особенно одно. Оно называется Лицо. Лицо, насколько я мог определить, представляет собой нечто вроде циркового клоуна без тела и, по словам педиатра и из того, что прочёл, воплощает в себе сексуальные страхи перед потерей пениса, страх перед его гневом или же страх перед цирковым клоуном как таковым, которого он когда-то видел. Его врач, кстати, доктор Фейнман. Простуды у него лучше всего излечиваются Судафедом. Его любимые сказки — о Бабаре и Винни-Пухе, место которых начинает занимать Бэтмэн. За ним всё время ухаживала Этта Валевска, и она — главная причина, по которой я пишу тебе, Она любящая женщина, чистоплотная и аккуратная, очень преданная Билли, опытная, — словом, в ней есть всё, что можно пожелать от помощницы по дому. И, что более важно, Билли любит её и привязан к ней. Я сомневаюсь, что ты захочешь всё начинать с чистого листа и решишь оказаться от её услуг. Я просил бы тебя взять её к себе. Номер её телефона 555-7306 и, я думаю, она согласится работать у тебя, если ты ей это предложишь. Хочу надеяться, что уладится и всё остальное. Позвони мне, если тебе что-то будет надо, и мы переговорим с тобой. Пока это всё, что пришло мне в голову. В его присутствии постарайся спокойно разговаривать со мной, и что бы я ни чувствовал, я отвечу тем же самым, поскольку это «в интересах ребёнка», как принято говорить.

Тед».