Медицина порой бывает волшебной призмой, через которую рассматривается тело человека. Имея на входе беспорядочный набор симптомов, на выходе мы получаем четкий диагноз. Врач при осмотре мальчика с жаром обнаруживает, что его язык распух и покраснел, став похожим на клубнику, и тут же принимает решение провести обследование сердца, что в итоге подтверждает предполагаемый им диагноз – васкулит. Жгучая боль в животе у взрослого мужчины на деле оказывается гастритом, у которого есть свои причины и способ лечения, в то время как у неспецифических болей нет ни того ни другого.

Медицина проделывает этот трюк за счет вопросов и ответов – врач внимательно слушает пациента, пытаясь понять, что к чему. Если эмпатия – это способность поставить себя на место другого человека, сопереживать ему, то практическая медицина – это целенаправленная научная форма эмпатии.

Чтобы по-настоящему заботиться о пациенте, необходимо преодолевать мнимые рамки и уметь понимать, как все воспринимает другой человек. Эти способности обладают чудодейственным целительным даром.

Впервые я увидела мир вокруг через призму медицины, когда мне было пять лет и я услышала, как мама дает педиатру по телефону кажущееся весьма расплывчатым описание симптомов. Мой брат наклонился вниз в своей кроватке, опершись на руки, у него текла слюна, и он, казалось, заглатывал воздух, а не просто дышал. Врач сразу же понял, что это эпиглоттит[1] – воспаление дыхательных путей, зачастую приводящее к летальному исходу. Спокойным, но весьма решительным голосом он сказал маме немедленно доставить ребенка в отделение неотложной помощи, где он будет их ждать. Это умение преобразовывать симптомы в диагноз и способ лечения показалось мне самой прекрасной должностной обязанностью, которую я только могла себе представить.

Поступив в мединститут, я словно оказалась в каком-то секретном сообществе со своим собственным языком, униформой и социальными нормами. Мы учились расшифровывать генетический код и последовательности генов, вырабатывающих протеины, из которых строятся внутренние органы. Нам были выделены трупы, чтобы мы могли разрезать их на кусочки и изучать, в том числе и запоминать названия на латинском или древнегреческом.

Целый год мы провели, погрузившись в божественное великолепие человеческого тела, и все для того, чтобы на второй год начать учиться распознавать различные патологии. Наши преподаватели говорили о присущем болезням коварстве. О паразитах, которые эксплуатируют своего носителя, незначительных генетических изменениях, приводящих к патологиям сердца, а также бесконечно делящихся раковых клетках. Нам объясняли, что, изучая процесс развития болезни, можно найти от нее лекарство. Эти знания опьяняли. Я занималась по предложенной учебной программе, убежденная, что в итоге со мной произойдет чудесное преображение и я смогу лечить других.

Я и не догадывалась, какими окольными путями в итоге пойдет мое обучение. Последовавшие резидентура и специализация оказались не более чем удобной ложью, которую мое тело в конечном счете отвергло. В душе я каким-то удивительным образом понимала, что, несмотря на пройденное обучение, несмотря на окружающие меня во всех своих проявлениях болезни, мне все еще предстояло познать, каково это – болеть. И я столкнулась с болезнью – тяжелой, с последующей длительной реабилитацией, – которая разобрала меня по кусочкам, а потом снова собрала, только в совершенно другого человека… Настолько, что я уже сомневалась, осталось ли хоть что-то от меня прежней.

Желание излечиться прельщает; оно завораживает и пленяет. Но все же тяжелые и неизлечимые недуги, несмотря на их способность кардинально преобразовывать человека, конечно, никоим образом не почитаются за благо. Любая болезнь воспринимается лишь как отклонение. Это город, через который мы проезжаем по дороге домой, в котором не собираемся останавливаться, чтобы получше его узнать. Мы едем мимо, стиснув зубы, слово пробираемся через бурю, даже не оглядываясь на всю прелесть и красоту бьющих вокруг молний.

Тяжелые моменты, разрушающие изнутри наше тело, позволяют нам также получить доступ к знаниям, которые обычно спрятаны и открываются лишь в самые темные времена.

Оказавшись в кровати отделения интенсивной терапии, я смогла почувствовать ту черную дыру, что зияет в самом центре суматохи, во всем остальном представляющей собой крайне умелый и чрезвычайно квалифицированный медицинский уход. Поначалу эта дыра была вне моего поля зрения. Лишь временами я как будто ловила ее своим взглядом, однако она стремительно уходила из фокуса. Мне пришлось тренироваться «видеть» ее, словно выискивая где-то на фоне. Мне понадобились годы в роли пациента, чтобы понять, что знания, каким бы целебным потенциалом они ни обладали, также таят в себе и огромную ложь.

Медицина не может лечить в вакууме – нужна какая-то привязка.

Оказавшись в роли пациента, я была поражена тому, насколько шатко на самом деле все, что я считала таким непоколебимым. Я почувствовала на себе эту незащищенность, когда никто вокруг не готов идти на контакт, чтобы обсудить твое ужасное положение. Нам всем хочется, чтобы нас замечали, чтобы нас слушали, чтобы нам сопереживали. Чтобы происходящим в нашей жизни событиям был дан какой-то смысл, сформулированный нам в таком виде, чтобы мы могли его понять и привязать к нашему пониманию того, кем, как нам кажется, мы являемся. Эта потребность становится особенно острой, когда мы болеем. Когда наши органы и конечности исправно работают, мы верим в свои силы и способны рассчитывать на себя. Мы чувствуем, что сами строим свою жизнь. Когда же мы нездоровы, то оказываемся подавлены нашей зависимостью от других людей, потерей контроля над происходящим, а также неопределенностью исхода. Эти изменения открывают способы коммуникации, которые мы запрограммированы не воспринимать, когда жизнь идет своим нормальным чередом и мы погружены в монотонную рутину.

Чтобы эффективно лечить, нужно уметь распознавать эти каналы и всячески стимулировать взаимодействие с помощью их. Чтобы добровольно стать непосредственным участником чужих страданий, нужна огромная смелость и решительность, потому что со временем становится тяжело, а порой и вовсе невыносимо. Приходится с самого начала принять решение, что будешь рядом до конца. Может показаться, что подобного рода преднамеренность идет вразрез с воображаемым нами сопереживанием, не требующим никаких усилий, однако достаточно напомнить себе, что любовь в любом виде требует усердия.

Неужели нас во время обучения научили избегать этих каналов? Знали ли мы, что делать в случае их обнаружения?

Я работала в большой городской больнице в самом центре крупного и полного контрастов города. К нам отправляли людей – на «Скорой» или на вертолете, – которым в других местах уже ничем не могли помочь. Чтобы ухаживать за этими особыми пациентами в крайне тяжелом состоянии, требовались клинический опыт, решительность и навыки командной работы, значительно превосходящие те, с которыми я сталкивалась в других больницах во время обучения и стажировки. Мне выпала огромная честь работать в этом потрясающем учреждении. Чувство общей цели и гордость за хорошо проделанную сложную работу внесли свой вклад в мое решение остаться здесь после окончания специализации.

Тяжелые ситуации, когда мы давали очевидный промах, почти всегда можно понять и рационально объяснить. Медицинский уход – невероятно сложная штука. Ошибки неизбежно случаются, причем даже в самых лучших больницах. Главным нашим отличием, как мне кажется, является наше открытое желание признать, что мы учимся в процессе. Такая направленность позволяет открыто изучить каждую промашку, будь то недостаточно эффективное взаимодействие либо неправильно подобранное лекарство или его дозировка. Признать ошибку, определить, в какой момент все пошло не так, и разобраться. Возможно, мы потому учимся так спокойно переносить любые неудачи, что прекрасно понимаем: когда все системы организма пытаются делать свою удивительную работу, то неминуемо случаются сбои.

Мы никогда не позволяем неудаче поставить точку. Она всегда становится началом новой главы, в которой все чуточку лучше. Так мы и лечим.

Недавно я была во время обхода в той же самой палате интенсивной терапии, где мне однажды довелось пребывать в роли пациента в критическом состоянии. Теперь же я была среди присутствовавших врачей старшей и слушала, как группа резидентов по очереди представляет критически больных пациентов. Женщина, которую мы обсуждали, стояла в очереди на пересадку легких и уже который месяц лежала в ожидании в этой самой палате. Впервые я познакомилась с ней несколько лет назад, когда ее перевели к нам в больницу для обследования недостаточности сердечного клапана.

Когда резидент закончил описание случая, медсестра интенсивной терапии дополнительно отчиталась о том, что произошло за ночь. Ей уже многократно приходилось ухаживать за этой пациенткой, и эти продолжительные отношения предоставили ей глубокое понимание ситуации, о чем резиденту оставалось только мечтать. Она была в зеленой, цвета морской волны, униформе, в области колена на ткани было что-то нацарапано ручкой – она записала данные по уровню калия, когда позвонили по результатам анализов из лаборатории, а под рукой не оказалось бумаги. Будучи в постоянном движении, она редко стояла на одном месте, как это происходило во время обхода палат, из-за чего заметно нервничала. Собрав свои каштановые волосы в хвост, она была нарочито лаконична, при этом даже не подглядывала в свои записи.

«Ее состояние ухудшилось ночью, и теперь мы даем ей концентрированный кислород, пятнадцать литров (в час. – Прим. пер.), – начала она. – Все утро она слушала записанные проповеди ее пастыря. Сегодня ее не узнать. Как по мне, так она до ужаса напугана».

Резидент насупился – только что он отчитался, что ее состояние с клинической точки зрения стабильное. Он был уставшим на вид, а белки его глаз были все в красных сосудах. Часть волос на макушке торчала как единственное свидетельство того, что вечером ему все-таки удалось хоть ненадолго прилечь. Это напомнило мне чуб моего сына, и мне пришлось бороться с материнским инстинктом, который призывал пригладить ему волосы.

Под белым халатом у резидента была толстовка с капюшоном. Врачи частенько добавляют этот слой одежды, обычно где-то на двадцатый час их тридцатичасового дежурства. Когда столько часов подряд не спишь, что-то нарушает работу гормонов, контролирующих температуру тела. Нам в годы практики всегда было холодно наутро после дежурства.

При мне у этой пациентки уже наблюдались ухудшения – это было довольно частое явление. Как правило, дело было в обострении сердечной недостаточности, и хотя она в итоге всегда шла на поправку, это сильно травмировало ее психологически. Ее тело словно настаивало на том, чтобы она признала возможность своей скорой смерти. Для борьбы со страхом в ее распоряжении были молитвы и надежда, и она активно использовала и то и другое.

«Я спросил ее насчет того, как у нее с дыханием, однако эта информация от меня ускользнула», – извиняющимся тоном сказал он.

«Каждый слышит разную историю, – напомнила я ему. – Нет ничего удивительного в том, что медсестре она говорит не то же самое, что мне или тебе, – объяснила я. Я знала, что у нее подготовлены разные ответы для разных людей. В конце концов, у нас всех были разные с ней отношения. – Это не лишает значимости то, что она сказала тебе, просто она это сделала по-другому», – добавила я.

Я увидела у него в кармане незаполненную открытку.

«Это тебе она дала?» – поинтересовалась я.

«Да, она хочет, чтобы я написал послание надежды для ее стены, – сказал он голосом человека, поставленного в тупик. – Если честно, мне не очень хочется что-либо писать, так как мне кажется, что она не дождется пересадки. В трансплантологии говорят, что у нее очень много антител и подобрать подходящего донора крайне сложно. – Он замешкался, прежде чем продолжить: – У меня такое чувство, что я совру, если напишу что-то обнадеживающее».

Я увидела в его лице тот самый дискомфорт, который столько раз испытывала сама в минуты неопределенности. Я видела утратившую всякие иллюзии усталость, побочное следствие того, что все усилия были потрачены на сбор фактов, чтобы потом на них пялиться и максимально честно их излагать. Не только между собой, но и перед нашими пациентами. Наши жалкие попытки понять, как дать волю оптимизму, когда горькая правда так и норовит загородить собой солнце. Крайне сложно нащупать границы истинной надежды, чтобы понять, где кончается она и начинается ложь.

«Сложно, правда? Когда мы не знаем, – сказала я, не находя подходящих слов. – Слушай, я понимаю, – продолжила я. – Ты не хочешь давать ложную надежду. Это тяжело. Что, если нам просто пойти у нее на поводу? Как ты думаешь, что ей от нас нужно?»

«Мы должны контролировать оказываемый ей медицинский уход, чтобы она была готова, когда найдут подходящие легкие, проследить, чтобы были заказаны все анализы крови и чтобы ей поставили катетер для внутривенной анестезии, когда придет время оперировать, проследить, чтобы баланс жидкостей у нее в организме оставался стабильным, а также правильно рассчитать с этой целью дозировку лекарств», – ответил резидент.

Я кивнула головой. «Это все верно, и мы без всякого сомнения должны делать все это, но разве, если верить ее словам, именно это ей нужно от нас в данный момент?» – спросила я.

Он молча пожал плечами, давая понять, что делал то, чему учили, и был по крайней мере отчасти этим измучен.

«Давай взглянем, что написали другие люди», – предложила я.

Мы зашли в палату, оставив свет выключенным. Она спала – ее организм старался восстановиться после столь ужасной ночи. Даже в минуты бодрствования из-за тяжелой болезни легких она могла говорить лишь обрывками фраз – не больше чем одно-два слова зараз. Ранее тем утром я уже ее навещала, и она поделилась со мной своими опасениями из-за того, что дышать становится все труднее и труднее. В последнее время для нее даже сидеть было мучением. Все больше времени она проводила в молитвах. Сидя тихо рядом с ней, я прекрасно понимала, что от смерти ее отделяли считаные дни. Мне хотелось поговорить с ней об этой пугающей реальности. Обсудить те самые «а что, если», которые каждый день казались все более вероятными, чем успешная операция по пересадке. Я решила, что время пришло. Она встретилась со мной взглядом и улыбнулась. Высказала свое разочарование по поводу того, что новые резиденты в этом месяце не заполнили свои открытки. «Мне просто хочется знать, что они продолжают надеяться вместе со мной», – сказала она. Я отвела взгляд, почувствовав вину за то, что раньше времени думаю о ее смерти.

Палата была украшена глянцевыми фотографиями в рамочках, на которых она гордо стояла в окружении своей семьи. Они сразу же бросались в глаза каждому, кто заходил к ней в палату, заставляя признать, какой она себя воспринимает. Они словно говорили: «Вот это я! А не то, что вы видите в кровати».

Я повернулась к темно-синей стене, усыпанной белыми открытками с подбадривающими подписями, и принялась их тихо читать. «Я восхищаюсь твоей решимостью, твоей силой и твоей верой. Спасибо тебе, что позволила мне пройти этот путь вместе с тобой».

«Ты самый храбрый человек из тех, что я знаю», – гласила другая.

«Я надеюсь, что смогу увидеть тебя по другую сторону от всего этого, когда ты снова будешь в порядке и сможешь свободно дышать», – было написано на еще одной.

Мы вышли из палаты и попытались переварить все, что только что прочитали.

Уместно и справедливо ли сохранять оптимизм, когда помогаешь человеку на пороге смерти? Рационально ли ставить на первое место веру, когда мы боремся за ее жизнь с помощью самого современного оборудования? Я считаю, что ответ на эти вопросы – да.

Эти открытки были для пациентки осязаемым свидетельством того, что каждый из нас готов признать первоочередную значимость ее версии истории болезни, чтобы мы видели ее страдания и признавали ее страхи. Написав обнадеживающие слова, мы тем самым позволяли себе представить вместе с ней весь спектр возможных исходов: не только наиболее вероятный результат, а все, что вообще теоретически могло случиться.

Один из резидентов начал формулировать мысль о том, что заполнение открытки было по своей сути выполнением нашей части сделки. «Понятно, то есть мы даем ей то, что ей нужно, а она, в свою очередь…»

Он запнулся, и заговорил резидент, который только что закончил свое дежурство.

«Нет, ей нужно, чтобы мы воспринимали ее, какой бы больной она ни была, не просто как больную, а как человека, который лечится. – Это простое описание того, как наше внимательное отношение позволяло нам представлять все в менее мрачном ключе, было прекрасным. – Эти открытки делают надежду более осязаемой».

«Потрясающе, – я была поражена этим заявлением. – Подумайте над этим. Если в конечном счете то, что мы делаем сейчас, сделает надежду более осязаемой…» – я никак не могла подобрать нужные слова, чтобы закончить свою мысль.

«То это можно считать успехом», – закончила за меня медсестра, закивав головой.

«Ну, либо так, либо если ей сделают пересадку», – добавил резидент с явным безразличием в голосе. Остальные неловко засмеялись. Я прекрасно понимала испытываемый ими дискомфорт.

В первую очередь ценится излечение как конечная цель, триумф над болезнью. Мы чувствуем себя гораздо более неуютно, когда речь заходит о чужих страданиях. Мы достигли небывалых высот в предоставлении первоклассного медицинского ухода, что давалось нам, казалось, без особого труда, однако когда нужно было проявить эмпатию, мы порой действовали весьма неуклюже.

Я вспомнила тот раз, когда ответила на вопрос пациента в слезах: «Как такое могло со мной случиться?» – лекцией о сложном переплетении генетики и среды обитания, образа жизни и наследственной предрасположенности, которые в совокупности и привели к итоговому диагнозу. Меня приучили воспринимать любой вопрос как желание получить конкретные данные, и поэтому я не смогла распознать в этом обращении ни страха, ни его экзистенциальной природы. Понадобились годы, чтобы понять подтекст в подобных вопросах. Но даже тогда, когда я разглядела в них попытку выйти на контакт, то по-прежнему не верила в целительную силу сопереживания чужим страданиям. Не ценила то, что было неосязаемым – чувство, что тебя понимают.

Я отдалялась от своих пациентов так, как меня этому учили, – точно так же вели себя сейчас мои подопечные. Я слепо придерживалась того подхода в медицине, который был заложен моими учителями, – отчуждалась, щадила себя. Меня учили, что близость порождает потерю, которая, в свою очередь, порождает разочарование, – что так можно очень быстро «выгореть». Словно у нас изначально есть какой-то ограниченный запас сострадания, который можно быстро исчерпать. Не знаю, верила ли я в подобную концепцию до конца, однако пока сама не стала пациентом, не позволяла себе даже предположить альтернативный подход, подразумевающий сброс защитного панциря и открытое проявление чувств. Я не могла представить, что эти открытые каналы взаимодействия будут только пополнять мои внутренние запасы. Что эмпатия бывает взаимной.

К счастью, мне выпала возможность умереть.

Любая боль становится абстрактной в ретроспективе. К нашему счастью, никто не в состоянии вызвать в памяти испытанную прежде боль во всей ее силе. Вспоминая ту боль, из-за которой изначально попала в больницу, я могу описать ее в общих чертах, прикинуть ее размер и форму, однако она стала чем-то отдельным от меня. Происходит своего рода сенсорное насыщение – подобно тому, как теряет для нас всяческий смысл слово, повторенное бесчисленное количество раз. Я помню, что понимала – эта боль несовместима с жизнью. Я помню, как думала о том, что до этого момента не знала ровным счетом ничего о смысле слова «боль», а также что все, что я прежде называла болью, было лишь слабой тенью массивного сооружения под названием боль. Боль, которая разрывала меня на части, была попросту невыносимой.

Инстинкт подсказывал мне, что если столь сильная боль не прекратится, то она обязательно меня убьет.

Я корчилась от боли на каталке в палате акушерского отделения, окруженная типичными для больницы стенами в серо-зеленом кафеле.

Скрючившись, я лежала на правом боку, и мое лицо было достаточно близко к плитке, чтобы почувствовать резкий запах замешанного в раствор хлора. Глазами пробежалась вверх до самого потолка – все делалось с тем расчетом, чтобы было как можно проще вытирать брызги крови. Меня затрясло от мысли о том, через что мне еще предстоит пройти. Меня обескураживал и пугал тот факт, что этот момент специально продумывался при строительстве – все равно что смотреть в криминальных новостях запись с камеры наблюдения, на которой человек покупает липкую ленту прямо перед убийством. Скучная рутина, предвосхищающая последующие ужасы.

Боль началась внезапно за час до этого, прямо во время беззаботного ужина. Это был один из тех совершенно ничем не примечательных дней, про который я бы вскоре совсем позабыла, если бы он не закончился такой катастрофой. В итоге этот серый день стал началом чего-то нового, только мне еще не скоро предстояло это понять.

«Это был совершенно обычный день».

Я часто слышу подобные слова от пациентов и их родственников, людей, переживших ужасную болезнь или семейную трагедию. Когда они размышляют о том, как один день в корне изменил их жизнь, они неизбежно говорят о том, насколько обыденным и непримечательным этот день был до этого момента. Спокойная водная гладь в день, когда кто-то утонул. Безоблачное синее небо в день авиакатастрофы. Из-за отсутствия каких-либо предзнаменований, к которым нас приучили Голливуд и литература, мы чувствуем себя своего рода обманутыми, так как нас лишили возможности предвидеть трагедию. Лишили возможности ее предотвратить.

Это было начало весны, и солнце ярко светило, предвещая предстоящее лето. Воздух в тени был по-прежнему морозным, однако на солнце холод уже был не таким пронзительным. У меня был выходной, и я запланировала сходить перед ужином за покупками. У меня был с собой список всего необходимого для кружка вязания, в который я записалась. Сама идея что-то вязать показалась мне до смешного неэффективной – возможно, именно поэтому она так меня привлекла. После стольких лет, каждая секунда которых была посвящена чтению, учебе и уходу за больными, идея о том, что у меня может найтись время на вязание, стала для меня словно символом освобождения. Кроме того, меня прельщала мысль сделать что-нибудь своими руками для ребенка.

Первым делом, однако, я собиралась купить новую обувь для своих отекших ног. Я была на седьмом месяце беременности, и мое тело было раздутым и тяжелым. Я совсем перестала носить красивые туфли, и теперь даже мои ортопедические ботинки с плоской подошвой к середине дня врезались в кожу вокруг стопы. Я зашла в огромный обувной магазин и принялась искать полки с туфлями на плоской подошве.

Подходя к нужным мне рядам, я почувствовала, что начинаю терять равновесие. До меня вдруг дошло, что я не помню, как приехала сюда на машине. Я осмотрелась вокруг – неужели меня кто-то подвез? Нет, я была одна, значит, за рулем была я. Было странно, что я так быстро об этом забыла, но списала все на недосып. Только что подошел к концу очень загруженный месяц работы в интенсивной терапии, на протяжении которого я дежурила каждую четвертую ночь, и мне приходилось сильно бороться с тем, чтобы не сомкнуть глаз, стоило присесть хоть в сколько-нибудь удобном месте. Неужели я на какое-то время отключилась прямо за рулем? Словно извиняясь, я потрогала свой живот. Я понимала, что должна проявлять больше заботы о своем теле ради ребенка.

Я нашла отдел с неприметной удобной обувью и принялась изучать ассортимент. Какая-то женщина все повторяла: «Простите, простите», все больше раздражаясь из-за того, что я мешаю ей пройти. Видимо, первые четыре раза я ее не расслышала. Я замотала головой, туман рассеялся, и оказалось, что я стою прямо в проходе с двумя туфлями в руках, уже достаточно давно их рассматривая. Почувствовав себя неловко, я сделала вид, что просто никак не могу выбрать между ними, и понесла обе пары на кассу.

Я подумала, что нужно двигать домой, однако решила заскочить в продуктовый – вроде бы мне нужно было что-то там купить. Магазин показался мне непривычно большим, и было сложно в нем сориентироваться. Сделав всего пару шагов, я стала так часто дышать, словно заезжала на велосипеде на крутой холм. Мозг отказывался работать, и ускользающие мысли разделяли длинные промежутки затуманенной тишины. Я не смогла вспомнить, зачем пришла, и в итоге вышла из магазина, купив лишь непонятно зачем маленькую баночку ванильного сахара. У меня была встреча с подругой Даной, тоже врачом, – мы договорились вместе поужинать. Возможно, она могла бы помочь мне разобраться, почему я так странно себя чувствую.

Когда началась боль, у меня перехватило дыхание от ее натиска, однако она отступила так же стремительно, как и пришла. Первой моей мыслью было: «Ладно, со мной и правда что-то не так. Я не сошла с ума». Я посмотрела на сидящую по другую сторону стола подругу и сказала: «Что-то мне не хочется есть». Выражение моего лица поведало ей больше, чем слова, которые мне удалось из себя выдавить. Я осторожно отодвинулась от стола, опасаясь, что любое движение может вызвать новую нежданную волну боли, и вышла из ресторана, с волнением зашагав по тротуару.

Всплеск адреналина, вызванный взрывом боли, очистил мой разум. Я понимала, что нужно с толком использовать эту возможность, прежде чем случится что-то еще. Успокоившись, я позвонила своему мужу Рэнди: «Я себя неважно чувствую… мой живот… очень странно, больно… не знаю… но ты не переживай, ребенок в порядке».

Меня покоробило от того, насколько беззаботным был мой голос. Не желая его напугать, я слишком перестаралась – звучало так, будто это обычное недомогание. Я решила начать заново: «Думаю, возможно, тебе придется отвезти меня в больницу. – Я решила попытаться объяснить свое потерянное состояние в течение дня: рассказать про провал в памяти в обувном, одышку и чувство дезориентации в продуктовом. И просто добавила: – Не думаю, что мне следует садиться за руль», в надежде, что этого будет достаточно. Рэнди, адвокат в юридической фирме, сказал, что приедет, как только ответит на какое-то мифическое «последнее письмо», дав мне тем самым понять, что мне действительно не удалось донести до него всю неотложность ситуации.

Дана, наблюдая за мной из окна ресторана, поняла, что я говорю слишком расплывчато и непринужденно. Она хорошо меня знала – по своей природе я не была паникершей. Она была уверена, что обычно я всегда надеюсь на лучшее и не стану лишний раз беспокоить своего мужа. Рэнди подобными знаниями не обладал, так как мы были женаты менее года. К счастью, Дана никогда не считала лишним перестраховаться и позвонила ему сразу же, как я повесила трубку: «Не знаю, что она тебе там сейчас сказала, но ты должен приехать немедленно. Я отвезу ее домой, и мы будем ждать тебя там».

Так он и сделал. По сей день он уверяет меня, что так и не ответил на то самое письмо, хотя я в этом не уверена. Могу себе представить, что теперь, когда он знает, что произошло позже в тот день, он просто не может позволить себе представить, что задержался за своим компьютером хотя бы на секунду. Если верить ему, он чуть ли не бегом устремился к своей машине.

Дана быстренько отвезла меня домой – я жила всего в двух кварталах. Когда мы зашли, я обратила внимание на пачку соды на кухонном столе. Она напомнила мне, как меня утром изводила изжога и я выпила холодного молока с содой, чтобы попытаться ее утихомирить естественным способом. Я старалась избегать любых лекарств, которые могли навредить ребенку, даже если речь шла о совсем безобидных антацидах. Я тут же подумала, не стала ли боль следствием того, что кислота разъела мне желудок и попала в кровеносные сосуды брюшной полости.

Все врачи склонны пытаться самостоятельно поставить себе диагноз, хотя результат редко бывает обнадеживающим.

Осознание того, что перфоративная язва могла бы теоретически объяснить ужасную боль, на деле никак не помогало, так как я могла запросто назвать еще как минимум пятнадцать потенциальных причин, расположив их в порядке убывания степени тяжести. Выбрать подходящую в тот момент возможным не представлялось.

Мы зашли в гостиную, где Рэнди и застал меня десять минут спустя. Я стояла на коленях на полу, прижав к животу подушку – к этому моменту я перепробовала уже все возможные акробатические этюды, чтобы смягчить боль. В конечном счете оказалось, что если лечь горизонтально на правый бок поперек подлокотника кожаного дивана, положив правую руку на пол, то боль слегка затихает. Мне тогда было невдомек, что, сдавливая печень подлокотником дивана, тем самым я замедляла поток хлещущей из печени крови и что у меня оставалось меньше двух часов, прежде чем в моих артериях, венах и сердце не останется и капли крови. Я решила – соображала я явно плохо, – что раз боль удается утихомирить в такой позе, то можно и не торопиться ехать в больницу.

«Когда я ложусь вот так, все не так уж и плохо», – объявила я, гордясь тем, что, наконец, нашла подходящую позу.

Совершенно не впечатленные моим достижением, они лишь покачали головой и продолжили спорить, отвезти ли меня в больницу или вызвать «Скорую». «Скорая» казалась самым надежным решением, однако исключала возможность выбора больницы, в которую меня отвезут. Мне же очень хотелось поехать в свое родное учреждение. Не то чтобы я думала, что раз я там работаю, то обо мне лучше позаботятся. У нас был просто огромный штат и столько разных врачей, что вообще мало кто друг друга знал. Вместе с тем, работая последние три года там в отделении интенсивной терапии, я своими глазами видела, насколько качественный и квалифицированный медицинский уход любой сложности мы могли предоставить. Я знала, что мы способны на то, что больше нигде никому не под силу. Я нам доверяла.

Мысль оказаться в роли пациента в неизвестной мне больнице показалась слишком радикальным решением. Мне хотелось думать, что я по-прежнему хоть как-то контролирую ситуацию, хотя в душе я понимала, что все уже давно вышло из-под контроля. Просто мне казалось, что если я это признаю, то это тут же станет неопровержимым фактом… Я буду просто лежать в этой позе на диване в нашей гостиной, пока боль не пройдет.

Еще долгие годы потом я не перестану бесконечно и совершенно необоснованно проклинать тот диван. Буду говорить, что мне не по душе оранжевый оттенок его коричневой кожи, его громоздкость. Рэнди же будет всячески его защищать – он влетел ему в копеечку, да и к тому же муж специально заказал для него кожу, полагая, что она непременно должна быть именно этого оттенка коричневого. Он воспринимал мою неприязнь к дивану как обвинения в его прежней холостяцкой жизни, символом которой было обилие обитой коричневой кожей мебели. Я поняла, насколько глупо без конца выражать свою неприязнь к дивану, не объясняя, почему именно он меня так задевает, какие воспоминания он воскрешает в моей памяти. Вместо этого стала через силу пытаться смириться с ним, пока не поняла, что больше попросту не вынесу. Лишь в этом году, внезапно решив заняться перестановкой мебели, я оттащила тяжелый диван в гараж, заявив, что больше не хочу видеть его у нас дома, так как вместе с ним меня преследовали ужасные воспоминания о той ночи. Обнаружив его в гараже, Рэнди покачал головой и сказал: «Надеюсь, ты не притащила его сюда сама. – После чего добавил: – Почему ты не говорила мне, насколько сильно ты его ненавидишь?»

«Я говорила, – напомнила я ему. – Я его всегда ненавидела», – хотя это и не совсем правда. В ту самую ночь, когда я была страшно измучена болью, он принес мне столь необходимое облегчение.

Я простонала, что было интерпретировано как призыв к исполнению их плана. «Довольно. Ты не можешь вечно оставаться здесь, растянувшись на диване, – ты едешь в больницу», – сказали они по-своему сердито. Возможно, я и вовсе поняла это по взгляду одного из них. Пока они шли ко мне, чтобы помочь подняться, боль стала другой. Меня затошнило, и началась сильная рвота. Я испытала то, что другие называют «звездочками перед глазами». На деле же было такое ощущение, что я почти полностью потеряла зрение – перед глазами были лишь рябые круги света. Они появлялись и исчезали, вторя острым приступам боли, которая зарождалась у меня в правом боку, а затем отдавала полоской по всему телу. Я закрыла глаза, но все равно видела свет, словно он горел за моими закрытыми веками. Я согнулась пополам – меня все рвало, и я никак не могла встать прямо. Я уперлась руками в колени и истошно стонала. Что это было? Речи о том, чтобы ждать, уже не шло. Дана разыскала пластиковые контейнеры – как прагматично с ее стороны, – чтобы положить их на пол в машине, так как понимала, что рвота вряд ли прекратится сама собой. Я улеглась на заднее сиденье машины и больше никогда не видела этот дом.

Решив самостоятельно ехать в больницу, мы неслись на скорости сто шестьдесят километров в час, молясь о том, чтобы не опоздать. Я была уверена – внутри меня что-то лопнуло. Я не знала, указывала ли действительно боль на перфоративную язву, как я изначально предполагала, или же дело было в чем-то другом. Но вспомнила, как в мединституте нам рассказывали, что пищеварительные ферменты поджелудочной железы, вырвавшиеся на свободу, способны разъедать внутренние органы, подобно серной кислоте. Я решила, что мучительная жгучая боль, которая распространялась по телу, была следствием того, что мои органы постепенно превращаются в кашу. Я знала, что мне нужна срочная операция. У дверей отделения неотложной помощи меня водрузили на инвалидную коляску, а Рэнди предложил поставить мне на колени один из пластиковых контейнеров.

Охранник увидел меня – беременную женщину, которую явно мутило, и спросил, насколько именно я беременна. «Седьмой месяц», – ответила я, совершенно не понимая, с какой стати мне раскрывать столь личную подробность больничному охраннику. Нас спокойно перенаправили в родильное отделение прочь от центра травматологии, куда я изначально намеревалась попасть. Он пояснил, что таковы правила. «Всех, начиная от шестого месяца, принимают в родильном». Я понимала, что нет смысла спорить.

В нашей больнице любили и ценили правила. Они были залогом безопасности наших пациентов. Чтобы оказывать превосходную медицинскую помощь, нужна стандартизация. И тем не менее годы моей медицинской подготовки, осознание мной необходимости быть осмотренной хирургом с последующим срочным хирургическим вмешательством – все это меркло в свете больничных правил.

Больничный охранник за какие-то пять секунд решил за меня, кто я такая и что мне нужно. Я посмотрела на своего мужа, и мое выражение лица говорило: «Просто чтобы ты имел в виду – это решение может меня в итоге убить».

По прибытии в родильное отделение мне пришлось ненадолго встать, чтобы надеть больничную рубашку, и я тут же поняла, как много успело поменяться. У меня резко сузилось поле зрения – я видела только то, что было прямо у меня перед глазами. Мой мозг казался каким-то опухшим, словно кутил всю ночь напролет без меня. Нездоровое любопытство помогло мне ненадолго сосредоточиться, и я поняла, что испытываю самый настоящий шок. Я понимала, что мое несвежее состояние, словно я была после попойки, свидетельствовало о том, что мозг получает недостаточно крови. Когда я лежала, кровеносным сосудам моего организма удавалось направлять туда достаточно крови, отводя ее от других участков тела, однако стоило мне встать, и они были уже не в силах преодолеть гравитацию. То небольшое количество крови, что оставалось у меня в сосудах, стекало к ногам, лишая мозг необходимой ему подпитки.

Чья-то рука просунула в мое поле зрения пластиковый контейнер с оранжевой крышкой. Не могла бы я предоставить им мочу на анализ? Я вообразила себе те усилия, которые мне придется предпринять, чтобы выполнить их просьбу. Я отрицательно покачала головой. Потом бесцеремонно повернулась к медсестрам, которые были зациклены на том, чтобы проверить, в каком состоянии ребенок.

«Ребенок… в порядке, – промычала я с перехваченным от боли дыханием, будучи в состоянии выдавать лишь обрывки фраз, – но что-то… не так… со мной. Пожалуйста… позвоните в хирургию». В ответ они принялись прослушивать сердцебиение плода и попытались повязать вокруг моего распухшего, болезненного живота ремень с фетальным монитором. Любое дополнительное давление было невыносимым, и я попыталась стянуть с себя этот сжимающий ремень. Каждый раз, когда они это видели, меня встречали их строгие неодобрительные взгляды. «Да оставь! Что с тобой не так?» – недовольно цокнула языком одна из медсестер. Мне поставили в мочевой пузырь катетер – наказание за то, что я не смогла предоставить образец мочи «по-хорошему». В вену, которая никак не поддавалась, поставили капельницу.

Я вновь оказалась на поверхности, охваченная внезапным страхом. Я почувствовала, как воздух сам входит в меня, без каких-либо усилий с моей стороны, и вздрогнула от этого странного ощущения. Это было все равно что пытаться дышать, высунув из машины на полном ходу голову: воздух давит с такой силой, что дышать невозможно. Я полностью полагалась на аппаратуру. Это говорило о том, что ситуация крайне тяжелая. Я решила попробовать дышать самостоятельно и попыталась сделать вдох наперекор потоку воздуха из машины, и тут же сработал сигнал тревоги. Я быстро устала. Я была не в состоянии сохранять предельную бдительность, необходимую для дыхания. Через какое-то время я смирилась с происходящим, и на меня постепенно стала накатывать волна паники. Я погрузилась в забытье.

Потом все повторялось снова: я приходила в себя, осознавала, где нахожусь, и меня тут же наполнял страх. Я отчаянно пыталась дышать и начинала паниковать от мысли о том, что не смогу вдохнуть достаточно воздуха, чтобы ослабить ощущаемое удушье. Я отказывалась от попыток дышать и позволяла делать это за меня аппаратуре. После мучительных попыток механические «вдохи» приносили желанное облегчение, несмотря на их специфическое единообразие. Я слышала, как каждые шесть секунд звучал механический выдох. Я снова утомлялась и отключалась.

Позже я поняла, что так они проверяли, можно ли отключить аппарат искусственной вентиляции легких.

Каждое утро медсестры на какое-то время перекрывали капельницы с успокоительным и болеутоляющим, чтобы специалисты по дыхательной терапии вместе с врачами могли понять, в состоянии ли я дышать самостоятельно. Пациента обычно не посвящают в происходящее. Вместо этого он просыпается от внезапной боли и тревоги из-за прекращения подачи лекарств. Вспышки паники с последующим погружением во мрак, снова и снова.

В течение дня седативный эффект препаратов был достаточно слабым, чтобы голоса вокруг временами проникали через пелену кромешной тьмы. Слова словно падали на меня. Лекарства затуманили мой разум. Находясь в помутненном сознании, я старалась сосредоточиться, чтобы собрать воедино кусочки головоломки: обрывки фраз, отекшее тело, бульканье жидкости в легких. В те первые дни, когда воспоминания были слишком расплывчатыми, я полагала, что утонула в пакетиках чужой крови, а мои почки отказали, не справившись с ее чрезмерным объемом. Жидкость превратила мои легкие в тяжелые от влаги губки. Мое тело раздуло из-за влитой в него за ночь жидкости с целью компенсировать огромную кровопотерю. Бледная и опухшая, я выглядела и чувствовала себя так, словно меня достали со дна озера.

Когда я приходила в сознание, мои глаза тут же начинали метаться по комнате, безмолвно требуя от присутствующих объяснить, что со мной произошло. Все смотрели в другую сторону. Я пыталась заговорить, однако вставленная в мое горло дыхательная трубка не давала это сделать. Я попыталась дать знак своей зафиксированной рукой, желая записать вопрос на бумаге.

«Просто отдыхайте», – сказали мне.

Хм-м-м – это уж вряд ли.

Я перенесла инсульт, который повредил участок моего мозга, отвечавший за зрение и чувство равновесия. У меня двоилось в глазах, а контуры людей тряслись, вызывая тошноту. Позже из-за инсульта мне было чудовищно тяжело ходить, однако узнать об этом нам предстояло лишь через многие недели. Из-за застоя, вызванного инфузионной терапией, у меня были проблемы со слухом – мне было крайне тяжело разобрать, что говорят другие. Я слышала фразы, которые прежде не раз говорила родственникам своих пациентов: «Ее тело выжило, однако мы не уверены, какой ценой». Было непонятно, плавают ли эти слова где-то в моем подсознании или же на самом деле льются на меня сверху.

В хирургии есть такая поговорка: «Любое кровотечение когда-нибудь да прекращается». Впервые я услышала ее в операционной, будучи студентом медицинского, – ее произнес хирург-проктолог, пытаясь совладать с брызжущей кровью артерией. Я восприняла эти слова тогда как своеобразное напутствие, напоминание самой себе о собственном мастерстве и способностях. Подтекст этого выражения, равно как и скрытая за хирургической маской кривая ухмылка тогда от меня, совершенно зеленого студента, ускользнули. Лишь позже, когда я сама повторила эту фразу, будучи человеком, ответственным за остановку кровотечения у своих пациентов, я осознала ее мрачный смысл.

Посетители приходили ко мне после обеда, так что мне пришлось научиться притворяться спящей. Некоторые приносили цветы, которые бесцеремонно выбрасывались медсестрами. Они объясняли, что в интенсивной терапии запрещены любые подарки, которые несут хоть какой-то риск инфекционного заражения. Другие приносили журналы, которые я не могла читать, или продукты, которые я не могла есть. И каждый неизменно приносил с собой вопросы, каждый из которых окольными путями приводил к вопросам, на которые ответить было еще сложнее. Сначала мы пробовали вешать на дверь таблички: «Пожалуйста, перед тем, как войти, отметьтесь на сестринском посту» или «Пациент отдыхает, не беспокоить». Как и следовало ожидать, каждый думал, что надписи на табличках относятся к кому угодно, но только не к нему. Тогда я поручила Рэнди дежурить в зале ожидания и вежливо извиняться перед каждым пришедшим лично, говорить, что я отдыхаю, что сегодня был тяжелый день и что мне не до посетителей.

В особенно тяжелые дни я умоляла его разворачивать каждого, кто решит меня навестить.

«Не переживай, дорогая. Я буду твоим питбулем». И он им становился, отгоняя от меня как друзей, так и родственников.

Была такая редкая порода посетителей, которые довольствовались тем, чтобы просто посидеть в оглушительной тишине рядышком со мной. Позже они объясняли, что им нужно было просто меня увидеть, чтобы собственными глазами удостовериться, что я все еще жива. Они тихо заходили и уходили, своим молчанием доказывая, что им только и было нужно, что побыть рядом со все еще дышащей версией меня.

Как оказалось, порой гораздо легче где-то находиться, когда ты не обременен необходимостью на самом деле там быть. Я так долго мечтала о возвращении домой, что оно стало ассоциироваться у меня со счастливой развязкой. На деле же столь знакомое мне место, казалось, только умножало каждую понесенную мной потерю. Дом казался мне наполненным воспоминаниями о тех тысячах дней, которые давались гораздо легче, чем сегодняшний. Даже когда я набралась достаточно сил, чтобы подняться по лестнице в свою окрашенную в розовые тона комнату, в которой жила в детстве, я все равно была не в состоянии лежать горизонтально, так что не могла спать в своей собственной кровати. На цокольном этаже для меня разместили присланную из больницы специальную кровать. Сколько бы меня ни раздражали постоянное жужжание и писк аппаратуры, а также голоса людей в коридоре интенсивной реанимации, оказавшись в глухой тишине этого полуподвального помещения, где никто за мной постоянно не наблюдал, я чувствовала себя словно в склепе. Я переместилась в стоявшее в гостиной кресло-качалку.

Болезнь отвлекала меня от мыслей о смерти ребенка, и большую часть дней я не грустила о его потере. Я грустила о чем-то другом, чем-то менее осязаемом. Я грустила о своем воображаемом и несбывшемся будущем. О той картинке, которую рисовала в своей голове, но которая никак не хотела попасть в фокус. Когда я пыталась получше ее рассмотреть, то словно просматривала на белой простыне через проектор зернистую 16-миллиметровую пленку. Малейшее колебание воздуха искажало изображение. Рэнди, стоит отдать ему должное, вел себя так, словно я была единственным живым существом, которое когда-либо для него что-либо значило, и он бы с радостью прожил остаток своей жизни лишь со мной у себя на попечении. Частенько мне казалось, что ему следует жениться на ком-то другом. На ком-то, кто был не менее здоров, чем это полагается тридцатитрехлетнему человеку. Мне казалось, что я его облапошила.

К тому времени, когда было решено, что я могу вернуться к работе, наступила осень. Хотя, пожалуй, с моей собственной оценкой того, что я «могла работать», можно было и поспорить. По правде говоря, я попросту устала быть своим единственным пациентом, одержимо отслеживать результаты своих анализов и график приема лекарств. Мне удалось убедить своих врачей, что для сохранения рассудка мне просто необходимо вернуться на работу в больницу. Я была пока еще не в состоянии самостоятельно водить машину, так что меня подвозили друзья, которые тоже оказались не в состоянии запомнить расположение всех выбоин на дорогах города. Я не могла даже представить, каково это – безнаказанно ездить по кочкам и выбоинам, не чувствуя при этом пронзительной боли. Когда я только вышла на работу, мне практически ничего толком не доверяли, что было вполне уместно.

Каждый день к середине обхода я неизменно ощущала явную ноющую тяжесть в правом боку. К концу обхода эту тяжесть уже со всей уверенностью можно было назвать болью. Поначалу я позволяла себе не обращать на нее внимания, списывая либо на старую, постепенно рассасывающуюся гематому, либо на воспаление, связанное с установленной во мне во время операции на грыже сеткой. Вместе с тем я знала, что это была совсем другая боль, а также знала, что это было что-то новое. Также я знала, что если признаю ее, то это спровоцирует цепочку событий, которые будут уже вне всякого контроля с моей стороны. Стоит мне сказать о ней вслух, и мне уже ничего не остановить. Вот я и старалась игнорировать ее до последнего, что в моем случае затянулось на три месяца. Три месяца упорного отрицания и притворства. Внимательные друзья говорили мне: «Ты держишься за правый бок, с тобой все в порядке?»

Правда же была в том, что я не знала, все ли со мной в порядке. Более того, я понимала, что что-то практически наверняка совсем не в порядке, однако не была готова иметь с этим дело. Каким-то странным образом моя медицинская подготовка подготовила меня к тому, чтобы игнорировать собственное тело. Медицинская подготовка требует от врачей отделения от собственного тела. Все начинается в анатомическом классе, где мы изучаем тела, совершенно не задумываясь о том, как жили и как умерли эти люди. Затем наступает пора медицинской практики, совершенно не учитывающей потребность в регулярном сне и требующей работать по тридцать шесть часов подряд.

В хирургии существование определенных потребностей организма словно и вовсе отрицается. Когда операция длится двенадцать часов, то все двенадцать часов подряд приходится не отходить от операционного стола. Приходится учиться не есть, не пить, не испытывать голода и жажды. Чтобы выполнить свою работу, полагали мы, нужно было стать сверхлюдьми, и подобные достижения создавали у нас иллюзию превосходства. Мы убеждали себя в том, что врачи отличаются от простых смертных.

Мой оптимизм по поводу будущего стал быстро таять, когда я вернулась на работу. Оказалось, я по-прежнему определяю время по прошлогоднему календарю. Каждый день был связан с каким-то событием: утрата ребенка, предполагаемая дата родов, операция. И каждый день, когда я снова приходила в больницу, у меня было такое чувство, словно я посещаю мемориал. Именно здесь все и произошло – в месте, в котором я работала. Во время обхода я заходила и в ту самую палату, в которой какое-то время жила, поражаясь тому, насколько иначе все выглядит снаружи. Иначе, но в то же самое время точно так же. Я встречалась с родственниками больных в комнате ожидания, где точно так же сидели мои родственники и ждали известий о том, пережила ли я экстренную операцию. И в точности как тот хирург, что был ошарашен, увидев, как я делаю свои первые шаги, я снова и снова сталкивалась с призраками своего собственного прошлого.

В общей сложности с той первой ночи понадобилось два года и ряд операций, чтобы поднять меня на ноги. Я не могу сказать «чтобы окончательно поднять меня на ноги», потому что это подразумевает некоторый законченный процесс, в результате которого я стала полностью тем человеком, которым была, как снаружи, так и внутри. Я не стала и не могла им стать, потому что этого человека больше не существовало. С каждым новым происшествием, с каждым отказавшим органом или перенесенной операцией я обретала некую новую форму.

В тот апрель два года спустя я уже поправилась достаточно, чтобы быть в состоянии помогать высаживать ярко-розовые и красные бегонии вдоль периметра живой изгороди из самшита. Я с удовольствием их поливала и с удовольствием наблюдала за тем, как они растут, хотя в итоге олени и съели половину нашего сада. Когда к концу сезона пришла пора вырывать отцветшие растения с корнем, я, к своему собственному удивлению, загрустила. «Нам следовало посадить луковичные цветы, ну или что-то многолетнее», – заявила я Рэнди. Мне было не по душе от того, что столько заботы и внимания было уделено чему-то со столь коротким жизненным циклом. Хотя они, определенно, и принесли нам немало радости и красоты, мне хотелось, чтобы те же самые цветы в том или ином виде вернулись к нам в следующем году, как это происходит с многолетними растениями. Меня пленила идея о том, что каждую весну из единой корневой системы, которая ассоциировалась у меня с некой центральной памятью, отпочковываются новые жизни, каждый раз другие, но в то же время те же самые.

Я стала отождествлять себя с жизненным циклом тюльпанов и других многолетних цветов. Каждый год они дают надежду на перерождение, которое становится возможным благодаря их возвращению в родную почву. Гниение как способ трансформации.

Со времен изучения биологии клетки я знала, что мой организм, если рассматривать его клеточное строение, был физически совершенно новой структурой по сравнению с моим организмом во времена резидентуры, в студенческие или школьные годы. Каждая его клетка постепенно заменяется новой, и через определенное количество времени происходит полная замена – новое тело вытесняет старое.

Перерождаясь, я сохраняю определенные аспекты личности и самые яркие воспоминания людей, которыми я когда-то была, однако по итогу они пропадают с концами. Даже сейчас практически все, что я знаю о себе, уже является лишь воспоминанием. Если смерть является состоянием полной недосягаемости, тогда на самом деле мы переживаем множество смертей.

Когда я попала в больницу в состоянии шока, я попала туда врачом. Именно так я определяла себя по умолчанию. Я провела последние четырнадцать лет, преследуя эту цель, и я полностью в ней увязла. Она стала основой для подхода к решению любой проблемы, причем не обязательно медицинского характера. Это был остов, на который я накладывала свои наблюдения, суждения и замыслы. Даже когда я приближалась к отделению неотложной помощи в ту первую ночь, мои мысли были тщательно взвешенными, структурированными мыслями врача. Я была не в состоянии примерить на себя роль пациента. Начав испытывать боль, я отреагировала на нее перечислением про себя возможных диагнозов и соответствующим им прогнозов. Когда я испытала головокружение и была не в состоянии твердо стоять на ногах, оказавшись в акушерском отделении, врач во мне получал противоестественное удовольствие от того, что ему выпала возможность испытать шок на себе. Я была настолько заточена на медицину, что обрадовалась возможности на собственном опыте ощутить патологическое состояние, которое так долго изучала. Я понимала, что умираю, и все равно восхищалась своему угасанию с научной точки зрения.

Сначала появились внешние, поверхностные признаки моего превращения в пациента: больничная сорочка, кровать и лекарства. Я собрала на себе все атрибуты болезни, однако они казались мне чем-то другим, подобно тому, как это было с белым халатом за годы до этого. Я никак не могла увязать ни больничную сорочку, ни капельницу со своим самовосприятием – я смотрела на них с некоторой иронией. Они шли вразрез с тем, кем я себя считала. В первые дни госпитализации я продолжала наблюдать за всем происходящим глазами врача. Из своих лабораторных показателей я высчитывала приблизительную вероятность смерти в периоперационный (до, во время и после операции. – Прим. пер.) период, как меня тому учили. Я критиковала принятые решения, представляя себя в роли старшего врача. Я неодобрительно оценивала решение своего врача отправить пациента в нестабильном состоянии в рентгенологию для проведения компьютерной томографии. Мне казалось, что они проявляют недостаточно рвения, чтобы выбить в операционной место для своего умирающего пациента. Я не предупредила родных, своих родных, о том, насколько тяжелой была ситуация. Я сохраняла дистанцию, как меня тому учили все эти годы.

Крошечного младенца осмотрели, запеленали и на мгновение поднесли к моему лицу, чтобы потом перевести его в отделение интенсивной терапии новорожденных. Дышал он с большим трудом. Роды прошли тяжело. Когда они добрались до матки, то ее стенка оказалась настолько тонкой, что стала чуть ли не прозрачной.

Понимая, какие серьезные проблемы могли возникнуть во время родов, мой акушер попытался предупредить Рэнди обо всем, что могло произойти в операционной. «Если я скажу тебе немного беззаботно: „Слушай, почему бы тебе не пойти в комнату ожидания?”, то это будет означать, что все в порядке и я просто не хочу, чтобы ты лишний раз волновался. Потому что если ты останешься, то увидишь и услышишь вещи, из-за которых будешь волноваться. Если же ты услышишь, как серьезным тоном говорю: „Думаю, тебе следует пойти в комнату ожидания прямо сейчас”, то тебе следует сразу же покинуть операционную. Это будет означать, что у нас неприятности и я не хочу, чтобы ты все это видел. Ты все понял?» Он изменил интонацию, демонстрируя, как его голос будет звучать в случае неотложной ситуации по сравнению с обычной просьбой. Мы были готовы ко всякому и оба почти не сомневались услышать от него во время операции, что Рэнди следует немедленно покинуть операционную. Мы понимали, что если услышим это, то он будет проводить неотложную гистерэктомию из-за невозможности остановить кровотечение, однако я все равно могу при этом умереть.

Ему так и не пришлось прибегать к кодовой фразе, однако мы слышали, как он все с большей и большей настойчивостью говорит: «Мне нужен рабочий отсос. Мне нужен рабочий отсос. Почему отсос не работает?» Я стремительно потеряла литр крови, которая залила операционное поле, однако ему удалось мастерски остановить кровотечение.

От спинальной анестезии я чувствовала себя так, будто мою диафрагму парализовало, и не могла достаточно эффективно дышать.

Лежа на операционном столе с крепко пристегнутыми ремнями руками, я не могла отделаться от мысли о том, что смерть при распятии на кресте наступает от удушья. При этом происходит так называемое сухое утопление, когда человек пытается, но не может вдохнуть воздух.

Я подумала о своем друге, когда тот пытался дышать против ветра, падая навстречу своей смерти. Я почувствовала, как застучало мое сердце, отдавая в уши. Анестезиолог заверил меня, что я вне опасности, хотя им и пришлось нацепить мне на лицо кислородную маску.

Я обрадовалась, когда действие спинальной анестезии закончилось, хотя теперь я и чувствовала каждый наносимый шов. Я ощущала, как игла пронзает мне кожу, как через нее продевают толстую нить, а иголка пронзает кожу с другой стороны. Я чувствовала, как напрягается нить, стягивая вместе мои ткани. Боли не было, однако было нечто сюрреалистичное в том, чтобы чувствовать, как тебя зашивают, – это сбивало с толку. Вытерпев шесть-семь швов, я непринужденно сказала хирургу: «Знаете, а я чувствую ваши стежки». Он принялся меня зашивать с удвоенной скоростью.

Во всем этом контролируемом хаосе ребенок умудрился дважды вдохнуть изрядную порцию околоплодных вод в свои недоразвитые легкие. Губительные последствия произошедшего я увидела, когда меня перевели в послеродовую палату. Пришел Рэнди и гордо продемонстрировал мне снятое на телефон видео нашего малыша в стерильном инкубаторе отделения интенсивной терапии новорожденных, а я только и могла думать, что ему следует быть на искусственной вентиляции. «Почему он не на вентиляции?» – спросила я, наблюдая, как сокращается пространство между его ребрами в его попытках наладить дыхание, а его губы синеют. Ему явно не хватало воздуха.

В течение часа его подключили к дыхательной трубке и дважды ввели ему в воздушные пути тягучее вещество под названием «легочный сурфактант», призванное помочь его легким расправиться. На инвалидной коляске меня доставили из моей палаты к нему, чтобы я могла посмотреть на это миниатюрное создание, красное и бойкое, подсоединенное к мониторинговому оборудованию тоненькими ниточками проводов и электродов. Там, где была пуповина, в него входила до невозможного тонкая трубка. На голове у него были крошечные очки, защищающие от ультрафиолетовых лучей, которые помогали справиться с желтухой новорожденных. Порции его питания измерялись миллилитрами, а прибавка в весе – граммами. Все казалось мне таким миниатюрным и аккуратно выверенным, словно кто-то проводил электричество в кукольном домике.

Хотя я не проводила постоянно ассоциации между моей предыдущей и нынешней беременностями, медсестры интенсивной терапии новорожденных явно делали это за меня. Подобно колонии насекомых с коллективной памятью, они все как одна, казалось, были в курсе смерти моего первого ребенка, причем некоторые из них и вовсе присутствовали в тот день во время экстренного кесарева. Казалось, они не совсем уверены, хочу ли я, чтобы мне напоминали об этом событии, и были по большей части правы в своих догадках, хотя их поступкам явно и недоставало логики. Как по мне, так они слишком зацикливались на моей предыдущей утрате, из-за чего теряли из виду общую картину. Для них это было лишь рождение недоношенного ребенка на двадцать седьмой неделе, которого не удалось реанимировать. Вместе с тем это событие, каким бы ужасным оно ни было само по себе, нельзя было рассматривать отдельно от всех остальных обстоятельств. Необходимо было принимать во внимание и мое критическое состояние в тот момент – только тогда оно принимало подлинный смысл. Мне же удалось пережить и то и другое. Я воспряла, я поправилась и теперь была глубоко благодарна. Я не могла понять, как можно говорить об одном, не учитывая другого.

Когда одна из медсестер робко упомянула, что присутствовала при первых родах, и принялась рассказывать о тех событиях, какими их видела она, я тут же узнала в ней медсестру, которая была так разочарована, когда я отказалась взять на руки своего мертвого ребенка.

«Это была ужасная ночь», – робко сказала она.

Да, я прекрасно это помнила. Ночь была ужасная.

«Все будет хорошо», – заверила она меня. Я попыталась понять по выражению ее лица, насколько она сама верит своему утверждению, однако, подобно стюардессе во время сильной турбулентности, она не позволяла своему лицу выдать своего волнения.

Пожалуй, было неудивительно, что именно она с самого начала и довольно часто принялась призывать меня взять ребенка на руки, хотя мне он и казался крайне хрупким, и я была уверена, что это ужасная идея. Она предупредила, что его кожа по-прежнему очень нежная, и мне не следует ее сдавливать, так как она может лопнуть. Это описание, как и следовало ожидать, напомнило мне о том образе разлагающегося ребенка. Она настаивала на том, что, несмотря на хрупкость его кожи, телесный контакт с матерью будет полезен как для него, так и для меня. Мне показалось несколько странным, что одно и то же утверждение – что маме следует во что бы то ни стало взять ребенка на руки – использовалось в столь разных ситуациях.

Из-за своей сильной недоношенности ходить и выполнять другие функции, связанные с крупной моторикой, Уолт научился позже остальных детей. Первые два года у него были проблемы с координацией движений, хотя мы предпочитали во многом этого не признавать. Вместо этого мы делали все, чтобы как-то это компенсировать, – в том числе ходили следом за ним, чтобы поймать в случае падения. Я обработала множество в остальном очаровательных фотографий, удалив стекающую у него изо рта слюну. В отличие от взрослых, которые учатся столько всего скрывать, дети обладают уникальным даром не скрывать проявлений своих чувств. Они простодушно дают волю всему, что чувствуют сами. Если Уолта раздражали проблемы с координацией при попытках ходить, то он открыто выражал свое раздражение; если он огорчался, почувствовав при падении боль, то плакал. Его искренность была невероятно невинной, выделяя его на фоне всех окружающих его взрослых, которые не знали, что делать со своими чувствами, и в итоге их прятали.

Мы не являемся уязвимыми по умолчанию, и многие из нас годами вырабатывают защитные слои, чтобы отгородиться от чужой критики. Мы настолько искусно овладели этим навыком, что когда видели какую-то немощность или уязвимость в других, то были уверены, что будет правильно делать вид, будто мы ничего не замечаем.

К трехлетнему возрасту он, казалось, навсегда избавился от вызванных преждевременным появлением на свет затруднений, и мы запланировали устроить большое торжество в честь дня его рождения с цирковой тематикой. Одна цирковая семья из Украины научила его и его маленьких друзей различным трюкам, и затем они устроили представление для взрослых. Там были и моноциклы, и гимнастические бревна, и даже шпрехшталмейстер. Лица детей были разукрашены ярким гримом, на них были балетные пачки и цилиндры. Балансируя на раскачивающихся мячах, они гордо улыбались, осознавая великолепие освоенных ими новых навыков.

Я переживала, что после всего того, через что нам пришлось пройти, мы могли начать чересчур опекать нашего сына, не позволяя ему сталкиваться с теми трудностями, что закаляют характер, делают его твердым. Я не знала, как этого избежать, так что решила по крайней мере сформулировать словами, каким бы я хотела, чтобы он стал.

Мы были решительно настроены вырастить доброго, отважного, самостоятельного ребенка, который бы ценил искусство, который брал бы на себя риски, не боясь неудачи, который бы знал цену упорству. Исходя из этого мы действовали. Если мы хотели, чтобы это стало так, то должны были создать такие условия, чтобы он развивался в этом направлении. Нам следовало жить так, как если бы он уже был таким. Отсюда следовало, что он должен был с ранних лет знать, что может доверять своим собственным суждениям. Чтобы он гарантированно себе доверял, нам нужно было демонстрировать ему, что мы ему доверяем и позволяем идти на обдуманный риск. Мы должны были позволять ему терпеть незначительные неудачи, вознаграждая его попытки, а не фактический результат. Чтобы если он спросит в четыре года: «Можно ли мне на речку?» – я уже была готова ответить: «Конечно, я тебе доверяю», даже если первым делом представлю, как он тонет на мелководье. И мы делали вид, что не наблюдаем, как он, вдохновленный нашим доверием, идет надевать более подходящую для скользких камней обувь. Прежде чем побежать, он оценивал расстояние до дома, чтобы прикинуть, видим мы его или нет.

Я написала книгу про тьму, тени и те случаи, когда мы кого-то подводим. То, что я вообще смогла ее написать, стало следствием того, что моя жизнь была многократно спасена людьми, которые являются опытными специалистами в своей области. Я навсегда останусь перед каждым из них в неоплатном долгу, и я надеюсь, что мои попытки изменить нашу профессию к лучшему будут восприняты такими, какие они есть, – попытками воздать должное работе вашей жизни, вашей увлеченности своим делом, а также нашей общей убежденности в том, что мы способны на большее.

Спасибо Тони – ты в этой истории герой.

Марвану – ты воплощаешь собой все те качества, которые я стремлюсь обрести. Мудрость, выносливость, смирение, великодушие. Ты являешься ВСЕМ СРАЗУ.

Марии З. – ты смогла мне показать, что можно по-другому. Медицина определенно является твоим призванием, и ты являешься примером сострадания. Ты знаешь, как я тебя обожаю.

Дэйву – ты показал мне, какой бывает храбрость. Показал, как каждый день приходить к своим пациентам. А также как понять, когда пришло время послать все к чертям и начать сначала.

Жаклин – я понятия не имею, с чего ты решила, будто я смогу написать книгу, однако спасибо тебе за то, что меня нашла. Твое электронное письмо изменило всю мою жизнь.

Карен – спасибо тебе за то, что верила в этот проект, за то, что яростно и безустанно его поддерживала, а также что привлекла к участию в нем столь огромное число людей! И прежде всего спасибо тебе, что заставила меня поверить в свои писательские способности, хотя я и настаивала на их отсутствии.

Отцу Джорджу – спасибо вам за вашу бесконечную поддержку. Во все тяжелые времена вы неизменно оказывали нам незаменимую поддержку. А также за то, что с таким энтузиазмом разделяли с нами и наши радостные моменты.

Отделению пульмонологической помощи и интенсивной терапии (особенно Дженеве, Разак, Майку Е., Полу, Бруно, Джен, Лизе, Рону, Джоуи) – спасибо вам за вашу поддержку в тяжелые времена; за то, что подменяли меня, пока я без конца болела; за то, что были чудесными наставниками, коллегами и друзьями; за то, что помогали мне советом, направляли, лечили меня.

Гектору – всем, что я знаю, я обязана тебе. А я развлекала тебя поеданием бананов с помощью ножа, так что, думаю, мы квиты.

Роуз, Ванессе, Келли, Вики и Мишель (а также всем остальным, кто участвует в организации и проведении курсов повышения квалификации) – спасибо, что стали помогать мне с самой настоящей и тяжелой работой по совершенствованию ухода за пациентами. Я так горжусь тем, что мы делаем вместе с вами.

Кристин, Эрин, участницам и кураторам нашей программы CLEAR (https://clearconversations.wordpress.com/about/) – вы творите самое настоящее ВОЛШЕБСТВО.

Спасибо Кристен за то, что познакомила наше учреждение с форматом VitalTalk (http://vitaltalk.blogspot.ru/2013/03/about.html»). Это в корне все поменяло.

Трише, Джуллиан, Эрин, Кесли, Эприл, Сьюзан, Дэбби, Барбаре и всем остальным медсестрам – ваше присутствие на протяжении всех этих дней значило для нас больше, чем вы только можете себе представить. Вы по-настоящему показали мне, как нужно поддерживать своих пациентов, быть рядом в трудную минуту.

Розмари – я буду вечно благодарна той случайной встрече в продуктовом магазине, которая привела тебя в мою жизнь. Ты сделала эту книгу лучше. Ты помогла мне написать вступление, которое так долго мне никак не давалось. Ты невероятно талантливый и великодушный учитель.

Марии – ты мой гуру. Твои мудрость и сострадание не знают границ. Своей дружбой и наставничеством ты сделала меня более умной и храброй версией самой себя. Хотелось бы мне, чтобы у каждого была возможность у тебя поучиться.

Каре – спасибо, что научила меня доверять своему читателю. Ты была послана мне Богом. И я даже не знаю, за что я тебя обожаю больше: за то, что ты талантливый и невероятно проницательный редактор? Или за то, как ты готова всю ночь напролет веселиться со мной на танцполе и петь в караоке? Надеюсь, что нашим ежегодным совместным поездкам не будет конца и края!

Джиму – ты говоришь мне такие вещи, на какие никто другой больше не способен. И ты ВСЕГДА оказываешься прав. Без преувеличения говорю, что эта книга была бы нечитаемой без твоей помощи. Спасибо, что взялся прочитать первые ужасные черновики.

Мишель – спасибо за то, что настояла на том, чтобы Джим добавил меня в друзья. А также за твою безграничную поддержку.

Друзьям, которым я доверила прочитать свои отвратительные первые черновики (Брайан, Лиза, Сара, Линн, Келли) – спасибо вам за ваши советы и призывы не останавливаться. Вы помогли мне найти свой голос.

Саре – спасибо за то, что была моим полноценным партнером. Твой самоотверженный труд позволил мне добиться гораздо большего, чем я когда-либо могла сделать сама.

Дане – спасибо тебе за то, что была рядом от начала и до конца. Спасибо за твои непростые вопросы, а также за то, что всегда говорила перед тем, как их задать: «Ладно, слушай… вопрос с подвохом, но…» За то, что носишь колготки, а также за идеальный тост на нашей свадьбе (пускай тебе и пришлось всех перекрикивать), а также за то, что сказала мне, что я твой любимый человек на земле. И я полностью прощаю тебя за то, что ты заставила меня подняться в гору.

За наших родственников и друзей, которые меня навещали, кормили ВСЕХ и утешали (особенно семьи Авдиш, Айоб, Куза, Шаммаут, Шаррак, Шайя) – спасибо вам. Хотя я тогда и не могла поддерживать разговор, мне было приятно знать, что вы рядом.

Камалу – спасибо тебе за то, что всегда был готов бросить все и приехать ко мне. Ты всегда был рядом, когда я в тебе нуждалась. И я так рада, что у нас с тобой столько общих воспоминаний, которые больше никто не сможет понять.

Нелли – спасибо за то, что научила меня в любой ситуации стремиться к свету, всегда быть благодарной, а также дала понять, что девочки способны на все, что могут мальчики. Я стала такой, какая есть, всецело благодаря тебе и папе.

Рэнди – как и все остальное в нашей с тобой жизни… эта книга служит доказательством твоей безграничной любви и готовности к самопожертвованию. И да, ты можешь использовать это как рекомендательное письмо, если тебе когда-нибудь придется снова с кем-то встречаться. Но я надеюсь, что тебе оно никогда не понадобится. Потому что ничто не сделает меня более счастливой, чем всегда жить с тобой нашей совершенной жизнью (намек на гравировку на ее обручальном кольце, где после уменьшения осталась надпись «Потому что овершенство». – Прим. ред.).

Воспаление хряща-надгортанника, закрывающего вход в дыхательные пути при глотании.

Специалист по лечению грыж.