© Георгий и Геннадий Живовы, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Это путешествие для всех начиналось по-разному. Общей была только точка, в которой оно заканчивалось…

Сейчас, когда все уже улеглось, стало прошлым, забрав из жизни у кого год, у кого пять, у кого — тридцать лет, а у кого и саму жизнь, сейчас все это кажется фантастической историей. Скажи кому еще в 90-е годы двадцатого века, что такое приключится… поверили бы только в сумасшедшем доме. Да я и сам себе верю все меньше. Наверное, потому что многое хотелось бы забыть. Мой мозгоправ, доктор Шенли, говорит, что это глубочайший травматический опыт, и с ним тяжело будет справиться. Доктор Шенли, конечно, смягчает: уж я-то знаю, что справиться с этим просто невозможно. Так и говорю ему: я не понимаю, как от всего увиденного не растрескались мои глаза, не понимаю, как не расплавился мозг и как не лопнуло сердце. А доктор Шенли в ответ твердит, что я уже воспринимаю свое прошлое с некоторым отрешением, и это первый шаг к успеху. Это — акт принятия. Но на кой мне это «принятие»? С каждым днем прошлое становится все четче, будто бы даже морщины на лицах людей из воспоминаний прорезаются через мутные пятна, которые до того заменяли им лица в моих непрестанных кошмарах… У них появляются глаза, я могу вспомнить их цвет; черты вырисовываются, добавляются рты, носы, уши, а вместе с ними — гримасы ужаса, отчаяния, страха, впавшие щеки, беспомощные взгляды… Вместо забвения, история все ярче расцветает в моих снах. Ох. С картинкой, которая местами уже прояснилась до высочайшего разрешения, возвращается и моя собственная боль. Она становится тем острее, чем отчетливее я все вспоминаю. И бежать от этого невозможно. Даже алкоголь, который какое-то время, еще до встречи с доктором Шенли, был моим верным спутником, оказывал какое-то неправильное действие. Да, на короткое время — от открытия и до закрытия бара на перекрестке — он притуплял боль, но открывал новые эпизоды, сверлил мою память, извлекая из нее леденящие события. Отрезвление возвращало этим стертым, как мне казалось, картинкам, фокус, и опять наступала боль.

Поэтому я сел писать. Доктор Шенли сказал, что это терапевтически полезно. Мне некуда деться. Я правда хочу что-то с этим сделать. Пробую. Думаю об этом. Месяца два размышлял, с чего же начать? Тысячи судеб, множество историй, наброски для которых у меня сохранились — целая энциклопедия. Можно было бы просто написать автобиографию — ведь это терапия, дружок, верно? Тут же нужна рефлексия, так, доктор Шенли, так? Но честнее и вернее — для истории, во всяком случае, написать о той группе, что прибыла на «Линкольне». Именно они перевернули все вверх дном, они вывернули наш жизненный порядок наизнанку.

Итак, это путешествие для всех начиналось по-разному. Общей была только точка, в которой оно заканчивалось… Эти, с «Линкольна», умудрились попасть в замес еще до старта, до НАЧАЛА, о котором никто, конечно же, их не предупреждал.

Таких, как Альваро, всегда видно в аэропортах стран третьего мира. Белозубый, с простой, но аккуратной стрижкой, ровными ногтями и гладкой (а для его возраста — идеальной) смуглой кожей — немного обрюзгший латиноамериканский Мэтт Деймон, не иначе. Но, несмотря на его цветущий вид и гавайскую рубашку, на тропические острова Альваро приехал совсем не для отдыха.

Несколько лет назад Альваро овдовел. Рак — тут ничего не попишешь. Не помогли даже связи в медицинском сообществе — экспериментальное лечение оказалось слабым оружием против «брызг шампанского» в голове Джесс. Она ушла молодой, ведь сорок пять — это не возраст. После этого Ева, дочь Альваро, которой тогда только исполнилось восемнадцать, бросила колледж, поссорилась с отцом и удрала на эти острова со своим серфером. Она пыталась сбежать — Альваро надеялся, что не от него, а от смерти матери, от самой идеи семьи… и Альваро смирился, насколько мог, хоть и терзался одиночеством. Он пополнял ее кредитку — тем более что тратила Ева немного, всего около тысячи долларов в месяц. Зато Альваро знал, что с ней все в порядке, иногда Ева выходила в Skype. Недавно она позвала отца к себе, сюда, на Тарли, один из бесчисленных райских островков Океании. Альваро взял билеты, не выходя из диалога.

Катастрофа застала его в первое же утро, в лобби отеля. Альваро взял коктейль, хотя мог бы пройти в столовую, где уже начался завтрак. Туда волнами входили туристы: первая волна — семейные, с маленькими детьми, живущие по графику; вторая волна — тоже семейные, с детьми постарше и пенсионеры парочками; третья — в основном молодежь, которая поздно встает на отдыхе.

Альваро раздражала всеобщая расслабленность и размеренность. Он ждал Еву. Вчера дочь его встретила. Пришла вместе со своим загорелым пучеглазым серфером — Орландо. Просто поздоровались и всё. Серфер схватил чемоданы, но Альваро вырвал их и попросил до завтра оставить его в покое… «Завтра в девять зайду, папочка». Альваро не хотелось разговаривать с Евой при этом парне. Он ему сразу не понравился — еще тогда, еще дома. Какой-то бездельник уволок его дочь черт знает куда, на богом забытый туристический островок, где нет и не может быть никакого будущего.

Хотя нет, все-таки Альваро успел о чем-то поговорить с Евой. Теперь не мог вспомнить ни слова, помнил только смятение — будто и не его дочь была перед ним, а малознакомая молодая женщина, да еще вспомнил жалость к самому себе и беспросветную тоску, которая снова его придавила. Как будто один только взгляд на Еву возвращал его туда, во двор клиники, где он гулял с Джесс, в ее палату, где в последний раз она, на минуту вынырнув из беспамятства, сжала его пальцы, глянула на Еву и прошептала: «Береги ее».

Та, которую он должен был беречь, обещала, что придет в девять, сюда, в лобби. И вот уже почти десять, а ее все нет.

— Еще один, — попросил Альваро девушку-бармена, явно из местных.

Пока она смешивала еще один «дайкири», Альваро задумался о ее внешнем виде. Вроде бы не такой уж и респектабельный отель. Обычный пляжный all inclusive для европейцев, австралийцев и американцев. Но весь персонал вырядился, будто это лучший отель Нью-Йорка — все в строгой одежде, в рубашках с длинными рукавами, что явно не соответствует влажной и жаркой погоде.

— И как вам не жарко? — сам Альваро в эту же секунду вытирал пот со лба.

— Хорошо, сэр, мне хорошо, — ответила девушка на «гостиничном» английском, который предусматривает минимальные ситуативные знания.

Альваро поднес бокал к губам. Светлый ром, лайм — чего проще? Однако именно «дайкири» всегда был его любимым коктейлем. Лет пятнадцать подряд Альваро и Джесс выбирались куда-нибудь на острова Карибского моря — обычно на Багамы, но бывало и в Пуэрто-Рико или в Доминикану. Вечерами — почти неизменно, даже с рождением Евы, они выбирались в ресторан с террасой или верандой, непременно с видом на море. Тогда, не спрашивая, Альваро заказывал Джесс «багаму-маму», а себе — «дайкири». Джесс всегда быстро и забавно пьянела, и никогда не просила вторую порцию. Она глупо хихикала — или над шуточками Альваро, или над тем, как он щекочет Еву, которая почему-то всегда замирала, как ледяная статуя, только лишь его пальцы коснутся ее живота. Альваро даже таскал ее к другу-неврологу, полагая, что замирание от щекотки — симптом какой-то странной болезни. Но после полного обследования оказалось, что у Евы такая вот частная атипичная реакция.

За столиком, ближним к выходу из столовой, а, значит, и к Альваро, сидела пара с младенцем. В них мгновенно узнавались австралийцы — белозубые, уверенные, легкие в движениях; женщина — ладно скроенная, со средней грудью и крепким животом, мужчина — пусть и субтильный, но размеренный в жестах и — сразу видно — прочно стоящий на ногах. Такие обычно планируют жизнь и могут рассказать, что будет с ними лет через пять. Из их разговора Альваро понял, что его зовут Джеральд, ее — Эмма, а малышку — Мими. Мими попискивала, Джеральд делал вид, что ворчит, Эмма с наслаждением уплетала омлет. Они были страшно похожи на Альваро, Джесс и Еву тогда… тогда, когда Джесс была молода и здорова.

Альваро отставил коктейль с мыслью о том, что ему противопоказано возвращаться на такие курорты и уж тем более брать «дайкири». Опасно даже оглядываться по сторонам — всюду чудится безвозвратно ушедшая жизнь. Он развернулся к морю — оттуда, со стороны пляжа, и должна была появиться Ева. Все-таки странный курорт: места полно, а прямо рядом с пляжем — порт, на рейде стоят сухогрузы, пустует длинный причал для круизных лайнеров. Чуть поодаль видны краны порта — всего километр-полтора от отеля.

Альваро показалось, что он уже видит дочь — метрах в двухстах, вся в белом, будто бы это ее фигурка — худая, немного нескладная, смешная девочка. Только бы тоска не нахлынула вновь. Вот он, Альваро, одинокий, но еще не старый, и его дочка, с которой, наконец, можно будет поговорить не онлайн, а по-настоящему, и надо просто попытаться насладиться моментом. Можно съездить куда-нибудь вместе, тут наверняка есть какие-нибудь прогулки на катерах или багги, или трекинг по вулканам. Если, конечно, этот долбаный серфер не увяжется с ними. Альваро вышел под навес. Мимо него, едва не задев, прошел какой-то парень из обслуги отеля со странным чехлом в руках.

Альваро услышал хлопок. Еще один. Будто кто-то лопает картонные пакеты — такие, какие раздают в самолетах… Белая нескладная фигурка почему-то развернулась, побежала от отеля. Ева это или нет? Неясно… Но она убегает — это всё, что успел отчетливо, осознанно и полно зафиксировать мозг Альваро. Тут же раздались крики — сразу на нескольких языках. Различим для слуха оказался корявый, с акцентом, английский: «На пол! Все на пол!» Альваро развернулся и увидел, что Эмма, Мими и Джеральд уже лежат на полу. Какие-то сильные руки в это же мгновение швырнули вниз и Альваро. Повернув голову, он смог рассмотреть столовую, происходящее в которой будто замедлилось: несколько людей в камуфляже, с автоматами, стоят при выходе на улицу, еще пара — у выхода во внутренний коридор отеля. Постояльцы, обслуга — почти все ничком положены на пол. Вдоль пляжа бегут охранники отеля, раздается автоматная очередь, охранники падают как подкошенные, один за другим, кусочки коры отлетают от пальмы, которую тоже задело… Альваро подумал о том, что больше не увидит Еву. Никогда. Больше. Не увидит. Альваро встал. «Лежать», — закричал стоявший в паре метров тип в камуфляже. Альваро сделал пару шагов… и всё. Всё прервалось на звуке выстрела. Белая нескладная фигурка убегала от отеля.

Он пришел в себя на палубе сухогруза. Наверное, кто-то подтащил его сюда, усадил спиной к бортику, ноги чуть жгло нагретым на жаре металлом. Судорожные мысли человека, который не помнит ни секунды из последнего часа жизни, сталкивались в голове с хладнокровными умозаключениями хирурга. «Правая рука перемотана жгутом на плече. Почему? Ева… Ева убежала? Так. Вся рука в крови — очевидно, кость перебита, но кровопотеря не критична, артерия, видимо, цела. Почему корабль? Что вообще произошло? Чувствительности нет вообще. Интересно, задет ли нерв. Сколько времени уже наложен жгут? Записка, под жгутом должна быть записка со временем… Но ее нет. У кого об этом спросить?»

Альваро оглянулся в поисках возможных свидетелей: палуба обычного океанского сухогруза до отказа забита контейнерами. Какой-то матрос, стоя на лестнице, открыл один из них, стоящий вторым этажом на палубе. Под лестницей — человек десять, все — грязные, пыльные, в крови, но в них угадываются туристы и несколько служащих отеля в своей форменной одежде.

— Лезьте туда! — скомандовал матрос.

— А пониже нельзя? — отреагировал какой-то загорелый мужик лет тридцати пяти, стоящий рядом с лестницей.

— Внизу всё занято! Быстрее!

— Давай сюда малыша! — прокричал матрос, и загорелый мужик протянул ему наверх младенца.

Матрос забрал младенца, который, как только его оторвали от мамки, разверещался. Следующей в контейнер полезла Эмма, знакомая Альваро мама малыша, с нее, стянутое ветром, слетело окровавленное парео. За Эммой карабкался Джеральд. Загорелый решительный тип повернулся к вцепившемуся в лестницу Джеральду, который уже почти добрался до верха:

— Сначала женщины! Женщины! Потом старики!

— А раненый? Раненый как? И еще девушка без сознания! — крикнул кто-то снизу.

— Мы затащим их последними.

Альваро успел понять, что раненый — это он. И снова отключился.

Между тем в самом контейнере осваивались люди. Эмма давала Мими грудь, но та отказывалась есть и недовольно попискивала. Пробившийся внутрь Джеральд почему-то открыл детский рюкзачок и принялся что-то там искать, извлекая наружу бутылочки, смеси, соски и прочее младенческое барахло, которое положено иметь при себе, если ты — родитель из среднего класса.

— Джеральд, что ты делаешь?

— Ищу… что ей дать… Может, поиграть? Подгузник же сухой… что она пищит? Мими, посмотри, вот твоя погремушка. А вот любимый мишка. Ла-ла-лалала…

Эмма с нескрываемой тревогой посмотрела на Джеральда. Мими не обращала внимания на потуги отца ее развлечь. Рядом с Эммой в этот момент упала к стенке — иначе не скажешь, брюнетка лет тридцати. В течение нескольких минут вдоль стенок контейнера расселись почти все, кто до того стоял на палубе. Загорелый уверенный тип спустился вниз, где оставалась лежать молодая девушка. Рядом с ней, держа ее руку, сидел парень в круглых очках.

— Твоя? — спросил загорелый у парня.

— Нет, она не со мной.

— Хватит сил ее затащить?

— Да, наверное, да. Я знаю переноску…

— Чего ждешь тогда?

— Бери ее, я приму, — окликнул обоих сверху матрос.

Очкарик взвалил девушку по-военному на плечи и, придерживая одной рукой, принялся забираться по лестнице. В этот момент загорелый тип подошел к Альваро и легонько потряс его за здоровое плечо. Альваро открыл глаза.

— Мужик, ты как?

— Так себе.

— Как тебя зовут?

— Альваро.

— Меня Нейтан. Идти можешь?

— Куда?

— Нам нужно попасть во-оот в тот контейнер. Надо забраться по лестнице.

— Хорошо. А зачем?

— Затем, что мы уносим ноги с этого острова. Похоже, его захватили террористы.

— Да?

— Идем.

Нейтан помог Альваро подняться на ноги. Тот даже сумел сам преодолеть лестницу, удерживаясь здоровой рукой. Нейтан влез следом. Альваро разместился рядом с Эммой и Джеральдом. В детской аптечке нашлись бинты и сульфаниламид, которым Альваро тут же засыпал свою рану, и детское обезболивающее, которое он выпил, опустошив пузырек на две трети. Чуть придя в себя — не столько от действия обезболивающего, для которого еще требовалось время, сколько от самих движений, он обратил внимание на очкарика, который все пытался привести в чувство девушку.

— Я врач. Что с ней случилось?

— Рядом взорвалась граната. Она цела… ни единой царапины, но не приходит в себя, — потерянным тоном ответил очкарик.

— Ааа. Контузия. Ничего, отойдет. Подними ее голову, чтобы я видел ухо. Теперь другое. Ага. Ну, крови нет, перепонка скорее всего цела. Так что — ничего страшного.

— А что с вами, сэр?

— Видимо, пуля. Полагаю, навылет.

— Вам нужна помощь, сэр.

Альваро только хмыкнул в ответ, столь идиотской ему показалась реплика очкарика. Он сел в своем углу и закрыл глаза. Нейтан в это время переговаривался с матросом, который уже спустился на палубу. Из рации матроса тут же донеслось шипение, а затем сообщение капитана: «Слева по борту катера. Дистанция — две — две с половиной мили. Убрать трапы».

— Пора вас закрывать, — сказал матрос.

Но закрыться в этот же момент не вышло. На палубе началось какое-то движение, и через минуту в контейнер даже не ввалился — упал — крепкий высокий парень. Пыльные дреды распались в разные стороны. Залезший вслед за ним филиппинец (судя по форме — служащий отеля) задыхался, будто пробежал десять миль по пересеченной местности, но нашел в себе силы как следует дать лежащему в бок.

— Не двигайся! Только пикни, я убью тебя! Понял?

Крепыш с дредами развернулся на спину, и стало понятно, почему он ввалился в контейнер. Его руки были связаны стяжками, сразу несколькими, неумело, но прочно, а в рот вставлена какая-то скрученная тряпка. В проеме контейнера только успели показаться еще две фигуры — парня и девушки, как двери закрылись и раздался резкий лязг металлической скобы, которая отрезала оказавшихся внутри от внешнего мира.

— Сидите тихо, катера уже рядом, — предостерег голос Нейтана.

И действительно — над заштилевшим морем разносилось жужжание нескольких легких двигателей, слышное даже через плотно запертые снаружи двери. Каждый в контейнере с тревогой прислушивался к этому звуку, единственному звуку, который нарушал тишину. Ее прервал Альваро, который открыл глаза и, неловко повернувшись, закряхтел от боли. Ему показалось, что кровотечение вновь открылось. Он достал телефон, включил подсветку и осмотрел рану. Нет, показалось — кровь не шла. Но все обитатели контейнера увидели пятно света: ярко освещенную изуродованную руку Альваро и отблеск на его внезапно постаревшем лице. Пленник с кляпом во рту неистово замычал, привлекая к себе внимание, и Альваро направил фонарик телефона на него. Это был тот самый серфер, парень Евы.

— Орландо! — крикнул Альваро и каким-то невероятным для раненого, стремительным броском оказался у его головы.

Альваро попытался вырвать кляп, но его остановили двое: тот самый служащий отеля, из филиппинцев — Пун, что затолкал Орландо в контейнер, и широкоплечий белобрысый малый — Лон, облик которого выдавал в нем британца или австралийца.

— Ты его знаешь? — спросил Лон, и, не став дожидаться ответа на свой бессмысленный в данной ситуации вопрос, продолжил: — Слушай, мужик, мы его даже спасать не хотели. Он орал и рвался из лодки. Из-за него нас могли заметить, и сейчас могут. Нам пришлось его связать. Но будь моя воля, я бы его бросил в воду.

— Это парень моей дочери, пусть скажет, где она, — начал уговоры Альваро.

Орландо страдальчески замычал. Пун и Лон переглянулись.

— Нельзя открывать ему рот, — едва связывая английские слова, пробормотал Пун.

— Пообещай, что не будешь орать. Иначе нас всех убьют. Понимаешь, ты понимаешь меня? — прошептал Орландо Лон.

Орландо тихонько застонал. Лон аккуратно вытащил тряпку из его рта.

— Где Ева? — слезно, отчаянно спросил Альваро.

— Я думал, она с вами…

Сердце Альваро сжалось. Перед глазами полыхнуло — девушка в белом убегает вдоль пляжа, выстрелы разрывают сонный тропический воздух, резкая боль в руке. Выстрелы, выстрелы… но уже на палубе, в ту самую секунду, совсем рядом. Резкие автоматные очереди, одиночные хлопки ружей, тихие — в сравнении с автоматными — выстрелы из пистолетов.

— На пол, все на пол, — каким-то странным, негромким, но отчетливым голосом скомандовал Нейтан.

В этот момент начал работать двигатель корабля, и вибрация от него ощущалась на металлических стенках контейнера. Тут же пара пуль прорикошетила о контейнер. Еще одна очередь прошлась по контейнеру, стоящему первым этажом. Стрекот автоматов продолжался еще несколько минут — по всему кораблю шла борьба, порой слышались отдаленные неразборчивые возгласы. Затем — еще минут пять, может, десять, раздавались одиночные выстрелы, в ответ которым огрызался то один, то сразу несколько автоматов. Кто-то последний бился за жизнь, пытаясь одолеть явно превосходящие его силы.

Неизвестность словно повисла в воздухе. Тишина после перестрелки заставляла еще сильнее вжаться в пол контейнера, парализовала любое движение — неудобно вывернутая, простреленная рука Альваро ныла, но он не смел ею пошевелить. Страх, остановивший все вокруг, на сердца действовал иначе, заставляя их биться ощутимо громче обычного, и каждый бы хотел, чтобы его сердце замерло, чтобы даже в ушах и висках не отдавались толчки крови.

Первым поднял голову Нейтан. Все лежали ничком, напряженно застыв, и только старый турист каким-то странным образом обмяк, прислонившись к двери контейнера.

— Эй, мужик! Старик! — позвал Нейтан, и люди начали привставать. А старый турист приоткрыл глаза.

— В меня, кажется, попали…

Нейтан, согнув колени, подобрался к туристу и взял его за плечо, чуть отодвинув того от стенки. Тут же стало видно расползающееся по рубашке пятно крови и дырка от пули довольно крупного калибра на рифленом железе.

— Эй, доктор! — обернулся Нейтан, но Альваро и без того уже был рядом.

— Помоги! — командовал уже Альваро.

Вместе они перевернули старика, который слегка похрипывал, когда его двигали.

— Плохи его дела… Видимо, пуля в легком, — заключил Альваро.

Орландо не стал ждать разрешения и громко закричал: «На помощь! Есть кто на судне?! Здесь человек умирает!» Наверняка все понимали, что в перестрелке необязательно победил дружественный им экипаж сухогруза, и на пороге контейнера в любую секунду могли появиться те самые боевики, от которых туристы и пытались спрятаться. Но ситуация больше не располагала к молчанию. Вслед за Орландо поднялся целый хор голосов с аккомпанементом в виде ударов по стенкам контейнера. Но ответа не было. То ли все участники столкновения погибли, то ли боевики оставили судно, забрав выживших матросов на свои катера. Стало ясно одно — запертые пленники остались в одиночестве, их сухогруз, словно корабль-призрак, на полной скорости шел в неизвестность.

— Дайте воды, — будто не услышав ни тревожных выводов, ни поставленного ему диагноза, попросил турист.

Брюнетка протянула бутылку воды, но Нейтан отстранил ее руку.

— Никакой воды пока. Есть шансы? — повернулся он к Альваро. Тот только покачал головой.

Нейтан и Альваро устроили старика поудобнее, подложив ему под голову его же сумку. Старик не унимался и просил пить, настойчиво, и, как казалось всем в контейнере, все громче. После третьей просьбы не выдержала Данита — филиппинка в форме горничной.

— Дайте ему воды, человек умирает! Почему не даете?

— Именно. Он умирает. А нам тут нужно держаться, черт возьми, неизвестно сколько! Что выберете — прожить чуть дольше или напоить того, кто все равно сейчас кончится?

— Но…

— Никаких но! Сейчас вы не в мягкой постели в отеле. Поймите, что с этой минуты, да даже раньше — мы все на краю. Хотите умереть поскорее? Пусть напивается!

Казалось, что люди в контейнере давно успели привыкнуть и даже устать от вынужденного молчания. Но после оглушительно трезвых слов Нейтана тишина повисла какая-то новая, особенная. Каждый задумался, что же за точку координат они все проходят, какова на самом деле ситуация, чем она чревата. Смертью — и только ей. Люди — под пулями, во время бегства из отеля и с острова, ничегошеньки не понимали, у них попросту не было времени остановиться и попытаться хотя бы внутри самих себя прощупать шок, который на самом деле уже объял каждого.

Тем не менее Эмма, которая не могла мыслить вполне отчетливо — сказывался гормональный кризис недавней роженицы — Эмма продолжала желать добра окружающему миру. Она будто бы и не понимала, что такое шок, и что вся ее жизнь уже перевернута с ног на голову.

— Я отдам свою воду, — громко, со звенящей решительностью в голосе, произнесла она, прижимая Мими к себе.

— Поздно… — Альваро прощупал пульс старика. — Он мертв.

С трупом разбирались Нейтан, Лон и Орландо. Три крепких парня — кто ж еще может что-то с этим поделать? Они отвернули лицо старика с опустошенными глазами, которые тот не успел закрыть, к стенке. Брюнетка и пара хиппарей, которые сидели подле него, боязливо и брезгливо продвинулись вглубь. Чтобы тело занимало как можно меньше места, Альваро посоветовал «сложить» его, потому Нейтан и Лон связали старика по рукам и ногам, и тело приняло форму калачика. Понять их решение сложно — ведь тело, даже если бы лежало распростертым, не отняло бы много места у живых.

После этой странной процедуры Нейтан огляделся и потребовал, чтобы все сдали всю имеющуюся пищу и напитки. Отчего-то все сразу послушали его — и в центре контейнера выросла горка из нескольких бананов, каких-то хлебцев, печенья, пары экзотических фруктов, названий которых сам Нейтан не помнил, пачки чипсов и бутербродов, пары бутылок воды, орехов в «экологичном» многоразовом тканевом пакетике — негусто, если речь идет о питании четырнадцати человек, которым еще неизвестно сколько оставаться в контейнере. Между тем сухогруз продолжал движение. Брюнетка долго вглядывалась в Нейтана и узнала его.

— Кажется, я вас знаю, вы — журналист, Нейтан Коллинз?

— Да, это я.

Имя Нейтана Коллинза было известно если и не всему миру, то, во всяком случае, всем, кто следил за новостями в Европе и США. Нейтан загремел в плен к сомалийским пиратам, где провел несколько лет и сумел сблизиться с одним из заметных командиров. Впоследствии Нейтан вернулся — его добровольно отпустили, причем весьма витиеватым маршрутом — так, что он очутился в Пакистане; он написал книгу о своих приключениях, и если она не оправдывала пиратов, то как минимум была выдержана нейтрально. Книга здорово зацепила всех правых — от республиканцев в Америке до европейских лордов, а вот для леваков текст стал очередным символом непонимания «золотым миллиардом» жизни в Африке и на прочих окраинах цивилизации. Леваки приветствовали Нейтана как одного из потенциальных лидеров, но он не стал с ними заигрывать и скрылся в Азии, откуда регулярно писал любопытные репортажи. С момента выхода книги Нейтана были готовы принять любые сепаратисты и военные диктаторы, все, отрешенные от мировой политики, все неуслышанные и нерукопожатные отщепенцы и кровавые монстры. При этом сам Нейтан себя не выпячивал и старался быть объективным, чем здорово раздражал власти — в том числе своих родных Штатов.

— Что это было? — брюнетка выразила общий вопрос.

— Думаю, это была сознательная провокация армии… они создали искусственную террористическую организацию, чтобы двинуть демократов в правительстве, — начал свою лекцию Нейтан.

— Да там все против правительства. Среди нападавших были сотрудники отеля! — возразил Лон, — Я живу на островах уже три года. Все местные ненавидят власть, да?

Последний вопрос относился уже к Пуну и Даните, двум запуганным филиппинцам, которые и не думали встревать в диалог. Лон достал телефон, но тот сел — и ни у кого не оказалось пауербанка. По словам этого здорового блондина, у него была запись, где некто в форме портье бежал вместе с террористами по пляжу. А затем, когда появился спецназ и начался бой, портье и террористы пытались слиться с толпой заложников. Во время перестрелки заложники поняли, что спецназ не собирается щадить даже их, и ринулись к морю, к причалам, катерам и сухогрузу…

— Какая разница, что там произошло, нам надо думать о себе здесь и сейчас, — Нейтан перебил Лона.

Контуженая красавица, которая все это время была без сознания и лежала головой на коленях Чепмена, наконец открыла глаза.

— Кто вы?

— Чепмен…

Красавица ничего не слышала — сказывалась контузия. Чепмен начал диалог, записывая ответы на ее вопросы на листочке, и эта летопись сохранилась. Я держу ее в руках. Листочки из скетчбука маленького формата, на которых кляксами растеклась черная гелевая ручка. Этот блокнот видел многое и представляет большую ценность, и, если мне это разрешит редакция, будет издан отдельно. Он того стоит — это одна из самых романтичных историй знакомства, где они узнали многое друг о друге. Но мой любимый кусок текста из этих мятых листочков таков:

Ди: «Пиши крупнее, у меня плохое зрение».

Чепмен: «Я тоже в очках, видишь? Какие диоптрии?»

Ди: «Левый — 2,5, правый — 3,5» (тут, видимо, он передал ей очки).

Ди: «Неужели ты ровно такой же слепой, как я?»

Чепмен (крупно и неразборчиво): «Ровно так».

С этого, с одинаковых диоптрий, и началось знакомство.

Пока Чепмен общался с Ди, объясняя ей, почему же Данита, которую Нейтан назначил старшей на раздаче еды, дает им по половинке печенья, в то же самое время Орландо нашел у кого-то в вещах кусочек проволоки, размотал ее, приладил к старому кнопочному телефону и вытянул антенну в дырку от пули, прямо над покойником. Орландо ловил если не связь — ее не было ни у кого, — то хотя бы радио, которое, по его мнению, еще могло добить до корабля, удалявшегося от берега. Орландо оказался прав — радиосигнал, не встречая помех, несся над водной гладью и достигал приемника. Правда, работала всего одна радиостанция. Голос диктора, с сильным треском, прерывисто, разнесся в контейнере. По-филиппински понимали только Пун и Данита, которая по просьбе Нейтана, перевела репортаж: «Диктор:…сто сорок пять человек погибли во время атаки на туристическую зону. Еще тридцать человек числятся пропавшими без вести. Убиты более пятидесяти террористов, еще около пятидесяти сдались после перестрелки со спецназом национальной гвардии. Нам удалось поговорить с одной из свидетельниц событий, Евой Вега». Не успела Данита договорить, как Альваро воскликнул: «Ева, это Ева, моя дочь!» — и мгновенно притих, чтобы выслушать, что скажет его дочь. «Их было много… они загнали всех в столовую отеля и стреляли в каждого, кто пытался бежать…» Диктор: «Вы видели, кто раздавал приказы террористам?» Ева: «Почти все были в масках… Но им помогал кто-то из отеля. Служащие переговаривались с террористами на филиппинском, некоторые были с оружием. Когда пришел спецназ, началась свалка, все начали бежать… не знаю, где мой отец, где мой муж»… Треск перекрыл дальнейший рассказ Евы. Какие-то обрывки слов еще доносились некоторое время, но затем белый шум поглотил любые прочие звуки, кроме кашля пожилой леди, которая опять разразилась им надрывно и нескончаемо.

— Муж? — Альваро недоуменно воззрился на Орландо.

— Да. Мы хотели рассказать вам вместе.

— Давно?

— Поженились в прошлом месяце.

— Странно, я думал, она мечтает о большой свадьбе… копил деньги… но это неважно, да? Зять, значит? Хм.

Снизу, из-под пола контейнера, раздались металлические звуки — будто бы кто-то стучал. Нейтан отыскал уголок, откуда исходил звук — это был угол под телом старого туриста. Пришлось отодвинуть окоченевший труп. Оказалось, что в обоих контейнерах — и верхнем, и нижнем, были щели, которые расположились одна над другой довольно близко — таким образом, стоя рядом, можно было услышать, что говорят внизу. Нейтан произнес в щель пару слов, прислушался, оглядел собравшихся, и спросил — есть ли среди них Мелинда? На это имя отозвалась кашляющая леди. Оказалось, что в нижнем контейнере находится ее супруг, Гэри. Мелинда тут же принялась разговаривать с ним. Нейтан же, отойдя от щели, сообщил остальным, что у людей снизу есть компас, и корабль движется на юго-восток.

Поскольку измерить скорость в контейнере совершенно невозможно, для расчета взяли пятнадцать узлов в час. Бесполезные телефоны Нейтан — с общего согласия — изъял. Хотя Орландо пытался сопротивляться и кричал: «Да кто ты такой, с чего ты решил?» Но общее мнение, а также краткий рассказ брюнетки (ее, кстати, звали Вэлери) о прошлом Нейтана сделало свое дело — и Орландо замолк. Телефоны, по мысли Нейтана, включались поочередно, чтобы в отсутствие подзарядки максимально растянуть возможность следить за временем. Таким образом Нейтан думал рассчитать расстояние, которое они проходят. Однако карты-то у них не было — потому все равно было неизвестно, куда же они идут. Через сутки предположение Чепмена о том, что они уходят прямиком в Тихий океан, начало казаться всем справедливым.

Через несколько часов созрело первое решение — открыть двери. Но как бы ни старались «крепыши» — Лон, Орландо и Нейтан, как бы ни пыжился «умник» Чепмен, ничто не помогало — дверь не поддавалась. Прочнейший стальной засов, сконструированный, чтобы выдерживать самые жестокие шторма, оставался неприступен. Зазоры между дверью и стенками были микроскопическими, туда с трудом пролез бы и лист писчей бумаги — не то чтобы что-то существенное, могущее стать рычагом. Израсходовав массу сил, невольные путешественники расселись по своим местам.

Полтора суток — и вода закончилась — хотя все и пили по глотку, из крышечки, которую исправно выдавала Данита. Вода оставалась только у Эммы — обделять водой ребенка не решились. Никогда Эмма не чувствовала на себе столько завистливых и жадных, порой даже яростных и ненавиящих взглядов. Всего-то — вода! Всего-то литр, взятый Джеральдом с запасом для утренней прогулки к соседнему отелю! Чепмен, с присущей ему энергичностью, пытался найти конденсат на потолке — но какое там. Потолок был сух, как песок в пустыне.

В контейнере почти не было движения. Каждый экономил силы, сознание каждого бродило в мыслях о прошлом и неясном будущем. Двигатель корабля исправно работал, выдавая положенные ему тысячи лошадиных сил, и сухогруз удалялся от любых возможных берегов.

Еще через полсуток вода закончилась и у Эммы. Малышка Мими словно чувствовала, что не стоит кричать, и вела себя смирно. Вэлери пыталась проглотить какую-то таблетку, но без воды это далось ей только раза с десятого. Она уронила белый кругляшок лекарства на пол, подобрала, снова предприняла попытку, а уж после того, как все-таки сумела протолкнуть ее в глотку, схватилась за грудину — иссох даже пищевод, и по нему ничто не могло пройти незаметно.

Орландо тоскливо вглядывался в дырку из-под пули. Будь его воля — он скребся бы, бессмысленно и жестоко стирая пальцы, обдирая ногти, прямо в эту дверь. Постояльцы (ведь так это называется после суток на одном месте?) контейнера оказались самыми невезучими из всех нас. Не встречал ни единого выжившего, который бы так намучился и столько бы испытал перед конечной точкой, пока что назовем это так.

Именно Орландо, проглядевший все глаза в эту дырку, первым заметил, что погода меняется.

— Облака… грозовые облака! — прошептал он обессиленным, иссохшим ртом.

Дождь не заставил себя ждать — он полился мощным тропическим ливнем уже через пару минут. Нейтан, Чепмен и Джеральд тут же принялись мастерить устройство для сбора воды: бумажная воронка, просунутая в дырку и развернутая снаружи, должна была собрать капли и через раструб отправить в приставленную изнутри контейнера бутылку. Листок быстро размок под струями дождя, но Чепмен уже приготовил замену из мягкого пластика одной из бутылок. Емкостей осталось всего на три литра, но эти три литра воды, плюс бутылка Эммы и Джеральда, казались настоящим спасением! Дождь продолжался, и Нейтан дал возможность напиться всем вволю, люди по очереди присасывались к торчащей из стены воронке. Затем, так же внезапно, как начался, дождь прекратился, и в дырку из-под пули снова забил луч солнца.

Напившись, Мелинда приникла к щели, чтобы пообщаться с мужем.

— Дайте им воды! — после короткого диалога попросила она.

— Нет, — отрезал Нейтан, — у нас три литра воды. На четырнадцать человек.

Мелинда что-то пробубнила в щель, развернулась и с тревогой сказала:

— Гэри говорит, что они убьют его, если мы не дадим воды…

Нейтан оглядел всех. После суток без воды никто не вздумал даже и пикнуть. Человеколюбие и гуманность вмиг отступают, если тебе по-настоящему угрожает смерть. А смерть не то чтобы витала в воздухе — она уже пропитала все вокруг. Скрюченное тело старого туриста — вот вам и напоминание о том, что тут может произойти с каждым, даже, скорее, не то что «может», а что неизбежно произойдет довольно скоро.

— Нет, — озвучил Нейтан общее мнение.

— Но там Гэри, мой Гэри! — рыдания Мелинды перешли в бесконечный, сильнейший кашель, который, кажется, готов был вырвать ее легкие из грудной клетки.

Сквозь кашель Мелинды снизу послышались истеричные крики Гэри — его решили порешить сразу же, и, видимо, выбрали для этого не самый гуманный метод. Гэри визжал, как животное, как маленький ребенок, голос его звучал как само отчаяние, которому, конечно, свойственны высокие частоты. Захлебываясь кашлем, Мелинда подползла к щели и пыталась — между приступами, набрав хоть немного воздуха, попрощаться. Нейтан отошел и сел на место. Когда крики Гэри утихли, Мелинда осталась у щели — рыдать и кашлять, кашлять и рыдать, и это порядком надоело всем. В конце концов она умолкла. Никто не понял сразу, что умолкла она навсегда.

Этим же вечером Лон и Нейтан положили ее тело на старого туриста. Таким образом, к началу третьих суток путешествия в контейнере было два трупа.

Эмма была спокойна — молоко приходило, значит, Мими будет сыта. А вот Джеральд начал психовать — его беспокойство Эмма всегда замечала по характерному жесту — он крутил свои кисти. Из-за коротких сухожилий (таковыми они стали еще в подростковом возрасте — издержки резкого роста) Джеральд постоянно вращал кулаками, а в период стрессов делал это беспрестанно. Но виду он старался не подавать, и на любые вопросы кисло и деланно улыбался: — «Любимая, все будет хорошо».

Данита и Пун по большей части молчали и выглядели испуганно даже на фоне прочих.

В нижнем контейнере периодически слышалось какое-то движение, там намеренно поднимали шум — им была нужна вода. Но Нейтан строго запретил кому бы то ни было даже приближаться к щели. Поэтому что говорили люди из нижнего контейнера, как умоляли и какие давали обещания, останется неизвестным.

Альваро часами сидел, заслонив лицо здоровой рукой — больная лежала на коленях и не подчинялась ему вполне. Альваро плакал, Орландо, сидящий рядом — наблюдал. К вечеру Альваро прервал молчание.

— Ублюдочная страна. Какого черта ты ее туда потащил? — со злобой, но четко и открыто, будто бы это должны были услышать все, на третьи сутки произнес Альваро.

— От вас увез. От снобов и кошельков.

— И что, хорошо все закончилось?

— Это вы, американцы, финансируете такие перевороты. Террористов. Вам нравится развязывать войны и накачивать свои военные бюджеты…

— Мне, что ли, нравится, парень? Я приехал из Мексики подростком. Пятнадцать лет учился, и вот чего-то добился… и кто я теперь? Какой я к черту хирург? Где мы?!

— Мистер Вега, успокойтесь, пожалуйста…

На счастье Альваро и Орландо, пошел дождь — именно дождь, по мнению Альваро, спас его тогда от пропасти безумия. У Орландо при себе оказался косяк травы — и он бы не стал его курить, не имей запаса воды. После косяка Альваро расслабился, его отпустила мучительная боль в срастающейся кости, и он даже пошутил о том, что в контейнере, в отличие от островов, их никуда за употребление наркотиков не посадят…

Эти записи, наверное, кажутся фрагментарными и беспорядочными. Что ж, это издержки документальности этого повествования. Все, что здесь описано, пришлось собирать урывками, а искусственно склеивать — у меня нет желания. Я даже не смог бы найти этому оправдания — все же документальный текст обязывает чтить память погибших и хранить память о событиях максимально точно. После четвертого дня путешествия воспоминания участников носят характер даже не отрывочный, а оскольчатый — будто память сумела оставить при себе только некие пиковые моменты, которые врезались в глаза. Взял на себя смелость разбить эти события на небольшие подглавки, чтобы хотя бы в хронологической последовательности обрисовать происходившее в контейнере.

Утром пятого дня Данита обнаружила, что из последних восьми печений, которые она стерегла, четыре пропали. Ночью, во время сна, она сдвинула пакет, половина печений выпали и стали чьей-то легкой добычей. Нейтан сразу рассвирепел.

— КТО? КТО ЭТО СДЕЛАЛ? — проорал он, стоя посреди контейнера.

Обыск принес результаты: на рубашке лысого мужика — назовем его здесь Лысым Клерком — Нейтан обнаружил крошки.

— У меня диабет… — все, что смог вымолвить несчастный перед тем, как Нейтан, рассвирепел и принялся душить его голыми руками, затем взял в захват и, упав на колени, прижал его головой к полу профессиональным борцовским приемом. Лон пытался оттолкнуть Нейтана, но Пун удержал самого Лона.

Таким образом, утром пятого дня при входе в контейнер лежало уже три тела.

Данита делила оставшееся печенье. За ней наблюдали голодные глаза всех и каждого, кроме Мими. Внезапно Данита замерла. Лон, который ждал своей порции, встал перед ней.

— Что случилось?

— Их меньше, — на плохом английском ответила Данита, — печений меньше, чем людей.

— Ешь мое, — без колебаний заявил Лон.

И наверняка сразу пожалел о своем решении. Кто его знает, почему Лон решил быть щедрым — то ли понял, что дальше делить печенье просто невозможно, оно рассыплется в пыль (это было песочное тесто), то ли не надеялся выжить. В любом случае — он стал единственным, кто не запомнил вкус этого печенья — а многие позже признавались, что могут опознать это печенье из тысячи других. Вкус печенья стал чем-то вроде вкуса жизни.

Холод пришел на шестой день. Все понимали, что за бортом будто даже теплее, чем внутри стального ящика, этого коммунального гроба, в котором они оказались. Ночью температура опускалась до 5–8 градусов — так оценивали это узники контейнера (и надо сказать, весьма точно). Да, это не суровая сибирская зима. Но поверьте, проведите вы хоть одну ночь в шортах и майке при такой температуре — зубы будут стучать друг об друга так, что вам станет страшно от самого этого звука.

С покойников была снята вся одежда, которая досталась преимущественно женщинам. Джеральд грел Мими, свернувшись вокруг нее клубком, как кот, который греет собственное брюхо. Эмма кормила малышку скудным, скорее всего, вконец обезжирившим молоком, и Мими охотно ела, но худела, пусть и не так, как взрослые, но все же заметно. Насколько же не подготовлен человек к голоду и холоду, раз даже его младенцы худеют уже на шестой день!

Зато воды стало в достатке. Дождь за дождем — влага наполняла бутылки через самодельный раструб. Пили все вволю.

Польза от холода была только одна — покойники не сильно пахли. Хоть все и смирились уже со сладковатым, тошнотворным запахом гниения, но все же на жаре было бы гораздо хуже.

Никто и ни с кем практически не разговаривал. Все вдруг поняли, что речь отнимает силы, и погрузились в анабиоз, будто бы готовясь к постепенному, неумолимо приближающемуся умиранию. Колкие и холодные взгляды говорили только об одном — каждый думал, как бы протянуть подольше.

Утром седьмого дня, когда уже прекратились всякие звуки из нижнего контейнера, Нейтан увидел, что двое дауншифтеров, прислонившись друг к другу, словно согревая, мертвы. Нейтан осмотрел их, затем стремительно двинулся к сложенным штабелем трупам. Оказалось, что дауншифтеры ночью решили отведать сырого мяса покойников — и поплатились за это отравлением, которое прикончило их быстрее, чем можно себе представить. Пустые желудки и ослабленный иммунитет вообще не оказали сопротивления трупному яду. Дауншифтеров даже не стали перекладывать в угол. Они так и остались — рядом с Вэлери, которая была бледнее мела и, по мысли Нейтана, должна была преставиться следующей.

«Почему они умерли?» — спросил Пун про дауншифтеров. Альваро объяснил, что человечину, как и любое другое мясо, надо есть свежим или законсервированным, иначе — желудок просто не сможет переработать яды.

Утром десятого дня Эмма проснулась и принялась теребить Мими, чтобы та поела. Уже через секунду Эмма увидела, что Мими больше нет. Но мозг матери не реагировал на собственные сигналы — «Она холодна, она холодна, как лед…» Эмма подползла и растолкала Альваро, держа малышку, голова которой откинулась назад. Альваро понял все с первого взгляда.

По неизвестной причине Эмма решила скрыть от Джеральда смерть Мими. Когда тот проснулся и спросил, как его малышка, Эмма ответила, что Мими поела. Джеральд тут же вырубился, ушел в привычный анабиоз. А Эмма пустыми глазами смотрела на дверь контейнера.

Поэтому именно Эмма заметила то, что заметила: «А ведь двигатель остановился». Голос ее прозвучал отстраненно, но с каплей вопроса, неясного, нечеткого… Наверное, кто-то и мог бы удивиться, но всем было плевать. Какая разница, работает двигатель или нет, и сколько там узлов, и какой вообще курс, если само судно находится в необозримом, необъятном «нигде»?

Если бы невольным пассажирам «Линкольна» в этот момент дали задание — выразить общую мечту как можно короче, думаю, они бы легко это сделали. ПОКИНУТЬ ЧЕРТОВ КОНТЕЙНЕР — так бы звучало их желание. И именно оно крепло в них каждый час, каждую минуту, каждую секунду. Полная неизвестность, безысходность, отчаяние — лишь жалкие слова, которые не могут передать чувств случайных пленников, которые толком не понимают, где находятся и какие вообще есть варианты развития событий. Ведь всегда, даже когда террористы вломились в столовую, имелся какой-то обозримый набор исходов: умереть, сбежать, быть спасенным. Обстоятельства предусматривали некое продолжение. Хоть какое-то.

Двигатель остановился. Казалось бы — что с того? Но во всех поселилась какая-то странная, идиотская, ничем не оправданная и не подтвержденная надежда…

«Я слышу шаги… там шаги, на палубе» — вдруг громко объявил Чепмен. Все прислушались — ровно на миг, ровно для того, чтобы осознать — и правда шаги! — и приняться орать во всю глотку.

«МЫ ЗДЕЕЕЕСЬ» — неслось из контейнера на разных языках и акцентах, с разной степенью надежды и уверенности.

«Там кто-то есть», — снаружи донесся сухой голос. «Там крики. Нужна лестница, похоже, они наверху».

Лязгнул стальной засов. Дверь открылась, и свет, которого было, кстати говоря, немного — и это мне достоверно известно, — ослепил всех, будто бы яркое солнце в горах.

— Сколько вас? — спросил силуэт на ломаном, неясного происхождения английском.

— Двенадцать, — уверенно, мигом ответил Нейтан.

— Дети есть?

— Да! — завопил Джеральд.

— Мими умерла, — тут же отрезала Эмма.

— Нет, детей нет, — подытожил Нейтан.

— А это кто? — спросил голос, уже обращаясь персонально к Нейтану, указывая на тела.

— Эти не дотянули.

— Понял. На выход по одному, — уверенно скомандовал голос, — сначала женщины.

Вэлери, Данита, Эмма — по очереди принялись спускаться по лестнице. Ди пришлось транспортировать позже, к этому моменту она уже не могла ходить из-за слабости. Эмма (она подробно рассказывала об этом эпизоде) увидела знакомую палубу сухогруза. Но по ней — туда-сюда — перемещались с два десятка вооруженных автоматами мужиков всех цветов кожи — в странной одежде, которая больше напоминала какие-то доспехи. Почему-то все были с бородами разной степени запущенности и в ослепительно-ярких, белых кроссовках, которые неестественно смотрелись на серой палубе, под серым небом.

Эмму остановил человек с респиратором, вставший в проеме контейнера. Указал на Мими на руках Эммы и почти сочувственно спросил: «Ваш ребенок мертв?». Эмма нашла силы лишь кивнуть. «Я должен забрать его у вас», — извиняющимся тоном молвил солдат. Эмма только сильнее прижала к себе Мими.

— Сименс! Лихачев! Сюда! — скомандовал солдат, и тут же за его спиной выросли два дюжих парня. — Заберите ребенка, он в первую лодку.

У Эммы вырвали ребенка, она всего-то и успела, что попросить снять с малышки крестик, обычный серебряный крестик. Эти бородачи хоть и выглядели аляповато, но действовали слаженно, как настоящая армия, и Эмма быстро поняла, что сопротивление бесполезно. Кожаный шнурок и крестик — все, что у нее осталось от Мими. Все, что осталось от единственного ребенка Эммы. И до того это терзало материнское сердце, что Эмма почему-то подумала, что теперь она вообще не Эмма, а какая-то другая женщина, может, какая-нибудь Карен или Синтия, или кто еще, но совсем не Эмма, и муж ее — не Джеральд, и вся эта жизнь — пыль и песок, несущиеся по воздуху где-то на озере Эйр.

Женщин отвели к бочке, в которой что-то горело, и усадили греться. Пара солдат в респираторах остались их охранять. Другие тем временем выносили тела из нижнего контейнера и аккуратно складывали у трапа. Вторая группа солдат спускали тела вниз по трапу к лодкам. Среди тел были и те, которые, скорее всего, принадлежали команде корабля и боевикам, атаковавшим сухогруз.

Мужчины тоже спустились по лестнице к бочке и тесно расселись вторым кругом. Чепмен, Нейтан и Лон принесли и положили обессиленную Ди. Истощенные путники были счастливы уже тому, что им удалось покинуть свою стальную гробницу, и сидели в покорном отупении, преданные в руки самой судьбе.

Джеральд тут же обратился к Эмме с вопросом, где же Мими. Эмма с трудом выдохнула: «Она умерла, дорогой, ее забрали». Джеральд не поверил, вскочил, заорал на солдата: «Ты забрал мою малышку». Тот пытался его урезонить — просил сесть и перестать кричать. Эмма, вторя солдату, заверяла Джеральда, что Мими мертва… Но Джеральд не мог угомониться, за что и получил прикладом в челюсть, и осел, едва не потеряв сознание. Больше Джеральд никуда не порывался, только сидел и тихонько плакал, сжимая в руках мягкого мишку — любимую игрушку Мими.

По трапу поднялась толпа мужчин, которые не были похожи на военных — на них было нечто вроде одинаковых пластиковых роб. Эти мужчины сразу прошли в надстройку корабля, где находится рубка, оттуда раздались звуки пил и молотков. Корабль разбирали на части.

— Я Саттерли, — тот самый здоровый темнокожий солдат представился всем и сразу, — Порядок ваших действий таков. Сначала все лекарства, личные вещи, телефоны, электронику, вообще все, что при вас есть — выкладывайте сюда.

Саттерли указал на палубу под своими ногами.

— Я вызываю, вы встаете и выкладываете. Пожалуйста, не нужно упираться и делать глупости. Порядок един для всех. Я тоже это проходил.

— Кто вы? Где мы? — спросил Орландо.

— Вам все разъяснят на берегу. Пока следуйте указаниям. Иначе… разговор у нас короткий — отправитесь в ту кучу, — Саттерли равнодушно указал на тела, которые продолжали носить солдаты.

Пассажиры «Линкольна» начали выкладывать вещи из карманов и сумочек под ноги Саттерли. Поскольку Ди была в отключке, обыскать ее пришлось Альваро. Он же выложил и вещи Чепмена, покуда Ди лежала у него на коленях. Вэлери попыталась что-то спрятать у себя в руке, и Саттерли это заметил.

— Что там?

Вэлери сделала вид, будто ничего не слышит. Другой солдат подошел и разжал ее ладонь, а сама Вэлери жалостливо воззрилась на него снизу вверх. Солдат посмотрел на Саттерли и кивнул — едва заметно. Что-то особенное означал этот кивок, потому что двое солдат тут же, рывком, подняли Вэлери с места. Нейтан тут же вскочил:

— Она гражданка США, вы получите хороший выкуп!

— Вы все тут уже ничьи не граждане… всем на вас плевать, — заявил Саттерли и направил автомат на Нейтана.

Вэлери отвели за угол. Тут же раздались два выстрела.

— Вы убили ее? — уточнил Орландо так, будто бы это было не очевидно.

— Меня зовут Нейтан Коллинз и я хочу говорить с вашим руководством, — потребовал Нейтан.

— Переговорите. Все. По очереди, — холодно резюмировал Саттерли.

— Я хочу прямо сейчас! Я требую переговоров!

— Бог ты мой. Сиди, пока не отправился за ней.

Орландо подполз к Альваро и тихонько потеребил его за рукав.

— Надо бежать, — коротко отрезал Орландо.

— Куда тут убежишь? — парировал Альваро.

— Не знаю… спрячемся здесь, дождемся, пока они уйдут с корабля.

— И что мы будем делать?

— Ты хочешь, чтобы нас, как ее?

— Ее убили, потому что у нее ВИЧ. Я видел ее таблетки… Это антиретровирусная терапия, — прояснил Альваро.

— В любом случае нам нечего тут делать.

— Я никуда не пойду.

— Помоги мне.

Альваро посмотрел на Саттерли, потом на пару охранников. Нагнулся к Ди.

— Она едва дышит! Нам нужны лекарства! Хотя бы глюкозу! Немедленно! — Альваро прокричал это, сколько было сил.

— Ты самый умный? — спросил Саттерли.

Альваро привстал навстречу к Саттерли.

— Нет, что вы, я врач…

— Правда плоха?

— Да, она едва жива. Мы голодали.

— Сейчас позову.

Саттерли достал рацию и проговорил: «Фостер, ответьте Саттерли». — «Фостер на связи». — «Полковник, у нас девушка. Молодая. Состояние критическое, так говорит врач, который с ними был». — «Сейчас буду». В это время Орландо тихонько проскользнул вдоль стенки надстройки и скрылся из виду. Уже через минуту показался полковник Фостер — сухощавый белый лет сорока. Он быстро подошел к Ди, только глянув на Саттерли.

— Что нужно? — обратился он к Альваро и Чепмену, еще не понимая, кто из них врач.

— Глюкозу, капельницу, витамины, физраствор… ничего необычного. Надо работать с истощением.

— Все это может быть в корабельной аптечке?

— Должно быть.

— Саттерли! Выясни, собрали ли уже лекарства. На судне должен быть медицинский кабинет, если нет, посмотрите в рубке. Отправь кого-нибудь, пусть тащит все.

Пока солдат бегал за лекарствами, из-за контейнеров показался черный великан, который был на удивление гладко выбрит. На плечах его было какое-то подобие генеральских погон — с одной большой круглой блямбой. Звали его генерал Зилу Окинола, и когда-то это был самый настоящий генерал конголезской армии. Но обращались к нему просто «Генерал Зилу», так повелось.

— Генерал Зилу, сэр! — Фостер вытянулся в струнку, Саттерли и солдат также приняли равнение на Зилу, но честь никто не отдавал.

— Не паясничать, — коротко отреагировал Зилу, — Саттерли, сколько живых?

— Двенадцать.

— Почему же я вижу десять?

Саттерли оглянулся и пересчитал сидящих у бочки.

— Простите. Десять, генерал.

— Саттерли, тебя надо учить считать.

— Генерал, сначала посчитали мертвого младенца, плюс устранили одну.

— Женщину? Сколько лет?

— Тридцать два, генерал. Запрещенные лекарства.

— Понятно. Ладно, всех на лодку ведите. Кто поведет лодку? — Зилу огляделся, и, увидев солдата в противогазе у борта сухогруза, сам все понял.

После того, как Альваро ввел Ди лекарства и физраствор, та пришла в себя и, даже кожа на ее лице покрылась здоровым румянцем. Впрочем, идти самостоятельно она не могла, и ей помогали Чепмен и Лон.

Под руководством Зилу и Фостера вновь прибывших препроводили к борту судна, под которым расстилался густой туман. По трапу все спустились в плоскодонную лодку, устроенную по принципу водного велосипеда — с гребным колесом и педальным приводом, а охрана — солдаты и Саттерли — остались сверху. В лодке лежали своеобразные сух-пайки из спрессованных водорослей — ровно по числу прибывших. Путешественники принялись жевать и даже не сразу заметили, что сзади к их лодке была привязана вторая, такая же по размеру, которая дрейфовала метрах в двадцати от них. На этой лодке возвышалась какая-то горка, и самые зоркие разглядели сквозь туман отдельно торчащие конечности тел усопших. Сомнений не оставалось: только тела могут сложиться в такую странную пирамиду, но зачем их везли на неизвестный берег — оставалось загадкой. В лодку спустился солдат в противогазе, и лодка тут же — в тишине — отчалила от трапа. Дрейфующая — та, что с горой тел, двинулась за ними.

— Боже, это же мусор, а не вода, — первым обратил внимание Чепмен.

За бортом плавали пластиковые бутылки, пакеты, какие-то лотки из вспененного полистирола, резиновые прокладки, силиконовые кусочки непонятно предназначения и происхождения, и все это вместе создавало единый, густой и труднопроходимый слой. Мусор колыхался вместе с волнами, и нос лодки расталкивал его перед собой, но, как только лодка проходила пару метров, за кормой мусорный слой снова смыкался, словно живой.

Через несколько минут впереди показались очертания земли. Сразу стало ясно, что это нечто необычное — все формы были созданы будто под прямым углом — виднелись какие-то башни, стены, грани, и все было создано по какой-то определенной, неугадываемой, неопознаваемой геометрии.

Плывущие на лодке не чувствовали этого, но их провожал взглядом Орландо, который в это время, найдя в рубке консервы, жадно их поглощал и наблюдал — сквозь разрывы тумана — за лодками — и за вершинами таинственного прямоугольного острова, который он видел лучше, потому что сидел выше тумана.

— Посмотрите, что это? — спросил Лон, указывая на левую оконечность острова.

Она отличалась от всех прочих очертаний — это была какая-то природной формы гора, накрытая какой-то материей. Из разрывов материи выглядывала ослепительно-белая фактура, которая сливалась бы с туманом, если бы вершину не освещало солнце, и она так отчаянно бы не блестела.

— Айсберг? — высказал свое предположение Альваро.

Альваро оказался прав. Осколок ледяной горы торчал сбоку острова, который сам по себе был похож то ли на крепость, то ли на гигантский корабль. Чем ближе подходили к нему лодки, тем необычнее он казался. Постепенно из тумана выплыли строгие силуэты — представлялось, что остров будто состоит из элементов гигантского конструктора, кубиков наподобие Лего, которые были выстроены в ряды, а кое-где даже в небольшие башни. В центре острова виднелась тонкая вышка, металлический шпиль, возвышающийся над остальным рельефом метров на двадцать. Берег приближался, а мусор все не заканчивался и даже становился плотнее — пластик лежал сплошным ковром, иной раз только наличие лодки указывало, что вся эта бескрайняя помойка покоится на поверхности воды. Когда до острова осталось метров сто, те самые кубики стали различимы сквозь туман настолько, что Альваро охнул от удивления, пробормотал какое-то грязное мексиканское проклятие и по-английски уже прибавил: «Из огня да в полымя». Этот конструктор представлял собой не что иное, как морские контейнеры, точно такие же, как и тот, в котором герои провели десять дней. Весь остров был застроен причудливыми конструкциями, состоявшими исключительно из контейнеров всех возможных цветов. В контейнерах были прорублены окна, кое-где открытые, но в большинстве своем закрытых пластиковыми ставнями явно кустарного производства. Возле контейнеров тут и там стояли какие-то бочки, от каждой из которых к контейнеру тянулась пластиковая труба.

Между рядов контейнеров видны были подобия улиц — узкие, не шире пары метров каждая, но при такой тесноте застройки у самого берега места было достаточно. Полоса метров в сто была заполнена лишь редкими контейнерами, а в основном кучами мусора и каких-то обломков, будто берег вырос уже после того, как город закрепился в своих границах. Как позднее узнают новички, ровно так дело и обстояло.

Лодка с покойниками отделилась и ушла куда-то в сторону, постепенно растворяясь в тумане. А лодка с путниками уткнулась в берег. Ее встречали двое вооруженных людей в респираторах, а также двое, видимо, гражданских — в удивительного, смешанного, черно-бело-бежевого цвета густых шерстяных свитерах, и почему-то без защитных масок.

Гражданских звали Франклин и Грателли, и они стояли от берега чуть поодаль, метрах в семи, между тем как вояки помогали новоприбывшим выгрузиться. Обоим — и Франклину и Грателли — на вид было 40–45 лет. Грателли — высокий, смуглый, черноволосый итальянец. Франклин — кряжистый, немецкого происхождения американец, держал в своих руках стопку потрепанных книг, похожих на бухгалтерские гроссбухи. Грателли, дождавшись, пока все сойдут на берег, спокойно глядя на то, как Чепмен и Лон вытаскивают из лодки Ди, а Альваро держит ее капельницу, начал свою речь с вопроса:

— Здравствуйте. Знаете ли вы, где находитесь?

— Мы как раз собирались задать тот же вопрос, — тут же смело заявил Нейтан, выступив вперед.

— Что ж… значит, мир до сих пор не знает о нас. Это церемониальный, так скажем, вопрос, который мы задаем всем новичкам. Добро пожаловать на Землю Немо, — уныло растянул Грателли, а затем деловито добавил: — Начнем с женщин. Сначала больную.

Солдаты придвинулись к Ди.

— Куда вы ее? — спросил Чепмен.

— На медосмотр. Вы вместе? — оглядывая Чепмена, спросил Грателли.

— В каком смысле?

— Вы ее муж?

— Нет…

— Хорошо. Вы и вы, — обратившись к Эмме и Даните, Грателли махнул в сторону солдат, — следуйте за ними. Вас также осмотрят.

— Я замужем… это вам важно? — обозначила Эмма.

— И Данита останется со мной! — встрял Пун.

— Так. Обе замужем? Понятно. Тем не менее — пройдите на осмотр.

— Вы не сказали, где мы! Что это за место? — настоял Нейтан.

— Пожалуйста, следуйте указаниям. Или — идите на все четыре стороны. Если, конечно, вам такой вариант подходит. Выживайте как хотите. Те же, кто хочет, чтобы им помогли, слушайте меня, это в ваших интересах. Ну?

Солдаты, поднявшие Ди на руки, терпеливо ждали завершения диалога. Эмма и Данита робко двинулись в их сторону, и солдаты начали движение. Грателли натянул респиратор.

— Мужчины, все могут идти? Пройдемте за мной.

Женщин отвели в спаренный контейнер с большими окнами. Мужчины проследовали в такой же спаренный контейнер, находящийся неподалеку от первого. По дороге Лон и Альваро перекинулись парой слов о том, что они видят под ногами. «Землей» землю Немо назвать было нельзя. Поверхность состояла не из почвы, породы или вообще чего-то такого, что можно было встретить на «большой» земле. Скорее, это был пол, изготовленный из сплавленного пластика, плотного и цельного. Из-за технологии, по которой делался этот «пол», он имел странный серо-буро-малиновый цвет. Каждые несколько метров виднелся шов, подобный тем спайкам, которые можно увидеть на мостах. Эти швы обеспечивали минимальную подвижность огромной плиты, на которой на самом деле держался весь остров.

В контейнерах новичков Земли Немо ждал накрытый стол: водоросли, немного рыбы, вода — вот и все угощение. Когда они поели, каждого осмотрел доктор по имени Дитмар — немец, который как бы олицетворял вообще все стереотипы о своих соотечественниках: четкий, точный, равнодушный, высокий блондин. Альваро, как врач, успел оценить его больше прочих — и на взгляд Альваро, который к тому же сам по себе был «сложным» пациентом с травмой руки, Дитмар был крепким врачом общей практики. Так оно и было — Дитмар, человек родом из Фрайбурга, из того самого, что в Черных Лесах, и правда был врачом довольно высокого, пусть и провинциального уровня. Главное, что понял Альваро об осмотре — у всех них пытались найти следы каких бы то ни было инфекций, и Дитмар делал упор именно на это — его интересовали жар, сопли, дыхание и проявления SARS-27|3, которые, как известно, характерны еще и высыпаниями на коже или красными пятнами. К счастью путников, ни у кого из них следов последней пандемии ни на коже, ни в легких не было.

Тех, кто прошел осмотр, сразу же отправляли дальше — на самое странное на свете интервью. Франклин, которого путники уже видели, на сей раз задавал всем вопросы, которые касались всего на свете — от геополитических изменений до экономики, от спорта до науки. Отчасти Франклин собирал информацию о последних событиях в мире, отчасти искал подтверждения уже известных ему новостей. Приведу набор фактов, которые сообщил ему Чепмен, который, кстати говоря, обладал незаурядной памятью и смог почти дословно произвести диалог. Сам же диалог опустим — он здесь не совсем нужен и даже скорее неуместен. Вот факты: президентом США снова стал Трамп, на этот раз Трамп-младший, который разбил на выборах Камалу Харрис, первую женщину на этом посту, которая выдвигалась на второй срок. Но рейтинг и влияние демократов критически упали после всеобщего отрезвления и разочарования BLM и ЛГБТ-повесткой.

Китай на пике экономической стагнации, вызванной демографической ямой, для поднятия популярности КПК, наконец, стер с лица земли пару тайваньских городов и присоединил Тайвань целиком. За что поплатился и Шанхаем — его уничтожил впечатляющий воздушный флот противника, и последними остатками экономики — на войну ушло куда больше средств, чем рассчитывало материковое правительство, а новая волна санкций фактически закрыла Китаю доступ на западные рынки. Гонконг на этом фоне попытался отделиться, но восстание, которое назвали «бунтом программистов», быстро сошло на нет: основные удары бунтарей наносились из офисов, откуда они рушили китайское ПО, в том числе и военное, но солдат со штыком по-прежнему сильнее программиста с компьютером. Индия наконец завершила программу «2000 дней перехода» и стала не просто конкурентом Китаю, а вообще главным партнером для США и ЕС.

Европейцы в целом живут, как жили и десять, и двадцать лет назад, только теперь ЕС все больше становится достоянием истории. Вслед за Британией, оттуда вышли Франция и Испания, так что теперь ЕС — это фактически альтернативное название Германии, которая тащит на своем горбу весь остальной вырождающийся Евросоюз и население которой уже превысило разумные пределы. Правда, немцев среди этих 200 миллионов человек уже меньшинство.

Азия в огне — но это давно не является новостью даже для Франклина. С десяток среднеазиатских и кавказских государств сначала объединились под руководством Ирана, потом началась война с Пакистаном, и теперь вообще черт его знает, что там творится. Американцы готовят сухопутную операцию — им уже надоело бомбить непонятно кого.

Израиль все никак не угомонится. После окончания «нефтяной эпохи», когда именно Израиль умудрился добывать водород быстрее и эффективнее всех на свете и поставил арабский мир в состояние лихорадочной зависимости, они все никак не прекратят воевать с жалкими остатками вооруженных уже практически каменными топорами палестницев. Весь мир на это давно плюнул, и мусульманские правительства и организации — одно за другим, уже плевали на независимость и прочно стоят на позициях светского общества и прекращения блокады любой ценой. Еще бы — средний житель Израиля зарабатывает в 12–14 раз больше любого араба.

Россия (говорим Россия, думаем — Иванов) — этот вечный источник проблем для всех на свете, продолжает пугать мир ядерной дубинкой и опять изобрела какое-то сумасшедшее оружие, которое устанавливается на гигантские корабли в Арктике. Они делают это якобы для охраны Северного пути — главного Американо-Европейского транзита (со времен, когда Израиль уничтожил Суэцкий канал), но на деле — чтобы им не мешали вести свою странную политику по превращению бывшей империи в империю нынешнюю. Это не мешает им продать целый регион Китаю — зачем им эта Чукотка, если там ничего не было, кроме выхода к морю, которое так пригодилось Поднебесной. Зато вот забрали обратно Северный Казахстан и Грузию. У русских свои мысли и своя политика, которой не понимает уже никто. Говорят — на очереди Прибалтика.

Латинская Америка изменилась мало — разве что Аргентина опять вошла в G-7 и стала «страной заводов». Правда, за счет индонезийцев, которые почему-то массово начали туда выезжать…

Что касается спорта — все ровно. Олимпиады теперь раз в шесть лет из-за вирусов. Сколько бы корейцы ни отрицали, весь мир убежден, что всё, со времен SARS — дело их рук. Хотели потравить своих северных соседей — удалось, но зачем же заразу сеять на весь мир? Потравить все равно не удалось — пришлось объединиться и создать теорию «новой нации», с ядерным оружием и чертовски подвижной и ловкой экономикой.

Фильмы, книги, транк-музыка, дикая популярность «антикино» — то есть нигерийского новодела, куда стали звать старых европейских звезд… — все было в сфере интересов Франклина.

Также Франклина интересовали профессии вновь прибывших, и тут его реакция была интересной. Когда Альваро произнес «хирург», Франклин напрягся и записал его в пустую графу. «Студент, криминалист» Чепмена не вызвало интереса. «Журналист» Нейтана удостоилось лишь сочувственной ухмылки, как и «корпоративный юрист» Джеральда, и «портье» Пуна (который, впрочем, реабилитировал себя тем, что служил в армии и умеет обращаться с оружием) и «футболист, в смысле раньше играл, сейчас я как бы дауншифтер» Лона.

Если бы тренер по серфингу Орландо оказался в этот момент там, в спаренном контейнере, наверное, Франклин также бы ухмыльнулся. Но Орландо доедал пятую банку консервов в рубке и рассчитывал завести двигатель, чтобы заработали аккумуляторы, и он смог передать сообщение. Орландо видел, как лодки с военными, рабочими и снятым с корабля оборудованием отправлялись к острову. Он ждал ночи, когда на судне не останется ни одной души, способной ему помешать, а тем временем сухогруз медленно и неизбежно дрейфовал к странному острову, который уже лежал перед ним как на ладони — ведь туман рассеялся.

Во время допроса только Нейтан попытался поспорить со своим новым статусом «пустое место».

— Теперь спрошу я. Кто здесь главный?

— «Судья». Наверное, «Президент» было бы точнее, но в нашем случае он действительно судья с соответствующими обязанностями и полномочиями.

— Я хочу с ним поговорить.

— Даже если он и согласится вас принять, поверьте, это лишь ухудшит ваше положение, — тактично, но жестко урезонил Нейтана Франклин.

— Скажите, а часто к вам заезжают лауреаты Пулитцеровской премии? — аргументировал Нейтан.

— Вы знаете, — продолжил Нейтан, увидев, что Франклин призадумался, — я пока не разобрался, что за чертовщина здесь творится и где мы вообще находимся. Из всех известных мне бандитов, пиратов, партизан и так далее… я ни о чем подобном — не скрою — не слышал. Остров, одежда эта, мусор повсюду. Но мир многообразен, могу чего-то не знать, а если уж мне хочется, я докопаюсь до истины, поверьте. Поэтому — честное слово — лучше просто проводите меня к этому судье, расскажите обо мне, спросите обо мне моих попутчиков, раз вы тут как информационная лакуна на теле человечества… Вам все расскажут, и вы поймете, что я могу быть вам очень полезен.

— Нам полезны те, кто хорошо сортирует мусор и справляется с выращиванием водорослей, Нейтан, — грустно, совершенно без иронии или сарказма проговорил Франклин.

Тем временем женщины, которых отвели в соседний контейнер, столпились вокруг Ди. Солдаты унесли Ди в соседнюю комнату, и та начала приходить в себя.

Подошел Дитмар. Женщины не знали, но осматривали их куда дотошнее мужчин. В список вопросов входили и такие бестактные темы, как последний половой контакт, количество партнеров, перенесенные инфекции (тут взгляд Грателли был неизменно строг и пытлив). Семейное положение тоже изучалось чуть ли не под лупой. Когда Данита объяснила, что переживающий за нее Пун — на самом деле не супруг, а брат, на лицах Дитмара и Грателли словно замигала надпись: «Это все меняет». А вот общих вопросов было гораздо меньше. Хотя можно было бы списать качество опроса на то, что у женщин его проводил не эмоциональный Франклин, а сухой Грателли — в котором прирожденный чиновник давно подавил зачатки веселой южноевропейской ментальности. При этом его бесстрастный допрос был лишен ноток высокомерия, которое почувствовали на себе мужчины. С женщинами в целом обходились гораздо почтительнее, а над Ди и вовсе тряслись так, будто она какая-то кинозвезда.

Кормили женщин тоже гораздо лучше, чем мужчин — кроме рыбы и водорослей, им полагался хлеб (и они не знали, что на острове хлеб — это даже не роскошь, это царское угощение), конфеты, настоящий растворимый кофе и даже консервированные сливки. Все это, конечно, невероятный для острова стол, настоящее пиршество, оценить которое сполна голодные девушки не могли. Но уплетали все равно с удовольствием, просто пытаясь насытиться. Конечно, Дитмар дал рекомендации по насыщению отвыкшего от пищи желудка, но им следовали не особенно рьяно.

Когда обед, осмотр и опрос подошли к концу, Грателли выдал Даните и Ди два наряда — навроде паранджи.

— Зачем это мне? — с трудом пробормотала Ди.

— Вы не замужем. Это значит, никто пока не должен вас видеть.

— Почему?

— Потому что нельзя допускать до вас соблазн, — серьезно уверил Грателли.

— У вас тут ислам?

— Нет, — улыбнулся Грателли, показав недостаток зубов, — у нас тут вообще нет религии. Просто так надо, потом поймете. Вам ничто не угрожает, вас накормят и оденут, так что не нервничайте понапрасну.

— Мистер, а вы почему на нас смотрите, раз это нельзя? — запинаясь, спросила Данита.

— Потому что я женат и не скучаю по женщинам.

Эмма, которой было совершенно плевать на происходящее, стояла и смотрела в окно контейнера. Четверо солдат, пришедших в контейнер, ждали распоряжения.

— Ее к мужу, — сказал Грателли, — а этих — в комнаты.

Эмма спокойно вышла за солдатами.

Как только Эмма вошла в «мужской» контейнер, к ней бросился Пун.

— Где Данита?

— Ее и Ди отвели куда-то… их одели в странную одежду, как для мусульманок…

Пун развернулся к Франклину.

— Где Данита?

Чепмен, обеспокоенный судьбой Даниты, тоже сделал шаг в сторону Франклина, но солдаты перекрыли ему путь. Франклин помедлил, будто соображая, что же ответить.

— Сейчас будет распределение, — молвил он так, будто это разом все проясняло, и вгляделся в окно, за которым как раз мелькнула чья-то фигура, — предваряя дальнейшие вопросы скажу, что сегодня вы в первый и последний раз ели бесплатно. Дальше вам предстоит обеспечивать себя самим. За кусок пищи у нас принято работать. И глядя на список ваших специальностей, сразу скажу, что работа понравится не всем.

— Мы едва передвигаемся, — возразил Альваро, — все истощены, и нам нужна хоть какая-то реабилитация, хотя бы отлежаться.

— На остров все попадают не в лучших кондициях, однако правила есть правила, — парировал Франклин.

Франклин махнул рукой, один из солдат открыл дверь, и тут же в нее — не вошел даже, а как-то шмыгнул, японец лет пятидесяти.

— Нобору! Как всегда — ремесленники первые. Что ж — забирайте вот этого, Чепмена. Чепмен, прошу вас, идите с Нобору, вам, можно сказать, повезло попасть в клан ремесленников.

— КЛАН? — изумился Чепмен.

— Пойдем, я все расскажу по пути, — дружелюбно попросил Нобору, — но тебе правда повезло, мы мало кого отбираем.

Нобору и Чепмен удалились, пропустив входящего в контейнер уже всем знакомого здоровяка Зилу. Он оглядел всех.

— Кто в армии служил?

— Этот, — Франклин указал на Пуна.

— Угу. Тогда он и еще вот этого, — уже указав на Лона, добавил Зилу. Затем развернулся и вышел наружу.

— Догоняйте, быстро, — протараторил Франклин, — и вопросов лучше не задавайте. Никаких.

Пун и Лон покорно вышли. Альваро посмотрел в окно — и увидел, как они следуют за Зилу. Тут же в контейнер заглянул красномордый, широкоплечий, в таком же странном свитере, как у Грателли и Франклина, мужчина средних лет.

— Эй, Франклин, — прохрипел он, — меня опять последним зовут, что ли? Ну? Это куда годится? Самых задохликов оставил?

— Крюгер, успокойтесь, распределение только началось.

— Кого мне? Мне еще проволоки надо метров тридцать, солярки двести литров, одежды… я все заказывал уже с месяц. Вояки свои склады заперли, так что давай с корабля, что вы там набрали?

— Спокойно, Крюгер…

— Спокойно? Да вы все охренели со своим Зилу. Нет доступа к кораблям, судья решил — ладно. Окей. Безопасность. Делитесь! Что за игры? И еще людей самых тощих мне.

— Крюгер, забирай этого, — Франклин уверенным жестом указал на сжимающего в руках плюшевого мишку Джеральда.

— Что? Ты издеваешься?

— Зато с женой.

Крюгер скользнул взглядом по Эмме.

— Аргумент. Беру.

— И Альваро возьми. Был хирургом, но рука ни к черту, — как будто оправдываясь за испорченный товар, добавил Франклин.

— Черт тебя дери, Франклин! — Крюгер двинулся к Альваро, глядя на его руку, висящую в непонятного уже цвета тряпке, переброшенной вокруг шеи. — Ну куда такое? Ну ты чего?

— У меня нет сепсиса, подвижность, наверное, восстановится, — непонятно зачем возразил Альваро в свою защиту.

Крюгер не стал даже отвечать, и, проигнорировав Альваро, прошелся вдоль контейнера, разглядывая Нейтана.

— И вот этого давай. Как тебя звать? — по-свойски обратился Крюгер.

— Это неважно. Я работал с президентами нескольких стран, я буду разговаривать только с вашим судьей, — Нейтан решил идти на принцип.

— Братец, ты рискуешь, — примирительно предупредил Крюгер.

— Не ваше дело.

— Тьфу! Пойдем, парочка. Гусь да гагарочка, — гаркнул Крюгер супругам, и те поплелись за ним.

Франклин снова и снова просматривал список, расставляя последние пометки и раздумывая над ситуацией.

— Значит, не пристроенных пока двое, — резюмировал он.

— Меня никуда пристраивать не надо. Я буду говорить только с судьей, — настаивал Нейтан.

— Прекратите, пожалуйста. Есть закон.

— Плевать я хотел. Кто ваши идиотские законы придумывает? Судья? Да он кретин. Имбицил. Тупица.

— Вы напрасно оскорбляете, за это можно поплатиться.

— Очевидно, через суд? Тогда трахал я мать вашего судьи, вам что еще надо?

— Ну ладно, ладно. Ход остроумный, но не факт, что вам от этого будет легче. Парни, давайте его в досудебный контейнер.

Солдаты вывели Нейтана под локти, довольно жестко скрутив руки за спиной.

— Ну и характер, да? — обратился Франклин к Альваро.

— Вы знаете, он вообще человек умный. Мы выжили во многом благодаря ему.

— Любопытно. Что ж, Альваро, давайте я провожу вас к медикам.

Между тем Нобору уже вел Чепмена по городу, и на Чепмена оглядывались все без исключения жители. Еще бы — обычная одежда Чепмена здесь не просто выделялась, а выглядела каким-то космическим одеянием. На острове почти никто не был одет в ткани — только изредка встречались люди в потрепанной футболке или флисовой кофте. В основном же все носили пластиковую одежду различного качества — где больше похожую на доспехи — видимо, какой-то бедняцкий вариант; где одежда состояла из более мелких фрагментов, как макулатура после шредера, только пластиковая; совсем редко — из волокон, тонких, как нить. Обитатели острова — и мужчины, и женщины, и даже дети были одинаково коротко стрижены и все куда-то непременно двигались — или с тележками, или с каким-то грузом на руках. Все что-то тащили, были заняты, и Чепмен подумал, что прохлаждаться здесь не очень-то принято. Он замечал редкие входы в контейнеры, лестницы на вторые этажи, узкие проходы между рядами контейнеров, за которыми угадывались некие дворы или что-то подобное. Не было видно никаких вывесок, а функцию номеров домов выполняли числа, которые были промышленным образом нанесены на контейнеры еще тогда, когда эти железные коробки служили просто грузовой тарой.

Чепмен, казалось бы привыкший за время путешествия к нахождению в постоянном смраде, не мог не скривиться от едкого и удушливого запаха острова — от этой вони першило во рту, и виной тому были канавы, в которых даже не текли, а просто плавали фекалии и иные, неясного происхождения, полуразложившиеся отбросы. Канавы пролегали вдоль каждой улицы, по которой шли Чепмен и Нобору, и свою очистительную функцию совершенно не выполняли.

Пройдя не более километра по узким улочкам контейнерного города, Чепмен и Нобору оказались на площади, довольно просторной для тесно застроенного острова. Пространство размером 70 на 50 метров отчего-то было почти пустым — просто поле из пластикового «асфальта», такого же, как и всюду. Однако контейнеры по периметру поля образовывали нечто похожее на амфитеатр, на втором и третьем этажах виднелись какие-то подобия трибун: кресла, навес, но небольшие — всего на пару десятков посадочных мест. А передний ряд контейнеров был забит лавочками — первой чертой условно «нормальной» жизни, которую Чепмен увидел на острове.

Нобору повел Чепмена мимо этих самых лавочек к одному из углов площади. Чепмен рассматривал прилавки — передвигался Но-бору небыстро, так что глаз студента сразу подметил: лавочки делились на продуктовые и ремесленные. В продуктовых виднелись водоросли, какие-то комки странных морских растений, нечто вроде прессованных хлебцев из некоего морского субстрата, которые, кстати, готовились тут же, посему прямо из двери лавочки валил дым от плохо сваренной железной печи. В «ремесленных» лавочках тоже шла работа: переливался в какие-то формы пластик, что-то стучало, латалось, сшивалось — и все вместе напоминало средневековье, где любой продукт труда был создан «живьем», без машины и конвейера, без единого намека на системность работы.

Чепмен вопросов не задавал, а Нобору не навязывался в экскурсоводы, поэтому весь путь они провели молча. В углу площади Но-бору указал на лестницу, и они оказались на втором этаже. Чепмен еще не успел войти в контейнер Нобору, как над площадью — из репродуктора (все-таки не все здесь средневековое!) разнесся уже знакомый голос Франклина:

Зазвучала какая-то истерически тошнотворная и быстрая мелодия в стиле рэп-кантри, такого модного на большой земле в последнее время. Чепмен взглянул на Нобору, который, кажется, даже не обратил внимания на это сообщение.

— Скажите, а что значит прощание? — на самом деле все уже поняв, спросил Чепмен.

— А что же еще это может значить? Затопят.

— А зачем?

— Затем, что иначе он уткнется в остров и все тут разрушит.

Всю ночь Чепмен метался по постели в мыслях о Ди. До него дошло, что это была не случайная привязанность в экстремальных условиях, а какая-то необходимость, нечто грандиозное, без чего теперь он не мог и помыслить своей жизни. К чисто романтическим переживаниям добавлялось жуткое, съедающее его чувство тревоги за Ди. Под утро Чепмен заснул с мыслью, что днем, во время обеденного перерыва, обязательно отыщет контейнер невест и встретится с ней, и что-то ей скажет, и как-то сможет устроить так, чтобы они были вместе, невзирая на правила острова — а может, и следуя им, позовет ее замуж, или выиграет в дурацкую лотерею. Как все это случится, Чепмен, разумеется, не знал и плана четкого не имел, но убежденность его была такова — раз уж вместе они пережили ужас контейнера, то это им точно под силу быть вместе и дальше.

Он едва вытерпел полдня, отливая посуду и какие-то неведомые пока детали, похожие на мебельную фурнитуру. Чепмен и не вникал даже, что вообще делает, но из-за боязни ошибиться работа спорилась — и он растапливал и лил пластик, и Нобору, его шеф, был им доволен. Сам Нобору в обед побрел в «мерзкую комнату», а Чепмен остался дожидаться водоноса. Им оказался Лон, который был рад встрече и, кстати, знал уже, где находится контейнер с невестами — он стоял в самом конце его маршрута, что вызвало даже некоторую зависть других водоносов: соблазнительные и неприступные невесты были неиссякаемой темой мужских обсуждений. Чепмен же, отмерив три литра воды для себя и Нобору, почти вприпрыжку пустился в конец улицы. Он сумел незаметно пройти мимо своего шефа, стоявшего в очереди в ту самую комнату с порножурналами; миновал проституток и по часовому у входа догадался, что перед ним — контейнер невест. Чепмен не спеша, стараясь не привлекать внимания солдата, обошел контейнер, подыскивая к нему подступ — но контейнер располагался вторым этажом, к нему вела единственная лестница. К ней студент и направился — надеясь только на удачу, но солдат четко дал понять, что ни Чепмен, никто иной, кроме строго ограниченного списка лиц, в контейнер не попадет.

Чепмен заметил, что между контейнером невест и соседним было небольшое пространство, в которое мог бы влезть лишь ребенок. Понизу там проходила сточная канава, а сверху виднелось окошко. Чепмен продолжил прогулку и в полуквартале от этого места обнаружил подъем на второй ярус. Он задумал забраться здесь наверх, по крышам вернуться к контейнеру невест, подползти к окошку и попытаться переговорить с Ди. Делать это тотчас же представлялось опасным — на улочке рядом с подъемом были люди, потому Чепмен успокоил себя тем, что отправится туда сразу же после работы.

На обратном пути Чепмен увидел идущего к невестам полковника Фостера. Полковник постучался — и тонкий голос Ди ответил: «Входите». Чепмен понадеялся хоть мельком увидеть Ди, но солдат грозно прикрикнул:

— Чего ошиваешься?

Чепмен отправился обратно — на работу.

Ди и Данита засыпали Фостера вопросами о своем будущем, но тот был готов говорить только о пище, воде и прочем быте. Ди успокоила его, что еды у них даже больше, чем они могут съесть, и часть их пайка вполне можно раздать солдатам.

— У солдат свой паек, — отрезал Фостер.

— Но они голодные… ночью зашел один и ел рыбу, я так перепугалась, — брякнула Ди и поняла, что именно брякнула: Фостер тут же переменился в лице.

— Кто это был? Кто заходил сюда?

Ди промолчала — ничего хорошего для солдата такой вопрос не подразумевал. Фостер развернулся, открыл дверь.

— Кто был на дежурстве ночью?

— Саттерли, — мигом ответил дневной дежурный, — и Мак-Кеннон.

Фостер запер дверь, еще раз опросил невест, а после удалился.

Саттерли был помещен в запертый контейнер, в котором еще днем раньше томился Нейтан. Воровство на острове, конечно, наказывалось, но все-таки было не критично; а вот проникновение в контейнер невест являлось страшным преступлением, поэтому и задержание Саттерли, и скорый суд над ним были неизбежны.

Обговорить участь Саттерли с Судьей отправился Зилу как руководитель проштрафившегося клана.

— Казним перед матчем, — таково было резюме Судьи.

— Но его интересовала только рыба, невест он не трогал, — попытался отстоять позицию Зилу.

— Так у нас теперь проникновение в контейнер ничего не значит? И потом, откуда нам знать, что могло взбрести ему в голову, если бы его не спугнули! Или гибель девушек вас не беспокоит?

— Сэр, заверяю вас, мои люди не имеют к этому…

— Сначала найдите убийц Моники, а потом заверяйте! Может, это и был Саттерли?..

Зилу решил не перечить Судье. Речь шла о том, что после прошлого бала, несколько месяцев назад, одна из невест была изнасилована и убита — ее тело нашли на берегу. Зилу, в обязанности которого входили и полицейские функции, не смог найти убийцу. Вскоре произошло еще одно нападение на молодую девушку, которая осталась жива, потому что сама сумела убежать от преступника, но запомнить его лицо не сумела — он был в маске. Остров жил в страхе, некоторые даже запрещали своим женам и дочерям выходить из контейнеров с наступлением темноты; многие обсуждали бездействие и бестолковость Зилу, и это сказывалось на нем — военные медленно, но верно теряли авторитет. Пожертвовать Саттерли в такой ситуации означало бы немного поубавить народный гнев, — но опять же не для Зилу — ведь его люди не врываются в контейнеры невест.

В дверях дома Судьи Зилу разминулся с Диамидом и Орландо. Поскольку Диамид делал войлочную одежду, его знали практически все, он мог невозбранно ходить в «элитную» часть острова и имел доступ к Судье, а порой для него открывалась святая святых — склады, где он мог купить консервы, или кроссовки, или, например, крупу — все то, что составляло на острове дефицит. Диамид рассказал предысторию Орландо и то, что парикмахер хочет оставить его при себе. Судья немного поразмыслил и вызвал Нейтана, который подтвердил правдивость слов Орландо.

Решение было следующим — за внеочередное право взять на работу нарушителя Диамид оплатит полную амнистию Орландо и внесет в казну две сотни чипсов. Кстати, Орландо так и не понял, в чем провинился, — но на деле его вина была довольно тяжела — он сбежал от солдат, уклонился от распределения, посему назначенный Судьей штраф был весьма снисходительным, но все же достаточно весомым, чтобы для Орландо компенсация расходов Диамиду превратилась в настоящее долговое рабство. Орландо на самом деле даже не думал переживать об этом пресловутом рабстве, ибо у него уже родился новый план действий, полный отчаянной идиотии — собственно, как и все прежние его действия. В голове Орландо зрел план ПОБЕГА с острова, его мозг отказывался замечать преграды, будто из всех миллионов вариантов будущего остался только один, неизбежный и в сознании Орландо уже наступивший. В его глазах маячил образ Евы — прекрасной, юной, подтянутой, в белом пляжном платье. Орландо вылезает из моря после тренировки, а Ева бежит к нему, несет сок. Грудь Евы — упругая молодая грудь, четко очерченные ареалы темных сосков, ее крепкая задница, ее твердый живот, ее ласковые руки и длинные, черные, не выгорающие ни в какой солнцепек волосы, и стремление к ней, как к самой жизни — вот и все, что владело Орландо.

Проникнутый этой мечтой, до которой он мысленно уже дотянулся, Орландо стриг проституток и работяг — всех, у кого волосы длиннее двух дюймов, необходимых для валяния их в мыльном растворе, стриг и думал только о том, где бы взять лодку и продовольствие.

Кратко расскажем, как прошел день у остальных героев: Эмма и Джеральд работали на мусорном берегу так же уныло, как и в первый день. Джеральд, как помешанный, все путал и выводил из себя бригадира Мика, а Эмма все думала о том, что можно отправить Джеральда на другую работу, где он получит рыбы и другой вкусной и полезной еды, и может, и правда, его мозги встанут на место. Поразительно, но Эмма сосредоточивалась на мыслях о Джеральде, а не о покойной Мими, о которой муж в минуты относительного просветления одержимо твердил, искал ее, и, не добившись ответов, уходил обратно в свое сумрачное состояние.

Нейтан был занят книгой, о которой договорился с судьей. Ему дали доступ в архивы острова — то есть, по сути, разрешили ковыряться во всех бумагах, которые кипами лежали у Франклина в контейнере. Там было все: анкеты всех прибывших (за исключением самых «старых»), там же — почти все книги, имевшиеся на Немо, всего около пяти тысяч штук на английском языке и столько же — на прочих. Нейтан бесцеремонно требовал помощи Франклина, который, признаться, был не силен в каталогизации, и разобраться в этом бумажном хаосе мог только сам. Франклин выполнял указание Судьи послушно, но формально: доступ к архиву предоставил, но помощи никакой не оказывал. Нейтан злился и по-черепашьи разгребал бумаги, постепенно проникая в историю острова. За один день тут многое не успеешь — Нейтан смог лишь приблизительно выстроить первые вехи истории острова. Все началось с отдельных суденышек и всего нескольких десятков скитальцев. Население резко выросло, когда к ним прибавилось два крупных судна: круизный лайнер и сухогруз, которые был пришвартованы друг к другу и в таком состоянии образовали если не основу острова, то какую-то стационарную базу для целых двух тысяч человек. Дальше следовал некий переломный момент, упоминания о котором не находились, целый год попросту отсутствовал в архивах. А затем огромные суда были заменены искусственной сушей из пластика, и остров начал расти к своему теперешнему состоянию. Но как осуществился этот переход, почему люди отказались от готового дома и решили возводить атолл, было неясно. Нейтану стала интересна эта загадка, и он планировал в первое время поработать именно над ней.

Лону удалось — лишь на секунду — увидеть Даниту. Лон протянул ведро, Данита взяла его, и солдат захлопнул дверь. Но в глазах Даниты Лон увидел достаточно — он впервые понял, что симпатичен ей и может на что-то рассчитывать. Лон, в силу своих совсем уж спортивных мозгов, не задумывался ни о ее грядущем замужестве, ни об островных правилах и прочей лабуде. Он просто был счастлив улыбке Даниты, этой маленькой смуглой бестии, которую он в своих грезах закидывал себе на плечо одним движением.

С Альваро приключилась любопытная история. Вечером нищие изготовили густое варево из улова. Пресной воды, конечно, не было, обходились соленой — растягивали над кастрюлей пленку, на которой конденсировался пар. Его собирали, пили, использовали в готовке. Альваро не стал ждать супа и отужинал своими водорослями. Бродяги, включая Хромого Карла, Немого и Эрну, развалились вокруг очага и отдыхали. Внезапно Немой вскочил, схватил нож Карла и закричал:

— Доктор, вытащи его из меня!

Альваро приблизился.

— Слушай, брось нож, я тебя осмотрю.

Немой послушно отдал нож испуганному Карлу. Альваро осмотрел живот, пальпировал его, посмотрел спину — и ничего не заметил. Не прощупывались ни опухоли, ни отечность тканей; не было сыпи и вообще ничего подозрительного.

— Опиши, где болит, — попросил Альваро.

— Ничего не болит. Он внутри меня! Внутри!

— Что ты чувствуешь?

— Он жрет меня изнутри, черт подери, доктор! Он жрет меня!

— Да кто? О ком ты?

— Этот сукин сын, огромный червь жрет меня, док!

Немой снова схватил нож, вырвав его из рук Карла.

— Сейчас покажу!

Он пырнул себя в живот и провернул лезвие. У Альваро все внутри закрутило от одного только зрелища, но сам Немой будто ничего не чувствовал. Поток крови хлынул из него, но он продолжал резать, будто действительно хотел иссечь что-то в своей утробе. Альваро, бродяги и даже лидер шайки — Карл, не сразу поверили своим глазам, но как только поняли, что это происходит взаправду, бросились на Немого, отняли нож, уложили его на землю. Было поздно — он раскурочил себе внутренности так, что пострадал кишечник, печень, почки — его было не спасти, и он умер в течение минуты, хохоча и покрикивая: «Вышел, скот, ахаха, вышел, ублюдок, мать твою растак!»

— Что он ел? — спросил Альваро у Эрны.

— Да то же, что и все — похлебку.

— А что-то особое?

— Особого у нас тут не бывает, — пожала плечами старуха.

— Слушай, док, он же лопал кальмара, — припомнил Карл, — так и еще двое ели. Или даже больше.

Тут Карл махнул рукой на спящих.

— Похлебку никому не есть! — скомандовал Альваро, а сам изъял из нее кусочки кальмара и упаковал в свой пакет. — А этих надо будет разбудить. Придется делать промывание.

И все, все, все — знали о том, что вечером остров ждет футбол. Об этом говорили Нобору и бригадир Мик, Франклин и Миливой, Фостер и Зилу, проститутки и ремесленники. Футбол был единственной общей религией острова, одной ареной, где сталкивались кланы, где борьба была прямой и честной, а зрелища хватало всем поровну. Этим вечером должен был состояться матч между командой военного клана и командой мусорщиков, фаворитами сезонного турнира.

Вечером над островом разнесся голос Франклина:

К восьми вечера на площадь начал стекаться народ. Контейнеры в три этажа располагались ступенями — так, чтобы могло разместиться максимальное количество зрителей. Кроме того, у боковых контейнеров обнаружились откидные стенки, которые стали частью трибуны. Люди грудились повсюду, а само поле, расчерченное вплавленным пластиком, охранялось вооруженными до зубов вояками. Рабочие устанавливали ворота в незаметные металлические колодцы. Затем посреди площади открыли люк, в который опустили насос, но Зилу подошел к рабочим, остановил их, и это означало только одно — перед матчем запланировано еще что-то. Народ на трибунах томился и ждал начала мероприятия. И вот наконец на пустую трибуну по отдельной лестнице стали подниматься привилегированные зрители: Мариэлла, Крюгер и другие главы кланов со «свитами», а также врачи и прочие граждане, причисленные к «верхушке» острова. Место за микрофоном на краю этой трибуны занял Франклин: «Матч скоро начнется! Поприветствуем Судью!» По площади пронеслись жидкие аплодисменты. По лестнице поднялся Судья, следом за ним — прислужники, а затем под конвоем завели Ди и Даниту и только за ними, на правах особых гостей, пустили остальных пассажиров «Линкольна» — отсутствовал только Альваро. А вот Орландо был — он появился неожиданно для большинства своих попутчиков, и его принялись обнимать, как члена семьи, наперебой спрашивая: как же он выжил, что произошло, где он теперь?

Франклин одобрительно прокомментировал воссоединение в микрофон: «Друзья, перед вами новички нашего острова, пассажиры „Линкольна“! Особо отметим двух прекрасных невест, Ди и Даниту!» Тут уже аплодисменты стали плотными, нарастающими, настоящими. Послышались свист и улюлюканье, и даже возгласы, обращенные к девушкам — все сплошь сексуального значения: «Какие буфера!», «Выходи за меня!», «Ох, я бы ей заправил».

— Слово Судье! — громогласно объявил Франклин и подал микрофон главе острова.

— Дорогие сограждане! К несчастью, наш сегодняшний праздник омрачен преступлением. Прошлой ночью солдат по фамилии Саттерли самовольно вошел в контейнер невест и хотел совершить над ними насилие! К счастью, его удалось быстро остановить. Но, как вы знаете, в подобных случаях суд не медлит. Решение вынесено однозначно — казнь. Прошу, выводите!

Саттерли с мешком на голове вывели на площадь. Его руки были связаны за спиной, и Фостер привязал к веревке еще одну, длинную. Двое солдат привязали к ногам Саттерли груз — специальный короб из пластика, утяжеленный внутри чем-то плотным. Судья махнул рукой. Саттерли сопротивлялся, но уже четверо солдат столкнули его в люк посреди площади, следом закинули груз. Толпа на стадионе с жадностью наблюдала казнь и заревела, как только тело камнем ушло под воду, а солдаты схватились за веревку. Фостер громко — так, что было слышно и без микрофона, отсчитал до ста восьмидесяти и поднял руку. Мертвеца вытащили на поверхность, сняли веревки и груз и поскорее унесли с площади.

— Еще пару минут! Как только рабочие заполнят площадь водой, мы начнем игру! — как ни в чем не бывало воскликнул Франклин.

Около люка уже шла работа: туда погрузили насос, и несколько рабочих принялись качать воду прямо на площадь. Только тут новичкам стало понятно, почему площадь была утоплена сантиметров на десять ниже относительно улиц.

— Они убили его? — тихо произнесла Ди. — Они убили его за кусок рыбы?

Орландо, воспользовавшись моментом, обратился к пассажирам «Линкольна»:

— Ребята, надо отсюда бежать.

На него воззрились два десятка глаз.

— Говорю, надо бежать. Это реально. Я знаю, что где-то на острове есть катера.

— Да, на базе, — тут же подтвердил Пун.

— Нам нужно продовольствие, катер, топливо и немного решимости! — воскликнул Орландо.

— Парень, погоди, давай позже об этом. Здесь небезопасно. Я работаю с Судьей, мы легко соберем все, что ты назвал, — остановил его Нейтан.

— А как мы увидимся? Здесь с работы не отпускают…

— Я могу ходить, где хочу и когда хочу. Найду тебя сам. И вас, понятно? А сейчас молчок, — отрезал Нейтан, — Иначе с нами будет, как с тем.

Ди тихонько плакала, приговаривая, что она не хочет тут оставаться. Чепмен попытался приобнять ее, но подскочил солдат, который следил за неприкосновенностью невест, и Чепмен сделал шаг в сторону.

Рабочие быстро наполнили площадь, собрались и ушли. Франклин объявил выход команд, и на поле вышли две команды по шесть игроков с каждой стороны. Мусорщики — в зеленой форме, военные — в черной. Вратари были в красном — отчего-то оба. Форма, как и все на острове, была сделана из пластика, но самой искусной выделки. Франклин, подле которого уже выстроили девушек, опять взял слово:

— Перед тем как начать матч, мы разыграем билет на бал! Но представим самих невест — вновь прибывшие Ди и Данита! И дочери острова — Роза, Ханна и Шанти! Прошу, Грателли!

Грателли с важным видом выступил вперед, достал штуковину наподобие огромного велосипедного замка, где три ряда цифр были нанизаны на пальцы с шарнирами, и раскрутил их. Франклин присмотрелся.

— Три три один! Обладатель номера три три один есть на трибунах?

Среди мусорщиков показалась рука.

— Назовитесь!

— Эл, Мэтиссон!

— Эл Мэтиссон посетит бал и поборется за руку любой из пяти наших невест.

Франклин, оглядев публику, сделал хитрый вид.

— Друзья! Поскольку невест пятеро, мы разыграем еще один билет на бал! Но — только среди тех, кто готов кое-чем пожертвовать. Правила просты — вы вызываетесь и получаете право пробить в ворота от других ворот. Если забиваете в девятку, билет ваш. Если промахиваетесь — навсегда лишаетесь права на участие в лотерее. Кто готов?

По трибунам прошел ропот. Задача и правда была непростая — между воротами около пятидесяти метров. На трибунах нашелся лишь один отчаянный футболист. К удивлению Франклина, Лон тоже вызвался участвовать в состязании.

Первым бил отчаянный — парнишка лет двадцати, с худыми бледными ногами, нескладный, неловкий даже в походке. Он встал у мяча, по щиколотку в воде, присмотрелся к дуге, которую специально навесили на «девятку» ворот, чтобы точно оценить — угодит туда мяч или нет. Бить решил с шага, без разбегу — да и как разбежишься для точного удара в воде? Стадион притих, Лон наблюдал за происходящим внимательнее всех. Парнишка занес ногу, и уже в этот момент Лон понял, что он не попадет — глаз уловил заметную дистанцию между согнутым коленом и мячом — бах! Мяч улетел выше ворот. Несчастный, осознав, что его проделка стоила ему гипотетической супруги, понуро побрел с поля. Франклин вызвал Лона. Тот легкой походкой, преодолевая воду так, будто бы ее и нет, подошел к мячу. Взял его в руки — мяч был необычным — из пластика, очень жестким, будто набитым какой-то плотной ватой, а не надутый воздухом. Лон подкинул мяч и поймал ногой, голеностопом, покачал его. Стадион пришел в настоящее напряжение — стало ясно, что шансы Лона реальны. Лон уронил мяч с ноги в воду, замахнулся, и по изящной, изогнутой траектории отправил мячик прямо в девятку. Стадион взвыл. Франклин закричал: «Билет достается Лону, вновь прибывшему, из клана военных! Что ж, будем считать, что это хороший знак для их команды». Футболисты начали выходить на поле, взгляды всех военных были прикованы к Лону.

Лон получил свой билет из рук Франклина и отправился к своим, к новичкам. Он встал рядом с Данитой, с которой перемигнулся. Данита улыбнулась в ответ — это значило, что завтра она скорее ответит «да» ему, чем другим. Лон придвинулся к Даните насколько смог, незаметно протянул ей билет, она посмотрела на него и вернула обратно, задержав пальцы в ладони Лона. Все это не ускользнуло от глаз Пуна, который придвинулся к Лону.

— Эй. Я буду решать, когда она выходит замуж!

— Ты в курсе, какие здесь законы? Завтра ее заставят выйти замуж, хочешь ты этого или нет, — парировал Лон.

— Я знаю.

— Ну и? Ты предпочтешь отдать ее неизвестно кому, чем мне, который прошел с тобой в миллиметре от смерти и не обосрался?

— Надо было сразу сказать, что я его жена, — неожиданно выпалила Данита с вызовом.

— И хорошо, что не сказала. Вы же ничего не знаете друг о друге, — вступил в разговор и Чепмен, который, видимо, уже обдумывал подобный вариант.

Пун задумался — действительно, ничего хорошего на этом балу его сестру не ждет. Данита, хоть и слушала разговор брата с Лоном, продолжала улыбаться — она понимала, что ситуация сейчас Пуну не подконтрольна.

Обсуждение проходило на фоне уже идущего матча. Из-за залитого водой поля игра больше напоминала пляжный футбол: много навесов и ударов головой, нет нижних пасов. На поле выделялся Грэм, парень лет тридцати, капитан команды мусорщиков — наверное, он был единственным, кто хотя бы знал правило — отдал-открылся. В остальном футбол напоминал невнятную возню с редкими ударами по воротам.

— Зачем они воды налили? — удивлялся Чепмен.

— Это от падений. Поверхность жесткая, — молниеносно ответил Лон, — а уровень у них — как во дворе. Какой-то бред, чушь… вообще не умеют играть. Черепахи ползают по полю, пинают друг друга по ногам.

Эмма и Джеральд не обращали внимания на футбол. Джеральд все бормотал — почему же они не взяли на матч Мими? Эмма сдерживала слезы и смотрела перед собой невидящим взглядом. Она все думала о той страшной работе, где дают рыбу, — и понимала, что выхода нет, и придется завтра как-то пристроить туда Джеральда. Наверное, надо будет попросить помощи Крюгера.

Пун, который долго обдумывал свою мысль, наконец ее сформулировал и обратился к сестре. Чтобы никто ничего не разобрал, он перешел на филиппинский язык:

— Данита, ты будешь моей женой.

— Что? — не поняла Данита.

— Мы скажем, что мы муж и жена. Что мы не поняли сразу, что случилось, плохо говорим по-английски. Мы друг о друге знаем все. Ты рассказывай все о нашей семье, а я — о семье Пешавайи, будто я их старший сын. Тогда нас не поймают.

— Пун, ты с ума сошел?

— Это ты сошла с ума, позоришь меня, готова лечь под первого встречного. Отец бы тебя уже на части разорвал за такое поведение. Я старший, я за тебя отвечаю, — настаивал Пун.

— Да ну? Я сутки просидела в каком-то контейнере, ты даже не пришел.

— Я не мог. Я спрашивал, где ты. Мне сказали — все в порядке.

— А ты когда спрашивал, не называл меня сестрой?

— Вроде бы нет.

— Пун, я не хочу притворяться…

— Или так, или сам тебя порешу.

— Сам ему скажи.

Данита сглотнула. Она знала, что брат чтит обычаи, и остров не станет ему помехой, чтобы с ней разобраться. Пун развернулся к Лону.

— Она будет моей женой. Точка.

Лон не сумел понять, о чем речь, и посмотрел на Даниту. Она кивнула. В этот момент мяч залетел в ворота, и мусорщики принялись неистово кричать — гол забил их капитан, тот самый Грэм.

— Гол! И какой! Грэм снова доказал, что он не просто так капитан команды и готов снова и снова оправдывать надежды болельщиков. Впервые за два года мусорщики ведут в счете! Ну и игра сегодня, друзья! — прокомментировал в микрофон Франклин.

Забивший гол Грэм кружил по полю, а потом плюхнулся в воду. На трибуне Зилу нехотя пожал руку улыбающемуся Крюгеру. Уже через минуту Грэм забил еще один гол. А под занавес матча, который длился всего сорок минут — два тайма по двадцать, выстрелил и третьим. Ликующие мусорщики и приунывшие военные разошлись сразу после свистка. Трибуны тоже мгновенно опустели. Покидая стадион, Чепмен успел шепнуть Ди: «Приходи к окошку сбоку вашего контейнера. Я буду там через полчаса». Внизу, у трибун, Чепмена поджидал Лон, который протянул ему призовой билет на бал: «Мне он больше не нужен. А тебе может повезти». Чепмен взял билет и округлил глаза — вот оно, счастье само упало в руки!

Рабочие осушали площадь, откачивая воду механическими насосами. Лон воспользовался моментом и, чтобы избавиться от накопившихся эмоций, чеканил мяч и раз за разом долбил по еще не убранным воротам. Данита, которую вместе с Ди уводили под конвоем, на секунду задержалась, чтобы посмотреть на Лона, и поймала его вопрошающий взгляд. Солдаты подгоняли девушек, и Лон вновь принялся чеканить. Площадь покрылась туманом.

Орландо и Нейтан вместе отправились по улице, подальше от чужих глаз, чтобы спокойно обсудить спонтанную идею о бегстве. Исходные данные были таковы: у Орландо есть знакомый парень — сын Франклина, Ченс, который заинтересовался побегом. Нейтан понимал, где достать приборы и прочее барахло для путешествия — разумеется, в кладовых Судьи, о которых он уже слышал. Кое-что было и на маленьком складе Франклина — там точно можно было взять рации и навигационные устройства. Нейтан и Орландо договорились действовать сообща, и, по возможности, провернуть побег в ночь бала, до которого оставалось два дня. Безумец разговаривал с безумцем о безумной затее, и оба считали, что размышляют разумно, — Нейтан прикидывал расходы топлива и еды, и, зная их истинные координаты, предположил, что им надо будет следовать на восток, к острову Пасхи. Местоположение острова — первое, что он начал искать в архивах, и уже найдя, понял, что оно заложено в его названии. Остров Немо назывался так в честь Точки Немо, реального полюса недоступности, наиболее удалённой от суши точки на планете, где теперь находился контейнерный город. Орландо был одержим идеей выбраться и увидеть Еву; Нейтан же жаждал рассказать об острове на большой земле, стать первым, кто это сделает и вновь укрепить свою славу всемирного искателя приключений. Мальчишки, одним словом.

Продуманнее их действовал Чепмен, которому подфартило с билетом. Он пришел на уже изведанную улицу, мимо знакомой лестницы с часовым. Тихо залез на контейнер второго этажа и на цыпочках прошел по крыше, отсчитывая в уме контейнеры, чтобы не пропустить свой пункт назначения. Найдя тот самый лаз и то самое окошко, он швырнул внутрь припасенную заранее пластиковую пробку, и из окошка тут же высунулось личико Ди.

— Привет, Чеп!

— Привет, Ди! Нас могут засечь… у меня для тебя прекрасная новость — я получил вот это, — Чепмен показал билет.

— Это на бал?

— Ага!

— И это типа предложение руки и сердца?..

— Дорогая Ди, поскольку я лежу на крыше и вынужден говорить шепотом, просто представь, что мы с тобой в ресторане где-то в Калифорнии или в Южной Англии — не знаю, что тебе ближе. Я стою на одном колене, в бокалах вино, ты слегка пьяна. А я долго за тобой ухаживал — дарил цветы, позволил обыграть себя в гольф, ну или что там…

Ди готова была хохотать — до того странным, романтичным и смешным ей показался этот монолог.

— Только не смейся, меня же пристрелят! — продолжил Чепмен. — Дорогая Ди, согласись послезавтра, на балу невест выйти за меня замуж. Ты знаешь, что я готов на всё, пожертвую всем ради тебя и разделю с тобой последнее.

— Да, да, конечно, да!

— Дело за малым — не прогуляй бал!

— Да мне не до прогулок вообще-то. Я тут под замком.

— Если серьезно — ты как?

— Вообще, купаемся в роскоши, судя по тому, что говорят остальные… Но из-за меня они казнили его, этого солдатика.

— Выбрось из головы. Он знал местные законы — и знал, что ему не стоит к тебе лезть. Ты тут ни при чем, дорогая!

Из-за угла показался часовой, который замер и принялся всматриваться в лаз. Чепмен успел расслышать шаги и убраться за линию крыши. Он медленно отползал. Ди помахала ему рукой и для отвлечения внимания запела: «Я буду качаться на люстре, на люстре, я буду жить так, будто слова „завтра“ и не существует».

В горе мусора не так-то и сложно отыскать пару бутылок и какой-нибудь шланг. А вот достать пресную воду — та еще задачка. У бродяг был небольшой запас — они копили конденсат тумана, растягивали в дождь пленку с дыркой посередине, чтобы вода с большой площади собиралась в ведро. Но на десяток нищих накопления всегда были мизерны, так что в распоряжении Альваро оказалось всего полтора ведра воды.

Шланг отходил от горлышка воронки, вырезанной из пластиковой бутылки, и через рот заходил в горло одному из разбуженных бродяг. Альваро упорно заталкивал шланг глубже и глубже, пока Карл, Эрна и еще один нищий держали бедолагу. В воронку выливались несколько литров воды, уходили глубоко в пищевод, бродяга метался, но Альваро был неумолим. Затем вода начинала выходить из трубки — и из мутной постепенно становилась чистой. Когда док вынимал трубку, бродяга опрокидывался на колени, его рвало, рвало бесконечно, надрывно. Альваро отдал приказание:

— Следующего!

Следующий бродяга лежал на спине, запрокинув глаза почти что внутрь черепа, и бормотал:

— Корабль! Круизное судно класса «Оазис» — «Морская империя», двадцать два ресторана на борту!

Этого схватили и держали. Промывание за промыванием, глотка за глоткой, пищевод за пищеводом, Альваро спасал тех, кого, как ему кажется, можно было спасти. В процессе он заметил, что бродяги почему-то почти не дергались и мало сопротивлялись трубке и вливанию — будто поцарапанная гортань — это уже не больно; будто рвота, сжимающая диафрагму до минимума, — это ничто.

— Так, самых тяжелых промыли… — задумчиво произнес Альваро, глядя на четверых бродяг, лежащих рядом друг с другом и бормочущих какую-то чепуху. Еще один — по оценке Альваро и по показаниям Эрны — более легкий, ибо съел очень мало — сидел на берегу, пялился в никуда и повторял реплики из какого-то фильма, будто бы разыгрывал диалог на родном португальском языке, который Альваро мог понять только отдаленно. Бродяга услышал начало матча на стадионе — голос Франклина, потом крики людей, постепенно сливающиеся в единообразный гул толпы, и обратил свой взор туда — к свету, который лился со стадиона, освещая крыши и решетчатую антенну в центре острова.

Хромой Карл придвинулся к Альваро.

— Док, а что с нами? Меня тоже чуть торкнуло, но только чуть… я того кальмара не ел. Они все ели.

— Наверное, в этом моллюске есть какой-то нейротоксин или что-то в этом духе. Видишь, тяжелые галлюцинации плюс обезболивающее действие?

— Нам его выбрасывать, если опять попадется?

— А вы опять отравиться хотите? Это же смертельно опасно, — Альваро перевел взгляд на труп.

— Жаль его. Зато продадим, — Карл свел все к бренной жизни.

— Это как?

— А рыбу чем, по-твоему, кормят? То-то и оно. Купят. А поскольку безклановый — ничего не сделают. С нашим братом тут так — хочешь бей, хочешь режь — Судье плевать.

Альваро настолько устал, что не стал расспрашивать о процедуре продажи трупов, расценках и прочем. Он просто выключился, уложившись на бок, больной рукой вверх.

Утром, когда солнце начало припекать, Альваро схватил ведро и отправился к Паскалю. Поскольку в контейнеры-теплицы его больше не пускали, Альваро подождал на берегу, где Паскаль обычно курил, и через некоторое время тот действительно вышел.

— Альваро! Выглядите скверно! Вам хуже?

— Нет! Наоборот! Мне очень повезло, и, благодаря смерти одного несчастного, я на пороге открытия.

Альваро поставил у ног Паскаля ведро с остатками морского гада.

— Понятия не имею, что это… надо будет взять книжку и попытаться классифицировать. Но по таким кусочкам… ох, вряд ли. А при чем тут смерть, и что вас так заинтересовало?

Альваро рассказал о происшествиях этой ночи и завершил своим выводом:

— Надо все это изучить. И попытаться сделать из него обезболивающее с мягким галлюциногенным эффектом.

— Хм. А вы уверены, что на них подействовало это варево, может, что другое?

— Ну как такое может совпасть?

— Соглашусь. Раз уж я такого на острове ни разу не видел, думаю, им просто не повезло поймать какую-то редкую штуковину. Но ладно — попытка не пытка. Пойдемте-ка ко мне. У меня есть несколько книг… может, там что разыщем. В конце концов, в мире не так много, думаю, моллюсков с подобным ядом в тканях, в железах, в чернильном мешке… ну или где там еще у них бывает яд.

Вдвоем, как заговорщики, а на деле, чтобы скрыть присутствие Альваро на территории клана, они углубились в сектор аграриев, в котором и располагался личный контейнер Паскаля. Порывшись в книгах и альбомах, нашли то, что их интересовало — название моллюска и упоминание о том, что он ядовит, причем именно так, как и полагал Альваро. Паскаль, однако, находке был не столько рад, сколько озадачен. Глядя на картинку, он спросил:

— И как же тебя, дьявол, ловить? Знаете, Альваро, я прочитаю еще литературу о моллюсках, если она найдется у Франклина. Но вы определенно правы — при усилиях можно сделать из этой твари обезболивающее средство с кучей побочных эффектов. Надо, кстати говоря, и про токсины бы почитать, если что найдется… но это вряд ли.

— Да я хоть на себе готов испытывать, — молниеносно ответил Альваро.

Паскаль с жалостью посмотрел на своего новообретенного коллегу:

— Рука? Что ж, у нас благая цель — и личная, и социальная. Не это ли настоящая наука?

Утром, в непривычное для визитов время в контейнер невест пришел Грателли. Он постучал в дверь, которая после визита Саттерли запиралась изнутри — за прошлый вечер к ней приладили примитивную, но надежную щеколду. Дверь открыла Ди, и Грателли крикнул через ее плечо:

— Данита! Собирайтесь! У вас три минуты.

— Куда вы пойдете? — поинтересовалась Ди.

— А это не ваше дело, Диана.

Без всякой охраны, но твердо держа Даниту за руку, Грателли быстрым шагом повел ее в клан военных. Ворота базы распахнулись мгновенно, и Грателли, минуя двери кабинетов, прошел в самый конец комендатуры, к кабинету самого Зилу, из окон которого открывался вид на эллинг. В кабинете уже сидел Пун — прямо напротив Зилу, устроившегося в своем зеленом, обитом кожей кресле.

— Пун, ты свободен. Надеюсь, ты понимаешь, почему ты без конвоя?

— Да, сэр, у вас моя жена, я точно никуда не сбегу.

— Ха. С острова ты при всем желании никуда не сбежишь. А вот оружие взять можешь. Давай без глупостей, пока я тебя не подозреваю.

Пун и Данита успели переглянуться, и Данита поняла, что Пун справился. Он отчего-то показал ей — направо, едва заметно, но этот жест Данита знала еще с детства, со времен разбойных набегов на соседские огороды.

— Садись, Данита, — командным тоном молвил Зилу, — Грателли, останетесь?

— Да, Зилу. Это очень любопытно.

— Что ж. Приступим.

Перед Зилу лежал развернутый к Даните список вопросов. Вопросы были написаны на старом документе, между строк печатного текста. Данита присмотрелась — в тексте говорилось о порядке действий при аварийном покидании корабля — указывалось, кто и как надевает жилеты, с какой палубы начинается эвакуация и так далее. Данита недостаточно хорошо знала английский, чтобы вчитаться, но отдельные слова были ей знакомы. И эти слова: «авария», «тревога», «шлюпки», «раненые» — еще сильнее настраивали ее на провал. Но провалиться — значит, подвести себя и Пуна. Данита, чувствуя, как потеют ладони, постаралась дружелюбно взглянуть за Зилу.

— Пун утверждает, что ты — его супруга. У меня простой вопрос — когда вы поженились?

Хорошо, что этот вопрос они успели обсудить на трибунах.

— Тридцатого октября, два года назад, — намеренно путано ответила Данита.

— Ага. Откуда вы родом?

Четыре десятка разной степени серьезных вопросов — от детства и до работы — были пройдены Данитой на ура. Лишь однажды она совершила ошибку — назвала своего настоящего дедушку, но потом призналась, что думала, что речь идет о дедушке Пуна. Дани-та просила повторять непонятные вопросы, особенно те, где ее действительно подводил словарь. Ну откуда ей, горничной, знать, как по-английски будет «золовка»? Зилу ответы удовлетворили.

— Ладно, с формальностями мы разобрались. У меня к тебе всего два вопроса. Какого размера у Пуна член?

— Большой… но точно я не знаю… просто большой и толстый… он не влезает ко мне в рот.

Грателли расхохотался.

— Что, Зилу, не ожидали такого? Будем мерять линейкой, я надеюсь?

Зилу тоже ухмыльнулся.

— Я уже посмотрел.

— Зилу, вы точно не из ЦРУ?

— Вот как раз тест от них.

Зилу перевернул рисунок. На нем была нарисована кровать — опять же, поверх существующего текста. В голове Даниты пронеслись мысли — зачем же Пун указывал направо — это она спит справа или он? Данита рассудила логически — если в детстве он этим жестом указывал, куда идти ей, значит и сейчас надо следовать указанию:

— Справа. Почти всегда. Иногда он переваливается поперек.

Зилу пристально посмотрел Даните в глаза.

— Данита… вы понимаете, что будет, если вы соврете? Пуна казним, тебя выдадим замуж.

— Да.

Зилу достал карандаш.

— Рисуй спальню вокруг кровати.

Данита начала терять сознание. Она никогда не была полнокровной и знала о своей предрасположенности к обморокам. Она машинально потерла виски, щеки. Взяла карандаш и принялась по памяти рисовать родительскую спальню. Зилу еще раз пристально на нее посмотрел.

— Данита. На кону жизнь вашего брата. Признание освободит тебя от наказания. Тебе вообще ничего не будет. Его — может быть, Судья помилует.

— Это наша спальня. Может, я что и забыла, но в целом верно.

Грателли ждал развязки — он даже привстал, чтобы посмотреть, как Зилу выложит второй листочек. Театрально медленно, Зилу перевернул листок — там была коряво, рукой Пуна, нарисована очень похожая спальня — вход и окно были на месте, кровать стояла там же, шкаф, даже ковер.

— Переводим ее к Пуну.

— Ох, Зилу, это просто как в шоу, где делают тесты ДНК.

— Грателли, прекрати подлизываться.

— Да что ты. Пойдем, — обратился он к Даните.

Грателли вывел Даниту к ожидающему ее на улице Пуну, Зилу зачем-то последовал за ними. Пун бросился к «жене», обнял крепко-крепко и успел шепнуть: «Целуй!» Данита начала целовать брата в губы, потом поняла, что нужен французский поцелуй, с полной отдачей, и они слились в нем, спасая себе жизни на глазах Зилу. Грателли опять пришел в восторг:

— Вот так мелодрама, Зилу!

Пун вдохновенно сжал задницу Даниты, и та, чтобы перенести позор, представила себе Лона на его месте.

Эмма с трудом разыскала Крюгера. Те соседи, у которых она спрашивала дорогу, неопределенно махали рукой в сторону внутренних переулков клана. Клан мусорщиков — самый большой, располагался в огромном замкнутом квартале и еще целом ряде внешних контейнеров, которые достроили, или, вернее сказать, доставили, когда население острова разрослось. Эмма шла, обращаясь уже ко всем без разбору, и только какой-то мальчишка, лет десяти, ковырявшийся в ручейке сточной канавы, проводил ее. Жилье Крюгера было практичным и более скудным, чем кабинет Зилу, и уже тем более, чем покои Судьи. Видно было, что Крюгер в вещах ценит прочность и долговечность — поэтому у него был железный шкаф, прочная, железная же кровать, большие навесные замки, ковер из плетеного пластика. Эмме бросились в глаза порножурналы, которые лежали на тумбочке. Крюгер перехватил ее взгляд и приподнял брови — мол, что поделаешь, такова холостяцкая жизнь.

Визиту Эммы он не удивился — он с первого дня ждал проблем с Джеральдом. Как хозяин клана, он определял судьбы людей — и бывало, что отправлял их на «ужасную» работу в клан аграриев.

— Вы знаете, что ему придется делать?

— Что?

— Корм для рыб…

— Ну что ж, буду надеяться, что справится, — Эмма перебила Крюгера, а он не очень хотел пускаться в объяснения, потому и не стал ничего добавлять.

Эмма привела Джеральда, который по-прежнему не выпускал из рук плюшевого мишку, к контейнеру Крюгера.

— Я сам его отведу и заберу. Вам туда не стоит, — сказал Крюгер, чем заставил Эмму еще больше испугаться за Джеральда.

Всего в трех минутах ходьбы, через узкий и закрытый на замок проход к клану аграриев, располагалось то, что называлось на острове «фабрикой корма». Ряд явно нежилых контейнеров — без отопления и окон — можно было узнать не только по виду, но и по сладко-острому запаху гнили, от которого Джеральда тут же вырвало.

— Эй, ну хорош! Придется притерпеться, — прокомментировал Крюгер и громко постучал в единственную дверь, из-за которой был слышен жужжащий звук наподобие звука пилы.

Крюгер развернулся к Джеральду:

— Ты не волнуйся, работа несложная. Противная — да. Скверная — да. Но несложная, честное слово.

Дверь открылась, и Джеральд с мишкой в руках, будто бы на автопилоте, шагнул внутрь. Джеральд даже не посмотрел на человека, открывшего дверь, — его взгляд был прикован к длинному столу, к которому вела механическая лента со своеобразным конвейером с бортиками, в конце этой ленты тарахтела сваренная на острове — это было видно по топорному исполнению — металлическая дробилка, обмазанная бурым фаршем. На столе лежало тело взрослого мужчины, рука которого была отрублена. Рядом, на столе — огромное мачете.

— Демис, это Джеральд, он на острове всего пару дней. Работайте, — Крюгер был краток и тут же удалился — ибо даже ему, крепкому и ко всему привыкшему, было непросто находиться в этом мрачном местечке. Демис развернулся к Джеральду.

— Значит так, новичок. Работенка непыльная — рубим тела, отправляем в дробилку. Дробилку иногда надо заправлять — она на солярке. Если топлива нет — ручной привод, и тогда наступают тяжелые времена. Но в последний год перебоев не было — корабли приходят часто. Когда тела заканчиваются — сидим. Когда тела есть — работаем. Да! По выходу из дробилки — видишь, там корыто? Мы к этой каше примешиваем сушняк из водорослей, примерно пятьдесят на пятьдесят, потом — в сушилку — это следующий контейнер. Вот и вся история.

Раздался грохот — кто-то опять стучал в дверь. Демис открыл — бродяги принесли своего мертвого и уже обнаженного товарища. Демис рассчитался за тело, поворчал, что все перемазано в крови — «че ж вы его так изувечили?», конечно, не поверил, что он зарезал сам себя, и позвал Джеральда:

— Телегу видишь? Сюда вези.

Джеральд покорно привез тележку, куда погрузили бродягу, и Джеральд, следуя указаниям Демиса, отвез будущий корм к дробилке. Далее неизменно ровный в словах и поведении Демис спокойно и деловито взял мачете и показал, как надо рубить конечности.

— Руки и ноги — каждую пополам. Голову отделить — она самая твердая, ее лучше отдельно от всего остального.

Пара взмахов — хрустит колено, мачете врезается в локоть, потом в плечо. Демис вернулся к ноге и отрубил бедро, но уже с пяти ударов. Шея — тоже не сразу, сначала остались жилы и не до конца раздробленный позвоночник, потом уже отделилось все.

— С туловом дело сложнее. Тут нужна пила. Возьмем двуручную, коли ты тут, — Демис перешел на другую сторону стола, поднял длинную пилу, передал ручку Джеральду. — Ну, братец Джеральд, давай.

Джеральд отрешенно и тупо принялся водить пилой, отвечая только на толчки Демиса. Демис напрягся:

— Эй, да ты что, руками никогда не работал? Дави ее сильнее, дави. Что ж ты, дружок, такой квелый? Игрушку свою убери, а.

Джеральд огляделся и отнес мишку на стул, стоявший около двери. Работа начала спориться. Демис отправил в дробилку сначала руки, потом ноги, показал, где брать водоросли для смешивания, и как перемешивать массу. Пока работала дробилка, Джеральд монотонно примешивал сушняк и водил огромной палкой в мясной массе.

— Да, прибавилось нам работки из-за вашего корабля! — весело подмигнул Демис, а потом осекся, поняв, что городит что-то лишнее.

Через пару часов дело было сделано, и Демис объявил перерыв. Он достал вареной рыбы, какого-то водорослевого хлеба и даже один маринованный огурец; с этим набором они вышли на свежий воздух. Джеральд жевал, не различая вкуса пищи, — запах тухлятины перебил любые другие запахи и вкусы, и во рту у него стоял только он, и жевал Джеральд будто бы гниющую человечину, а не рыбу и огурец. Но после обеда бывший корпоративный юрист и правда как-то приободрился.

— Так. Дружище. Бери телегу, пойдем за телом. С бродягой потом разберемся.

В соседнем контейнере лежало еще три покойника, все — обнаженные. Джеральд присмотрелся к лицам и узнал девушку, которая лежала внизу, под двумя мужчинам. Это была Вэлери. Демис осмотрел тела.

— Что, знал ее? Ладно, с этой потом. Сейчас маленькая, где же она была… — Демис откинул тело мужчины и достал тельце Мими. — С детьми полегче, вот с нее ты и начнешь.

Демис протянул ему тельце, и Джеральд заботливо взял дочь на ручки. Холодная Мими, Мими мертвая, Мими с закрытыми глазками. Его Мими, его лучшее и самое-самое стоящее. Он наконец нашел ее.

— Она умерла, — сказал Джеральд.

— Да, дружок, жалко. Детишек всегда жалко. Но что поделаешь — лучше уж на корм нашим рыбкам, чем просто в море.

Джеральд в состоянии полного, отрешенного отупения принес Мими в цех разделки.

— Ну? — протягивая мачете, протянул Демис, но Джеральд не реагировал. — Господь, ну понятно. Чувствительный.

Демис взял Мими, быстро разрубил ее натрое — вдоль, на две части, и отделил головку со светлыми прядями, тут же кинул в дробилку. Дробилка заработала, тельце Мими перемалывалось быстрее, чем крупные части взрослых. Джеральд не двигался с места.

— Последи за дробилкой! Надо за маслом сходить, что-то она покряхтывает.

Демис удалился. А Джеральд, в голове которого осталась только страшная пустота, глядел, как останки Мими доворачиваются в скрипящей дробилке. Он взял мишутку, любимого мишутку Мими, положил на стол, разрубил пополам и отправил одну половину в дробилку.

Через десять минут вернулся Демис. На подходе к цеху он услышал жуткий секундный вскрик. Открыв дверь, он увидел, что дробилку заклинило. В ней виднелся огрызок пластикового ремня и тело Джеральда, ушедшее вперед головой, до плеч внутрь ковша.

— Дружооооок… — только и смог сказать Демис.

Эмма весь день работала в поте лица, только пару раз перекинувшись словом с Кевином, который подбадривал ее и искренне надеялся, что Джеральд оклемается. Когда Эмма с ноющими руками, не сгибающейся спиной и одеревеневшими руками добрела до контейнера, она увидела там Грателли и Крюгера. Эмма сразу поняла, что произошло худшее.

— Эмма… произошел несчастный случай… — выступил вперед Крюгер, Джеральда затянуло в дробилку… он погиб, Эмма.

Эмма осела, на секунду потеряв самообладание.

— Эмма, ты должна собраться. Ты теперь невеста и завтра выйдешь замуж.

— А похороны?

— На острове похорон почти не бывает…

— Могу я его увидеть?

— Нет, Эмма, тебе лучше этого не видеть. Ты все равно не сможешь его… узнать, — так, обходя углы и то, что останки Джеральда были уже заброшены в дробилку и перемолоты, ответил Крюгер.

Эмма собрала нехитрые пожитки, и Грателли привел ее в контейнер к Ди, которая маялась в одиночестве. Ди, конечно, обрадовалась Эмме, но та молча легла на кровать и царапала ногтями стенку, так и не сказав, что же произошло.

2688 километров до ближайшей суши. Много это или мало? По расчету Нейтана на парусно-гребной шлюпке, с самым примитивным парусом, при скорости в пять узлов, при небольшом сносе из-за течений — это 600 часов, около того. Месяц. Что такое месяц при полной шлюпке людей? Если там человек восемь, это 360 литров воды, не меньше. Это 120 килограммов припасов. То есть полтонны провизии, которые сильно утяжеляют шлюпку. А если удастся раздобыть навесной мотор и приладить его, — это вообще еще полтонны, но со скоростью и «живучестью» станет лучше. У Орландо была еще одна надежда — что не надо преодолевать все 2688 километров, достаточно будет вырваться из этой аномальной зоны, радиосвязь заработает, и их подберут. Нейтан тоже считал, что такая надежда есть, но рассчитывать на это не стоит — нужно пройти как можно дальше к цели.

Оба не понимали одного — почему за предыдущие двадцать с лишним лет никто не сумел вырваться, никто не сообщил на большую землю? Ведь отсюда — и Нейтан твердо это знал из архивов — уходили десятки судов: были и парусные, и «перегруженные парусами» быстроходные яхты с большим запасом автономного плавания, и моторные суда, и рыболовецкие, и даже одно военное — с мощной связью, но прожорливое, как и любая военная техника; уходили и самодельные широкие плоты… Но — либо возвращались ни с чем, либо возвращались с покойниками на борту, либо просто пропадали.

До сих пор остается неясным, отчего Нейтан и Орландо так спешили, почему не создали крепкого плана и действовали по наитию, отталкиваясь от обстоятельств. Наверное, так же спешит сбежать и «первоход» в тюрьме, как можно быстрее, чтобы не дать новой жизни забраться под кожу, пропитать тебя, изменить и примирить… Но так, скорее, можно было бы сказать об Орландо; Нейтан же, человек опытнейший, человек, который умеет ждать и сразу постарался найти себе на острове «теплое место», исходя из этого своего характера не должен был так действовать. Возможно, на тот момент Нейтан просто не мог найти достаточно оснований, чтобы отказать и друзьям, и себе или, скорее, свободолюбивой части себя.

Нейтан работал с архивами, читал об острове, это легко могло занять у него и месяцы, и годы — Нейтана никто не торопил. Он мог в свое удовольствие писать книгу, имел бы доступ к складу с консервами, ел бы по праздникам ананасы из банок, и по крупице готовил бы большой побег — но не сделал этого. Отчего — мы уже достоверно не узнаем. Зато точно известно, что уже утром, после обсуждения побега с Орландо был составлен план: необходимо сделать мачту и парус, приладить их к спасательной шлюпке «Линкольна»; обеспечить себя провизией и водой в необходимом количестве; а ночью, во время бала невест, когда почти все военные заняты его охраной, бежать с острова.

Проще всего было с провизией — все-таки Нейтан оказался приближенным к «элите» и мог добраться до складов — и быстро проделал это на практике. Он попросил Франклина показать ему склады и список имеющихся запасов. Франклин такому запросу был не рад — еще чего, пускать незваного гостя в свою вотчину, но Судья отдал ему четкое распоряжение — допускать Нейтана всюду, где он может раздобыть полезную информацию для включения в книгу об острове.

Склады произвели на Нейтана впечатление. Целых девять контейнеров, составленных в квадрат с двумя входами. Внутри все разделено на секции: крупы и все «сухие» запасы занимали один контейнер. В следующем были консервы, среди которых выделялись полки, занятые банками русской тушенки, и стеллажи с испанскими супами длительного хранения — такого добра было много. Остальные консервы занимали меньше места, но ассортимент был разнообразнее — от рыбы до фруктов. Еще одну секцию занимал контейнер с запасами алкоголя — больше всего там было крепких напитков: рома, виски, горьких ликеров, а вина — всего несколько ящиков. Но не стоило делать из этого какие-либо выводы о предпочтениях населения, запас спиртного расходовался только по особым случаям и приблизительно равномерно. Просто островитяне не выбирали, какое именно добро принесет к их берегу. В следующей секции Нейтан увидел медицинские принадлежности — при этом лекарств было очень мало, а вот инструментов — полно. Были даже осветительные приборы для операционной и стоматологическое кресло — кто его знает, зачем его там хранили. Две секции были забиты одеждой и обувью на всякий вкус и цвет — но выглядело это как секонд-хенд без всякой инвентаризации. Часть вещей была ношеной — и Франклин пояснил, что одежду с покойников предпочитают не выбрасывать. Два контейнера были целиком заняты кошачьим кормом. — «Хранится долго, на голодные времена оставили», — прокомментировал Франклин. Оставшиеся контейнеры пустовали. Топливо, техника, оружие и прочее складировались у военных.

Попутно с экскурсией для Нейтана Франклин отдавал указания двум сопровождающим их рабочим. Те грузили на тележку снедь для бала невест. Нейтан оценил значение мероприятия — несколько ящиков алкоголя, плюс пару десятков банок консервированных персиков, кленовые сиропы, два ящика мясных консервов — по островным меркам намечался прямо-таки пир.

Нейтан пристально осмотрел дальний вход — из пустующего контейнера. В двери был врезной замок, что для острова — большая редкость. Аккуратно поинтересовался журналист и о том, кто и как формирует списки хранения, кто несет ответственность, часто ли воруют («Никогда не было», — заверил Франклин), а также кто имеет доступ напрямую к складам.

Орландо, у которого не было такого свободного графика, как у Нейтана, должен был в обед попытаться переговорить с Чепменом и Пуном. Встретиться с Чепменом было несложно — и тот сразу согласился принять участие в авантюре. В голове его сформировалась картинка — он, сразу после бала, вместе с Ди отправляется на большую землю, где живет с молодой супругой счастливой жизнью. Преград Чепмен не видел, хотя, как студент-криминалист, должен был подключить критическое мышление и найти изъяны в топорном, не прорисованном алгоритме действий. Когда Орландо спросил его, сможет ли Чепмен отлить мачту из пластика, тот тоже, ни секунды не задумываясь, ответил утвердительно, хотя и не представлял еще, как это будет — избавиться от Нобору на целый день, где-то раздобыть пластик, сделать огромную форму — и все это провернуть за 36 часов или чуть более того.

Затем Орландо отправился к Пуну, достать которого было сложнее — проникнуть на базу постороннему было невозможно. Орландо увидел Даниту и попросил ее передать Пуну место и время встречи — вечером, после окончания работы, он будет ждать его у парикмахерской.

Нейтан отыскал Лона, и тот не увидел проблемы в том, чтобы привезти нужное количество воды к кораблю — можно было взять старую тележку с бидоном, наполнить и оставить в нужном месте в урочный час. Лёд все равно никто не учитывал, правда, сам Лон размышлял — стоит ли покидать остров, или эта затея уж слишком рискованная. Еще ему не давала покоя Данита, но о ее судьбе он покамест ничего не знал.

Лон взял на себя еще одну задачу — достать рекламный баннер, часть лоскутного полотна, которым укрывался айсберг. Но Нейтан, ковыряясь в архивах, выведал, что баннеров на острове должен быть целый запас, и они хранятся где-то у водовозов. Лону повезло — баннер он раздобыл почти сразу — днем часто внутри контейнеров никого не было, охранялся только проход к ним, так что футболист схватил пару больших, плотно свернутых баннеров и сунул их в тележку под свою мини-цистерну. Проходя по своему рабочему маршруту, он передал баннеры Нейтану, который припрятал их до вечера, когда можно было бы переправить их Чепмену. Собственно, виниловые баннеры нужны были только для одного — сделать из них парус.

Уязвимым местом всего похода (если вообще можно так выразиться, ведь все в этой подготовке было через пень-колоду) стало отсутствие приборов. Все они хранились либо у Франклина в подсобке, либо у Зилу — на самом охраняемом военном складе. Доступ к складу с продовольствием тоже был у Франклина — и путь оставался один — добыть ключи. А уж с этим мог помочь только Орландо. Вечером он отправился к Ченсу, который несказанно обрадовался его визиту и даже втихую приготовил кофе, прошептав: «Только не говори отцу». Орландо знал, чем расположить к себе паренька — он рассказал о том, как оказался на корабле, о том, как выбирался с тонущего сухогруза, как плыл-полз до берега. Ченс пришел в восторг от приключений и мужества Орландо.

— Ты скучаешь по большой земле? — спросил Ченс.

— А ты как думаешь? Остров ужасен… я жил свободно, катался на доске, ел мяса, сколько захочу, хоть каждый день… у меня есть жена — Ева, мы с ней постоянно гуляли, ездили в горные походы, зимой выбирались кататься на лыжах — в Южную Америку. Моя жизнь была кайфом… и я хочу это вернуть.

— Я бы тоже посмотрел на большую землю. Мне нравится, что там все свободны… то есть я понимаю, что не везде, все зависит от страны. Но в нормальных странах — все свободны. И женщины не должны идти либо в бордель, либо замуж.

— Про бордели я еще не понял, это как?

— На острове, если женщина изменяет, или если преступница, или если сама хочет — может пойти в бордель, не выходить замуж. Но потом замуж ей уже нельзя. Останется навсегда проституткой.

Орландо вмиг смекнул, в чем слабая сторона мальчишки. Он влюблен в проститутку — в одну из тех, что приходила стричься.

— И что у тебя с ней?

— Да так. Кофе угощал один раз, книги даю иногда…

— Ты бы хотел встречаться с ней?

— Да, но тут это невозможно.

— Ты… любишь ее?

— Ну… — пацан покраснел, и дальнейший ответ не требовался.

— А если я скажу, что ты можешь вместе с ней удрать на большую землю?

— Что?

— Я собираюсь уйти отсюда. На шлюпке.

Ченс выслушал план Орландо. Парень не верил своим ушам — будто бы ему подают на обед его же мечту, готовую — надо только чуть помочь, выкрасть ключи у отца, подготовиться, договориться с Люси — так ее звали, и тогда ей не надо будет состригать свои кудри, как только они отрастут, не надо будет сдавать свое тело в аренду за каких-то десять чипсов «на раз».

— Я помогу… но сам отправлюсь, только если Люси согласится сбежать вместе со мной.

— Хорошо. Поговори с ней. Когда сможешь достать ключи?

— Утром. У отца наверняка есть дубликаты — он ставил новые замки, там было по несколько ключей в комплекте. Так что он даже ничего не заметит.

— Загляну к тебе перед работой, дружище.

— Договорились!

Попрощавшись с Орландо, Ченс вымыл чашки, убрал кофе в дальний угол тумбочки Франклина и отправился к борделю, чтобы повидать Люси. У него как раз скопилось десять чипсов — так что он мог себе это позволить.

— Люси, там твой малыш пришел! — прокричала светлоглазая барышня, которая дежурила в холле борделя, встречала посетителей и объясняла, какие комнаты и девочки свободны. Поскольку на острове всех проституток знали в лицо — то нужды выводить всех и показывать их не было. Каждый клиент знал, кто такая Люси, Алана, Чарли, Мари, Наташа, Кайя и прочие. Все знали всех. На счастье Ченса, Люси оказалась свободна, и он прошел в комнату.

— Привет, малыш! — хоть Люси и была старше Ченса всего на пару лет, он именовался «малышом» и никак иначе. — Наконец решился, или опять разговоры разговаривать?

— Разговоры, — потупившись, сказал Ченс, но тут же поднял голову, — У меня новости.

Люси слушала Ченса, как сумасшедшего в терминальной стадии.

— Малыш, может просто потрахаемся? Ты хороший мальчик, и я тебя люблю, но что ты городишь?

— Это не фантазии. Все это реально. Завтра, уже завтра мы можем навсегда покинуть этот остров.

— Малыш, а Франклин знает?

— Конечно, нет.

— А почему эти ребята, вновь прибывшие, доверили тебе такую честь и берут с собой?

— Я кое-что для них сделаю.

— О-о-о. Не вляпайся, малыш. Ты знаешь, я — могила, но, черт подери, все это легко накроется медным тазом, так и не начавшись.

Ченс слишком поверил в Орландо, в человека, который смог выжить в контейнере, а затем бежать с затонувшего корабля. Орландо казался ему суперменом, не меньше. И Ченс с юношеским жаром попытался убедить в этом и Люси. Она слушала скептически и откровенно не доверяла идее.

— Малыш, все это ерунда. И мне кажется, тебе пора.

— Подумай, Люси. Там женщины свободны. Там ты сможешь делать, что хочешь.

— С тобой?

— Даже если не со мной. Я понимаю, что все не вечно. Но там у тебя будет еще десять жизней, десять шансов, а здесь — их нет.

Ченс встал и, не прощаясь, вышел. А Люси подивилась — насколько взрослым и умным в суждениях был малыш, и насколько глупым и наивным были его прогнозы о путешествии. Вскоре пришел новый клиент, хорошо знакомый ей, старый усатый врач, который обычно долго-долго поднимал свое хозяйство, а потом так же долго, размеренно и уныло занимался делом. Люси он расценивал как кусок мяса — просто что-то, куда можно запихнуть, так что она расслабленно лежала и могла думать о своем, чем и занялась. Плавно — из отрицания самой идеи путешествия — она перешла к мыслям о том, как может выглядеть ее жизнь на континенте, и что можно будет постоянно есть рыбу и пить вино (однажды она пробовала вино — на балу невест, когда выходила замуж и еще не переспала с тем мусорщиком, из-за которого ее и сослал в бордель бывший муженек). Люси представляла себя в макияже, с длинными крашеными ногтями, как у Мариэллы, в красивой одежде из настоящей шерсти или хлопка, и что у нее будет отдельный дом, как у Судьи, как минимум. Еще она страшно хотела собаку — ни детей, ни богатого мужа, ничего такого — а вот собаку ей очень хотелось. Она смутно, словно во сне, помнила собак с континентального прошлого, которое осталось в ее детских воспоминаниях, и на острове видела однажды этого зверя — вместе с хозяевами приплыл на корабле. Но того пса съели — на острове любые животные запрещены. Люси стало грустно, и от собаки она переключилась на приятное — ей хотелось увидеть море. Настоящее, лазурное, с золотыми пляжами, как в одной из книжек, что давал ей Ченс. Ей хотелось на Ибицу, она читала о столице вечеринок, или в Макао, или куда там еще — в Монте-Карло, в Калифорнию. Ей хотелось нежного белья на кровати — об этом она тоже читала, хотелось красивый наряд, да не один, и ей очень хотелось выпить коктейль, вкуса которого она не знала, но знала наперед, что понравится. Отчего-то она помнила про «Маргариту» и «Дайкири»… Люси возбудилась по-настоящему и даже начала сладко постанывать, отчего старый хрыч приободрился и стал двигаться ритмичнее и жестче. Но когда Люси оказалась на пороге оргазма, старпер кончил первым, и она не успела. Люси расстроилась, вытерлась, поглядела в окошко и решила, что согласится на предложение Ченса. Именно мечты влекли ее; не то, что Ченс был единственным, кто любил Люси на этом острове и ухаживал за ней; не то, что он давал книжки и иногда делился едой, вкусной и настоящей едой, не то, что он стеснялся «купить» Люси.

Орландо же отправился к Альваро. Найти его было несложно — о судьбе Альваро никто толком и не знал, но именно этот факт и сужал поиск до отшиба бродяг. Подходя к берегу, Орландо увидел, как Альваро и с десяток бедолаг плетут огромную сеть из длинных пластиковых волокон. Орландо помахал издалека, и Альваро привстал, вглядываясь в знакомую фигуру. Альваро кинулся, как мог, к Орландо — ведь доктор оставался единственным, кто не знал, что его зять выжил. Получив от Орландо ответы на все свои вопросы, Альваро с жаром начал объяснять, что изготавливает хитроумную глубинную сеть для ловли редкого моллюска, который может в прямом смысле спасать десятки жизней. Орландо же попросил Альваро прогуляться с ним, отойти от лишних ушей и, в свою очередь, тоже поделился новостью. Но бежать с острова доктор сразу отказался:

— Я познакомился с океанологом, Паскалем. Ваше плавание обречено. Ты хоть понимаешь, что ты в самой удаленной от любой суши точке на планете? Это самая плохая, самая опасная точка для начала неподготовленного морского путешествия. На маленьком судне, насколько я понимаю, должны совпасть все факторы, чтобы вам повезло… Ты что-нибудь слышал о теории вероятности? Тут даже рассчитывать бессмысленно — твой успех — это шестой знак после запятой.

— Ладно… тебя с собой и звать не буду. Ты можешь помочь и взять кое-что на хранение?

— Только то, что нельзя продать. Все остальное эти ребята мигом оприходуют, — Альваро кивнул в сторону команды бродяг.

— У меня именно такие вещи. Большие и не на продажу.

Этими большими вещами должны были стать парус, гик и мачта, которые предстояло сделать Чепмену. И ему пришлось непросто. Хоть пластика у Нобору было почти неограниченное количество, и, даже при всей своей японской скрупулёзности, он не проводил инвентаризации — отлить штуковину высотой в пять метров в контейнере, да еще без готовой формы — задачка не для новичка. Чепмен подошел к вопросу изобретательно и решил сделать двухсоставную мачту — ее и транспортировать проще, и это не так будет бросаться в глаза. Договориться с Нобору оказалось несложно: Чепмен показал ему билет на бал и попросил полдня отгула. Разумеется, Нобору спросил — когда тот намерен отрабатывать? Ночью, днем — Нобору не волновало. Таким образом, кроме мачты, Чепмен должен был сделать за ночь еще и четверть дневной нормы посуды и еще столько же отработать в будущем. На это он, конечно, не рассчитывал и делать этого не собирался, потому и согласился. Для формовки Чепмен использовал металлическую балку семь на семь сантиметров, которую разыскал в мастерской — и мачта, и гик получились квадратными и, скорее всего, не вполне надежными — но на скорую руку и такой вариант казался идеальным мореходным рангоутом. С парусом дело пришлось отложить — попросту не хватало времени, потому Чепмен предпочел еще до рассвета снести все к Альваро — парус можно было доделать уже в море.

Пун разведку эллинга провести не смог — и не был уверен, что помимо лодки, в наличии будет топливо, двигатель и вообще все необходимое для плавания. Зато он пробрался в комнату администратора, который назначал дежурства, и вымарал из графы «эллинг» одного из назначенных часовых, вписав туда на следующий день себя. Напарником Пун оставил себе какого-то Робертса, которого до того ни разу не видел и даже не слышал о нем.

Утром ключ от склада с продуктами перекочевал от Ченса, через Орландо — к Нейтану. Приборы Ченс обещал самостоятельно притащить из комнатки Франклина. Нейтан уже был во всеоружии — он купил мешки из переплетённых по подобию циновки пластиковых волокон — достаточно прочные для того, чтобы носить в них консервы. Полдня Нейтан спокойно перекладывал в них тушенку и супы, брал всего понемногу и сразу переставлял коробки так, чтобы пропажа не бросалась в глаза. Мешки он прятал там же, чтобы перед побегом забрать все и сразу. Проникал он на склад, только когда никого не было на улице, затем набирал мешок, выглядывал — и если никого не было, выходил. На седьмую или восьмую ходку, когда припасы уже были собраны, и Нейтан перераспределял на полке очередную гору консервов, маскируя заимствования с задних рядов, замок заскрежетал и дверь резко открылась. Нейтан спрятался за стеллажом. Вошел Франклин, за которым следовали Грателли и двое рабочих. Все вместе они направились в алкогольный отдел, где Франклин начал быстро набирать бутылки. Нейтан слышал их разговор.

— Вообще могли бы ее и на следующий бал перенести. Все-таки только мужа лишилась.

— Франклин, у нас одна вышла, другая пришла. Наоборот, повезло, что невест — пять. Ведь это самый большой бал, как его анонсировали.

— Самый большой, самый большой… скоро, вместо коньяка, будете на своих балах водорослевый отвар цедить, — проворчал Франклин.

Они удалились, не заметив Нейтана. Тот выждал еще с десять минут и тоже вышел. Осталось дождаться тележку, которую обещал Чепмен, и все будет готово.

Ченс, улучив удобный момент, зашел в каморку отца, которая служила и небольшим складом, и разыскал там навигатор, рации, компасы, напильник и дрель с ручным приводом, о которых просил Орландо. Одного он найти не мог — секстанта. Пришлось разгребать завалы из каких-то уровней, паяльников, стробоскопов и других приборов непонятного для него назначения, и вышел настоящий бардак, но секстант все-таки был найден. Основное барахло Ченс припрятал в углу под своей койкой, а секстант положил под подушку — потому что он показался Ченсу хрупким. Мальчишка сделал дело и стал дожидаться Орландо, который обещал сам зайти за ценным грузом.

Несмотря на приготовления к побегу, Нейтан помнил о своей литературной цели — ему нужно было утащить с острова как можно больше свидетельств его существования, часть архива, записи — хоть что-то. Он уже понял, что история с «Молчащей дамой», корабля, с которого все и началось, представляет наибольшую ценность, понял это по тому, как Франклин спросил у Судьи полушепотом: мол, и про «Молчащую даму» Нейтану можно знать? Ох, как же это разожгло его любопытство. Потому Нейтан отправился к Франклину, чтобы поковыряться в архиве, найти что-то касательно этого корабля и забрать. Франклин пустил его к себе — совсем недружелюбно, как и в прошлый раз, осведомился, планирует ли Нейтан идти на бал, и, таким образом, церемониально расшаркавшись, допустил его до работы. Нейтан перелистывал неподшитый архив и не мог найти ничего — только какие-то малые упоминания о «Молчащей даме», крохи, из которых было не понятно ровным счетом ничего. Он обратился к Франклину с прямым вопросом: «где найти что-то о „Молчащей даме“», но ответ, как и следовало ожидать, был охлаждающим: «Там, в бумагах, все есть. Простите, я занят». Франклин и вправду был занят — он приготовил объявление о бале невест, зачитал его, затем удалился по организационным делам. Нейтан же прошел в радиорубку и решил поискать что-нибудь там. Каково же было его удивление, когда он наткнулся на золотую жилу — рукописный том под названием «Настоящая хроника острова Немо». Вот отчего Франклин с первого взгляда так его невзлюбил — он считал себя единственным летописцем, тайным и честным, а Нейтан посягнул на это. Объясниться Франклин отчего-то не мог, потому смолчал. Нейтан открыл том на первой попавшейся странице и понял, что перед ним ни много ни мало — отчеты о настоящих военных действиях, которые велись на кораблях, пришвартованных друг к другу. Страницы пестрели незнакомыми именами, но попадались и ныне здравствующие, известные персоны: Зилу, Фостер, Крюгер — все активно фигурировали уже в те времена. Нейтан начал обдумывать, как же ему вынести этот том — и в это время Франклин вернулся. Нейтан едва успел кинуть книгу под стопку листов.

Франклин вернулся расслабленным — видимо, успел пригубить алкоголя; был немного вальяжен, расхлябан и мягок. Он полез за кофейной банкой. Обнаружив ее, заметил, что кофе стало меньше, и разразился скандал.

— Опять ты водил свою шлюху, Ченс?

— Нет, отец.

— Признавайся, почему не хватает кофе?

— Отец, там столько и было, наверное, еще со дня рождения.

— Черт возьми, кого ты лечишь? Почему нельзя спросить? И ты наверняка опять взял консервов для своей шлюхи?

— Нет, нет.

— Посмотрим.

Франклин направился к кровати Ченса, который, уже, бывало, действительно воровал консервы и прятал их ровно под подушкой. Разумеется, после некоторой борьбы Франклин обнаружил секстант.

— Ты идиот? Тебе зачем секстант?

Франклин тут же заметил и остальное.

— Ченс, идиот! Ты собрался бежать?

— Нет!

— А зачем тебе такой набор, а? Ты вконец охренел?

— Отец, я все объясню.

— Объясняй, мальчик мой!

Франклин совершенно забыл про Нейтана, который сидел в соседней комнате и, разумеется, все слышал.

— С кем ты бежишь?

— Меня позвал… Орландо.

Нейтан уже стоял на пороге и двинул Франклина по голове первой же железкой, попавшейся под руку, — микрофоном. Франклин осел. Ченс бросился на Нейтана, но тот перехватил обе его руки.

— Мальчишка, не делай глупостей. Сейчас мы пойдем к Судье, и ты все расскажешь, понял?

— Если вы собрались все рассказать, зачем ударили отца?

— А кто ж даст гарантию, что он не побежит тебя отмазывать и оговаривать невиновных? Идем к Судье!

Ченс нагнулся — проверить, что с его отцом.

— Я останусь с отцом. У него кровь.

Нейтан стремительно вышел из контейнера Франклина. Пока Ченс прикладывал к голове отца какую-то тряпку, вошел Орландо и увидел беспорядок: разбросанные приборы, окровавленную голову Франклина.

— Что случилось?

— Тут был ваш Нейтан. Он все знает и пошел рассказывать Судье.

Орландо выбежал из контейнера, свернул за угол и увидел Нейтана, который поспешно удалялся. Молодой и крепкий, Орландо если не в три прыжка, то за считанные секунды догнал Нейтана и прижал к стене.

— Ты к Судье?

— Ваша затея не удалась. Франклин поймал Ченса за сборами. Теперь либо он сдаст нас, либо мы сдадим его первыми.

— Меня тоже сдать собираешься?

— Мы скажем, что все затеял… Пун. Который притворяется мужем собственной сестры. Дадим показания. Думаю, нам ничего не сделают.

— Нет уж.

— Тогда надо убить Франклина. Он все неминуемо расскажет.

— Его ребенок планировал бежать. Он будет молчать.

— Не верю. Нет. Никто не даст гарантий.

— Что с тобой делать? Пойдем-ка.

Нейтан, понимая, что физическая сила на стороне Орландо, пошел вместе с ним обратно, к Франклину. Франклина пришлось связать — чтобы он действительно не сбежал. Нейтан нашел на полках молоток и, несмотря на договоренности, попытался прибить им лежащего без сознания Франклина. Орландо успел перехватить журналиста, выбить молоток и оттолкнуть. Нейтан с залитыми кровью глазами все еще надеялся достучаться до Орландо.

— Надо убрать его! Он меня ненавидит. Все равно повесит побег на меня.

— Мы не будем его убивать. Это не обсуждается. Лучше скажи, что теперь делать с тобой? — спросил Орландо.

— Я ничего не скажу.

— Верить тебе тоже теперь нельзя.

— Тогда предложение… Франклина и Ченса связываем до утра. Еда собрана, она у меня в тележке, осталось довезти. Забираем ее и сваливаем с острова.

Орландо рассудил, что это вполне разумно, но, воспользовавшись паузой, Нейтан вскочил и попытался ударить Орландо все тем же микрофоном, который никто и не думал убирать, Орландо уклонился, но Нейтану удалось схватить радиостанцию — железную, морскую, и въехать ей прямо в голову Орландо. Тот упал, вздохнув от боли. Упал и Нейтан — с ножом в спине, который ему между ребер загнал Ченс. Ченс не остановился, вынул нож из лежащего и ударил во второй раз.

— Ченс, дружище… зачем же ты? — простонал Орландо.

— Не знаю… — проговорил мальчишка и бросил нож в угол.

За исключением сошедшего с дистанции Нейтана, к путешествию все было готово. Оставалось только захватить шлюпку, погрузить провиант и приборы, закинуть в кокпит парус и рангоут и отправляться в путь. До старта оставалось шесть часов. Шли последние приготовления к балу, на котором Франклина, разумеется, должны были хватиться. Как ни странно, Орландо уцепился за предложение Нейтана — угомонить Франклина до утра. Ченс предложил отличный вариант — накачать Франклина снотворным, которое тот тайно подворовывал со склада, чтобы лечиться от мигреней, а потом подкинуть врачам. С телом Нейтана все было еще проще — его отнесли на берег и оставили там — хорошо, что рабочий день был в разгаре и на улице было пусто. Орландо помог Ченсу прибраться и затолкать во Франклина лошадиную дозу снотворного. Тот вырубился. Орландо ушел.

Вердикт врача, который осматривал Франклина, — сильное сотрясение мозга. Грателли с радостью взял на себя все обязанности распорядителя бала.

Следует немного отмотать назад, к моменту, когда Эмму привели к Ди, в контейнер для невест. Эмма так и не могла заснуть, в одной руке сжимая крестик своей дочери, другой царапая стенку. Ди предлагала ей воду, еду, душ, поставить музыку — ничто не работало. Какое-то время потребовалось Ди, чтобы самостоятельно реконструировать события. Сначала Эмма потеряла ребенка, это было известно. Но и просто так Эмма сюда бы не попала — значит, еще и овдовела. Придя к этим умозаключениям, Ди легла к старшей «сокамернице», прижалась к ней плотно-плотно и начала укачивать, как это делала ее мама в детстве.

Утром в их контейнер зашел Грателли. Он даже не удивился тому, что девушки лежат вместе — и не такое он видал утром перед балом невест. Грателли под охраной из четырех вояк повел девушек к площади. Когда процессия проходила мимо борделя, проститутка в парике мрачно крикнула: «Эй, к нам не собираетесь, девочки? Не затягивайте, чем раньше начнете, тем больше заработаете». Около мерзкой комнаты очередь из готовящихся к тому-что-и-положено-делать-в-мерзкой-комнате мужчин освистала девушек, раздались реплики вроде: «Эй, я бы посмотрел на тебя здесь». — «Да какой посмотрел, я бы ее прямо тут и разделал». — «О, молоденькая-то горячая, смотри, какие сиськи». Ди покраснела и опустила голову. Грателли осадил толпу: «Кто хочет в прорубь, ребята? Уймитесь».

Уже рядом с главной площадью Ди подняла голову и с любопытством — куда без него — наблюдала за приготовлениями к балу. Две улицы, подходившие к площади, были перекрыты металлическим забором, сделанным из стенок контейнеров. Вдоль еще одной улицы такой же забор выставляли какие-то рабочие из числа мусорщиков. Грателли распоряжался на площади у какой-то груды металла, в которой отдаленно угадывались будущие столы. Футбольная трибуна, где находилась ложа Судьи, преобразилась — она была задрапирована каким-то красным материалом вроде винила из тех же баннеров.

Грателли привел Эмму и Ди в контейнер, находившийся прямо под трибуной. Здесь им предстояло дождаться вечера. На столе стояли бутылки вина — целых восемь штук, на настоящей фарфоровой тарелке лежали кусочки консервированного ананаса, стояли банки с супами и рыбными консервами, банка с горошком, графин с водой, хлебцы из водорослей, вяленые томаты — видимо, с «Линкольна». Девушек оставили одних. Ди пить вино не стала, а Эмма молча откупорила бутылку и садила прямо из горла, даже не перекусив. Эмма быстро опьянела и из нее полилось все, о чем она молчала в последние дни, что держала в себе — как погибла малышка Мими, как у Джеральда поехала крыша, как ее грабили соседки-мусорщицы, а Джеральду было плевать, как она работала, давилась водорослями, как нашла подработку для Джеральда и как он, наконец, покончил с собой, и ей не дали с ним увидеться — точно, как с Мими.

— Хочешь сбежать с острова? — спросила Ди.

Эмма не слышала о плане Орландо, а если и слышала тогда, на футболе, то совершенно не восприняла. Эмма загорелась побегом, но ровно потому, что считала свою жизнь конченой. Побег в ее понимании был верным способом из нее уйти.

Тут в контейнер вошли несколько женщин, как на подбор — рыхлые, неаккуратные, с короткими колючими волосами, в одежде, по которой легко было угадать клан ремесленников — они обычно одевались разнообразно — можно было встретить сочетание настоящей тканевой одежды, или кофты из валяных волос, и пластиковые элементы. Женщины оказались чем-то вроде бригады костюмеров — они принесли с собой белые платья, украшения, туфли — все это в количестве гораздо большем, чем требовалось. Невест ожидала примерка. Одно из платьев оказалось настоящим, свадебным, и оно подошло Ди. «Будет королевой бала», — назначила ее одна из костюмерш. Позже в контейнер привели трех девушек, по всему виду местных, из разных кланов, но одного возраста — шестнадцати лет от роду. Именно после шестнадцатилетия на острове выдавали замуж. Отказаться было невозможно, то есть теоретически, конечно, возможно, но лишь если девушка пожелает начать свою взрослую жизни сразу с борделя и там же ее окончить. Таких энтузиасток, естественно, не находилось. Звали девочек Роза, Ханна и Шанти. Девочки были в восторге, ожидали от своей свадьбы какого-то чуда, безумного счастья, новых возможностей — и Роза с Ханной, двоюродные сестры, щебетали о вечере, пока Эмма и Ди за ширмой примеряли и подгоняли платья. Шанти вела себя скромнее, села в уголок и молчала. Роза с Ханной попробовали вино — впервые в жизни, и Ханна выплюнула его, а Роза, утверждая, что надо просто перетерпеть, потом будет весело, выпила бокал почти залпом.

— Оооо, как ты так умудрилась? — спросила Ханна.

— Я еще могу! — хорохорилась Роза и долила в стакан остаток бутылки.

Шанти же рассматривала штопор:

— Как это открывается?

Загадка увлекла всех троих, и они прикладывали штопор так и эдак, попытались вогнать его в пробку одним движением, но никто так и не догадался, как же эта хитроумная штуковина действует.

— Брось! Все равно непонятно, — расстроилась Роза, которая уже допила свой второй стакан.

— Вот бы мне мужа, который все это умеет… и у которого будет возможность так меня кормить! — размечталась Ханна.

— Ты же из клана врачей, у вас и так все хорошо! — заметила Шанти.

— Ну и что? Я бы пошла за военного, но у них все крутые женаты, — заявила Ханна.

— Тебе же придется поменять клан, — урезонивала Шанти.

— И чего? А ты что, боишься менять клан? — спросила Ханна.

— Я… да, я бы осталась в своем, — ответила Шанти, которая принадлежала к аграриям.

— Я тоже бы не меняла. Пошла бы за ремесленника, и пусть отец с ним работает. Мне наш клан нравится, — вступила в диалог Роза.

Из-за ширмы, которая представляла собой тонкий пластик, свисающий с металлической направляющей, вышли Ди — и следом за ней Эмма. Девушки поздоровались. Ди не смогла удержаться и спросила, чему так радуются Ханна и Роза.

— Сразу видно, что ты тут недавно. У нас нет никаких праздников — и выйти замуж — единственная возможность потанцевать, надеть платье, как на тебе, выпить, — развернулась Роза, как бы упрекая Ди за то, что она новичок.

— А как же дни рождения? Рождество?

— У нас такого нет. Выходишь замуж — и работай, и всё.

Ди не нашлась, что сказать; зато у Ханны и Розы была тысяча вопросов, которыми они принялись ее забрасывать — но костюмерши отвлекли девушек и увели их на примерку.

Весь этот день, конечно же, был неожиданным и необычным — даже до бала. Так, после примерки, явился врач Дитмар и, подмигивая Ханне, объявил цель своего визита как «рассказ о сексе». На острове было не принято никакое образование — то есть даже школы не было, что уж говорить о сексуальном ликбезе? Все знания о сексе у подростков зависели исключительно от того, что им посчитают нужным рассказать в семье. В большинстве семей, как и на большой земле, тема секса не поднималась вовсе, поэтому девочки и мальчики жили в плену странных стереотипов. Здесь Ханна была редким исключением — ее отец посчитал нужным объяснить дочери, что ей предстоит. Но Шанти вообще не понимала устройства мужского организма, функциональности члена и влагалища, не знала ни капли о предохранении, поэтому, краснея и путаясь, она не сумела ответить на «проверочные вопросы», с которых начал лектор, чтобы понять подготовленность аудитории. Роза молчала, и видимо, знала больше, чем положено девственнице, — потому что, скорее всего, ею не была. Но об этом было положено молчать, это и не считалось непростительным, но и не приветствовалось.

Неловкий и странный разговор завершился тем, что доктор раздал всем пятерым по пачке обычных презервативов и по одному презервативу местного производства, сделанные из рыбьих «воздушных» пузырей или чего-то вроде того, — точная технология осталась неизвестной и автору этого текста. Но известно, что обычные презервативы считались, естественно, страшно дефицитным товаром, поэтому островные умельцы и научились делать свое подобие — причем многоразовое, подлежащее стирке, вымоченное в каком-то специальном составе. Проблема их заключалась в том, что их нельзя было мыть в соленой воде, нужно было использовать пресную. Это образовывало странный выбор, особенно для бедняков — или пить, или стирать себе презерватив. Некоторое огрубление, конечно, в этом есть, но все-таки часть воды приходилось расходовать таким образом.

Ди интересовало иное — она начала расспрашивать о том, что делать на острове, если все-таки забеременела. Ее волновала судьба будущего ребенка, однако она надеялась, хоть и слабо — на успешную экспедицию Орландо. Чтобы не быть прямой, Ди задавала вопросы обходным маневром:

— Скажите, а если презерватив не сработает… и я забеременею?

— Родите ребенка, что ж, — не видя иного разрешения такой ситуации, проговорил доктор.

— А здесь есть детский сад?

— Откуда, скажите, здесь ему взяться? Мало того, Диана, на острове нет никаких школ и большинство детей, родившихся здесь, совершенно безграмотны. Нет ни бумаги, ни учебников, ни ручек и карандашей — детей просто незачем ничему учить, ну, кроме устного счета, — войдя в положение Ди, ответил доктор.

— А… как же… что вообще есть для детей?

— Диана, этот остров создан не для детей, а чтобы выжить. Вот и всё.

Слова доктора задели Эмму, и она принялась тихонько плакать. Ди, заметив это, приобняла Эмму, но в тот момент ничто не могло облегчить ее муки. На глазах изумленных Розы и Ханны она откупорила еще одну бутылку вина, причем штопором («крутить надо было, вот чего»), сделала глоток, но тут же отставила вино. Эмма стала противна самой себе — и ушла от всех в дальний, свободный угол контейнера, к небольшому окошку, выходившему на площадь. Эмма увидела, как рабочие ставят конструкцию вроде навеса, под нее завозят какие-то тележки со снедью, со льдом и какие-то приборы, похожие на систему освещения. А на самой площади появились пять столов, стоящих в ряд, на отдалении друг от друга.

Следующим визитером в контейнер невест стали Диамид и пара его парикмахеров. Вместе с ними пришел и Орландо. Этой команде предстояло сделать невестам прически, каждой — свою, таков был порядок на балах. Орландо пришел в качестве подмастерья, и, конечно, изумился тому, что для невест были припасены лаки, гели, расчески и прочее, необходимое для создания на голове почти любого произведения. Диамиду предстояла долгая и кропотливая работа, Орландо ограничивался функцией принеси/подай, чем, кстати, был доволен. Он рассчитывал, что удастся поговорить с Эммой или Ди, но ему не удалось сказать им ни слова, потому что вместе с парикмахерами вошел конвой и пристально следил за невестами. Орландо осталось лишь подмигнуть своим знакомицам. В середине дня парикмахеры покинули невест, а Орландо, как мы знаем, пошел к Ченсу, где столкнулся с Нейтаном.

Все военные были построены генералом Зилу на плацу базы. Полковник Фостер распределил зоны ответственности — кто-то должен был взять на себя периметр главной площади острова, кто-то — персональную охрану невест (на каждую из пяти девушек приходилось по трое солдат), другие должны были находиться на трибунах, чтобы вычислять и обезвреживать возможных агрессоров. Фостер и Зилу пользовались довольно профессиональным подходом в охране массовых мероприятий — надо отдать им должное. Но в силу того, что для этого требовался почти весь личный состав, часовых оставляли минимум: двое на воротах базы, двое — в арсенале, который в обязательном порядке запирался, двое — в эллинге, еще двое — у айсберга. То есть всего восемь солдат находились на постах, а с учетом Пуна — и вовсе семь, в то время как остальные были заняты на бале невест, а часть, как выразился бы Лон, считавшая себя футболистами, готовилась к следующему матчу.

Серьезные меры безопасности в день бала принимали по нескольким причинам: во-первых, на острове периодически убивали девушек, и Зилу не мог выследить убийц; во-вторых, на самих балах иногда происходили стычки между женихами, ставшими мужьями, не реализовавшимися женихами и теми, кому не повезло даже попасть на бал. Самый жуткий случай произошел, когда однажды первая красавица острова предпочла не одного из бригадиров мусорщиков, хотя сама была оттуда, а ремесленника, который делал двери и мебель. В этот же вечер мастерская его была разгромлена мусорщиками, начался пожар, который охватил и соседний контейнер. В огне погибла целая семья, а мусорщики, которых попытались задержать военные, оказали сопротивление, и воякам пришлось стрелять. Итог вечера — дюжина трупов. Причина — банальна. Тот самый проигравший мусорщик стащил ящик алкоголя и раздал друзьям. К моменту, когда невеста объявила о своем выборе, все уже были чрезмерно пьяны — в силу того, что островитяне непривычны к алкоголю, и он оказывает на них самый разрушительный эффект.

Словом, весь клан военных, полторы роты вооруженных солдат, прошли на центральную площадь и за час до начала бала уже были на своих местах. Отметим, что некоторые военные в этот вечер состояли в числе женихов-претендентов и, разумеется, готовились к балу, — специально для них Зилу доставал со своих складов красивые костюмы и обувь и даже обставлял отдельные контейнеры — на случай, если его людям повезет.

Когда вояки покинули базу, Лон прикатил тележку с водой и оставил ее в проходе к эллингу. Затем на свободной тележке перевез припасы из контейнера Нейтана и оставил там же. О судьбе Нейтана Лон пока не подозревал. Застав во дворе базы футболистов за разминкой, Лон увидел в окне жилого контейнера личико Даниты. Обменялся взглядами, подумал подойти, но это было бы совсем уж безрассудно, поэтому Лон решил немного повыпендриваться и попинать мячик. Лон взял запасной мяч, принялся финтить, чеканить и отправил его в нарисованные на стене контейнера ворота, вызвав ликование мальчишек, висящих на заборе у входа на базу и наблюдавших за тренировкой.

— Эй, какого черта? — окликнул Лона капитан военных футболистов, юный Тобе.

— Да брось, просто пнул мячик.

— Иди отсюда. Ты все равно не попадешь в команду.

— Да будто оно мне надо, — весело ответил Лон.

Лон направился к выходу с базы.

— Что ты имеешь в виду? — взъелся Тобе.

— Да ничего, неважно.

— Нет, объясни.

— Ну, вы любители, а я настоящий футболист.

— А ты дерзкий.

— Не хотел никого обидеть. Но если хотите, могу показать вам пару полезных упражнений.

— Катись отсюда.

Лон пожал плечами и вышел через ворота. Мальчишки, видевшие всю эту сцену, побежали за ним следом с криками: «Тренируй нас», «Приходи играть с нами!» А Данита лишь покачала головой. Она уже знала, что Тобе — известный задира, которому все сходит с рук, ведь он — сын Зилу.

В течение дня Пун успел осмотреть крытую шлюпку, убедиться в наличии встроенного двигателя и топлива к нему. Робертс, рябой детина, который достался Пуну в напарники, присматривался к новичку, но отнес его странное поведение к обычному любопытству. Почувствовав это, Пун начал задавать уточняющие вопросы, которые и позволили составить мнение о состоянии шлюпки и ее готовности к выходу в море.

Пун выжидал момента, когда начнется бал — это можно было определить по музыке, и, как только по всему острову разнеслись первые аккорды, подошел к Робертсу со спины и дал ему прикладом по голове. Пара ударов, и Робертс выведен из строя на продолжительное время. Пун связал его и стяжками прикрепил к конструкции внутри кокпита шлюпки — оставлять тело в эллинге, где его могли обнаружить до того, как беглецы отойдут по воде на безопасное расстояние, представлялось не самой удачной идеей. На поясе Робертса затрещала рация, и Пун ответил, что тот ушел в туалет, а обстановка спокойная — дежурный вопрос и дежурный ответ не вызывали у проверяющего никаких подозрений.

После этого Пун принялся загружать в шлюпку провизию. С ней все было просто — перетащить, и дело с концом. С водой пришлось тяжелее — погрузить в шлюпку бочку с тележки у Пуна не хватило сил, и чтобы не выливать воду, часть пришлось отлить в бутылки и канистры, которые Пун насобирал по всему эллингу. К урочному часу Пун полностью был готов. В это время Орландо плыл вдоль берега со стороны пляжа бродяг, это был самый безопасный способ добраться до эллинга, минуя базу. Когда порядком уставший Орландо вылез на защитный бон, Пун испытал облегчение — не напрасно он вырубил Робертса.

Орландо трясло из-за пережитого: его поразило сумбурное убийство Нейтана. Орландо казалось, что даже если бы Нейтан гарантированно собирался их предать, кровопролития, вероятно, можно было избежать, будь у них больше времени спокойно все обдумать. Отдышавшись, Орландо осмотрелся, без лишних слов помог Пуну заправить шлюпку и отправился с пятилитровой баклажкой морской воды в руках портить двигатели оставшихся лодок, чтобы помешать погоне — в том числе и тех, на которых с сухогруза доставили пассажиров «Линкольна». Влив в каждый бак морской воды, Орландо полез проверять системы шлюпки — и нашел все в удовлетворительном состоянии. Осталось дождаться темноты и отправиться путь.

Лон тоже направился к берегу бродяг, чтобы оттуда добраться до эллинга. Он слышал, как за его спиной, на площади, начался бал, но с первыми же звуками фанфар Лона сбили с ног и начали мутузить. Лон закрыл лицо руками и сжался в калачик, среди нападавших он узнал Тобе, остальные были ему незнакомы, но несложно было предположить, что разобраться с Лоном отправилась вся футбольная команда вояк. Вряд ли кто-либо из прохожих рискнул бы вмешаться и защитить Лона, но проверить это было невозможно — к началу бала остров опустел, жители ушли на главную площадь, чтобы поглазеть на невест.

— Давай! — закричал Тобе, и Лон сначала услышал хруст, а потом понял, что ему ударили по ноге железной палкой, чуть легче лома. Еще раз, и еще раз, и еще раз. Ноги пронзила острая, режущая боль, и Лон с ужасом осознал, что они сломаны.

Тобе и его банда ретировались, и в мгновение ока к Лону подскочили мальчишки.

— Они убили его? — спросил старший.

— Нет, он живой, дышит, вон, даже крови нет, — ответил ему кто-то из мальцов.

— Поднимем?

Мальчишки взяли со всех сторон.

— На счет три! — командовал старший. — Раз, два, три!

Лон закричал страшным голосом — мальчишки неосторожным движением сместили ему переломанные кости.

— Говорю, живой! Нам нужна тележка, — пробормотал малец.

Дети откуда-то раздобыли старую тележку с тремя колесами и аккуратно погрузили туда Лона. Боль была невыносимой, но Лону удалось не закричать и не отключиться.

— Найдите Даниту, — сказал Лон, не вспомнив ни об Орландо, ни об Альваро, ни о ком, кто мог бы помочь ему куда больше, чем маленькая филиппинская девушка.

Энрике — так звали старшего мальчишку, скомандовал остальным: «Везите его под антенну», а сам побежал к военной базе. Его друзья, чтобы не проходить через центр острова, пошли переулком на параллельную от главной площади улицу, узкую и кривую, со множеством резких поворотов вдоль несимметрично выстроенных контейнеров. Повороты создавали неудобства — каждый раз мальчишкам приходилось следить, чтобы не впечатать больные ноги Лона об очередную стенку, но вскоре заметили, что Лону уже без разницы — он отключился, и, наверное, в его состоянии это было неизбежно.

Энрике не мог проникнуть на базу военных, но, как мы уже знаем, часовые не гоняли мальчишек, когда они просто висели на стене, чтобы посмотреть на тренировки. Пацан повис, высунул голову и закричал: «То-о-о-ом». Через минуту с первого этажа жилого корпуса военных высунулась рыжая голова. После краткого инструктажа Том отправился за Данитой. Поскольку Тому было всего восемь лет, и он не был шибко хорошим рассказчиком, а Данита не преуспела во владении английским, у нее ушло несколько минут, чтобы понять, что на самом деле произошло. Данита бегом бросилась из контейнера, но уже на лестнице, ведущей вниз, сбавила шаг и пошла спокойнее, чтобы не вызывать подозрений. Выйдя из ворот, он двинулась по улице, не замечая Энрике.

— Мисс Данита…

— Иди отдельно, пока не остановлюсь, — тихо сказала филиппинка и устремилась к концу улицы.

Тем временем восемь мальчишек, от 7 до 14 лет от роду, втащили Лона на третий ярус, пронесли какими-то узкими коридорами, куда футболист едва помещался, а затем затолкали в проделанную в металлическом заборе дыру. Это был секретный ход в не менее секретное место мальчишек, которое между собой они звали Убежищем. Если бы Лон находился в сознании, он бы заметил, что мальчишки лезут на стройплощадку гигантской радиолокационной антенны, где должны вестись работы и шнырять строители. Но мальчишки знали, что антенна, несмотря на неготовность, заброшена и никогда не проверяется. Таким образом, в полном распоряжении банды находилась площадка размером два на два контейнера и отдельный контейнер, служащий основанием антенны и приспособленный под временное хранение стройматериалов. Это и есть убежище.

Мальчики уложили бессознательное тело в угол контейнера, где валялось какое-то пластиковое барахло.

— Надо ему воды, — резонно заметил один из малышей.

— Я к маме сбегаю, — сказал другой и вприпрыжку отправился обратно, в узкий проход.

— Он же без сознания, как он ее пить будет? — логично спросил третий.

— Как думаете, если мы его вылечим, он будет нас тренировать?

— А как мы его вылечим? Врача-то мы позвать не можем, — задумался самый бойкий из малышей.

В контейнер влетела — не вошла — Данита.

— Господи, Лон!

Она кинулась к нему, обхватила голову ладонями, потом поднесла голову к его носу.

— Дышит, он дышит, ребята!

— Да знаем мы. У него ноги сломаны только, — опять вступил в разговор бойкий.

— Врача бы все-таки, — протянул Энрике.

Данита посмотрела на Энрике, будто он апостол, несущий ей слово истины. Она вскочила и убежала, не сказав детям ни слова.

Уже через десять минут девушка прибежала к берегу бродяг. Не обращая внимания на хищные и вопросительные взгляды отверженных жителей местных «трущоб», она прошла к дальнему концу построек и там увидела Альваро, который второй день кряду занимался сетью.

— А чего ты не пойдешь к врачам? Ты же из военного клана, и Лон тоже. Им положены врачи.

— Лона избили сами военные, я не знаю, как они отреагируют… — Данита огляделась, проверила, не слышит ли ее кто, — И сегодня мы собираемся бежать с острова. Нельзя привлекать внимание.

Альваро не стал пускаться в разъяснения своего видения побега и уж тем более отговаривать Даниту. Док видел Лона там, на «Линкольне», и парень вел себя достойно — а что еще нужно, чтобы помочь страждущему, а после держать язык за зубами?..

Альваро разрезал штаны Лона и ахнул.

— Ну и звери… это же надо было бить в уже сломанную кость… Ох. Мальчики, могу я попросить вас выйти?

Все вышли, а Энрике встал у входа, чтобы никто не мог проскользнуть внутрь — мера напрасная, но так он проявлял уважение к раненому футболисту. Альваро, оставшись наедине с Данитой и Лоном, спросил:

— Тебе есть где взять обезболивающее? Любое? Еще нам понадобятся прямые доски или куски пластика, что-то вроде направляющих, чтобы наложить шины… нужны бинты или ленты, или хотя бы тонкая-тонкая веревка… Ну и… ты понимаешь, что это вообще-то хирургия… Само это правильно не срастется.

— Я постараюсь все найти…

— Давай. Я подожду здесь.

Данита вернулась на базу и сразу направилась к эллингу. Пун услышал шаги и снял автомат с предохранителя.

— Ты почему так рано?

— Лона избили… сломали ноги, ему нужны обезболивающие, бинты… дай лекарства.

— Что? Кто избил?

— Военные. За то, что он играл в футбол.

— Бред какой-то, — Пун правда не понимал, что произошло.

— Пойдем со мной — убедишься сам!

— Никуда я не пойду. Как ты себе это представляешь? Нам скоро уплывать.

— Тогда дай лекарства.

— У него сломаны ноги? А где он? — Пун раздражал Даниту бесконечными вопросами.

— Брат, он под антенной, там есть какой-то контейнер, где играют мальчишки.

— А что он там делает?

— Мальчишки его туда отнесли.

— Нда… слушай, если у него сломаны ноги и он на другом конце острова, мы не сможем его забрать.

— Дай лекарства! Нельзя так его бросать.

— У нас нет выбора, придется оставить его.

— Хорошо. Тогда я никуда не пойду.

— Еще чего! Само собой, ты отправишься с нами.

— Да? Хочешь, я сейчас закричу, сюда прибегут, и весь ваш план пойдет к чертям?

— Ты не сделаешь этого!

— Сделаю, — она повысила голос. — Почему ты не можешь…

Пун закрыл ей рот.

— Слушай, дура. Я сейчас свяжу тебя и заткну рот ради твоего же блага.

Разговор велся на филиппинском, потому Орландо не понимал ни слова, и, в конце концов, подошел.

— Пун, что случилось?

Данита промычала в руку Пуна.

— Ну?

— Лону переломали ноги, она требует лекарств, — коротко объяснил Пун.

— Ого. Конечно. А что нужно? У нас там скромный набор.

— Орландо, он не сможет с нами, он далеко, мы его сюда не дотащим.

— И то правда. Но лекарства дать можно. Надо сходить к Альваро.

Пун отпустил Даниту.

— Альваро уже с ним.

— Тогда тем более. Сейчас все дам, — Орландо двинулся к шлюпке.

Пун схватил Даниту за руку, до боли.

— Отнеси лекарства и возвращайся.

— Хорошо.

Конечно, Данита не собиралась возвращаться. Она бежала по улице с пакетом, в который Орландо щедро отложил всех лекарств, имевшихся в запасе, в том числе болеутоляющих. Данита бежала и думала только о том, каково сейчас Лону. Если бы она посмотрела на себя со стороны, то даже своим неопытным взглядом поняла бы, что любит Лона, сама не знает за что, но готова рискнуть всем, чтобы его спасти — так же, как он легко делился с ней последним печеньем в контейнере «Линкольна».

Альваро разбудил Лона, дал таблеток, наложил шины. Сквозь замутненное от боли сознание, Лон произнес лишь одно слово: «Данита» Данита, не отпускавшая его руку, крепко сжала ее. «Я здесь, милый, я здесь».

Темнота все не наступала. Поэтому Ченс не торопился — он смотрел на отца и в мыслях просил прощения за все произошедшее. Приходивший к ним в радиорубку доктор убедил, что с Франклином все будет в порядке, но Ченс знал, что это не так. Он представлял, как будет волноваться отец, когда не найдет его рядом, когда поймет, что Ченс отправился в плавание. Но тут же парень представлял, как вернется за отцом, уже на большом корабле, который сможет вытащить отсюда всех островитян, и отец будет счастлив вновь увидеть сына, и, конечно, все простит. Ченс верил, что он справится — ведь справился же он тогда, когда умерла мать. Франклин ни дня не показывал сыну собственной боли и скорби, но мальчика утешал, баловал, как это вообще возможно на острове — даже достал где-то «Пазлы», целую тысячу маленьких кусочков, которые вместе складывались в картину — в чистое море, скалы, уютный разноцветный город. Франклин тогда объяснил, что это страна такая — Италия, и позже Ченс прочитал об Италии все, до чего смог дотянуться. Ченс складывал картину, снова разрушал, снова складывал, снова разрушал, и проделал это раз сто за год. Эта монотонность в складывании красоты стала его прибежищем от тоски после смерти матери.

Ченс поцеловал отца — так он не делал давно, лет с двенадцати. Ему предстояло забрать Люси. Парень достал нож, который до того закинул под кровать, вытер его — и ничего не почувствовал, только подумал — как же это странно, взять и убить человека, и потом ничего по этому поводу не испытывать. У отца Ченс взял чипсов — только для того, чтобы беспрепятственно пройти за Люси в бордель.

Люси была в нетерпении. Ченсу даже не пришлось платить — она выскочила на улицу, как только он подошел, а до этого весь день сидела у окна и ждала его. Брать с собой ей было попросту нечего, но она отчего-то захватила с собой все 140 чипсов, которые давно копила. Люси выскочила и подбежала к Ченсу.

— Веди себя, как обычно, — сдерживая восторг, сказал Ченс.

Они отправились на берег бродяг — именно туда должен был зайти за ними «корабль», именно так Ченс описывал шлюпку в разговоре с Люси. Вслед им звучала какая-то романтичная мелодия, что означало одно: на балу началась дискотека. Уже на берегу, где никто не мог их увидеть, Люси бросилась на Ченса и подарила ему страстный поцелуй — первый в его жизни. Люси прижалась к нему всем телом, и даже через пластиковую «кофту» Ченс почувствовал ее крепкую грудь и мгновенно возбудился, что заставило его неловко отстраниться — он не понимал, как Люси отнесется к этому неудобному предмету, упершемуся прямо в нее.

— У нас же есть время? — заигрывала Люси.

— В смысле?

— В смысле… Ха-ха-ха. Давай отойдем за разваленный контейнер.

В этот день Ченс стал убийцей, беглецом и мужчиной. Если бы его кровь могла спечься от напряжения, она бы обязательно спеклась и застыла бы в жилах. Мало кому достаются такие деньки. Но сердце Ченса, которое колотилось, как поршни двигателя на пределе, успокоилось, когда Люси отвалилась на спину, легла рядом с ним. В это время на безоблачном небе проступили первые звезды. Темнело — и времени до прибытия шлюпки оставалось мало.

— Какой же ты мальчик, — протянула Люси.

— Я. Сегодня. Человека. Убил. — почему-то ответил Ченс.

— Пун, нам пора отходить, — сказал Орландо.

— Даниты нет. Она осталась с этим дураком.

— Хм. Ты сходишь за ней?

— Нет, ты. Я же на посту.

— А где она?

— Там, где антенна.

Разумеется, вернувшийся через двадцать пять минут Орландо не смог обрадовать Пуна.

— Все, пойдем.

— Ты должен был ее привести.

— Силой, по-твоему? Пора уходить.

— Я без нее не пойду.

— Пун, нас обоих за одного твоего Робертса кокнут.

— Свяжи меня, дай прикладом по лицу и оставь здесь.

— Уверен?

— Да. Я не могу уйти без Даниты.

Через десять минут Орландо отгонял шлюпку на малом газе к берегу бродяг. Он шел параллельно берегу, метрах в ста от него. Шлюпка раздвигала мусор, и Орландо надеялся, что винт не заклинит — по изначальному плану выйти они должны были на веслах, но в одиночку грести было затруднительно. Двигатель жужжал почти неслышно, а шум от вечеринки бала невест создавал этакую естественную звуковую завесу.

Пун с рассеченной бровью, кровь из которой заливала ему глаз, лежал на боку у эллинга. Даже получив как следует по голове, он не помнил о боли, а только злился на свою своенравную сестру. Ровно так же, на боку, в шлюпке лежал Робертс, который уже вполне смирился со своим положением и оставил попытки дергаться или разжать пальцами стяжки.

Через каких-то десять минут Орландо пристал к берегу ровно у полуразрушенного контейнера, где лежали Люси и Ченс. Пришвартовав шлюпку, Орландо пошел к бродягам с автоматом на плече, Ченс помог донести мачту и парус. Люси, увидев «корабль», не сразу пришла в себя.

— Да вы больные! Какое на хрен на этом на большую землю!

Орландо щелкнул затвором.

— Полезай!

— Погоди… может, оставить ее, если она хочет? — возразил Ченс.

— Чтобы она рассказала о нашем побеге?

Орландо направил на нее автомат.

— Девочка, я этого делать не хочу. Полезай.

Люси, не веря в происходящее, забилась в шлюпке в дальний от Робертса угол кокпита. Осталось дождаться остальных — Чепмена, Ди и Эмму.

Но праздник отгремел, музыка стихла, а они все не показывались. Орландо решил уходить без них — и как только завел мотор, услышал звуки выстрелов и крики солдат где-то неподалеку. Он врубил полный газ, когда луч тактического фонаря выхватил шлюпку из тьмы. Ченс и Люси лежали рядом с Робертсом, пригнувшись от пуль. Орландо зафиксировал руль и лег на пол в надежде, что очереди пройдут мимо — или хотя бы не зацепят бак с горючим.

Бал невест, конечно, должен представлять для живущих на большой земле чрезвычайный культурологический интерес. В нем сочетались какая-то странная, древняя, языческая простота, сексуальная прямота рыцарского турнира и элементы традиционной современной христианской культуры. При этом весь этот «компот», безусловно, был сплошной фальшью, спектаклем, который разыгрывался невесть для кого. Только юные невесты, девочки возраста гормонального шторма, наверное, и верили в искренность чувств и судьбоносность происходящего. На деле же никаких браков «по любви» существовать не могло. Невесты в большинстве своем видели претендентов впервые и должны были выбрать мужа до окончания вечера. Представьте, что спид-дейтинг обязывал бы заключить брак по результатам пятиминутных блиц-общения — ровно так и обстояли дела на балу. Времени, чтобы хоть сколько-нибудь друг друга узнать, не предполагалось, и внимание привлекали те, кто был ярче — сиречь сильные острова. Именно верхушка распределяла между собой невест, отдавая только худших из них куда-то вниз, условному «среднему» классу острова — ремесленникам или представителям других кланов, занимавших должности среднего звена. Мужчина на низшей позиции, бета-самец, вообще не мог претендовать на то, чтобы жениться, — конечно, номинальный шанс давался даже самому захудалому мусорщику, он мог выиграть билет в лотерею, прийти на бал и вступить в борьбу. Но какая же там борьба, если ты грязен и как попало одет? А если в глазах высокоранговых конкурентов ты представлял хоть малейшую угрозу, тебя опаивали, и ты терял остатки кондиционного вида, делался совершенно ни на что не годен и уж точно не мог приглянуться никакой из девушек.

Любопытно, должно быть, и то, что девушек практически не различали по возрастам — на острове сорокалетняя вдова ценилась почти наравне с юной девицей. Детородность тоже не почиталась за хорошее качество — на нее всем было плевать, а иные даже отдали бы пару сотен чипсов, чтобы быть уверенными в бесплодии женщины. Кстати, врачи проводили легкие операции, разрушительные для женского организма, но исключающие появление детей, — правда, нельзя назвать это устоявшейся практикой, скорее изыском для немногих посвященных. Детей на острове не любили — слишком дорогое удовольствие, слишком большая смертность и матерей, и младенцев при родах; слишком мало средств для ухода, все слишком, все чересчур. Разумеется, никаких детских садов, яслей или школ на острове устроено не было, и порой дети радикально отличались от родителей — например, бывший финансист, трудившийся среди мусорщиков, — скажем, человек, страшно похожий на Джеральда, с элитным университетом за плечами, не мог заниматься воспитанием ребенка. Тот рос сам, как сорняк, на улице, не умея ни читать, ни писать — ведь и книг-то родители завести не могли, и писать им было не на чем, незачем и негде. Судьба такого ребенка была предрешена — заменить отца. Работать детям полагалось с шестнадцати лет — но не в силу гуманных соображений, а из-за дефицита рабочих мест и слабости местных детей. Дети — с малых лет и до шестнадцати — получали практически одинаковый «паек», и лет в тринадцать его становилось недостаточно. Поэтому с тринадцати до шестнадцати вместо того, чтобы расти, дети хирели, если родители зарабатывали мало и не подкармливали. Потом слабые, тонкорукие, истощенные дети приходили работать, и первое время каждому приходилось адски тяжело — ни для какой работы при таком питании и подходе детям не хватало сил, буквально мышц и мяса. Те, кто выдерживал этот период, начинали получать взрослый паек. Случалось и такое, что ребенок не справлялся и получал половину жалованья, а это уже — верный путь на берег бродяг.

Из этого ясно, какое внимание уделялось балу невест — настоящему празднику, где можно было наесться и напиться хотя бы глазами. Все население острова собиралось на трибунах. Особый ажиотаж мероприятие вызывало у детей, которые забирались на столбы и крыши, прилеплялись лицами к ограде, чтобы лучше разглядеть, что происходит. Каждый мечтал, что добрая пьяная невеста вдруг даст банку консервов, и такое действительно случалось, правда, крайне редко.

На балы допускались: верхушка острова, руководители кланов и их приближенные; холостые мужчины — по выбору каждого клана, не более десятка; победители лотерей и розыгрышей — как правило, всего два человека, а чаще даже один. Родители невест, если они имелись. Не допускались никогда, даже на трибуны — проститутки. Причину возникновения этого правила история не сохранила. Прочее население острова размещалось на трибунах, туда вход был свободным, а вот с трибун на бал попасть было невозможно — а если бы кто и рискнул спрыгнуть с контейнера, то военные, цепочкой стоявшие вокруг площади, тут же бы выдворили нарушителя за периметр.

Зрители традиционно собирались заранее, чтобы не пропустить выхода невест. К этому моменту претенденты уже были на площади, на скамьях, которые устанавливались перед ложей Судьи. Позади этого зрительного зала расставлялись фуршетные столы — с настоящей стеклянной посудой, с подобием официантов, которыми выступали разодетые юноши из лучших семей острова, но не достигшие еще совершеннолетия. Столы стояли прямо перпендикулярно «футбольному полю» и ровно над прорубью для казней. Наверное, наличие только одного церемониального места на острове любой житель большой земли назвал бы дикостью; но дефицит площадей не оставлял альтернативы, и в плане организации пространства остров напоминал средневековый городишко.

Ложа Судьи заполнилась, как и на футболе — главами кланов, последним явился Судья, который не стал брать приветственного слова. Поскольку Франклин пребывал в отключке, его функции — глашатая и устроителя всего и вся, взял на себя Грателли, гораздо менее речистый и толковый.

— Дорогие друзья! — голос Грателли разнесся над площадью. — Сегодня у нас уникальный день. Пять невест совершат свой выбор. Такого не было никогда. Значит, на острове появится пять семей. Всего на невест претендуют сорок два жениха… Так… все пройдет в обычном режиме — краткие сеансы общения между невестами и претендентами, затем танец с претендентами, потом невесты назовут имена избранников и начнется пир! Так. Рад представить вам невест острова!

Грателли назвал первую — Ханну, она вышла в белом платье, под аплодисменты и музыку, и Грателли коротко о ней рассказал — она из клана врачей, ей шестнадцать, она англичанка. Дальше — Роза, чилийка, из клана ремесленников, тоже шестнадцать. Шанти, ее родители индусы, но она — коренная островитянка, из клана аграриев. Каждая из невест выходила на небольшой пятачок перед Судьей, сначала здоровалась с ним и главами кланов, затем разворачивалась, приветствовала сидящих на скамьях претендентов, махала трибунам, спускалась и занимала свое место за столиком — для каждой из невест был отведен отдельный столик сбоку от ложи. Когда Грателли назвал имя Дианы, она проделала весь этот ритуал, нашла глазами Чепмена в последнем ряду и послала ему воздушный поцелуй. Выход Ди стал отдельным номером — она превосходила красотой всех остальных невест, на ней было настоящее платье, идеально севшее по фигуре, двигалась она изящнее и легче, чем островитянки, особенно разительно отличалась от Шанти, которая скорее плелась, чем ходила.

Эмма вышла на одеревеневших ногах, чем лишь сильнее выдвинула на первый план Диану. Эмма с трудом вспомнила, как представлялись другие невесты, поздоровалась без энергии и, задрав подол платья, спустилась в зал. Там она замешкалась, выдохнула, огляделась и запуталась — пошла почему-то не к столику, а за спины женихов, к столу для заключительного банкета. Один из «официантов» перенаправил ее к нужному месту. Пока Эмма усаживалась, Грателли молчал, музыка успела закончиться, и садилась вдова уже в полной тишине, которую разбавил Крюгер — он начал аплодировать, и за ним подтянулась вся судейская ложа, а затем трибуны.

— Итак, напоминаю правила. У претендентов есть возможность по пять минут поговорить с двумя невестами, не более. Все происходит в порядке живой очереди. Начало и окончание диалога сопровождается специальным сигналом. Невеста не имеет права отказать в общении никому из претендентов. Итак, претенденты, прошу вас занять места.

После объявления претенденты послушно выстроились у столиков невест. Самые длинные очереди образовались у Ди и Ханны; самая короткая была у Шанти — и ясно, почему: в ней выделялся Винод, один из руководителей клана аграриев, единственный индус из всех претендентов. Несмотря на то, что на острове смешались десятки национальностей, представители некоторых народов, в основном азиатских, держались диаспорами — японцы, корейцы, индусы, китайцы льнули друг к другу и старались заключать браки только между собой. Это было широко известно, потому судьба Шанти была фактически определена предварительной договоренностью между ее родителями и Винодом.

Прозвучал сигнал, и напротив Ди тут же бухнулся Грэм — тот самый капитан футбольной команды мусорщиков, герой недавнего матча. Когда он сел, его друзья из команды одобрительно засвистели и заулюлюкали.

— Ди, здравствуй. Меня ты, конечно, знаешь, — уверенно произнес Грэм, и, глядя на то, как Ди пытается припомнить его, приободрил: — Ну, вспомни, постарайся!

— Простите…

— Подсказка: два безответных мяча в ворота вояк.

— А, футбольный матч. Так ты спортсмен?

— Да я, наверное, самый крепкий мужик на этом острове! И порядочно зарабатываю, Ди. Со мной ты получишь хорошую должность, целый контейнер с настоящей мебелью и… отличный секс!

Ди явно не ожидала настолько откровенной самопрезентации, но, с другой стороны, когда общение ограничено пяти минутами, только так и может быть. Ди не испытывала ни капли интереса и с трудом вслушивалась в треп Грэма. К своему неудовольствию, она отметила, что Чепмен умудрился прошляпить момент и встал в самом конце очереди. Ей предстояло еще час терпеть разговоры самовлюбленных самцов о деньгах и контейнерах.

Эмма, хоть и число претендентов на ее руку было меньше, находилась в худшем положении. Потеряв за последние пять дней всю семью, она, в отличие от Ди, вообще не хотела с кем бы то ни было соединять свою судьбу. Эмма надеялась только на то, что сможет сбежать с острова, — это было бы лучшим исходом, чем стать чьей-то супругой. Она всем своим видом показывала, что происходящее ей не интересно. Но это не остановило кавалеров. Первый из них решил, что лучшее средство для завоевания ее сердца — показать свое необычное хобби — фокусы. Он сел и тут же достал из-за уха Эммы чипс. Эмма просто не отреагировала.

— Не нравятся фокусы, Эмма? Меня зовут Майкл, я ремесленник, со мной ты будешь в безопасности. Ну и я умею веселить, — и он достал пластмассовый цветок из рукава.

Эмма молчала. Фокусник потянулся к ее руке и попытался взять ее в свою, но Эмма руку отдернула.

— Ладно-ладно, я понял, ты сосешь только за лак для ногтей и крем от морщин. Кстати, он тебе не помешает, — злобно бросил он ей в лицо, затем подумал и решил сменить тактику. — Скажи, что ты хочешь. Я многое могу. И давай забудем, что я наговорил… Давно без женщины, понимаешь?

Эмма отвернулась и вздохнула. Следующий претендент оказался ничем не лучше предыдущего.

— Ларри. Тридцать семь лет. Начальник смены на плантации, не последний человек. Еда всегда в достатке. Отдельный контейнер — разделен на две комнаты. Может быть, даже ванную сделаю, сейчас с одним ремесленником обговариваем.

Эмма заметила, что Ларри умудряется рассказывать и шерудить у себя в штанах.

— Уйдите, — сказала она.

— Ты не можешь меня выгнать, куколка, — Ларри как ни в чем не бывало продолжил онанировать, — Выходи за меня, ты будешь в восторге. У меня здоровый член, он просто огромный.

Тут Ларри кто-то поднял за плечи и швырнул в сторону так, что Ларри покатился кувырком. Эмма увидела взбешенного Крюгера.

— Оу, Крюгер, тоже сладкого захотел? Увидимся в борделе, крошка, — Ларри торопливо отползал подальше от кулачищ Крюгера и ретировался.

Эмма благодарно кивнула Крюгеру. Тот, в свою очередь, явно не претендовал на общение с ней и направился к бару, потягивая виски из своего стакана. У бара Крюгер подошел к Джулиусу, который пристально наблюдал за спид-дейтингом — сам он был женат, и в гонке женихов не участвовал. А вот Крюгер участие принимал — просто он уже наметил свою цель и решил подойти последним, чтобы не унижаться ожиданием в очереди. Раздался сигнал, и к Эмме подсел следующий претендент.

К Ди тоже подсел новый — это был уже знакомый ей гинеколог Холгер.

— Если позволите, не буду ходить вокруг да около. Я холост, моя жена умерла три года назад от холеры, — с места в карьер начал доктор.

— Мне очень жаль.

— Когда наша дочь была маленькой, это были самые прекрасные годы моей жизни. Я очень ждал внуков, но… в общем, их у меня не будет. Потому что и дочь моя мертва.

— Это ужасно… Мои соболезнования.

— Спасибо. Ди, я обеспечен по островным меркам, я хороший человек. Конечно. Это, если хотите, и есть мой козырь. Я обещаю воспитывать вашего ребенка как своего. Но в первую очередь сделаю всё, чтобы он родился и вырос здоровым. Что касается сексуальной жизни — конечно, я бы хотел этого, но я не собираюсь наседать. Я дам вам узнать меня поближе, поверить, даже довериться мне. Я могу дать вам отдельную спальню.

Ди не нашлась, что ответить. Холгер был полон достоинства.

— Ди, я вас не шантажирую. Но подчеркну. Понимаю, для вас это звучит дико. Попытайтесь воспринять все, что я скажу, с должной степенью легкости. Но в плане медицины здесь не двадцать первый век и даже не двадцатый. Я бы сказал, мой клан — это осколок девятнадцатого века посреди средневековья. Поэтому подумайте, пожалуйста. Следующий этап этого вечера — танец. Я бы хотел с вами потанцевать и иметь возможность убедить вас, что я многим лучший кандидат, чем зацикленные на сексе мальчишки.

Ди смутилась от такой откровенности, которая, однако, в наглость не переходила. Она даже успела почувствовать странного роду симпатию к Холгеру, хотя, конечно, он все равно немного играл с тем, что он знает о ее беременности, о которой больше не знал никто. Сигнал вновь переменил мужчину на стуле напротив. Там оказался крепкий и низкорослый мужик лет тридцати пяти.

— Вы обворожительны, Ди. Неужели вы отдадите себя старику Холгеру?

— Он сделал мне очень… щедрое предложение, — Ди была не против интересного диалога и решила раззадорить парня.

— Ох, это все слова. Меня зовут Стиг, я ремесленник, работаю не с идеями и обещаниями, а с реальным материалом. И вот что предлагаю я.

С победоносной ухмылкой Стиг залез в карман и достал оттуда цепочку жемчуга — настоящего. Пусть некоторые жемчужины и были неправильной формы, украшение все равно мгновенно восхитило Ди.

— Ничего себе.

— Это вам. Повод подумать о серьезности моих намерений. У меня ушло более ста часов на то, чтобы выловить их.

Ди держала в руках жемчуг и откровенно улыбалась, обнажая свои белые ровные зубки. Ди увлеклась настолько, что не замечала ревнивых взглядов Чепмена и прочих кандидатов, а также удивленного взгляда Джулиуса, которому на жемчуг указал Крюгер. На цепочку пристально смотрел и Грэм, который тут же принялся шептать что-то своим друзьям. Те последовали за Стигом, окружили его вчетвером, и Стиг, побледневший, ушел с бала прочь. Это ускользнуло от Ди, которая уже была занята следующим диалогом — малоинтересным, с тем самым победителем лотереи, который отчего-то, по глупости или наивности, или от повышенного чувства собственной значимости, начал разговор с того, что сравнил Ди с Ханной, с которой ему еще предстояло пообщаться. Парень всерьез рассуждал о том, кого ему стоит выбрать — и Ди едва сдерживала себя, чтобы не расхохотаться.

А к Эмме — напротив, подсел весьма значительный, по островным меркам, претендент — полковник Фостер. В своем лаконичном военном духе, Фостер по-деловому сцепил руки.

— Я знаю о вашем муже и ребенке. Соболезную. Я сам потерял семью еще по пути на этот проклятый остров. Времени строить отношения и ухаживать у меня нет, поэтому предлагаю контракт, спокойный и человеческий. Так или иначе, подобного рода контракт вам придется с кем-то сегодня заключить. Он звучит так: секс и быт в обмен на комфорт и защиту. Вы не замените мне покойную жену, я вряд ли смогу вас полюбить. Вы меня — тоже. Это ясно. Но я всегда буду с вами честен и аккуратен. Мое имя Фостер, если вы запамятовали.

— Вы же… палач.

— Да. Вернее, я заместитель Зилу, а палач — это обременение, которым я не горжусь. Удовольствия, поверьте, я не получаю. Но как и все — обязан подчиняться требованиям. Должность палача — одна из причин моего высокого положения. Внешняя моя жестокость, если именно она заставляет вас колебаться, воспитана уже здесь, на острове. В детстве я не мучил животных и не страдал пироманией. Я даже не дрался. Я был лейтенантом ВВС, мечтал только о небе. То, что происходит здесь, мне противно, но деваться некуда. Буду рад составить вам компанию в танце.

Фостер встал еще до звонка, пользуясь каким-то своим внутренним таймером. Раздался сигнал. Еще через пару претендентов очередь закончилась, но тут откуда ни возьмись возник Крюгер.

— Здравствуйте, Эмма. Я на секунду. Хотел просто кое-что вернуть, — Крюгер достал мишку Мими, который был бережно сшит, — Он немного пострадал, но я его починил. Я подумал, что это может быть важно для вас.

— Спасибо.

— Эмма, я, как и многие, одинок. И если вдруг вы согласитесь. В общем, я один из ваших претендентов. Я не молод, не хорош собой, я вдовец. Остальное вы знаете. Я не люблю роскошь и привилегии, я люблю делать свою работу, и стараюсь для своих людей, это самое важное для меня сегодня. Все.

Крюгер встал и отошел задолго до сигнала.

Очередь Ди тоже подходила к концу, и наступил долгожданный момент, когда напротив нее сел Чепмен.

— Чепмен, студент-недоучка, денег нет, перспектив тоже, зато я единственный нормальный человек, который женится через спид-дейтинг.

Ди рассмеялась.

— Не единственный, — смеясь, проговорила она.

— То есть все-таки ты еще выбираешь? Тебе кто больше понравился, врач, футболист или… это, не знаю, кто он? — указывая на жемчуг, спросил Чепмен.

Ди снова рассмеялась.

— А ты и правда переживаешь? — она наклонила голову. — Мне больше понравился один студент.

— Да? А кто из них учится? И, главное — где? Я тут ни одного кампуса не заметил.

— Ладно, заканчивай.

— Хорошо. Ты тоже нравишься этому студенту. Поэтому позови его на танец — тут это так работает.

— А студент-то танцевать умеет?

— Он постарается.

Грэм, глядя на то, как явно Ди расположена к Чепмену, хмурился и отправился вновь поговорить со своими дружками. Сигнал прозвучал, и Грателли объявил небольшой перерыв, после которого должен последовать танец. По правилам невеста могла танцевать с тем, кто пришелся ей по душе, причем могла менять партнеров — то есть таким образом сформировать — открыто и у всех на глазах — список номинантов на ее сердце. Уже после танца каждая должна была назвать своего будущего супруга. А в перерыве танцующие могли угоститься алкоголем и перекусить. Чепмен отправился к бару, чтобы взять себе что-нибудь легкое, а Ди — воду. У бара к парню подошел Грэм, попросил его отойти в сторону и поговорить. Спустя мгновение Чепмена плотнейшим кольцом окружили дружки Грэма.

— Слушай, дружище. Ты напрасно положил на нее глаз.

— С чего бы тебе это решать? — взъерепенился Чепмен.

— С того, что ты никто, и если она выберет тебя, под твоими ребрами точно окажется вот эта штучка.

Лезвие не пластикового — настоящего ножа блеснуло и тут же уткнулось Чепмену в живот.

— Он остро заточен, и до печенки я тебе точно достану. Ты истечешь кровью и сдохнешь. Сегодня же. Ты даже не успеешь раздеть ее, понял? Вопрос только в том, зачем тебе умирать, если она все равно достанется мне, — придвинувшись вплотную, процедил Грэм.

— Она сама выберет.

— Она может выбрать, умрешь ты или будешь жить. И только это. Проваливай.

Чепмен вернулся к Ди, которая наблюдала эту сцену и понимала, что происходит.

— Они тебе угрожали?

— Неважно.

— Важно. Сегодня мы сбежим с этого острова, и я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

— Ничего со мной и не случится.

Ди взяла Чепмена за руку.

— Милый, все будет хорошо.

— Вот и я так думаю.

Эмма встала из-за столика и отправилась к Судье.

— Скажите, мне обязательно делать выбор сегодня?

— Конечно.

— А если я не могу выбрать?

— У вас такие кандидаты — Фостер, Крюгер… вам точно есть из кого выбирать, — рассудительно заверил ее Судья.

— Тем не менее… может, я могу остаться до следующего бала?

— Нет, Эмма, сэд лекс дура лекс — закон суров, но это закон. Так что, если вы не примете решение после танца, мне придется — подчеркиваю — придется отправить вас в бордель. Поверьте, лучше сделать любой выбор, чем оказаться там. Пока добровольно туда никто не уходил, хотя такая возможность не исключена, — Судья повернулся к прислужнику, тот наклонился, и Судья начал что-то ему говорить на ухо. Так он дал понять, что разговор с Эммой завершен.

Спускаясь по лестнице, Эмма остановилась и, не желая снова становиться мишенью для тысяч зрительских глаз, села прямо на ступеньках. Из глаз полились отчаянные, безудержные слезы. Просидев там минут семь, Эмма, размазав на лице косметику, пошла в бар, где попросила тройную порцию виски и выпила ее тут же, залпом. Эмма с ужасом и только сейчас поняла, что, когда она выйдет замуж, путь к отступлению будет заказан. Что ждало бы ее в борделе — ей было неизвестно. Выяснить это хотелось, но спросить было некого. Эмма поразмыслила и обратилась к Крюгеру. Тот удивился, но вошел в эмоциональное состояние Эммы, увидев в этом простор для манипуляции, и рассказал, как в борделе устроено дело: вновь прибывших проституток в первое время не выпускают из борделя — но не в силу того, что там думают ограничивать их свободу, а потому что спрос на них огромен — днем и ночью. Каждая новенькая девочка — горячий пирожок, вне зависимости от возраста и даже внешних данных. На новеньких всегда высокие цены, и, пока интерес островитян не угаснет, именно на новеньких делаются большие деньги. Ставка с каждым днем падает. Например, первому, кто захочет соития с ней, придется выложить круглую сумму вроде тысячи чипсов, потом такса станет двести, а затем будет опускаться, пока не достигнет обычных двадцати-тридцати чипсов за час. Поэтому первые дни у новоявленной проститутки — почти без сна, утомительные и бесконечные. Эмма в красках представила себе все это.

— А вы были в борделе?

— Эмма, ну… да, бывал. Здесь без этого тяжело. Нужно удовлетворять потребности, понимаете? Не находил в этом удовольствия… но после смерти жены мне было совсем одиноко и тяжело.

— А почему не завести любовницу?

— Дело в том, Эмма, что любой муж, узнай он об измене жены, обязан сдать ее в бордель. Иначе, если он пустит все это на самотек, его супругу будет трахать половина острова, а это ровно то же самое, что и в проститутках, только с унижением… можно потерять должность и паек, если обзаведешься такой славой, славой рогоносца.

Эмма все для себя прояснила и приняла решение. Из двух зол бордель представлялся явно большим.

Грателли вновь подошел к микрофону и дал старт танцам. Шанти уже стояла рядом с индусом Винодом, поэтому их пара быстрее всех вошла в танец. Ди немного промедлила и даже придержала Чепмена, но потом взяла его за руку и шагнула вперед. Роза и Ханна, обе веселые и пьяные, забрали своих «номинантов» и выдвинулись на импровизированный танцпол. Эмма подошла к бару, уже во время танца хлопнула еще виски — на сей раз двойной, и вытащила Крюгера за собой. Крюгер молчал и уверенно, хоть и некрасиво, невпопад, немузыкально, вел за ее под традиционную открывающую песню бала невест — «Make You Feel my Love» от Адель.

Ди, ведомая Чепменом, волновалась, и это не скрылось от глаз Чепмена, но он решил, что нервничает она просто из-за церемонии. Ди тянула с объяснениями почти до окончания песни.

— Они убьют тебя.

— Ну, попытаются, — бодро ответил Чепмен.

— Он хочет, чтобы я вышла за него.

— Тут все хотят получить такую, как ты, — отшутился Чепмен.

— Ты храбрый. И глупый. И мальчик еще.

— Что тут скажешь. Почти со всем не согласен.

— Я устрою все так, как лучше для нас. Просто подыграй. Мы все равно удерем отсюда сегодня.

— Что ты имеешь в виду?

Музыка закончилась, и Ди принялась усиленно бодро и крепко хлопать в ладоши, затем развернулась и быстро ушла к лестнице, куда Чепмена, пытавшегося ее догнать, не пустили. Грэм, оставшийся без танца, сверлил глазами студента. Началась следующая песня.

— О! — прогремел голос Грателли. — Похоже, Диана готова сделать свой выбор!

Он передал Ди микрофон.

— Да! Я выбираю, — дрожащим голосом произнесла Ди, — выбираю Грэма.

У Чепмена помутнело в глазах. Он, конечно, боялся. Он готовился к нападению. Он пытался обдумать, как можно будет выйти из такой непростой ситуации. Размышлял — станут ли его убивать при свидетелях, и как они смогут добраться до назначенного места встречи. Грэм же, окрыленный новостью, взбежал по лестнице и схватил Ди в охапку. Ди мягко держалась за его плечи.

Эмма тоже подошла к Грателли.

— Да сегодня выбор невесты делают быстро! И посмотрите — обе ведь пассажирки «Линкольна». Должно быть, этот сухогруз вез исключительно решительных дам! — попытался пошутить Грателли.

— Я выбираю Крюгера, — скороговоркой подытожила Эмма.

Крюгер поднялся и спокойно поцеловал руку Эммы.

Остальные пары продолжили танцевать — причем Шанти не стала менять партнера. А Роза и Ханна веселились вовсю, и даже в течение второго танца Ханна поменяла своего кавалера. На самом деле таков и был порядок на острове, в этом и заключалось шоу — кого же выберут невесты, как на этот выбор укажут взгляды и движения в танце, поэтому Грателли сделал замечание Ди:

— Нельзя потанцевать одного, выбрать другого и на том закончить. Надо было уделить внимание и Грэму. Спускайтесь и потанцуйте с ним перед тем, как вас поженят.

Ди покорилась и, на глазах сокрушенного Чепмена, пустилась в танец с футболистом. Она использовала этот момент.

— Дорогой Грэм, зачем ты угрожал Чепмену?

— Ну… я не угрожал, я поговорил… — пробормотал Грэм.

— Чепмен — мой друг. Он спас меня на сухогрузе. Относись к нему как к брату. Ты можешь, ты ведь сильный мальчик?

— Хорошо, никаких проблем.

— И недурно было бы извиниться.

— Хорошо.

— И скажи мне, как мы будем праздновать? — перешла к кокетству Ди.

— Эээ…

— Ты не планировал?

— Эээ-э…

— Ты не планировал получить меня и устроить праздник? Или я для тебя не праздник? — Ди вживалась в роль и звучала все убедительнее.

— Ну, тут вообще так не делают.

— Дорогой Грэм, у нас одна свадьба, больше не будет. Поэтому давай оторвемся как следует. Позови друзей, Чепмена, может, подруг, не знаю, чьих-нибудь жен, чтобы я не была одной девочкой. Сумеешь?

— Конечно. У меня даже алкоголь есть, — включился Грэм. — Возьмем у Франклина музыку. Только давай недолго… я очень хочу… первую ночь.

— Ты еще свое получишь, мальчишка, — Ди уже было не остановить.

Когда танцы завершились, и все невесты сделали свой выбор, Грателли выстроил пары перед его ложей.

— Милая Диана. Сегодня — торжественный день. По островному обычаю, как и во всем мире, супруги клянутся в верности и в том, что они вернутся на большую землю вместе. Начнем с Грэма. Повторяй за мной: я, Грэм, беру в жены Диану и обрету землю вместе с ней, — кратко вел церемонию Судья.

— Я, Грэм, беру в жены Диану и обрету землю вместе с ней.

Диана повторила клятву, и Грателли поднес церемониальные кольца, которые они надели на пальцы друг другу.

— Властью, данной мне гражданами острова, объявляю вас мужем и женой.

Грэм и Ди слились в поцелуе. Чепмен, не сходивший с места все это время, наконец, задумался, куда же ему теперь деваться. Он было решил уйти, но потом мысли заметались — ведь Ди вроде бы специально провернула все именно так, чтобы спасти его жизнь от угрозы. Затем мысли вернулись к тому, что можно было бы вместе сбежать прямо с бала, но кто б им дал? И почему он сам ей этого не предложил? Покружив вокруг этих полюсов, Чепмен решил все-таки остаться и посмотреть, что будет дальше — у него теплилась надежда, что Ди спланировала какой-то фортель. Время до отправления шлюпки еще оставалось — целый час. Все пары по очереди поженили, а на выходе с лестницы забрали обручальные кольца — их на острове было мало, как и всех других драгоценностей, и хранились они в специально отведенном месте.

На глазах Чепмена новобрачных Ди и Грэма окружили дружки футболиста. Сам Грэм отделился от этой кучки и уверенным шагом направился к Чепмену. Между ними состоялся диалог, в котором роли поменялись: вместо агрессора перед Чепменом предстал стушевавшийся Грэм, которого больше всего смущало то, что ему приходится просить прощения. Тем не менее он выдавил из себя все нужные слова и даже позвал студента к себе в гости — отметить свадьбу. Чепмен, который поначалу опешил, по ходу разговора все-таки сообразил, что план Ди развернулся как-то шире, и сбежать им предстоит вместе, но уже из других условий.

Толпа отправилась домой к Грэму, а ночное веселье на площади только начиналось — к новобрачным присоединились супружеские пары, которые пришли потанцевать.

Дом Грэма не поражал воображение, особенно после идеальных условий жизни в «контейнере невест», но, надо отдать ему должное, по островным меркам был неплох. Спальня и отдельная гостиная, умывальник, неплохая мебель из каюты круизного корабля. Убранство дополняли плакаты игроков разнообразных лиг и времен — видно, что коллекцию Грэм собирал давно и гордился ею. Все плакаты висели на стене у окна — так, чтобы не выцветать от солнечных лучей. Грэм включил электрический фонарь, который, будучи встроен в специальный плафон, становился полноценным светильником. Компания расселась в креслах и на диване; друзья Грэма знали все наперед, быстро сообразили, где взять чашки и припасенную бутылку виски. Все разлили по бокалам; Ди, известное дело, пить не стала. — «Я пьяненькая спать валюсь, а просто так засыпать я не хочу», — шепнула она Грэму. Чепмену достался виски получше, в отдельной бутылочке на 50 миллилитров.

Когда Ди удалилась в туалет, Грэм ясно и коротко дал всем понять, что надо побыстрее допить виски и выметаться. Чепмена это тоже касалось — «дружище, буду должен». Чепмен рассеянно кивнул — вступать в конфронтацию он не хотел, да и времени до отправления оставалось немного. Одно успокаивало — Грэм живет в клане мусорщиков, а значит, до шлюпки недалеко. Минут через десять Грэм, который налегал на виски быстрее прочих, чтоб поскорее его прикончить, провозгласил:

— Ну что ж… друзья… виски подошел к концу… нам пора в первую брачную ночь!

— Мальчики, на выход, — игриво заявила Ди, — увидимся утром.

Все поспешили к выходу и, пока Грэм жал руки своим друзьям, Ди успела шепнуть Чепмену: «Оставайся, я отправлю его мыться и выйду».

Чепмен с минуту постоял на улице, но, увидев какого-то странного плечистого работягу с тележкой в конце проулка, решил не маячить. Он обошел контейнер и сел под окном спальни. Поначалу было тихо. Потом голос Грэма что-то пробурчал, послышались поцелуи, тоненький смех Ди.

— Хорошо, хорошо, ахахаха. Погоди, Грэм. Давай-ка ты вымоешься… я ужасная чистоплюйка… и хочу твою штуковину себе в рот.

— У-у-у. Ну ради такого…

— Только вымойся целиком, очень тебя прошу. Я подожду. И сама тоже помоюсь, понял?

— Как же я не прогадал с невестой, а, — и Грэм пошлепал к умывальнику.

Чепмену было невыносимо это слышать. Он открыл бутылочку виски и хлебнул из нее, обманывая себя, что так может полегчать. Вдруг раздался грохот.

— Что за фигня? — произнес Грэм пьяным голосом.

Послышались звуки борьбы, кряхтенье, глухие удары, визг Ди. Чепмен рванул ко входу, у которого почему-то стояла тележка. Чепмен оттолкнул ее, вбежал в комнату и тут же получил по голове — крепко-крепко. Он упал, но сознание его не покидало. Схватился за голову — и почувствовал кровь. В дверях он успел увидеть широкоплечего, который взял тележку и покатил ее прочь. Чепмен огляделся — на полу, в луже крови, лежал Грэм, тело которого билось в последних судорогах. На кровати, все еще в платье невесты, сидела Ди, прикусив нижнюю губу.

— С тобой все в порядке? — спросил Чепмен.

Ди молчала, но глаза ее были открыты. Чепмен почувствовал какой-то странный химический запах в воздухе, но не обратил на это внимания.

— Бежим.

Но Ди сразил ступор, она и двинуться не могла, не то что бежать. Чепмен встал, борясь с головной болью, схватил ее за плечи и принялся тормошить. Ди будто впала в транс. Сзади раздался шум, и кто-то включил фонарь. При входе в контейнер стоял Нильс — один из соседей Грэма. Нильс жил рядом, и, услышав крики Ди, пришел проверить, в чем дело. Нильс, осмотрев комнату, сложил свою картину событий и прокричал наружу: «Люди, эй, эй, все сюда!» Из соседних контейнеров начали выходить люди, знавшие голос Нильса. Нильс развернулся к Чепмену.

— Убери от нее руки! Отойди! Стой там, в комнате. Ди, иди сюда!

Ди не могла двинуться с места.

— Ублюдок, ты убил Грэма! У тебя нож? Лучше покажи, сейчас тут будет полно людей.

И правда, рядом с Нильсом показалась пара человек; вероятно, он ожидал большего, но вышли лишь те, кто не пошел на бал, который еще громыхал вдалеке музыкой.

— Я не убивал его! Это какой-то широкоплечий, с тележкой!

— Он хотел изнасиловать меня! Не Чепмен, а тот… Чепмен спас меня! — у Ди прорезался голос — хриплый и едва слышный, как во время наркотического отходняка.

— Так. Мы отведем тебя к военным. Лучше иди сам. Покажи руки! — Нильс психовал.

Чепмен показал руки и шепнул Ди: «Беги с острова».

— Кто останется с Ди? — спросил Нильс.

Вызвалась супружеская пара соседей.

— Глаз с нее не спускайте. Вдруг она… причастна.

Чепмена, со связанными руками, повели на военную базу, где всегда содержали опасных преступников. «Опасный» преступник на острове — это тот, кто в девяносто девяти процентах случаев отправлялся на корм рыбам, и лишь единичные приговоренные, при условии, что они были женщинами, могли быть помилованы и отправлены отбывать наказание в борделе.

Теперь мы знаем, почему в лодке Орландо не оказалось Альваро, Нейтана, Пуна, Лона, Даниты, Чепмена и Ди. Осталось рассказать историю о том, что помешало Эмме. Оглядываясь назад, надо признать, что у нее шансов было больше.

Крюгер, как человек обстоятельный, понимал, что вечеринка — это вечеринка, и покидать ее сразу не следует. Хоть Эмма танцевать и не хотела, все же, по воле Крюгера, согласилась остаться на пару танцев. Затем Крюгер выпил с коллегами — Зилу и Бенцианом — так звали руководителя клана ремесленников. Холгер пить отказался, а Мариэлла с Джулиусом куда-то запропастились. Это кажется излишком хроники — дескать, какое же дело, с кем пил Крюгер? Но это отнюдь не избыточная информация, а весьма важное замечание, и следует обратить на него внимание.

Затем Крюгер повел Эмму уже знакомым ей маршрутом — через клан мусорщиков, домой. Теперь это был и ее дом. Впрочем, Эмма полагала, что таковым он будет всего полчаса, не более того. Конечно, плана не было, но она намеревалась действовать приблизительно как Ди — с той только разницей, что отчего-то решила, что Крюгер заснет раньше нее. Вероятно, такой идиотский способ размышлений был вызван алкоголем, с которым Эмма в этот день явно перебрала.

Крюгер не приставал; не раздевал ее; ничего не требовал. Он одним взглядом дал понять — брачная ночь будет брачной ночью, иначе никак. Но Эмме не хотелось испытывать любви Крюгера, и она, как могла, оттягивала момент. И это тоже было некстати — ведь Крюгер расслабился бы, сделай он задуманное. Эмма выбрала худший путь. Она заперлась в ванной, увидела там окно и волшебный, на ее взгляд, план родился сам собой. Она не рассчитала своих сил, звука от выбитого окошка — словом, не рассчитала ничего. Поэтому когда она спрыгнула в своем платье вниз, ее там уже ждал Крюгер.

— Что это значит? — спросил он.

— Я… просто решила подышать свежим воздухом.

— Почему бы не сказать мне об этом? Дверь открыта. Куда ты собралась?

— Я… просто хотела увидеть кое-кого.

— Кого? Я тебе сам кого угодно приведу.

— Ди…

— Что за глупости? Эмма, скажи мне, в чем дело? Я тебе неприятен?

— Что ты, ты хороший. Правда. Просто…

Эмма села, поняв, какая же она идиотка, и зарыдала. Крюгер взял ее за плечи и спокойно отвел в контейнер.

— Слушай, по-моему, ты перепила. Такое бывает. На тебе сказалось все, что с тобой произошло. Поэтому ты можешь просто лечь спать. Серьезно. А завтра поговорим.

Тут до Эммы дошло, что «завтра» рискует превратиться в годы. Она вскочила и побежала, но… Крюгер догнал ее еще до выхода из контейнера.

— Эмма. Иди в спальню. Пожалуйста. Предупреждаю — там окно крепкое, оно вот так не откроется. А в форточку ты не пролезешь. Выспись и поговорим.

— Мне надо уйти.

— Да с чего? Что не так? Верней, я знаю, что все не так. Но почему ты хочешь бежать? Куда тут, в конце концов, тебе бежать?

— С острова. Мы бежим с острова. Давай с нами.

— Кто «вы»?

— Орландо и все остальные. Там шлюпка. Можешь сесть с нами, там есть место. Наверное. Возьми еды.

— Господи. Где вы встречаетесь?

— На берегу, где нищие.

— Кто еще в деле?

— Нейтан, там… да ребята с «Линкольна» все знают.

Крюгер заволок Эмму в спальню.

— Сиди тут. Никому больше не говори об этом. НИКОМУ!

Крюгер запер спальню на навесной замок, запер дом и побежал на площадь. Но не успел добежать — и услышал выстрелы со стороны берега нищих.

Следует пояснить, как военные узнали о побеге. Во-первых, еще вечером бродяги, сновавшие по острову целыми днями, обнаружили тело Нейтана, которое, разумеется, тут же пошли сдавать в тот самый цех, где пытался работать и покончил с собой Джеральд. Грек, который там работал, заподозрил неладное — ведь Нейтан умер явно насильственной смертью и не принадлежал к бродягам. Он заплатил нищим, и те убрались восвояси, а сам он отправился к Мариэлле, но та находилась на балу. Когда он все-таки сумел — через солдат — передать ей сообщение, Мариэлла прошла вместе с ним и поняла, что убит Нейтан — человек, которого Судья приблизил к себе. Мариэлла вызвала Фостера, который уже получил отворот от Эммы, и Фостер задумался о лучшем варианте развития событий. Он по рации принялся вызывать не задействованных на балу военных — то есть Робертса, Пуна и их коллег. Арсенал и базу оставить со слабой охраной было бы невозможно, а вот снять одного из часовых в эллинге, плюс одного у айсберга Фостер счел реальным. Но вот беда: рация Робертса не откликалась. Фостер попросил охрану базы проверить этот пост, и через три минуты получил донесение: в эллинге лежит Пун с разбитой головой, без оружия. Шлюпка угнана. Фостер сообщил об этом Зилу, а сам помчался в эллинг. Подоспевшие с бала невест солдаты получили задание — разделиться на пятерки и с фонарями обследовать остров со всех сторон. Через двадцать минут шлюпка была обнаружена, но она уже отошла от берега, а Фостер, проверивший лодки, понял, что они неисправны. Сразу сообразить слить топливо Фостер не сумел, поэтому в погоню за шлюпкой никто не пустился.

Пун был задержан. Зилу был готов приступить к допросам — если не к казням — немедленно. Но Судья отложил все до следующего дня, дав танцам отгреметь, а новоявленным супругам разойтись по домам. Судья был политиком, поэтому никогда не руководствовался сиюминутным делом, если его можно было обмозговать и решить не спеша.

Люси, Робертс, Ченс и Орландо лежали на полу в шлюпке ровно до тех пор, пока стрельба не утихла. Шлюпка сохранила курс, пробоин в корпусе не было — только простреленное окно, но это разве важно?

Орландо встал и огляделся. Его затея сбылась — пусть и не в том формате, пусть и не в том составе, зато с достаточным количеством припасов — на четверых хватило бы на целый месяц и даже больше. Правда, из этих четверых в море хотели только двое, а оставшиеся представляли угрозу для плавания. И с этой угрозой Орландо предстояло разбираться уже утром. Его сильно озаботила организация плавания — очевидно, что доверять можно только Ченсу, а это значит, что на двоих у них выйдет восемь часов совместного бодрствования. Остальные шестнадцать часов в сутках пришлось бы делить. Ченс — мальчишка, мало способный к самостоятельному судовождению, и это тоже стало головной болью. Такой расклад Орландо никак не устраивал, потому он продумал, как будет переводить на свою сторону Люси, и незамедлительно принялся воплощать этот план — выделил ей самое удобное место для сна, в форпике шлюпки — подальше от всех остальных. Себе с Ченсом он отвел одно место — ближайшее к рулю, позволяющее максимально быстро разбудить напарника в случае необходимости. Робертс, по мысли Орландо, так и должен был остаться на полу связанным.

Всю ночь шлюпка шла на моторе и только утром, с пробуждением Чепмена, у Орландо получилось заняться парусом. Для этого прямо в крыше рубки было проделано отверстие, куда, как в стакан, вставлена и закреплена мачта. Парус пришлось сделать с карманом — чтобы надеть его на мачту; к гику виниловый грот крепился на люверсах. Малейшие знания о хождении под парусом позволили Орландо создать довольно качественную конструкцию — с оттяжкой гика, достаточной длины шкотом. На счастье путешественников, дул попутный ветер, довольно крепкий, от семи до десяти метров, и это ускоряло шлюпку, которая в самом деле с трудом продиралась через мусорное поле.

Закончив с парусом к середине дня, Орландо не лег спать. Он помнил о своей задаче — наладить отношения с Люси, и начал с личного — насколько это было возможно — разговора о ее детстве, прошлом, о родителях и о том, как она угодила в проститутки. Последнее, кстати, Орландо удивительно точно запомнил — вероятно, потому что его эта история поразила. Люси вышла замуж в шестнадцать, как и положено на острове, за толстого и унылого мужика из клана мусорщиков, одного из подручных Крюгера. Тот обещал обеспечить мать Люси, которая страдала от какой-то болезни, разрушающей суставы. Точное определение заболевания врачи не дали — так как возможности для диагностики на острове, как мы знаем, были весьма ограничены. Мать Люси не могла работать и была бы обречена на голодную смерть, если бы Люси вышла замуж за того, к кому лежало ее сердце — парня по имени Галу. Словом, Люси и ее супруг-мусорщик принялись жить обычной островной жизнью, держа мать при себе. Люси не нравился секс с мужем, да и вообще муж не нравился, и это не стало для него секретом. Он был готов мириться с некоторым пренебрежением при соблюдении внешних норм приличия. Но Галу, тоже бывший мусорщиком, не мог жить спокойно и осаждал Люси, как мог. Муж в ответ предпринял все, чтобы Галу понизили дальше некуда — до сортировки мусора на берегу, и тот пришел в ярость, явился домой к Люси и убил его. Люси помогла возлюбленному скрыть тело мужа, утопив его с тяжелым грузом. Люси стала завидной вдовой, с целым контейнером, и готовилась выйти замуж за того же Галу, делала все, чтоб тот получил лотерейный билет. Однако через три дня тело супруга всплыло, и Зилу быстро расколол и Галу, и Люси. Поскольку женщин на острове казнят крайне редко, Люси отправили в бордель; Галу казнили. Мать Люси умерла еще во время разбирательства — от банального голода. Она с трудом ходила и не сумела выбраться из контейнера, а ухаживать за ней было некому. Люси провела в борделе уже шесть лет и смирилась со своим положением. Но потом явился Ченс, который искренне полюбил ее и ничего не требовал взамен.

Орландо в ответ рассказал Люси свою историю, рассказал о любви к Еве, о том, как почти что выкрал ее и увез за тридевять земель, о том, как она хороша, преданна и умеет любить отчаянно и бескорыстно. История тронула сердце Люси, и Орландо понял, что у него получится сделать из нее союзницу. Вместе они хохотали над Ченсом, который не умел нормально открывать консервы — и Люси припомнила, что даже ей консервы он приносил открытыми — вероятно, кто-то открывал их за него.

После обеда Орландо решил отправиться спать. Люси должна была покормить Робертса, руки которому было решено не развязывать. Робертс протестовал.

— Мы в море, куда я от вас денусь? Я же не буду все время жрать с ложечки?

Стенания Робертса были напрасны — Орландо и не думал ему доверять. Даже мольбы развязать его хотя бы ради походов в туалет не находили отклика — делать дела можно было и с завязанными руками.

Дни потянулись если и не «своим чередом», то весьма однообразно и размеренно. Орландо сверялся с маршрутом по секстанту. Навигатор не работал. Ветер был в основном попутным — от фордевинда до галфвинда, и им не приходилось уходить в лавировку, что с таким вооружением могло бы создавать проблемы. Скорость продвижения была довольно равномерной — по расчетам Орландо, в мусоре они преодолевали около ста пятидесяти миль в сутки. Орландо сумел рассчитать дрейф — их все время приблизительно одинаково относило на юг, около одного градуса они теряли именно на этом. Понимая это, Орландо устанавливал курс ближе к северу, хотя им надо было следовать на северо-северо-восток.

В первые дни Люси радовалась еде, некоторой, пусть и странной, свободе — ей не надо было ежедневно ложиться под кого бы то ни было, и одно это давало ей заряд оптимизма. Ченс был в восторге от путешествия и испытывал смесь веселья и жути, то особое чувство, которое испытывают дети и первооткрыватели. Робертсу надоело просить об освобождении, и он свыкся с мыслью, что ему предстоит просидеть в плену неизвестно сколько. Зато он обнаружил в себе дар рассказчика и травил байки о военной жизни, о Зилу и Фостере.

На пятый день Ченс разбудил Орландо.

— Эй, капитан. Смотри! — дергая того за плечо, волнуясь, воскликнул Ченс.

Орландо открыл глаза и завопил от переизбытка чувств: за бортом почти не оставалось мусора.

— Шестьсот миль мусорного моря позади! Мы прошли треть пути!

Люси, проснувшись, вперилась в океан — такой синий, такой бесконечный, такой чистый — такой, каким выросший на острове молодой человек мог видеть его только на картинках.

Весь экипаж приободрился — даже Робертсон как-то повеселел и начал верить в то, что затея не так уж и плоха, и у них получится достичь большой земли. Конечно, у европейца или жителя Соединенных Штатов язык бы не повернулся назвать остров Пасхи большой землей, но там был аэропорт, отели, интернет и все достижения цивилизации. Тем не менее Робертс был настолько и искренне счастлив, что Орландо решил развязать его, рассчитывая работать в три смены. Но — не вышло. Солдат ни черта не понимал в морском деле и оказался плохо обучаем. Он вообще не мог понять, как работает парус, почему он может идти даже против ветра, и как все это устроить.

В течение следующих пары дней веселье начало угасать — вместо трехсот миль они сумели пройти всего сотню из-за сильного верхнего течения, которое относило их на юго-запад, ровно обратно, к острову. Орландо предположил, что это течение заканчивает свое действие ровно там, где начинает работать островная воронка, из которой они сумели выбраться. Здесь стоит сделать особое замечание — действительно, как показали дальнейшие исследования, уже серьезные и научные, из воронки можно было выйти в периоды ее ослабления, когда температура верхних слоев быстро понижалась, то есть в конце весны. Однако выйти можно было только на очень легком судне, которое скорее шло по мусору, чем по воде — и шлюпка была именно таким судном.

Сто миль за два дня — это оставшиеся 1200–1300 миль за 24–26 дней. Расчет хорош, да неверен — топлива осталось всего на пару дней, а дальше шлюпка попадала в зависимость от ветров и сил гребцов, и грести было почти бесполезно — вместо расчетных шестерых человек, у Орландо было максимум пара, и то — на полдня. В этот момент Орландо начал обдумывать худшие варианты.

Однако шлюпке опять начало везти, и в следующие дни дул хороший ветер, что позволило им преодолевать по сто восемьсят миль ежедневно, и они «догнали» собственный график. Ветер постепенно усиливался, и из десяти метров в начале превратился в пятнадцать, да еще с порывами до двадцати, так что мачта начала скрипеть, а парус пришлось настройками растягивать в максимально плоскую поверхность, чтобы уменьшить его силу.

На десятый день грянул шторм. Шквалистый ветер обрушился из-под фронта встречных туч. Орландо принял решение снять мачту и парус — и весьма своевременно, потому что поднялась волна, которую невозможно продуктивно преодолевать шлюпке их водоизмещения. Такую погодку, с устойчивым ветром от двадцати до тридцати метров в секунду, можно звать и бурей, и штормом, но для легкой шлюпки более применимо слово «ад». В разбитое окно и дыру для мачты на потолке постоянно заливалась вода. Оранжевую скорлупку суденышка швыряло по волнам добрых два дня так, что даже поесть было невозможно — в редкие минуты условного «затишья» экипаж отчерпывал воду, выливая ее прямо из двери, а во время настоящей болтанки все прикреплялись, как могли — ремнями и веревками, к скамьям, и ждали, когда это кончится.

Все стихло на тринадцатый день экспедиции. Орландо достал секстант и пришел в ужас — их отнесло на запад, где они попали в штилевое пятно. До цели было больше тысячи миль. Солнце жарило неимоверно, но установленный парус болтался без ветра, только изредка наполняясь, чтобы пройти сотню метров и снова повиснуть. Расход воды вырос — и в этом Орландо тоже чувствовал угрожающую ситуацию.

Команда Орландо скисла, как ветер. Первым начал сдуваться Ченс, стал меньше разговаривать и в целом приуныл. Ему неинтересна была даже Люси. Затем сдался Робертс — он стал огрызаться, неохотно ставил парус — «все это бесполезно, черт нас дери, так и помрем тут». Люси, на удивление, дольше всех сохраняла самообладание. Однажды ночью Робертс, дежуривший в одиночестве, полез в рундук за автоматом и обнаружил, что в нем нет обоймы. Когда он убирал оружие обратно, то умудрился его уронить и разбудить Люси, которая следующим утром, во время сна Робертса, рассказала об инциденте Орландо. Тот разбудил Робертса:

— Ты на кой черт лазил за автоматом?

— Я хотел заставить тебя вернуться.

— А что, если б я отказал? Ты бы меня застрелил? И как бы ты вернулся, дружище, если ты не умеешь пользоваться секстантом и едва ставишь парус? А?

Робертс почесал репу — действительно, он руководствовался эмоциями и не подумал, как же он доберется домой без Орландо.

— Дружище, я не буду тебя связывать и угрожать тебе. Мы все в затруднительном положении. Но давай-ка мы будем слаженно работать, чтобы оказаться на большой земле.

— Да иди ты к черту, слаженно работать! Все это бессмысленно!

— Хочешь выйти — пожалуйста. Но вариантов у тебя два — слушаться или сделать глупость, — Орландо, как ему показалось, отыскал верный педагогический прием.

Всю следующую ночь Робертсон был занят поиском патронов — и нашел. Орландо проснулся от того, что над его лицом щелкнул затвор.

— Учи меня пользоваться секстантом.

Научиться пользоваться секстантом непросто — тем более, если ученик держит учителя на мушке; и тем более, если он глуп, как Робертс. Однако ему показалось, что вполне освоил секстант — Орландо учил честно, опасаясь, что в противном случае его пристрелят. Робертс развернул лодку. К несчастью, именно в эту пору задул ветерок, постепенно перешедший в полноценный бриз, и шлюпка резво пошла на юг, к острову Немо. Робертс быстро уяснил, что как ни иди — нужно идти спиной к солнцу в середине дня, и старался следовать этому своему наитию. Но обратный поход продолжался всего полдня — уже ночью перепуганные агрессивным солдатом Ченс и Люси развязали Орландо, а Робертса обезоружили. И вот он, снова связанный, сидел в кокпите.

Орландо повернул шлюпку к острову Пасхи, и несколько дней они шли, преодолевая по 50–60 миль в верную сторону. К изумлению Орландо, наконец заработал навигатор, и они получили точные координаты, которые отличались от того, что себе представлял Орландо. Получалось, что им теперь ближе идти к острову Питкэрн, чем к острову Пасхи. До Питкэрна оставалось 700 миль. Орландо врубил рацию — и они уже могли поймать что-то похожее на переговоры, но ответить не выходило в силу малой мощности рации. В эфире все время появлялся треск, а Ченс, который освоил рацию и режимы ее работы, каждый день ставил ее на сканирование частот.

Ветер крепчал, и настроение у всех улучшалось ровно до тех пор, пока не раздался крепкий удар о крышу шлюпки. Ченс выскочил наружу и с ужасом увидел, как парус с обломком мачты плывут за бортом отдельно от шлюпки. Срочный ремонт, попытка приплавить мачту обратно не возымели успеха — мачта вновь сломалась той же ночью. Еще один ремонт — снова бесполезно. Мачту пришлось погрузить глубже, парус — подвернуть, и сократить тем самым и без того невеликую парусность скорлупки.

Дальше положение только ухудшалось — еще один шторм, длившийся неделю, отнес их глубоко на юг, увеличив расстояние до острова Пасхи и Питкэрна до тысячи миль и окончательно сломав мачту, которую они не успели убрать. Воды оставалось все меньше — и, хотя поначалу расчет был на восьмерых человек и 20 дней, на четверых после 20 дней плавания воды осталось всего на неделю. А шлюпка пустилась в дрейф.

К девятому дню Орландо уже не проверял положение лодки по секстанту, а навигатор не работал. Норму воды урезали до двухсот миллилитров в день.

Ченс и Люси спали, а Орландо дежурил на радиосканере и тщетно жал кнопку раз за разом. Вдруг он расслышал отчетливые переговоры.

— Скорость два-семь узла… Принято… Курс один-девять-три…

— Мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй, SOS, SOS, SOS, — проорал Орландо в тангенту, путая все подряд термины, — говорит спасательная шлюпка «Линкольн». Прием. Кто-нибудь меня слышит?

— Говорит LM PATAGUA, береговая охрана острова Пасхи. Спасательная шлюпка «Линкольн», назовите ваши координаты.

— Минуту!

Орландо схватил секстант и отправился на палубу.

— LM PATAGUA, говорит спасательная шлюпка «Линкольн», передаю координаты. Приблизительно три-четыре градуса, два-ноль минуты южной широты и один-один девять градусов, пять-девять минут западной долготы! Мы дрейфуем! Воды нет! Нас чет-веро!

— Спасательная шлюпка «Линкольн», принято. Направляем… — далее сигнал оборвался, но и этого для надежды было достаточно.

— Ченс! Ченс! Ты слышал! Остров Пасхи ответили.

Ченс посмотрел с недоверием.

— Правда? Тебе не показалось?

— Надо было сразу тебя разбудить…

— Я слышал сквозь сон, но там был только твой голос.

Ченс уснул, а Орландо, полный ожиданий, сел ждать новых сигналов. Время тянулось, как тягучая резина, расплавленная солнцем. Орландо ждал — и не упомнил, сколько. Вода закончилась — Орландо даже не отсек момента, когда именно. Рация опять зашелестела:

— «Линкольн». Говорит LM PATAGUA, мы вас видим. Высылаем к вам аварийную команду!

Люси поднялась с лавки, Орландо взял ее за руку. В растворе люка уже виднелось подошедшее вплотную спасательное судно. Вдруг Орландо заметил со стороны Люси сопротивление. Он увидел, что Ченс схватил ее за ногу и не пускал.

— Ченс, отпусти! — крикнул Орландо, — И давай выбираться, дружище! Нас спасли!

— Куда ты ее тащишь?! Псих!

— У тебя помрачение, Ченс. Отцепись, я сейчас ударю тебя!

— Люси умерла, кретин! Из-за тебя и твоего идиотского плана. И Робертс умер! Очнись!

Орландо пришел в себя, и перед ним предстало ужасающее зрелище — тело Люси, тело Робертса, и Ченс со впавшими глазами.

— Почему мы их не выбросили?

— Мы не смогли. У нас нет сил.

Орландо лег на лавку и задремал. Ночью шлюпка будто уткнулась во что-то твердое и легла на бок так, что Ченс и Орландо упали с лавок.

— Орландо, это земля? — спросил Ченс.

— Теперь тебе кажется.

— Нет. Качать перестало.

— Земля?.. Неужели земля?

Орландо подобрался к окну, за которым было темно. Они вдвоем попытались открыть люк, но не сумели. Дверь тоже.

— Нас заметят. Остров Пасхи — там вроде есть серфингисты… они нас заметят. Отдыхай.

Со времен «Молчащей леди» и до прибытия «Линкольна» остров не сотрясали никакие особенные перемены. Жизнь была структурирована — пусть и не безупречно, но с явным гуманистическим посылом снизить смертность, накормить и обогреть население с учетом всех обстоятельств. Но пассажиры «Линкольна» каким-то странным образом сразу принялись разрушать этот баланс. Почему именно они? Никто не знает. Может, от того, что жизнь в контейнере сблизила их еще до того, как попасть на остров. Может, из-за удивительной химии их характеров. Может просто потому, что свежий взгляд на мир островитян в эту пору неизбежно должен был принести большие перемены.

Но следует оценить по достоинству тот размах, с которым пассажиры «Линкольна» вошли в жизнь острова. После нескольких же дней двое оказались мертвы — Нейтан, который сразу попытался стать лоялистом, и Джеральд, не выдержавший потери дочери и стремительно сошедший с ума. Еще один — Орландо, устроил два побега — целых два побега, оба полные безрассудства и какой-то внутренней, неудержимой силы. Чепмен оказался на скамье подсудимых, Ди — стала женой и через полтора часа после замужества овдовела; Эмма совершила обратные действия — овдовела и стала супругой одного из самых могущественных людей на острове. Лон успел насолить футболистам и оказался с переломанными ногами в контейнере под антенной. Пун и Данита — брат и сестра, вынужденные притворяться супругами. Альваро — попал на социальное дно острова, но волею судеб оказался на пороге открытия.

Может показаться, что всех попадающих на остров ждут такие же, своего рода, американские горки с валом самых неожиданных поступков и самых драматичных промахов. Но как летописец острова Немо — уверяю, такого не происходило ни до, ни после. А то, что пассажиры «Линкольна» сделали дальше, вообще выходит за рамки поведения людей, пусть и в жесточайшем стрессе, в невыносимых условиях. С ними остров просто не смог бы остаться прежним.