Кто он, загадочный Даниил Хармс, — наивный гений, мастер эпатажа или лукавый мистификатор, тщательно скрывавший свою, как писан Маршак, «классическую основу»? Хармса, как одного из самых неординарных и парадоксальных писателей XX столетия, читают и изучают в России и за рубежом, однако и по сей день его работы остаются в числе самых удивительных загадок русской литературы. Бесспорным остается необыкновенный талант автора, а также его удивительная непохожесть — ничего подобного ни в России, ни за рубежом не было, нет и вряд ли когда-нибудь будет…
В третий том Собрания сочинений включены детские стихи, проза и драматические произведения Даниила Хармса. Составление, вступительная статья и примечания Валерия Сажина.
ver 1.1 — создание fb2 из epub, скрипты (Sergius).
© Д. И. Хармс (наследники), 2020
© В. Н. Сажин, состав, статья, примечания, 2011
© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020
© Серийное оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020
Серийное оформление и оформление обложки Вадима Пожидаева
Тексты публикуются в соответствии с авторской орфографией и пунктуацией.
«Хармс не только писатель, но и определенный способ поведения, определенный способ шутить, реагировать на окружающий мир — это вошло в современную культуру очень прочно… Мы даже про какие-то ситуации жизненные говорим: это просто Хармс, считываем их как хармсовские. Это то же самое, что с любым значительным писателем».
«Мир Хармса — это еще и мир чуда, мир в каком-то смысле сказочный; у Шварца это осовремененная и довольно страшная волшебная сказка, а у Хармса сказка небывалого типа, в которой действуют небывалые существа и разворачиваются новые фабулы…»
«Меня интересует только „чушь“; только то, что не имеет никакого практического смысла. Меня интересует жизнь только в своем нелепом проявлении. Геройство, пафос, удаль, мораль, гигиеничность, нравственность, умиление и азарт — ненавистные для меня слова и чувства. Но я вполне понимаю и уважаю: восторг и восхищение, вдохновение и отчаяние, страсть и сдержанность, распутство и целомудрие, печаль и горе, радость и смех».
Как правило, если писатель сочиняет для взрослых и одновременно для детей, эти ипостаси его творчества редко пересекаются. Тем более, когда речь идет о Хармсе, кажется маловероятным, чтобы его стихотворное или прозаическое творчество для детских журналов «Ёж» или «Чиж» сопрягалось с тем, что систематически писалось им (а при жизни никогда не печаталось), так сказать, для взрослых.
Между тем, например, нередко выступая перед публикой, возрастного состава аудитории он совершенно не различал. Как перед взрослыми, так и перед детьми, Хармс являлся в своей традиционной экстравагантной одежде и с трубкой: «Вот он медленно поднимается на сцену среди страшного гомона — длинноногий, чопорный, торжественно спокойный. <…> молча выходит на середину сцены, поправляет манжеты и как-то становится еще выше ростом. Как у него это получается, — непонятно. Загадочный его вид, необычный костюм и трубка в зубах (хотя она сейчас и не дымит) сами по себе действуют волшебно-успокоительно. Шум затихает, все в зале повернулись к сцене и уставились на странно молчащего человека»[2]. Конечно, Хармс никогда не читал детям своих «взрослых» произведений, но, например, в общежитии студентов Университета на Мытнинской набережной в конце 1929 года с удовольствием читал только что написанное им для детей стихотворение «Га-ра-рар!»[3], а по воспоминаниям В. Каверина, «Такие стихи (Хармса. —
Точно так же и в повседневном поведении Хармс не дифференцировал окружавшую его среду и вел себя среди взрослых и детей совершенно идентично. Примеров тому множество. Современники вспоминают о разнообразных чудачествах Хармса. Например, его манеру, когда в гостях Хармсу подавали чай, вынимать термометр и замерять температуру напитка. О том же вспоминает Лев Друскин, которому в юном возрасте в группе воспитанников ленинградского Дома детской книги довелось под руководством Хармса совершить путешествие на Украину: «Он коротко кивал нам, садился, наливал стакан и опускал в чай градусник. Он внимательно следил за темным столбиком и, когда температура удовлетворяла его, вытаскивал градусник и завтракал. Если было свежо, он просил закрыть ближайшее окно, чтобы масло от сквозняка не прокисло»[5].
Полагаю, что эти и множество подобных примеров позволяют уверенно констатировать единство поведения Хармса во взрослой и детской среде, как в быту, так и на сцене.
Что же происходило в литературном творчестве?
25 ноября 1927 года Житков сообщал своей приятельнице Е. П. Бахаревой: «Мы тут учредили Ассоциацию детских писателей при Доме печати. Начали дело с Колькой Олейниковым. Хотим вырабатывать новую детскую. Мне вся детская литература недетской кажется. Не по тем путям ассоциаций идет книжная мысль, что у детей <…>. Приглашаем молодого поэта Хармса, Женьку Шварца и художников Пахомова и Соколова.
Поглядим, что из этого выйдет: выработаем хоть одну действительно детскую книгу.
Мы откидываем всякую мораль, всякую педагогическую задачу. <…> Мы не собираемся развращать детей, но толочь им в нос и в затылок, что надо умываться и нехорошо рвать книг — как бы это ни было восхитительно написано — давно пора бросить <…>»[6]. Буквально в это же время, судя по записным книжкам Хармса, началось интенсивное (чуть ли не ежедневное) его общение с Маршаком[7], который заведовал детским отделом ОГИЗа и организовывал издание детского журнала «Ёж», выпуск которого был намечен на январь 1928 года: Хармсу, не написавшему до тех пор ни одного произведения для детей, было предложено сотрудничество. Насколько ему пришлось по душе это неожиданное предложение, можно судить по энергичному творческому отклику молодого писателя.
Тотчас же, в ноябре 1927 года, Хармс написал стихотворение «Иван Иваныч Самовар». Оно далось ему, вероятно, тем более легко, что стало парафразом написанного ровно за два года до того, в ноябре 1925 года, стихотворения «О том как иван иванович попросил и что из этого вышло». Что сделал Хармс? Он взял свое самое раннее — эротическое — стихотворение, в котором Иван Иванович просит у жены нечто неназываемое («неприличное» — по авторскому примечанию), а она ему «не дает»; и произвел в новом — детском — стихотворении инверсию: здесь уже у Ивана Ивановича «просят», а он, по своему усмотрению, иным «дает», а Сереже «не дает» (Хармс при этом оставляет, разумеется имплицитно, эротическую символику: самовар с краником, именуемый Иваном Ивановичем). В этом первом хармсовском детском стихотворении еще был намек на нравоучение (Иван Иванович «кипяточку не дает» опоздавшим и лежебокам), но этот резонирующий финал практически поглощался описанием бесконечной череды все идущих и идущих к самовару персонажей, будто стихотворение было написано не ради этого финала, а для демонстрации самого по себе кумулятивного эффекта.
Следующие детские сочинения Хармса будут уже совершенно в духе провозглашенного Житковым отказа от какой бы то ни было дидактики и вне предвзятых педагогических задач. «Иван Топорыжкин», «Почему?», «Уж я бегал бегал бегал», «О том, как папа застрелил мне хорька», «Га-ра-рар!» — все эти произведения, написанные Хармсом в 1928–1929 годах, и ряд последовавших за ними будут демонстрировать, насколько органичной для писателя оказалась предложенная ему творческая задача.
В каких же чертах она была схожа с уже сложившимися у Хармса к 1927 году творческими принципами, особенно ярко проявившимися в тогда же поставленной на сцене «Елизавете Бам»?
Пойдем от обратного (Хармс любил инверсию) и скажем, чего не было от традиционной литературы в тех произведениях, которые Хармс стал писать для детей, следуя сложившимся у него к тому времени авангардным творческим установкам.
В некоторых из них отсутствует классическое разворачивание сюжета от завязки к кульминации и развязке — напротив: Иван Топорыжкин трижды пошел на охоту в одном стихотворении и с точки зрения начала действия первая строфа ничем не отличается от любой другой, а завершающие стихи каждой из трех строф отнюдь не свидетельствуют о завершении текста. То же самое происходит в стихотворении «Уж я бегал бегал бегал», где действие стремится к бесконечности, и Хармс специально акцентирует это свойство текста, вводя заключительную, небывалую в литературном тексте (я бы сказал — антилитературную) ремарку «и т. д.», а подобное по конструкции стихотворение «Га-ра-рар» обрывает тоже нестандартной ремаркой «Всё».
Далее. У описываемых событий или действий персонажей нет не только психологической, но вообще какой-либо осмысленной мотивировки, поэтому лучшим способом их связи в единый текст оказывается безличностная арифметика: отсюда возникают такие тексты, как «Миллион», «Во-первых и во-вторых», «17 лошадей» и т. п.
Все это была та самая «бессмыслица» (по выражению хармсовского друга и единомышленника А. Введенского), которую оба они со второй половины 1920-х годов сделали, каждый по-своему, творческим кредо.
До сих пор речь была о том, какие черты своего «взрослого» творчества Хармс в трансформированном виде реализовывал в создании произведений для детей.
Но было и противоположное движение: в работе для детей Хармс сформировал такие свойства поэтики, которые отмечаются как авангардные во взрослом его творчестве.
Остановлюсь лишь на одном из таких свойств.
Вот «История дерущихся» Хармса: «Алексей Алексеевич подмял под себя Андрея Карловича и, набив ему морду, отпустил его.
Андрей Карлович, бледный от бешенства, кинулся на Алексея Алексеевича и ударил его по зубам.
Алексей Алексеевич, не ожидая такого быстрого нападения, повалился на пол, а Андрей Карлович сел на него верхом, вынул у себя изо рта вставную челюсть и так обработал ею Алексея Алексеевича, что Алексей Алексеевич поднялся с полу с совершенно искалеченным лицом и рваной ноздрей. Держась руками за лицо, Алексей Алексеевич убежал.
А Андрей Карлович протер свою вставную челюсть, вставил ее себе в рот, пощелкал зубами и, убедившись, что челюсть пришлась на место, осмотрелся вокруг и, не видя Алексея Алексеевича, пошел его разыскивать»[8].
Полагаю, те, кто знаком с творчеством Хармса, припомнят череду подобных его произведений, где спонтанно происходят подобные немотивированные жестокие «истории»: «Случаи», «Некий Пантелей ударил пяткой Ивана…» и др., написанные в 1937–1939 годах. «История дерущихся» — первый такой рассказ во «взрослом» творчестве Хармса: он написан 15 марта 1936 года. Но впервые подобный каскад несчастных происшествий явился в детской «Сказке» Хармса, напечатанной в 1935 году в № 7 журнала «Чиж». Напомню. Здесь Ваня садится писать сказку, но только стоит ему ее начать, например: «Жил-был король…», — как Леночка объявляет, что такая сказка уже есть, и оказывается, что ее содержанием является драка короля с королевой. «Тут королева рассердилась и ударила короля тарелкой. А король ударил королеву миской. А королева ударила короля стулом. А король вскочил и ударил королеву столом» — и т. д. Здесь, в детской прозе, Хармс впервые опробовал сюжет с перманентной и необъяснимой жестокостью. Причем сюжетом-то его как раз можно назвать лишь условно: Хармс именно разрушал классический литературный сюжет, и последующие взрослые вещи в этом роде — короткие сцены без начала и конца. Но намек на эту последующую деструкцию содержится уже в детской «Сказке»: как только Ваня начинает писать очередную сказку, Леночка обрывает его рассказом о том, что такая, и иная, и еще другая сказки уже есть. Таким образом, парадоксальность сюжета «Сказки» состоит в невозможности сложить сюжет. И это как раз еще одно из тех свойств поэтики Хармса, за которые она именуется авангардной.
Современная Хармсу критика, писавшая о его творчестве для детей, все это прекрасно видела и именно так и характеризовала — только оценивала по-разному.
«Действительно, не стихотворение, а просто ерунда» (по поводу стихотворения «Врун»)[9]; «Величину повторяющейся части стихотворения Хармс довел до предела. Он словно задал себе и решает сложные математические задачи»[10]; «…основное в Хармсе и Введенском — это доведенная до абсурда, оторванная от всякой жизненной практики тематика, уводящая ребенка от действительности <…>»[11]. Далее Берггольц в своей разносной статье о «контрреволюционном» творчестве Хармса называет (и совершенно справедливо!) его метод «иррациональным»[12].
Но самые точные слова о существе творчества Хармса для детей сказал он сам: «В область детской литературы наша группа принесла элементы своего творчества для взрослых, т. е. заумь <…>»[13]; «К наиболее бессмысленным своим стихам, как, напр., стихотворение „о Топорыжкине“, <…> отношусь весьма хорошо, расценивая их как произведения качественно превосходные. И сознание, что они неразрывно связаны с моими непечатающимися заумными произведениями, приносило мне большое внутреннее удовлетворение»[14]. Вот такое откровенное и терминологически точное авторское интервью. Беда только, что оно давалось под протокол следователю, ведшему дело Хармса и его друзей, обвинявшихся в декабре 1931-го — январе 1932 года в антисоветской деятельности. Если бы не полицейский характер источника, к которому традиционно принято относиться с недоверием, можно было бы сказать, что Хармс здесь выступил идеальным интерпретатором собственного творчества. Как видим, Хармс не только был последователен и органичен в творчестве для детей, но и вырабатывал в этой области те свойства поэтики, которые столь же органично из детского творчества перетекали в его взрослые вещи.
Пришел к парикмахеру Колька Карась.
— Садитесь, — сказал парикмахер, смеясь.
Но вместо волос он увидел ежа
И кинулся к двери, крича и визжа.
Но Колька проказник не долго тужил
И тете Наташе ежа подложил.
А тетя Наташа, увидев ежа,
Вскочила, как мячик, от страха визжа.
Об этих проказах услышал отец:
— Подать мне ежа! — он вскричал наконец.
А Колька, от смеха трясясь и визжа,
Принёс напечатанный номер «Ежа».
— Помогите! Караул!
Мальчик яблоки стянул!
— Я прошу без разговора
Отыскать немедля вора!
Ванька с Васькой караулят,
А старушка спит на стуле.
— Что же это? Это что ж?
Вор не вор, а просто еж!
— До чего дошли ежи!
Стой! Хватай! Лови! Держи!
…Еж решился на грабеж,
Чтоб купить последний «Еж»!
Любитель маленьких щенков
Иван Иваныч Крысаков.
Он каждый вечер ровно в пять
Идет на улицу гулять.
— Погасла трубка. Не беда.
Ее зажжем мы без труда.
В кармане книжка и пакет,
И только спичек нет как нет.
— Иван Иваныч, погляди —
Табак и спички позади.
— Друзья мои, я очень рад,
Вот вам в награду мармелад.
Иван Иваныч Крысаков
Берет за пазуху щенков,
Приносит их к себе домой
И ставит на пол пред собой.
— Отныне, милые друзья,
Вы заживете у меня.
— Но, чур, не прыгать, не скакать,
Когда я буду рисовать.
Иван Иваныч вдруг зевнул,
В кровать зарылся и заснул,
И двое маленьких щенят
В ногах хозяина храпят.
Иван Иваныч Крысаков
Проснулся весел и здоров.
Мольберт подвинул, и чуть свет
Рисует тетушкин портрет,
А два приятеля в углу
Кончают завтрак на полу.
Но из-за кости мозговой
Вдруг начинают страшный бой.
Уже вцепился в Бома Бим,
Как вихрь он бросился за ним.
И от него несчастный Бом
Визжа спасается бегом.
— Держи его!
Прыжок, другой…
— Иван Иваныч, что с тобой?
— Куда девался твой портрет?
Увы, на шею он надет.
И горько плачут две собаки:
Вот до чего доводят драки.
В 124-м Детском доме, ровно в 8 часов вечера, зазвонил колокол.
Ужинать! Ужинать! Ужинать! Ужинать!
Девчонки и мальчишки бежали вниз по лестнице в столовую. С криком и топотом и хохотом каждый занимал свое место.
Сегодня на кухне дежурят Арбузов и Рубакин, а также учитель Павел Карлович или Палкарлыч.
Когда все расселись, Палкарлыч сказал:
— Сегодня на ужин вам будет суп с клецками.
Арбузов и Рубакин внесли котел, поставили его на табурет и подняли крышку. Палкарлыч подошёл к котлу и начал выкрикивать имена.
— Иван Мухин! Нина Веревкина! Федул Карапузов!
Выкликаемые подходили, Арбузов наливал им в тарелку суп, а Рубакин давал булку. Получивший то и другое шёл на свое место.
— Кузьма Паровозов! — кричал Палкарлыч. — Михаил Топунов! Зинаида Гребешкова! Громкоговоритель!
Громкоговорителем звали Сережу Чикина за то, что он всегда говорил во весь дух, а тихо разговаривать не мог.
Когда Сережка-Громкоговоритель подошел к котлу, — вдруг стало темно.
— Электричество потухло! — закричали на разные голоса.
— Ай, ай, ай, ты смотри, что ты делаешь! — громче всех кричал Громкоговоритель.
— Громкоговоритель в супе купается, — кричал Кузьма Паровозов.
— Смотри, не подавись клецками, — кричал Петр Сапогов.
— Тише, сидите на местах! — кричал Палкарлыч.
— Отдай мне мою булку! — кричала Зинаида Гребешкова.
Но тут стало опять светло.
— Электричество загорелось! — закричал Кузьма Паровозов.
— И без тебя вижу, — отвечала ему Зинаида Гребешкова.
— А я весь в супе, — кричал Громкоговоритель.
Когда немного поуспокоились, Палкарлыч опять начал выкрикивать:
— Петр Сапогов! Мария Гусева! Николай Пнёв!
На другой день вечером, когда Палкарлыч показывал детям новое гимнастическое упражнение, вдруг стало опять темно.
Федул Карапузов, Нина Веревкина и Николай Пнёв, повторяя движения Палкарлыча, поскользнулись в темноте и упали на пол.
Петр Сапогов, воспользовавшись темнотой, ударил Громкоговорителя кулаком в спину.
Кругом кричали:
— Опять потухло! Опять потухло! Принесите лампу! Сейчас загорится!
И действительно электричество опять загорелось.
— Это ты меня ударил? — спросил Громкоговоритель.
— И не думал, — отвечал Сапогов.
— Тут что-то неладно, — сказал Палкарлыч. — Ты, Мухин, и ты, Громкоговоритель, сбегайте в соседний дом и узнайте: если там электричество не тухло, как у нас, то надо будет позвать монтера.
Мухин и Громкоговоритель убежали и, скоро вернувшись, сказали, что, кроме как в Детском доме, электричество не тухло.
На третий день, с самого утра, по всему Детскому дому ходил монтер с длинной двойной лестницей-стремянкой. Он в каждой комнате ставил стремянку, влезал на нее, шарил рукой по потолку, по стенам, зажигал и тушил разные лампочки, потом зачем-то бежал в прихожую, где над вешалкой висел счетчик и мраморная дощечка с пробками. Следом за монтером ходили несколько мальчишек и с любопытством смотрели, что он делает. Наконец монтер, собираясь уходить, сказал, что пробки были не в порядке, и от легкой встряски электричество могло тухнуть. Но теперь все хорошо, и по пробкам можно бить хоть топором.
— Прямо так и бить? — спросил Петр Сапогов.
— Нет, это я пошутил, — сказал монтер, — но во всяком случае теперь электричество не погаснет.
Монтер ушел. Петр Сапогов постоял на месте, потом пошел в прихожую и долго глядел на счетчик и пробки.
— Что ты тут делаешь? — спросил его Громкоговоритель.
— А тебе какое дело, — сказал Петька Сапогов и пошел на кухню.
Пробило 2 часа, потом 3, потом 4, потом 5, потом 6, потом 7, потом 8.
— Ну, — говорил Палкарлыч, — сегодня мы не будем сидеть в темноте. У нас были пробки не в порядке.
— А что такое пробки? — спросила Мария Гусева.
— Пробки, это их так называют за их форму. Они…
Но тут электричество погасло, и стало темно.
— Потухло! — кричал Кузьма Паровозов.
— Погасло! — кричала Нина Веревкина.
— Сейчас загорится! — кричал Громкоговоритель, отыскивая в потьмах Петьку Сапогова, чтобы, как-бы невзначай, дать ему подзатыльник. Но Петька не находился. Минуты через полторы электричество опять загорелось. Громкоговоритель посмотрел кругом. Петьки нет как нет.
— Завтра позовем другого монтера, — говорил Палкарлыч. — Этот ничего не понимает.
«Куда бы мог пропасть Петька? — думал Громкоговоритель. — На кухне он, кажись, сегодня не дежурит. Ну ладно, мы с ним еще посражаемся».
На четвертый день позвали другого монтера. Новый монтер осмотрел провода, пробки и счетчик, слазил на чердак и сказал, что теперь-то уж все в исправности.
Вечером, около 8 часов, электричество потухло опять.
На пятый день электричество потухло, когда все сидели в клубе и рисовали стенгазету. Зинаида Гребешкова рассыпала коробочку с кнопками. Михаил Топунов кинулся помогать ей собирать кнопки, но тут-то электричество и погасло, и Михаил Топунов с разбега налетел на столик с моделью деревенской избы-читальни. Изба-читальня упала и разбилась. Принесли свечу, чтобы посмотреть, что произошло, но электричество загорелось.
На шестой день в стенгазете 124-го Детского дома появилась картинка; на ней были нарисованы человечки стоящие с растопыренными руками, и падающий столик с маленьким домиком. Под картинкой была подпись:
Но, несмотря на это, вечером электричество все-таки потухало.
На седьмой день в 124-ый Детский дом приезжали какие-то люди. Палкарлыч водил их по дому и рассказывал о капризном электричестве. Приезжие люди записали что-то в записные книжки и уехали.
Вечером электричество потухло.
Ну, что тут поделаешь!
На восьмой день, вечером, Сергей Чикин, по прозванию Громкоговоритель, нес линейки и бумагу в рисовальную комнату, которая помещалась внизу около прихожей. Вдруг Громкоговоритель остановился. В прихожей, через раскрытую дверь, он увидел Петра Сапогова. Петр Сапогов, на ципочках, то и дело оглядываясь по сторонам, крался к вешалке, под которой висел счетчик и мраморная дощечка с пробками. Дойдя до вешалки, он еще раз оглянулся и, схватившись руками за вешалочные крючки, а ногами упираясь о стойку, быстро влез наверх и повернул одну пробку. Все потухло. Во втором этаже послышался визг и крик.
Минуту спустя электричество опять зажглось, и Петр Сапогов спрыгнул с вешалки.
— Стой! — крикнул Громкоговоритель, бросая линейки и хватая за плечо Петьку Сапогова.
— Пусти, — сказал Петька Сапогов.
— Нет, не пущу. Это ты зачем тушишь электричество?
— Не знаю, — захныкал Петька Сапогов.
— Нет, врешь! Знаешь! — кричал Громкоговоритель. — Из-за тебя меня супом облили. Шпана ты этакая.
— Честное слово, тогда не я тушил электричество, — завертелся Петька Сапогов. — Тогда оно само тухло. А вот когда монтер сказал, что по пробкам хоть топором бей, — ничего, я вечером и попробовал одну пробку ударить. Рукой, слегка. А потом взял ее да повернул. Электричество и погасло. С тех пор я каждый день тушу. Интересно. Никто починить не может.
— Ну и дурак! — сказал Громкоговоритель. — Смотри у меня; если еще раз потушишь электричество, я всем расскажу. Мы устроим товарищеский суд и тебе не поздоровится. А пока, чтобы ты помнил, получай! — и он ударил Петьку Сапогова в правую лопатку.
Петр Сапогов пробежал два шага и шлепнулся, а Громкоговоритель поднял бумагу и линейки, отнёс их в рисовальную комнату и, как ни в чём не бывало, пошел наверх.
На следующий, девятый, день Громкоговоритель подошел к Палкарлычу.
— Товарищ учитель, — сказал он, — разрешите мне починить электричество.
— А ты разве умеешь? — спросил Палкарлыч.
— Умею.
— Ну, валяй, попробуй, авось никому не удавалось, а тебе удастся.
Громкоговоритель побежал в прихожую, влез на вешалку, поковырял для вида около счетчика, постукал мраморную дощечку и слез обратно.
И что за чудо! С того дня в 124-ом Детском доме электричество горит себе и не тухнет.
Было решено, что как только кончится немецкий урок, все индейцы должны будут собратся в тёмном корридоре за шкапами с физическими приборами. Из корридора нельзя было видеть, что делается за шкапами, и потому индейцы всегда собирались там для обсуждения своих тайных дел. Это место называлось «Ущельем Бобра».
Бледнолицые не имели такого тайного убежища и собирались, где попало, когда в зале, а когда в классе на задних скамейках. <Но зато у Гришки Тулонова, который был бледнолицым, была настоящая подзорная труба>. В эту трубу можно было смотреть и хорошо видеть всё, что творится на большом расстоянии. Индейцы предлогали бледнолицым обменять «Ущелье» на подзорную трубу, но Гришка Тулонов отказался. Тогда индейцы объявили войну бледнолицым, чтобы отнять у них подзорную трубу силой. Как раз после немецкого урока индейцы должны были собраться в Ущельи Бобра для военных обсуждений.
Урок подходил уже к концу и напряжение в классе всё росло и росло. Бледнолицые могли первые занять «Ущелье Бобра»; в виду военного положения это допускалось.
На второй парте сидел вождь каманчей Галлапун, Звериный Прыжок, или, как его звали в школе, Семён Карпенко, готовый каждую минуту вскочить на ноги. Рядом с Галлапуном сидел тоже индеец, великий вождь араукасов Чин-гак-хук. Он делал вид, что списывает с доски немецкие глаголы, а сам писал индейские слова, чтобы употреблять их во время войны.
Чин-гак-хук писал:
Ау — война
Кос — племя
Унем — большое
Инам — маленькое
Амик — бобр
Дэш-кво-нэ-ши — стрекоза
Аратоки — вождь
Тамарака — тоже вождь
Пильгедрау — воинственный клич индейцев
Оах — здравствуйте
Уч — да
Мо — орёл
Капек — перо
Кульмегуинка — бледнолицый
К-уру — чёрный
— Сколько минут осталось до звонка? — спросил своего соседа Галлапун.
— Восемь с половиной, — отвечал Чин-гак-хук, едва двигая губами и внимательно глядя на доску.
— Ну, значит, сегодня спрашивать не будет, — сказал Галлапун.
«Надо сказать Никитину, чтобы он минуты за две до звонка попросил-бы у учителя разрешение выйти из класса и спрятался-бы в Ущелье Бобра», — подумал про себя Галлапун и сейчас-же написал на кусочке бумажки распоряжение и послал его Никитину по телеграфу.
«Телеграфом» назывались две катушки, прибитые под партами, одна под партой Галлапуна, а другая под партой Никитина. На катушках была натянута нитка с привязанной к ней спичечной коробочкой. Если потянуть за нитку, то коробочка поползёт от одной катушке к другой.
Галлапун положил в коробочку своё распоряжение и потянул за нитку. Коробочка уплыла под парту и подъехала к Никитину. Никитин достал из неё распоряжение Галлапуна и прочел: «Галлапун, Звериный Прыжок, вождь каманчей, просит Курумиллу за две минуты до конца немецкого плена бежать <в> „Ущелье Бобра“ и охранять его от бледнолицых».
Внизу послания была нарисована трубка мира, тайный знак каманчей.
Курумилла, или как его звали бледнолицые учителя — Никитин, прочел распоряжение Галлапуна и послал ответ: «Курумилла, Чёрное Золото, исполнит просьбу Галлапуна, Звериного Прыжка».
Галлапун прочел ответ Никитина и успокоился. Теперь Никитин сделает всё, что требуется от индейского воина, и бледнолицым не удастся занять Ущелья.
— Ну, теперь «Ущелье» наше, — шепнул Чин-гак-хуку Галлапун.
— Да, — сказал Чин-гак-хук, — если только не помешают нам мексиканцы.
— Какие мексиканцы? — удивился Галлапун.
— А вот видишь, — сказал Чин-гак-хук, разворачивая лист бумаги. — Перед тобой план нашей школы, а вот посмотри, — это карта Северной Америки.
Я дал каждому классу американские названия. Например, Аляска на карте помещается наверху, в правом углу, а на плане нашей школы там находится класс Д. Потому класс Д я назвал Аляской. Классы А и Б на нашем плане стоят внизу. В Америке тут как раз Мексика. Наш класс — Техас, а класс бледнолицых — Канада. Вот посмотри сюда! — И Чин-гак-хук подвинул к Галлапуну лист бумаги с таким планом:
— Значит, мы техасцы? — спросил Галлапун.
— Конечно! — сказал Чин-гак-хук.
— Перестаньте разговаривать! — крикнул им учитель. Чин-гак-хук уставился на доску.
Вдруг раздался звонок. Шварц и Никитин вскочили со своих мест.
— Урок ещё не кончился! — крикнул учитель.
Шварц и Никитин сели.
— По моим часам осталось ещё три минуты до звонка, — сказал Чин-гак-хук.
— Значит, часы твои врут, — сказал Галлапун. — Но как-же быть? Ведь бледнолицые могут занять Ущелье.
— К следующему разу выучите §§ 14, 15, 16, 17 и 19, — диктовал учитель.
В корридоре уже поднимался шум. В классе Б, верно, уже кончился урок. Сейчас и индейцы освободятся, но вдруг бледнолицые раньше! Здесь важна каждая секунда.
— Ну, теперь в зал! — сказал учитель.
Никитина как ветром сдуло. Он вылетел из класса как пуля. Выскочив из дверей, он прямо всем телом налетел на Свистунова. Свистунов был самым сильным бледнолицым. Бледнолицые вышли из класса одновременно с индейцами, и Свистунов бежал в «Ущелье». За Никитиным выбежал из класса Галлапун. Увидев Галлапуна, Свистунов толкнул Никитина и кинулся к «Ущелью».
Но не даром Галлапуна звали Звериным Прыжком. Не успел Свистунов сделать и четырех шагов, как сзади его обхватили сильные руки Галлапуна. Кругом столпились мексиканцы, мальчишки и девчёнки, и смотрели на борьбу двух силачей.
— Эй-го-ге! — раздался крик Чин-гак-хука. В то время, как Галлапун бился с Свистуновым, Чин-гак-хук прибежал в «Ущелье».
— Эй-го-ге! — крикнул Чин-гак-хук.
Галлапун оставил Свистунова и присоединился к Чин-гак-хуку. «Ущелье Бобра» осталось за индейцами.
— Скорей, скорей, — торапился Чин-гак-хук, — надо обсудить военные дела до конца перемены. Осталось четыре минуты.
Все индейцы были уже в сборе. Никитин встал охранять вход в Ущелье, а Чин-гак-хук сказал:
— Краснокожие! Нас всех, не считая девчёнок, 11 человек. Бледнолицых хоть и больше, но мы храбрее их. У меня есть план войны. Я вам разошлю его по телеграфу. Если вы согласитесь, то мы предложим его бледнолицым, чтобы война шла правильно. Сейчас я предлогаю вам обсудить один вопрос. Мы все время на уроках думаем: как-бы бледнолицые не заняли Ущелья. Это мешает нам заниматься. Давайте предложим сейчас бледнолицым, чтобы они не занимали Ущелья без нас. Когда мы тут — пусть нападают. И кто во время звонка к уроку будет в Ущелье, — тому Ущелье и будет принадлежать на следующей перемене.
— Правильно! — в один голос ответели все краснокожие.
— Кто пойдет разговаривать с бледнолицами? — спросил Пирогов или, как его звали индейцы, — Пиррога, что значит лодка.
— Пусть Чин-гак-хук и идет разговаривать! — кричали индейцы.
— Я согласен, — сказал Чин-гак-хук, — только пусть раньше пойдет кто-нибудь и предупредит бледнолицых.
— Пусть Пиррога и пойдет, — сказал кто-то.
— Хорошо, — сказал Чин-гак-хук. — Но у индейцев есть такой обычай, что если человек идёт с миром, то он должен нести с собой трубку мира. У меня есть такая.
Чин-гак-хук достал из кармана маленькую трубочку, должно быть, своего отца. К трубке сюргучом были прикреплены куриные перья.
— Ступай в Страну Больших озер и покажи бледнолицым эту трубку, — сказал Чин-гак-хук Пирроге. — Потом приходи назад и приведи с собой кого ни будь из бледнолицых. Я поговорю с ним в тёмном корридоре, или как я это называю, — Калифорнии.
Пиррога взял трубку мира и пошёл из Ущелья. Выйдя в корридор, он был окружен толпой любопытных мексиканцев.
— Николай Пирогов
Поймай воробьев!
кричали ему мексиканцы. Но Пиррога шёл, гордо закинув голову, как и подобало ходить настоящему индейцу.
В Стране Больших озёр было очень шумно. Рослые жители Аляски носились по зале, ловя друг друга. Тут были и мексиканцы, но мексиканцы народ маленький, хоть и очень подвижный.
В углу Пиррога увидел бледнолицых. Они стояли и о чём-то сговаривались. Пиррога подошел к ним по ближе. Бледнолицые замолчали и уставились на Пиррогу.
Пиррога протянул им трубку мира и сказал:
— Оах! — что означало — здраствуйте.
Из толпы бледнолицых вышел Гришка Тулонов.
— Тебе чего нужно? — спросил он Пиррогу и прищурил глаза.
— Чин-гак-хук, вождь араукасов, хочет говорить с тобой, — сказал Пиррога.
— Так пусть приходит, — сказал Гришка Тулонов, — а ты это чего в руках держишь?
— Это трубка мира! — пояснил Пиррога.
— Трубка мира? А этого хошь? — и Тулонов показал Пирроге кулак.
— Пусть кто ни будь из вас пойдёт переговорить с Чин-гак-хуком, — сказал Пиррога, пряча трубку в карман.
— Ладно, я пойду, — сказал Свистунов.
Пиррога шёл впереди, а Свистунов шёл сзади, размахивая руками.
— Ты подожди в Калифорнии, — сказал Свистунову Пиррога, — а я сейчас позову Чин-гак-хука.
При входе в Ущелье Никитин остановил Пиррогу:
— Кто идет? — спросил Никитин.
— Я, — сказал Пиррога.
— Пароль? — спросил Никитин.
— Три яблока, — сказал Пиррога.
— Проходи, — сказал Никитин.
Чин-гак-хук уже ждал Пиррогу. Он сейчас же взял трубку мира и побежал в Калифорнию. В это время раздался звонок. Пришлось итти в класс.
Индейцы расселись по своим местам, но Чин-гак-хука не было. Сейчас должен начаться урок арифметики.
— Где же Чин-гак-хук? — волновался Галлапун.
— Не подрались-ли они? — сказал Пиррога.
— Я пойду посмотрю, — сказал Галлапун и пошел к двери.
Но из класса не вышел, так как по корридору шёл уже учитель. Галлапун сел на своё место. Учитель вошёл в класс и сел за столик.
В это время дверь бесшумно приоткрылась и закрылась. Чин-гак-хук на четверинках юркнул под парту к Никитину. Учитель повернул голову к двери, но там уже никого не было.
Галлапун был в восторге от Чин-гак-хука.
«Вот это индеец так индеец!» — думал он.
<Вдруг под партой что-то зашуршало и толкнуло колено Галлапуна. Это была коробочка индейского «телеграфа». В коробочке была записка: «Вождь каманчей Галлапун, урони карандаш и начни его искать. Я подползу. Вождь араукасов Чин-гак-хук».
Учитель начал урок. Он каждую минуту мог заметить отсутствие Чин-гак-хука, а потому Галлапун скорей уронил карандаш и наклонился его поднять>.
Минуту спустя Чин-гак-хук сидел уже рядом с Галлапуном.
— Свистунов на всё согласен, — сказал он Галлапуну. — Мы можем быть спокойны, что без нас Ущелье они не займут. Теперь надо нашим разослать мои правила войны.
Чин-гак-хук достал большой лист бумаги и написал:
«Индейцы! Мы объявили войну бледнолицым. Но кто останется победителем? Тот, кто завладеет Ущельем и подзорной трубой? Это поведёт к драке и нас выставят из школы. Я предлогаю другое. В зоологическом саду есть клетка с орлом.
У орла другой раз выпадают перья, и сторожа втыкают их в дверце клетки с внутренней стороны. Если согнуть проволочку, то можно достать одно перо.
Сегодня мы идём после большой перемены на экскурсию в зоологический сад. Так вот я и предлогаю считать победителем того, кто первый достанет перо орла.
Я уже говорил со Свистуновым и он передаст это бледнолицым.
Вождь араукасов Чин-гак-хук».
Чин-гак-хук показал проэкт войны Галлапуну и опустил его в телеграфную коробочку. Вскоре проэкт, подписанный всеми индейцами, вернулся к Чин-гак-хуку.
— Все согласны, — сказал Чин-гак-хук и стал внимательно слушать учителя.
— Тр-р-р-р-р-р-р! — зазвенел звонок.
Индейцы, не торопясь, записали уроки и вышли из класса. Бледнолицые поджидали их уже в корридоре.
— Эй вы! — кричали бледнолицые, — пора воевать, идите в Ущелье, а мы вас отуда вышибем!
Галлапун вышел вперёд и низко поклонился.
— Бледнолицые! — сказал он, — Ущелье Бобра достаточно велико, что бы поместить в себе и нас и вас. Стоит ли драться из за него, когда оно может принадлежать тому, кто первый выскочит из класса. Я предлогаю другое. Пойдёмте все в Ущелье и обсудим мое предложение.
В Ущелье набралось столько народу, сколько могло туда поместиться.
Колька Панкин решил прокатиться куда-нибудь подальше.
— Я поеду в Бразилию, — сказал он Петьке Ершову.
— А где эта Бразилия находится? — спросил Петька.
— Бразилия находится в Южной Америке, — сказал Колька, — там очень жарко, там водятся обезьяны и попугаи, растут пальмы, летают колибри, ходят хищные звери и живут дикие племена.
— Индейцы? — спросил Петька.
— Вроде индейцев, — сказал Колька.
— А как туда попасть? — спросил Петька.
— На аэроплане или на пароходе, — сказал Колька.
— А ты на чем поедешь? — спросил Петька.
— Я полечу на аэроплане, — сказал Колька.
— А где ты его возьмешь? — спросил Петька.
— Пойду на аэродром, попрошу, мне и дадут, — сказал Колька.
— А кто же это тебе даст? — спросил Петька.
— А у меня там все знакомые, — сказал Колька.
— Какие же это у тебя там знакомые? — спросил Петька.
— Разные, — сказал Колька.
— Нет у тебя там никаких знакомых, — сказал Петька.
— Нет, есть! — сказал Колька.
— Нет, нет! — сказал Петька.
— Нет, есть!
— Нет, нет!
— Нет, есть!
— Нет! Нет!
Колька Панкин и Петька Ершов решили пойти на следующее утро на аэродром.
Колька Панкин и Петька Ершов на следующий день рано утром вышли из дому. Идти на аэродром было далеко, но так как погода была хорошая и денег на трамвай не было, то Колька и Петька пошли пешком.
— Обязательно поеду в Бразилию, — сказал Колька.
— А письма писать мне будешь? — спросил Петька.
— Буду, — сказал Колька, — а как обратно приеду, привезу тебе обезьяну.
— А птицу привезешь? — спросил Петька.
— И птицу привезу, — сказал Колька, — какую хочешь колибри или попугая?
— А какая лучше? — спросил Петька.
— Попугай лучше, он может разговаривать, — сказал Колька.
— А петь может? — спросил Петька.
— И петь может, — сказал Колька.
— По нотам? — спросил Петька.
— По нотам не может. А вот ты что-нибудь споешь, а попугай повторит, — сказал Колька.
— А ты обязательно привезешь мне попугая? — спросил Петька.
— Обязательно, — сказал Колька.
— А ну, как нет? — сказал Колька.
— Сказал, что привезу, значит привезу, — сказал Колька.
— А не привезешь! — сказал Петька.
— А привезу! — сказал Колька.
— А нет! — сказал Петька.
— А да! — сказал Колька.
— А нет!
— А да!
— А нет!
— А да!
— А нет!
Но тут Колька Панкин и Петька Ершов пришли на аэродром.
На аэродроме было очень интересно. Аэропланы друг за другом бежали по земле, а потом — раз, два, три — оказывались уже в воздухе, — сначала низко, а потом выше, а потом еще выше, а потом, покружившись на одном месте, улетали и совсем. На земле стояло еще штук восемь аэропланов, готовых тоже разбежаться и улететь. Колька Панкин выбрал один из них и, указывая Петьке Ершову, сказал:
— В Бразилию я полечу на этом вот аэроплане.
Петька снял кепку и почесал голову. Надел кепку опять и спросил:
— А аэроплан этот тебе дадут?
— Дадут, — сказал Колька, — у меня там знакомый авиатор.
— Знакомый? А как его зовут? — спросил Петька.
— Очень просто — Павел Иванович, — сказал Колька.
— Павел Иванович? — переспросил Петька.
— Ну да, — сказал Колька.
— И ты его попросишь? — спросил Петька.
— Конечно. Вот пойдем вместе, ты услышишь, — сказал Колька.
— А если он тебе не даст аэроплана? — спросил Петька.
— Ну, как не даст! Попрошу, так даст, — сказал Колька.
— А если ты не попросишь? — спросил Петька.
— Попрошу, — сказал Колька.
— А испугаешься! — сказал Петька.
— Нет, не испугаюсь, — сказал Колька.
— Слабо! — сказал Петька.
— Нет, не слабо! — сказал Колька.
— Слабо! — сказал Петька.
— Нет, не слабо! — сказал Колька.
— Слабо!
— Нет, не слабо!
— Слабо!
— Нет, не слабо!
Колька Панкин и Петька Ершов побежали к авиатору.
Авиатор стоял около аэроплана и промывал в бензине, налитом в маленькое корытце, какие-то винтики. Сам он был одет во все кожаное, а рядом на земле лежали кожаные перчатки и кожаный шлем.
Колька Панкин и Петька Ершов подошли.
Авиатор достал из бензина винтики, положил их на краешек аэроплана, а в бензин положил новые винтики и стал их мыть.
Колька посмотрел-посмотрел и сказал:
— Здрасте, Павел Иванович!
Авиатор посмотрел сначала на Кольку, потом на Петьку, а потом опять отвернулся. Колька же постоял-постоял и снова сказал:
— Здрасте, Павел Иванович.
Авиатор посмотрел тогда сначала на Петьку, потом на Кольку, а потом сказал, почесывая одной ногой другую ногу:
— Меня зовут не Павел Иванович, а Константин Константинович, и никакого Павла Ивановича я не знаю.
Петька прыснул в кулак, Колька ударил Петьку, Петька сделал серьезное лицо, а Колька сказал авиатору:
— Константин Константинович, мы с Петькой Ершовым решили лететь в Бразилию, не одолжите ли вы нам ваш аэроплан?
Авиатор начал хохотать:
— Ха-ха-ха ха-ха-ха! Это вы что же — серьезно решили лететь в Бразилию?
— Да, — сказал Колька.
— А вы полетите с нами? — спросил Петька.
— А вы что же думали, — закричал авиатор, — что я вам так машину дам? Нет, шалишь. Вот если вы мне заплатите, то в Бразилию свезти я вас могу. Что вы мне за это дадите?
Колька пошарил в карманах, но ничего не нашел.
— Денег у нас нет, — сказал он авиатору, — может быть, вы нас так свезете?
— Нет, так не повезу, — сказал авиатор и отвернулся что-то чинить в аэроплане.
Вдруг Колька взмахнул руками и закричал:
— Константин Константинович! Хотите перочинный ножик?
Очень хороший, в нем три ножа. Два, правда, сломанные, но один зато целый и очень острый. Я раз как-то ударил им в дверь и прямо насквозь прошиб.
— Когда же это было? — спросил Петька.
— А тебе что за дело? Зимой было! — рассердился Колька.
— А какую же это дверь ты прошиб насквозь? — спросил Петька.
— Ту, которая от чулана, — сказал Колька.
— А она вся целая, — сказал Петька.
— Значит, поставили новую, — сказал Колька.
— Нет, не ставили, дверь старая, — сказал Петька.
— Нет, новая, — сказал Колька.
— А ты мне ножик отдай, — сказал Петька, — это мой ножик, я тебе дал его только веревку с бельем перерезать, а ты и совсем взял.
— Как же это так — твой ножик? — Мой ножик, — сказал Колька.
— Нет, мой ножик! — сказал Петька.
— Нет, мой! — сказал Колька.
— Нет, мой! — сказал Петька.
— Нет, мой!
— Нет, мой!
— Ну, ладно, шут с вами, — сказал авиатор, — садитесь, ребята, в аэроплан, полетим в Бразилию.
Колька Панкин и Петька Ершов летели на аэроплане в Бразилию. Это было здорово интересно. Авиатор сидел на переднем сиденьи, был виден только его шлем. Все было очень хорошо, да мотор шумел очень уж и говорить трудно было. А если выглянуть из аэроплана на землю, то ух, как просторно, — дух захватывает! А на земле все маленькое-маленькое и не тем боком друг к другу повернуто.
— Петь-ка! — кричит Колька, — смотри, какой город ко-ря-вень-кий!
— Что-о-о? — кричит Петька.
— Го-род! — кричит Колька.
— Не слы-шу! — кричит Петька.
— Что-о-о? — кричит Колька.
— Скоро ли Брази-лия? — кричит Петька.
— У какого Васи-ли-я? — кричит Колька.
— Шапка улете-ла-а! — кричит Петька.
— Сколько! — кричит Колька.
— Вчера-а! — кричит Петька.
— Северная Америка! — кричит Колька.
— На-ви-да-ри-ди-и-и! — кричит Петька.
— Что? — кричит Колька.
Вдруг в ушах стало пусто и аэроплан начал опускаться.
Аэроплан попрыгал по кочкам и остановился.
— Приехали, — сказал авиатор.
Колька Панкин и Петька Ершов огляделись.
— Петька, — сказал Колька, — гляди, Бразилия-то какая!
— А это Бразилия? — спросил Петька.
— Сам-то, дурак, разве не видишь? — сказал Колька.
— А что это там за люди бегут? — спросил Петька.
— Где? А, вижу, — сказал Колька. — Это туземцы, дикари.
Видишь, у них белые головы. Это они сделали себе прическу из травы и соломы.
— Зачем? — спросил Петька.
— Так уж, — сказал Колька.
— А смотри, по-моему, это у них такие волосы, — сказал Петька.
— А я тебе говорю, что это перья, — сказал Колька.
— Нет, волосы! — сказал Петька.
— Нет, перья! — сказал Колька.
— Нет, волосы!
— Нет, перья!
— Нет, волосы!
— Ну, вылезайте из аэроплана, — сказал авиатор, — мне лететь нужно.
Колька Панкин и Петька Ершов вылезли из аэроплана и пошли навстречу туземцам. Туземцы оказались небольшого роста, грязные и белобрысые. Увидя Кольку и Петьку, туземцы остановились. Колька шагнул вперед, поднял правую руку и сказал:
— Оах! — сказал он им по-индейски.
Туземцы открыли рты и стояли молча.
— Гапакук! — сказал им Колька по-индейски.
— Что это ты говоришь? — спросил Петька.
— Это я говорю с ними по-индейски, — сказал Колька.
— А откуда ты знаешь индейский язык? — спросил Петька.
— А у меня была такая книжка, по ней я и выучился, — сказал Колька.
— Ну ты, ври больше, — сказал Петька.
— Отстань! — сказал Колька. — Инам кос! — сказал он туземцам по-индейски.
Вдруг туземцы засмеялись.
— Кэрэк эри ялэ, — сказали туземцы.
— Ара токи, — сказал Колька.
— Мита? — спросили туземцы.
— Брось, пойдем дальше, — сказал Петька.
— Пильгедрау! — крикнул Колька.
— Пэркиля! — закричали туземцы.
— Кульмэгуинки! — крикнул Колька.
— Пэркиля, пэркиля! — кричали туземцы.
— Бежим! — крикнул Петька, — они драться хотят.
Но было уже поздно. Туземцы кинулись на Кольку и стали его бить.
— Караул! — кричал Колька.
— Пэркиля! — кричали туземцы.
«Мм-ууу», — мычала корова.
Избив как следует Кольку, туземцы, хватая и бросая в воздух пыль, убежали. Колька стоял встрепанный и сильно измятый.
— Пе-пе-пе-пе-петька, — сказал он дрожащим голосом. — Здорово я тузе-зе-зе-земцев разбил. Одного сю-сю-сю-сюда, а другого ту-ту-ту-туда.
— А не они тебя побили? — спросил Петька.
— Что ты! — сказал Колька. — Я как пошел их хватать: раз-два, раз-два, раз-два!
«Мм-ууу» — раздалось у самого колькиного уха.
— Ай! — вскрикнул Колька и побежал.
— Колька. Ко-олька-а-а! — кричал Петька.
Но Колька бежал без оглядки.
Бежали-бежали,
бежали-бежали,
бежали-бежали, и только добежав до леса, Колька остановился.
— Уф! — сказал он, переводя дух.
Петька так запыхался от бега, что ничего не мог сказать.
— Ну, и бизон! — сказал Колька, отдышавшись.
— А? — спросил Петька.
— Ты видел бизона? — спросил Колька.
— Где? — спросил Петька.
— Да ну, там. Он кинулся на нас, — сказал Колька.
— А это не корова была? — спросил Петька.
— Что ты, какая же это корова. В Бразилии нет коров, — сказал Колька.
— А разве бизоны ходят с колокольчиками на шее? — спросил Петька.
— Ходят, — сказал Колька.
— Откуда же это у них колокольчики? — спросил Петька.
— От индейцев. Индейцы всегда поймают бизона, привяжут к нему колокольчик и выпустят.
— Зачем? — спросил Петька.
— Так уж, — сказал Колька.
— Неправда, бизоны не ходят с колокольчиками, а это была корова, — сказал Петька.
— Нет, бизон! — сказал Колька.
— Нет, корова! — сказал Петька.
— Нет, бизон!
— Нет, корова!
— Нет, бизон!
— А где же попугаи? — спросил Петька.
Колька Панкин сразу даже растерялся.
— Какие попугаи? — спросил он Петьку Ершова.
— Да ты же обещал поймать мне попугаев, как приедем в Бразилию. Если это Бразилия, то должны быть и попугаи, — сказал Петька.
— Попугаев не видать, зато вон сидят колибри, — сказал Колька.
— Это вон там на сосне? — спросил Петька.
— Это не сосна, а пальма, — обиделся Колька.
— А на картинках пальмы другие, — сказал Петька.
— На картинках другие, а в Бразилии такие, — рассердился Колька. — Ты смотри, лучше, колибри какие.
— Похожи на наших воробьев, — сказал Петька.
— Похожи, — согласился Колька, — но меньше ростом.
— Нет, больше! — сказал Петька.
— Нет, меньше! — сказал Колька.
— Нет, больше! — сказал Петька.
— Нет, меньше! — сказал Колька.
— Нет, больше!
— Нет, меньше!
— Нет, больше!
— Нет, меньше!
Вдруг за спинами Кольки и Петьки послышался шум.
Колька Панкин и Петька Ершов обернулись.
Прямо на них летело какое-то чудовище.
— Что это? — испугался Колька.
— Это автомобиль, — сказал Петька.
— Не может быть! — сказал Колька. — Откуда же в Бразилии автомобиль?
— Не знаю, — сказал Петька, — но только это автомобиль.
— Не может быть! — сказал Колька.
— А я тебе говорю, что автомобиль! — сказал Петька.
— Нет, не может быть, — сказал Колька.
— Нет, может!
— Нет, не может!
— Ну, теперь видишь, что это автомобиль? — спросил Петька.
— Вижу, но очень странно, — сказал Колька.
Тем временем, автомобиль подъехал ближе.
— Эй, вы, ребята, — крикнул человек из автомобиля. — Дорога в Ленинград направо или налево?
— В какой Ленинград? — спросил Колька.
— Как в какой! Ну, в город как проехать? — спросил шофер.
— Мы не знаем, — сказал Петька, а потом вдруг заревел.
— Дяденька, — заревел он, — свези нас в город.
— Да вы сами-то что, из города? — спросил шофер.
— Ну да, — ревел Петька, — с Моховой улицы.
— А как же вы сюда попали? — удивился шофер.
— Да вот Колька, — ревел Петька, — обещал в Бразилию свезти, а сам сюда привез.
— В Брусилово… Брусилово… Постойте, Брусилово это дальше, это где-то в Черниговской губернии, — сказал шофер.
— Чилиговская губерния… Чилийская республика… Чили… Это южнее, это там, где и Аргентина. Чили находится на берегу Тихого океана, — сказал Колька.
— Дяденька, — захныкал опять Петька, — свези нас домой.
— Ладно, ладно, — сказал шофер. — Садитесь, все равно машина пустая. Только Брусилово не тут, Брусилово — это в Черниговской губернии.
И вот Колька Панкин и Петька Ершов поехали домой на автомобиле.
Колька Панкин и Петька Ершов ехали сначала молча. Потом Колька посмотрел на Петьку и сказал:
— Петька, — сказал Колька, — ты видел кондора?
— Нет, — сказал Петька. — А что это такое?
— Это птица, — сказал Колька.
— Большая? — спросил Петька.
— Очень большая, — сказал Колька.
— Больше вороны? — спросил Петька.
— Что ты! Это самая большая птица, — сказал Колька.
— А я ее не видал, — сказал Петька.
— А я видел. Она на пальме сидела, — сказал Колька.
— На какой пальме? — спросил Петька.
— На той, на которой и колибри сидела, — сказал Колька.
— Это была не пальма, а сосна, — сказал Петька.
— Нет, пальма! — сказал Колька.
— Нет, сосна! — сказал Петька, — пальмы растут только в Бразилии, а тут не растут.
— Мы и были в Бразилии, — сказал Колька.
— Нет, не были! — сказал Петька.
— Нет, были! — сказал Колька.
— Не-бы-ли, — закричал Петька.
— Были, были, были, бы-ли-и-и! — кричал Колька.
— А вон и Ленинград виднеется, — сказал шофер, указывая рукой на торчащие в небо трубы и крыши.
ВСЁ
У нас в деревне умер один человек и оставил своим сыновьям такое завещание.
Старшему сыну оставляю 1/2 своего наследства,
среднему сыну оставляю 1/3 своего наследства, а
младшему сыну оставляю 1/9 своего наследства.
Когда этот человек умер, то после его смерти осталось всего только 17 лошадей и больше ничего. Стали сыновья 17 лошадей между собой делить.
«Я, — сказал старший, — беру ½ всех лошадей. Значит 17: 2 это будет 8 ½».
— «Как же ты 8½ лошадей возьмешь? — спросил средний брат. — Не станешь же ты лошадь на куски резать?»
— «Это верно, — согласился с ним старший брат, — только и вам своей части не взять. Ведь 17 ни на 2, ни на 3, ни на 9 не делится!»
— «Так как же быть?»
— «Вот что, — сказал младший брат, — я знаю одного очень умного человека, зовут его Иван Петрович Рассудилов, он-то нам сумеет помочь».
— «Ну что ж, зови его», — согласились два другие брата.
Младший брат ушел куда-то и скоро вернулся с человеком, который ехал на лошади и курил коротенькую трубочку. «Вот, — сказал младший брат, — это и есть Иван Петрович Рассудилов».
Рассказали братья Рассудилову свое горе. Тот выслушал и говорит: «Возьмите вы мою лошадь, тогда у вас будет 18 лошадей и делите спокойно». Стали братья 18 лошадей делить.
Старший взял 1/2 — 9 лошадей,
средний взял 1/3 — 6 лошадей,
а младший взял 1/9 — 2 лошади.
Сложили братья своих лошадей вместе. 9+6+2, получилось 17 лошадей. А Иван Петрович сел на свою 18-ю лошадь и закурил свою трубочку.
«Ну что, довольны?» — спросил он удивленных братьев и уехал.
ВО-ПЕРВЫХ, запел я песенку и пошел.
ВО-ВТОРЫХ, подходит ко мне Петька и говорит: «Я с тобой пойду». — И оба мы пошли, напевая песенки.
В-ТРЕТЬИХ, идем и смотрим, стоит на дороге человек ростом с ведерко.
«Ты кто такой?» — спросили мы его. «Я — самый маленький человек в мире». — «Пойдем с нами». — «Пойдем».
Пошли мы дальше, но маленький человек не может за нами угнаться. Бегом бежит, а все-таки отстает. Тогда мы его взяли за руки. Петька за правую, я за левую. Маленький человек повис у нас на руках, едва ногами земли касается. Пошли мы так дальше. Идем все трое и песенки насвистываем.
В-ЧЕТВЕРТЫХ, идем мы и смотрим, лежит возле дороги человек, голову на пенек положил, а сам такой длины, что не видать, где ноги кончаются. Подошли мы к нему поближе, а он как вскочит на ноги, да как стукнет кулаком по пеньку, так пенек в землю и ушел. А длинный человек посмотрел вокруг, увидел нас и говорит: «Вы, — говорит, — кто такие, что мой сон потревожили?» — «Мы, — говорим мы, — веселые ребята. Хочешь с нами пойдем?» — «Хорошо», — говорит длинный человек, да как шагнет сразу метров на двадцать. «Эй, — кричит ему маленький человек, — обожди нас немного!» Схватили мы маленького человека и побежали к длинному. — «Нет, — говорим мы, — так нельзя, ты маленькими шагами ходи».
Пошел длинный человек маленькими шагами, да что толку? Десять шагов сделает и из вида пропадает. — «Тогда, говорим мы, пусть маленький человек тебе на плечо сядет, а нас ты подмышки возьми». Посадил длинный человек маленького себе на плечо, а нас подмышки взял и пошел.
— «Тебе удобно?» — говорю я Петьке. — «Удобно. А тебе?» — «Мне тоже удобно», — говорю я. И засвистели мы веселые песенки. И длинный человек идет и песенки насвистывает, и маленький человек у него на плече сидит и тоже свистит — заливается.
В-ПЯТЫХ, идем мы и смотрим — стоит поперек нашего пути осел. Обрадовались мы и решили на осле ехать. Первым попробовал длинный человек. Перекинул он ногу через осла, а осел ему ниже колена приходится. Только хотел длинный человек на осла сесть, а осел взял да и пошел, и длинный человек со всего размаху на землю сел. Попробовали мы маленького человека на осла посадить. Но только осел несколько шагов сделал — маленький человек не удержался и свалился на землю. Потом встал и говорит: «Пусть длинный человек меня опять на плече понесет, а ты с Петькой на осле поезжай». Сели мы, как маленький человек сказал, и поехали. И всем хорошо. И все мы песни насвистываем.
В-ШЕСТЫХ, приехали мы к большому озеру. Глядим, у берега лодка стоит. — «Что ж, поедем на лодке?» — говорит Петька. Я с Петькой хорошо в лодке уселись, а вот длинного человека с трудом усадили. Согнулся он весь, сжался, коленки к самому подбородку поднял.
Маленький человек где-то под скамейкой сел, а вот ослу места-то и не осталось. Если бы еще длинного человека в лодку не сажать, тогда можно было бы и осла посадить. А вдвоем не помещаются. — «Вот что, — говорит маленький человек, — ты, длинный, вброд иди, а мы осла в лодку посадим и поедем». Посадили мы осла в лодку, а длинный человек вброд пошел, да еще нашу лодку на веревочке потащил. Осел сидит, пошевельнуться боится, верно, первый раз в лодку попал. А остальным хорошо. Едем мы по озеру, песни свистим. Длинный человек тащит нашу лодку и тоже песни поет.
В-СЕДЬМЫХ, вышли мы на другой берег, смотрим стоит автомобиль. — «Что же это такое может быть?» — говорит длинный человек. — «Что это?» — говорит маленький человек. — «Это, — говорю я, — автомобиль». «Это машина, на которой мы сейчас и поедем», — говорит Петька. Стали мы в автомобиле рассаживаться. Я и Петька у руля сели, маленького человека спереди на фонарь посадили, а вот длинного человека, осла и лодку никак в автомобиле не разместить. Положили мы лодку в автомобиль, в лодку осла поставили, все бы хорошо, да длинному человеку места нет. Посадили мы его в лодку — ослу места нет. Посадили мы в автомобиль осла и длинного человека — лодку некуда поставить.
Мы совсем растерялись, не знали, что и делать, да маленький человек совет подал: «Пусть, — говорит, — длинный человек в автомобиль сядет, а осла к себе на колени положит, а лодку руками над головой поднимет».
Посадили мы длинного человека в автомобиль, на колени к нему осла положили, а в руки дали лодку держать. — «Не тяжело?» — спросил его маленький человек. — «Нет, ничего», — говорит длинный. Я пустил мотор в ход, и мы поехали.
Все хорошо, только маленькому человеку впереди на фонаре сидеть неудобно, кувыркает его от тряски, как ваньку-встаньку. А остальным ничего. Едем мы и песни насвистываем.
В-ВОСЬМЫХ, приехали мы в какой-то город. Поехали по улицам. На нас народ смотрит, пальцами показывает: — «Это что, — говорит, — в автомобиле дубина какая стоит, себе на колени осла посадил и лодку руками над головой держит. Ха! ха! ха! А впереди-то какой на фонаре сидит. Ростом с ведерко! Вон его как от тряски-то кувыркает. Ха! ха! ха!»
А мы подъехали прямо к гостинице, лодку на землю положили, автомобиль поставили под навес, осла к дереву подвязали и зовем хозяина. Вышел к нам хозяин и говорит: «Что вам угодно?» — «Да вот, — говорим мы ему, — переночевать нельзя ли у вас?» — «Можно», — говорит хозяин и повел нас в комнату с четырьмя кроватями. Я и Петька легли, а вот длинному человеку и маленькому никак не лечь. Длинному все кровати коротки, а маленькому не на что голову положить. Подушка выше его самого и он мог только стоя к подушке прислониться. Но так как мы все очень устали, то легли кое-как и заснули. Длинный человек просто на полу лег, а маленький на подушку весь залез, да так и заснул.
В-ДЕВЯТЫХ, проснулись мы утром и решили дальше путь продолжать. Тут вдруг маленький человек и говорит: «Знаете что? Довольно нам с этой лодкой да автомобилем таскаться. Пойдемте лучше пешком». — «Пешком я не пойду, — сказал длинный человек, — пешком скоро устанешь». — «Это ты-то, такая детина, устанешь?» — засмеялся маленький человек. — «Конечно, устану, — сказал длинный, — вот бы мне какую-нибудь лошадь по себе найти». — «Какая же тебе лошадь годится? — вмешался Петька. — Тебе не лошадь, а слона нужно». — «Ну, здесь слона-то не достанешь, — сказал я, — здесь не Африка». Только это я сказал, вдруг слышны на улице лай, шум и крики.
Посмотрели в окно, глядим — ведут по улице слона, а за ним народ валит. У самых слоновьих ног бежит маленькая собачонка и лает во всю мочь, а слон идет спокойно, ни на кого внимания не обращает. «Вот, — говорит маленький человек длинному, — вот тебе и слон как раз. Садись и поезжай». — «А ты на собачку садись. Как раз по твоему росту», — сказал длинный человек. «Верно, — говорю я, — длинный на слоне поедет, маленький на собачке, а я с Петькой на осле». И побежали мы на улицу.
В-ДЕСЯТЫХ, выбежали мы на улицу. Я с Петькой на осла сели, маленький человек у ворот остался, а длинный за слоном побежал. Добежал он до слона, вскочил на него и к нам повернул. А собачка от слона не отстает, лает и тоже к нам бежит. Только до ворот добежала, тут маленький человек наловчился и прыгнул на собаку. Так мы все и поехали. Впереди длинный человек на слоне, за ним я с Петькой на осле, а сзади маленький человек на собачке. И всем нам хорошо и все мы песенки насвистываем.
Выехали мы из города и поехали, а куда приехали и что с нами приключилось, об этом мы вам в следующий раз расскажем.
На Кособокой улице, в доме № 17 жила одна старушка. Когда-то жила она вместе со своим мужем и был у неё сын. Но сын вырос большой и уехал, а муж умер, и старушка осталась одна.
Жила она тихо и мирно, чаёк попивала, сыну письма посылала, а больше ничего не делала.
Дома же говорили про старушку, что она с луны свалилась.
Выйдет старушка другой раз летом на двор, посмотрит вокруг и скажет:
— Ах ты, батюшки, куда же это снег делся?
А соседи засмеются и кричат ей:
— Но, виданное ли дело, чтобы снег летом на земле лежал? Ты, что, бабка, с луны свалилась, что ли?
Или пойдет старушка в керосинную лавку и спросит:
— Почем у вас французские булки?
Приказчики смеются:
— Да что вы, гражданка, откуда же у нас французские булки? С луны вы что ли свалились!
Ведь вот какая была старушка!
Была раз погода хорошая, солнечная, на небе ни облачка. На Кособокой улице пыль поднялась. Вышли дворники улицу поливать из брезентовых кишок с медными наконечниками. Льют они воду прямо в пыль, сквозь, навылет. Пыль с водой вместе на землю летит. Вот уж лошади по лужам бегут, и ветер без пыли летит пустой.
Из ворот 17-го дома вышла старушка. В руках у неё зонтик с большой блестящей ручкой, а на голове шляпка с черными блёстками.
— Скажите, — кричит она дворнику, — где чернила продаются?
— Что? — кричит дворник.
Старушка ближе:
— Чернила! — кричит.
— Сторонитесь! — кричит дворник, пуская струю воды.
Старушка влево и струя влево.
Старушка скорей вправо, и струя за ней.
— Ты что, — кричит дворник, — с луны свалилась, видишь, я улицу поливаю!
Старушка только зонтиком махнула и дальше пошла.
Пришла старушка на рынок, смотрит: стоит какой-то парень и продает судака большого и сочного, длиной с руку, толщиной с ногу. Подкинул он рыбу на руках, потом взял одной рукой за нос, покачал, покачал и выпустил, но упасть не дал, а ловко поймал другой рукой за хвост и поднес старушке.
— Вот, — говорит, — за рупь отдам.
— Нет, — говорит старушка, — мне чернила…
А парень ей и договорить не дал.
— Берите, — говорит, — не дорого прошу.
— Нет, — говорит старушка, — мне чернила…
А тот опять:
— Берите, — говорит, — в рыбе пять с половиной фунтов весу, — и как бы от усталости взял рыбу в другую руку.
— Нет, — сказала старушка, — мне чернила нужны.
Наконец-то парень расслышал, что говорила ему старушка.
— Чернила? — переспросил он.
— Да, чернила.
— Чернила?
— Чернила.
— А рыбы не нужно?
— Нет.
— Значит, чернила?
— Да.
— Да вы что, с луны что ли свалились! — сказал парень.
— Значит нет у вас чернил, — сказала старушка и дальше пошла.
— Мяса парного пожалуйте! — кричит старушке здоровенный мясник, а сам ножом печенки кромсает.
— Нет ли у вас чернил? — спросила старушка.
— Чернила! — заревел мясник, таща за ногу свиную тушу.
Старушка скорей подальше от мясника, уж больно он толстый да свирепый, а ей уж торговка кричит:
— Сюда пожалуйте! Пожалуйте сюда!
Старушка подошла к её ларьку и очки надела. А торговка улыбается и протягивает ей банку с черносливами.
— Пожалуйте, — говорит, — таких нигде не найдете.
Старушка взяла банку с ягодами, повертела её в руках и обратно положила.
— Мне чернила нужны, а не ягоды, — говорит она.
— Какие чернила — красные или черные? — спросила торговка.
— Черные, — говорит старушка.
— Черных нет, — говорит торговка.
— Ну тогда красные, — говорит старушка.
— И красных нет, — сказала торговка.
— Прощайте, — сказала старушка и пошла.
Вот уж и рынок кончается, а чернил нигде не видать.
Вышла старушка из рынка и пошла по какой-то улице.
Вдруг смотрит — идут друг за дружкой, медленным шагом, пятнадцать ослов. На переднем осле сидит верхом человек и держит в руках большущее знамя. На других ослах тоже люди сидят и тоже в руках вывески держат.
«Это что же такое?» — думает старушка. «Должно быть, это теперь на ослах как на трамваях ездят». — Эй! — крикнула она человеку, сидящему на переднем осле. — Обожди немного. Скажи, где чернила продаются?
А человек на осле не расслышал, видно, что старушка ему сказала, а поднял какую-то трубу с одного конца узкую, а с другого широкую, раструбом. Узкий конец приставил ко рту да как закричит туда, прямо старушке в лицо, да так, что за семь верст услыхать можно:
СПЕШИТЕ УВИДЕТЬ ГАСТРОЛИ ДУРОВА. В ГОСЦИРКЕ! В ГОСЦИРКЕ! МОРСКИЕ ЛЬВЫ — ЛЮБИМЦЫ ПУБЛИКИ. ПОСЛЕДНЯЯ НЕДЕЛЯ! БИЛЕТЫ ПРИ ВХОДЕ!
Старушка с испуга даже зонтик уронила. Подняла она зонтик да от страха руки так дрожали, что зонтик опять упал.
Старушка зонтик подняла, покрепче его в руках зажала, да скорей, скорей по дороге, да по панели повернула из одной улицы в другую и вышла на третью широкую и очень шумную.
Кругом народ куда-то спешит, а на дороге автомобили катят и трамваи грохочут.
Только хотела старушка на другую сторону перейти, вдруг:
— Тарар-арарар-арар-ррррр! — автомобиль орет.
Пропустила его старушка, только на дорогу ступила, а ей:
— Эй, берегись! — извозчик кричит.
Пропустила его старушка и скорей на ту сторону побежала. До середины дороги добежала, а тут:
Джен-джен! Динь-динь-динь! — трамвай несется.
Старушка было назад, а сзади:
Пыр-пыр-пыр-пыр! — мотоциклет трещит.
Совсем перепугалась старушка, но хорошо добрый человек нашелся, схватил он её за руку и говорит:
— Вы что, — говорит, — будто с луны свалились! Вас же задавить могут. — И потащил старушку на другую сторону.
Отдышалась старушка и только хотела доброго человека о чернилах спросить, оглянулась, а его уж и след простыл.
Пошла старушка дальше, на зонтик опирается, да по сторонам поглядывает, где бы про чернила узнать. А ей навстречу идет старичок с палочкой. Сам старенький и седенький. Подошла к нему старушка и говорит:
— Вы, видать, человек бывалый, не знаете ли, где чернила продаются?
Старичок остановился, поднял голову, подвигал своими морщинками и задумался. Постояв так немного, он полез в карман, достал кисетик, папиросную бумагу и мундштук. Потом медленно свернул папиросу и, вставив её в мундштук, спрятал кисетик и бумагу обратно и достал спички. Потом закурил папиросу и, спрятав спички, прошамкал беззубым ртом:
— Шешиши пошаются в макашише.
Старушка ничего не поняла, а старичок пошел дальше.
Задумалась старушка.
Чего это никто про чернила толком сказать ничего не может.
Не слыхали они о чернилах никогда что ли?
И решила старушка в магазин зайти и чернила спросить.
Там-то уж знают.
А тут рядом и магазин как раз. Окна большие, в целую стену. А в окнах всё книги лежат.
«Вот, думает старушка, сюда и зайду. Тут уж наверно чернила есть, раз книги лежат. Ведь книги-то, чай, пишутся чернилами».
Подошла она к двери, двери стеклянные и странные какие-то. Толкнула старушка дверь, а её саму что-то сзади подтолкнуло. Оглянулась, смотрит — на неё другая стеклянная дверь едет.
Старушка вперед, а дверь за ней. Всё вокруг стеклянное и всё кружится. Закружилась у старушки голова, идет она и сама не знает, куда идет. А кругом всё двери, двери, все они кружатся и старушку вперед подталкивают.
Топталась, топталась старушка вокруг чего-то, насилу высвободилась, хорошо еще, что жива осталась.
Смотрит старушка — прямо большие часы стоят и лестница вверх ведет. Около часов стоит человек. Подошла к нему старушка и говорит:
— Где бы мне про чернила узнать?
А тот к ней даже головы не повернул, показал только рукой на какую-то дверку, небольшую, решетчатую.
Старушка приоткрыла дверку, вошла в неё, видит — комната, совсем крохотная, не больше шкафа. А в комнатке стоит человек. Только хотела старушка про чернила его спросить…
Вдруг: Дзинь! Дджжжинн! и начал пол вверх подниматься.
Старушка стоит, шевельнуться не смеет, а в груди у неё будто камень расти начал. Стоит она и дышать не может.
Сквозь дверку чьи-то руки, ноги и головы мелькают, а вокруг гудит, как швейная машинка. Потом перестало гудеть и дышать легче стало. Кто-то дверку открыл и говорит:
— Пожалуйте, приехали, шестой этаж, выше некуда.
Старушка, совсем как во сне, шагнула куда-то выше, куда ей показали, а дверка за ней захлопнулась и комнатка-шкапик опять вниз поехала.
Стоит старушка, зонтик в руках держит, а сама отдышаться не может. Стоит она на лестнице, вокруг люди ходят, дверьми хлопают, а старушка стоит и зонтик держит.
Постояла старушка, посмотрела, что кругом делается, и пошла в какую-то дверь.
Попала старушка в большую, светлую комнату. Смотрит — стоят в комнате столики, а за столиками люди сидят. Одни, уткнув носы в бумагу, что-то пишут, а другие стучат на пишущих машинках. Шум стоит будто в кузнице, только в игрушечной.
Направо у стенки диван стоит, на диване сидит толстый человек и тонкий. Толстый что-то рассказывает тонкому и руки потирает, а тонкий согнулся весь, глядит на толстого сквозь очки в светлой оправе, а сам на сапогах шнурки завязывает.
— Да, — говорит толстый, — написал я рассказ о мальчике, который лягушку проглотил. Очень интересный рассказ.
— А я вот ничего выдумать не могу, о чем бы написать, — сказал тонкий, продевая шнурок через дырочку.
— А у меня рассказ очень интересный, — сказал толстый человек. — Пришел этот мальчик домой, отец его спрашивает, где он был, а лягушка из живота отвечает: ква-ква! Или в школе: учитель спрашивает мальчика, как по-немецки «с добрым утром», а лягушка отвечает: ква-ква! Учитель ругается, а лягушка: ква-ква-ква! Вот какой смешной рассказ, — сказал толстяк и потер свои руки.
— Вы тоже что-нибудь написали? — спросил он старушку.
— Нет, — сказала старушка, — у меня чернила все вышли.
Была у меня баночка, от сына осталась, да вот теперь кончилась.
— А что, ваш сын тоже писатель? — спросил толстяк.
— Нет, — сказала старушка, — он лесничий. Да только он тут не живет. Раньше я у мужа чернила брала, а теперь муж умер, и я одна осталась. Нельзя ли мне у вас тут чернил купить? — вдруг сказала старушка.
Тонкий человек завязал свой сапог и посмотрел сквозь очки на старушку.
— Как чернила? — удивился он.
— Чернила, которыми пишут, — пояснила старушка.
— Да ведь тут чернил не продают, — сказал толстый человек и перестал потирать свои руки.
— Вы как сюда попали? — спросил тонкий, вставая с дивана.
— В шкафу приехала, — сказала старушка.
— В каком шкафу? — в один голос спросили толстый и тонкий.
— В том, который у вас на лестнице вверх и вниз катается, — сказала старушка.
— Ах, в лифте! — рассмеялся тонкий, снова садясь на диван, так как теперь у него развязался другой сапог.
— А сюда вы зачем пришли? — спросил старушку толстый человек.
— А я нигде чернил найти не могла, — сказала старушка, — всех спрашивала, никто не знал. А тут, смотрю, книги лежат, вот и зашла сюда. Книги-то, чай, чернилами пишутся!
— Ха, ха, ха! — рассмеялся толстый человек. — Да вы прямо как с луны на землю свалились!
— Эй, слушайте! — вдруг вскочил с дивана тонкий человек. Сапога он так и не завязал, и шнурки болтались по полу. — Слушайте, — сказал он толстому, — да ведь вот я и напишу про старушку, которая чернила покупала.
— Верно, — сказал толстый человек и потер свои руки.
Тонкий человек снял свои очки, подышал на них, вытер носовым платком, одел опять на нос и сказал старушке:
— Расскажите вы нам о том, как вы чернила покупали, а мы про вас книжку напишем и чернил дадим.
Старушка подумала и согласилась.
И вот тонкий человек написал книжку:
О ТОМ, КАК СТАРУШКА ЧЕРНИЛА ПОКУПАЛА.
К нам в редакцию пришел человек в мохнатой шапке, в валеных сапогах и с огромной папкой под мышкой.
— Что вам угодно? — спросил его редактор.
— Я изобретатель. Моя фамилия Астатуров, — сказал вошедший. — Я изобрел новую детскую игру. Называется она «Друг за другом».
— Покажите, — сказал редактор.
Изобретатель развернул папку, достал из нее картон и разложил его на столе. На картоне было нарисовано 32 квадрата: 16 желтых и 16 синих. Изобретатель достал из папки 8 картонных фигурок и поставил их перед доской.
— Вот, — сказал изобретатель, — видите восемь фигурок: четыре желтых и четыре синих. Называются они так: первая фигура изображает корову и называется «корова».
— Простите, — сказал редактор, — но ведь это не корова.
— Это не важно, — сказал Астатуров. — Вторая фигура самовар и называется «врач», желтые и синие фигуры совершенно одинаковы.
— Позвольте, — сказал редактор, — но желтый врач совсем не похож на синего.
— Это не важно, — сказал Астатуров, — сейчас я вам объясню, как надо играть в эту игру. Играют двое. Сначала они расставляют фигуры по местам. Желтые фигуры на желтые квадраты, синие — на синие.
— Что же дальше? — спросил редактор.
— Дальше, — сказал Астатуров, — игроки начинают двигать фигуры. Первый — желтый самовар, второй — синий самовар. Постепенно фигуры идут навстречу друг другу и, наконец, меняются местами.
— А что же дальше? — спросил редактор.
— Дальше, — сказал Астатуров, — фигуры идут обратно в том же порядке.
— Ну и что же? — спросил редактор.
— Всё, — торжествующе сказал Астатуров.
— Поразительно глупая игра, — сказал редактор.
— То есть как глупая? — обиделся изобретатель.
— Да к чему же она? — спросил редактор.
— Для времяпровождения, — сказал изобретатель Астатуров.
Мы не выдержали и рассмеялись.
— Смеетесь, — сказал Астатуров, сердито собирая со стола фигуры и доску, — и без вас обойдусь. Пойду в Комитет по делам изобретений.
Астатуров хлопнул дверью и вышел.
— Товарищи, — сказал редактор, — хорошо бы сходить кому-нибудь из нас в Комитет по делам изобретений. Надо думать, что среди очень ценных изобретений попадаются и смешные. Ведь мы можем дать в журнал рассказ о таких же веселых изобретателях, как изобретатель Астатуров. Кто хочет идти?
— Я, — сказал я.
— Так идите же скорей, сейчас же, — крикнул редактор. — Кстати, узнайте об изобретателях вообще.
Я пришел в Комитет по делам изобретений при ВСНХ. Меня провели к сотруднику патентного отдела.
— Что вам угодно? — спросил сотрудник патентного отдела.
— Мне бы хотелось узнать, что надо изобретателю, чтобы делать значительные и полезные изобретения, — сказал я.
— Раньше всего, — сказал сотрудник, — давайте решим, что мы будем считать полезным и значительным изобретением, — с этими словами он порылся в кипе бумаг, которые лежали по всей комнате, достал две бумажки и сказал:
— Я прочту вам две заявки на изобретения, поданные двумя изобретателями. Выслушайте их и скажите, какое из этих изобретений для нас более важное и полезное.
Я сел и приготовился слушать.
— Вот, — сказал сотрудник, — первое изобретение: изобретатель Лямзин. Изобретение называется «Солнцетермос»[15]. Изобретение состоит вот в чем: «два шара из стекла, один внутри другого, помещаются на высокой мачте. Устройство дает на весь мир ослепительный свет, от которого можно укрыться только плотными шторами». Теперь слушайте второе изобретение. Изобретатель Серебряков. Он изобрел способ производства картона из отбросов бумаги, опилок, древесной коры и мха.
— Конечно, — сказал я, — важнее и полезнее «Солнцетермос».
— Вы ошибаетесь, — сказал сотрудник. — Изобретение Серебрякова для нас и важнее и полезнее «Солнцетермоса».
— Почему? — удивился я.
— Очень просто, — ответил сотрудник. — «Солнце-термос» может быть и замечательная штука, но, во-первых, — оно не осуществимо, так как оно совершенно не подтверждено наукой, а во-вторых, оно нам сейчас и не нужно вовсе, тогда как производство картона из отбросов, если оно будет применено во всей бумажной промышленности, даст нам в год 23 миллиона рублей экономии, или такое незначительное на вид изобретение, как золотник для паровоза, изобретенный Тимофеевым, даст нам в год экономии в пять миллионов рублей.
— Что же надо изобретателю, — сказал я, — чтобы дать полезные и нужные изобретения?
— Во-первых, — сказал сотрудник патентного отдела, — изобретателю надо много учиться. Мы часто видим у изобретателей стремление разрешить крупные задачи без достаточной для этого научной подготовки. — Во-вторых, — продолжал сотрудник, — изобретатель должен знать все, что сделано в его области до него, не то он может запоздать со своим изобретением лет на 50. Один изобретатель изобрел двухконечные спички, которые можно зажигать с двух концов. Изобретатель имел благую цель — экономию древесного материала. Но его труды пропали даром.
— Почему? — спросил я.
— Потому что такие спички изобрели уже в Германии 70 лет тому назад, — ответил сотрудник. — В-третьих, всякое изобретение должно быть экономно. Один человек изобрел способ механической разводки пилы. Способ сложный и дорогой. А к чему он? Разводка пилы от руки и проще, и удобней, и дешевле. Наконец, всякое изобретение должно быть разумно. К нам в год поступает свыше 20 000 заявок на изобретения. Среди очень ценных и полезных изобретений попадается немало изобретений вздорных и нелепых.
— Вот как раз это второе, о чем я хотел вас расспросить, — сказал я сотруднику патентного отдела.
— Кое-что я вам могу рассказать, — сказал сотрудник, — слыхали вы о таком Мясковском?
— Нет, — сказал я, — не слыхал.
— Замечательный человек этот Мясковский, — сказал сотрудник, — к нам от него поступает множество бесполезных и нелепых изобретений. Вот одно из них.
Сотрудник порылся в папках, нашел бумажку и прочел:
«Зонтик для работающих в поле. Делается он так: на деревянные стойки натягивается полотно. Стойки ставятся на колеса. Ты работаешь на поле и по мере работы на другом месте передвигаешь за собой палатку».
— Да зачем же это надо? — спросил я.
— То-то и оно-то, что не надо, — сказал сотрудник. — А вот вам изобретение другого такого же изобретателя: «способ раскроя платья: животное (изобретатель, по-видимому, подразумевает шкуру убитого животного) рубят на две части. Срезывается шея и хвост и получаются два пиджака. Один из них со стоячим воротником». Портных не надо, — сказал сотрудник, — а вот вам новый способ самосогревания.
— Какой же это способ, — спросил я.
— Способ простой, — ответил сотрудник, — проще быть не может.
Он достал другую бумажку и прочел: Способ самосогревания: дыши себе под одеяло, и тепло изо рта будет омывать тело. Одеяло же сшей в виде мешка.
Я захохотал.
— Это еще что, — сказал сотрудник, улыбаясь, — тут нам один человек принес способ окраски лошадей.
— Зачем же их красить, — спросил я.
— Ясно, что ни к чему, — сказал сотрудник, — но вы послушайте способ окраски: «чтобы окрасить лошадь в другой цвет, надо связать ей передние и задние ноги и опустить ее в чан с кипяченым молоком».
Я хохотал на всю комнату.
— Подождите, — крикнул сотрудник, — вы прочтите вот это объявление из американской газеты. Оно перепечатано в советском журнале «Изобретатель».
Я взял журнал и прочел следующее. «Ново! Небывало! Необходимо всем и каждому! Прибор, помещающийся на голове, при помощи которого шляпа снимается автоматически. Достаточно небольшого наклона головы, чтобы шляпа приветственно поднялась вверх. Незаменимо, когда обе руки заняты чемоданами».
Едва я успел дочитать до конца, как в комнату ворвался человек.
— Я опять к вам, — крикнул он сотруднику патентного отдела.
На лице сотрудника выразился испуг. Я оглянулся и увидел человека в мохнатой шапке, в валеных сапогах и с огромной папкой под мышкой. Я сразу узнал его — это был Астатуров. Но Астатуров, не замечая меня, подлетел к столу, разложил папку и крикнул:
— Я изобрел новую детскую игру «Друг за другом». Хочу получить на нее патент. Сейчас я вам ее покажу.
— Да это и не надо, — сказал сотрудник. — Вы подайте заявку на патент и напишите объяснение.
Но Астатуров не слушал сотрудника, он уже расставил фигуры по местам и объяснял.
— Первая фигура изображает корову и называется «корова». Вторая — самовар и называется «самовар», третья — паровоз и называется «паровоз», четвертая человека и называется «врач».
— Хорошо, — сказал сотрудник, — но вы подайте письменное заявление.
Астатуров продолжал.
— Игроки начинают играть: первый игрок передвигает желтую корову, второй передвигает синюю, первый желтый самовар, второй — синий… Постепенно фигуры идут навстречу друг другу, и, наконец, меняются местами…
— Да вы подайте же заявление, — перебил Астатурова сотрудник патентного отдела.
— Слушайте дальше, — кричал Астатуров, — переменявшись местами, фигуры идут обратно в том же порядке.
— Ну и что же? — спросил сотрудник.
— Всё, — торжествующе сказал Астатуров.
— Да какая же это игра? — сказал сотрудник патентного отдела. Но тут я не выдержал и рассмеялся.
— Смеетесь, — крикнул Астатуров, — и без вас обойдусь.
Он схватил свою шапку и выбежал из комнаты. Я кинулся следом за ним. Астатуров промчался по двум-трем улицам, и я видел, как он завернул в большой магазин детских игрушек.
Я постоял немного на улице, а потом не вытерпел и заглянул в магазин.
Астатуров стоял перед прилавком и говорил:
— Третья фигура паровоз и называется «паровоз», четвертая — человек и называется «врач».
В редакцию вошли два человека. Оба сняли шапки и поклонились.
Один был курчавый, а другой совершенно лысый.
— Что вам угодно? — спросил редактор.
— Я писатель Пузырёв, — сказал совершенно лысый.
— А я художник Бобырёв, — сказал курчавый.
В Америке в каждой школе висит плакат:
Каждый мальчик и каждая девочка
должны есть горячую овсянку
— Я не хочу горячей овсянки, — сказал Том Плампкин.
— Она такая паршивая, — сказал Дэви Чик.
— И вонючая, — сказал Том Плампкин.
— И щёлкает на зубах, — сказал Дэви Чик.
Том Плампкин достал из кармана кусок бумажки, сложил её фунтиком, переложил туда с тарелки овсянку, и спрятал фунтик обратно в карман.
Дэви Чик достал из кармана металлическую баночку из-под зубного порошка и тоже переложив туда свою овсянку спрятал баночку в карман.
В редакцию Чижа вошел человек маленького роста, с черной косматой бородой, в длинном черном плаще и в широкополой черной шляпе. Под мышкой этот человек держал огромный конверт, запечатанный зеленой печатью.
— Я — знаменитый профессор Трубочкин, — сказал тоненьким голосом этот странный человек.
— Ах, это вы профессор Трубочкин! — сказал редактор. — Мы давно ждем вас. Читатели нашего журнала задают нам различные вопросы. И вот мы обратились к вам, потому что только вы можете ответить на любой вопрос. Мы слыхали, что вы знаете все.
— Да, я знаю все, — сказал профессор Трубочкин. Я умею управлять аэропланом, трамваем и подводной лодкой. Я умею говорить по-русски, по-немецки, по-турецки, по-самоедски и по-фистольски. Я умею писать стихи, читать книжку, держа ее вверх ногами, стоять на одной ноге, показывать фокусы и даже летать.
— Ну, это уж невозможно, — сказал редактор.
— Нет, возможно, — сказал профессор Трубочкин.
— А ну-ка полетите, — сказал редактор.
— Пожалуйста, — сказал профессор Трубочкин и влез на стол. Профессор разбежался по столу, опрокинул чернильницу и банку с клеем, сбросил на пол несколько книг, порвал чью-то рукопись и прыгнул на воздух. Плащ профессора распахнулся и защелкал над головой редактора, а сам профессор замахал руками и с грохотом полетел на пол.
Все кинулись к профессору, но профессор вскочил на ноги и сказал:
— Я делаю всё очень скоро. Я могу сразу сложить два числа любой величины.
— А ну-ка, — сказал редактор, — сколько будет три и пять?
— Четыре, — сказал профессор.
— Нет, — сказал редактор, — вы ошиблись.
— Ах да, — сказал профессор, — девятнадцать!
— Да нет же, — сказал редактор, — вы ошиблись опять. У меня получилось восемь.
Профессор Трубочкин разгладил свою бороду, положил на стол конверт с зеленой печатью и сказал:
— Хотите я вам напишу очень хорошие стихи?
— Хорошо, — сказал редактор.
Профессор Трубочкин подбежал к столу, схватил карандаш и начал быстро-быстро писать. Правая рука профессора Трубочкина стала вдруг мутной и исчезла.
— Готово, — сказал профессор Трубочкин, протягивая редактору лист бумаги, мелко-мелко исписанный.
— Куда девалась ваша рука, когда вы писали? — спросил редактор.
— Ха-ха-ха! — рассмеялся профессор. — Это когда я писал, я так быстро двигал рукой, что вы перестали ее видеть.
Редактор взял бумагу и начал читать стихи:
— Что это такое? — вскричал редактор, — я ничего не понимаю.
— Это по-фистольски, — сказал профессор Трубочкин.
— Это такой язык? — спросил редактор.
— Да, на этом языке говорят фистольцы, — сказал профессор Трубочкин.
— А где живут фистольцы? — спросил редактор.
— В Фистолии, — сказал профессор.
— А где Фистолия находится? — спросил редактор.
— Фистолия находится в Компотии, — сказал профессор.
— А где находится Компотия? — спросил редактор.
— В Чучечии, — сказал профессор.
— А Чучечия?
— В Бамбамбии.
— А Бамбамбия?
— В Тилипампампии.
— Простите, профессор Трубочкин, что с вами? — сказал вдруг редактор, вытаращив глаза. — Что с вашей бородой?
Борода профессора лежала на столе.
— Ах! — крикнул профессор, схватил бороду и бросился бежать.
— Стойте! — крикнул редактор.
— Держите профессора! — крикнул художник Тутин.
— Держите! держите! держите его! — закричали все и кинулись за профессором. Но профессора и след простыл.
В коридоре лежал плащ профессора, на площадке лестницы — шляпа, а на ступеньках — борода.
А самого профессора не было нигде.
По лестнице вниз спускался мальчик в серой курточке.
Редактор и художник вернулись в редакцию.
— Смотрите, остался конверт! — крикнул писатель Колпаков.
На столе лежал конверт, запечатанный зеленой печатью. На конверте было написано:
«В редакцию журнала „Чиж“».
Редактор схватил конверт, распечатал его, вынул из конверта лист бумаги и прочел:
«Здравствуй, редакция „Чижа“.
Я только что вернулся из кругосветного путешествия. Отдохну с дороги и завтра приду к вам.
Я знаю всё и буду давать ответы на все вопросы ваших читателей.
Посылаю вам свой портрет. Напечатайте его на обложке „Чижа“ № 7.
Это письмо передаст вам Федя Кочкин.
Ваш профессор Трубочкин».
— Кто это Федя Кочкин? — спросил писатель Колпаков.
— Не знаю, — сказал редактор.
— А кто же это был у нас и говорил, что он профессор Трубочкин? — спросил художник Тутин.
— Не знаю. Не знаю, — сказал редактор. — Подождем до завтра, когда придет настоящий профессор Трубочкин и сам все объяснит. А сейчас я ничего не понимаю.
Писатель Колпаков, художник Тутин и редактор «Чижа» сидели в редакции и ждали знаменитого профессора Трубочкина, который знает решительно все.
Профессор обещал придти ровно в 12 часов, но вот уже пробило два, а профессора все еще нет.
В половине третьего в редакции зазвонил телефон. Редактор подошел к телефону.
— Я слушаю, — сказал редактор.
— Ба-ба-ба-ба-ба, — раздались в телефоне страшные звуки, похожие на пушечные выстрелы.
Редактор вскрикнул, выпустил из рук телефонную трубку и схватился за ухо.
— Что случилось? — крикнули писатель Колпаков и художник Тутин и кинулись к редактору.
— Оглушило, — сказал редактор, прочищая пальцем ухо и тряся головой.
— Бу-бу-бу-бу-бу! — неслось из телефонной трубки.
— Что же это такое? — спросил художник Тутин.
— А кто его знает, что это такое! — крикнул редактор, продолжая мотать головой.
— Подождите, — сказал писатель Колпаков, — мне кажется, я слышу слова.
Все замолчали и прислушивались.
— Бу-бу-бу… буду… бу-бу… больше… боль… валы балу… ту-бу-бу! — неслось из телефонной трубки.
— Да ведь это кто-то говорит таким страшным басом! — крикнул художник Тутин.
Редактор сложил ладони рупором, поднес их к телефонной трубке и крикнул туда:
— Алло! Алло! Кто говорит?
— Великан Бобов-бов-бов-бов! — послышалось из телефонной трубки.
— Что? — удивился редактор. — Великанов же не бывает!
— Не бывает, а я великан Бобов, — ответила с треском трубка.
— А что вам от нас нужно? — спросил редактор.
— Вы ждете к себе профессора Трррррубочкина? — спросил голос из трубки.
— Да, да, да! — обрадовался редактор. — Где он?
— Хра-хра-хра-хра-хра! — захохотала трубка с таким грохотом, что редактору, писателю Колпакову и художнику Тутину пришлось зажать свои уши.
— Это я! Это я! — хра! — хра! — хра! поймал профессора Трррррубочкина. И не пущу его к вам — ам-ам-ам! кричал странный голос из трубки.
— Профессорррр Трррррубочкин мой врач рач-рач-рач, рык эрык кыкырык… — затрещало что-то в трубке и вдруг стало тихо. Из телефонной трубки шел дым.
— Этот страшный великан кричал так громко, что, кажется, сломал телефон, — сказал редактор.
— Но что ж с профессором? — спросил писатель Колпаков.
— Надо спасать профессора! — крикнул редактор. — Бежим к нему на помощь!
— Но куда? — спросил художник Тутин. — Мы даже не знаем, где живет этот великан Бобов.
— Что же делать? — спросил писатель Колпаков. Вдруг опять зазвонил телефон.
— Телефон не сломан! — крикнул редактор и подбежал к телефону.
Редактор снял телефонную трубку и вдруг опять повесил ее на крючок. Потом опять снял трубку, крикнул в нее:
— Алло! Я слушаю, — и отскочил от трубки шагов на пять.
В трубке что-то очень слабо защелкало. Редактор подошел ближе и поднес трубку к уху.
— С вами говорит Федя Кочкин, — послышалось из телефонной трубки.
— Да, да, я слушаю! — крикнул редактор.
— Профессор Трубочкин попал к великану Бобову. Я бегу спасать профессора Трубочкина. Ждите моего звонка. До свидания. — И редактор услышал, как Федя Кочкин повесил трубку.
— Федя Кочкин идет спасать профессора Трубочкина, — сказал редактор.
— А что же делать нам? — спросил писатель Колпаков.
— Пока нам придется только ждать.
Секретное письмо
Я, писатель Колпаков, получил сейчас телеграмму от Феди Кочкина. Федя сообщает, что он нашел профессора Трубочкина и великана Бобова, и послезавтра приведет их в редакцию. Я сказал об этом только художнику Тутину. Больше об этом никто ничего не знает. Вы, ребята, тоже молчите, никому не говорите, что скоро профессор Трубочкин придет в редакцию. Вот-то все удивятся! А я вам в 12-м номере «Чижа» расскажу, как все произошло.
Писатель Колпаков
В редакции «Чижа» был страшный беспорядок. На столах, на стульях, на полу и на подоконниках лежали кучи писем с вопросами читателей к профессору Трубочкину.
Редактор сидел на тюке писем, ел булку с маслом и раздумывал, — как ответить на вопрос: «почему крокодил ниже бегемота?»
Вдруг в коридоре раздался шум, топот, дверь распахнулась — и в редакцию вбежали писатель Колпаков и художник Тутин.
— Ура! Ура! — крикнул художник Тутин.
— Что случилось?
Тут дверь опять отворилась и в редакцию вошел мальчик в серой курточке.
— Это еще кто такой? — удивился редактор.
— Ура-а! — вскричали Колпаков и Тутин.
На шум в редакцию «Чижа» собрались люди со всего издательства. Пришли: водопроводчик Кузьма, и типограф Петров, и переплетчик Рындаков, и уборщица Филимонова, и лифтер Николай Андреич, и машинистка Наталья Ивановна.
— Что случилось? — кричали они.
— Да что же это такое? — кричал редактор.
— Ура-а! — кричал мальчик в серой курточке.
— Ура-а! — подхватили писатель Колпаков и художник Тутин.
Никто ничего не мог понять.
Вдруг в коридоре что-то стукнуло раза четыре, что-то хлопнуло, будто выстрелило, и согнувшись, чтобы пролезть в дверь, вошел в редакцию человек такого огромного роста, что, когда он выпрямился, голова его почти коснулась потолка.
— Вот и я, — сказал этот человек таким страшным голосом, что задребезжали стекла, запрыгала на чернильнице крышка и закачалась лампа.
Машинистка Наталья Ивановна вскрикнула, переплетчик Рындаков спрятался за шкап, раздевальщик Николай Андреич почесал затылок, а редактор подошел к огромному человеку и сказал:
— Кто вы такой?
— Кто я такой? — переспросил огромный человек таким громким голосом, что редактор зажал уши и замотал головой.
— Нет, уж вы лучше молчите! — крикнул редактор.
В это время в редакцию вошел коренастый человек, с черной бородкой и блестящими глазами. Одет он был в кожаную куртку, на голове его была кожаная фуражка.
Войдя в комнату, он снял фуражку и сказал:
— Здравствуйте.
— Смотрите-ка! — крикнул типограф Петров, — его портрет был помещен в седьмом номере «Чижа».
— Да ведь это профессор Трубочкин! — крикнула уборщица Филимонова.
— Да, я профессор Трубочкин, — сказал человек в кожаной куртке. — А это мой друг великан Бобов, а этот мальчик — мой помощник, Федя Кочкин.
— Ура! — крикнул тогда редактор.
— Я был у великана Бобова, — сказал профессор. — Два месяца подряд мы вели с ним научный спор о том, кто сильнее: лев или тигр. Мы бы еще долго спорили, но пришел Федя Кочкин и сказал нам, что читатели «Чижа» ждут ответов на свои вопросы.
— Давно ждут, — сказал редактор и показал рукой на груды открыток и конвертов, больших пакетов и маленьких записок. — Видите, что у нас тут делается. Это все вопросы от наших читателей.
— Ну, теперь я на все отвечу, — сказал профессор Трубочкин. — Бобов, собери, пожалуйста, все эти конверты и бумажки, и снеси их, пожалуйста, ко мне на дом пожалуйста.
Бобов засучил рукава, достал из кармана канат, связал из писем и пакетов четыре огромных тюка, взвалил их себе на плечи и вышел из редакции.
— Ну вот, — сказал профессор Трубочкин, — тут осталось еще штук двести писем. На эти я отвечу сейчас.
Профессор Трубочкин сел к столу, а Федя Кочкин стал распечатывать письма и класть их стопочкой перед профессором. Федя Кочкин делал это так быстро, что у всех присутствующих закружились головы, и они вышли из редакции в коридор.
Последним вышел редактор.
— Ура! — сказал редактор. — Теперь все наши читатели получат ответы на свои вопросы.
— Нет, не все, — сказали писатель Колпаков и художник Тутин,
А ТОЛЬКО ТЕ,
КТО ПОДПИШЕТСЯ
НА «ЧИЖ»
НА
1934 ГОД.
Вот осел везет таратайку, а в таратайке едет Маша. Светит солнце. На деревьях растут яблоки.
Вдруг осел остановился.
Маша сказала ослу: «Ну, пожалуйста. Поезжай в город». А осел помахал хвостом и остался стоять на месте.
Маша показала ослу кнут и сказала: «Посмотри, что у меня есть». Но осел только пошевелил ушами и остался стоять на месте.
Тогда Маша выпрягла осла из таратайки. И опять запрягла его в таратайку, но только хвостом вперед.
Потом Маша достала ножницы и срезала у осла кусочек гривы. Осел с удивлением смотрел на Машу.
Маша села опять в таратайку и, сделав из гривы усы и бороду, наклеила их себе на лицо.
Осел вытаращил глаза и в ужасе начал пятиться.
Осел пятился и тащил за собой таратайку. И вот, таким образом, Маша и приехала в город.
Вот так история! Не знаю, что делать. Я совершенно запутался. Ничего разобрать не могу.
Посудите сами: поступил я сторожем на кошачью выставку.
Выдали мне кожаные перчатки, чтобы кошки меня за пальцы не цапали, и велели кошек по клеткам рассаживать и на каждой клетке надписывать — как которую кошку зовут.
— Хорошо, — говорю я, — а только как зовут этих кошек?
— А вот, — говорят, — кошку, которая слева, зовут Машка, рядом с ней сидит Пронька, потом Бубенчик, а эта Чурка, а эта Мурка, а эта Бурка, а эта Штукатурка.
Вот остался я один с кошками и думаю: «Выкурю-ка я сначала трубочку, а уж потом рассажу этих кошек по клеткам».
Вот курю я трубочку и на кошек смотрю.
Одна лапкой мордочку моет, другая на потолок смотрит, третья по комнате гуляет, четвертая кричит страшным голосом, еще две кошки друг на друга шипят, а одна подошла ко мне и меня за ногу укусила.
Я вскочил, даже трубку уронил.
— Вот, — кричу, — противная кошка! Ты даже и на кошку-то не похожа. Пронька ты, или Чурка, или, может быть, Штукатурка?
Тут вдруг я понял, что я всех кошек перепутал. Которую как зовут — совершенно не знаю.
— Эй, — кричу, — Машка! Пронька! Бубенчик! Чурка! Мурка! Бурка! Штукатурка!
А кошки на меня ни малейшего внимания не обращают.
Я им крикнул:
— Кис-кис-кис!
Тут все кошки зараз ко мне свои головы повернули.
Что тут делать?
Вот кошки забрались на подоконник, повернулись ко мне спиной и давай в окно смотреть.
Вот они все тут сидят, а которая тут Штукатурка и которая тут Бубенчик?
Ничего я разобрать не могу.
Я думаю так, что только очень умный человек сумеет отгадать, как какую кошку зовут.
Посмотри на эту картинку и скажи: которая кошка Машка, которая Пронька, которая Бубенчик, которая Чурка, которая Мурка, которая Бурка и которая Штукатурка.
— Вот, — сказал Ваня, кладя на стол тетрадку, — давай писать сказку.
— Давай, — сказала Леночка, садясь на стул.
Ваня взял карандаш и написал:
«Жил-был король…»
Тут Ваня задумался и поднял глаза к потолку. Леночка заглянула в тетрадку и прочла, что написал Ваня.
— Такая сказка уже есть, — сказала Леночка.
— А почём ты знаешь? — спросил Ваня.
— Знаю, потому что читала, — сказала Леночка.
— О чем же там говорится? — спросил Ваня.
— Ну, о том, как король пил чай с яблоками и вдруг подавился, а королева стала бить его по спине, чтобы кусок яблока выскочил из горла обратно. А король подумал, что королева дерется, и ударил ее стаканом по голове. Тут королева рассердилась и ударила короля тарелкой. А король ударил королеву миской. А королева ударила короля стулом. А король вскочил и ударил королеву столом. А королева повалила на короля буфет. Но король вылез из-под буфета и пустил в королеву короной. Тогда королева схватила короля за волосы и выбросила его в окошко. Но король влез обратно в комнату через другое окно, схватил королеву и запихал ее в печку. Но королева вылезла через трубу на крышу, потом спустилась по громоотводу в сад и через окно вернулась обратно в комнату. А король в это время растапливал печку, чтобы сжечь королеву. Королева подкралась сзади и толкнула короля. Король полетел в печку и там сгорел.
— Вот и вся сказка, — сказала Леночка.
— Очень глупая сказка, — сказал Ваня. — Я хотел написать совсем другую.
— Ну, напиши, — сказала Леночка.
Ваня взял карандаш и написал:
«Жил-был разбойник…»
— Подожди! — крикнула Леночка. — Такая сказка уже есть.
— Я не знал, — сказал Ваня.
— Ну, как же, — сказала Леночка, — разве ты не знаешь о том, как один разбойник, спасаясь от стражи, вскочил на лошадь, да с размаху перевалился на другую сторону и упал на землю. Разбойник выругался и опять вскочил на лошадь, но снова не рассчитал прыжка, перевалился на другую сторону и упал на землю. Разбойник поднялся, погрозил кулаком, прыгнул на лошадь и опять перемахнул через нее и полетел на землю. Тут разбойник выхватил из-за пояса пистолет, выстрелил из него в воздух и опять прыгнул на лошадь, но с такой силой, что опять перемахнул через нее и шлёпнулся на землю. Тогда разбойник сорвал с головы шапку, растоптал ее ногами и опять прыгнул на лошадь и опять перемахнул через нее, шлёпнулся на землю и сломал себе ногу. А лошадь отошла в сторону. Разбойник прихрамывая подбежал к лошади и ударил ее кулаком по лбу. Лошадь убежала. В это время прискакали стражники, схватили разбойника и отвели его в тюрьму.
— Ну, значит, о разбойнике я писать не буду, — сказал Ваня.
— А о ком же будешь? — спросила Леночка.
— Я напишу сказку о кузнеце, — сказал Ваня.
Ваня написал:
«Жил-был кузнец…»
— Такая сказка тоже есть! — закричала Леночка.
— Ну? — сказал Ваня и положил карандаш.
— Как же, — сказала Леночка. — Жил-был кузнец. Вот однажды ковал он подкову и так взмахнул молотком, что молоток сорвался с рукоятки, вылетел в окно, убил четырех голубей, ударился о пожарную каланчу, отлетел в сторону, разбил окно в доме брандмейстера, пролетел над столом, за которым сидели сам брандмейстер и его жена, проломил стену в доме брандмейстера и вылетел на улицу. Тут он опрокинул на землю фонарный столб, сшиб с ног мороженщика и стукнул по голове Карла Ивановича Шустерлинга, который на минуточку снял шляпу, чтобы проветрить свой затылок. Ударившись об голову Карла Ивановича Шустерлинга, молоток полетел обратно, опять сшиб с ног мороженщика, сбросил с крыши двух дерущихся котов, перевернул корову, убил четырех воробьев и опять влетел в кузницу и прямо сел на свою рукоятку, которую кузнец продолжал еще держать в правой руке. Все это произошло так быстро, что кузнец ничего не заметил и продолжал дальше ковать подкову.
— Ну, значит, о кузнеце уже написана сказка, тогда я напишу сказку о себе самом, — сказал Ваня и написал:
«Жил-был мальчик Ваня…»
— Про Ваню тоже сказка есть, — сказала Леночка. — Жил-был мальчик Ваня, и вот однажды подошел он к…
— Подожди, — сказал Ваня, — я хотел написать сказку про самого себя.
— И про тебя уже сказка написана, — сказала Леночка.
— Не может быть! — сказал Ваня.
— А я тебе говорю, что написана, — сказала Леночка.
— Да где же написана? — удивился Ваня.
— А вот купи журнал «Чиж» № 7, и там ты прочтешь сказку про самого себя, — сказала Леночка.
Ваня купил «Чиж» № 7 и прочитал вот эту самую сказку, которую только что прочитал ты.
Жила была очень умная собака. Звали её Бубубу.
Она была такая умная, что умела даже рисовать.
И вот однажды она нарисовала картину. Но никто не мог понять, что было на картине нарисовано.
Прибежала Мышка-Малышка, посмотрела на картинку, понюхала раму и сказала:
— Нет, я не знаю, что на картине нарисовано. Может быть, сыр, пи-пи-пи! А может быть — свечка, пю-пю-пю!
Пришел петух Ерофей. Встал на цыпочки, посмотрел на картину и сказал:
— Нет, я не знаю, что на картине нарисовано. Может быть, это пшенная каша, ку-ка-ре-ку! А может быть — это деревянное корыто, ре-ку-ка-ре!
Пришла Уточка-Анюточка. Посмотрела на картину с одного бока и сказала:
— Кря-кря-кря!
Это завитушка,
Кря-кря-кря!
Может быть, лягушка.
А потом посмотрела на картину с другого бока и сказала:
— Кря-кря-кря!
Это не лягушка.
Кря-кря-кря!
Это завитушка!
Прибежала обезьяна Марья Тимофеевна, почесала бок, посмотрела на картину и сказала:
— Бал-бал-бал-бал.
Бол-бол-бол-бол.
— Эй! — крикнули обезьяне, — говори понятнее!
А она опять:
— Лок! вок! мок! рок!
Лук! Лак! Лик! Лек!
— А ну тебя! — крикнули обезьяне. — Непонятно ты говоришь!
А обезьяна почесала ногой затылок и убежала.
Наконец, пришел знаменитый художник Иван Иваныч Пнёв. Он долго ерошил волосы и смотрел на картину и наконец сказал:
— Нет, никто не знает, что нарисовано на картине, и я не знаю.
Тут вышла умная собака Бубубу, взглянула на свою картину и закричала:
— Ах-ах! Ав-ав! Да ведь картина-то повернута к вам не той стороной. Ведь вы смотрите на заднюю сторону картины. Вот смотрите!
И с этими словами собака Бубубу повернула картину.
Картина была такая замечательная, что мы решили напечатать ее в 1-м номере журнала «Чиж» 1936 года.
Стоял на дворе ящик.
Подошли звери к ящику, стали его осматривать, обнюхивать и облизывать.
А ящик-то вдруг раз, два, три — и открылся.
А из ящика-то раз, два, три — змея выскочила.
Испугались звери и разбежались.
Один ёж не испугался, кинулся на змею и раз, два, три — загрыз ее. А потом сел на ящик и закричал: «Кука-реку!»
Нет, не так! Ёж закричал: «ав-ав-ав!»
Нет, и не так! Ёж закричал: «мяу-мяу-мяу!»
Нет, опять не так! Я и сам не знаю как.
Кто знает, как ежи кричат?
Был у меня приятель. Звали его Василий Петрович Иванов. В 10 лет он был уже ростом со шкаф, а к 15 годам он и в ширину так раздался, что стал на шкаф походить.
Мы с ним вместе в одной школе учились. В школе его так и звали «шкафом». Очень он был огромный.
И сила была в нем страшная. Мы на него всем классом нападали, а он нас, как щенят, раскидает в разные стороны, а сам стоит посередине и смеется.
Вышел однажды такой случай. Устроили мы в школе вечерний спектакль. И вот, во время самого спектакля, понадобилось зачем-то на сцену поставить кафедру. Кафедру надо было принести из класса, кафедра тяжелая, ну, конечно, обратились к Васе за помощью.
А надо сказать, что во всех классах лампочки были вывернуты, чтобы освещать зал и сцену. А потому в классах было темно.
Вася кинулся за кафедрой в класс, да в темноте вместо кафедры ухватился за печь, выломал ее из стены и выворотил в коридор. Потом пришлось этот класс ремонтировать и новую печь ставить. Вот какой сильный был мой приятель Вася Иванов.
Окончить школу Васе не удалось. К учению он был мало способен и сколько ни учился, так и не мог запомнить, сколько будет семью шесть. Память у него была плохая и сообразительность медленная.
Я из IV класса в V перешел, а Вася на второй год в IV остался. А потом и вовсе из школы ушел и уехал с родителями в Японию.
Вот в Японии-то с ним и произошел случай, о котором я хочу рассказать.
Приехал Вася с родителями в Японию. Родители решили Васю на какую-нибудь службу пристроить. Но служба не подыскивается. Разве если только грузчиком. Да уж очень это невыгодно.
Вот кто-то и сказал Васиным родителям: «Да вы, говорит, пристройте вашего сына борцом. Вон он какой у вас сильный. А японцы борьбу любят. Только они в этом деле большие мастера. Так что пусть ваш сын в их школе борцов поучится. И есть тут такая школа, где учитель японец, господин Курано, по-русски хорошо говорит. Так что вашему сыну там как раз удобно будет. Окончит школу и знаменитым борцом станет».
Обрадовались Васины родители.
— Где же, — говорят, — эта школа помещается?
— Там-то и там, — говорят им, — на такой-то японской улице.
Вот привели Васю родители в японскую школу борьбы. Вышел к ним старичок японец, маленький, желтенький, весь сморщенный, на сморчка похож, посмотрел на них и по-русски спрашивает:
— Вам кого, — спрашивает, — нужно?
— А нам, — говорят Васины родители, — нужно господина Курано, учителя японской борьбы.
Старичок японец посмотрел на Васю, ручки потер и говорит:
— Это я и есть Курано, мастер джиу-джитсу. А вы, я вижу, ко мне ученика привели.
— Ах! — говорят Васины родители, — вот он, наш сын. Научите его вашему искусству.
— Что ж, — говорит японский старичок, — видать, ваш сын довольно сильный молодой человек.
— О! — говорят Васины родители, — такой сильный, что просто ужас!
— Ну это, — говорит японский старичок, — еще не известно. А впрочем, если хотите, я могу взять его на испытание.
— Очень хотим, — говорят Васины родители. — Возьмите, пожалуйста.
И вот Вася остался на испытание у господина Курано, а Васины родители домой ушли.
— Идемте за мной, — сказал господин Курано и повел Васю за собой во внутренние комнаты.
Идет Вася за господином Курано и боится стену плечом задеть, чтобы дом не сломался, такой домик хрупкий, будто игрушечный.
Вот пришли они в комнату, устланную соломенными ковриками. Стены тоже соломенными ковриками обиты. А в комнате ученики господина Курано занимаются: хватают друг друга за руки, на пол валятся, опять вскакивают и друг друга через голову перебрасывают.
Господин Курано постоял немного, посмотрел, что-то по-японски полопотал, руками помахал и опять к Васе по-русски обращается:
— Пусть, — говорит, — мои ученики дальше занимаются, а мы с вами пойдемте вон в ту отдельную комнату.
Вошли они в пустую комнату, тоже обитую соломенными ковриками.
— Ну, — сказал господин Курано, — вы знаете, что такое джиу-джитсу?
— Нет, — говорит Вася, — не знаю.
— А это, — говорит господин Курано, — и есть наша наука борьбы. По-русски слово джиу-джитсу значит «ломка костей», потому что мы такие приемы знаем, что действительно одним ударом ладони даже берцовую кость сломать можем. Только вы не бойтесь, я вам костей ломать не буду.
— Да я и не боюсь, — сказал Вася, — я ведь крепкий.
— Ну, — говорит господин Курано, — на свою крепость вы особенно не надейтесь. Сейчас мы посмотрим, какая ваша крепость. Снимайте вашу куртку и засучите рукава. Я посмотрю, какие у вас на руках мускулы.
Вася снял куртку, засучил рукава и согнул руку. Мускулы на руке вздулись шарами. Японец ощупал Васину руку и покачал головой.
— Вот смотрите, — сказал господин Курано, — мы больше всего ценим вот этот мускул, который у вас довольно слабый.
С этими словами господин Курано засучил свой рукав и показал Васе свою худую и жилистую руку.
— Вот я руку сгибаю, — сказал господин Курано, — вы видите вот тут, сбоку на локте, шарик. Это и есть мускул, который мы ценим больше всего. А у вас-то он слабый. Ну ничего. Со временем и у вас будет крепкий. А теперь возьмите меня под мышки и поднимите.
Вася взял господина Курано под мышки и поднял его легко, как маленький пустой самоварчик.
— Так, — сказал господин Курано, — теперь поставьте меня обратно на землю.
Вася поставил господина Курано на пол.
— Хорошо, — сказал господин Курано, — некоторая сила у вас имеется. А теперь ударьте меня.
— Хы-хы! — сказал Вася. — Как же это я вас ударю?
— А так, возьмите и ударьте! — сказал господин Курано.
— Мне как-то совестно! — сказал Вася.
— Ах! — с досадой сказал господин Курано. — Какие глупости! Говорят вам, ударьте меня! Ну? Ну, ударьте же!
Вася посмотрел на господина Курано. Это был маленький жиденький старичок, чуть не в два раза меньше Васи, с морщинистым личиком и прищуренными глазками. Один Васин кулак был не меньше головы господина Курано.
«Что же, — подумал Вася, — я его ударю, а он тут же и скончается».
— Ну же, ударьте меня! ударьте меня! — кричал господин Курано.
Вася поднял руку и нерешительно толкнул господина Курано в плечо.
Господин Курано слегка покачнулся.
— Это не удар! — крикнул он. — Надо бить сильнее!
Вася слегка ударил господина Курано в грудь.
— Сильнее! — крикнул господин Курано.
Вася ударил сильнее. Господин Курано покачнулся, но продолжал стоять на ногах.
— Сильнее! — крикнул он.
Вася ударил еще сильнее. Господин Курано сильнее покачнулся, но все же на ногах устоял.
«Ишь ты», — подумал Вася.
— Сильнее! — крикнул господин Курано.
«Ладно же», — подумал Вася, развернулся и что есть силы ударил кулаком господина Курано. Но господина Курано перед Васей не оказалось, и Вася, не встретив сопротивления, пробежал несколько шагов и стукнулся об стену.
— Ишь вьюн какой! — сказал Вася.
А господин Курано уже опять стоял перед Васей и, гримасничая лицом, говорил:
— Не унывайте же, молодой человек! Еще раз ударьте меня, да посильнее!
«Ах так! — подумал Вася, — я тебя, сморчок, сейчас пристукну!» — и решил бить сильно, но осторожно, с расчетом, чтоб не упасть.
Вася размахнулся уже рукой, как вдруг сам получил в бок электрический удар. Вася вскрикнул и схватил господина Курано за шею. Но господин Курано нырнул куда-то вниз, и Вася вдруг потерял равновесие и, перелетев через японца, шлепнулся на пол.
— А! — крикнул Вася и вскочил на ноги. Но тут же получил по ногам удар и опять потерял равновесие.
Господин Курано схватил Васю за руки и дернул куда-то в сторону. Вася переступил ногами и опять почувствовал себя в устойчивом положении, но только собрался схватить господина Курано, как опять получил удар в бок и вдруг, очутившись головой вниз, чиркнул ногами по потолку и, перелетев через японца, опять шлепнулся на пол.
Вася вскочил, дико озираясь, но сейчас же опять полетел вокруг японца и очутился на полу в лежачем положении.
Совершенно ошалев, Вася вскочил с пола и кинулся к двери.
— Куда же вы? — крикнул ему господин Курано.
Но Вася выскочил в комнату, где занимались ученики господина Курано.
Растолкав их, он выбежал в коридорчик, а оттуда на улицу.
Домой Вася прибежал без куртки с всклокоченными волосами.
— Что с тобой? — вскрикнула Васина мама.
— Где твоя куртка? — вскричал Васин папа.
В Японии Васе не понравилось, и он вернулся обратно в Ленинград.
Теперь Василий Петрович Иванов живет в Ленинграде и служит в автобусном парке. Его работа заключается в том, что он перетаскивает с места на место испорченные автобусы.
Мне, как школьному товарищу, он рассказал историю с японским учителем джиу-джитсу, но вообще же рассказывать об этом он не любил.
В прошлом году я был на ёлке у своих приятелей и подруг. Было очень весело.
На ёлке у Яшки — играл в пятнашки, на елке у Шурки — играл в жмурки, на ёлке у Нинки — смотрел картинки, на ёлке у Володи — плясал в хороводе, на елке у Лизаветы — ел шоколадные конфеты, на ёлке у Павлуши — ел яблоки и груши.
А в этом году пойду на ёлку в школу — там будет ещё веселее.
— Вот, Леночка, — сказала тётя, — я ухожу, а ты оставайся дома и будь умницей: не таскай кошку за хвост, не насыпай в столовые часы манной крупы, не качайся на лампе и не пей химических чернил. Хорошо?
— Хорошо, — сказала Леночка, беря в руки большие ножницы.
— Ну вот, — сказала тётя, — я приду часа через два и принесу тебе мятных конфет. Хочешь мятных конфет?
— Хочу, — сказала Леночка, держа в одной руке большие ножницы, а в другую руку беря со стола салфетку.
— Ну, до свидания, Леночка, — сказала тётя и ушла.
— До свиданья! До свиданья! — запела Леночка, рассматривая салфетку. Тётя уже ушла, а Леночка всё продолжала петь.
— До свиданья! До свиданья! — пела Леночка. — До свиданья, тётя! До свиданья, четырёхугольная салфетка!
С этими словами Леночка заработала ножницами.
— А теперь, а теперь, — запела Леночка, — салфетка стала круглой! А теперь — полукруглой! А теперь стала маленькой! Была одна салфетка, а теперь стало много маленьких салфеток!
Леночка посмотрела на скатерть.
— Вот и скатерть тоже одна! — запела Леночка. — А вот сейчас их будет две! Теперь стало две скатерти! А теперь три! Одна большая и две поменьше! А вот стол всего один!
Леночка сбегала на кухню и принесла топор.
— Сейчас из одного стола мы сделаем два! — запела Леночка и ударила топором по столу. Но сколько Леночка ни трудилась, ей удалось только отколоть от стола несколько щепок.
Был Володя на ёлке. Все дети плясали, а Володя был такой маленький, что ещё даже и ходить-то не умел.
Посадили Володю в креслице.
Вот Володя увидел ружье: «Дай! Дай!» — кричит. А что «дай», сказать не может, потому что он такой маленький, что говорить-то ещё не умеет.
А Володе всё хочется: аэроплана хочется, автомобиля хочется, зеленого крокодила хочется. Всего хочется!
«Дай! Дай!» — кричит Володя.
Дали Володе погремушку.
Взял Володя погремушку и успокоился.
Все дети пляшут вокруг ёлки, а Володя сидит в креслице и погремушкой звенит.
Очень Володе погремушка понравилась!
В пионер-лагере живут два приятеля Коля Кокин и Ваня Мокин. Коля Кокин сильный, здоровый и бодрый, лучший физкультурник лагеря. Ваня слабый и хилый, не любит физкультуры. В целом ряде случаев Ваня Мокин попадает в смешные и глупые положения из-за своей слабости и неловкости. Ваня ленив; он хотел бы стать сильным сразу.
Благодаря одному научному, фантастическому изобретению Ваня становится необычайно сильным. Падающая ему на голову балка разбивается вдребезги без ущерба для него. Он может рукой остановить поезд и т. д.
Неожиданно, когда он вызывает своего приятеля Колю на борьбу, — эта сила кончается. Но теперь Ваня, узнав ощущение сильного человека, начинает заниматься физкультурой.
Меня спросили, как устроен автомобиль.
— Не знаю, — сказал я.
— Нет, всё-таки расскажите, как он устроен, — пристали ко мне.
— Не знаю, — сказал я, — отстаньте.
И действительно я совершенно не знаю, как устроен автомобиль.
Однако, меня в покое не оставили.
Однажды я гулял в Летнем Саду.
Вдруг ко мне подошёл мальчик и сказал:
— Дяденька, пойдёмте вот сюда, я вам тут покажу.
Я пошёл за мальчиком. А мальчик подвёл меня к скамеечке, на которой сидело четыре здоровенных парня. Один из них показал мне кулак и сказал:
— Ну, рассказывай, как устроен автомобиль. А не то во!
Но я быстро убежал.
Вечером я собирался ложиться спать. Я подошёл к кровати и вдруг увидел, что под одеялом уже кто-то лежит. Я хотел закричать, но из-под одеяла выпрыгнул человек в коричневом пиджаке и с папироской в зубах.
— Я есть водопроводчик, — крикнул этот человек, — рассказывай, как устроен автомобиль!
Но я убежал и спрятался в кухне под стол.
На другой день всё было спокойно.
Но 1-го марта, как сейчас помню, я брал ванну. А ванна, надо сказать, у меня маленькая, железная и, чтобы вылить из неё воду, надо её просто опрокинуть.
Так вот вымылся я в ванне и опрокинул её, чтобы вылить воду. А из ванны вдруг вывалился человек.
Я с испуга чуть-чуть не съел мыло.
— Кто вы такой? — спросил я дрожащим голосом.
— Я наборщик, — сказал человек. — Нельзя вместе с водой из ванны выплёскивать наборщика. Но это всё к делу не относится. Я желаю знать, как устроен автомобиль.
С этими словами наборщик схватил меня за шиворот.
— Видите ли, — сказал я, — автомобиль устроен таким образом, что двигается при помощи двигателя.
— Знаю, — сказал наборщик. — А что же дальше?
— Главные части двигателя суть: карбюратор, цилиндры, магнето и коленчатый вал, — сказал я.
— Ничего не понял, — сказал наборщик.
— А я-то чем виноват, — сказал я.
Наборщик достал из кармана кусок бумаги и карандаш.
— Вот, — сказал он, — нарисуйте мне, как всё это выглядит.
— Хм, — сказал я и нарисовал.
— Так вот, — сказал я, — цилиндр закрыт со всех сторон, но наверху есть трубочка, по которой идёт в цилиндр смесь.
— А почему она туда идёт? — спросил наборщик.
— А потому, что её туда тянут или, как говорится, всасывают.
В цилиндре сделан поршень, как в насосе. Вот. Если поршень потянуть вниз, то поршень высосет из трубочки смесь.
— А почему? — спросил наборщик.
— Ну уж это вы, батенька, узнайте, как насос действует, тогда и это поймёте.
— Ну, хорошо, хорошо, понимаю, — сказал наборщик. — А дальше что?
— А дальше, когда поршень дойдёт до самого низу, трубочка наверху закроется. Значит, что же у нас получилось? Поршень внизу, трубочка, по которой вошла смесь, закрыта и цилиндр полон смеси. Вот.
Теперь давайте толкать поршень наверх. Поршень начнёт выталкивать смесь обратно. Но трубочка закрыта и смеси некуда уйти. Остается смеси только сжаться. И вот поршень поднимается наверх и сжимает смесь. Когда поршень дошёл почти до самого верха и сжал смесь, — смесь взрывается.
— А почему? — спросил наборщик.
— А потому, что её подожгли электрической искрой. Дело в том, что на крышке цилиндра вставлена фарфоровая пробка, а сквозь неё проходит электрический провод и кончики провода торчат в цилиндре. Если по проводу пустить электрический ток, то между кончиками провода в цилиндре проскачет искра. Эта искра и взорвет смесь. Фарфоровая пробка называется свеча и помещается на цилиндре так:
Наборщик посмотрел на чертёж.
— Понимаю, — сказал он. — Дальше.
— Дальше, — сказал я, — вот что.
Смесь взрывается. Ей становится мало места. Она хочет разорвать цилиндр. Но стенки цилиндра очень прочные и не разрываются и только поршень летит вниз. И места для смеси становится больше. Теперь, когда поршень опять внизу, на крышке цилиндра открывается другая трубочка. Если теперь толкать поршень наверх, то он выгонит всю смесь в эту вторую трубочку.
Вот я нарисовал цилиндр.
— Это не цилиндр, а квадрат, — сказал наборщик.
— Тьпфу ты, — плюнул я.
— А вы не плюйтесь, — заметил наборщик.
— Фу ты, — сказал я. — Это не квадрат, а чертёж цилиндра. Вот я вам нарисую чертёж.
— Ну вот, это карбюратор, — сказал я. — Тут смешивают бензин с воздухом.
— А зачем? — спросил наборщик, нахмурив брови.
— Ну как бы вам это сказать, — сказал я. — Автомобильный двигатель работает тем, что сгорает бензин.
— Ну! — мрачно сказал наборщик.
— Ну так вот, чтобы бензин лучше сгорал, его смешивают с воздухом. Ведь вы знаете, что без воздуха ничего не горит, а чтобы хорошо горело, надо побольше воздуха.
— Так, понятно, — сказал наборщик, закуривая трубку.
— Ну так вот, карбюратор и сделан для того, чтобы смешивать бензин с воздухом, — сказал я.
— А как же это делается? — спросил наборщик.
— А вот как: бензин из первого сосуда, по тоненькой трубочке, идёт во второй сосуд, открытый снизу. Тут бензин разбрасывается фонтаном вверх и по трубе бежит в цилиндры. Но так как второй сосуд снизу открыт, то бензин засасывает за собой воздух и по дороге в цилиндры смешивается с воздухом. И то, что попадает в цилиндры, называется не бензином, а «смесью».
— Так, понятно, — сказал наборщик, — но что это за цилиндры?
— Цилиндры, — сказал я, — это сосуды с толстыми стенками, в них быстро сгорает смесь или даже, вернее, не сгорает а взрывается.
Купил я как-то карандаш, пришёл домой и сел рисовать. Только хотел домик нарисовать, вдруг меня тётя Саша зовёт. Я положил карандаш и пошёл к тёте Саше.
— Ты меня звала? — спросил я тётю.
— Да, — сказала тётя. — Вон смотри на стенке, таракан это или паук?
— По-моему, это таракан, — сказал я и хотел уйти.
— Да что ты! — крикнула тётя Саша. — Убей же его!
— Ладно, — сказал я и полез на стул.
— Ты возьми вот старую газету, — говорила мне тётя. — Поймай его газетой и в ванную под кран.
Я взял газету и потянулся к таракану. Но вдруг таракан щёлкнул и перепрыгнул на потолок.
— И-и-и-и-и-и! — завизжала тётя Саша и выбежала из комнаты.
Я и сам испугался. Я стоял на стуле и смотрел на чёрную точку на потолке. Чёрная точка медленно ползла к окну.
— Боря, ты поймал? Что же это такое? — спросила тётя из-за двери взволнованным голосом.
Тут я почему-то повернул голову и в ту же секунду соскочил со стула и отбежал на середину комнаты. На стене около того места, где я только что стоял, сидело ещё одно такое же непонятное насекомое, но больших размеров, длинной в полторы спички. Оно глядело на меня двумя чёрными глазками и шевелило маленьким ротиком, похожим на цветок.
— Боря, что с тобой!? — кричала из коридора тётя.
— Тут ещё одно! — крикнул я.
Насекомое смотрело на меня и дышало как воробей.
— Фу, какая гадость, — подумал я. Меня даже всего передёрнуло.
А что, если оно ядовитое? Я не выдержал и с криком кинулся к двери. Едва я запахнул дверь за собой, как в неё изнутри что-то с силой ударило.
— Вот оно, — сказал я, переводя дух. Тётушка уже бежала из квартиры.
— Я к себе в квартиру больше не войду! Не войду! Пусть делают, что хотят, но в квартиру я не войду! — кричала тётушка на лестнице собравшимся жильцам нашего дома.
— Да вы скажите, Александра Михайловна, что же это было? — спрашивал Сергей Иванович из 53-го номера.
— Не знаю, не знаю, не знаю! — кричала тётушка. Только так в дверь ударило, что пол и потолок затрясся.
— Это скорпион. У нас их на юге сколько угодно, — сказала жена адвоката со второго этажа.
— Да, но в квартиру я не пойду! — повторила тётя Саша.
— Гражданка! — крикнул человек в фиолетовых штанах, перегнувшись с верхней площадки. — Мы не обязаны ловить скорпионов в чужой квартире. Ступайте к управдому.
— Верно, к управдому! — обрадовалась жена адвоката.
Тётя Саша отправилась к управдому.
Сергей Иванович из 53-го номера сказал, уходя к себе в квартиру:
— Однако, это не скорпион. Во-первых, откуда здесь быть скорпиону, а во-вторых, скорпионы не прыгают.
Однажды лев, слон, жирафа, олень, страус, лось, дикая лошадь и собака поспорили, кто из них быстрее всех бегает.
Спорили, спорили и чуть было не подрались.
Услыхал Гриша Апельсинов, что звери спорят, и говорит им:
— Эх вы, глупые звери! Зря вы спорите! Вы лучше устройте состязание. Кто первый вокруг озера обежит, тот значит и бегает быстрее всех.
Звери согласились, только страус сказал, что он не умеет вокруг озера бегать.
— Ну и не бегай, — сказал ему лось.
— А вот побегу, — сказал страус.
— Ну и беги! — сказал жираф.
Звери выстроились в ряд, Гриша Апельсинов махнул флажком и звери побежали.
Лев несколько скачков сделал, устал и пошёл под пальмами отдохнуть.
Остальные звери дальше бегут. Впереди всех страус несётся, а за ним лось и жирафа.
Вот страус испугался, чтобы его жирафа и лось не обогнали, повернул к ним голову и крикнул:
— Эй, слушайте! Давайте из озера всю воду выпьем! Все звери вокруг озера побегут, а мы прямо по сухому дну поперёк побежим и раньше всех прибежим!
— А ведь верно! — сказали лось и жирафа, остановились и начали из озера воду пить.
А страус подумал про себя:
— Вот дураки! Пускай они воду пьют, а я дальше побегу.
И страус побежал дальше, да только забыл голову повернуть и, вместо того, чтобы вперёд бежать, побежал обратно.
А лось и жирафа пили пили, пили пили, наконец, жирафа говорит:
— Я больше не могу.
И лось говорит:
— Я тоже больше не могу.
Побежали они дальше, да уж быстро бежать не могут. Так их от воды раздуло.
А слон увидел это и ну смеяться!
Стоит и смеётся! Стоит и смеётся!
А собаку по дороге блохи заели. Села она и давай чесаться!
Сидит и чешется! Сидит и чешется!
Так что первыми олень и дикая лошадь прибежали.
А слон-то всё стоит и смеётся, стоит и смеётся!
А собака-то всё сидит и чешется, сидит и чешется!
А жирафа-то всё бежит!
А слон-то всё смеётся!
А собака-то всё чешется!
Однажды ёж оступился и упал в реку. Вода в реке была холодная и ёж очень озяб. Хотел ёж на солнце погреться, а погода была пасмурная, солнце было покрыто облаками.
Сел ёж на полянку и стал ждать, когда солнце из-за облаков выглянет.
Сидит ёж на полянке. С него вода капает. Холодно ему.
Вдруг видит — бежит по полянке заяц.
— Эй, заяц! — крикнул ёж. — Пойди-ка сюда!
Подошёл заяц к ежу и говорит:
— Ты чего меня звал?
— Вот, — говорит ёж, — я давно хотел с тобой поговорить. Все говорят, что ты трус. Как тебе не стыдно?
— Да ты что? — удивился заяц. — Зачем же ты меня обижаешь?
— Потому, — сказал ёж, — что ты трус и я хочу научить тебя, как храбрым стать.
— Я и без твоей помощи очень храбрый, — сказал заяц. — Я и так ничего не боюсь.
— Нет, — сказал ёж, — ты трус, а вот я…
Ёж вдруг замолчал, открыл рот, закрыл глаза и поднял голову.
Заяц посмотрел на ежа и испугался.
— Что это с ним? — подумал заяц. — Он, должно быть, сумасшедший!
Заяц прыгнул в сторону и спрятался в кусты.
А ёж дернул головой и вдруг чихнул: апчхи!
Потом ёж вытер лапкой нос, открыл глаза, посмотрел и видит: нету зайца.
— Вот так штука! — сказал ёж. — Куда же это он пропал? Эй, заяц, где ты?
А заяц сидит за кустом и молчит.
Ёж собрался домой пойти, но вдруг остановился, закрыл глаза, открыл рот, сначала немного, потом пошире, потом ещё шире и вдруг мотнул головой в сторону и громко чихнул: апчхи!
— Будьте здоровы! — сказал кто-то около ежа.
Ёж открыл глаза и увидел перед собой зайца.
— Где ты был? — спросил его ёж.
— Как, где был? — сказал заяц. — Нигде не был. Так всё тут и стоял.
— Не может быть, — сказал ёж, — я тебя не видел. Я тебя даже крикнул, а ты…
Ёж вдруг замолчал, вытянул вперёд свой нос, потом поднял его кверху, потом поднял его ещё выше, потом ещё выше, потом зажмурил глаза, поднял нос ещё выше и вдруг опустил его к самой земле и громко чихнул: апчхи!
— У меня, кажется, начинается насморк, — сказал ёж, открывая глаза. И вдруг увидел, что заяц опять исчез.
Ёж посмотрел кругом и почесал лапкой затылок.
— Нет, — сказал ёж. — Этот заяц просто… ап… ап… апчхи! — чихнул еж.
— Исполнение желаний! — сказал кто-то около ежа.
Ёж открыл глаза и увидел зайца.
— Да что же это такое? — сказал ёж, пятясь от зайца.
— А что? — спросил заяц.
— Послушай, — сказал ёж, — ты всё время был тут?
— Да, — сказал заяц, — я всё время тут стоял.
— Тогда я ничего не понимаю! — сказал ёж. — То ты исчезаешь, то опять… ап… ап… ап… апчхи!
Ёж осторожно открыл один глаз, но сейчас же закрыл его и открыл другой. Зайца не было.
— Он опять исчез! — сказал тихо ёж, открывая оба глаза.
— Это не заяц, а просто… ап… ап… ап… апчхи!
— Будьте здоровы! — сказал заяц над самым ухом ежа.
— Караул! Спасите! — закричал ёж, сворачиваясь шариком и выставляя во все стороны свои острые иголки.
— Ты чего кричишь? — спросил заяц.
— Отстань! — закричал ёж. — Я на тебя смотреть боюсь! Ты всё время исчезаешь! Я ничего не понимаю! Уходи прочь!
— Подожди, — сказал заяц, — ты хотел научить меня как храбрым стать.
И с этими словами заяц опять прыг в кусты.
— Чтобы стать храбрым, — сказал ёж, высовывая мордочку, но вдруг увидел, что заяц опять исчез.
— Ай-ай-ай! Опять… апчхи! опять исчез! — закричал ёж и кинулся бежать.
Бежит ёж, остановится, чихнёт и дальше бежит. Чихнёт и опять бежит.
А заяц выскочил из кустов и давай смеяться.
— Ха-ха-ха! — смеётся заяц. — Вот храбрец нашёлся! меня храбрости учить хотел! Ха-ха-ха!
Вот какую историю рассказал мне мой знакомый дрозд.
Он сам это всё видел. Потому что невдалеке на дереве сидел.
Однажды Петя Гвоздиков ходил по квартире. Ему было очень скучно. Он поднял с пола какую-то бумажку, которую обронила прислуга. Бумажка оказалась обрывком газеты. Это было неинтересно. Петя попробывал поймать кошку, но кошка забралась под шкап. Петя сходил в прихожую за зонтиком, чтобы зонтиком выгнать кошку из под шкапа. Но когда Петя вернулся, то кошки уже под шкапом не было. Петя поискал кошку под диваном и за сундуком, но кошки нигде не нашёл, зато за сундуком Петя нашёл молоток. Петя взял молоток и стал думать, что бы им такое сделать. Петя постучал молотком по полу, но это было скучно. Тут Петя вспомнил, что в прихожей на стуле стоит коробочка с гвоздями. Петя пошёл в прихожую, выбрал в коробочке несколько гвоздей, которые были подлиннее, и стал думать, куда-бы их забить. Если была бы кошка, то конечно было бы интересно прибить кошку гвоздём за ухо к двери, а хвостом к порогу. Но кошки не было. Петя увидел рояль. И вот от скуки Петя подошёл и вбил три гвоздя в крышку рояля.
Вот однажды подошел ко мне Кирилл и сказал:
— А я знаю наизусть «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя».
— Очень хорошо, — сказал я. — А тебе нравятся эти стихи?
— Нравятся, — сказал Кирилл.
— А ты знаешь, кто их написал? — спросил я Кирилла.
— Знаю, — сказал он.
— Кто? — спросил я Кирилла.
— Пушкин, — сказал Кирилл.
— А ты понимаешь, про что там написано? — спросил я.
— Понимаю, — сказал Кирилл, — там написано про домик и про старушку.
— А ты знаешь, кто эта старушка? — спросил я.
— Знаю, — сказал Кирилл, — это бабушка Катя.
— Нет, — сказал я, — это не бабушка Катя. Эту старушку зовут Арина Родионовна. Это няня Пушкина.
— А зачем у Пушкина няня? — спросил Кирилл.
— Когда Пушкин был маленький, у него была няня. И когда маленький Пушкин ложился спать, няня садилась возле его кроватки и рассказывала ему сказки или пела длинные русские песни. Маленький Пушкин слушал эти сказки и песни и просил няню рассказать или спеть ему ещё. Но няня говорила: «Поздно. Пора спать». И маленький Пушкин засыпал.
— А кто такой Пушкин? — спросил Кирилл.
— Как же ты выучил стихи Пушкина наизусть и не знаешь, кто он такой! — сказал я. — Пушкин это великий поэт. Ты знаешь, что такое поэт?
— Знаю, — сказал Кирилл.
— Ну скажи, что такое поэт, — попросил я Кирилла.
— Поэт, это который пишет стихи, — сказал Кирилл.
— Верно, — сказал я, — поэт пишет стихи. А Пушкин великий поэт. Он писал замечательные стихи. Всё, что написал Пушкин, — замечательно.
— Ты говоришь, Пушкин был маленький, — сказал Кирилл.
— Нет, — сказал я. — Ты меня не так понял. Сначала Пушкин был маленький, как и все люди, а потом вырос и стал большим.
— А когда он был маленький, он писал стихи? — спросил Кирилл.
— Да, писал, — сказал я. — Но сначала он начал писать стихи по-французски.
— А почему он писал сначала по-французски? — спросил меня Кирилл.
— Видишь ли ты, — сказал я Кириллу. — В то время, когда жил Пушкин, в богатых домах было принято разговаривать на французском языке. И вот родители Пушкина наняли ему учителя французского языка. Маленький Пушкин говорил по-французски так же хорошо, как и по-русски, прочитал много французских книг и начал сам писать французские стихи. С родителями Пушкин говорил по-французски, с учителем по-французски, с сестрой тоже по-французски. Только с бабушкой и с няней маленький Пушкин говорил по-русски. И вот, слушая нянины сказки и песни, Пушкин полюбил русский язык и начал писать стихи по-русски.
В это время часы, висевшие на стене, пробили два часа.
— Ну, — сказал я Кириллу, — тебе пора идти гулять.
— Ой, нет, — сказал Кирилл. — Я не хочу гулять. Расскажи мне ещё про Пушкина.
— Хорошо, — сказал я, — я расскажу тебе о том, как Пушкин стал великим поэтом.
Кирилл забрался на кресло с ногами и приготовился слушать.
— Ну так вот, — начал я, — когда Пушкин подрос, его отдали в Лицей. Ты знаешь, что такое Лицей?
— Знаю, — сказал Кирилл, — это такой пароход.
— Нет, что ты! — сказал я. — Какой там пароход! Лицей — это так называлась школа, в которой учился Пушкин. Это была тогда самая лучшая школа. Мальчики, которые учились там, должны были жить в самом Лицее. Их учили самые лучшие учителя и Лицей посещали знаменитые люди.
В Лицее вместе с Пушкиным училось тридцать мальчиков. Многие из них были тоже молодыми поэтами и тоже писали стихи. Но Пушкин писал стихи лучше всех. Пушкин писал очень много, а иногда бывали дни, когда он писал стихи почти всё время: и на уроке в классе, и на прогулке в парке и даже проснувшись утром в кровати он брал карандаш и бумагу и начинал писать стихи. Иногда ему стихи не удавались. Тогда он кусал от досады карандаш, зачеркивал слова и надписывал их вновь, исправлял стихи и переписывал их несколько раз. Но когда стихи были готовы, они получались всегда такие лёгкие и свободные, что казалось, будто Пушкин написал их безо всякого труда.
Лицейские товарищи Пушкина читали его стихи и заучивали их наизусть. Они понимали, что Пушкин становится замечательным поэтом. А Пушкин писал стихи всё лучше и лучше.
И вот однажды в Лицей на экзамен приехал старик Державин…
— А зачем он приехал? — спросил меня Кирилл.
— Ах да, — сказал я, — ведь ты, может быть, не знаешь, кто такой Державин. Державин тоже великий поэт, и до Пушкина думали, что Державин самый лучший поэт, царь поэтов.
Державин был уже очень стар. Он приехал в Лицей, уселся в кресло и на воспитанников Лицея смотрел сонными глазами.
Но когда вышел Пушкин и звонким голосом начал читать свои стихи, Державин сразу оживился. Пушкин стоял в двух шагах от Державина и громко и сильно читал свои стихи. Голос его звенел.
Державин слушал. В глазах его показались слёзы.
Когда Пушкин кончил, Державин поднялся с кресла и кинулся к Пушкину, чтобы обнять его и поцеловать нового замечательного поэта. Но Пушкин, сам не понимая, что он делает, повернулся и убежал. Его искали, но нигде не могли найти.
— А где же он был? — спросил меня Кирилл.
— Не знаю, — сказал я. — Должно быть, куда-нибудь спрятался. Уж очень он был счастлив, что его стихи понравились Державину!
— А Державин? — спросил меня Кирилл.
— А Державин, — сказал я, — понял, что ему на смену появился новый великий поэт, может быть, ещё более великий, чем он сам.
Кирилл сидел на кресле некоторое время молча. А потом вдруг неожиданно спросил меня:
— А ты видел Пушкина?
— И ты можешь посмотреть на Пушкина, — сказал я. — В этом журнале помещён его портрет.
— Нет, — сказал Кирилл, — я хочу посмотреть на живого Пушкина.
— Это невозможно, — сказал я. — Пушкин умер ровно сто лет тому назад. Теперь нам дорого всё, что осталось от Пушкина. Все его рукописи, каждая даже самая маленькая записка, написанная им, гусиное перо, которым он писал, кресло, в котором он когда-то сидел, письменный стол, за которым он работал, — всё это хранится в Ленинграде в Пушкинском музее.
<А в Селе Михайловском ещё до сих пор стоит маленький домик, в котором когда-то жила пушкинская няня Арина Родионовна. Про этот домик и про свою няню Пушкин писал стихи. Это те стихи, которые ты выучил сегодня наизусть>.
Володя сидел за столом и рисовал.
Нарисовал Володя домик, в окне домика нарисовал человечка с черной бородой, рядом с домиком нарисовал дерево, а вдали нарисовал поле и лес. А потом нарисовал около домика кустик и стал думать, что бы ещё нарисовать. Думал, думал и зевнул. А потом зевнул ещё раз и решил нарисовать под кустиком зайца.
Взял Володя карандаш и нарисовал зайца.
Заяц получился очень красивый, с длинными ушами и маленьким пушистым хвостиком.
— Эй-ей-ей! — закричал вдруг из окна домика человечек с чёрной бородой. — Откуда тут заяц? Ну-ка я его сейчас застрелю из ружья!
Дверь в домике открылась и на крыльцо выбежал человечек с ружьём в руках.
— Не смейте стрелять в моего зайца! — крикнул Володя.
Заяц пошевелил ушами, дрыгнул хвостиком и поскакал в лес.
«Бах!» — выстрелил из ружья человечек с чёрной бородой.
Заяц поскакал ещё быстрее и скрылся в лесу.
— Промахнулся! — крикнул человечек с чёрной бородой и бросил ружьё на землю.
— Я очень рад, что вы промахнулись, — сказал Володя.
— Нет! — закричал человечек с чёрной бородой. — Я, Карл Иванович Шустерлинг, хотел застрелить зайца и промахнулся! Но я его застрелю! Уж я его застрелю!
Карл Иванович схватил ружьё и побежал к лесу.
— Подождите! — крикнул Володя.
— Нет, нет, нет! Уж я его застрелю! — кричал Карл Иванович.
Володя побежал за Карлом Ивановичем.
— Карл Иванович! Карл Иванович! — кричал Володя. Но Карл Иванович, ничего не слушая, бежал дальше.
Так они добежали до леса. Карл Иванович остановился и зарядил ружьё.
— Ну, — сказал Карл Иванович, — теперь только попадись мне этот заяц!
И Карл Иванович вошёл в лес.
Володя шёл за Карлом Ивановичем.
В лесу было темно, прохладно и пахло грибами.
Карл Иванович держал ружьё наготове и заглядывал за каждый кустик.
— Карл Иванович, — говорил Володя. — Пойдемте обратно. Не надо стрелять в зайчика.
— Нет, нет! — говорил Карл Иванович. — Не мешайте мне!
Вдруг из куста выскочил заяц и, увидя Карла Ивановича, подскочил, перевернулся в воздухе и пустился бежать.
— Держи его! — кричал Карл Иванович.
Володя бежал за Карлом Ивановичем.
— О-о-о! — кричал Карл Иванович. — Сейчас я его! Раз, два, три!
Чёрная борода Карла Ивановича развевалась в разные стороны. Карл Иванович скакал через кусты, кричал и размахивал руками.
— Пуф! — сказал Карл Иванович, останавливаясь и вытирая рукавом лоб. — Пуф! Как я устал!
Заяц сел на кочку и, подняв ушки, смотрел на Карла Ивановича.
— Ах ты, паршивый заяц! — крикнул Карл Иванович. — Ещё дразнишься!
И Карл Иванович опять погнался за зайцем. Но, пробежав несколько шагов, Карл Иванович остановился и сел на пень.
— Нет, больше не могу, — сказал Карл Иванович.
Было лето. Светило солнце. Было очень жарко. В саду висел гамак. А в гамаке сидел маленький мальчик по имени Платон.
Платон сидел в гамаке, качался и щурил на солнце глаза.
Вдруг из-за куста сирени что-то выглянуло и опять спряталось.
Платон хотел вскочить и посмотреть, что это такое, но вылезти из гамака было трудно. Гамак качался и приятно поскрипывал, вокруг летали бабочки и жужжали пчёлы, было слышно, как в доме шумит примус, и Платон продолжал лежать в гамаке и качаться.
Из-за куста сирени опять что-то выглянуло и спряталось.
— Должно быть, это наша кошка Женька, — подумал Платон.
Действительно, из-за куста вышла кошка, но только это была не Женька. Женька была серая с белыми пятнами, а эта была вся серая, без пятен.
— Откуда у нас такая кошка? — подумал Платон. И вдруг увидел, что кошка была в очках. Мало того, во рту кошка держала маленькую трубочку и курила.
Платон, вытараща глаза, смотрел на кошку. А кошка, увидя Платона, подошла к нему, вынула изо рта трубочку и сказала:
— Простите пожалуйста! Вы не знаете, где тут живет Платон?
— Это я, — сказал Платон.
— Ах, это вы? — сказала кошка. — В таком случае пойдёмте со мной вот за этот куст, там вас поджидает одна особа.
Платон вылез из гамака и пошёл за кошкой.
За кустом на одной ноге стояла цапля.
Увидя Платона, она хлопнула крыльями, мотнула головой и щёлкнула клювом.
— Здравствуйте! — сказала цапля и протянула Платону ногу.
Платон хотел пожать её ногу и протянул для этого руку.
— Не смейте этого делать! — сказала кошка. — Рукопожатия отменены! Если хотите здороваться, здоровайтесь ногами!
Платон протянул ногу и коснулся своей ногой ноги цапли.
— Ну вот, вы уже и поздоровались! — сказала кошка.
— Трагдра Поретимте! — сказала цапля.
— Да, тогда полетимте! — сказала кошка и вспрыгнула цапле на спину.
— Куда полетим? — спросил Платон. Но цапля уже схватила его клювом за шиворот и начала подниматься на воздух.
— Пустите меня! — крикнул Платон.
— Вы говорите глупости! — сказала кошка, сидя на спине у цапли. — Если мы вас выпустим, вы упадете и расшибетесь.
Платон взглянул вниз и увидал под собой крышу своего дома.
— Куда мы летим? — спросил Платон.
— Туда, — сказала кошка и махнула своими лапками в разные стороны.
Платон посмотрел вниз и увидел внизу сады, улицы и маленькие домики.
На площади стояло несколько человек и, приложив руки козырьками к глазам, смотрели наверх.
— Спасите меня! — закричал Платон.
— Марчать! — крикнула цапля, широко раскрыв клюв.
Платон почувствовал, как у него в груди что-то сжалось, в ушах сильно засвистело, и площадь с маленькими людьми начала быстро увеличиваться.
— Он падает! Лови его! — услыхал Платон над собой голос кошки.
Жили-были два друга: зайчик Серый Хвостик и лисица Рыжий Хвостик.
Построили они себе домики и стали друг к другу в гости ходить.
Чуть только лисица к зайчику не идет, зайчик бежит к лисице и кричит:
«Рыжий Хвостик! Что с тобой?»
А если зайчик к лисице не идет, лисица к зайчику бежит и кричит:
«Серый Хвостик! Что с тобой?»
Вертунов
Директор
Вертунов
Директор
Вертунов
Директор. Кто сказал «нехорошо»? Никто не сказал? Та-ак…
Вертунов. Нет, не так.
Директор. Да что же это такое!?
Вертунов. Ох-ох-ох.
Директор. Кто это вздыхает? Где он? Может быть, он под стулом? Нет. Может быть, за стулом? Тоже нет. Эй, слушайте! где вы?
Вертунов. Я тут.
Директор. Что вы тут делаете?
Вертунов. Ничего я не делаю, а просто сижу.
Директор. Зачем же вы нам мешаете?
Вертунов. Никому я не мешаю.
Директор. Как же не мешаете, когда не даете мне говорить!
Вертунов. А вы себе говорите да говорите.
Директор. Послушайте! Разве вы не знаете, что это кукольный цирк и мы должны начинать наше представление. А вы тут сидите.
Вертунов
Директор
Вертунов. Зовут меня Вертунов, и хочу я у вас на сцене выступать.
Директор. Что же вы на сцене делать будете?
Вертунов. Да что прикажете, то и буду делать.
Директор. Гм… По канату ходить умеете?
Вертунов. Нет, по канату ходить не умею.
Директор. Гм. А на руках по полу ходить умеете?
Вертунов. Нет. Это тоже не умею.
Директор. Гм… Так что же вы умеете?
Вертунов. Я, видите ли, умею летать.
Директор. Летать? Это как же летать?
Вертунов. Ну, как летать. Знаете, просто так, по-обыкновенному: поднимусь от пола и полечу.
Директор. Ну, вы мне голову не морочьте. Человек летать не может.
Вертунов. Нет, может.
Директор. Нет, не может.
Вертунов. А я говорю, может!
Директор. А ну, полетите.
Вертунов. Вот и полечу!
Директор. Ну, летите, летите!
Вертунов. Вот и полечу!
Директор. Ну что же вы не летите?
Вертунов. Я умею по-собачьи лаять. Может, вам нужен такой номер?
Директор. Ну, полайте.
Вертунов. Ав-ав-ав-ав!
Директор. Нет, такого номера нам не нужно.
Вертунов. А может, нужно?
Директор. Говорят вам, не нужно.
Вертунов. А может, все-таки…
Директор. Слушайте, сейчас мы начинаем наше представление. Прошу вас, уйдите со сцены.
Вертунов. Я на одной ноге стоять умею.
Директор. Уходите, уходите.
Вертунов
Директор. Уходите, говорят вам.
Вертунов
Директор
I
ГОНГ
Директор. Первым номером нашей программы знаменитый наездник Роберт Робертович Лепехин.
Никто не может укусить себя за локоть.
Никто не может спрятаться в спичечную коробку.
А также никто не может скакать на лошади лучше Роберта Робертовича Лепехина.
Музыка!
Клоун. Браво, браво! Очень хорошо! Ыыыыы! Это я, а это букет! Ыыыыыыы! По-русски раз, два, три, а понемецки: ейн, цвей, дрей. Ыыыыыыы! Таблица умножения требует умственного напряжения. А мое такое положение, что мне не надо таблицы умножения! Ыыыыыыы!
Директор
Вертунов. Да я хотел только показать, как муха летает.
Директор. Что? Как муха летает?
Вертунов
Директор
Директор
II
ГОНГ
Директор. Следующим номером нашей программы выступит канатная балерина Арабелла Мулен-Пулен. Музыка!
Клоун. Браво, браво! Очень хорошо! Ыыыыыыы! По-русски раз, два, три, а по-немецки: ейн, цвей, дрей! Ыыыыыыы!
III
ГОНГ
Директор. Следующим номером нашей программы воздушный акробат Володя Каблуков.
Клоун. Следующим номером нашей программы воздушный акробат Сережа Петраков.
Директор
Клоун. Не Володя Каблуков, а Сережа Петраков!
Директор. Следующим номером нашей программы воздушный акробат
Клоун. Сережа Петраков!
Директор. Володя Каблуков!
Клоун.
Директор. Володя Каблуков!
Клоун.
Клоун. Браво, браво! Очень хорошо, Сережа Петраков!
Директор. Да это же не Сережа Петраков, а Володя Каблуков!
Клоун. Замечательно, Сережа Петраков!
Директор. Да что же это такое?
Вертунов
Директор
Вертунов. Дозвольте выступить.
Директор. Потом, потом. Не сейчас. Уходите!
Вертунов. А потом можно будет?
Директор. Потом, потом! Уходите!
Вертунов. Выступать?
Вертунов. Я козе-е-ел! Я козе-е-ел! Мэ-э! Мэ-э!
Директор
IV
ГОНГ
Директор
Директор. Ну, этот номер прошел хорошо. И Вертунова не было.
V
ГОНГ
Директор
Вертунов. Будьте здоровы.
Директор
Вертунов. Будьте здоровы.
Директор. Благодарю вас.
Вертунов. Дозвольте выступить.
Директор
Вертунов. Я подпрыгивать умею.
Директор. Да что же это такое? Я же сказал вам, что вы нам не нужны. Уходите. Уходите. И не смейте больше приходить.
Директор. Ну, пока нигде нет этого ужасного Вертунова, начнем скорее наш следующий номер.
VI
ГОНГ
Директор. Жонглер-филиппинец! Имя у него тоже филиппинское! Зовут его Ам гам глам Каба лаба Саба лаба Самба гиб чип либ Чики кики Кюки люки Чух шух Сдугр пугр Оф оф Прр.
Эй, музыка!
Директор
Вертунов. Дозвольте выступить…
Директор. Я не могу вас выпустить, потому что сейчас выступает Ам гам глам Каба лаба Саба лаба Самба гиб чип либ Чики кики Кюки люки Чух шух Сдугр пугр Оф оф Прр.
Вертунов. А вы сейчас выпустите меня, а потом пусть выступает Ам гам глам Каба лаба Саба лаба Самба гиб чип либ Чики кики Кюки люки Чух шух Сдугр пугр Оф оф Прр.
Директор. Нет, говорят вам. Сейчас выступит Ам гам глам Каба лаба Саба лаба Самба гиб чип либ Чики кики Кюки люки Чух шух Сдугр пугр Оф оф Прр.
Эй, музыка!
Клоун. Браво, браво! Очень хорошо! Ыыыыыыы!
Директор. Это что?
Клоун. Это букет.
Директор. Это кому?
Клоун. Это вам.
Директор. Это от кого?
Клоун. Это от меня, а это
Директор. Ах, мошенник! Грабитель! Нахал! Убью! Руки-ноги обломаю!
Директор
VII
ГОНГ
Директор. Следующим номером нашей программы ужасный силач Парамон Огурцов. Одной рукой может поднять семьдесят пять кило картошки. Однажды он сидел на табуретке в саду и ел порцию мороженого с вафлями. День был жаркий. Пели птицы и жужжали пчелы. Вдруг Парамона Огурцова укусил за ногу муравей. Парамон Огурцов вскочил, рассердился и со всего размаху ударил кулаком по табуретке. И табуретка исчезла. И только год спустя, когда в этом месте рыли колодец, нашли исчезнувшую табуретку под землей на глубине четырех с половиной метров. Вот с какой силой ударил по табуретке Парамон Огурцов! А вот и он сам.
Директор. О-ох!
Вертунов. Позвольте выступить. Умею слегка увеличиваться в росте.
Директор
Директор. Ура! Ура! Провалился под землю! Ура! Больше нет Вертунова! Ура!
Директор. А теперь антракт минут на десять для установки аквариума.
Директор. Ну вот. Начинаем наше второе отделение. Вертунова больше нет, и никто не будет мешать…
Вертунов
Директор. Мне дурно.
Вертунов. Ой! Ой! Вода! Пожар! Караул! Гра-а-бят!
Директор
Балерина. Ах, ах! Что такое случилось? Я, кажется, под водой.
Директор. Да разбился аквариум и вода залила весь театр.
Балерина. Какой ужас!
Директор. А мы не успели надеть водолазные костюмы.
Силач. Пуф. Пуф. Что такое произошло?
Директор. Успокойтесь. Мы просто утонули.
Силач. Вот те на.
Директор. Может быть, я уже умер?
Жонглер
Директор. Совершенно правильно, это вода. Вода.
Жонглер
Директор. Если я умер, то я не могу двигаться. А ну-ка пошевелю рукой. Шевелится. Ну-ка пошевелю ногой
Голос Лепехина. Тпрр. Нннооо… Тпрррр… Эй… Нннооо…
Лепехин. Тпррр… Говорят тебе тпррр. Что такое случилось? Тпррр.
Директор. Разбился аквариум. Вода залила театр. Мы все под водой.
Лепехин. Тпррррр… Что?… Тпр…
Голос Лепехина. Что такое? Тпррр… Ннооо… Что такое? Тпррр…
Директор. Значит, я жив. И он жив. И все мы живы.
Ваня Клюкшин. Объясните мне, что это значит?
Директор. Это значит, что все мы живы, хотя находимся под водой.
Ваня Клюкшин. Категорически ничего не понимаю.
Директор. А я начинаю понимать… Ура! Все понял. Мы находимся под водой и с нами ничего не делается, потому что мы деревянные актеры.
Балерина. Неужели и я деревянная?
Директор. Ну конечно.
Балерина. Не может быть, ведь я так хорошо танцую.
Директор. Ну что ж такого! Вот я, например, деревянный, и несмотря на это, я очень умный.
Директор. Что это такое?
Матильда. Это мой дрессированный акуль Пиньхен. Я буду показывайт свой номер.
Директор. А она не вырвется из клетки?
Матильда. О нет, чтобы открыть клетка, надо нажать вот на этот ручка. Мой акуль этого не может. Он очень послюшный. Але оп!
Директор. А почему она так смотрит на меня?
Матильда. Потому что он хочет кушать.
Директор. А что она ест?
Матильда. О, абсолютно все. Вчера он съель велосипед, две рояль, эйн подушка, цвей кофейный мельниц и четыре тольстый книги.
Директор. М-да. А людей он ест?
Матильда. Ах, я. О, да. Она съель мой знакомый Карль Иваныч Шустерлинг.
Директор. Гм… А сегодня она ничего еще не ела?
Матильда. Нет, сегодня она голодный.
Директор. Чем же вы будете ее сегодня кормить?
Матильда. Ах, у меня есть ейн Камель, один верблюд.
Директор. Так вы покормите ее поскорей.
Матильда. Але оп! Сейчас я приведу верблюд. А вы посмотрийть не садиться на этот ручка.
Директор. Нет, уж лучше я с вами пойду, Матильда Карловна! Матильда Карловна, подождите меня.
Вертунов. Фу, плаваю под водой, точно рыба. А разве я рыба? Ни сом, ни щука, ни карась, ни окунь. Охо-хо-хо.
Матильда. Ну вот, сейчас мы моей Пиньхен дадим эйн порцион верблюд. Это очень мало, но… ах, ах.
Директор. Что такое?
Матильда. Ах, мой Пиньхен ушель.
Директор. Караул! Спасайся, кто может! Караул!
Ваня. Что случилось?
Матильда. Мой Пиньхен! Мой Пиньхен!
Ваня. Что это значит?
Директор. Вы понимаете, она вырвалась из этой клетки.
Ваня. Значит, она сумасшедшая?
Директор. Она голодная.
Ваня. Так дайте ей бутерброд с котлетой.
Директор. Что ей котлета? Она вчера съела два рояля, велосипед и еще что-то.
Ваня. Да ну?
Директор. На сегодня у нее верблюд, но ей одного верблюда мало.
Ваня. А она и верблюдов ест?
Директор. Она все ест. Она и людей ест.
Ваня. Ой, ой, ой, даже людей!
Директор. Стойте тут, а я пойду посмотрю там. Матильда Карловна! Матильда Карловна!
Ваня. Вот так штука! Кто бы мог подумать! Такая красивая и такая обжора.
Клоун. Ыыыыы! Вот и я.
Ваня. Ты слышал?
Клоун. Слышал.
Ваня. А что ты слышал?
Клоун. А я ничего не слышал. Ыыыыы.
Ваня. Тьфу. Я тебе серьезно говорю. Ты знаешь, что наша дрессировщица Матильда Дердидас съела рояль?
Клоун. Рояль?
Ваня. Даже два рояля и велосипед.
Клоун. Съела?
Ваня. Да, съела.
Клоун. Ыыыыы.
Ваня. Напрасно ты смеешься. Она пошла есть верблюда, я сам видел. А потом будет есть людей.
Клоун. Она и меня съест?
Ваня. И тебя и меня.
Клоун. Ой-ой-ой-ой. Ай-ай-ай-ай.
Директор
Ваня. Ой-ой-ой-ой.
Клоун. Ой-ой-ой-ой.
Матильда. Пиньхен, Пиньхен.
Ваня и Клоун
Клоун. Я невкусный, он вкуснее.
Ваня. Нет, неправда. Я соленый. Он лучше.
Клоун. Не верьте ему. Он вовсе не соленый. Он очень вкусный.
Матильда. О, их ферштее нихте, я не понимай. Где мой Пиньхен, Пиньхен, Пиньхен.
Директор
Силач
Балерина
Жонглер
Лепехин
Крюкшин. Объясните нам, что такое случилось? Я категорически ничего не понимаю.
Матильда
Ваня. Ты видел?
Клоун. Видел.
Ваня. Ну, что?
Клоун. По-моему, она хочет съесть эту рыбу.
Ваня. Знаешь что?
Клоун. Что?
Ваня. Давай убежим.
Клоун. Давай убежим.
Ваня. Ну, беги вперед, а я за тобой.
Клоун. Ну хорошо, я побегу за тобой, а ты беги впереди меня.
Ваня. Нет, уж лучше я побегу за тобой, а ты беги впереди.
Клоун. Знаешь что?
Ваня. Ну?
Клоун. Давай я сосчитаю до трех, и мы побежим сразу вместе.
Ваня. Хорошо, считай.
Клоун. По-русски: раз, два, три.
А по-немецки: эйн, цвей, дрей.
Вертунов. Ну где она? Где она?
Ой! Что это такое?
Ой-ой-ой!
Голос Матильды. О, Пиньхен. Мой Пиньхен.
Директор. Обещанная мною подводная пантомима отменяется. Аквариум разбился. Театр залило водой, из клетки вырвалась акула, и мы все чуть не погибли. Виной всему гражданин Вертунов, но его проглотила акула, и теперь мы окончательно от него избавились. А затем морское чудовище подохло без воды. Теперь его нечего бояться. Смотрите.
Акула. Ой, больно!
Директор
Акула. Ай-ай-ай. Не лягайте меня.
Директор. Что такое? Это акула говорит. Как же так?
Акула. Это я говорю.
Директор. Что ва-ва-ва-ва-вам ну-ну-ну-ну-ну-жно?
Акула. Дозвольте выступить.
Директор. Да что-о-оо же э-э-э-это та-а-а-а-акое.
Акула. Сейчас я живот распорю.
Директор. Ой-ой-ой! Нет, не надо. Выступайте.
Акула. Сейчас.
Вертунов. Ну вот, я распорол ей живот, и теперь я опять на свободе. Значит, можно выступать? Я умею стоять на голове.
Директор. О-ох!
Покажите ему, как нужно стоять на голове.
Ваня. Это очень просто. Смотрите! Оп!
Матильда. Где мой Пиньхен? Что стало с мой Пиньхен?
Ваня
Директор. Ну что вы, что вы. Это не так страшно. Это с каждым может случиться.
Ваня. Ой, страшно!
Директор. Это же пустяки.
Ваня. Хороши пустяки. Ой-ой-ой-ой.
Директор. Ему, кажется, дурно.
Матильда. Сейчас я принесу немного воды. С вода будет легко.
Ваня. Ой-ой-ой-ой. Уж лучше без воды. Ой-ой-ой.
Клоун. Ыыыыыыы. Браво, браво. Очень хорошо. Ыыыы.
Директор. Он хотел встать на голову, да не вышло, и он очень расстроился.
Клоун
Матильда. Ну вот, я принесла вода.
Клоун. Ой-ой-ой-ой! Бе-бе-бе-бе-бе! Не погубите, ой, не погубите.
Директор. Что же это такое?
Матильда. А, еще один. Сейчас я обоих вот с этот вода.
Клоун и Ваня
Директор. Да перестаньте же, в самом деле.
Клоун и Ваня. Ой, нет, не перестанем. Зачем мы? Лучше возьмите его.
Директор. Да зачем же его, вы лучше.
Клоун и Ваня. Нет, мы хуже, он лучше.
Директор. Ну, хорошо, хорошо! Успокойтесь только. Вертунов! Хочешь быть вместо клоуна и акробата?
Вертунов. Конечно, хочу.
Директор. Ну, слышите. Он согласен.
Клоун и Ваня. Ай-ай-ай-ай-ай. Не верим.
Директор. Да успокойтесь. Сейчас он вам покажет.
Матильда. Абсолют ничего не понимаю. Пойду искать мой Пиньхен.
Директор. Вертунов! Вы будете у ковра.
Вертунов. А где этот ковер?
Директор. Какой ковер?
Вертунов. Да вы сказали, что я буду у ковра.
Директор. Это значит, что вы будете клоуном.
Клоун. Позвольте я.
Директор. Вы же сами отказались и просили, чтобы вместо вас был Вертунов.
Ваня и Клоун. Нет, нет. Совсем не то. Мы хотели, чтобы его съели.
Директор. Съели?
Ваня и Клоун. Ну да. Чтобы она его съела.
Директор. Кто — она?
Клоун. Ну она… дрессировщица.
Директор. Ничего не понимаю.
Ваня. Ну, она хотела съесть нас.
Клоун. Но мы невкусные.
Ваня
Директор. Что такое?
Клоун. Она съела рояль.
Ваня. И велосипед.
Клоун. И верблюда, и швейную машинку, и четыре кофейных мельницы.
Директор. Кто? Матильда?
Клоун и Ваня. Ну да — Матильда.
Директор. Ха-ха-ха!
Клоун и Ваня. Почему вы смеетесь?
Директор. Ха-ха-ха! Вы все перепутали. Не Матильда Дердидас съела рояль, велосипед и верблюда, а акула Пиньхен.
Матильда. О, где мой Пиньхен? Кто видел мой Пиньхен?
Директор. Вашего Пиньхена уже нет.
Матильда. А где он?
Директор. Ваша акула без воды подохла.
Матильда. О? она биль такой ласковый. Верните обратно мой акуль. Мой добрый Пиньхен.
Директор. Ваш добрый ласковый Пиньхен проглотил вот этого гражданина.
Матильда. О, он любиль кушать живой человек.
Вертунов. Да, я нашел дырку в полу. И пока я ее прочищал, чтобы вода могла уйти в эту дырку, на меня что-то наскочило и проглотило.
Директор. Так это вы избавили нас от воды?
Вертунов. Да, я.
Директор. Так, выходит, что вы наш спаситель.
Вертунов. Дозвольте выступить.
Директор. Я вас беру в свою труппу. Мы вас научим. Вы будете клоуном, акробатом, певцом и танцором.
Матильда. О, мой Пиньхен кушаль вас. Он любиль вас. И я тоже буду любиль вас.
Директор. Итак, гражданин Вертунов поступает к нам в цирк на обучение. Надо много учиться, чтобы стать хорошим циркачом.
Вертунов. Ура! Я буду учиться у вас. Я буду учиться у вас.
Клоун и Ваня. Ты будешь учиться у нас.
Вертунов. Я клоуном буду, борцом, акробатом, певцом и танцором зараз.
Все. Ты клоуном будешь, борцом, акробатом, певцом и танцором зараз.
Директор. А сейчас мы вам покажем, как нужно работать. Сейчас выступит воздушный акробат Володя Каблуков.
Вертунов. А теперь можно мне выступить?
Директор. Выступайте.
1. Ёж. 1928. № 1 (в оглавлении — Иванович).
Первое из опубликованных стихотворных произведений Хармса для детей. С Иваном Ивановичем Самоваром впервые встречаемся в «Комедии города Петербурга» (т. 1, 343). В настоящем стихотворении один из вариантов свойственной Хармсу инверсии — в данном случае это автоинверсия по отношению к ранее написанному «взрослому» стихотворению «О том, как иван иванович попросил и что из этого вышло» (см.: т. 1, примеч. к 1).
По автохарактеристике Хармса на допросе 1 января 1932 г., (см. Приложение I) стихотворение является антисоветским «…в силу своей абсолютной, сознательно проведенной мною оторванности от конкретной советской действительности. Это — типично буржуазная детская книжка (отд. изд. в 1929 г. —
А. Бармин по поводу настоящего текста писал: «Интересны экспериментальные стихи Д. Хармса. Хармс, опираясь на детское творчество, нашел те условия, в которых слова и способы соединения слов входят в сознание с наибольшим эффектом. <…> Ребенок чувствует игру в разных способах соединения слов» (
В. Тренин назвал настоящий текст лучшей вещью Хармса и отметил, что стихотворение построено «на повторах, сходных с синтаксическим строем народного стиха» (
2. Ёж. 1928. № 2. Автограф — ИРЛИ.
Печатается по автографу (как и все печатавшиеся произведения Хармса для детей, они подвергались редактированию в соответствии с нормативной орфографией и пунктуацией, что лишало их характерных хармсовских «неправильностей»).
По свидетельству И. Бахтерева, фамилия персонажа была первоначально его (Бахтерева) собственным псевдонимом, использовавшимся при сочинении коллективной «эпистолярной поэмы» (Бахтерев, Заболоцкий и Хармс), украшавшей стену его комнаты (
Иван Тапорышкин подошёл к Макару Свирепому и сделав таинственное лицо сказал: «Теперь мы приедем очень скоро. Я всё привёл в порядок». «То есть как в порядок?» — удивился Макар Свирепый.
В показаниях 23 декабря 1931 г. (см. Приложение I) Хармс давал стихотворению такую автохарактеристику: «К наиболее бессмысленным своим стихам, как, например, стихотворение „о Топорышкине“, которое, ввиду крайней своей бессмыслицы, было осмеяно даже советской юмористической прессой, я отношусь весьма хорошо, расценивая их как произведения качественно превосходные. И сознание, что они неразрывно связаны с моими непечатающимися заумными произведениями, приносило мне большое внутреннее удовлетворение».
Говоря об отзывах прессы, Хармс мог иметь в виду подписанную псевдонимом рецензию в журнале «Бегемот»: «Что же касается Даниила Хармса, автора нашумевшего топора, то мы не собираемся его топить. Мы бы только хотели, чтобы он, по примеру Яна Гуса, сгорел, если не откажется писать такие топорные вещи» (
Современная исследовательница отмечает фольклорную основу стихотворения: «В этом произведении все говорит о прекрасном знании фольклора и талантливом его использовании. Это перевертыш-скороговорка, описывающий картину охоты (по типу прозаических небылиц об охоте и охотниках). Эффект переверзии, способ варьирования одних и тех же мотивов, зиждется на принципе метатезы (троп, характерный в равной мере и для фольклорного перевертыша)» (
3. Ёж. 1928. № 7, 8.
Один из множества написанных Хармсом текстов рекламы журнала.
4. Ёж. 1928. № 10.
5. Ёж. 1928. № 12.
По отзыву А. Бармина об этом стихотворении: «Интонация Хармса настолько выразительна, что её одной достаточно иногда для замыкания конструкции произведения» (
6. Отд. изд.: Л., 1928.
В своих показаниях от 1 января 1932 г. (см. Приложение I) Хармс отнес «Театр» к «особо халтурным произведениям»: «Помимо того, что эта книжка не сообщает детям абсолютно никаких полезных сведений, — она и по форме своей является чрезвычайно скверной, антихудожественной». По отзыву В. Тренина: «Стилистически „Театр“ Хармса неравнозначен: здесь есть и отзвуки лубочных комических стихов, давно уже вошедших в детский фольклор… И неожиданное отражение агитационных частушек Маяковского из плакатов „Роста“» (
7. Детская литература. 1985. № 12.
8. Ёж. 1929. № 6.
Печатается по тексту отдельного изд. (М., 1930) с воспроизведением подписи журнальной публикации.
Рассказ о чтении Хармсом этого стихотворения в детской аудитории см.:
9. Ёж. 1929. № 10 (повторено в № 11 и 12). Машинопись — ИРЛИ.
В машинописи ст. 21: «Как разбойник ночной».
10. Ёж. 1929. № 12. Автограф — ИРЛИ.
Печатается по тексту отдельного изд. (Игра. М., 1930), с сохранением заглавия, конечного «ВСЁ», подписи и даты автографа.
По воспоминаниям И. Рахтанова, читалось в студенческом общежитии на Мытной ул. (
По наблюдению Р. Калашниковой: «Заумь определяет основную тональность стихотворения…» (
11. Отдельное изд.: М., 1931. Повторно: Чиж. 1935. № 9 (с заменой в ст. 2: «Сорок лучших октябрят»). Автографы — ИРЛИ и альбом автографов К. Чуковского «Чукоккала».
Печатается по тексту первой публикации с восстановлением даты по автографу ИРЛИ. Сохранился издательский договор Хармса на книгу с обязательством представить ее 15 июля 1930 г.
На полях автографа ИРЛИ подсчеты Хармса математической точности стихотворного текста.
В показаниях 23 декабря 1931 г. (см. Приложение I) Хармс назвал книгу «политически-вредным», «контрреволюционным» произведением; «тема пионерского движения подменена мною простой маршировкой, которая передана мною и в ритме самого стиха. С другой стороны, внимание детского читателя переключается на комбинации цифр» (см. также показания 1 января 1932 г.). И. Андроников 27 января 1932 г. (там же) сказал, что «…книжка Хармса… носит издевательский характер над пионерским движением… представляет собой гнусный поклеп на пионеров, только и делающих, что марширующих, из десятков которых складывается (отдельно мальчиков и девочек) совершенно механически миллион».
Подобное мнение в печати высказала О. Берггольц, назвав книгу образцом дискредитации пионерской тематики, а самого Хармса «литературным белогвардейцем» (
В. Тренин назвал «Миллион» вещью, «в которой тема раскрывается в неожиданной цифровой игре. В основе это считалка, ритмизация таблицы умножения, игра, известная всем школьникам. Маршевый ритм этой вещи… восходит к фольклору» (
12. Ёж. 1930. № 24. Автограф — в альбоме автографов К. Чуковского «Чукоккала».
Современный ему критик так отозвался о стихотворении Хармса: «Наша страна находится в окружении капиталистических стран. Все дети знают, что нам надо крепить оборону страны, надо готовиться к обороне. Знают, что и на суше, и на воде, и в воздухе, и под водой нам приходится держать стражу, чтобы защитить наши границы от ожидаемого нападения. Казалось бы, уж поэтому к вопросу надо подойти всерьез, а тут, — не угодно ли? — такая беспардонная, глупейшая, вредная безделушка. Но автору всё нипочем. Он „затронул военизацию“ или попросту „пошутил“. <…> Быть может, это возмутительная неряшливость… Или стопроцентная халтура, обернувшаяся во вражью шкуру? Вполне возможно. Этому веришь» (
О фольклорных источниках стихотворения пишет Е. Левина: «…великолепная поэтическая игра… построенная также на переверзии и небыли, которая тут же разоблачается, но разоблачается весьма своеобразно» (
13. Летят по небу шарики. Автограф — ИРЛИ (зачеркнут).
14–16. Октябрята. 1931. № 1.
17. Ёж. 1931. № 19–20.
По автохарактеристике Хармса: «Тема о… пионерском лагере подменена мною сознательно темой естествоведческой и внимание ребенка переключается на те предметы, которые необходимо заготовить на зиму» (см. Приложение I).
18. Летят по небу шарики. Автограф — ИРЛИ.
19. Вечерний Ленинград. 1981. 28 марта.
20. Летят по небу шарики. Автограф — ИРЛИ.
21. Полное собрание сочинений. Т. 3. Автограф — ИРЛИ.
Топоним, вероятно, здесь не имеет значения, поскольку в двух других набросках текста фигурируют Фонтанка, 27 и 101.
22. Летят по небу шарики (контаминация нескольких вариантов). Автограф — ИРЛИ (5 разных вариантов).
Наиболее содержательные варианты:
<1>
Этот текст частично зачеркнут.
<2>
Против этого текста помета Хармса: «Плохо!»
<3>
Профессор Трубочкин являлся одним из постоянных персонажей «Чижа», преимущественно благодаря текстам Хармса (см. 72 и примеч.). Конструкцию стихотворения ср.: т. 2, 193<13>.
23. Чиж. 1935. № 3, 4.
24. Ёж. 1935. № 5.
Ср. со «Вступлением» к «Медному всаднику» Пушкина.
25. Летят по небу шарики.
26. Чиж. 1935. № 12. Автограф — ИРЛИ (вариант с правкой и иным заглавием):
Текст наполнен персонажами сказок братьев Гримм, которые тогда печатались в журнале, а также постоянными «героями» «Чижа», и в их числе Карл Иваныч Шустерлинг (см. ниже), имя которого Хармс использовал также в качестве псевдонима. С. Борисовым отмечен возможный прототип: Карл Иваныч Шустерл из книги «Гутен морген, Карл Иваныч! Сборник немецких комических куплетов», Одесса, 1904 (
27. Летят по небу шарики. Автограф — ИРЛИ.
После первой строфы зачеркнуто:
А. Александров обратил внимание на сходство этого стихотворения с «выходит Мария отвесив поклон…» (см.: т. 1, 42;
28. Чиж. 1936. № 5.
29. Чиж. 1936. № 8.
30. Чиж. 1937. № 3. Автограф — ИРЛИ.
В ст. 3 первоначально было: «и в длинный путь», затем: «и в путь пошел». Н. Гернет вспоминала, что вследствие публикации этого стихотворения редакции журнала было рекомендовано не печатать произведений Хармса (
С текстом связаны многочисленные политические интерпретации, между тем он впрямую связан с хармсовской онтологией и имеет разнообразные источники: фольклорные, оккультные, литературные. Р. Айзлвуд напомнил о «басне» К. Пруткова «Однажды нес пастух куда-то молоко…» с подобной просьбой в последнем стихе (
31. Сверчок. 1937. № 4.
32–34. Чиж. 1938. № 3.
35–36. Чиж. 1938. № 10.
37–38. Чиж. 1938. № 11.
39. Чиж. 1938. № 12 (с нотами музыки Т. Вилькорейской). Автографы — ИРЛИ и РНБ.
40. Чиж. 1939. № 4 (с нотами музыки С. Заранек).
41. Чиж. 1939. № 5.
42. Чиж. 1939. № 7/8.
43. Чиж. 1939. № 9.
44. Летят по небу шарики. Автограф — ИРЛИ.
После первой строфы зачеркнуто:
45. Летят по небу шарики. Автограф — ИРЛИ.
46. Полное собрание сочинений. Т. 3.
Слева от текста записан фрагмент, место которого неясно:
47. Летят по небу шарики. Автограф — ИРЛИ (зачеркнут).
48. Полное собрание сочинений. Автограф — ИРЛИ.
49. Чиж. 1940. № 1.
50. Чиж. 1940. № 3.
По наблюдению Б. Хаимского, весь видимый мир Хармс описывает как нуждающийся в расшифровке.
51. Чиж. 1940. № 4.
52. Чиж. 1940. № 5.
Е. Левина отмечает в стихотворении «небыличный антропоморфизм» (
53. Чиж. 1940. № 6.
О разнообразной реакции читателей на это стихотворение см.:
По мнению К. Чуковского: «Конечно, озорная игривость в детских стихах — чрезвычайно ценное качество, и Даниил Хармс неоднократно давал прекрасные её образцы, но в данном случае мы имеем дело с антихудожественным сумбуром, который не имеет никакого отношения к юмору, ибо переходит в развязность» (
Учитывая занятия Хармса буддизмом, Б. Хаимский отметил, что герой стихотворения ведет себя в соответствии с наставлениями дзен-буддиста, причем звуки его смеха подобны священному слогу «му» в дзенских упражнениях.
54. Чиж. 1940. № 10.
55. Чиж. 1941. № 3.
Принтинпрам — ср.: т. 2, 143.
56. Чиж. 1941. № 3.
57. Чиж. 1941. № 4.
58. Чиж. 1941. № 4.
Своеобразный парафраз пушкинского «Утопленника»(?).
59. Чиж. 1941. № 6.
60. Литературная газета. 1968. 13 ноября. Автограф — ЦГАЛИ.
Печатается по тексту первой публикации.
61. Чиж. 1936. № 8–12 (с обозначением: «перевел с немецкого Д. Хармс»). Отдельное изд.: М.; Л., 1937 (переработанный и дополненный текст с указанием: «вольный перевод Д. Хармса»). Автографы обеих редакций — ИРЛИ.
Переводы разных авторов из немецкого поэта В. Буша публиковались по-русски с конца XIX в. и были чрезвычайно популярны, а имена персонажей его произведений — Макс и Мориц, например, — становились нарицательными (так называли друг друга поэтессы — соответственно М. Н. Рыжкина и А. И. Оношкович-Яцына; см.:
62. Чиж. 1936. № 12. Автограф — ИРЛИ.
Ни в публикации, ни в автографе нет указаний на то, что это стихотворение является переводом. Т. Гроб и Ж.-Ф. Жаккар установили, что оригинальный текст — стихотворение В. Буша «Die Rutschpartie» (
63. Ёж. 1928. № 1. Печатается по дополненному тексту отдельного изд. (М.; Л., 1928) с воспроизведением подписи первой публикации.
Возможно, в рассказе отразились впечатления Хармса от недавней учебы в электротехникуме.
64. Летят по небу шарики (контаминация нескольких вариантов незавершенного текста).
В автографе обширная правка и подчеркивания синим и красным карандашом. Во имя связности текста приходится воспроизводить несколько зачеркнутых Хармсом фрагментов. Вместе с тем приводим наиболее крупный самостоятельный фрагмент, вычеркнутый Хармсом:
Но вдруг с задней парты поднялась рука.
— Свистунов, — сказал учитель немецкого языка, — ты зачем руку поднял?
— Позвольте выйти, товарищ учитель, — сказал Свистунов.
— Иди, — сказал с раздражением учитель и, повернувшись к доске, стал пояснять, как образуется прошедшее время глаголов.
Свистунов пошёл к двери, нагло посматривая на Галлапуна. Свистунов был товарищем Гришки Тулонова и самым сильным из бледнолицых. Если он займёт Ущелье до конца урока, то придется в эту же перемену начинать войну, не обсудив военных действий. Остаться без подзорной трубы и без ущелья, это позор индейцам и торжество бледнолицым. А Свистунов уже вышел из класса.
Галлапун вскочил со своего места, чтобы кинуться за Свистуновым, но Чин-гак-хук удержал его за руку.
— Постой, — сказал Чин-гак-хук, — когда учитель отвернётся к доске, ты незаметно под партой подползи к двери и беги за Свистуновым.
Учитель же, как нарочно, стоял лицом к классу и говорил о неправильных глаголах.
— Товарищ учитель, разрешите мне выйти, — закричал Галлапун, не вытерпев ожидания.
— Да вы что? — удивился учитель, — один за другим. Сейчас будет звонок и тогда иди, а пока сиди себе на месте.
— Не могу ждать. Пустите, товарищ учитель, — умоляющим голосом сказал Галлапун.
— Ну ладно, иди, но смотри: завтра я спрошу тебя урок и чтоб ты знал!
Галлапун не слушал, что говорит ему учитель. Он кинулся к двери и выскочил в залу. Тут он бегом пустился к Ущелью Бобра. У шкапов с физическими приборами стоял Свистунов. Галлапун, увидев Свистунова, остановился и тяжело дыша от быстрого бега, уставился в лицо бледнолицего врага. Оба молчали, смотря друг на друга с грозным видом. Свистунов был выше Галлапуна и шире его в плечах. Но Галлапун славился своей ловкостью и цепкими пальцами, а Свистунов знал это и молча стоял, сжав свои кулачища.
— Ущелье Бобра принадлежит нам, — сказал Галлапун, трясясь от напряжения.
— Кому это вам? — спросил Свистунов, хмуря брови.
— Нам индейцам, — сказал Галлапун.
— А мне плевать на индейцев, — сказал Свистунов и хихикнул.
— Если ты сейчас же не уйдешь отсюда, то я…
Галлапун не знал, что и сказать, и замолчал.
— Ты не треплись, — сказал Свистунов, боком подходя к Галлапуну, — и ступай-ка обратно в класс.
Свистунов совсем близко подошёл к Галлапуну и даже касался его своим плечом. Галлапун не пошевелился и только не спускал глаз с правой руки Свистунова.
— Я отсюдова никуда не уйду, — сказал Галлапун.
— Нет уйдёшь, — проревел Свистунов, толкая плечом Галлапуна.
— Пожалуйста, не толкайся, — сказал Галлапун и оттолкнул Свистунова.
Свистунов подался плечом назад, но ноги его остались на месте.
— Ты ещё сам толкаться вздумал! — крикнул Свистунов и так толкнул Галлапуна, что тот на два шага отскочил в сторону. Галлапун взмахнул руками, чтобы не потерять равновесия, и кинулся к Свистунову.
— Пусти меня в ущелье! — крикнул он, хватая Свистунова за плечо. Но Свистунов резким движением вырвался из рук Галлапуна и прыгнул к входу в ущелье.
— Пошёл вон! — сказал он и встал в позу боксёра.
Но недаром Галлапуна звали именно Галлапуном, Звериным прыжком! Не успел Свистунов и глазом моргнуть, как Галлапун уже обхватил руками его шею и гнул её книзу. Руки Свистунова болтались по воздуху, стараясь поймать Галлапуна, но все усилия были напрасны. Галлапун извивался всем телом и с каждой секундой всё ниже и ниже пригибал Свистунова. И вдруг оба повалились на пол! Падая, Галлапун разжал свои руки и в тот же момент был сдавлен как тисками. Теперь он был во власти бледнолицего силача. Никакая ловкость не могла освободить его от этого железного объятия. Галлапун чувствовал, что ему не хватает воздуха, но всё ещё крепился, не желая сдаваться перед Свистуновым. Свистунов сопел, как медведь под самым ухом Галлапуна, и Галлапун слышал, как это сопение перешло в какой-то рокот, будто со всех сторон хлопали дверями и топали ногами. Шум всё рос, но в глазах Галлапуна пошли чёрные круги. Он напряг последние силы и вдруг совершенно неожиданно почувствовал облегчение.
Кругом, куда ни глянешь, виднелись ноги и руки, всё быстро двигалось и толкалось. Галлапун ещё не успел притти в себя и смотрел с удивлением вокруг. Кто-то помог Галлапуну встать на ноги и подойти к шкафу.
— Стой здесь, а я пойду нашим на помощь, — сказал ему голос Чин-гак-хука.
Только тут Галлапун догадался, что наступила перемена и подоспевшие индейцы стащили с него ошалевшего Свистунова. Теперь шёл бой за овладение Ущельем Бобра. Индейцы оттеснили бледнолицых и Ущелье на этот раз осталось в руках у индейцев. Галлапун увидал среди противников Свистунова и, стыдясь своей слабости, кинулся в самую гущу сражения. Первым в ущелье вошёл Чин-гак-хук.
— Ой-гоге! — крикнул он оттуда.
— Вперед, ребятки! — крикнул ему в ответ Гришка Тулонов.
— Ура! — поддержал Тулонова Свистунов и бледнолицые с новыми силами полезли к входу в ущелье.
Этого индейцы не ожидали, и неизвестно, чем бы всё кончилось, но над всем этим шумом раздался крик часовых:
— Сова летит! Сова летит!
Это значило, что приближалась опасность со стороны преподавателей или заведующего школой.
В одно мгновение бой утих. Свирепые лица воинов превратились в самые невинные рожицы. Свистунов из грозного силача бледнолицых превратился в обыкновенного пятнашку и краснокожие индейцы рассыпались в разные стороны, вдруг испугавшись Свистунова.
По коридору прошёл Петр Иванович, учитель арифметики, и, посмотрев на весёлую игру мальчишек, улыбнулся.
65. Ёж. 1928. № 2. Отд. изд.: М., 1928; М.; Л., 1930 (с измененным заглавием и дополнениями). Автограф — ИРЛИ (фрагмент).
Печатается по тексту последнего из указанных изд. с воспроизведением подписи журнальной публикации.
66. Ёж. 1928. № 8.
Один из ряда текстов, демонстрирующих увлечение Хармса «парадоксальной» математикой.
67. Ёж. 1928. № 11. Отд. изд.: М.; Л., 1929. Автограф — ЧС.
Печатается по отдельному изд. с воспроизведением подписи журнальной публикации.
В показаниях А. Введенского 26 декабря 1931 г. (см. Приложение I) об этом рассказе говорится, что он «…привносит в детскую литературу очевидные элементы бессмыслицы, прививающие ребенку буржуазную идеологию».
Д. Кальм крайне отрицательно характеризовал первое издание книги Хармса: «Гиз культивирует „бессмыслинку“. Гиз выпускает непонятные, нелепые, чудовищные вещи, вроде „Во-первых“ Д. Хармса, которые ни по формальным признакам, ни тем более по своему содержанию ни в какой мере неприемлемы» (
68. Ёж. 1928. № 12.
Печатается по отдельному изд. (М.; Л., 1929). Топографию маршрута «путешествия» старушки едва ли можно в точности установить, но несомненно, что конечный пункт — это редакция журнала «Ёж», помещавшаяся по адресу: пр. 25-го Октября, д. 28.
69. Ёж. 1930. № 9.
Из записных книжек Хармса явствует, что он сам занимался составлением игр для детей и посылал их для утверждения в различные инстанции (не разысканы). Так что, вероятно, в рассказе отразилась его собственная работа в этой области.
70. Полное собрание сочинений. Т. 2.
Первоначальные фамилии персонажей: Пугачёв и Мукочёв.
71. Полное собрание сочинений. Т. 2.
72. Чиж. 1933. № 7, 8, 11, 12.
В архиве Хармса остались неопубликованными несколько текстов этой серии; приводим их ниже, воспроизводя в угловых скобках вычеркнутые фрагменты, когда без них прерывается смысловая связь текстов:
<1>
Профессор Трубочкин в опасности
Профессор Трубочкин знает всё. Но есть один человек, который считает, что профессор Трубочкин ничего не знает. Этот человек Софрон Бобов. <Себя он называет великаном Бобовым. Действительно он очень высокого роста и очень сильный>. Вот портрет Софрона Бобова, нарисованный художником Тутиным. Как видите, портрет очень не ясный, но это потому, что у художника Тутина, когда он рисовал Софрона Бобова, очень тряслись руки. А руки у Тутина тряслись потому, что Софрон Бобов мог каждую минуту разорвать верёвки.
<2>
Я, писатель Колпаков, хожу теперь с повязанной головой. Я уже два месяца не брился, пятнадцать ночей не спал и десять дней не обедал. Я бегал по всему Ленинграду и разыскивал профессора Трубочкина. Но я его не нашёл. Профессор Трубочкин пропал. Зато вчера мне удалось отыскать великана Бобова. Оказалось, что Бобов совсем не великан. Даже я выше его ростом. Но зато Бобов обладает страшным голосом. Когда я спросил его: «где профессор Трубочкин?», Бобов начал мне что-то объяснять, но с таким грохотом, что я ничего не понял. Сначала у меня зазвенело в ушах и закружилось в голове, а потом вдруг стало совсем тихо. Я видел, как Бобов открывал и закрывал рот, и как от этого дрожит на столе посуда, качается на потолке лампа и лежащая на полу катушка с нитками то закатывается под диван, то опять выкатывается из-под дивана обратно. Тогда я понял, что я оглох. Я выскочил на улицу, сел в трамвай и поехал в редакцию. В трамвае передо мной стоял какой-то человек. Я спросил его: «Вы сейчас выходите?» Он мне ничего не ответил. Я подождал немного и спросил опять: «Вы сейчас выходите?» Он опять ничего мне не ответил. Тогда я сказал очень громко: «Да вы выходите сейчас или нет?» Человек повернул ко мне голову и, молча глядя мне в глаза, восемь раз открыл и закрыл рот. Тут я обозлился и закричал на весь вагон: «Да вы выходите или нет?» Вдруг все повернули ко мне головы и стали молча открывать и закрывать рты и махать руками. Тогда я вспомнил, что я ведь оглох. Я поскорее слез с трамвая и пешком пошёл в ушиную лечебницу. Доктор долго ковырял чем-то у меня в ушах, а потом забинтовал мне всю голову. Теперь я хожу с повязанной головой и ничего не слышу. Но где профессор Трубочкин? Если кто услышит что-нибудь о профессоре Трубочкине, то пусть немедленно сообщит об этом по адресу: Ленинград, Дом книги, Редакция журнала «Чиж», писателю Колпакову.
<3>
Профессор Трубочкин лежал на полу, связанный по рукам и ногам толстой веревкой. Рядом, на табурете, сидел очень толстый человек и курил трубку. Это был великан Бобов.
Великанов нет, есть только очень высокие люди. А Бобов даже не был очень высоким человеком. Но сам себя он называл великаном.
— Ты, профессор Трубочкин, знаешь всё, — говорил великан Бобов. — А я ничего не знаю. Почему это так?
— Потому что ты лентяй. Вот почему ты ничего не знаешь, — сказал профессор Трубочкин. — А я знаю так много, потому что я всё время что-нибудь изучаю. Вот даже сейчас, — я лежу связанный, разговариваю с тобой, а сам в голове повторяю таблицу умножения.
— Ох уж эта таблица умножения! — сказал великан Бобов. — Сколько я её ни учил, так и не мог выучить. Одиножды один — четыре! Это я ещё запомнил, а уж больше ничего в голове не осталось!
— Да, наука легко не даётся.
По-видимому, на протяжении публикации историй о профессоре Трубочкине Хармс трансформировал первоначальный замысел. Первая часть содержит свойственный подобным текстам Хармса мотив дискредитации науки.
73. Чиж. 1934. № 2. Автограф — ИРЛИ.
С этого текста произошло рождение еще одного постоянного персонажа журнала — Умной Маши, приключения которой, как и во многих других случаях, сочинялись разными авторами. Возможно, у Хармса ее образ возник по аналогии (инверсии) с Умной Эльзой из сказки братьев Гримм — переводами их сказок намеревался заниматься Хармс.
74. Чиж. 1935. № 1.
75. Чиж. 1935. № 7. Автограф — ИРЛИ.
Сюжеты Леночкиных сказок по конструкции схожи с историями или случаями «взрослого» Хармса.
«Жил был кузнец…» …и положил карандаш — далее зачеркнутый вариант:
— Ну как же, — сказала Леночка. — Разве ты не знаешь о том, что один кузнец ковал подкову и поднял руку с молотком. Вдруг у него в плече что-то щёлкнуло. Кузнец попробовал опустить руку, а она не опускается. Тогда кузнец попробовал хотя бы молоток из рук выпустить. Но пальцы ни за что не разжимались. Кузнец испугался и побежал к своей жене. Жена увидела, что кузнец бежит к ней с вытаращенными глазами и с поднятой рукой, а в руке держит огромный молоток, — закричала и кинулась бежать.
76. Чиж. 1935. № 11.
На обложке предыдущего (10) номера журнала был напечатан текст, предварявший появление публикуемого (его автор тоже Хармс).
Жила была собака. Звали собаку Бубубу. Закричишь «Бубубу!», а собака то из под кровати выбежит, то со стола соскочет, то из под дивана вылезет.
Вот перед вами семь картинок. Посмотрите и скажите, на каких картинках собака есть, а на каких картинках собаки нет. И пока собаку на картинках ищете то, чтобы скорее ее найти, зовите потихонечку: «Бубубу! Бубубу! Бубубу!» (Автограф — ИРЛИ).
77. Чиж. 1935. № 12.
78. Летят по небу шарики.
Возможно, отразились впечатления Хармса от собственных его занятий борьбой джиу-джитсу.
79. Летят по небу шарики. Автограф — ИРЛИ.
80. Летят по небу шарики. Автограф — ИРЛИ.
81. Летят по небу шарики. Автограф — ИРЛИ.
82. Полное собрание сочинений. Т. 3.
83. Полное собрание сочинений. Т. 3. Автограф — ИРЛИ.
Часть текста, по-видимому, утрачена.
В 1930-е гг. была популярна т. н. деловая книга — научно-популярная литература, в игровой форме знакомившая детей с различными областями знаний. Рассказ Хармса принадлежит к этому роду литературы.
84. Полное собрание сочинений. Т. 3. Автограф — ИРЛИ.
85. Костер. 1986. № 12. Автограф — ИРЛИ.
86. Летят по небу шарики (контаминация нескольких вариантов). Автограф — ИРЛИ.
Вариант начала:
— Кто умнее, ёж или заяц? — спросил меня мой знакомый дрозд.
— По-моему, ёж умнее, — сказал я.
— Я тоже так думал, — сказал дрозд. — Но вот я расскажу вам один случай и вы увидите, кто из них умнее.
— Расскажите пожалуйста, — сказал я дрозду.
— Чик! Чирик! Трэк-трук! Дррррр! Фиу-фиу! Вик-вик! Дррррррр! — начал дрозд.
Но я сказал:
— Нет, — сказал я, — я вашего птичьего языка не понимаю. Расскажите мне, пожалуйста, по-человечески.
— Хорошо, — сказал дрозд, перепрыгивая на самую нижнюю ветку. — Я расскажу вам человеческим языком.
И мой знакомый дрозд рассказал мне такую историю.
87. Летят по небу шарики.
Над текстом помета Хармса: «1) Выдумать задание в 2 минуты. Заполнить эту страницу в 10 м. на сюжет: Мальчик Петя Гвоздиков забил гвоздями рояль».
88. Мурзилка. 1987. № 6. Автограф — ИРЛИ (несколько вариантов).
Первый лист автографа публикуемого текста (до слов: «— Когда Пушкин был маленький, у него») перечеркнут и сопровожден пометой Хармса: «Плохо», но мы публикуем его, поскольку дальнейший текст, непосредственно его продолжающий, оставлен автором в неприкосновенности. Текст в угловых скобках перечеркнут, но имеет помету Хармса: «восстановить», поэтому мы его воспроизводим.
Приводим также один из многочисленных вариантов — наиболее пространный и связный:
Пушкин
Сто двадцать лет тому назад многие люди думали так, что самый лучший русский поэт — это старик Державин. И сам Державин знал, что он самый лучший русский поэт. И вот однажды старик Державин сидел в кресле, а перед ним стоял мальчик и звонким голосом читал свои стихи. С первых же слов Державин насторожился. Мальчик стоял в двух шагах от Державина. Он читал слегка нараспев, громко и сильно. Голос его звенел. Державин слушал. Глаза его наполнились слезами. Каждое слово казалось ему прекрасным. И вот, когда мальчик прочитал свои стихи и замолчал, Державин понял, что перед ним стоит поэт ещё лучший, чем он сам. С тех пор прошло много лет, и теперь мы все знаем, что тот мальчик, который читал Державину свои стихи — наш самый лучший, самый любимый, самый великий поэт — Пушкин. У Пушкина было два сына и вот однажды Пушкин сказал про своих сыновей: «Пусть они не будут поэтами, потому что всё равно не напишут стихов лучше, чем писал их отец». Прошло ровно сто лет с тех пор, как умер Пушкин, но лучше Пушкина ещё никто не писал стихов. Мы читаем стихи Пушкина и учим их наизусть. И тот, кто знает наизусть много пушкинских стихов, — тот молодец! И если ты не знаешь ни одного пушкинского стиха, сейчас же достань, где хочешь, какие нибудь пушкинские стихи и выучи их наизусть. И если ты не знаешь, как зовут Пушкина, то запомни, что зовут его Александр Сергеевич. Запомни, что когда Пушкин был маленький, у него была няня, Арина Родионовна. Когда маленький Пушкин ложился спать, няня садилась возле его кроватки и рассказывала ему сказки. Сказки были интересные, страшные, весёлые и смешные. Пушкин слушал няню и просил её рассказать ещё. Но няня говорила: «Поздно, Саша. Пора спать». И маленький Пушкин засыпал. Когда Пушкин подрос, ему наняли учителя француза. Француз говорил с Пушкиным по-французски и научил его по-французски читать и писать. Пушкин читал много французских книг, знал наизусть много французских стихов и даже сам попробовал писать свои стихи по-французски. И вот однажды учителю попалась в руки тетрадь с французскими стихами Пушкина. Учитель начал читать стихи вслух и громко над ними смеяться. И вдруг маленький Пушкин пришёл в бешенство, подскочил к французу, вырвал у него из рук свою тетрадь, бросил её в горящую печку, расплакался и убежал.
Пушкин очень любил свою няню. И даже потом, когда он вырос и стал знаменитым писателем, он всякий раз, когда бывал у себя в селе Михайловском, заходил в маленький домик, где жила его старушка няня, садился с ней на крылечко и просил её рассказывать ему сказки.
Пушкин стоял в двух шагах от Державина и читал громко и слегка нараспев. Голос его звенел.
Державин внимательно слушал. Глаза его наполнились слезами. Каждое слово казалось ему прекрасным. И вот, когда Пушкин кончил читать свои стихи и замолчал, Державин понял, что перед ним стоит поэт ещё лучший, чем он сам. Державин встал с кресла, чтобы обнять и поцеловать нового поэта, а Пушкин повернулся и убежал.
Его искали по всему лицею, но найти не могли.
А. Александров обратил внимание на близость (иногда вплоть до повторения отдельных фраз) оставшегося неопубликованным очерка Хармса «Пушкин» тексту, напечатанному без имени автора в № 2 «Чижа» за 1937 г.
Возможно, опубликованный текст — результат коллективного творчества.
89. Летят по небу шарики (контаминация нескольких вариантов). Автографы — ИРЛИ и РНБ (несколько вариантов).
Приводим наиболее значительные варианты:
<1>
Человечек посмотрел прямо на Володю и нахмурил брови.
— Кто вы такой? — спросил Володю человечек.
— Я Володя Петушков, ученик 1-го класса, 1-ой ступени, — сказал Володя.
— А-а-а! — сказал человек с черной бородой, протягивая Володе руку. — Разрешите с вами познакомиться. Зовут меня Карл Иванович Шустерлинг. Вот это мой домик, в котором я живу. Пойдемте ко мне, я вам покажу интересные книжки с картинками.
Володя вошёл в домик. В домике было две комнаты. В комнатах стояли столы и стулья, а на столах
<2>
— А это мой домик, в котором я живу. Пойдемте ко мне в домик, я покажу вам интересные вещи.
Володя сделал к домику несколько шагов и хотел уже взойти на крылечко, как вдруг земля задрожала, вокруг что-то загудело, подул страшный ветер и через Володину голову полетели огромные комки.
— Скорее! Скорее! — закричал Карл Иванович. — Скорее бегите за мной! Начинается землетрясение!
Карл Иванович схватил Володю за руку и побежал с ним в поле.
Небо потемнело и покрылось тучами. Из туч блистали яркие молнии и грохотал такой гром, что у Володи заломило в ушах и заныли зубы.
— Куда мы бежим? — крикнул Володя Карлу Ивановичу.
— А-о-а! — прокричал что-то Карл Иванович. Разобрать слов было невозможно, так вокруг звенело, свистело и грохотало.
— Что-о-о? — крикнул Володя.
— И-и-э-э-у-у! — отвечал что-то Карл Иванович, продолжая бежать вперед и таща за собой Володю.
90. Летят по небу шарики. Автограф — ИРЛИ.
91. Отдельное изд.: Л., 1940.
92. Современная драматургия. 1992. № 1. Автографы и машинопись с правкой — ИРЛИ и РНБ.
Печатается по тексту первой публикации.
Основной текст сохранился в виде машинописи с правкой Хармса и режиссерскими ремарками основательницы и режиссера Петроградского театра марионеток Л. В. Шапориной. В начале 1935 г. Театр марионеток был создан при Союзе писателей и просуществовал чуть больше года. Для этого театра и была написана пьеса, которая, как явствует из пометы Шапориной на ее тексте, была сдана в окончательном виде 8 августа, но репетиции начались уже 5 августа. Премьера состоялась в октябре 1935 г. Наряду с машинописным текстом сохранился автографический вариант (без начала и окончания) — вероятно, первая редакция пьесы, имеющая существенные отличия, которую приводим ниже:
Исчезновение Вертунова
(конец первого действия)
Директор. Сейчас выступит знаменитый факир Хариндрона́та Пиронгроха́та Чери́нгромбо́м бом ха́та! Он приехал из Индии и привез с собой страшную ядовитую змею. Сейчас он покажет вам удивительные индусские фокусы. Смотрите на него.
Что! Вы опять тут! Держите его! Убью!
Факир. Бангалибамба усурсенкус тетер граха́!
Директор. А! Хорошо, хорошо, сейчас объясню. Дорогие зрители! Факир Хариндрона́та Пиронгроха́та Чери́нгромбо́м бом ха́та просит сказать вам, что сейчас он покажет индусский фокус с волшебным ящиком. Факир Хариндрона́та Пиронгроха́та Чери́нгромбо́м бом ха́та просит обратить ваше внимание на то, что ящик совершенно пустой.
Директор. Ах, а где же змея?
Факир. Граха́.
Директор. Граха́. Исчезла! Вот здорово! А что, если в ящик
Факир. Граха́.
Директор. Вот это интересно! Ну-ка, попробуем!
Факир. Граха́.
Директор
Вертунов
Директор
Вертунов. Очень бы хотелось выступить-то!
Директор. Сейчас! Обождите минутку!
Факир. Граха́.
Директор. Вот это здорово! Наконец-то я от него избавлюсь! Ура! Вертунов! Идите скорее сюда!
Вертунов. Зачем же в ящик?
Директор. Ну скорее, скорее!
Факир
Вертунов. Зачем в ящик! Не хочу в ящик! Пустите!
Факир. Граха́.
Директор. Граха́! Исчез! Вертунов граха́! Исчез Вертунов! Ура-а-а!
Второе отделение
Директор. Ну вот, начинаем наше второе отделение. Вертунова больше нет, и никто не будет нам мешать… Смотрите! Вы видите на арене стеклянный аквариум. Так вот, артисты наденут водолазные костюмы, спустятся в аквариум и будут под водой проделывать свои номера. Это очень опасно: аквариум может разбиться, и тогда вода зальет весь цирк. Но Вертунова нет, нам никто мешать не будет, и потому все пройдет благополучно! Сейчас выступит канатная балерина Арабелла Мулен-Пулен. Музыка.
Клоун. Ой-ой-ой! Какой тяжелый ящик! Ваня Крюкшин, пойди-ка сюда!
Клоун. Ну-ка, помоги мне сдвинуть этот ящик.
Ваня. Сейчас.
Ваня. Почему же он такой тяжелый!
Клоун. Знаешь что? Давай откроем ящик и посмотрим, что там внутри.
Ваня. Правильно! Давай откроем!
Ваня. Вот так штука! Пустой, а такой тяжелый!
Клоун. Что это?
Ваня. Что это?
Голос из ящика. О! Выньте меня из ящика!
Клоун. Кто там?
Голос из ящика. Это я! Вертунов!
Клоун. Где же ты?
Вертунов. В ящике!
Клоун. Ты видишь Вертунова?
Ваня. Нет.
Клоун. И я не вижу!
Голос. Ой, спасите! Ой, помогите!
Ваня. Вот так штука!
Клоун. Как же это так?
Вертунов. Ой! Да меня тут какой-то факир, что ли, в этот ящик посадил. А в ящике-то два дна. Я под второе-то дно и провалился. А потом меня что-то сверху прижало, и оказался я в темноте. Я слышал, как тут говорили, что будто я куда-то пропал, а никуда я не пропал! Все время тут и сидел! Ой! А теперь мне руки и ноги свело, и спина даже болит! Ой! Помогите мне вылезти из ящика!
Клоун. Сейчас, сейчас!
Вертунов. Ой, больно! Ой-ой-ой-ой!
Клоун. Ничего, ничего! Потерпи немного! Сейчас мы тебя вытянем!
Клоун и Ваня. Ай-ай-ай! Что это с ним?
Вертунов. Что же это со мной? А? Что вы со мной сделали?
Клоун. Да мы вас вытаскивали из ящика и немножко растянули.
Вертунов. Немножко растянули! Я вам покажу, как меня растягивать! Куда же я таким покажусь? Какой я был раньше красивый! А теперь на кого же я похож?
Клоун. Успокойтесь, товарищ Вертунов! Вы вовсе уж не такой смешной, как вы думаете. Посмотрите на себя в зеркало.
Вертунов. Где у вас тут зеркало?
Клоун. А вот посмотритесь в аквариум.
Вертунов. Что! Это я такой! Нет! Нет, нет! Это зеркало врет! Это зеркало врет! Врет! врет!
Вертунов. Караул! Вода!
Ваня. Вода! Вода!
Клоун. Аквариум разбился! Спасайтесь!
Вертунов. Вода! Караул! Тонем! Спасите!
Директор. Брр. Брр. Пуф. Пуф. Вот так история! Этот Вертунов (чтоб ему пусто было!) появился, говорят, опять и разбил аквариум. Пуф. Пуф. Цирк залило водой.
Зоя. Ах, ах! Что такое случилось! Я, кажется, под водой!
Директор. Да. Вертунов (чтоб ему пусто было!) разбил, говорят, аквариум, и вода залила весь цирк.
Зоя. Ах, какой ужас.
Директор. А мы не успели надеть водолазные костюмы!
Факир. Директор! Директор!
Директор. А! Это вы, факир Хариндрона́та Пиронгроха́та Чери́нгромбо́м бом ха́та!
Факир. Какой я факир! Какой я бом бом ха́та! Где моя змея!
Директор. Как же это, вы индус и вдруг по-русски говорите?
Факир. Какой я индус! Не индус я! Да не в этом дело! Где моя змея? Ведь если она вырвется из ящика, она всех съест! Где моя змея?
Директор. С одной стороны вода, с другой стороны змея. Что делать?
Лепехин. Тпр… Нноо! Тпр… Говорят тебе тпрр! Эй! Что такое случилось?
Директор. Мы все утонули!
Лепехин. Что?… Тпрр!.. Что такое?… Тпрр, говорят тебе! Тпр!
Директор. Значит, я утонул. Но тогда, значит, я умер!
Силач. Объясните мне, что это значит?
Директор. Это значит, что мы все утонули и умерли.
Силач. Ничего не понимаю!
Директор. Я тоже ничего не понимаю! Если я умер, то я не могу двигаться. А ну-ка пошевелю рукой. Шевелится! Ну-ка, пошевелю ногой! Тоже шевелится! Ура! Значит, я жив!.. Но как же так?… Аааа! Начинаю понимать. Ура! Все понял! Мы находимся под водой, но от воды с нами ничего не делается, потому что мы деревянные!
Балерина. Ах! Ах! Ах! Ах! Я, кажется, утонула!
Директор. Да, мы все утонули, но так как мы деревянные, то с нами от воды ничего не делается.
Балерина. Фу, какие вы глупости говорите! Нет! Нет! Нет! Какая же я деревянная, если я такая красивая!
Директор. А вот голова моя тоже деревянная, а очень, очень умная!
Балерина. Ах! Смотрите! Что это такое плывет сюда?
Директор. Где? Это? Ой-ой-ой-ой-ой! Спасайся, кто может! Это индусская змея! Она вырвалась из ящика, и теперь она нас всех съест!
Балерина. Змея! Спасите! Спасите!
Факир. Где моя змея? Где змея? Не видали вы мою змею? Где моя змея?
Вертунов. Где этот халдей, или факир, или как его там! Попадись он только мне! Я его самого в ящик засажу! Ведь какой я был раньше красивый! А теперь на что я стал похож? Ну что это за ноги? Тпфу! Смотреть на них не могу! А рука? Тпфу! Еще хуже, чем нога! Ооооо! Попадись мне только этот факир!
Директор. Хоть голова у меня и деревянная, а очень, очень умная! Я выдумал, как освободиться от воды и от змеи! Вот этим ломом я пробью в полу дырку, и вода через эту дырку вытечет в подвал. А потом я этим ломом убью змею! Вот как я ловко придумал своей деревянной головой! Ну-с, начинаю.
Вертунов. Где этот факир? Попадись мне этот факир!
Вертунов. Ой! Что это? Никак змея! Ой, спасите! Ой-ой-ой-ой-ой!
Факир. Где моя змея! Где моя змея!
Факир. Вот она! Вот она!
Вертунов. А! Вот ты где!
Факир. Что вам угодно?
Вертунов. Ты факир?
Факир. Да, я факир!
Вертунов. Это твой ящик?
Факир. Да, это мой ящик.
Вертунов. А! Вот тебя-то мне и нужно! Это ты меня в этот ящик посадил?
Факир. Я по-русски не понимаю.
Вертунов. Нет, это, брат, врешь! Только что по-русски говорил, а сейчас вдруг сразу и не понимаю! Полезай в ящик!
Факир. Ой, я не виноват!
Вертунов. А кто же виноват?
Факир. Это директор велел мне вас в ящик посадить.
Вертунов. Врешь?
Факир. Честное слово.
Вертунов. Хм… Пойду поймаю директора.
Факир. Пока Вертунов ищет директора, удеру-ка я домой!
Директор. Куда это вы спешите?
Факир. Да вот поймал змею в ящик и спешу ее поскорее домой отнести.
Директор. А змея уже в ящике?
Факир. Ну да, она чуть Вертунова не задушила.
Директор. Как Вертунова?
Факир. Ну да, она обвилась вокруг Вертунова и чуть-чуть его не задушила. Но я ее дудочкой в ящик заманил и Вертунова спас.
Директор. Да зачем же вы Вертунова спасли! Значит, он опять тут!
Факир. Тут, тут и вас разыскивает.
Директор. Вертунов опять тут! Опять будет нам мешать! Да подайте мне Вертунова! Я его в бараний рог изогну!
Вертунов
Вертунов. Товарищ директор! Товарищ директор!
Вертунов. Что это с ним?
Директор
Вертунов. Вот то-то и оно-то! Теперь меня и узнать нельзя! А все это из-за вас! Запихали меня в ящик! Я там чуть не задохнулся! А потом меня ваши клоуны вытаскивали из ящика и вон как вытянули! Ну, на кого я стал теперь похож! А какой я был раньше красивый!
Директор. Да ведь вы теперь в тысячу раз интереснее стали! Ведь вы теперь стали великаном. Вы теперь перед публикой выступать можете! Хотите выступить?
Вертунов. Знаем, как это выступить! Вы меня опять в ящик посадите!
Директор. Да нет же! Теперь вы можете выступить по-настоящему. Выступите, пожалуйста!
Вертунов. Не хочу!
Директор. Ну, пожалуйста! Я прошу вас! Выступите!
Вертунов. Ой, не знаю. Надо подумать.
Директор. Вот хорошо. Пойдите, подумайте, а потом и выступите.
Вертунов. Ну хорошо, я пойду подумаю!
Директор. Вот ведь чудеса. Какой был плюгавенький, а теперь какой интересный стал. Обязательно упрошу его, чтобы он выступил. А сейчас выступит…
Помимо приведенного, дополнительным свидетельством об общем замысле пьесы может служить фрагмент текста (автограф), имеющий авторское заглавие:
К цирку Шардам
вставные номера
Директор: Жила была Эстер Бубушвили. И вот села она однажды на верблюда и поехала через пустыню в гости к своей тёте.
Клоун: Ай ай ай!
Др.: Воды нигде нет! ай ай ай!
Клоун:
Кл.: Так хочется пить!
Др.: Так хочется пить!
Кл.: А знаете что?
Др.: Что?
Кл.: Я принесу ей воды!
Др.: Вот это хорошо!
Др.: Сейчас! Подождите немного. Вам сейчас принесут воды. Да подождите же! Сейчас вам принесут воды.
Др.: Ну вот выпейте воды.
Др.: Пустыня! Солнце! Песок! Горячий ветер! Эстер Бубушвили едет в гости к своей тёте.
Немку Матильду и вообще ситуацию проглатывания, которая в финале идентифицируется с актом любви, можно соотнести с «Крокодилом» Достоевского (любопытно, что из этой повести Хармс использовал в своих текстах имена четырех из всего пяти ее персонажей).
Сцена
Сцена
В тексте «К Цирку Шардам вставные номера»:
Материалы настоящего Дела уже публиковались[16]. Точно названное в «Предварительной справке» А. Б. Устинова[17], это Дело, конечно, не было ни в исторической перспективе, ни по составу подследственных обращенным против ОБЭРИУ: в конце 1931 г. ОБЭРИУ как объединение уже довольно долгое время нигде не фигурировало и никак не проявляло себя, а среди 7 человек, проходивших по Делу № 4246–31 г., лишь трое (Хармс, Введенский и Бахтерев) в 1927–1928 гг. к нему принадлежали. Упоминаемые в допросах (навязанные подследственным?) Е. Шварц, Н. Олейников, С. Маршак, Л. Липавский (помимо одного лишь Н. Заболоцкого) — все это люди, имевшие прямое отношение к детскому сектору Ленинградского государственного издательства, и очевидно, что именно таково было направление удара ОГПУ.
1-й том Дела на 145 листах[18] дает документированную картину ареста и следствия: ордера на аресты и обыски, протоколы допросов, обвинительное заключение, постановления выездной сессии Коллегии ОГПУ. Ниже следует обзор документов Дела и публикация протоколов допросов, в которых орфография и пунктуация приведены в соответствие с современными нормами, не отмечаются особо вставки и не воспроизводятся зачеркнутые отдельные слова и фразы (за исключением большого перечеркнутого фрагмента в протоколе допроса И. Андроникова, который приводим ввиду его содержательности).
10 декабря 1931 г. по «Постановлению о производстве обыска и задержании подозреваемого» в квартире № 8 дома 11/1 по Надеждинской улице произведен обыск у Д. И. Ювачева (Хармса), который «подозревается в том, что он является участником антисоветской нелегальной группировки литераторов» (л. 2). Из протокола обыска следует, что «взято для доставления в ПП ОГПУ <…> мистическая литература, рукописи и разная переписка», а комната опечатана. При обыске Хармса не было, а присутствовал его отец И. П. Ювачев и дворник А. А. Дружина, за которую, по ее неграмотности, расписался муж сестры Хармса В. Грицин (л. 3–3 об.). Арестован Хармс был в тот же день на квартире своего приятеля П. П. Калашникова (о нем см. ниже) и заполнил «Анкету арестованных и задержанных с зачислением за ОГПУ» (л. 5–5 об.). Далее в Деле следует ордер от 25 декабря на распечатание комнаты Хармса, «выемку вещественных доказательств» и вновь опечатание (л. 6). Трудно судить, почему и каким образом именно к 25 декабря выяснилось, «что в запечатанной квартире <…> остались вещественные доказательства, могущие дополнить следственный материал» (л. 7), но в протоколе значится изъятие в этот день «одного ящика с разными рукописями» в присутствии И. П. Ювачева и управдома Кильдеева (л. 8–9), чья фамилия отчетливо напоминает хармсовского персонажа Калдеева из его стихотворения «Фадеев, Калдеев и Пепермалдеев…» (т. 1, 115).
Далее следуют аналогичные материалы, касающиеся А. Введенского: ордер и постановление о производстве обыска и аресте от 10 декабря 1931 г. по адресу: Съезжинская, д. 37/65, кв. 14 (л. 10–13); протокол обыска с указанием об изъятии «разной переписки личного характера и рукописей» и опечатании «одного книжного шкафа» (л. 14–15 об.)[19]. Введенский оказался в тюрьме с чемоданом, 10 белыми воротничками, прибором для чистки ногтей, двумя бумажниками, литфондовским билетом № 483, фотокарточкой и другими мелочами (квитанция о принятии вещей — л. 17).
Следующий комплект стандартных документов от 10 декабря 1931 г. — на обыск и арест П. П. Калашникова по адресу: Петропавловская ул., д. 4, кв. 36 (л. 18–19). Согласно протоколу, изъяты: «1) разная переписка и рукописи; 2) книги разные, 12 шт.; 3) бинокль полевой; 4) кинжалы 2; 5) значки разные; 6) печать; 7) ковер; 8) мешок. (Кинжалы — старинный французский и китайский)». Комната опечатана. Указано о задержании на квартире Калашникова Хармса (л. 20). Из анкеты арестованного следует, что Петр Петрович Калашников родился в Астрахани 13 ноября 1893 г., окончил университет. Имеет мать, Анну Федоровну, 55 лет, акушерку, проживающую в Астрахани. По окончании университета в 1916 году преподавал в ряде высших учебных заведений вплоть до 1929 г., а с этого времени «занимаюсь рисованием, что служит средством к существованию» (л. 21–21 об.).
10 декабря 1931 г. выписан ордер на обыск и арест А. В. Туфанова, из квартиры которого на Нижегородской ул., д. 12, кв. 12, согласно протоколу, изъяты: «1) рукописи; 2) переписка; 3) документы; 4) разные книги; 5) кинжалы 2; 6) золотая монета в 5 руб. старой чеканки», а комната опечатана (л. 22–24).
В тот же день был арестован Н. М. Воронич в своей квартире в Мытнинском пер., д. 5, кв. 30. На обыске изъяты: «1) разная переписка; 2) рисунки собственного творчества; 3) фотокарточки и документы» (л. 32–33, 35). Из «Анкеты» следует, что Николай Михайлович Воронич родился в г. Вильно 15 августа 1888 г., окончил Чугуевское военное училище «военного времени», затем Академию художеств. Имеет жену, Веру Артуровну Гвоздецкую, и сестер: Ольгу Михайловну Равицкую, архитектора, Наталию Михайловну Барик, сестру милосердия, и Марию Михайловну Ковалевскую, проживающую в Вильно. До 1 марта 1917 г. служил в Главном штабе Северо-Западного фронта; затем — в Петроградском секторе войск внутренней охраны; на момент ареста — преподаватель изобразительного искусства в 56-й трудовой школе (л. 34–34 об.).
Наконец, последний из арестованных 10 декабря все по тому же Делу — И. Л. Андроников. На его квартире в Саперном переулке, д. 11, кв. 53, как и у остальных пяти «подельников», был произведен обыск и изъяты: «1) разная переписка и редакционный материал в рукописях; 2) рукопись в гранках Меркульевой „Фабрика точностей“; 3) различные старые обращения к народу в период с 1917–1918 г. (Обращения принадлежат Анне Яковлевне Гуревич)» (л. 36–38). С марта по сентябрь 1931 г. И. Андроников являлся секретарем редакции журналов «Еж» и «Чиж», а с 1 сентября — секретарем детского сектора издательства «Молодая гвардия» («Анкета», л. 39–39 об.).
Таким образом, 10 декабря были арестованы Хармс, Введенский, Калашников, Туфанов, Воронич и Андроников.
14 декабря по тому же Делу арестован И. В. Бахтерев, проживавший по ул. Некрасова, д. 60, кв. 81, где в результате обыска изъяты «разные рукописи гр. Бахтерева» и опечатана комната (л. 26–30). В «Анкете для арестованных и задержанных» записано, что Игорь Владимирович Бахтерев родился в Ленинграде в августе 1908 г. Окончил 101-ю советскую школу и Высшие курсы искусствоведения. Имеет мать Анну Ивановну, 46 лет, бухгалтера завода им. Ленина, и брата Олега Владимировича, токаря завода Марти. Работал журналистом «в ленинградских и московских газетах и журналах. Теперь работаю в „Молодой гвардии“» (л. 30).
Так была собрана семерка обвиняемых по Делу об «антисоветской нелегальной группировке писателей» (как формулировало ОГПУ в момент их ареста), и все семеро помещены в ДПЗ.
«Справочно-документальная» часть Дела завершается «Постановлениями о предъявлении обвинения и избрании меры пресечения»; все они выписаны 28 декабря 1931 г., а объявлены им, согласно подписям обвиняемых, 14 января 1932 г. Из них следует, что Хармс, Введенский, Туфанов и Бахтерев являются членами антисоветской группы писателей; Калашников «изобличается в том, что на его квартире происходили систематические сборища антисоветской группы лиц, а также в том, что вел систематическую антисоветскую агитацию»; Воронич «состоит участником антисоветской группы литераторов и художников, систематически собиравшихся на квартире у Калашникова», и всех их постановлено привлечь в качестве обвиняемых по ст. 58–10 УК РСФСР[20], а «мерой пресечения способов уклонения от следствия и суда избрать содержание под стражей в ДПЗ» (л. 43–48).
Что касается И. Андроникова, то до 29 января 1932 г. в Деле отсутствует какой-либо касающийся его судьбы документ, а 29 января вынесено «Постановление об изменении меры пресечения способов уклонения от следствия и суда», которое гласит: «<…> принятую в отношении гр. Андроникова И. Л. меру пресечения (содержание под стражей в ДПЗ) изменить на освобождение из-под стражи» (л. 40).
Далее следуют протоколы допросов всех участников Дела.
Исследования «жанровых» свойств таких текстов, в изобилии появившиеся в последнее десятилетие, продемонстрировали как сугубо прагматические мотивировки «откровенного» их содержания, так и абсолютно ирреальные. В этом смысле, как ни абсурдно прозвучит наше утверждение, дать достоверную и убедительную трактовку названных материалов, полагаем, одновременно и очень просто, и совершенно невозможно.
Посему уклоняемся от этого пути, а лишь отметим некоторые внешние обстоятельства.
Вот, прежде всего, хронология хода следствия: первым после ареста, 11 декабря, допрошен Хармс, 12 декабря — Введенский, Калашников, 13 — Введенский, Туфанов, 15 — Введенский, 16 — Воронич, 18 — Хармс, 20 — Введенский, Андроников, 23 — Хармс, Бахтерев, 26 — Введенский, 1 января 1932 г. — Хармс, 3 — Калашников, Туфанов, 9 — Воронич, Введенский, 10 — Введенский, 13 — Хармс, 17 — Введенский, 27 — Введенский, Андроников.
Заметно, что более всего следствию надобен был Введенский, которого допрашивали сначала три дня подряд (как никого другого), потом еще был период допросов в два дня подряд, и вообще интенсивнее других; что Воронич, например, понадобился следователю лишь через шесть дней после ареста, Андроников же — лишь через 10 дней; Бахтерев, присоединенный к Делу через несколько дней после ареста остальных шестерых участников, дожидался допроса более недели — и это оказался исключительно короткий и его единственный допрос.
Все протоколы (кроме протокола последнего допроса А. Введенского и протоколов допросов И. Андроникова) написаны рукой следователя. Очевидно, что после беседы с подследственным следователь А. Бузников «переводил» их показания на сухой, казенный язык протокола, ни на минуту не выпуская из виду конечную цель следствия, подтасовывая под нее сведения, полученные от арестованных. Это предположение ярко подтверждает разница стиля, языка, допустим, последнего протокола допроса А. Введенского, написанного собственноручно, и протоколов его же предыдущих допросов.
О том, что следствие необходимо было привести к определенному результату, говорит и тот факт, что особенно навязчиво проходят в показаниях разных подследственных одни и те же фамилии: Маршак, Олейников, Е. Шварц, Заболоцкий. Но так же несомненно, что многое из записанного в протоколах (особенно Введенского и Хармса) адекватно их творческому и жизненному мироощущению.
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
1. Фамилия
2. Имя, отчество
3. Возраст (год рождения)
4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство, подданство)
5. Местожительство (постоянное и последнее)
6. Род занятий (последнее место службы и должность)
7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, занятия до революции и последнее время)
—
8. Имущественное положение (до и после революции допрашиваемого и его родственников)
9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальная, где, когда и т. п.)
10. Партийность и политические убеждения
11. Сведения об общественной и революционной работе
12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее)
13. Служба у белых
Показания по существу дела
Допросил А. Бузников <подпись>
(л. 49–50)
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 51 об. — 53)
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 53 об. — 56)
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 57–59)
Допросил А. Бузников <подпись>
(л. 59 об. — 62)
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
1. Фамилия
2. Имя, отчество
3. Возраст (год рождения)
4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство или подданство)
5. Местожительство (постоянное и последнее)
6. Род занятий (последнее место службы и должность)
7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, род занятий до революции и последнее время)
8. Имущественное положение (до и после революции допрашиваемого и его родственников)
9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальная, где, когда и т. п.)
10. Партийность и политические убеждения
11. Сведения об общественной и революционной работе
12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее)
13. Служба у белых
Показания по существу дела
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 63–64 об.)
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 65 об. — 68 об.)
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 69–69 об.)
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 70 об. — 73 об.)
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 74 об. — 77 об.)
Допросил: Л. Бузников <подпись>
(л. 78–81 об.)
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 82–82 об.)
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 83–83 об.)
<написано рукой А. Введенского:
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
1. Фамилия
2. Имя, отчество
3. Возраст (год рождения)
4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство или подданство)
5. Местожительство (постоянное и последнее)
6. Род занятий (последнее место службы и должность)
7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, род занятий до революции и последнее время)
8. Имущественное положение (до и после революции, допрашиваемого и его родственников)
9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальная, где, когда и т. п.)
10. Партийность и политические убеждения
11. Сведения об общественной и революционной работе
12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее)
13. Служба у белых
Показания по существу дела —
Допросил <подпись> (Бузников А. В.)
(л. 87–88)
Допросил <подпись> (Бузников А. В.)
(л. 89 об. — 90 об.)
Допросил: (Бузников А. В.) <подпись>
(л. 91–91 об.)
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
1. Фамилия
2. Имя, отчество
3. Возраст (год рождения)
4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство или подданство)
5. Местожительство (постоянное и последнее)
6. Род занятий (последнее место службы и должность)
7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, род занятий до революции и последнее время)
8. Имущественное положение (до и после революции допрашиваемого и его родственников)
9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальная, где, когда и т. п.)
10. Партийность и политические убеждения
11. Сведения об общественной и революционной работе
12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее)
13. Служба у белых
Показания по существу дела:
Допросил: (А. Бузников) <подпись>
(л. 93–98 об.)
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 99–100)
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
1. Фамилия
2. Имя, отчество
3. Возраст (год рождения)
4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство или подданство)
5. Местожительство (постоянное и последнее)
6. Род занятий (последнее место службы и должность)
7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, род занятий до революции и последнее время)
8. Имущественное положение (до и после революции допрашиваемого и его родственников)
9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальн., где, когда и т. п.)
10. Партийность и политические убеждения
11. Сведения об общественной и революционной работе
12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее)
13. Служба у белых
Показания по существу дела
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 101–102)
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
1. Фамилия
2. Имя, отчество
3. Возраст (год рождения)
4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство или подданство)
5. Местожительство (постоянное и последнее)
6. Род занятий (последнее место службы и должность)
7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, род занятий до революции и последнее время)
8. Имущественное положение (до и после революции допрашиваемого и его родственников)
9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальн., где, когда и т. п.)
10. Партийность и политические убеждения
11. Сведения об общественной и революционной работе
12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее)
13. Служба у белых
Показания по существу дела
Допросил: (Бузников А. В.) <подпись>
(л. 103–104 об.)
Допросил: (Мельников В. С.) <подпись>
(л. 105 об. — 106 об.)
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА[22]
1. Фамилия
2. Имя, отчество
3. Возраст (год рождения)
4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство или подданство)
5. Местожительство (постоянное и последнее)
6. Род занятий (последнее место службы и должность)
7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, род занятий до революции и последнее время)
8. Имущественное положение (до и после революции допрашиваемого и его родственников)
9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальн., где, когда и т. п.)
10. Партийность и политические убеждения
11. Сведения об общественной и революционной работе
12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее)
13. Служба у белых
Показания по существу дела
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 111–116 об.)
Допросил: А. Бузников <подпись>
(л. 117–117 об.)
На этом заканчиваются протоколы допросов.
Далее следует «Обвинительное заключение по Делу № 4246–31 г. об антисоветской группе писателей в детском секторе Ленинградского Государственного издательства», утвержденное зам. полномочного представителя ОГПУ в Ленинградском военном округе И. Запорожцем 31 января 1932 г. и утвержденное прокурором Ленинградской области 14 марта 1932 г. Приведем из этого текста раздел.
ПП ОГПУ в ЛВО ликвидирована антисоветская группа литераторов в детском секторе издательства «Молодая гвардия» (б. детский отдел ЛЕНОТГИЗ’а).
Группа организовалась в 1926 г. на основе к<онтр>р<еволюционных> монархических убеждений ее участников и вступила на путь активной к. — рев. деятельности.
Группа первоначально оформилась в нелегальный орден «ДСО» или «Самовщину», и а<нти>с<оветская> деятельность ее ограничивалась составом ордена.
В 1928 г. из состава ордена выделилась группа литераторов, активизировавшая свою а/с деятельность путем использования советской литературы и к.-р. деятельности среди гуманитарной интеллигенции (преимущественно литераторов и художников).
Антисоветская деятельность группы заключалась:
1. В регулярных нелегальных собраниях и обсуждении текущих политических проблем, вопросов идеологической борьбы с Советской властью, а/с произведений участников группы.
2. В вербовке новых членов в антисоветскую группу.
3. В политической борьбе с Советской властью методами литературного творчества:
а) путем протаскивания в печать литературных произведений для детей, содержащих к.-р. идеи и установки;
б) путем создания и нелегального распространения не предназначенных для печати литературных произведений для взрослых;
в) путем использования «заумного» творчества для маскировки и зашифровывания контрреволюционного содержания литературного творчества группы.
4. В организованной деятельности по захвату влияния на детский сектор издательства «Молодая гвардия», вовлечению в группу работников сектора, в целях укрепления и расширения антисоветской деятельности группы в области детской литературы (л. 120–122).
Далее в разделах: I. Возникновение антисоветской группы детских литераторов и ее состав; II. Политические установки группы; III. Практическая антисоветская деятельность группы; V[24]. Влияние группы на детский сектор издательства «Молодая гвардия» (по всему делу — в показаниях обвиняемых и в делопроизводстве ОГПУ — детский сектор приписывают то к ГИЗу, то к «Молодой гвардии»); VI. Связь члена группы Туфанова с белоэмигрантскими кругами, — обильно цитируя показания подследственных, доказывается их вина (л. 122–140).
РЕЗОЛЮТИВНАЯ ЧАСТЬ. На основании изложенного нижепоименованные <…>
ОБВИНЯЮТСЯ В ТОМ, ЧТО:
ХАРМС (ЮВАЧЕВ) ДАНИИЛ ИВАНОВИЧ — БУДУЧИ ВРАГОМ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ И МОНАРХИСТОМ ПО УБЕЖДЕНИЮ —
а) являлся идеологом и организатором антисоветской группы литераторов;
б) сочинял и протаскивал в детскую литературу политически враждебные идеи и установки, используя для этих целей детский сектор ЛЕНОТГИЗ’а;
в) культивировал и распространял особую поэтическую форму «зауми» как способ зашифровки антисоветской агитации;
г) сочинял и нелегально распространял антисоветские литературные произведения —
ВИНОВНЫМ СЕБЯ ПРИЗНАЛ — пр. пр. ст. 58–10 У. К.
ВВЕДЕНСКИЙ АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ — БУДУЧИ ВРАГОМ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ И МОНАРХИСТОМ ПО УБЕЖДЕНИЮ —
а) являлся членом руководящего ядра антисоветской группы литераторов;
б) сочинял и протаскивал в детскую литературу политически враждебные идеи и установки, используя для этих целей детский сектор ЛЕНОТГИЗ’а;
в) культивировал и распространял поэтическую форму «зауми» как способ зашифровки антисоветской агитации;
г) сочинял и нелегально распространял антисоветские литературные произведения —
ВИНОВНЫМ СЕБЯ ПРИЗНАЛ — пр. пр. ст. 58–10 У. К.
ТУФАНОВ АЛЕКСАНДР ВАСИЛЬЕВИЧ — БУДУЧИ ВРАГОМ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ И ВЕЛИКОДЕРЖАВНЫМ НАЦИОНАЛИСТОМ ПО УБЕЖДЕНИЮ —
а) являлся идеологом и организатором антисоветской группы литераторов под названием «заумный орден ДСО»;
б) являлся корреспондентом белоэмигрантских газет;
в) сочинял и распространял антисоветские литературные произведения —
ВИНОВНЫМ СЕБЯ ПРИЗНАЛ — пр. пр. ст. 58–10 У. К.
КАЛАШНИКОВ ПЕТР ПЕТРОВИЧ — БУДУЧИ ВРАГОМ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ И МОНАРХИСТОМ ПО УБЕЖДЕНИЮ —
а) состоял членом антисоветской группы литераторов и предоставлял свою квартиру для собраний группы;
б) вел контрреволюционную агитацию монархического характера;
в) сочинял и распространял антисоветские произведения;
г) предоставлял свою библиотеку, состоящую из оккультно-мистических и монархических старых изданий в пользование антисоветски настроенным лицам —
ВИНОВНЫМ СЕБЯ ПРИЗНАЛ — пр. пр. ст. 58–10 У. К.
ВОРОНИЧ НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ — БУДУЧИ ВРАГОМ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ И МОНАРХИСТОМ ПО УБЕЖДЕНИЮ —
а) являлся членом антисоветской группы;
б) вел контрреволюционную агитацию монархического характера.
ВИНОВНЫМ СЕБЯ ПРИЗНАЛ — пр. пр. ст. 58–10 У. К.
БАХТЕРЕВ ИГОРЬ ВЛАДИМИРОВИЧ — БУДУЧИ ВРАГОМ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ —
а) являлся активным членом антисоветской группы литераторов.
ВИНОВНЫМ СЕБЯ ПРИЗНАЛ — пр. пр. ст. 58–10 У. К.
Посему —
ПОЛАГАЛ БЫ:
По согласованию с Прокуратурой дело направить на внесудебное разбирательство Коллегии ОГПУ с перечислением за ней арестованных.
Вещественные доказательства,
отобранные при обыске у:
1. ЮВАЧЕВА (ХАРМС) Д. И. — рукописи, разная переписка и 10 мистико-оккультных книг.
2. ВВЕДЕНСКОГО А. И. — разная переписка.
3. ТУФАНОВА А. В. — рукописи, переписка, разные книги в колич. 7 экз., кинжала два.
4. КАЛАШНИКОВА П. П. — переписка, рукописи, 12 книг, бинокль полевой, два кинжала, знаки отличия старого режима.
5. ВОРОНИЧА Н. П. — переписка, порнографические рисунки, фотокарточки.
6. БАХТЕРЕВА И. В. — разная переписка — КОНФИСКОВАТЬ.
Отобранные у вышеуказанных лиц в ДПЗ вещи по квитанциям, также отобранные при обыске у
1. КАЛАШНИКОВА П. П. — мешок и ковер —
2. ТУФАНОВА А. В. — золотой пятирублевик старой чеканки, сданный в ДПЗ, —
ВОЗВРАТИТЬ ИМ ПОД РАСПИСКУ.
В отношении АНДРОНИКОВА ИРАКЛИЯ ЛУАРСАБОВИЧА за недоказанностью его вины — ДЕЛО ПРЕКРАТИТЬ.
УПОЛНОМОЧЕННЫЙ:
4 ОТД СПО Бузников <подпись>
НАЧ. СЕКР. ПОЛИТИЧ. ОТДЕЛА:
Лундин-Горин <подпись>
СОГЛАСЕН: НАЧ. СОУ: <подпись> (л. 141–144)
21 марта 1932 г. состоялось заседание выездной сессии Коллегии ОГПУ, которое, согласно протоколам, слушало дела обвиняемых и постановило:
«Бахтерева Игоря Владимировича из-под стражи освободить, лишив права проживания в Московской, Ленинградской обл. и погранокругах сроком на ТРИ года, считая срок с 14/XII-31 г.».
«Введенского Ал-дра Ивановича из-под стражи ОСВОБОДИТЬ, лишив права проживания в Московской, Ленинградской обл., Харьковском, Киевском, Одесском окр., СКК, Дагестане, Казани, Чите, Иркутске, Хабаровске, Ташкенте, Тифлисе, Омске, Омском р-не, на Урале и погранокругах сроком на ТРИ года, считая срок с 10/XII-31 г.». На обороте этой выписки из протокола отметка: «На заседании Президиума ЦИК СССР от 27.5.36 г. судимость с Введенского снята».
«Воронича Николая Михайловича (Павловича) выслать в Казахстан сроком на ТРИ года, считая срок с 10/XII-31 г.».
«Калашникова Петра Петровича заключить в концлагерь сроком на ТРИ года, считая срок с 10/XII-31 г. Библиотеку конфисковать». На обороте документа отметка: «Конфискована библиотека в 5429 томов. Отбывал срок в Свирских концлагерях».
«Ювачева (Хармс) Даниила Ивановича заключить в концлагерь сроком на ТРИ года, считая срок с 10/XII-31 г.». На обороте отметка: «Заседание Коллегии ОГПУ от 23.05.1932 г. постановило: Хармса досрочно освободить, лишив права проживания в 12 п. Уральской области на оставшийся срок».
«Туфанова Ал-дра Васильевича заключить в концлагерь сроком на ПЯТЬ лет, считая срок с 10/XII-31 г.».
21–22 августа 1941 г. зам. начальника Управления НКВД ЛО ст. майор Госбезопасности Макаров и зам. прокурора Л. Грибанов, соответственно, утвердили следующий документ:
ПОСТАНОВЛЕНИЕ (НА АРЕСТ)
Гор. Ленинград, 1941 года, августа 20 дня. Я, Опер. Уполномоченный I отделения К<онтр>Р<еволюционного> О<тдела> УНКВД ЛО — сержант Госбезопасности Бурмистров, рассмотрев имеющиеся материалы о преступной деятельности —
Ювачева-Хармс Даниила Ивановича, 1905 г. рожд., урож. гор. Ленинграда, русского, б/п, гр-на СССР, детского писателя Горкома писателей, прожив. ул. Маяковского, 11/1, кв. 8,
НАШЕЛ:
что Ювачев-Хармс Д. И. к.-р. настроен, распространяет в своем окружении к.-р. клеветнические и пораженческие настроения, пытаясь вызвать у населения панику и недовольство Сов. правительством.
Ювачев-Хармс заявляет:
— «Советский Союз проиграл войну в первый же день. Ленинград теперь либо будет осажден или умрет голодной смертью, либо разбомбят, не оставив камень на камне. Тогда же сдастся и Балтфлот, а Москву уже сдадут после этого без боя».
И далее: — «Если же мне дадут мобилизационный листок, я дам в морду командиру, пусть меня расстреляют; но форму я не одену и в советских войсках служить не буду, не желаю быть таким дерьмом. Если меня заставят стрелять из пулемета с чердаков во время уличных боев с немцами, то я буду стрелять не в немцев, а в их из этого же пулемета».
Ювачев-Хармс ненавидит Советское правительство и с нетерпением ждет смены Сов. правительства, заявляя:
— «для меня приятней находиться у немцев в концлагерях, чем жить при Советской власти».
На основании вышеизложенного —
ПОСТАНОВИЛ
Ювачева-Хармса подвергнуть обыску и аресту, заключив в тюрьму УНКВД ЛО.
Оперуполномоченный I отделения,
сержант Гос. Безопасности
<Бурмистров> <подпись>
Начальник I отделения КРО,
лейтенант Гос. Безопасности
<Кожемякин> <подпись>
«Согласен»: Начальник КРО УНКВД Л/О
капитан / Гос. безопасности
<Занин> <подпись> (л. 2–3).
В соответствии с этим «Постановлением» 23 августа в квартире Хармса с 13 до 14.45 был произведен обыск, причем, судя по настоящему и нижеследующему протоколам, самого Хармса в этот час в квартире не было: в качестве лица, у которого произведен обыск, расписалась его жена М. В. Малич, и копия протокола обыска выдана была под расписку ей же (л. 10 об.). Кроме М. Малич, при обыске присутствовал «домработник Кильдеев» — уже известный по одному из обысков у Хармса в 1931 г., здесь еще указаны его имя и отчество: Ибрагим Киржанович, напоминающие о дворнике Ибрагиме из хармсовского рассказа (см. т. 2, примеч. к 69).
Изъято при обыске следующее:
1) Писем в разорванных конвертах 22 шт.
2) Записных книжек с разными записями 5 штук.
3) Религиозных разных книг 4 штуки.
4) Одна книга на иностранном языке.
5) Разная переписка на 3-х листах.
6) Одна фотокарточка (л. 10).
Что касается самого Хармса, то в деле имеется протокол его личного обыска:
гор.
На основании ордера за № 550 от
Руководствуясь ст. ст. 175–185 УПК, произвел обыск у
Согласно ордера задержан
Изъято при обыске следующее:
Обыск производился с 13 час. 20 мин до 14 час. При обыске заявлены жалобы:
1) на неправильности, допущенные при обыске и заключающиеся, по мнению жалобщика, в следующем
2) на исчезновение предметов, не занесенных в протокол, а именно
При обыске опечатано
Подпись лица, у которого производился обыск:
Понятые
Производивший обыск сотрудник НКВД
Все претензии и поступившие заявления внесены в протокол.
За всеми справками, указывая № ордера, день его выдачи, когда был произведен обыск, обращаться в комендатуру УНКВД ЛО по проспекту Володарского, д. № 6, справочное бюро.
(л. 9–9 об.)
Все драгоценности, а также трубка, тросточка, паспорт, членский билет № 233 °Cоюза писателей и множество мелочей, находившихся, по-видимому, в «полевой сумке», приняты по квитанции на тюремное хранение (л. 11–13).
В «Анкете арестованного», помимо общеизвестного, есть странности: в качестве места образования Хармс указал Физико-математический институт, а в пункте «Судимость» записал: «был под следствием в 1930 г., освобожден без предъявления обвинения» (л. 6–7). В «Словесном портрете», заполненном тюремным старшиной, отмечено, что арестованный «хромает на левую ногу» (л. 7 об.).
Далее следует «Акт медицинского освидетельствования», датированный тем же днем ареста, где в графе «Психическая сфера» записано: «В обстановке ориентируется. Имеет навязчивые идеи, внимание понижено. Высказывает фантастические идеи»; установлен диагноз «Психоз (шизофрения?)» и дано заключение: «К физическому труду не годен. Следовать этапом может» (л. 14–14 об.).
25 августа Хармс был подвергнут допросу. В предваряющей анкете на вопрос о прежних репрессиях показал:
«В 1930 г. арестовывался органами НКВД по обвинению в контрреволюционной деятельности, через 4 месяца был освобожден за прекращением дела. В 1935 г. арестовывался органами НКВД по обвинению в незаконной коммерческой деятельности, через несколько дней был освобожден за прекращением дела» (л. 15 об.).
Далее следуют:
Показания обвиняемого
Вопрос:
Ответ:
Вопрос:
Ответ:
Допросил: Зам. Нач. След. отделения
КРО УНКВД ЛО
<Артемов> (л. 15–16)
Таким образом, все, что было сказано между следователем и обвиняемым в течение двух часов допроса, уложилось в два вопроса и два лапидарных ответа.
Через день, 27 августа, было оформлено следующее:
Город Ленинград, 1941 года, августа
Ювачева-Хармс Даниила Ивановича,
НАШЕЛ:
Ювачев-Хармс Д. И. был арестован за проведение контрреволюционной пораженческой агитации среди своего окружения.
Будучи вызван на допрос, Ювачев-Хармс проявил признаки психического расстройства, а поэтому, руководствуясь ст. ст. 202 и 203 УПК РСФСР,
ПОСТАНОВИЛ:
Ювачева-Хармс Даниила Ивановича для определения его психического состояния направить в Психиатрическое отделение тюремной больницы для следственных заключенных.
Следствие по делу № 2196–1941 года приостановить. Копию настоящего постановления направить Ленгорпрокурору.
Зам. Нач. Следств. отд. КРО УНКВД ЛО
Артемов <подпись>
Согласен: Нач. Следств. отд. мл. лейтенант
Госуд. безопасности
Баскаков <подпись>
2 сентября Хармс был переведен в тюрьму № 2 на Арсенальной ул., д. 9, — что являлось эвфемизмом тюремной больницы. Здесь он обследовался, и через неделю, 10 сентября, врачи составили «Заключение о психическом состоянии следственного заключенного Ювачева-Хармс Даниила Ивановича, 1905 г. рождения, находящегося на испытании в отделении судебно-психиатрической экспертизы со 2 сентября 1941 г. по настоящее время».
За некоторыми деталями физического и психического состояния Хармса следовало:
Сведения со слов испытуемого: отец по профессии археолог, умер 83 лет от роду, находясь в течение 12-ти лет в заточении в Шлиссельбургской крепости, болел там душевным расстройством. Мать умерла 60-ти лет. В семье было 4 человека детей, один умер, из оставшихся испытуемый старший. В детстве перенес корь, скарлатину, ветряную оспу <…>. Кончил 9-летку, затем 3 года был в университете на физико-математическом факультете, но не кончил его. С 20-ти лет стал зарабатывать в качестве детского писателя, в последующем также занимался литературным трудом, однако года два как писать стало труднее, стал увлекаться своими идеями изобретательства (устранение небольшой погрешности). В текущем году прошел комиссию на предмет определения инвалидности по второй группе.
В 1939 году лежал в психдиспансере.
От военной службы был освобожден по ст. 7.
Психическое состояние и поведение: сознание ясное, правильно ориентирован во времени, месте и окружающем. Высказывает обширные бредовые идеи изобретательства. Считает, что он изобрел способ исправлять «погрешности», так называемый пекатум парвум. Считает себя особенным человеком с тонкой и более совершенной нервной системой, способной устранять «нарушенное равновесие» созданием своих способов. Бред носит характер нелепости, лишен последовательности и логики, так, например, объясняет причину ношения головных уборов, это желание скрыть мысли, без этого мысли делаются открытыми, «наружными». Для сокрытия своих мыслей обвязывает голову тесемкой или тряпочкой. Всем своим «изобретениям» дает особенное название и термин.
Критика к своему состоянию снижена. Эмоциональный тон бледный, с окружающими контакт избирательный, поверхностный.
Режиму отделения подчиняется пассивно. Вегетативные процессы без резких отклонений.
Документально: история болезни за № 410/11861 из нервно-психиатрического диспансера Василеостровского района указывает, что Ювачев-Хармс Даниил Иванович находился на излечении с 29 сентября 1939 г. по 5 октября 1939 г. с диагнозом шизофрения. За время пребывания отмечено: бредовые идеи изобретательства, отношения и преследования, считает свои «мысли открытыми и наружными», если не носит вокруг головы повязки или ленты, проявлял страх перед людьми, имел навязчивые движения и повторял услышанное. Выписан был без перемен. Подпись дир<ектора> — Пахомов.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
На основании вышеизложенного, а также данных дела и личного освидетельствования испытуемого, комиссия 10-го сентября 1941 г. с участием профессора Озерецкого Н. И. пришла к заключению, что Ювачев-Хармс Даниил Иванович страдает душевным расстройством в форме шизофрении.
Заболевание давнее, предсказание неблагоприятное.
Как душевнобольной, Ювачев-Хармс в инкриминируемом ему деянии является не ответственным, т. е. невменяемым, и подлежит лечению в психиатрической больнице.
Начальник Санчасти <д-р Родионова>
Профессор-психиатр <Озерецкий Н. И.>
Зав. псих. отд. <д-р Келчевская>
Эксперты-психиатры <д-р Волкова>
<д-р Ластовецкий>
<Печать>
10/IX-1941 г.
(л. 19–20)
Хармс остался в больнице.
22 октября «Заключение» было, по-видимому, затребовано следственным отделением НКВД (сопроводительное письмо — л. 18). Возможно, что тогда же вернулся из больницы и Хармс, но следствие возобновилось лишь через месяц с небольшим (в «Постановлении» от 26 ноября о возобновлении следствия сказано: «Принимая во внимание, что Ювачев-Хармс Д. И. возвратился из больницы с заключением судебно-психиатрической экспертизы, поэтому постановил: Следствие по делу № 2196–41 г. по обвинению Ювачева-Хармс Д. И. с сего числа возобновить» (л. 21).
В этот день допрашивался свидетель.
1. Фамилия
2. Имя и отчество
3. Год рождения
4. Место рождения
5. Местожительства
6. Нац. и гражд. (подданство)
7. Паспорт
8. Род занятий
9. Социальное происхождение
10. Социальное положение (род занятий и имущественное положение)
а) до революции
б) после революции
11. Состав семьи
12. Образование (общее, специальное)
13. Партийность (в прошлом и настоящем)
Показания свидетеля
Вопрос:
Ответ:
Вопрос:
Ответ:
Вопрос:
Ответ:
Вопрос:
Ответ:
Вопрос:
Ответ:
Вопрос:
Ответ:
26/XI-41 г.
Допросил опер. уп. I отд. КРО УНКВД ЛО
мл. л-т ГБ <Бурмистров> (л. 22–24)
Через два дня после возобновления следствия по делу Хармса и допроса свидетельницы Оранжереевой следователь Артемов оформил
Гор. Ленинград,
Ювачева-Хармс Даниила Ивановича, 1905 г. р., урож. г. Ленинграда, русского, гр-на СССР, б/п, писателя, прожив. по ул. Маяковского, 11, кв. 8,
НАШЕЛ
В УНКВД ЛО поступили данные о том, что проживающий в Ленинграде Ювачев-Хармс проводит контрреволюционную деятельность.
На основании этого Ювачев-Хармс Д. И. 23.VIII.41 г. был арестован.
Произведенным расследованием установлено, что Ювачев-Хармс Даниил Иванович действительно с начала войны между СССР и фашистской Германией проводил среди своего окружения контрреволюционную пораженческую агитацию, направленную к подрыву военной мощи Советского Союза, к разложению и деморализации тыла Красной армии.
Будучи вызван на допрос в качестве обвиняемого, Ювачев-Хармс Д. И. проявил признаки психического расстройства, в связи с чем был направлен для определения его психического состояния в Психиатрическое отделение тюремной больницы для следственных заключений.
Согласно заключения судебно-психиатрической экспертной комиссией Ювачев-Хармс Даниил Иванович с давнего времени страдает душевным расстройством в форме шизофрении и, как душевнобольной, являлся и является невменяемым, как к моменту совершения преступления, так и в настоящее время, и подлежит лечению в психиатрической больнице.
На основании изложенного, руководствуясь ст. 11 УК РСФСР,
ПОСТАНОВИЛ:
Следственное дело № 2196–41 г. по обвинению Ювачева-Хармс Даниила Ивановича в пр. пр. ст. 58–10, ч. II УК РСФСР по согласованию с Ленгорпрокурором направить на рассмотрение Военного трибунала пограничных и внутренних войск НКВД Лен. округа, для применения в отношении Ювачева-Хармс Д. И. мер принудительного лечения.
Зам. Нач. 9 отд. КРО УНКВД ЛО
мл. лейт. Госбезопасности
Нач. 9 отд. КРО УНКВД ЛО
ст. лейтенант Госбезопасности
5 декабря 1941 г. прокурор Л. Грибанов утвердил настоящее постановление и распорядился направить дело в Военный трибунал войск НКВД ЛВО (л. 25). И уже 7 декабря «в закрытом судебном заседании без прения сторон», заслушав доклад прокурора Чебанова и сообщение содокладчика Орлова, Военный трибунал в составе председателя, бригвоенюриста Марчука, членов трибунала Орлова и Герасимова при секретаре Ковригиной
ОПРЕДЕЛИЛ:
«Ввиду того, что, согласно заключения судебно-психиатрической экспертизы от 10/IX-41 г., обвиняемый Ювачев-Хармс признан душевнобольным и невменяемым в инкриминируемом ему обвинении, но по характеру совершенного им преступления он является опасным для общества, руководствуясь ст. II УК РСФСР, Ювачева-Хармс направить в психиатрическую лечебницу для принудительного лечения до его выздоровления, и дело возвратить в I Спецотдел УНКВД ЛО» (л. 29).
И вот последний документ дела № 2196, датированный 1941 годом (8 декабря):
Начальнику Внутренней Тюрьмы УНКВД
Направляется копия протокола подготовительного заседания Военного Трибунала Ленокруга от 7/XII-41 г. за № 989 для исполнения в части направления з/к Ювачева-Хармс Д. И. на принудительное лечение в психлечебницу.
Старший секретарь Военного Трибунала
Военный юрист 3-го ранга (Бочков)
(л. 30)
Даниилу Хармсу было отпущено судьбой еще около двух месяцев жизни, но документов, проливающих свет на трагический ее финал, в деле нет.
В апреле 1960 года сестра Д. И. Хармса Елизавета Ивановна Грицина обращается к Генеральному прокурору СССР Руденко с просьбой «пересмотреть дело моего брата и реабилитировать его» (л. 32). Ходатайство Е. И. Грициной от имени ленинградских писателей поддерживает ответственный секретарь Ленинградского отделения Союза писателей РСФСР поэт А. Прокофьев (л. 31). К этим письмам на имя Генерального прокурора СССР приложена короткая биографическая справка (всего на полстранички машинописного текста), и на ней чьей-то рукой написано:
«Дата смерти — 2 февраля 1942 года (согласно извещения тюрьмы № I гор. Ленинграда от 3/II-42 г.)».
25 июля 1960 года было принято постановление прокуратуры г. Ленинграда «уголовное дело в отношении ЮВАЧЕВА-ХАРМС Даниила Ивановича по ст. 58–10 ч. II УК РСФСР прекратить за отсутствием в его действиях состава преступления». Так, спустя 19 лет после ареста Д. И. Хармс был реабилитирован.
С классической основой! — См. вступительную статью к тому 1 наст. изд.
Написано 7–16 октября 1929 г.; опубл.: Ёж. 1929. № 12. С. 5–7. Воспоминания об этом см.:
Указ. соч. // Наступление. 1932. № 3. 22 марта.
См. Приложение I (Протокол допроса Хармса 23 декабря 1931 года).
Там же.
Все указанные изобретения действительно были поданы в Комитет по делам изобретений при ВСНХ. № заявки на «Солнцетермос» 2767.
Разгром ОБЭРИУ: материалы следственного дела / Вступит. статья, публикация и комментарий И. Мальского // Октябрь. 1992. № 11. С. 166–191 (в сокращении); полная публикация: «…Сборище друзей, оставленных судьбою»: А. Введенский, Л. Липавский, Я. Друскин, Д. Хармс, Н. Олейников. «Чинари» в текстах, документах и исследованиях: В 2 т. Б. м., <1998>. Т. 2. С. 519–573 и 592–604. В настоящую публикацию внесены некоторые уточнения и поправки.
2-й том — нечто вроде вещественных доказательств: детские книжки Хармса и Введенского и «Сборник контрреволюционных произведений нелегальной антисоветской группы детских писателей. Выпуск 1-й», представляющий собой неисправные копии текстов Туфанова, Хармса, Введенского, Калашникова и Бахтерева, — опубликован: Сборник контрреволюционных произведений / Публ. И. С. Мальского; Подготовка текстов, примечания и вступительная заметка А. Г. Герасимовой и И. С. Мальского // De visu. 1992. № 0. С. 24–34. Том 3-й содержит документы, связанные с борьбой Туфанова за снятие с себя судимости.
Все эти документы — в двух экземплярах, причем ордера на обыск и арест имеют разные номера, а протоколы обыска и ареста отличаются тем, что в одном случае указано задержание А. И. Введенского, в другом — нет, а также разными характеристиками изъятого; Введенский был снят с поезда на ст. Любань по пути в Новый Афон, и, по-видимому, первый обыск с изъятием происходил в его отсутствие, а второй — уже с его участием, когда Введенского доставили домой.
Об этой статье УК и вообще о «Деле Хармса» см.: Jaccard J.-Ph. L’idéologie et les guillemets // Russies: Mélanges offerts а` Georges Nivat pour son soixantiéme anniversaire. Paris, 1995. P. 197–201.
О следователе Алексее Владимировиче Бузникове (1906–1958) см.:
Этому протоколу предшествует формально идентичный ему (л. 107–110), но оказывающийся, по сути дела, черновиком настоящего, — по-видимому, после составления первого решено было усилить акцент на «контрреволюционной сущности» творчества Введенского, и появилась более пространная редакция показаний Андроникова, которую мы далее и публикуем. Показания написаны И. Андрониковым собственноручно.
Текст в угловых скобках зачеркнут.
П. IV в обвинительном заключении, видимо, по ошибке пропущен.