Бои под Демидовом Смоленской области в августе-сентябре 1943 года были тяжёлыми, короткими и кровопролитными с обеих сторон. Три атаки захлебнулись под мощным огнём врага. Уже потеряна треть роты, в которой служил Фёдор, а Демидов ещё не освобождён. После небольшой дополнительной перестановки сил прозвучала команда: «В атаку!».

Подхватив автомат, Фёдор побежал вместе со своим взводом, ещё пока в полном составе, навстречу пулемётным очередям. До намеченного рубежа оставалось совсем немного, когда Фёдор наткнулся на препятствие. Сделав в горячке несколько шагов, упал, теряя сознание, и не почувствовал, как вблизи разорвался снаряд, осыпав его землёй.

Первый раз очнулся, когда два бойца тащили его на плащ-палатке.

- Как там? – спросил, прохрипев, но ответа не услышал, погрузившись в муть бессознания. И снова побежал в атаку.

Выплыл из нескончаемой атаки, где он бежал, падал, снова бежал и опять падал, в операционной палатке полевого госпиталя.

- Очнулся? – заглядывая ему в лицо, больше констатируя факт, чем спрашивая, проговорил, словно через толщу воды, худощавый, в очках в круглой металлической оправе, с аккуратной бородкой хирург. – Ноги я тебе собрал, дощечками закрепил, пули с осколочками вынул. Кровопотеря большая, но жить будешь.

Его переместили в соседнюю палатку, где лежали такие же, как и он, тяжелораненые. В полевом госпитале Фёдор задержался ненадолго. Через два дня подошли подводы для перевозки раненых в ближайший населённый пункт. Там,  в чудом сохранившемся здании школы, располагался стационарный госпиталь-распределитель, откуда тяжелораненых отправляли в глубокий тыл.

 И вот теперь Фёдор ехал дальше от боёв, в этот самый госпиталь-распределитель на тряской подводе весь в бинтах и с не стихающей болью в перебитых ногах, в правом плече, в груди, несмолкающим гулом в голове и с повторяющимися атаками, сопровождающими бредовое забытьё.

Он налетел неожиданно. Вражеский бомбардировщик, атакуемый шустрым ястребком. И оставалась-то у него всего одна бомба. И теперь эта бомба летела с визгом на обоз с ранеными, прямёхонько на подводу, где лежал в бреду Фёдор. В этот момент он очнулся, и время остановилось. Фёдор вдруг ясно увидел её, несущую смерть. Всё замерло. Движение, звуки. Только бомба неминуемой смертью нависала над подводой.

- У тебя нет выбора, но мы его тебе предоставим, – прозвучал в голове голос, отдаваясь болью. Не понять, мужской или женский. – Ты сейчас погибнешь или будешь жить, но не здесь. Ты станешь заботливым отцом для двоих детей, каким ты был своим детям. Ты станешь любящим мужем для другой женщины, таким, каким ты был для своей жены. Ты будешь жить. Или погибнешь. Таков выбор.

Чего только ни привидится и ни услышится в тяжёлом бреду. Перед глазами Фёдора замелькали кадры из его жизни. В левом кармане гимнастёрки лежала фотография, где он с женой, сыном и дочкой. Снимок был сделан за несколько дней до войны. И сейчас они появились рядом с ним. Улыбались ему. Жена сквозь слёзы. А он мысленно прощался с ними. Какой бы выбор он ни сделал, они его не дождутся. «Прощайте», – беззвучно шептали его губы.

Вдруг его резко дёрнуло вверх и в сторону, и всё пришло в движение. Но Фёдор, уже, ни чего не видел и не чувствовал. Его на подводе не было, когда бомба влетела в неё, образуя воронку, раскидывая землю, обломки телеги, куски и части человеческих тел и лошадиных туш.

А через два месяца жена Фёдора получит извещение, что её муж пропал без вести во время транспортировки в госпиталь 13 августа 1943 года. Через много лет выяснится, что обоз с ранеными подвергся налёту вражеской авиации.

Графиня металась по гостиной своих покоев. Через две недели исполнится год, как пропал её муж, граф Теодор  ду Кэррогес-Грэфикс. Во время возвращения графа из столицы в сопровождении десяти человек личной охраны на его кортеж было совершено нападение. Как утверждали двое оставшихся в живых, но изрядно пострадавших, воинов из его сопровождения, это не были разбойники. Это были наёмники в количестве пятнадцати человек. Среди них были два мага. Каждый в отдельности был слабее графа, но всё-таки двое на одного.

При обследовании места сражения нашли убитыми всех наёмников кроме одного исчезнувшего мага. Тела графа тоже не нашли. Был обнаружен след от портала, но куда был открыт портал, установить не удалось.

Через две недели истекает срок, установленный Законом, когда человек, пропавший без вести, считается живым. Затем он будет признан умершим, а жена вдовой, даже если брачный браслет спал с руки гораздо раньше. Если же по истечении означенного срока брачная метка сохранялась, то всё равно назначался опекун до возвращения главы семьи, жена его оставалась жить в семье. Об этом Элоизалии напоминал в своём послании герцог Сэммил ду Кэррогес-Бругсгорд, он же глава рода Кэррогес, который ни разу не поинтересовался состоянием её брачной метки. Как только Теодор  ду Кэррогес-Грэфикс будет признан умершим, вдове будет определено содержание и место проживания в домах, являющихся её собственностью. Титул перейдёт сыну, коему будет назначен опекун из рода Кэррогес. До исполнения полного совершеннолетия, тоесть двадцати пяти лет, графством будет управлять опекун. Дочь останется при матери до двенадцати лет, затем будет отправлена в пансион для девушек-аристократок до восемнадцатилетия. Ей будет выделено содержание и приданое.

Две недели! Всего две недели… и её судьбу, и судьбу детей будет решать Глава рода Кэррогес. Процветающее графство – лакомый кусочек. Элоизалия могла с уверенностью сказать, кто станет опекуном десятилетнего графа Верона ду Кэррогес-Грэфикс, на пятнадцать лет хозяином замка Грэфикс и одноимённого графства. Она подозревала, что именно этот человек стоял за покушением на Теодора, и ей было страшно за судьбу сына.

О себе и дочери графиня не тревожилась, будучи единственной прямой наследницей своего отца, Главного мага королевства, виконта, довольно богатого владельца территории с залежами драгоценных камней и плодородных земель. Точнее, наследовать всему богатству и титулу будет её дочь Эжениелия, четырёхлетняя малышка Эжен, когда исполнится первое совершеннолетие, тоесть восемнадцать лет. Если к тому времени виконта не будет в живых. Но, слава Богам, он ещё не  стар.

То, что мужа нет в живых, она знала точно. Это произошло нынешней ночью. Утром Элоизалия обнаружила, что исчезла брачная метка с левого запястья, а в постели нашёлся брачный браслет из особого сплава. Метка и так-то была не яркой, потому что заключали союз не в Храме Праматери, а в домашнем святилище рода. Позавчера вечером она начала блекнуть ещё более. Весь день Элоизалия наблюдала со страхом, как угасает метка-браслет. Значит, муж где-то умирал, а она ничем ему не могла помочь. И сегодня же был найден в лесу израненный мужчина, двойник мужа.

Прошло более четырёх часов, как был найден странный мужчина, а лекарь всё ещё не пригласил сийру и сам не пришёл.  Элоизалия позвонила в колокольчик. Вошла служанка.

- Мэй, позови Джулиуса. Я буду ждать его в кабинете.

Но вместо Джулиуса пришёл его старший помощник лекарь Пит.

- Сийра, мэтр Джулиус не может сейчас придти к тебе. Он занят с тем человеком. Ему потребовалась сильная ментальная поддержка. Этот человек из другого мира, техногенного, слабомагического. Он приходил в себя, но его пришлось погрузить в магический целебный сон. Мэтр сам придёт к тебе с докладом, когда полностью разберётся во всём.

- И как долго он будет разбираться?

- Мужчина будет спать двое суток под магическим ментальным воздействием, чтобы он не сошёл с ума от полученной информации. Через двое суток с ним можно будет разговаривать.

- Спасибо, Пит, – тяжело вздохнув, поблагодарила лекаря графиня. – Можешь идти.

Проснулся Фёдор на широкой кровати раздетый до исподних штанов и укрытый лёгким покрывалом цвета перетомлённого в печи молока. Над ним нависали занавеси тёмно-зелёного цвета, не очень плотные, но и не просвечивающиеся, закрепленные на потолке вроде шатра, раздвинуты с боков и подвязаны толстыми золотого света шнурами с кистями на концах. Подвязанные свободно за концы занавеси мешали обзору.

Откуда-то появился Павлис. Захлопотал вокруг него. Раздвинул занавеси на окне, впуская солнечный свет.

- Выспался, сийр? – вопрос не требовал ответа. – Вот халат новый хозяйка велела сшить, – взял со спинки стула серый с жемчужным отливом халат из мягкой, но плотной ткани.

Фёдор поднялся, спустил ноги на ковёр с длинным мягким ворсом. Ковёр был коричневым, но не однотонным, а тёмным, светлым и средней насыщенности тонами, ограниченными чёрным цветом, составляющими оригинальный узор. Преобладал светло-коричневый цвет, словно разбавленный молоком, служивший фоном. Павлис помог надеть халат и опоясал хозяина золотистого цвета поясом с кистями на концах.

«Словно занавесь перехватил», – подумал Фёдор. Халат оказался впору, но, по его мнению, слишком длинён – не выше щиколоток. Похожий халат он видел у зятя, мужа старшей сестры, служившего у своего дяди приказчиком. Жила сестра с мужем в Ленинграде недолго. Свернули НЭП, и дядя уехал за границу, а сестра с мужем вернулись в родную деревню.  Вот зять в подобном халате щеголял дома перед гостем, когда Фёдор ещё до женитьбы приезжал к сестре в Ленинград в гости.

- Вот, сийр, не ходи босиком, – Павлис отвлёк Фёдора от воспоминаний, пододвигая домашние туфли без пяток из мягкой коричневой кожи, украшенные золотыми(?) пряжками с зелёными камнями.

- Павлис, где я могу оправиться? – Павлис недоумённо посмотрел на Фёдора. – Где тут уборная?

- Ох, ты ж! Хозяйка говорила, что ты памяти лишился. Пойдём сюда.

Павлис обошёл кровать и указал на две неприметные, не выделяющиеся на фоне деревянных тёмных панелей немногим выше роста человека, двери. Что и выделяло их, так толи золотые, толи золочёные витые ручки, украшенные в верхней части шариком с зелёным камнем в центре.

Павлис открыл одну из них. За ней была уборная с отверстием в полу, как в уличном нужнике, накрытом крышкой. Рядом, из другой стены торчал кран с ручкой. Под ним овальный таз с дыркой, закрепленный на трубе, уходящей в пол, рядом с отхожим местом. Это чтобы руки помыть. Тут и полотенце висит.

- Рядом моечная, – указал на вторую дверь камердинер.

«До таких удобств, как в городе ещё не дошли, – подумал Фёдор, – по-деревенски устроено, только с крышкой. А вот кран тут же, это удобно».

Павлис дождался Фёдора за закрытой дверью и предложил пройти в гостиную, где уже был накрыт стол. В гостиной Фёдора ожидали графиня и Джулиус. Павлис подвёл Фёдора к столу, помог сесть и встал за спинкой стула. Ещё один слуга помог графине, подвинув стул. Джулиус справился с размещением на стуле сам. Слуга снял крышки с блюд Джулиуса и графини и отложил их на поднос, лежавший на маленьком столике, что стоял поодаль. Павлис тоже снял крышку с блюда, стоящего перед Фёдором и поместил её вместе с другими. В глубокой тарелке была каша из неопределяемой крупы морковного цвета. В углублении в каше таяло сливочное масло. Рядом с тарелкой стояла серебряная стопка, наполненная тёмно-коричневой жидкостью. В кружку из глиняного кувшина Павлис налил горячее молоко. Фёдор поблагодарил камердинера.

У графини и Джулиуса на тарелках лежало по куску красной рыбы с овощами и политыми густым белым соусом. Слуга налил в кружки графини и Джулиуса какой-то горячий напиток, взял поднос с крышками и вышел. Павлис осмотрел Фёдора, всё ли в порядке, и тоже вышел.

- Прежде чем вести серьёзный разговор, сначала вкусим то, что приготовил замечательный повар Бильо, – проговорил Джулиус, устраивая салфетку на груди, заткнув угол за ворот. – Завтра, сийр, есть можешь, как обычно, а сейчас пока только это. И начни с общеукрепляющего питья, – взяв в руки вилку с ножом, приступил к вкушению.

Фёдор, понюхав питьё, выпил в два глотка. Питьё отдавало запахом мяты, но на вкус оказалось горьким, словно полынь или хина. Его передёрнуло. Джулиус взглянул на него с усмешкой.

- Да-да, горечь невозможная, но весьма полезная для внутренних органов.

Графиня посмотрела жалостливо, но говорить ничего не стала, а, молча, принялась ножом и вилкой разделять рыбу на мелкие кусочки. Рыба оказалась без костей.

Фёдор, перемешав кашу с маслом, поддел немного, пытаясь определить на вкус из чего она. По вкусу каша напоминала овсянку, но и присутствовал оттенок гречи. Фёдор определил, что вполне съедобно и даже вкусно. Попробовал молоко. Это оказался какой-то напиток, ни вкусом, ни запахом молоко не напоминающим. Лёгкий сладковатый травянистый вкус с ароматом луговых медовых трав.

- Это сиквай, сок растения сиква с добавлением отвара медовика, – объяснила графиня, обратив внимание, как Фёдор осторожно пробует горячий сиквай.

- Сиквай способствует пищеварению, а вкупе с медовиком укрепляет магические каналы, – разъяснил Джулиус. – Пить ежедневно на ночь в течение месяца.

Когда управились с ужином, графиня позвонила в колокольчик. Пришёл с подносом слуга и, убрав со стола посуду, унёс. Графиня, Джулиус и Фёдор пересели в кресла, что стояли перед камином.

Джулиус сделал непонятный пас рукой, что-то пробормотав.

- Вот теперь можно будет говорить спокойно. Никто не услышит и не войдёт. Фьёдор, мы хотели тебя постепенно вводить в курс дела, но времени, как оказалось, у нас нет. То, что ты из другого мира, знать не должен никто. Это может быть опасно для твоей жизни. Я и мои помощники принесли клятву о сохранении тайны. Егерям, что тебя нашли, была подправлена память. Они помнят, что тебя нашли израненного в лесу, но одежда на тебе была хоть и изорвана, но наша. То же самое помнят и слуги, видевшие тебя. Все в полной уверенности, что найден хозяин, граф Теодор ду Кэррогес-Грэфикс.

- Но разве такое возможно? – удивился Фёдор.

- Да. Ментальная магия. Она подвластна не всем. И менталисты в королевстве наперечёт, состоят на специальном учёте. Действие их контролируется особой службой. Но вам с сийрой Элоизалией повезло, что я не состою на учёте. Моё владение ментальной магией развивалось очень постепенно и долго. Когда я закончил обучение, у меня даже признаков не было, что я могу стать менталистом. У графа я служу  с окончания Академии. Начинал ещё у его отца. Он не стал сообщать в Магический контроль о проявлении у меня этих способностей. Но речь не обо мне.

 Пока говорил Джулиус, Элоизалия сидела, безвольно положив руки на колени, с отрешённым выражением лица. Фёдор видел, насколько устала эта юная женщина. В сердце колыхнулась жалость, но он не посмел даже взглядом показать это чувство. Она сильная женщина. Он знал таких на фронте. Они принимают жалость за оскорбление своего достоинства.

- С этого момента ты Теодор ду Кэррогес, граф Грэфикс, – продолжил Джулиус. – И у тебя нет времени на постепенное приятие этой ситуации, вживание в образ погибшего графа. Завтра к вечеру здесь будет герцог Сэммил ду Кэррогес-Бругсгорд, родной дядя Теодора. На наше счастье его задержали дела в столице. Но завтра он вернётся и узнает о твоём появлении. Не медля, примчится сюда. Он сразу поймет, что ты не он. У мужа с женой после обряда бракосочетания на руках появляются метки в виде браслетов. Это не просто метки, словно татуировки наёмников, это вживлённые под кожу браслеты из особого магического сплава. Когда один из супругов уходит из жизни, метка исчезает, браслет спадает с руки. У Элоизы нет этой метки. Браслет спал с её руки в то утро, как нашли тебя. Элоиза будет признана вдовой. Поэтому нужно срочно провести обряд бракосочетания в Храме Праматери.

- Элоиза, чем тебе грозит признание вдовой? – спросил Фёдор.

Элоизалия только судорожно вздохнула, подняла на Фёдора глаза, полные слёз, взявшись рукой за горло, отрицательно повела головой. Она не могла говорить.

- Её выселят с дочерью из замка, определив  проживание в домах, принадлежащих ей. Это дома, что были её приданым или подаренные мужем и оформлены как её собственность. Графством будет управлять опекун, назначенный герцогом, который будет жить в замке и воспитывать юного графа. И опекун будет решать, как часто Элоиза сможет видеться с сыном и будет ли видеться вообще.

В груди Фёдора всё вскипело от негодования на такую несправедливость. Средние века какие-то!

- Я готов пройти обряд бракосочетания, – неожиданно для себя жёстко произнёс он. – Когда его нужно провести?

Элоизалия снова судорожно вздохнула. На сей раз это был вздох облегчения.

- Спасибо, – хрипло выдавила она сквозь горловые спазмы.

Джулиус достал флакон из кармана пиджака необычного кроя, вынул пробку и подал Элоизе.

- Выпей. Тебя сразу отпустит.

Элоиза поблагодарив взглядом, взяла флакон и выпила содержимое.

- Обряд будет проведён утром на восходе светила – Вейириса. Если всё пройдёт как надо, то герцог ни о чём не догадается. Хоть пусть обследует тебя, раздев донага. Твоё тело полностью идентично с телом Теодора. Даже точно такая же родинка на спине меж лопаток.

- Теодор, сколько тебе лет? – спросила Элоизалия.

- Тридцать два года, – ответил Фёдор. – А тебе?

- По нашим меркам, ты очень молод. Тео было шестьдесят, но ты выглядишь старше его, как Пит. Мне сорок два года, – Элоиза позволила себе улыбнуться Фёдору.

- Я думал, тебе лет двадцать, – Фёдор тоже улыбнулся. – Ну, ничего, переживу как-нибудь эту разницу в годах. Но если я выгляжу так старо, то герцог точно догадается, что я не его племянник.

- Нет, не переживай, – успокоил Джулиус. – Год под магическим ментальным колпаком приводит к быстрому старению. А у тебя было очень сильное сотрясение головы, что не знаючи, можно принять за магический колпак. Как только магия начнёт циркулировать по каналам, начнётся процесс омоложения. Но младше жены ты выглядеть не будешь.

- И на том спасибо, – усмехнулся Фёдор. – А сколько тебе, Джулиус, лет? Ты выглядишь на земные пятьдесят лет.

- У вас рано старятся люди, – резюмировал Джулиус. – Какая продолжительность жизни?

- Примерно восемьдесят лет. Но большинство и до этого не доживают.  Есть отдельные случаи, когда доживают до ста. Мои родители умерли рано. Из-за подорванного здоровья. Так всё-таки, сколько тебе лет?

- Мне сто восемьдесят. И я ещё проживу столько же и даже больше. Питу семьдесят, а Губерту двадцать девять. Он недавно окончил Академию, лекарский факультет, очень талантливый мальчик. А теперь оба спать. Завтра трудный день, – сказал Джулиус, поднимаясь из кресла и производя пас рукой.

В тот же момент дверь открылась, в гостиную вошёл Павлис.

- Сийр, пойдём, помогу тебе помыться. Я всё приготовил.

- Идём, Павлис. Спокойного сна, Элоиза, – повернулся к графине и слегка склонил голову. – До завтра, Джулиус.

- И тебе, Тео, спокойного сна, – так же склонив голову, произнесла Элоизалия.

- До завтра, сийр, – попрощался Джулиус и вышел вместе с графиней из апартаментов графа.

Завтра сложный будет день.

Утро. Нет, ещё не утро, но уже ночь начала сдавать свои позиции. Фёдор проснулся от прикосновения к плечу, мгновенно открыл глаза. Павлис отдёрнул руку.

- Сийр, пора вставать. Нужно помыться и собираться в Храм.

Фёдор откинул покрывало, коим был накрыт, поднялся.

- Доброе утро, Павлис. Отдаюсь в твои заботливые руки, – проговорил хрипло спросонья и направился в моечную.

Вчера он несколько был шокирован видом моечной. На Земле это помещение называется «ванная», потому что там стоит ванна. Здесь же не было ванны, а был мини-бассейн полтора на два с половиной метра с бортиками, у края одного бортика было устроено сиденье. Вода в сидячем положении закрывала по пояс. Вечером он позволил помыть себя Павлису, сейчас отказался от услуг камердинера. Павлис ни чего не сказал, но из моечной выходил недовольно пыхтя.

Помывшись, Фёдор обтёрся большим, словно простыня, полотенцем из ткани похожей на отбеленное льняное полотно. Надел халат и вернулся в спальню. Павлис ожидал с приготовленными бритвенными принадлежностями, разложенными на прикроватном столике. Фёдор попытался возразить, что он и сам может побриться, дело привычное. Но камердинер заявил, что это его обязанность, ему за это платят. Брил он легко, быстро. Бритва порхала в его руках, ныряя острым лезвием в пышную пену на лице. Ни одного, самого мизерного, пореза не допустил Павлис. Обтёр лицо салфеткой, смоченной в чём-то душистом, потом втёр в кожу что-то маслянистое, массируя её.

Теперь подошла очередь одежды, какую  Павлис подавал в порядке очерёдности одну вещь за другой, помогая одеться. В этот раз завязки оказались только на исподнем белье и получулках. Белейшая рубашка застёгивалась на неимоверное количество мелких перламутровых пуговиц, заправлялась в тёмно-синие штаны без ширинки, застёгивающиеся по бокам на пуговицы. С боков штанов, словно лампасы, шёл серебряный узор в виде переплетающихся трёх полос. Павлис ловко справился с пуговицами. Сверху надевалось нечто, похожее на смокинг с укороченными фалдами. Вчера вечером Джулиус был в таком же пиджаке. Полу-смокинг тоже тёмно-синего цвета, лацканы и воротник расшиты серебряными нитями. И это, как объяснил Павлис, одежда отнюдь не парадная. На ноги обули чёрные туфли с серебряными пряжками, начищенные до блеска.

Наконец Павлис закончил обряжать Фёдора, надев поверх рубашки плоский зеленоватый и прозрачный, словно стекло, камень в серебряной оправе и на серебряной же цепочке, точно такой, как у Элоизы, огладил по спине и плечам, скинул невидимую соринку и выпустил хозяина в гостиную. Там уже ждали Джулиус и Пит, в такого же фасона одежде и с такими же камнями на шее. Ещё вчера Фёдор обратил внимание на камень у Джулиуса. И на пальце у него золотой перстень с чёрным не блестящим довольно крупным камнем.

Немного погодя вошла Элоизалия. На ней было тоже синее платье только немного светлее, поверх была накинута пелерина из той же ткани, что и платье, расшитая серебряными нитями. Подол платья тоже украшал узор из серебряных нитей.

- Пойдём порталом отсюда, – сказал Джулиус. – Не стоит привлекать постороннего внимания.

Графиня закрыла дверь изнутри. Джулиус произнёс непонятные слова, взмахнул рукой, и дверь в спальню засветилась, исчезла и только дрожащее свечение во весь проём вместо неё.

- Смелее, Теодор, следуй за мной, – сказала Элоиза и шагнула в это свечение.

Фёдор, внутренне перекрестясь, шагнул за графиней и оказался в помещении без окон. Элоиза стояла, ожидая остальных. Следом за Фёдором друг за другом из такого же свечения вышагнули Джулиус и Пит. Выйдя из помещения без окон, оказались в глухом углу парка. Прошли по тропинке между деревьев, росших вперемежку с высокими кустами, и подошли к заднему ходу в какое-то монументальное здание. Фёдор даже не пытался разглядывать что-либо, да и не очень-то разглядишь в предрассветных сумерках. И шли быстро, спешили.

Вошли в высокие крепкие двери и оказались в полутёмном помещении, где их встречал подросток лет четырнадцати в светлом балахоне с спущенным капюшоном. Он, молча, повёл их длинным коридором и вывел в зал, освещённый множеством шаров-светильников свободно висящих высоко над головами прямо в воздухе. Высоту потолка из-за светильников определить было трудно, но статуя женщины в нише стены напротив входа на невысоком постаменте была не менее семи метров. Статуя была из цельного белого камня. Длинное платье облегало фигуру женщины до бёдер и ниспадало до постамента свободными складками. На слегка склонённую голову накинут капюшон, из-под которого матово светилось прекрасное лицо с мягким добрым выражением. Создавалось впечатление, словно она по-матерински смотрит на людей, что толпятся у её подножия. Руки, скрытые рукавами свободно опущены. Перед статуей на подставке стояла широкая неглубокая чаша с водой.

В зал вошёл высокий немолодой мужчина в светлом балахоне с опущенным капюшоном. Его длинные волосы с сединой ниспадали по спине до поясницы. Удерживал волосы круглый серебряный обруч, охватывая голову через лоб. Посередине лба в обруч был вставлен овальный камень синего цвета. Он встал перед статуей, поклонился, проговорил речитативом на непонятном языке что-то вроде молитвы и повернулся к людям.

- Пора, – произнёс негромко. – Сийр и сийра, снимите ваши защитные кулоны и подойдите ко мне,.

Фёдор и Элоиза сняли кулоны, отдали их Джулиусу и Питу и подошли к служителю. Он из-за чаши достал кружку и зачерпнул воды.

- Напоите друг друга поочерёдно по глотку, начиная с мужчины. Кружку держите двумя руками оба.

Фёдор взял кружку обеими руками и поднёс к губам Элоизе. Элоиза, чтобы не плеснулось мимо, обхватила ладони Фёдора и сделала глоток. Перехватив кружку у Фёдора, она поднесла к его губам. Он, как и Элоиза, обхватил её ладони своими и сделал глоток. Вода оказалась обычной холодной водой, очень вкусной, словно из родника, истекающего в берёзовой роще. Так они пили, перенимая один у другого кружку после каждого глотка и поднося другому пока не выпили всю воду.

- Вот так, как вы пили эту святую воду, не плеснув ни капли, – зычным голосом, раскатившимся эхом по залу, произнёс служитель, – так и идти вам, держа в руках жизнь друг друга, не выплеснув ни капли, пока Праматерь не призовёт вас. А чтобы вас никто не посмел разлучить, соединим ваши жизни браслетами, кои вручит вам сама Праматерь.

В руке служителя появился нож. Он взял сначала за руку Фёдора, чиркнул ему ножом по безымянному пальцу левой руки и выдавил в чашу с водой три капли. Потом ту же процедуру проделал с Элоизой. Помешал воду ножом.

- Теодор Кэррогес, возьми в чаше браслет и надень на левую руку своей возлюбленной, – проговорил тем же зычным голосом.

Фёдор недоумевая – он же видел, что на дне чаши ничего не было – опустил руку в воду и к немалому удивлению достал широкий со сквозным узором разъёмный металлический браслет. Элоиза подала ему левую руку, и он надел браслет, который сам соединился и защёлкнулся.

- Элоизалия Кэррогес, возьми в чаше браслет и надень на левую руку своему возлюбленному.

Элоиза достала из чаши браслет и надела его на левую руку Фёдора. Браслет сжался и щёлкнул.

- А теперь принесите друг другу клятвы верности, как подскажет вам ваше сердце, – продолжил обряд служитель.

- Я, Теодор Кэррогес, беру тебя, Элоизалия в жёны. Клянусь заботиться о тебе, оберегать от невзгод, быть верным мужем, в беде и в радости быть рядом с тобой.

- Я, Элоизалия Кэррогес, клянусь быть тебе верной женой, делить с тобой беды и радости.

 Только отзвучали последние слова клятв, браслеты вспыхнули голубым сиянием. Фёдор почувствовал, как ожгло руку. Рядом прошипела от боли Элоизалия. Служитель удовлетворённо посмотрел на них, на их руки. Фёдор тоже посмотрел на руку. На месте браслета бледно поблескивала метка, словно татуировка, точно повторяющая его узор.

- Праматерь восстановила ваш брак, – торжественно произнёс служитель. – Он не рушим. Испытание, посланное вам, вы прошли с честью.

Но на этом не закончилось. В Храме возникла субстанция в виде шара. Шаровая молния – так для себя определил Фёдор. Размером она была с его кулак. Субстанция переливалась голубоватым сиянием, пульсировала, словно живая. Повисла перед Фёдором и влилась в него через солнечное сплетение. Боль пронзила всё тело, кажется, вскипела кровь, в глазах потемнело, и он упал без сознания. Только успела мелькнуть мысль: «Вот так венчание!».