А впрочем, шутки в сторону.

Угнетенное душевное состояние «художников», необходимость выживать в новых условиях подталкивали их к созданию выстраданных песенных и поэтических шедевров. Я бы сказал, совершенно особого ностальгического репертуара, где тесно переплелись тоска по вынужденно оставленной родной земле, зарисовки о новом пристанище и «русская клюква» для местной публики. Старинные романсы и известные композиции, и те на чужбине звучат иначе. Меняется смысловой акцент, настроение. Представим исполнение молодым красавцем Юрием Морфесси «Ямщик, не гони лошадей!» на Нижегородской ярмарке в каком-нибудь 1913 году (пример абстрактный) перед праздными, сытыми и довольными горожанами или тот же романс, напетый им перед бывшими бойцами Добровольческой армии в белградском кабаке. Тут уж действительно «прошлое кажется сном» и точит «боль незакрывшихся ран».

В СССР тем временем начинают проникать записанные на Западе пластинки эмигрантов. Неофициальное всенародное признание Петра Лещенко, Александра Вертинского, Константина Сокольского и отчасти Юрия Морфесси случается в середине 40-х годов. После Победы на руках у населения оказывается огромное количество трофейных патефонов и, конечно, пластинок к ним. Вторая причина популярности «заграничных» исполнителей — в практическом отсутствии альтернативы им на отечественной эстраде того времени. К 1945 году «цыганщина» уже не звучит в Стране Советов. В опале Вадим Козин, Изабелла Юрьева, Лидия Русланова. Леониду Утесову про «одесский кичман» петь больше не позволяют. «Жестокий романс» признается чуждым жанром для «строителей светлого будущего».

Немаловажен для разжигания любопытства и банальный фактор «запретного плода» в отношении песен эмиграции. Практически всё приходящее с Запада (а особенно сделанное экс-соотечественниками) воспринималось с болезненным любопытством. Песни «бывших» служили замочной скважиной в параллельную для советского человека реальность. Они давали возможность мечтать, слушая по-русски про «прекрасную Аргентину», «далекий Сан-Франциско», «чужое небо» и сознавая, как же все это чудовищно далеко от нас во многих смыслах.

По мере развития индустрии звукозаписи властям в Совдепии все труднее бороться с «музыкальной заразой». Голоса переписываются на «ребра», еще при Сталине создаются целые синдикаты по тиражированию самопальных пластинок.

Дела у артиста пошли в гору, и в 1936 году гонорары позволили ему открыть на главной улице Бухареста шикарный ночной клуб. Он одевался у лучших портных, его слабостью стали элитные вина и роскошные женщины. По городу ресторатор передвигался на немецком авто марки DKW. Румынский король Карл (отец фактического правителя страны Михая) также оказался в числе поклонников артиста, и часто можно было видеть, как бронированный автомобиль монарха увозил певца в загородную резиденцию коронованной особы.

«Жить бы Петру Константиновичу и не умирать», как говорят в народе, но все карты спутала война.

В 1941 году Лещенко как гражданина Румынии призывают в армию. Он всячески уклоняется от призыва, но так или иначе в конце войны наденет военную форму румынской армии, которая, как известно, воевала на стороне Германии. В 1942 году певец получил приглашение сделать несколько выступлений в оккупированной

Одессе. Он согласился и на одном из концертов влюбился в юную аккомпаниаторшу Веру Белоусову. Страсть, видимо, была нешуточная — певец бросил жену с сыном и зажил с новой семьей.

«Цыган Петя»

В августе 1944 года Красная армия заняла Бухарест. На жизни Лещенко как артиста это отразилось не очень заметно. Почти семь лет они с молодой женой много ездили по Румынии, пели для советских офицеров. Но отношение к «эмигранту» у коммунистических властей все же было, мягко говоря, прохладное. В марте 1951 года Петра Константиновича арестовали прямо в фойе, во время антракта. Ему дали пять лет за службу на стороне врага и отправили в лагерь, где он умер в тюремной больнице 16 июля 1954 года. В своей последней записке родным из тюрьмы Петр Лещенко написал: «Приказываю всем долго жить». Очень уважаемый мною писатель и журналист Эдуард Хруцкий, знающий, кажется, всё про всех, приводит в своей трилогии «Москва уголовная» очень важную уточняющую деталь, касающуюся ареста и гибели певца: «В 1942 году в Одессу с гастролями приезжает Петр Лещенко. Эта поездка сделала его счастливым… и сыграла трагическую роль в его жизни. У него в Одессе объявился поклонник — известный боксер, чемпион СССР и немецкий лейтенант Олег Загоруйченко. Он держал в городе зал бокса, который на самом деле был разведшколой. Вполне естественно, что знаменитый боксер бывал на всех концертах своего кумира, дарил цветы, устраивал банкеты в ресторанах.

В 1944 году в Румынию вошли наши войска. Петр Лещенко пел перед бойцами, выступал в госпиталях, приезжал с оркестром на закрытые гулянки генералов.

А потом его арестовали за связь с одесской разведшколой.

Сидел он в румынском каторжном лагере. Знающие люди из госбезопасности рассказывали, что наш ГУЛАГ в сравнении с румынским был просто санаторием»[4].

Жестокие времена безжалостно перемалывали людские судьбы, невзирая на талант, положение и обстоятельства. Так же трагически оборвалась жизнь и блестящего исполнителя русской песни, невольного изгнанника — Петра Константиновича Лещенко.

Всё, как водится, решил случай. Прогуливаясь как-то раз с друзьями в парке, Юра записал песню на чудо иностранной техники начала века — фонограф, уж очень ему не терпелось узнать, как же его голос звучит со стороны.

Оказалось, просто великолепно. Несколько дней спустя юноша был крайне удивлен, услышав, что ловкий владелец чудо-машины ставит его запись для гуляющей в саду публики, но уже за деньги. С того момента он решает всерьез заняться пением: не пропускает концерты заезжих знаменитостей, посещает занятия в консерватории и, как итог, дебютирует на профессиональной оперной сцене. Морфесси стремительно завоевывает популярность. Оперные подмостки сменяются на участие в модных опереттах и эстрадных представлениях. По приглашению маститого столичного певца Николая Северского Юрий Спиридонович выступает в постановке «Цыганские песни в лицах», много ездит по империи и вскоре становится подлинным любимцем публики.

Молодой исполнитель обласкан вниманием критиков и зрителей. Гонорары за выступления стремительно растут. Двери лучших залов страны гостеприимно распахнуты для талантливого артиста.

Незадолго до Первой мировой войны он пел даже перед Николаем II на его яхте «Полярная звезда». Самодержец был в восторге и сделал музыканту царский подарок — золотые запонки с бриллиантовым двуглавым орлом.

В 1917 году певец оказался в эмиграции. По многим воспоминаниям, до крайности остро переживал отъезд из России, потерю слушателя. «Сам не понимаю, как это я мог оставить Россию? Это было в Одессе… Кругом паника, хаос, все мечутся, куда-то бегут. Я тоже собрал чемодан, вышел на улицу. Все бежали в порт, пошел и я. А там толпа. Все штурмуют пароход. Подхватило и меня… Сам не знаю, как очутился на пароходе. Потом Болгария, Париж. Стал выступать в ночных кабаре… И вот теперь кочую по Европе. Ты знаешь, тяжело! Вот я пою русские песни, романсы, но уже понимаю, что делаю что-то не то… Теряю обаяние, аромат русской песни. Кругом незнакомые чужие морды, ничто не вдохновляет. Не может русский артист, будучи оторванным от своей родины. Он как бы без корня, не питается соком родной земли и поэтому душевно пуст. Вот так и со мной. Мельчаю… Это был крик души», — приводит воспоминания друга «князя цыганской песни» Константина Сокольского известный коллекционер и писатель Борис Савченко.

Юрий Морфесси, несмотря на значительную разницу в возрасте, очень дружил с К. Т. Сокольским (Кудрявцевым), называл ласково Соколенок и был с ним очень откровенен, как видно из приведенного выше диалога. Их дружба прервалась с началом Второй мировой войны: Сокольский уехал из Югославии в Ригу, где и прожил до самой смерти в 1991 году. А Морфесси остался на Западе. Большим другом Юрия Спиридоновича был также известный исполнитель Жорж Северский, сын оперного певца одного из первых российских авиаторов Николая Северского (Прокофьева) (1870–1941).

Н. А. Кривошеина, содержавшая в период расцвета «русского Парижа» ресторан «Самарканд», в своих мемуарах «Четыре трети нашей жизни» пишет о нем так:

«Жорж Северский (1896–1972) был почти профессионал; сын известного до революции в Петербурге опереточного певца Северского и брат знаменитого авиаконструктора…

В войну 1914-го года и он, и отец его, и брат — все были военными летчиками.

Он пел английские и американские песенки тех времен, как, например, репертуар гремевшего тогда на весь мир певца Маккормика, но и некоторые русские песни, и даже советские — братьев Покрасс. Голосок имел небольшой, сладкий, старательно учился английскому прононсу, был роста невысокого, с бледными глазами и чем-то неподвижным в лице. Успехом он пользовался немалым, особенно у высоких, крупных дам бальзаковского возраста…»

Взгяните на «портрет» Морфесси «кисти» А. Алексеева[5]! Любили, наверное, покутить на пару два записных «сердцееда»!

В конце 30-х годов Северский перебрался в США, где остался довольно популярным певцом. Hа общественных началах работал вице-председателем Общества бывших русских летчиков в Америке. Старший брат Георгия Александр Северский (1894–1974) превзошел отца и брата в области авиации.

Потеряв ногу в Первую мировую войну, он, невзирая на ранение, продолжил службу. В 1927 году стал гражданином США. Основал компанию, на базе которой сконструировал уникальный самолет-амфибию. В дальнейшем был советником правительства США. Считался лучшим военным специалистом по боям в воздухе. Удостоен многочисленных наград. Его именем названо одно из подразделений Нью-Йоркского технологического университета.

Николай Северский, певец и авиатор

Очень показательный монолог. Морфесси страдал. Причиной тому как творческое, так и личное одиночество. Юрию Спиридоновичу, мужчине яркому, видному, обласканному вниманием публики, не везло со слабым полом.

«Грек по происхождению, черноволосый и черноглазый красавец, он прекрасно знал свои достоинства и держал себя на сцене „кумиром“. Да и в жизни он „играл“ эту роль: входил ли он в парикмахерскую, подзывал ли извозчика, давал ли в ресторане швейцару на чай — каждый жест его был величавым жестом аристократа… из провинциальной оперетты. И дамы критического возраста млели, а гимназистки и старые девы визжали у рампы», — делает яркую «зарисовку с натуры» в своих мемуарах конферансье А. Г. Алексеев. Действительно, в судьбе Юрия Морфесси достаточно места отведено любовным страстям. Пассии артиста — женщины, большей частью неординарные, с норовом, под стать кавалеру. Среди них роковая мулатка Монолита, неожиданно бросившая певца в разгар отношений. Или Женя Мельтен из Австрии, покончившая с собой при загадочных обстоятельствах. В 1911 году неизвестная красавица так ранит сердце артиста, что он решает застрелиться и даже приобретает для этого револьвер. Выручили друзья-музыканты. В веселых пьяных кабачках, за кружкой вина его печаль быстро улетучивается.

Последняя любовь пришла к Морфесси в конце 20-х в Югославии, где он имел тогда ангажемент. Ее звали Валентина Васильевна Лозовская. Она была едва ли не вдвое младше избранника, при этом обладала незаурядной индивидуальностью, силой духа и привлекательной внешностью. «Моя невеста оказалась редкой и необыкновенной русской девушкой. После семейной драмы — ее отец был замучен и убит большевиками — В. В. Лозовская, вдохновляемая жаждой мести, со своими братьями очутилась в рядах Добровольческой армии… Передовые позиции, три ранения, георгиевский крест, — так пишет о своей жене Юрий Спиридонович в книге личных воспоминаний. — Это женщинавоин… Еще и выдающаяся спортсменка. На состязаниях в плавании она побила рекорд мужчин-пловцов… Взяла первый приз на женских автомобильных гонках. И вот теперь — я у тихой пристани!»

Не сбылись надежды стареющего «светского льва». Короткое время спустя после шумной свадьбы выяснилось, что у Валентины сохранились отношения с прежним любовником, богатым югославом. Влюбленный муж пытался бороться: увез жену подальше от соперника, во Францию, в свою парижскую квартиру. Но где ему было тягаться с миллионером! «Молодая» сбежала обратно в Белград, предварительно обобрав Морфесси до нитки. Для него это было колоссальное душевное потрясение.

Юрий Морфесси — «стареющий светский лев»

Несколькими годами позже у него случился недолгий брак с ресторанной певицей Адой Морелли, который также закончился разводом и разочарованием.

Так и не нашел «седовласый наш баян» «тихой пристани». В покинутой Одессе остался сын Николай, которого он так и не увидел.

Скончался Юрий Спиридонович, всеми забытый, в маленькой квартире в Париже.

Закончилась одиссея русского грека. Остались в прошлом амурные терзания, ностальгия, мелкие стычки с собратьями по ремеслу.

При жизни он, как и Петр Лещенко, не особенно ладил с Вертинским, хотя, бывало, выступал на одной сцене. Каждый из них нашел место в собственных мемуарах, чтобы «ужалить» конкурента.

Однажды два артиста чуть не подрались, выясняя, кто же из них «круче» в музыкальном плане.

Семья авиаторов Прокофьевых-Северских.

В центре — Николай Северский, слева — старший сын Георгий, справа — Александр

«Мой приятель, Юра Морфесси, в свое время имел большой успех в Петербурге — как исполнитель цыганских романсов. Но, попав в эмиграцию, он никак не мог сдвинуться с мертвой точки прошлого:

— Гони, ямщик!

— Ямщик, не гони лошадей!

— Песня ямщика!

— Ну, быстрей летите, кони!

— Гай-да тройка!

— Эх, ямщик, гони-ка к „Яру“! и т. д.

— Юра, — говорил я ему, — слезай ты, ради бога, с этих троек! Ведь их давно и в помине нет.

Куда там! Он и слышать не хотел. И меня он откровенно презирал за мои песни, в которых, по его выражению, ни черта нельзя было понять», — пишет Александр Николаевич в воспоминаниях о коллеге и сопернике.

Время рассудило оппонентов: имя Вертинского переживает бог знает какую волну популярности, а Морфесси помнят сотня-другая любителей жанра, хотя и пел он когда-то перед Николаем Романовым.

А последний император музыку, судя по всему, уважал, и артисты довольно часто выступали в «царских палатах». Одной из державных любимиц была несравненная Надежда Плевицкая.

В 1909 году на Нижегородской ярмарке молодую певицу случайно услышал известный оперный тенор Л. Собинов, который стал ее «крестным отцом», отворив дверь на большую сцену.

Плевицкую ждал колоссальный, поистине всенародный успех: съемки в кино, записи пластинок, лучшие сцены империи, толпы поклонников, запредельные гонорары. Крестьянская девушка становится настоящей примадонной, весь мир лежал у ее ног, и это не избитая метафора. Она вошла в культурную элиту того времени. Ф. Шаляпин, С. Эйзенштейн, С. Коненков, С. Рахманинов восхищались народным талантом и щедро одаривали ее комплиментами.

«Помогай тебе Бог, родная Надюша. Пой свои песни, что от земли принесла, у меня таких нет — я слобожанин, не деревенский», — так подписал ей свою фотографию Шаляпин. Надежда Васильевна будет беречь снимок всю жизнь и хранить среди драгоценных реликвий, в числе которых были алмазные броши, пожалованные когда-то государем.

Николай Скоблин

В Первую мировую погиб ее второй муж, офицер Владимир Шангин. Она вновь выходит замуж, и снова за военного — поручика Юрия Левицкого. В Гражданскую он встал под знамена красных. В один из дней Плевицкую с мужем захватили в плен белогвардейцы армии Корнилова. Можно было прощаться с жизнью, да сыграла на руку известность Надежды Васильевны — ее узнал генерал Николай Скоблин. Он спас ее от верной смерти и влюбился как мальчишка. Впрочем, он им и был. Скоблин являлся самым молодым генералом Гражданской войны, ему было двадцать семь лет, а ей уже далеко за тридцать. С войсками Врангеля они бегут в Турцию. Летом 1921 года состоялось скромная свадьба, где посаженым отцом был генерал А. П. Кутепов. В дальнейшем супруги обосновываются в Париже. Где же еще! В эмиграции певица вновь выходит на сцену, ездит с гастролями по Европе, выступает в «Эрмитаже» вместе с Ю. Морфесси и А. Вертинским.

В США ей аккомпанирует сам Сергей Рахманинов. Особой популярностью среди эмиграции пользуется ее песня «Замело тебя снегом, Россия».

И все же концерты не давали больших денег, супруги жили скромно, как и большинство беженцев. Спасала лишь помощь богатого поклонника М. Я. Эйтингона, на чьи средства в 1930 году Надежда Васильевна выпустила книгу воспоминаний.

В отличие от Лещенко и Вертинского Плевицкая европейской публике была совсем неинтересна. Певица чрезвычайно скучала по России, хотела вернуться. Видимо, об этих настроениях стало известно советской разведке, да и активное участие ее мужа в деятельности белогвардейской организации Российский общевойсковой союз (РОВС) не могло не интересовать «органы». Надежде Плевицкой и «генералу Плевицкому» — как в шутку его звали в эмигрантской среде — разведчики предложили сотрудничество в обмен на финансовую помощь и содействие в возвращении на Родину. Они не смогли отказаться и в конце 20-х годов были завербованы. Надежда Плевицкая получила агентурный псевдоним Фермерша, а Скоблин — Фермер.

РОВС считался в СССР главной опасностью для новой власти.

Руководство ОГПУ принимает решение похитить руководителя Союза генерала Кутепова. На пустынной парижской улице его запихнули в автомобиль, где он оказал отчаянное сопротивление и был убит прямо в салоне машины. Труп борца с большевизмом доставили в советское посольство и растворили в ванне с кислотой. Преемником Кутепова стал генерал Е. К. Миллер. В 1937 году чекисты решили повторить с ним тот же трюк. К операции привлекли звездную чету.

А. П. Кутепов

Николай Скоблин заманил «шефа» на встречу якобы с представителями немецкого посольства, роль которых играли агенты ОГПУ. Руководитель РОВСа был схвачен и переправлен в кузове грузовика в портовый город Гавр, откуда на советском теплоходе «Мария Ульянова» генерала доставили в СССР, где в 1939 году он был расстрелян.

Казалось, всё прошло гладко, но наученный горьким опытом предшественника предусмотрительный Миллер оставил подробную записку с деталями предстоящей встречи. Таким образом, поимка Скоблина была делом времени. Тем не менее Николай Владимирович сумел скрыться и, по некоторым данным, погиб в Испании.

А Надежда Васильевна в 1938 году предстала перед судом. Процесс был открытым. Какими только оскорбительными эпитами не награждали ее газетчики!

Как только не отзывались о ней бывшие соотечественники и поклонники!

Отношение современников-эмигрантов к поступку певицы с пугающей, прямо-таки ядовитой ненавистью выводит в своих мемуарах писатель Роман Борисович Гуль:

Знаменитую исполнительницу русских народных песен Н. В. Плевицкую (Н. В.) я слыхал многажды. И в России, и в Берлине, и в Париже не раз. Везде была по-народному великолепна. Особенно я любил в ее исполнении «Смеркалось.

Я сидела у ворот, А по улице-то конница идет…» Исполняла она эту песню, по-моему, лучше Шаляпина, который тоже ее пел в концертах.

В Париже Н. В. со своим мужем генералом Н. Скоблиным жили постоянно. Но не в городе, а под Парижем, в вилле в Озуар-ля-ферьер. Концерты Н. В. давала часто. Запомнился один — в пользу чего-то или кого-то, уж не помню, — но помню только, множество знатных эмигрантов сидели в первых рядах: Милюков, Маклаков, генералы РОВСа, Бунин, Зайцевы, Алданов (всех не упомню). Надежда Васильевна великолепно одета, высокая, статная, была, видимо, в ударе. Пела как соловей (так о ней сказал, кажется, Рахманинов). Зал стонал от аплодисментов и криков бис. А закончила Н. В. концерт неким, так сказать, эмигрантским гимном:

Замело тебя снегом, Россия, Запуржило суровой пургой. И одни только ветры степные Панихиду поют над тобой!

И со страшным, трагическим подъемом: Замело! Занесло! Запуржило!..

Гром самых искренних эмигрантских аплодисментов. «От души». Крики искренние — «Бис! Бис!». И кому тогда могло прийти в голову, что поет этот «гимн» погибающей России — не знаменитая белогвардейская генеральшапевица, а самая настоящая грязная чекистская стукачка, «кооптированная сотрудница ОГПУ», безжалостная участница предательства (и убийства!) генерала Кутепова и генерала Миллера, которая окончит свои дни — по суду — в каторжной тюрьме в Ренне и перед смертью покается во всей своей гнусности.

Как сейчас слышу ее патетические ноты, как какой-то неистовый, трагический крик: «Замело!.. Занесло!.. Запуржило!..»

«Замело! Занесло! Запуржило!»

Прочитал этот отрывок, и сразу мне вспомнились строки Аполлона Григорьева:

Толпа, как зверь голодный, выла, То проклинала, то любила…

Некогда обожаемую артистку современники были готовы едва ли не растерзать…

Приговор вынесли очень жестокий — ДВАДЦАТЬ лет тюрьмы.

Она и скончалась в неволе осенью 1940 года в состоянии, близком к помешательству.

Очень уважаемые и авторитетные исследователи, такие как В. Бардадым или А. Гиммерверт, называют датой ее рождения май 1914 года. Однако многие, да что там многие, практически все коллекционеры и просто «продвинутые» поклонники жанра утверждают, что в наступившем году (2007) Алла Баянова справит 100-ЛЕТНИЙ ЮБИЛЕЙ. Для любой женщины простительны небольшие мистификации, связанные с возрастом. К тому же если и сегодня она артистка. Поет со сцены чистым, молодым голосом, а иногда и пританцовывает. Внося «корректировки» в биографию, она прежде всего заботится о публике, а никак не о своем самолюбии. В этом плане очень показательна история со знаменитым цыганским певцом Владимиром Поляковым.

Дина Верни, Шарль Этьен и Серж Поляков

В конце 70-х в Париже в довольно преклонном возрасте он приступил к записи своей последней пластинки, которую, как и сольный проект Алеши Димитриевича, финансировал Михаил Шемякин. К 1979 году, когда вся студийная работа была закончена и альбом готовился к выходу, между исполнителем и продюсером состоялся такой разговор.

«Миша! — вкрадчиво сказал Поляков своим роскошным басом. — У меня есть к тебе маленькая просьба, так сказать, деликатного свойства».

«Какая, Володенька?» — насторожился Шемякин.

«Видишь ли, когда мы начинали пластинку, мне было девяносто четыре, а теперь уже девяносто шесть… Ты напиши на конверте, что мне все-таки еще девяносто четыре, а то мне людям неудобно будет пластинку дарить. Скажут, что уже возраст… Ну, ты же понимаешь, ведь я — артист!»[6]

Позволю себе отступить ненадолго от персоналии Аллы Николаевны и добавить несколько слов о цыганской семье, которую представляет Владимир.

Хор Поляковых был известен еще в царской России, по выступлениям в знаменитом ресторане «Яр». Братья гениальной певицы Насти Поляковой Егор и Дмитрий вместе с двумя племянниками, бежавшими с ними из России, организовали во Франции новый хор, «уже не такой большой, но хороший». В 20-е годы ему нет равных во всем Париже. Димитриевичи еще колесили в своем фургоне по соседним странам, а Поляковы уже срывали громовые овации в «Кавказском погребке» и «Эрмитаже».

Настя с успехом гастролирует по Европе: Германия, Австрия, Югославия.

В США дает концерт в Белом доме для президента Рузвельта. Правда, последний, по отзывам очевидцев, «ничего не понял».

Да, «счастье было», но…

«Настя Полякова умерла в Нью-Йорке в бедности», — такой фразой заканчивает свой рассказ о «великой цыганке» летописец первой эмиграции Р. Б. Гуль. Следом за ней, в конце 40-х, уходит и Дмитрий.

Настя Полякова

Племянники певицы — родные братья Владимир и Сергей тоже были музыкантами. Старший, Володя, до конца своей долгой и бурной жизни «пел в кабаке», хотя в юности больше увлекался бегами, чем музыкой. Он скончался в начале 80-х в возрасте почти 100 лет! Младший, Сергей, совмещал талант виртуозного гитариста и увлечение живописью. Не сразу, но он стал профессиональным и очень успешным художником. Бросил выступать в ресторанах, сотрудничал с Диной Верни, заключил выгодные контракты с галереями, разбогател и даже купил себе «Роллс-Ройс».

А брату Володе подарил личного арабского скакуна для участия в скачках, но азартный родственник проиграл дорогой подарок на том же ипподроме на второй день после дебютного заезда своей лошадки.

Абстрактные полотна кисти Сержа Полякова сегодня оцениваются в сотни тысяч долларов. И все же душой, даже будучи модным живописцем, он остался «на сцене», остался артистом. Случайно мне на глаза попался анонс выставки его работ во Франции. «Интересные работы Сергея Полякова (1900–1969) были выставлены на стенде парижской галереи… Тех, кто интересуется работами этого своеобразного художника, ожидало приглашение на выставку его произведений, которая проходит в небольшом французском городке… Интересно отметить, что организаторы выставки указывают год рождения Сергея Полякова 1900-й, а не 1906-й (как в русской справочной литературе). Как они утверждают, Сергей Поляков при жизни сам не поправлял, когда год его рождения указывался как 1906-й. Возможно, это было связано с его музыкальной деятельностью — до 1952 года он зарабатывал на жизнь игрой на гитаре преимущественно в русских кабаре в Париже. И ему хотелось быть на сцене „вечно молодым“. После того как галерея Бинг „взяла его на контракт“ в 1952 году, он навсегда распрощался со своей второй профессией. Однако ясности в вопрос, касающийся года своего рождения, вносить не стал».

Не будем забывать о «виновнице» этой главы и вернемся к биографии Аллы Баяновой.

Родилась она, как я уже говорил, в Кишиневе, в Бессарабии. В 1918 году эти территории стали частью Румынии. Так не по своей воле семья оперного певца Николая Левицкого-Баянова оказалась вне границ Российской империи. Последовала долгая, как полярная ночь, череда переездов, скитаний и лишений. В начале 20-х они в Париже. Здесь маленькая, семилетняя Аллочка первый раз выходит на сцену вместе с отцом. Беспокойный характер гонит Николая Леонардовича по свету: Монте-Карло, Белград, Афины, Иерусалим… В Бейруте Баяновы знакомятся с Петром Лещенко, его сестрами и женой. Вместе выступают на сцене кабаре. Дружат, ссорятся, мирятся…

Юной девушкой, почти девочкой, в Париже Алла знакомится с А. Н. Вертинским, выступает с ним на одной площадке в шикарном «Эрмитаже», многому учится у маэстро. В этот период там работают Поляковы и Ю. Морфесси.

«Летели дни, спешили годы», и на красавицу артистку стали заглядываться молодые люди. Первым, еще детским чувством стал ее платонический роман с князем Андреем Оболенским. Случилось сие событие в Монте-Карло, где Баяновы подвизались музыкантами в «русском» ресторане «Абрек», а «сиятельный князь» был… паркетным танцором, то есть развлекал богатых дам. Отношениям не суждено было получить продолжение: Андрей Оболенский насмерть разбился на автомобиле.

В 30-е годы отчаянно тоскующий по родной Бессарабии Баянов-старший перевозит семью в Бухарест, поближе к родным местам. Дочь к этому времени — уже состоявшаяся певица, да к тому же более чем эффектная женщина. От поклонников нет отбоя, но своенравная девушка наперекор родителям выбирает себе в мужья бедного тапера из бара Жоржа Ипсиланти. Талантливый музыкант-самородок, он напишет для любимой немало красивых песен, популярных и сегодня. Их брак продлится недолго: новая страсть захватит «роковую женщину», и «молодые» вскоре разойдутся. Несмотря на популярность и любовь зрителей, жизнь Аллы Баяновой в Румынии складывалась нелегко. С началом войны «за исполнение русских песен» ее преследуют профашистски настроенные румынские власти и на год с лишним отправляют в лагерь, откуда, продав последнее, ее выкупят родители.

Два десятилетия спустя диктатор-коммунист Н. Чаушеску откровенно терроризирует певицу, фактически делая персоной нон грата на эстраде и снова «за исполнение русских песен».

Перед войной Алла Баянова выходит замуж за местного аристократа Стефана Шендрю. Неожиданное знакомство с богатым и влиятельным представителем бухарестской знати спасает ее тогда от повторного ареста. Казалось, всё наладилось. Супруги живут в огромном роскошном замке, ездят на дорогих автомобилях и обедают в лучших ресторанах, но смена режима в стране в конце 40-х годов вновь отнимает у нашей героини всё. С мужем они бегут из родового имения подальше от собственных слуг и крестьян, которые едва не убили их в порыве революционного гнева, скрываются у друзей в Бухаресте. Стефана ловят, сажают в лагерь, отпускают, снова хотят посадить. Отношения не выдерживают нагрузки, и семья распадается. Она возвращается на ресторанную эстраду, работает солисткой на радио, ездит с концертами по маленьким городкам, изредка записывает диски. Какимто фантастическим образом несколько раз певице разрешают выезд в капиталистические страны: Израиль, Франция, Австрия.

Алла Баянова

В начале 70-х в Вене Баянова недолго выступает в фешенебельном ресторане «Жар-птица», в том самом, где чуть раньше начинал звездную карьеру Борис Рубашкин. Но жить на Западе она не хочет. Родительская ностальгия передалась дочери: всей душой Алла стремится на родину. Следуют долгие отказы чиновников, мытарства по инстанциям. Впервые в СССР певица приезжает обыкновенной туристкой, дает полуподпольные концерты в провинциальных залах. Все меняется с приходом к власти М. С. Горбачева. С 1989 года Алла Николаевна постоянно живет в Москве и очень и очень счастлива. За двадцать лет на вновь обретенной отчизне сделаны тысячи выступлений. Аншлаг! Везде! Всегда!

Она спешит делиться накопленными сокровищами — песнями, опытом, воспоминаниями. В ХХI веке она последняя из той великой плеяды артистов, вдохнувших жизнь в само понятие «русская песня в изгнании». Совсем недавно (в сентябре 2006 года) у Аллы Баяновой состоялся очередной концерт в Санкт-Петербурге. Билетов не купить. Отзывы только восторженные. Вот так умеет «зажечь» Алла Баянова — «славянка с персидскими глазами», как назвал ее когда-то А. Н. Вертинский.

Ф. Шаляпин и И. Торнаги. По легенде последний куплет знаменитых «Черных очей» на стихи Е. Гребенки Шаляпин дописал сам и посвятил своей жене-итальянке

Окончательно добил Федора Ивановича приказ выступить на концерте перед «конными матросами».

— Кто ж это такие? — недоуменно спрашивал Шаляпин у своего друга художника Константина Коровина.

— Не знаю, Федор Иванович, но уезжать надо… — отвечал живописец.

И Лещенко, и Вертинский с благоговением вспоминают, как при разных обстоятельствах они вставали на колени и целовали руку Федору Ивановичу.

В 1937 году великий бас приехал с гастролями в Бухарест, где Петр Лещенко владел фешенебельным ночным клубом, которое назвал в честь себя Barul Lescenco.

Потратив немало сил, он уломал директора Шаляпина устроить прощальный банкет именно в его заведении. В одной из книг, посвященных Петру Константиновичу, описана такая сценка:

«Когда великий артист вошел в ресторан, то его хозяин упал на колени перед гостем и поцеловал Шаляпину руку».

А. Н. Вертинский, вспоминая свою дружбу с гением, так описывает их последнюю встречу в Шанхае:

«Всем своим обликом и позой он был похож на умирающего льва.

Острая жалость к нему и боль пронизали мое сердце. Точно чувствуя, что я его больше никогда не увижу, я опустился на колени и поцеловал ему руку».

Встреча Шаляпина в Шанхае

Забавно, не правда ли. Мне в силу возраста и несколько иных музыкальных пристрастий тяжело судить о причинах такого обожествления Шаляпина его коллегами-артистами. Авторитет его в культурной среде был огромен и непререкаем. Я так и не смог ни понять, ни прочувствовать, что же за всем этим стояло. Да, он обладал незаурядным голосом, был, можно сказать, гением в своем деле, но целовать руки, ловить каждый взгляд, слово… Может быть, дело в том, что после Федора Ивановича и до наших дней никто так и не встал с ним рядом по масштабу дарования? Не знаю. Порой, читая воспоминания его современников о значимости мнения Шаляпина, у меня буквально отваливалась челюсть. Одно его слово могло убить человека! Я абсолютно сознательно не беру это страшное выражение в кавычки. Судите сами. Эту историю из воспоминаний Аллы Николаевны Баяновой я привожу практически без сокращений:

«…Был такой бас Диков[7].

Этот человек необычайно трогательно и самоотверженно был предан таланту

Шаляпина. Он его обожал! Он его боготворил!

Где бы Диков ни жил, первое, что он делал, — это вытаскивал из чемоданчика фотографии Шаляпина и превращал свою комнату в мини-мемориал, посвященный кумиру. В общем, этот человек жил, растворяясь в мире шаляпинских изображений. Он молился на Федора Ивановича!

В один прекрасный вечер по театру разнесся слух, что в зале Шаляпин и что в антракте он зайдет за кулисы. Балиев всех предупредил, чтобы встретили

Федора Ивановича достойно, но без лишней суеты. Балиев себе тоже цену знал. А мой отец идет к Дикову и говорит: „Слушай, у тебя же прекрасный шанс познакомиться с Шаляпиным, сказать ему о своей любви и пожать ему руку“.

А надо сказать, что Диков был очень неплохим певцом, но человеком крайне застенчивым…

В антракте Шаляпин действительно пришел за кулисы.

Высокий, красивый, он шел как полководец через шеренгу солдат-актеров, на ходу бросая актерам какие-то поощрительные комплименты.

Когда он поравнялся с Диковым, отец подтолкнул того, и он, вдруг выйдя из шеренги, забыв всё, что хотел сказать о любви и преклонении, протянул Федору Ивановичу руку и, запинаясь, сказал: „А я бас Диков“. Шаляпин, не глядя, на ходу, отбросил его руку и произнес своим красивым голосом: „А кто вас об этом спрашивает?“ Это, конечно, была шутка, но артисты обомлели: только что перед ними был приветливый гость их театра, и вдруг такое неуважение к человеку, к собрату по актерскому цеху… Никто ничего не мог понять, хоть Федор Иванович улыбался и смеялся.

Он, гений, прошел мимо, совсем забыв о маленьком человеке, который так и остался стоять с доверчиво протянутой рукой.

Антракт кончился, артистам надо доигрывать спектакль, и тут хватились:

Дикова-то нет. Самовольный уход означал конец актерской карьере в театре.

Дисциплина у Балиева была военной. А тут бас вдруг взял и ушел.

Актеры волновались, отец просто места себе не находил. Кое-как довели спектакль до конца. Отец в гриме мчится к швейцару: „Срочно извозчика! Срочно!“ Вместе с отцом несколько человек вскочили на извозчика и — в гостиницу, где жил Диков.

Приехали. Им говорят: „Ключи у хозяина. Он ушел к себе“. Кинулись к двери. Стучали, стучали, потом выломали дверь. Среди фотографий своего бога висел бас Диков».

«Это произвело такое страшное впечатление на всех. Гений мимоходом убил, не подозревая того, человека! Убил!» — вспоминает Алла Николаевна Баянова.

Я не хочу делать каких-либо выводов из приведенных выше историй, хотя они и произвели лично на меня сильное впечатление. Самое поразительное и в этих случаях, и в оценках, которые великий исполнитель давал своим, скажем так, «младшим» коллегам по цеху, что и сам Федор Иванович не чурался «цыганщины» и довольно часто исполнял «легкие песенки» в концертах, не говоря уже о выступлениях для «узкого круга». В период эмиграции он вообще был ВЫНУЖДЕН делать это для тамошней публики регулярно, так как разношерстная масса изгнанников не всегда была готова воспринимать только лишь высокое оперное искусство, которому бас отдавал предпочтение в России. Перед исполнением подобного репертуара он, как правило, всегда оговаривался, что всё это будет «в шутку», не всерьез, словно извиняясь за свое «падение». В десятках книг, посвященных Шаляпину, практически не найти упоминаний об исполнении им подобного репертуара. Может, и не было такого? Всё же было! Благодаря настоящим подвижникам русского романса семье Елены и Валерия Уколовых, издавших блестящую книгу «Душа без маски», мне удалось узнать очень многое об отношениях Шаляпина «с цыганским романсом в эмиграции».

В 1927 году в СССР началась настоящая травля «невозвращенца», закончившаяся лишением его звания народного артиста республики. Федор Иванович остро переживал обиду, но, с другой стороны, эти события позволили ему окончательно сбросить путы условностей и «не бояться окриков со стороны академических музыкантов и музыкальной общественности, зорко следившей за его поведением. В свои официальные программы Шаляпин по-прежнему не ставит „цыганщины“, но на банкетах, в салонах поет ее с еще большим удовольствием и с меньшей оглядкой, к тому же активно интересуется новинками в этой области».

На этой волне осенью 1927 года он даже записывает на английской фирме His Masters Voice знаменитую вещь «Очи черные» под аккомпанемент хора Д. И. Аристова и оркестра балалаек А. А. Скрябина.

«Более свободными и либеральными стали его взгляды и на эстрадных артистов.

Ведь его дочь Лидия за границей тоже выступала как исполнительница цыганских романсов. В 1924 году именно в цыганском жанре она гастролировала в Париже в качестве примадонны русского кабаретного театра „Золотой петух“…

Шаляпин свободно общается со своим старым другом А. М. Давыдовым, поет вместе с ним старинные романсы в русском ресторане. В Америке встречается с Настей Поляковой, и они вспоминают о своих встречах в „Стрельне“. Цыганская певица дарит ему свою гитару. А как он обрадовался, заметив на одном из светских раутов Надежду Плевицкую. Они обнялись как старые знакомые. Во время американских гастролей 1920-х годов он несколько раз пересекается с московским приятелем Б. С. Борисовым, с ума сводившим американскую публику своими песенками и романсами. Шаляпин с удовольствием слушает в русских ресторанах Парижа и Берлина известных ему по России эстрадных знаменитостей и перенимает у них цыганские новинки. С Морфесси Шаляпин был знаком еще по Петербургу. Как директор артистического кафе „Уголок“ Морфесси приглашал его к себе на вечера. Именно из его репертуара Шаляпин перенимает такие романсы, как „Вы просите песен“, „Дни за днями катятся“[8], „Искорки пожара“ и др… Условия эмиграции заставили и Шаляпина более терпимо относиться к русским певцам эстрадного жанра и даже ощутить с ними некую общность, независимо от их амплуа и высоты полета. Когда в Бухаресте он слушал Петра Лещенко или Константина Сокольского, он радовался успеху русской песни и романса. С жаром жал руки своим эстрадным коллегам и говорил: „Русская песня — это знамя, несите знамя русской песни!“»

Эмигрант первой волны В. А. Серебряков оставил воспоминания о концерте великого артиста в Шанхае в 1930-х годах: «…На банкете Шаляпин осчастливил всех присутствующих импровизированным концертом. Среди ужина Шаляпин встал и крикнул: „Пашка, выкатывай!“ Тут же появился рояль, и Шаляпин, будучи уже немного навеселе, начинал петь. Аккомпанировал ему Жорж Годзинский[9]. В ходе банкетного выступления, видимо, по устоявшейся традиции Годзинский начал „Очи черные“, но Шаляпин остановил, попросил другую тональность и с большим жаром спел эту вещь. Последней вещью этого концерта стали „Две гитары“. Видно было, что и певец испытывает от них громадное удовольствие».

«Еще в 1922 году Шаляпин пришел к простой мысли, что главное — как петь, а не что петь», — заканчивают главу о творческих исканиях артиста в эмиграции Уколовы. «Лучше хорошо петь цыганские романсы, чем плохо классические» — и такие слова якобы звучали из уст певца в адрес критиков.

Что ж, даже будучи гением, Федор Иванович Шаляпин был прежде всего обычным человеком и все земное было присуще ему так же, как нам с вами. Да, где-то кого-то он обидел или задел ненароком, когда-то поменял точку зрения, кому-то не нравился, а другие обожествляли его… Это жизнь, и в ней хватает места для разного. Но главное, что оставил нам в наследство великий мастер, это русская песня.

Спустя два года в Софии был дан первый концерт, затем последовал большой тур по Европе, и уже в 1928 году жаровцы выступают с сотым, юбилейным представлением. Для определения популярности хора слова «успех» явно недостаточно — это было настоящим триумфальным шествием русского казачьего «войска» по всему миру.

Соблюдая справедливость в оценках, замечу, что хор Жарова был не единственным, созданным в те годы русскими изгнанниками.

Р. Б. Гуль в знаменитой «Апологии русской эмиграции» пишет следующее: «В эмиграции первым создался хор знаменитого еще по России хормейстера А. А. Архангельского. Архангельский создал свой хор в Праге в 1923 году из ста двадцати человек. Но через год Архангельский скончался, управление хором перенял известный А. Г. Чесноков, но ненадолго: переехал в Париж, и хор самораспустился.

В Париже выступало несколько русских зарубежных хоров: хор Сергея Жарова… имел международный успех. Вокально соперничавший с ним был хор имени атамана Платова, руководимый Николаем Кострюковым. И этот хор успешно объездил весь мир.

Большую вокальную русскую ценность за рубежом представлял знаменитый квартет Ник. Ник. Кедрова. До революции его квартет знала вся музыкальная Россия.

Н. Н. Кедров был профессором Петербургской консерватории и руководителем придворной певческой капеллы. Став эмигрантом, в Париже в 20-х годах Н. Н. Кедров восстановил квартет и объехал с ним весь мир, имея везде успех.

Умер Н. Н. Кедров в 1940 году. Сменил его, как „душу квартета“, Н. Н. Кедров-младший (его сын)».

Они пели на самых престижных площадках крупнейших мировых столиц и во дворцах коронованных особ, но никогда не соглашались на предложения выступить в клубах или ресторанах, сколь бы ни был велик предложенный гонорар.

Хор Жарова не лубочная картинка — это большое искусство.

Изначально состав хора насчитывал сорок человек, в 60–70-е годы это число сократилось до двадцати четырех участников, включая двух танцоров.

Обычная программа состояла из трех отделений: в первом — духовные песнопения, во втором — казачьи песни и в третьем — народные произведения. Жаров никогда не использовал музыкальных инструментов, только живые голоса — от самых высоких до могучих басов. В завершающем отделении казаки иногда танцевали под некоторые песни.

«Штаб-квартира» коллектива и их концертное агентство располагались в Германии, но с приходом к власти Гитлера артисты и их руководитель перебрались в Соединенные Штаты, где им с удовольствием предоставили гражданство.

Вот почему хор Жарова можно увидеть в нескольких голливудских фильмах 40–50-х годов.

Гастрольные туры активно продолжались вплоть до 1979 года, до той поры, когда стареющий Сергей Алексеевич уже не мог всего себя отдавать работе.

Он умер в 1985 году в штате Нью-Джерси, что в получасе езды от Нью-Йорка, в очень почтенном возрасте. Артист был женат и имел сына, но о судьбе его семьи мне ничего неизвестно.

Хор донских казаков Сергея Жарова стал настоящей кузницей кадров для многих славянских голосов, получивших в дальнейшем мировое признание. Прежде всего это начавшие самостоятельную карьеру Николай Гедда и Иван Ассур, Савва Камаралли и Иван Ребров, Борис Рубашкин и Петр Худяков, а также продолжившие дело Жарова Ваня Хлибка и Максим Ковалев.

Сергей Жаров и Сергей Рахманинов. Дрезден, 1937

После концерта в Карнеги-холл.

Нью-Йорк, 1955

После смерти маэстро сохранить коллектив не удалось. Хор распался сначала на две группы, а затем на бессчетное количество осколков, каждый из которых поначалу возглавляли певцы, некогда работавшие с Сергеем Алексеевичем Жаровым. Это спровоцировало несколько судебных процессов за право называться ХОРОМ ДОНСКИХ КАЗАКОВ. Вердикт суда был таков, что эксклюзивного права не досталось никому. Данный факт, конечно, говорит о популярности творчества казаков, но сохранению традиций способствует едва ли. Сегодня только в Европе насчитывается полсотни гастролирующих коллективов, в той или иной форме называющих себя донскими казаками. Между прочим, широко известный в СССР Краснознаменный ансамбль песни и пляски Советской армии имени А. В. Александрова также был создан по образу и подобию жаровского коллектива.

Масштаб дарования Сергея Жарова и значимость его детища для русской культуры трудно переоценить. Исследователи и критики ставят его фигуру на одну ступень с Ф. И. Шаляпиным или С. В. Рахманиновым, с которыми, кстати говоря, Жаров был хорошо знаком. Отрадно наблюдать, что не забыто его имя и сегодня: на Западе вышли десятки книг о хоре, снято несколько документальных лент, в том числе и в России, выдерживают бог весть какое переиздание его многочисленные альбомы.

А как же сложилась судьба у тех, кто начинал с Жаровым, а потом решился на «одиночное плаванье»? Об этих блестящих исполнителях и о многих других пойдет речь в следующей главе.

Это дети первых послереволюционных беженцев. Борис Рубашкин, Виктор Клименко, Иван Ребров, Саша Зелкин, семья Димитриевичей, Теодор Биккель, Юл Бриннер, братья Ивановичи, Татьяна Иванова, Людмила Лопато, Андрей Радзиевич, Дэнни Кей (Каминский) — все звездные имена 50–70-х годов к эмигрантам в прямом смысле слова не относятся. Но для своих слушателей в СССР они, безусловно, представляли собой яркий образец именно такой музыки, что только усиливал присутствовавший повсеместно акцент. Исключением из этого яркого списка можно назвать только Юлию Запольскую, Женю Файерман и Женю Шевченко.

Братья Ивановичи

Первыми в СССР попали диски Бориса Рубашкина и Ивана Реброва. Случилось это в конце 60-х годов. Кто был первым? Кто больше запомнился слушателю? Мне кажется, все же Рубашкин.

Отец будущей звезды бежал от советской власти семнадцатилетним юношей после убийства большевиками старшего брата. Оказался в Турции, потом в Болгарии, где женился на местной девушке Теодоре Лиловой. В 1932 году в семье Семена Чернорубашкина родился сын Борис. Мальчик с детства увлекался музыкой, танцами, посещал хореографический кружок. В семье не забывали про русские корни: говорили на родном языке, пели песни. «Моим коллективным учителем стала белогвардейская эмиграция», — будет позже вспоминать певец. Первой взрослой работой юноши было ходить по магазинам и собирать дневную выручку — проще говоря, он стал инкассатором. В один из дней, возвращаясь с работы, Боря Чернорубашкин увидел объявление о конкурсе для работы в танцевальном ансамбле МВД Болгарии. Конечно, он был принят и уже два года спустя стал солистом. Параллельно началась учеба в экономическом институте.

И тут мы встречаем чисто «совковое» проявление зависти: в ансамбле не нравилось, что он готовит себе иную карьеру, а в вузе танцора упрекали в чрезмерных заработках. Борис плюнул на все и поехал доучиваться в Прагу.

В 1962 году он окончил институт, срок учебной визы истекал, в Болгарию возвращаться не хотелось, и тогда он вместе со своей первой женой осмеливается на крайне опасное предприятие: бежать на Запад, в Австрию.

Борис Рубашкин. Фото с первой официальной советской пластинки

В Праге, помимо танцев, Чернорубашкин зарабатывал на жизнь мойкой машин в болгарском представительстве. Многие посольские в те годы ездили в Западную Европу, покупали там ширпотреб и перепродавали его в странах соцлагеря. Один из них предложил Борису сопровождать его в Вену в качестве водителя и выправил документ, по которому тот являлся шофером посольства, а также помог через свои связи в Югославии сделать визу жене. В Австрии супруги сразу пришли в полицию и заявили о побеге из советской Болгарии.

Первое время будущий певец был простым рабочим на заводе, а в свободное время приходил в кафе поиграть в шахматы.

Однажды, проигрывая, Борис выругался по-болгарски. Оказалось, что его партнер тоже болгарин, выгодно женившийся на богатой австрийской даме. Новый знакомый пригласил в шикарный ресторан «Жар-птица» выпить водки и показать, как он поет. Борис стал подпевать ему, потом сам спел песню с ресторанным оркестром. Публика зааплодировала, вышел хозяин ресторана, послушал и… предложил контракт.

Во время работы в «Жар-птице» у исполнителя произошло несколько счастливых встреч, сыгравших важную роль в будущей жизни. Здесь на него обратила внимание дама-профессор из консерватории, и он стал у нее учиться, здесь же он встретил человека, предложившего ему заключить договор на четыре первых диска.

В 1967 году артист выиграл конкурс на должность баритона в Зальцбургской опере и закончил выступления в ресторане.

Во время работы в Вене Бориса Чернорубашкина завербовали американские спецслужбы. Впрочем, «завербовали» не то слово, он и сам был готов бороться с коммунистическим режимом, а потому и рассказал все, что узнал за время работы в болгарском посольстве в Праге. Толку для разведки от певца было немного, и вскоре его оставили в покое. Однако после переезда в Зальцбург контактов с оперной звездой стали искать уже советские спецслужбы. В одном из интервью Борис Семенович описывал эти события так: «Обо мне в Советском Союзе уже знали, хотя сам я о том, что мои песни в России слушают и переписывают „на ребра“, ничего долго не подозревал. И, конечно, удивлялся, что люди из советского консульства так ищут со мной контактов. Они приглашали меня на все свои праздники. Звали: „Пойдем, Борис, выпьем пива“. Я сразу — две тысячи шиллингов в карман, потому что знал: они поужинают, выпьют, и — Борис, плати! И я им говорил: „Я так рад, что ради меня в Зальцбурге открыли советское консульство!“»[10]

Профессор Петр Александрович Худяков

С началом сольной карьеры фамилия Чернорубашкин сократилась до Рубашкин — так было выгоднее с коммерческой точки зрения, ведь для западного уха его настоящая фамилия слишком сложная. В 70-е годы по заказу одного французского издателя Рубашкин написал музыку и поставил на сцене знаменитый танец «Казачок», сделавший его миллионером. Пластинки с различными варианта «Казачка» были и «золотыми», и «платиновыми», и, наверное, «бриллиантовыми».

В 2002 году Борис Семенович отпраздновал 70-летний юбилей. Президенты

Австрии и Болгарии наградили его орденами за огромный вклад в культуру, а российский министр культуры прислал… почетную грамоту.

Уникальная судьба: начать карьеру певца в тридцать пять лет, выступать в лучших театрах, объехать с гастролями весь мир, записать десятки альбомов…

После смерти легендарного руководителя казачьего хора Сергея Жарова Рубашкину предлагали возглавить знаменитый коллектив. Но он отказался: не сошлись в цене контракта, да и годы уже не те.

«Мне никогда и не снилось, что я проживу такую жизнь», — любит повторять почетный гражданин Зальцбурга, сын русского казака и звезда мировой сцены Борис Рубашкин.

Наверное, была какая-то конкуренция между ними. Утверждать не берусь. В газетных публикациях Ребров, напротив, говорит, что хорошие артисты должны быть друзьями. Здорово, если так. Иван Ребров, которого многие сравнивают по вокальным данным с самим Шаляпиным, родился в поезде Париж — Варшава в 1931 году. Мать его была русской, а отец — немцем. Настоящее имя певца — Ганс Риппер. С приходом к власти нацистов семья Рипперов покинула Германию, долго скиталась по разным странам Европы. Эмиграция закончилась в 1953 году. Получая гражданство ФРГ, сын русской матери записал в новый паспорт: Иван Ребров. Он начинал в казачьем хоре Сергея Жарова. Первое время молодой артист цокал языком, имитируя скачущую лошадь. За каждое выступление получал 15 марок. А популярность пришла к нему случайно. Из-за травмы ноги Иван оказался в больнице. За время вынужденного безделья он записал мини-пластинку с русскими песнями: «Полюшко-поле» и «12 разбойников». Материал попал в руки редактора музыкальной программы французской радиостанции и прозвучал в эфире. В студию тут же обрушилась лавина звонков от слушателей, сгорающих от любопытства узнать, чей могучий голос они услышали.

За долгие годы «второй Шаляпин» записал около полусотни альбомов, большинство с русским репертуаром. После гастролей в СССР был даже диск «Перестройка.

Гласность» с композициями типа «Перестройка-матушка». Несмотря на почтенный возраст, Ребров активно выступает, делая упор на исполнение церковной музыки. А для себя, наедине с душой, он, бывает, берет в руки скрипку, с которой когда-то начинал. Живет великий певец в роскошных домах, один из которых в Германии, а другой вроде на греческих островах. Он никогда не был женат и не имеет детей, что порождает массу слухов о его предпочтениях в любви. Но нам-то какая разница? Главное — великий голос артиста. В брежневские времена Иван Ребров бывал в СССР туристом, выступать ему не разрешали, хотя в Германии у него как-то состоялась встреча с тогдашним министром культуры Екатериной Фурцевой, где он попытался обсудить этот вопрос. Она отнеслась к идее более чем прохладно. «Эмигранты» были не в чести у официальной власти, до сих пор в архивах можно найти список пластинок, запрещенных к ввозу на территорию Страны Советов, а там: «Ребров, Рубашкин, Токарев, Шульман…»

Вот отрывок из книги Людмилы Зыкиной «Песня», где она описывает свои гастроли в Западной Германии в марте 1968 года:

«…Во время гастролей в Западной Германии, где живет Ребров, мне пришлось часто его слушать… Многих интересует, что я о нем думаю, как оцениваю этого певца. А кроме всего прочего, в последние годы пошла мода на Ивана Реброва и других „эмигрантов“, — обладание их записями, подобно увлечению стариной, стало для некоторых чуть ли не правилом хорошего тона. На коктейле после премьеры доктор Кеплехнер говорил о том, что наш приезд и полмиллиона разошедшихся пластинок с русскими песнями пробили поначалу маленькую брешь в ознакомлении Запада и других стран мира с русской музыкой и песней. Монопольным правом в этой области завладели эмигранты, осевшие на Западе, русского, полурусского и совсем не русского происхождения типа Биккеля, Бриннера, Рубашкина и др. Особое место в этом ряду занимает Иван Ребров, который поражает своим действительно незаурядным голосом почти что в три октавы[11]. Для западной публики он „кондовый славянин“ с окладистой бородой и архирусским именем. Его концертный костюм непременно включает в себя соболью шапку и броский, яркий кафтан с расшитым золотом кушаком. Популярность Реброва складывается, на мой взгляд, из нескольких компонентов: хорошие вокальные данные (на Западе басы всегда в большом почете), экзотический внешний вид, сценический образ этакого кряжистого русского медведя, акцент на меланхоличные и грустные русские песни, находящие особый отклик среди сентиментальной западной публики. Интересно, что Ребров пытался исполнять и немецкие народные песни, но особого успеха не имел. Его репертуар — удивительная мешанина из старинных русских песен (кстати, в убогой собственной обработке), например, „Помню, я еще молодушкой была“, которая фигурирует у него под новым названием „Наташа“. Песен из репертуара Шаляпина: „Из-за острова на стрежень“, „Двенадцать разбойников“, махровой цыганщины (тут и „Две гитары“, и „Ухарь-купец“) и всего, что только душе угодно. Модно петь „Подмосковные вечера“ — пожалуйста, мелодии из кинофильма „Доктор Живаго“ — извольте! В песнях Реброва слышатся и отголоски белогвардейской обречённости, и интонации мелодий расплодившихся на Западе бывших донских казаков (ведь надо как-то зарабатывать на жизнь!). Своими записями Иван Ребров явно старается потрафить мещанскому вкусу обывателей, знающих, вернее, не желающих знать больше Россию, только по водке и икре. Показательны уже названия его песен: „В лесном трактире“, „В глубоком погребке“, „Рюмка водки“. И сама пластинка называется „На здоровье!“ — Ребров поет о водке и вине. В общем, Ребров — типичный представитель коммерческого „массового искусства“, хозяев которого вполне устраивает, что не знающий ни родины, ни ее языка певец повествует о „русской душе“ песнями „Бублики“, „Маруся“, „Журавли“. Любопытно, что Иван Ребров бывал в Москве как турист и при посещении ВДНХ даже пел — не удержался! — с ансамблем Мицкевича, выступавшим в ресторане „Колос“».

«И запоешь, как Жан Татлян, про „фонари, которые не светят“…»

Вот она, квинтэссенция советской идеологии! Это их публику устраивает, что «…не знающий ни родины, ни ее языка певец повествует о „русской душе…“», а нашу, советскую не устраивает и не понятен какой-то отщепенец белогвардейский. И несмотря на уникальный голос и абсолютно, в общем, лояльный набор народных песен, был запрещен.

Ребров — настоящая немецкая звезда 70-х. Он и на театральных подмостках, и в шоу на ТВ, и на совместной пластинке с Татьяной Ивановой.

Иван Ребров весь в песне.

На красотку даже не глядит…

В послевоенной Европе западных звезд с русскими фамилиями немало. Пусть большей частью они лишь потомки первой эмиграции, но появляются и приезжие, уже из новой третьей волны. В их числе оказались бывшие отечественные эстрадные знаменитости: Лариса Мондрус в Германии, Бруно Оя в Финляндии, Жан Татлян во Франции, Аида Ведищева и Эмиль Горовец в Штатах, Леонид Бергер в Австралии. Более или менее они в эмиграции состоялись и даже сумели стать какой-то частью шоу-бизнеса новой родины, исполняя интернациональный репертуар. Но конкуренция была велика.

Во времена экономического кризиса конца 80-х в «поисках лучшей доли» уехало немало популярных артистов. Среди них был и «супер-стар» советской эстрады Эдуард Хиль. Вот как он вспоминает свою работу в парижском кабаре: «Мадам Мартини (хозяйка заведения) позволяла исполнять все, кроме „Мурки“ и вообще блатных песен. В „Распутин“ заглядывали наши артисты, поэты. Были и Никита Михалков с Юрием Любимовым и Олегом Янковским. Михалков пел „Не велят Маше за реченьку“ и был душой общества. А самыми богатыми посетителями кабаре были арабы из Эмиратов. Один играл там свадьбу дочери — на грузовике привезли пять тысяч белых роз. Погуляли на сто тысяч долларов, хотя по меркам „Распутина“ сумма небольшая. Заходили и русские дворяне первой волны эмиграции — графы, князья. Как-то перед концертом я спросил у коллеги-артиста: „Почему сегодня у нас столько охраны? А этот месье за столиком похож на Миттерана“. — „А это и есть Миттеран! Романсы послушать пришел“. А Мирей Матье как-то пришла и попросила меня спеть „Подмосковные вечера“. Артистам в „Распутине“ платили мало. На эти деньги прожить сложно. Я снимал квартиру у знакомых эмигрантов за полцены. Экономил на всем: пешком шел от дома до работы почти час. Мясо стоило слишком дорого, даже „ножки Буша“. Первое время покупал только картошку и крылышки. В кафе не обедал — это же целых 50 франков.

Полицейские в Париже ни разу не попросили меня предъявить паспорт. Иногда спрашивали: „Вы кто?“ — „Шансонье“. — „Где?“ — „Кабаре `Распутин`“. — „О!“ Это для них фирма, как Гранд-опера. Идешь ночью по негритянскому кварталу, французский мент остановит: „Не страшно?“ — „Я русский“. — „А! Тогда понятно“» (по материалам сайта www.blatata.com).

Петр Худяков, музыкант из Австрии, записал несколько блестящих пластинок с жанровой песней, а теперь, подобно Реброву, говорят, ушел в исполнение церковной музыки. Занимается ею последние годы еще одна «легенда» — певец из Финляндии Виктор Клименко. А в лучшие годы, бывало, хлопнет перед концертом бутылку водки и «зажигает» «Гори, гори…» на кураже. По сей день Виктор собирает залы в стране тысячи озер.

Теодор Биккель

Давно ничего не слышно о Саше Зелкине — мастере русской песни из Франции. В 60-е в Америке было издано два виниловых диска артиста. Иногда на блошиных рынках Европы можно найти его французские песенные опыты. Где он сейчас? Жив ли? Он не намного моложе Реброва и Рубашкина. Кстати, биографии Саши Зелкина и Виктора Клименко в начале пути как две капли воды напоминают историю жизни Бориса Рубашкина: дети белогвардейцев, осевших в разных странах, но сохранивших корни. К сожалению, мне почти ничего неизвестно о замечательной певице из Германии Татьяне Ивановой. Недавно в России переиздали несколько ее пластинок. Она была звездой, да еще какой! В дискографии Ивана Реброва есть их совместный проект. Иванова умерла рано, по-моему, в начале 70-х.

А как забыть Теодора Биккеля, выпустившего одним из первых «Песни самиздата советской России»! Найди у вас в те годы эту пластинку органы, и срока не миновать. Биккель, правда, вообще к России никакого отношения не имеет, он лишь записал несколько проектов с уличными и цыганскими композициями, а большей частью он актер. В 2004-м справил 80-летие, но бодр и полон сил, много выступает, собрал горы всевозможных премий и наград. Жил в Израиле, теперь в США.

Юлия Запольская

Юлия Запольская и Женя Файерман — последние из той плеяды, о ком хочу поведать.

В чем-то их судьбы схожи: и Юля, и Женя оказались за кордоном благодаря бракам с иностранцами. Московский коллекционер Владимир Павлович Цетлин рассказывал, что в конце 40-х Юля пела в «Кинотеатре повторного фильма» у Никитских ворот, тогда было принято приглашать артистов выступать перед сеансами. Она оканчивала консерваторию и собиралась профессионально заниматься серьезной музыкой, но судьба свела ее с американским военным. Он влюбился в русскую красавицу и каким-то чудом увез ее в 1953 году в Америку! На Западе талантливая женщина записала девять виниловых пластинок: «Песни беспризорников», «Песни А. Вертинского», «Москва после темноты» и т. д. Выпускалась она на американских лейблах и была вполне успешна, однако счастье длилось недолго: в 1965 году, довольно молодой, она умерла от болезни. Недавно у нас издали небольшую пластинку Юлии Запольской, или просто Юли, как зовут ее коллекционеры. Одна из самых заметных певиц «второй эмиграции», она делала настоящую жанровую песню.

В Париже Людмила поступает в Русскую консерваторию, учится вместе с дочерью

Ф. И. Шаляпина вокалу у легендарной Медеи Фигнер, которой в свое время сам П. И. Чайковский давал наставления, как петь в «Пиковой даме».

Искусству цыганской песни Людмилу учат Володя Поляков и Анна Масальская.

В ту пору начинающая артистка — постоянная гостья и участница «русских вечеров». На одном из приемов она исполняет песенку «Кирпичики» под гитарный перебор князя Феликса Юсупова.

В 1938 году Л. Лопато выходит замуж за киноторговца Н. Гурвича.

Надвигающиеся на Европу события заставляют «молодых» «сесть на пароход, отплывающий в Нью-Йорк». На этом же судне искали спасения от фашизма актриса Ингрид Бергман, физик Альберт Энштейн. Недолго пробыв на северо-востоке США, пара отправляется в Голливуд[14], где проводит семь счастливых лет. Под теплым калифорнийским солнцем весной 1941 года Людмила Лопато родила сына Делоне.

Всю войну совместно со многими американскими звездами русская певица участвует в благотворительных концертах для военных.

Заканчивается контракт мужа с киностудией, и их путь вновь лежит к берегам

Гудзона. В Нью-Йорке Людмила Ильинична получает приглашение на работу в ночной клуб «Русская чайная». За элегантность и красоту исполнения критики называют ее «русской Марлен Дитрих».

Неожиданное знакомство на курорте с неким молодым человеком и вспыхнувшая «безумная страсть» толкают ее на резкие, сумасбродные поступки: Людмила порывает с недоумевающим супругом, проводит время с новым возлюбленным, но вскоре расстается и с ним, предпочитая остаться в гордом одиночестве.

Свободной от всяческих обязательств женщиной она возвращается в Париж.

Несколько сезонов поет в шикарном заведении «Динарзад», куда любят заглянуть сливки высшего европейского общества. «После того как хозяева этого легендарного кабаре разорились, я стала петь в „кабаре для королей“ — „Казанова“».

Популярная актриса, она часто устраивает благотворительные вечера «В гостях у Людмилы Лопато». Сценарий одного из таких мероприятий пишет эмигрантская поэтесса Мария Вега — «автор многочисленных комических песенок и жестоких романсов из репертуара русских кабаре тех лет. Самый ее знаменитый надрывный романс „Не смотрите вы так — сквозь прищуренный глаз…“ В 60-х она вернулась в СССР и жила, кажется, в Сибири…»[15]

В 1982 году в Нью-Йорке этот романс запишет на своем первом диске «Синее небо России» Михаил Гулько. Примерно в это же время он увидится с нашей героиней в ее фешенебельном «Русском павильоне» в центре Парижа. На память о встрече останется пластинка с автографом «Михаилу от Людмилы» — наглядная преемственность поколений.

В начале 1950-х в Ницце, на коктейльной вечеринке, куда ее затащила подруга Лида Гулеску, Людмила встречает Джонни — свою последнюю любовь.

В 1961 году они вместе открывают ресторан «Русский павильон». Новое роскошное место притягивает богатых и знаменитых: князья, магнаты, звезды театра и кино первой величины — частые гости «У Людмилы». Вечерами хозяйка сама садится за рояль и исполняет любимые романсы. В 60-х на сцене «Павильона» «проездом из Бухареста» недолго выступает Алла Баянова, приезжает попеть из Германии Иван Ребров.

В обновленном «Русском павильоне» Мстислав Ростропович с купеческим размахом отпразднует падение Берлинской стены, очень удивившись размерам выставленного под утро счета, но не обидится.

Может себе позволить…

Газетчики печатают лестные отзывы о «клубе»: «Самое роскошное, самое боярское из русских кабаре — „Распутин“, заведение Елены Мартини, с его двумя оркестрами и увеселениями. Самое камерное и прелестное — „Русский павильон“, где царствует Людмила Лопато, самая русская из всех парижанок, самая очаровательная парижанка из всех русских…» Через двадцать лет супруги продали ресторан бывшему советскому артисту Жану Татляну. Он назвал приобретение «Две гитары» и начал новый бизнес на старом месте, но три месяца спустя разорился.

В 60–80-е годы Людмила Лопато записывает ряд сольных проектов со старинными и авторскими романсами. Одна из этих пластинок, совершив два перелета через океан и путь длиной в четверть века, чудом оказалась в моей скромной коллекции.

В 2000 году умирает Джонни. Сорок счастливых лет они провели, практически не расставаясь. «Окончен путь…» «Королева» покидает Париж, удаляется на покой, в уютную квартиру на Лазурном берегу, где тихо покинет сколь яркий, столь и скоротечный «карнавал жизни» в 2004 году.

Да и биографии, пусть и разделенные во времени десятком лет, тоже.

Первая, Иза Яковлевна Кремер, родилась в 1889 году в Бессарабии, позднее семья перебралась в Одессу. Не обладая солидным достатком, ее «бедные и не очень грамотные родители» сумели разглядеть в дочери явные способности к пению и отправили юную девушку учиться вокалу в Италию. Вернувшись в конце 1911 года на родину, зимой 1912-го юная актриса дебютирует на сцене. Но подлинный успех пришел лишь несколько лет спустя, с уходом из оперного театра и началом сольной карьеры на эстраде. Она прославилась как исполнительница легких жанровых вещиц — «музыкальных улыбок». Ее творчество перекликается с «печальными песенками» Вертинского. Подобно Александру Николаевичу, Иза Кремер часто являлась и автором исполняемых шансонеток, а иногда просто переводила французские, итальянские, испанские куплеты на русский язык. Бурные овации и восторженные крики поклонников заглушили раскаты выстрела «Авроры» — в 1920 году певица вместе с мужем отплыли в Константинополь. Первое время в эмиграции она выступает в клубе, принадлежащем Юрию Морфесси, но вскоре покидает заведение, разругавшись с хозяином. «Однажды у нас был особенно парадный вечер, — пишет в книге воспоминаний Морфесси. — Были французские, английские, американские адмиралы, был почти весь штаб командующего союзными силами… Настроения в этой среде были явно монархические…

По требованию публики оркестр исполнил русский гимн. Все встали как один человек. Все, за исключением Изы Кремер. Она демонстративно продолжала сидеть… Офицеры и прочие гости были до крайности раздражены происходящим. Юрий Спиридонович подошел к певице со словами: „До ваших политических убеждений мне нет никакого дела, но хотя бы потому, что вы являетесь сотрудницей этого предприятия, вам следовало бы встать, чтобы не быть объектом возмущения всех наших гостей. До сих пор я не верил, что в Одессе, во дни большевиков, вы пели в местной чрезвычайке, одетая во все красное, но после того, что произошло, я не сомневаюсь, что это было именно так… Сейчас же, сию минуту потрудитесь покинуть зал“. Прошло много лет, и я ни на один миг не жалел о моем поступке, хотя тогда же, в Константинополе, он мне дорого обошелся…»

Вадим Козин

Расставшись с «царским любимцем», Иза Яковлевна перешла в кабаре «Стелла», рядом сТкоторым Юрий Спиридонович некоторое время спустя открыл свое кафе-шантан.

«И вот на нас последовал донос. Мне передавали, будто это произошло не без участия Изы Кремер…» — заканчивает воспоминания Морфесси.

После недолгого пребывания на берегах Босфора актриса едет в турне по европейским столицам, но в середине 20-х обосновывается в США. Приятный голос и интернациональный репертуар позволяют ей стать звездой бродвейских мюзиклов. В Нью-Йорке она записала несколько пластинок с русскими песнями, которые исполняла во время многочисленных и очень успешных гастролей по всему миру. Видимо, заработав приличное состояние, в конце 30-х актриса принимает решение прекратить музыкальную карьеру. Но пятнадцать лет спустя, зимой 1943 года, Иза Кремер вновь выйдет на большую сцену, больше которой и придумать, вероятно, нельзя, правда, всего лишь на один вечер.

Сталин, Рузвельт и Черчилль на конференции в Тегеране. 1943

Вспоминает Вадим Алексеевич Козин: «В начале декабря 1943 года в Тегеране состоялась встреча глав правительств антигитлеровской коалиции — СССР, США и Великобритании. В те дни отмечался день рождения английского премьера Уинстона Черчилля, который, видимо, хорошо помнил свои впечатления от концертов Кремер в Лондоне и поэтому пригласил певицу…» Она выступала в строгом черном платье, отороченном белым мехом, и пела песню о России. И надо было слышать, сколько тайной, непреходящей горечи звучало в ее словах:

Ни пути, ни следа по равнинам, По равнинам безбрежных снегов… Не добраться к родимым святыням, Не услышать родных голосов…

Больше перед публикой Иза Яковлевна никогда не выступала. Расставшись с первым мужем И. Хейфецем, она связала судьбу с аргентинским врачом и общественным деятелем Берманом и перебралась на родину супруга. Скончалась Иза Кремер в городе Кордова, в Аргентине, летом 1956 года во время сборов к поездке в СССР.

Певица, которую я назвал «наследницей» Кремер, — это Сара Горби. Она тоже родилась в столице благодатного солнечного края, в Кишиневе, в 1900 году в небогатой еврейской семье. Ее настоящая фамилия — Горбевич. Подобно многим из славной когорты молдавско-бессарабских уроженцев, она стала невольной эмигранткой, оказавшись после заключения большевиками Брестского мира гражданкой Румынии. Подвижник жанровой песни и крупный московский коллекционер

Н. Овсянников делает в своих исследованиях предположение, что юная Сара имела все шансы присутствовать на концертах Изы Кремер, чье имя гремело в ту пору в России, а особенно в ее южных областях. Действительно, общие нотки «с белорусским акцентом» слышны на их пластинках.

Карьеру профессиональной певицы она начинает в Румынии, позднее много ездит по свету, становится фактически гражданкой мира. В ее репертуаре русские песни, композиции на идиш и других языках. Первая пластинка, куда вошли восемь известных русских вещей, вышла в 1946 году в США. Аккомпанирует певице на этом диске гитарист Николай Сергеевич Орловский[16].

Сара Горби

На волне успеха дебютной записи Сару приглашают с выступлениями в немецкие лагеря для перемещенных лиц, откуда она регулярно шлет «путевые заметки» для европейских газет. Тем временем к власти в родной Бессарабии приходят коммунисты, начинаются гонения на интеллигенцию и еврейскую диаспору, и актриса перебирается в Париж, где приходится начинать карьеру практически с нуля. Талантливая и яркая Сара Горби быстро завоевывает признательность искушенного слушателя, записывает новые диски.

В 1960 году артистка отправляется в длительное турне по Латинской Америке. «В любимой Аргентине ее встречали многотысячные поклонники в русской и еврейской общинах… Популярность была такова, что в этой стране, плотно окутанной магией танго, выходит долгоиграющая пластинка ее песен и романсов „Русская таверна“, мгновенно распроданная и в настоящее время являющаяся раритетом высшей пробы».

Через несколько лет успешных гастролей Сара вернулась в Париж, где и умерла в начале 70-х годов.

Она была одной из первых «запрещенных» певиц, чей голос зазвучал в послевоенном Союзе, увлекая своими звуками в мечты о «далеких огоньках» «чужих городов».

В 1935 году семья переезжает в Париж. Юная Анна занимается в студии Матильды Кшесинской, танцует в русских балетах Парижа, параллельно осваивает гитару, пробует петь, сочинять. Разносторонняя одаренность помогает завоевать девушке титул вице-мисс на престижном конкурсе «Мисс Россия» в 1937 году. Всего лишь перечисление имен членов жюри скажет о многом: Константин Коровин, В. И. Немирович-Данченко, Сергей Лифарь, Тэффи, Андрей Седых…

«В балете я не задержалась, начала петь в кабаре „Шахерезада“»[17], — пишет Анна Юрьевна в книге воспоминаний «Дорога домой».

Публика крайне благосклонно принимает новую звезду, но…

«Опять всё в жизни полетело кувырком… Грянула война». Выйдя замуж, зимой 1941 года Анна оказывается в Лондоне. Следует скорый разрыв с избранником и погружение в «военную работу». «Было страшно после бомбежки прибирать разрушенные помещения, поднимать раненых и убитых, а хуже всего — куски разорванных тел. А делаешь… Война есть война».

Даже в экстремальных условиях А. Битулинская продолжает писать песни. Известие о нападении Германии на Россию «зажгло» ее русскую душу. Главная композиция ее жизни «Марш партизан» «сочинилась молниеносно»:

Молодые журналисты Жозеф Кессель и Морис Дрюон делают французский перевод текста, ставшего вскоре гимном движения Сопротивления. До окончания войны широкая общественность не знает, кто настоящий автор победных строк. Но потом «факты встанут на место».

Она возвращается в Париж. «Вся Франция знает ее песню, а сама она нам не знакома», — пестрят заголовками журналы. Совсем скоро «знакомство» состоится. «Свой талант Вы превратили в оружие для Франции», — скажет про русскую девушку генерал Шарль де Голль.

В 1965 году президент Франции за песни Сопротивления награждает ее орденом

Почетного легиона и орденом «За заслуги».

Многие десятилетия неофициальным «послом мира» кочует Анна Марли по всему свету с «вечной спутницей» — гитарой. В Бразилии «Ее Величество Судьба» сводит с будущим мужем Юрием Смирновым. Вместе они проживут более полувека.

Помимо песен, Анна Юрьевна пишет басни, стихи, мемуары, записывает диски на разных языках.

В 70-е Смирновы перебираются в США. Последние годы жизни Анна СмирноваМарли провела на Аляске, в небольшом городке, где скончалась в 2006 году, совсем немного не дожив до 90-летия.

«Вы были символом молодости и таланта. Ваши песни помогли нам пережить самое трудное время, пока не пришла победа», — напишет об Анне писатель Морис Дрюон.

Долгая, счастливая, интересная судьба…

Смею предположить, Анна Юрьевна предстала на пороге вечности с легкой душой, ведь ее жизнь была озарена смыслом.

Краткой биографией «музы Резистанса» я закрываю галерею женских образов «второй эмиграции» и начинаю повествование о судьбе знаменитой цыганской семьи Димитриевичей.

Отец также собрал труппу, с которой гастролировал по российским весям.

В коллективе у каждого была своя роль: кто-то пел, кто-то играл, а кто-то танцевал.

Поклонником хора Ивана Димитриевича был Григорий Распутин. Загадочный старец со своей пестрой свитой часто приезжал в заведения, где пели цыгане.

В 1919 году Димитриевичи с остатками армии Колчака ушли из Владивостока в Харбин — началась эмиграция. Маленький ансамбль побывал с выступлениями в Японии, Индии, на Филиппинах, на островах Ява и Суматра, в Бирме, на Цейлоне, в Марокко и Греции. Дольше обычного табор задержался лишь в Каире, где их «дикими плясками» был очарован египетский король Фаудх. В конце 20-х годов семья приехала во Францию. Вот как описывает их появление в Париже

А. Н. Вертинский:

«Табор Димитриевичей попал во Францию из Испании. Приехали они на огромном фургоне, оборудованном по последнему слову техники, с автомобильной тягой. Фургон они получили от директора какого-то бродячего цирка в счет уплаты долга, так как цирк прогорел и директор чуть ли не целый год не платил им жалованья.

Их было человек тридцать. Отец, глава семьи, человек лет шестидесяти, старый лудильщик самоваров, был, так сказать, монархом. Все деньги, зарабатываемые семьей, забирал он. Попали они вначале в „Эрмитаж“, где я работал. Из „Эрмитажа“ они попали на Монпарнас, где и утвердились окончательно в кабачке „Золотая рыбка“».

Все предвоенное десятилетие Алеша танцует на сцене кабаре. Тогда же происходит знакомство Димитриевичей с Юлом Бриннером[18], который в ту пору был совсем юным. Это через несколько десятилетий он станет известным актером, приобретет репутацию великого мистификатора и красавца-мужчины. А пока он живет с матерью и старшей сестрой Верой в Париже. Его отец бросил жену и детей ради новой любви, но изредка помогал им материально. По возможности их поддерживали друзья, среди которых был секретарь известного артиста балета Сергея Лифаря. Он и привел первый раз Юла и Веру в ресторан, где пели цыгане.

Атмосфера кабаре пришлась по вкусу Юлику. Надо сказать, что в ранней юности будущий актер был, что называется, «трудным подростком»: непоседливый, хулиганистый, всегда готовый к драке и всевозможным авантюрам, он прибавил немало седых волос своей матери. Однако с кланом Димитриевичей парнишка сошелся моментально и стал для них не просто своим, а действительно близким человеком. «Семейство неформально усыновило Юла просто потому, что его полюбили… и почувствовали в нем мощный талант», — пишет сын актера Рок Бриннер в книге воспоминаний об отце.

Алеша для него как старший брат: он учит играть на гитаре и рассказывает бесконечные байки, благодаря ему Юл начинает воспринимать мир по шекспировской формуле «весь мир — театр», и, чтобы не остаться в нем вечным статистом, надо выделяться. У молодого человека с этим проблем нет. В 1935 году, четырнадцатилетним пацаном, он первый раз выступает на сцене кабаре в сопровождении оркестра из… ТРИДЦАТИ гитар.

В начале войны Бриннер уехал в Америку, где начал учиться актерскому ремеслу, которое и дало ему право называться впоследствии «королем». Но те несколько лет, проведенных вместе с Димитриевичами, Юл будет помнить всю жизнь. В конце 60-х они с Алешей запишут пластинку, которую он с благодарностью назовет «Цыган и Я». Кто знает, стал бы Юл тем, кем стал, без цыганской «школы жизни»?

Юл Бриннер в 18 лет

Сестра «сиамского короля» Вера Бриннер тоже попала под обаяние «табора Димитриевичей» и в 1967 году в Америке сделала свой концерт песен «кочевников». К сожалению, в декабре того же года она скончалась.

Герой «Великолепной семерки» далеко не единственный из знаменитостей, кого судьба сводила с Димитриевичами. Вот еще одна история.

Среди тех, кто оказался в 20-е годы в эмиграции, была внучка Льва Николаевича

Толстого Вера. В Париже она получила должность в престижном институте красоты. Ей дали квартиру и неплохую зарплату. Но долго она не проработала — к ней стал приставать ее босс. Получив категорический отказ, он уволил молодую женщину.

Вера Толстая очутилась на улице. Помог ей родственник Михаил Львович Толстой[19] — знаменитый на весь Париж дядя Миша. Он был завсегдатаем русских ресторанов, известный кутила и игрок.

«Вера, ты замечательно поешь, я помогу тебе устроиться в ресторан», — сказал он и сдержал обещание. Так Вера Толстая начала петь вместе с Валей и Алешей. Выступала внучка писателя под псевдонимом Вера Толь. Но все, конечно, знали, кто она на самом деле.

Вера Толь и правда была отличная певица: ее приглашали выступать и шведский король, и звезды Голливуда, и олигархи. Во время немецкого вторжения Вера пела в ресторане «Бонапарт».

Умерла внучка Льва Николаевича в Америке не очень давно. До последних дней она играла в бридж, а свой последний турнир выиграла чуть ли не в девяносто лет.

Но вернемся к легендарному клану.

В год оккупации Франции Димитриевичи принимают решение о новой эмиграции. Теперь их путь лежит в Южную Америку. Дело в том, что старшая сестра Алеши знойная цыганская красавица Валя за несколько лет до этого вышла замуж за консула одной из стран Латинской Америки. «Маленького и тоненького, очень галантного господина. Он ее обожал — а она… Страшно полная, огромная, высокая, с низким голосом… держала себя с ним по-королевски».

«Алеша Димитриевич играл так, что пальцы его кровоточили»

Наверное, поэтому в те края подались и ее близкие. Они снова колесят по миру: Аргентина, Боливия, Парагвай… Через несколько лет молодой танцор решил пожить самостоятельной жизнью: он много путешествует, меняет профессии, выступает в фешенебельных ресторанах Буэнос-Айреса.

В конце 50-х Димитриевичи потянулись во Францию. Первой приехала Валя, за ней остальная семья и, наконец, младший брат.

В 1960 году умер глава клана, чуть позже — сестра Маруся, а вскоре брат Иван.

Кстати, красавица Маруся была первой страстью в жизни Юла Бриннера.

Алеша и Валя начинают выступать вместе в ресторане «Токай», принадлежавшем

Лидии Гулеско: сестра поет, он аккомпанирует на гитаре.

Валя пела всю жизнь, первой она и записала пластинку вместе со своим новым мужем Володей Поляковым. Щуплый Алеша многие годы был в прямом и переносном смысле в тени могучей родственницы. Димитриевичей можно было видеть каждый вечер в ресторане «Распутин» неподалеку от Елисейских Полей. Они были очень популярными. Шикарное заведение посещали многие известные актеры, художники, бизнесмены. Помните, как спел в альбоме «Заграница» Михаил Гулько:

Кабацкий музыкант Алеша Димитриевич, Ему подносят все, и он немного пьян, Но в этом кабаке он как Иван-царевич, И это на него приходят в ресторан…

На сцене артист выкладывался полностью. «Алеша бил по струнам, импровизируя и накладывая ритмы друг на друга, вкладывал в пение всю душу… Его манеру Юл называл „мелодичной жалобой“. Иногда он играл так неистово, что к концу вечера пальцы его кровоточили».

В начале 70-х вышел диск, где Алеша и Валя поют вместе. А несколькими годами позже великий художник Михаил Шемякин[20] загорается идеей сделать Алеше персональную пластинку.

Валя Димитриевич.

Аккомпанирует Владимир Поляков

Проект записывался два года и потребовал огромных как духовных, так и материальных затрат. Аранжировщиком и гитаристом там был блестящий музыкант Костя Казанский, тот самый, кто делал позднее «Натянутый канат» с Высоцким. Вот как он прокомментировал запись «шемякинского альбома» Димитриевича:

«Алеша, которому я аккомпанировал ежедневно, на другой день говорил: „Ты помнишь, что ты вчера сделал не так? Я тебе покажу, как надо“. Но каждый день я играл одинаково. Просто он пел по-другому. Он всё хотел сделать по-своему.

У меня волосы седые с одной стороны из-за Алеши Димитриевича, с другой — из-за Володи Полякова. И с тем и с другим было сложно, почти невозможно работать. Но я очень доволен, что мы сделали это — только благодаря Мише Шемякину, чья была инициатива и деньги. Это был очень красивый жест с его стороны»[21].

Оказывается, очень непросто было работать с Алешей-певцом. В личном же плане, напротив, отзывы об Алеше самые позитивные. В нем, вероятно, скрывалось огромное обаяние. Как еще объяснить так или иначе присутствующую во всех воспоминаниях о музыканте неприкрытую «влюбленность» в артиста!

Им был очарован даже Владимир Высоцкий. Знакомство двух шансонье состоялось благодаря Марине Влади в Париже. До сих пор гуляют слухи о несостоявшемся совместном альбоме. Жаль…

Алеша Димитриевич был очень невысокого, даже маленького роста, худощавый.

Алеша Димитриевич и Михаил Шемякин.

Середина 70-х

Лицо выразительное, с живыми глазами. Держался с большим достоинством, «царственно», но в то же время дружелюбно, особенно с симпатичными ему людьми. Был очень ловок в движениях, грациозен. А как иначе! Столько лет танцевать, показывать акробатические номера. В молодые годы его фирменным номером было тройное сальто. Певец всю жизнь оставался неграмотным: не умел ни читать, ни писать. Но при этом он был остроумным человеком, с точным и афористичным языком. У певицы Наталии Медведевой, которой довелось с ним поработать, в ее многочисленных публикациях то тут, то там находим: «На это Алеша сказал бы так…»

В романе «Моя борьба» талантливое перо Медведевой не раз останавливалось на его личности. Наталия начала работать с ним в «Распутине» незадолго до смерти цыганского певца. Это кабаре в ее книге выведено под псевдонимом «Разин».

А вот персонажи, его населявшие, все под своими именами. Кроме Алеши, здесь можно встретить Зину и Георгия, других менее известных музыкантов. Про Алешу Медведева пишет очень тепло, что для резкой на суждения и независимой Наталии Георгиевны слегка необычно. Она могла припечатать словом местами жестче своего мужа — писателя Эдуарда Лимонова. «Он всегда что-то бурчал. Обо всех. С матом, с шуточками. Но незлобливо. Скорее, от старости. От старости же в голове его всё смешалось — отступление с Врангелем, Владивосток, Китай и отступление оттуда, в лодках среди горящей воды, „на мне был такой красивый матросский костюмчик!“…»

Или еще: «Иду от метро к кабаре. Вижу, с другой стороны к нему клошар направляется. Ну, думаю, сейчас тебя погонят. Нет, он вошел. Я за ним.

Спускаюсь в вестибюль, а там мой Алеша. Как собачка. Шапка-ушанка на подбородке замусоленными шнурочками завязана. „Я цыган! Мне можно!“»

Этот портрет, сделанный за несколько дней до смерти, способен вызвать, наверное, жалость. А вообще у него был характер, местами Алеша был властный, резкий. «Какому-то музыканту он „надел“ гитару на голову за то, что тот не так аккомпанировал», — пишет певица.

Алешу любили женщины, причем все его многочисленные подруги были гораздо моложе музыканта.

Жил артист скромно, в маленькой каморке, располагавшейся прямо над рестораном, где он вечерами работал.

В чем секрет неумирающей популярности его образа? Именно образа, потому что дело тут не только в песнях. Здесь имеет место самый настоящий сплав личности и исполняемого материала. Как ему удается органично звучать в романсе, цыганской песне или в «Жулике», который будет воровать? У этого «ларчика» два ключика: первый — это сама кочевая жизнь «цыгана Алеши», а второй — его большой аргентинский опыт. Мне кажется, именно переплетение «русской души» и латиноамериканской подачи, когда «он рвал струны коричневыми, костяными пальцами», сделало его уникальным.

В 1984 году исполнителя пригласили с большим гастрольным туром по Соединенным

Штатам. В поездку он взял свою любимую девушку, ему хотелось показать, что он знаменит, что его ждут. Концерты прошли в двенадцати городах, но были очень плохо организованы. Долгие переезды в холодном фургоне сказались на здоровье артиста: он простудился. Да и публика, состоявшая в основном из новых эмигрантов, ждала от него разухабистого «блатняка», а он пел романсы. Конечно, Алеша вытянул ситуацию, но ему было очень обидно.

Вернувшись в Париж, Димитриевич продолжил выступать в «Распутине». Но время неумолимо. Вспоминают, что за полгода до кончины он исполнил романс

«Пора собирать чемоданчик» и, закончив петь, задумчиво повторил строчку вслух.

Алексей Иванович Димитриевич умер 21 января 1986 года. Похоронили его на русском кладбище в Париже, известном всему миру Сент-Женевьев де Буа. «Над могилой не пели. Только играли. Холодно было».

В 60–80-е годы на многих зарубежных лейблах выходили проекты русских артистов с цыганским репертуаром. На фото — анонс релизов с пластинки американской фирмы «Монитор рекордс»

В 60-е годы она стала личным визажистом Жаклин Кеннеди. Несмотря на все зигзаги судьбы, всю жизнь она пела и делала это классно. Учила вокалу ее дочка Ф. И. Шаляпина Лидия. Первый диск записала только в 70-х. Вроде жива по сей день, пишет книгу и… гадает. Да, Женя Шевченко не только певица, но и гадалка с большим стажем и неоднозначной репутацией.

Женя Шевченко

Были в Париже еще Зина и Георгий, была цыганка Маня, а еще братья Ивановичи. Вот виртуозы! Братьев было двое: Слободан и Петр. В живых, кажется, только Петя. Tempus fugit — как писали на старинных часах. В начале 80-х с ними во Франции недолго работал Михаил Гулько, причем не как певец, а как музыкант — играл на аккордеоне. А пела в ту пору там Рая Удовикова.

Наверное, это был расцвет цыганской песни на Западе. Сколько блистательных имен! Вряд ли такое вернется. Интересно, что практически все звезды того времени сконцентрированы в Европе, которая была центром русской эмиграции, где помнили традиции цыганского пения в дореволюционной России. Хотя в 1973 году в Америку эмигрировал бывший солист театра «Ромэн» Рэм Байер, более известный под псевдонимом Роман Романов. Если он сегодня жив, то справил свое 80-летие! Тридцать лет назад западная пресса восторжено писала о его выступлениях. «Нью-Йорк таймс»: «Не только цыганский певец, а король цыганский!» Или воспоминания А. Л. Толстой: «Романов поет так, как в старину пели московские цыгане». Ей вторит сын Ф. И. Шаляпина: «Настоящая красота!» Но появление великолепного артиста этого жанра было уже, скорее, исключением, чем правилом.

С началом 70-х годов все больше едут через океан, в Америку. Меняются страны, люди, вкусы… Сами песни изменились. Какой репертуар делали ребята из первой, второй волны? Много народных песен: от «Стеньки Разина» до «Черных очей».

Зина и Георгий

Много романсов, цыганщины и чуть-чуть «одесских» вещей времен нэпа. Авторской музыки со времен Вертинского и Лещенко в их репертуаре практически нет. А публика меняется. В какую сторону — вопрос личных пристрастий, но это факт. И на сцене, как и на этих страницах, появляются новые песни, написанные и исполненные совсем для другой аудитории. Музыка третьей волны ориентирована уже только на эмиграцию, на бывших советских, коих в последней трети ХХ века становится на Западе все больше. Конечно, и Лещенко, и Вертинский тоже работали в основном для русскоязычной аудитории, но при этом имели определенное признание у иностранного слушателя, а уж о певцах 60–70-х и говорить в этом плане не приходится. Рубашкин, Ребров, Клименко, Биккель — это звезды мирового шоу-бизнеса тех лет, и стали они таковыми на русских песнях. Из последней эмиграции планетарной популярности не добился никто. Зато у себя на родине они стали легендами еще при жизни. Их музыка, попадавшая в СССР «из-за бугра», разжигала любопытство.

Личности исполнителей были окутаны тайной. Сколько разных баек слагали вокруг их имен!

Кто был первым? Кто записал пластинку, которая была уже другой, чем творчество потомков белоэмигрантов? Известно ли это имя? Или невозможно выделить кого-то конкретно? Раз было столько вопросов, будет и ответ. Альбом Gulag Song был издан в Германии, спел его некто Слава Вольный.

Вольный-старший получил должность в редакторском отделе радио «Немецкая волна», с 1970 по 1972 год там же работал и Слава. Затем он начал учебу в Кельнском университете, усиленно учил немецкий. В студенческом общежитии

Слава не расставался с гитарой, привезенной еще из Киева, и пел песни, которые узнал, по его словам, от друзей и знакомых и которые все знают и поют в СССР, но только для своих, на кухне и очень тихо.

Дизайн обложки делал известный и популярный сегодня немецкий художник и скульптор Херб Лабусга, но делиться воспоминаниями он по неясным причинам отказался. Наверное, боится по старой памяти происков вездесущего КГБ.

Продюсер альбома — некто Янус Хенрик Круст, однако кто этот человек — неизвестно, но можно предположить, что к этому проекту приложили руку те, кто финансировал различные радиостанции, вещавшие на Советский Союз. Наталкивает на этот факт то обстоятельство, что 1974 году был выслан в ФРГ А. И. Солженицын и прожил там два года, а первые публикации «Архипелага ГУЛАГ» начались годом раньше. Да и слишком заметная фигура Солженицын, чтобы помещать фото нобелевского лауреата на пластинку без его ведома.

Так что, думаю, Александр Исаевич что-то знает про этот проект. Но можно ли считать его официальным саундтреком к его книге, остается загадкой. Встретиться с писателем и прояснить ситуацию из-за его почтенного возраста мне не удалось.

«Песня ГУЛАГа» — культовый проект. Аранжировка здесь еще тяготеет к манере псевдорусской эмиграции 60-х в лице Татьяны Ивановой, Ивана Реброва или оркестра Фрица Шульца, но подбор песен, подача материала делают работу именно жанровой, а не русским лубком для Запада. Между прочим, диск хранится в коллекциях многих европейских университетов, где изучают русский, а песни Вольного до сих пор можно услышать по немецкому радио.

Дальнейшая судьба исполнителя, к сожалению, покрыта «пылью времен», но, судя по старту, взятому им на Западе, можно предположить, что он стал добропорядочным немцем, а записанная в двадцать пять лет пластинка осталась «воспоминанием юности».

В начале Второй мировой войны она жила с Майолем и его семьей в маленьком городке неподалеку от Испании. Дина стала участницей движения Сопротивления. Отважная девушка укрывала бежавших от нацизма людей в мастерских художника и переводила их через границу. В начале 1941 года ее арестовала французская полиция, был судебный процесс, но Майолю с помощью хорошего адвоката удалось оправдать юную патриотку. По настоянию скульптора она уехала в Ниццу к Матиссу, где несколько месяцев работала у него натурщицей, выжидая, пока утихнет шум. Невзирая на первый арест, Дина продолжила участие в антифашистской деятельности и в 1943 году была задержана снова. На этот раз все было серьезнее: в Париже ее арестовали немцы.

Полгода девушка провела в тюрьме, где допрос следовал за допросом. Не надо объяснять про методы, какими пользовалось гестапо. И на этот раз к ней на выручку пришел Майоль. Он был хорошо знаком с любимым скульптором Гитлера Арно Брекером. Вождь нацистов считал последнего немецким Микеланджело[23].

Майоль отправил ему письмо, в котором объяснил, что значит для него юная модель.

Дина Верни и Аристид Майоль

Фаворит Гитлера был знаком с ним со времен работы во Франции и относился к Майолю с большим уважением. Он напряг все свои связи и добился-таки освобождения «последней музы» гения. Но история на этом не заканчивается. Дина Верни имела возможность «вернуть долг» Брекеру. После поражения Германии тот сам оказался в фильтрационном лагере в американской зоне, и теперь Дина использовала свои знакомства для его освобождения.

Со смертью Аристида Майоля предприимчивая женщина унаследовала все его работы.

Она стала известнейшей галерейщицей, проявив незаурядный вкус и талант бизнесмена. В 1995 году благодаря усилиям нашей героини в Париже торжественно открылся дом-музей А. Майоля.

В 1959 году в статусе успешной бизнес-леди Верни первый раз приехала на историческую родину. СССР того времени произвел на нее тягостное впечатление: страна еще не оправилась от сталинского режима. Целью поездки было найти новых талантливых художников, но сразу это сделать не удалось. Следующий вояж состоялся почти через десять лет. Теперь она знакомится с И. Кабаковым, О. Рабиным, Э. Неизвестным, Э. Булатовым, другими художниками. Первой устраивает персональные выставки Сержа Полякова и Михаила Шемякина.

Вспоминает М. М. Шемякин:

«Дина Верни, бывшая одесситка, встречала меня в аэропорту. Мне были предложены все условия, о которых только может мечтать человек, плюс контракт на десять лет, но с одним пунктом: что я работаю только под ее контролем. „Метафизику забудь, дорогой мой, — сказала она мне, — это на сегодняшний день не товар. Будешь делать натюрморты… Я тебе покажу весь мир, я тебе сделаю карьеру“.

Но я отказался: „Мадам, я не для того сбежал из одной клетки, чтобы променять ее на золотую. Для меня свобода превыше всего. Я ухожу“.

На второй день пришел служащий и сказал: „Мадам Верни приказала вас выгнать из отеля, потому что она отказывается платить за вас“. Дина была в меня влюблена. Она мне мстила и мстит по сегодняшний день… Но она сделала мою первую персональную выставку, за что я ей благодарен…»[24]

В 60-е годы Дина начала общаться с «советским подпольем» — диссидентами. В этих кругах было принято петь под гитару блатные песни. Эта музыка настолько полюбилась ей, что она решает сделать пластинку с «запрещенными песнями». Но записывать их было нельзя, за ней пристально следил КГБ, и тогда она решила запомнить их. Смелая парижанка отобрала два десятка вещей, из которых на альбом попало тринадцать.

В 1975 году вышел проект под названием «Блатные песни». После выхода диска въезд в СССР закрылся для Дины Верни на долгие годы.

Но ей было чем заняться во Франции. За время работы в сфере искусства она собрала одну из лучших на планете коллекций кукол, которая недавно была продана с аукциона за пять миллионов долларов! Действуя по принципу «я покупаю то, что не в моде», Дина собрала крупнейший в мире парк карет, среди которых есть даже экипаж Шатобриана. Где кареты, там и лошади. Много лет Дина содержала огромную конюшню, дрессировала лошадей и предоставляла своих питомцев киношникам для съемок.

Первые шаги в качестве успешной бизнес-леди

За заслуги в области искусств она неоднократно отмечалась различными наградами Франции, среди которых есть орден Почетного легиона.

Дина Верни несколько раз была замужем, у нее двое взрослых сыновей, которые продолжают семейный бизнес.

В последние годы в России было снято два документальных фильма об этой незаурядной фигуре. Автором первого был Эльдар Рязанов, а второго — Ольга Свиблова. По дошедшим до меня слухам, сегодня кто-то из Питера готовит новую картину, посвященную «русской музе Франции». Слава богу, хоть теперь мы воздаем должное своим великим соотечественникам. А ведь еще недавно про нее писали тупые фельетоны в советских газетах и рисовали глупые карикатуры в «Крокодиле».

А знаете, как звучит жизненный девиз Дины Верни? Она говорила так:

«Я никогда ничего не планировала. Надо просто держать глаза открытыми».

Леонид Пылаев, певец-диверсант

Перед эмиграцией он возглавлял оркестр Дворца бракосочетания в Одессе.

Никаких особенных причин для отъезда у артиста не было. «Мной двигало только любопытство и уверенность в собственных силах», — говорит музыкант.

Эмигрировать ему предложил его друг скрипач Яков Лихтман.

Сам Лихтман впоследствии осел в Германии, где выпустил несколько альбомов с популярными скрипичными мелодиями и цыганскими песнями. Также он написал музыку к песне «Финские цыганки», исполненной Ошмянским на его первом диске.

Отгуляв октябрьские праздники 1975 года, Алик начинает путь пилигрима.

Первая работа нашлась еще в Италии, куда все эмигранты попадали до отъезда в Израиль или США. Но он захотел в Канаду. Виннипег — первый канадский город музыканта. Через год его пригласили в Торонто, в русский ресторан «Доктор Живаго». Несколько лет спустя он уехал в Лос-Анджелес, где живет по сей день.

В 1985 году Ошмянский записал второй и последний на сегодня альбом «Одесса-мама». Как настоящий одессит, он очень предан жанру. И на первой, и на второй пластинке звучат композиции, известные ему с юности и нигде, кроме как в его исполнении, не изданные.

Алик, пожалуй, единственный из певцов-эмигрантов, кто начал записываться еще в СССР. Известны две программы, сделанные им в конце 60-х годов под псевдонимом Алик Фарбер. Записи этих концертов организовал и оплатил один из членов ЦК партии Украины — большой поклонник настоящего «блатняка».

У музыканта впечатляющая коллекция русской эмигрантской песни начала XX века: любимый Петр Лещенко, о котором он может говорить часами, Юрий Морфесси, Константин Сокольский и Маруся Сава.

Пару лет назад Алик справлял юбилей. Для праздничного ужина артист арендовал огромную яхту. Гости ждали на пристани. В назначенное время к причалу эффектно подошел «белый пароход». На верхней палубе в шикарном белом костюме в ореоле калифорнийского заката стоял именинник. О чем он думал тогда? Сбылась его мечта? Он вдоволь поколесил по миру и везде оставался музыкантом.

Яков Лихтман, автор музыки к знаменитым «Финским цыганкам»

Я написал, что «Алик может говорить о Лещенко часами», и это действительно так. Его творчество оказало огромное влияние на поколение 30–50-х годов, он был их кумиром. Так же как в 80-е рой слухов будет окружать имена В. С. Высоцкого, А. Д. Северного, В. И. Токарева, так во времена пика популярности Петра Лещенко ему будут приписываться несуществующие подвиги и деяния.

«Проверенные источники» будут утверждать, что он авторитетный вор, или белый офицер, или даже друг Есенина, уехавший потом за границу.

В сталинские времена за его песни можно было загреметь туда, «где даже летом холодно в пальто», ведь его считали «вражеским шпионом».

Биббс Эккель:

«Я русский выучил только за то…»

В начале 90-х некоторые коллекционеры музыки первых эмигрантов опубликовали немало книг и статей о легендарном артисте, жарко спорили и ругались, не сходясь в деталях, сняли несколько фильмов, а тема все равно не исчерпалась.

На берегах туманного Альбиона живет человек, зовут его Биббс Эккель, он самый настоящий англичанин. Не знаю уж, как и когда, но он настолько проникся творчеством «цыгана Пети», что создал клуб по изучению наследия артиста, специально выучил русский и исполняет его песни, причем здорово и практически без акцента. А еще Эккель руководит ансамблем балалаечников и вообще считается большим спецом по нашей культуре. Он чем-то напоминает мне загадочного человека Колю Васина из Питера (раньше его часто показывали по ТВ), у которого, в свою очередь, «рвануло крышу» на песнях Beatles, и из собственной малогабаритки он соорудил настоящий музей, при посещении которого западные битломаны ясно понимают, что их коллекции — это детские альбомчики на фоне запасников Эрмитажа. Культурный обмен, так сказать.

Следом за ним, как я помню, выходят диски у Льва Пильщика и Гриши Диманта.

Вначале я рассказал о той самой первой своей кассете с «эмигрантами». Теперь это «ружье» должно выстрелить! Одним из голосов на ней был Димант. Узнал я об этом, правда, многие годы спустя. Пока просто слушал его хиты «Денежки» и «Тетя Хая» с «лилипутским» голосом в подпевках и не по-детски грустил под «Журавлей» и «Ямщика», а также наблюдал, как лихо отплясывают дантист Валера с друзьями под «Ах, Одесса!». Вот альбом так альбом! НА ВЕКА! Совсем недавно мы наконец-то встретились с Григорием — я брал у него интервью для питерского журнала «ШансоньеР». Зачем огород городить? Вот оно. Название для него придумал сам «виновник» допроса, из текста будет ясно, почему.

Он летит в Африку на охоту, будет несколько дней у вас, — пропел в трубку «золотой голос» русской эмиграции.

— А что за Гриша? Мы встречались? — поинтересовался я.

— Вряд ли. Он тоже музыкант, гитарист.

Димант его фамилия, — ответил Анатолий.

Меня аж подкинуло от неожиданности:

— Димант??!!! Тот самый??!! Он же еще поет: «Денежки», «Сигарета», Есенина много песен пел? — прокричал я в трубку.

— Да, это он, — слегка удивился моей осведомленности собеседник. — Встретишься — спросишь все, что хочешь, — закончил певец.

Я не стал упускать такой возможности. И вот мы уже пьем чай в кафе на Воробьевых горах, а легендарный, даже почти мифический исполнитель русской эмиграции Григорий Димант сидит передо мной и, слегка смущаясь от внимания к своей персоне, рассказывает потрясающе интересные вещи.

— Григорий! Начнем с того, что ваши песни мне довелось услышать, пожалуй, первыми из многих эмигрантских песен! Наверное, еще в 1980 году! Когда же вы уехали и когда записали первый альбом?

— Я эмигрировал в 1976 году из Риги с женой и сыном, которому тогда было четыре годика, а мне двадцать четыре. Сначала хотели ехать в Германию, потому что латышам практически сразу давали гражданство. Потом в Сан-Франциско, там у Саши Лермана и Юры Валова[29] была рок-группа Iron Curtain («Железный занавес»), но оказались в Нью-Йорке, где на третий день я начал работать гитаристом в израильском ночном клубе «Ал Аврам», который находился в богемном районе Манхэттена Гринвич Виллидж. На Брайтоне русских ресторанов тогда еще не было, а русские эмигранты были.

До меня в этом клубе играла группа Five Russkis во главе с братьями Ковнатерами.

— Вы получили какое-то специальное музыкальное образование?

— Специального музыкального образования в Союзе я не получил, хотя играл практически на всех инструментах, кроме скрипки. На ней не мог — голову трудно держать (смеется). Но в Америке в Лос-Анджелесе окончил очень престижную гитарную школу. В Риге играл в разных группах, общался со Львом Пильщиком, Толей Могилевским. У нас была одна тусовка. Работал с Лаймой Вайкуле.

— Вы ехали на Запад зачем-то или от чего-то?

— Я ехал играть рок, приобщаться к западной культуре.

В Нью-Йорке почти сразу начал играть в группе Mark of Areas в стиле funk-rock, выступали в клубах. Было даже выпущено несколько синглов. Со мной работали несколько великолепных чернокожих певиц. В ту пору я перезнакомился со всеми заметными американскими музыкантами.

— А когда был записан ваш знаменитый альбом, куда вошли песни «Сигарета», «Рахиля», «Клен ты мой, опавший», «Письмо к матери»?..

— Первый альбом «Любимые песни» я записал для себя в 1978 году на аппаратуре, принадлежавшей Вилли Токареву. За это я и еще один американский продюсер сделали аранжировки для его первого альбома «А жизнь — она всегда прекрасна». Кстати, я там и на гитаре играю. Мой первый альбом не был предназначен для релиза, просто мои родители писали мне: «Гриша, мы соскучились по твоему голосу, пришли нам что-нибудь». Так появились эти песни. Я сделал несколько кассет для друзей, а через неделю они продавались по всему Брайтону даже без указания моего имени.

Мне это очень не понравилось, я пытался бороться с пиратами, но безуспешно, поэтому, кстати, и не выпускал ничего потом долгое время.

— Я ваши чувства понимаю, но без этих музыкальных жуликов мы могли и не услышать песни, ставшие действительно классикой жанра. Я помню, там было много интересных примочек типа «лилипутского» голоса в песнях «Денежки» и «Тетя Хая». Кто принимал участие в записи, делал аранжировки?

— Всё делал я один. Там фактически только гитара. В «Денежках» как баловство я прописал свой голос в разных скоростных режимах, и получился такой эффект. Эту песню очень любили дети, такой детский хит получился. Тогда только начали продавать специальные виниловые пластинки с прописанными партиями ударных, для репетиций, видимо. И я использовал их при записи, поэтому

«Письмо матери» («Ты жива еще, моя старушка…») записана без последнего куплета, просто это был самый длинный трек, а дальше времени не хватило.

— Гитара — это хорошо, но в «Песне горький мед» ясно звучит флейта. Или я ошибаюсь?

— Это звучит гитара-синтезатор, создавая эффект флейты. У меня была шикарная гитара «Гибсон», но клуб, где я тогда работал, обокрали, и гитару унесли прямо со сцены. Я пошел покупать новую на 48-ю улицу в Манхэттен. В витрине увидел очень красивую гитару и понял — это то, что я хочу. Зашел, мне принесли инструмент, открыли футляр, а пластмассовая накладка треснута. Я попросил продать ту, что в витрине. Продавцы говорят: «Мы не можем, ее уже купил Стиви Уандер». А я абсолютно без задней мысли говорю: «Продайте ему эту, он все равно не увидит». Они стали смеяться и продали ее мне.

— Давайте вернемся к вашей работе в Америке. Итак, вы играли в американской рок-группе, а потом?

— Потом группа распалась, как это всегда бывает, а меня позвали в только что открывшийся на Брайтоне русский ресторан «Садко», где уже пела Майя Розова.

Позднее работал в «Гамбринусе» вместе с Мишей Гулько, я в будни, а он в уик-энд. Между прочим, я был первым, кто стал приглашать чернокожих певиц работать в русские рестораны.

— Да, сейчас там тяжело встретить ресторан, где их нет. Это точно. Я знаю, что вы писали произведения, которые исполнялись американцами. Расскажите об этом.

— С тем американцем, с которым я продюсировал Токарева, позднее мы написали джазовую композицию Midnight interlude, которую исполнил негритянский трубач Том Браун. Песню заметили, и она номинировалась на премию «Грэмми» среди джазовых композиций. Этот момент описан в книге Шуфутинского.

— Я знаю, что вы каким-то образом связаны с Голливудом.

— В начале 80-х годов для съемок фильма в Голливуде проводился кастинг на исполнение песни «Очи черные». Я приехал по адресу, спел, а через некоторое время мне позвонили: «Вы получили работу». Это был какой-то комедийный фильм. Через несколько лет, когда меня узнали люди, отвечающие за озвучку, я стал получать приглашения достаточно часто. Самый известный мой фильм — «Список Шиндлера». На сегодня сделано минимум 300 фильмов.

Григорий Димант и Вилли Токарев

Так как у меня хороший музыкальный слух, у меня хорошо это получается. I teach broken English — Я обучаю ломаному английскому (смеется). Мои герои — выходцы из Восточной Европы: это русские генералы, мафиози и т. д., которым требуется сделать акцент.

— Значит, к середине 80-х вы перебрались в Лос-Анджелес. Сын подрос и здорово всех удивил своими музыкальными способностями. Насколько мне известно, Леор был одним из основателей культовой группы House of pain? Да и сейчас играет в очень «звездной» команде!

— В Лос-Анджелесе в 1986 году я выпустил свою единственную официальную кассету под названием «Ностальгия». Туда вошли акустические версии популярных песен «Я в весеннем лесу», «Гори, гори, моя звезда», несколько одесских вещей. Что касается моего сына, то я всегда давал ему свободу выбора. На двенадцатилетие он попросил в подарок два проигрывателя, чтобы экспериментировать со звуком, делать миксы. На следующий день я обнаружил сотню моих любимых виниловых пластинок полностью испорченными. Начались «отцы и дети»: я хотел, чтобы он как-то с уважением относился к моим вещам, объяснял ему что-то, но потом оставил эти попытки, дал ему полную свободу — и вот результат. В 14 лет он уже ездил на гастроли с группой Everlast, а позже с друзьями создал Ноuse of pain. Limp bizkit были у них сперва на разогреве. Потом дома у Леора, в его студии, они записывались вместе, и он влился в новый коллектив. Сейчас он работает с Limp bizkit и известен как DJ Lethal. Специального музыкального образования у него нет, в этом он весь в меня (смеется).

— Помимо Токарева, с кем еще вы работали как аранжировщик и музыкант?

— На альбоме Шуфутинского «Амнистия» я записал гитарную партию в одной из песен. Вообще как гитарист я играл со многими американскими командами, очень многими. Например, с Эминемом, c группами моего сына, конечно. Несколько песен я аранжировал для Лаймы Вайкуле, с которой знаком больше 30 лет.

С новой силой наша дружба разгорелась, когда она приехала с концертами в конце 80-х. Сегодня мы очень близкие люди, дружим семьями. Вот несколько дней назад приехали с двухнедельного сафари в Кении. Это такой адреналин! Я под таким впечатлением! Сделал столько фотографий! Я вам обязательно вышлю.

— Спасибо. Вы были в путешествии с женой? Чем она занимается, если не секрет.

— Да, мы были вместе в Кении. Моя жена работает в Москве — она дизайнер и закупщик для одного из дорогих бутиков на Кутузовском проспекте.

— Планируете ли вы запись нового альбома? Порадуете слушателей?

— Да, сейчас у меня есть настроение записать новый альбом, хотя долгие годы я работал «в стол», много вещей уничтожено. Незадолго до отъезда я сделал новый вариант «Письма матери». Ведутся переговоры с одной из московских компаний. Вероятно, осенью мои песни начнут появляться в некоторых музыкальных сборниках.

— Благодарю вас за интересную беседу, Григорий, и жду с нетерпением новый диск. Одна просьба: не уходите от жанра.

— Обещаю: от жанра не уйду. Будут и серьезные песни, такие как «Глухари» Есенина, и веселые. Мне еще хочется похулиганить.

Подача, манера и подбор песен Гриши во многом перекликаются или даже в чем-то продолжают традицию, как ни странно это для кого-то прозвучит, творчества Алеши Димитриевича. Многие собиратели эмигрантской песни справедливо считают Диманта лучшим лириком третьей волны. Между прочим, в личной коллекции Диманта хранится один раритет, который мне никак не удается выцыганить для своего архива, — это видеозапись концерта Димитриевича в Лос-Анджелесе. Написал фразу и подумал: а что же я не спросил его об этом в интервью? Ну, next time, как скажет Гриша.

Оказывается, про него спела Люба Успенская: «…в „Приморском“ слушаю я русского Том Джонса». Записанный тридцать лет назад альбом так и остался единственным в дискографии артиста. А предшествовало его появлению следующее. Лев Пильщик родился в теперешней Самаре за год до Победы. После войны семья вернулась из эвакуации в Ригу. Четырнадцатилетним мальчиком Лева начал выступать в рижских ресторанах. А уже в семнадцать стал солистом Литовского государственного оркестра.

В конце 60-х годов Лев переехал в Москву, где около трех лет работал в оркестре Эдди Рознера. В дальнейшем на базе Тульской филармонии создал собственную группу, получившую название «Электрон», потом недолго сотрудничал с «Самоцветами».

В 1972 году, можно сказать в числе первых сотен рисковых парней, музыкант эмигрировал в Израиль. Ему не пришлось отказываться от профессии, незаурядный талант был сразу замечен ведущими импресарио.

На фестивале хасидской песни исполнитель получил первую премию, после чего выехал с гастрольной поездкой в Канаду и США. Во время турне познакомился с девушкой, которая очень скоро стала его первой женой. Столь серьезное обстоятельство подтолкнуло к решению остаться жить в Штатах.

В 1978 году Лев Пильщик выпустил свой единственный альбом «Когда уходит женщина», куда вошли его оригинальные версии песен на стихи С. Есенина, лирические и одесские композиции. Название проекта автобиографично: не заладилась семейная жизнь у артиста…

Аркадий Дунайский — в начале 90-х годов он пел в ресторане «Одесса» на Брайтон-Бич

За три десятилетия жизни в Штатах талантливому певцу довелось поработать во многих ночных клубах и ресторанах Нью-Йорка, объехать с выступлениями десятки стран. Пильщик поет и сегодня, причем делает это на многих языках. Голос мощный, сильный, красивый, жаль, не записывает ничего.

Их было немало, тех, кто остановился на первой и последней кассете. Я их так и зову «человек одного альбома». В случае с Пылаевым, Верни, Шарией, Вольным, Калецким это означает: люди сказали, что хотели, и больше добавить им нечего. А в случае с профессиональными музыкантами все чуть по-другому. Выпуск альбома — это прежде всего способ обратить на себя внимание, выделиться и привлечь к себе интерес со стороны как публики, так и работодателей. Очень многие пошли по этому пути.

Ошмянский — пара альбомов, первый в Канаде и следующий через десятилетие в Штатах. Шульман — здесь, кажется, было даже три пластинки, но ввиду невеликого коммерческого успеха продолжения не последовало. Аркадий Дунайский, Марк Гутман, Марк Иммерман, как и Пильщик, ограничились одним проектом.

Больше певцов-эмигрантов из Австралии я, к сожалению, не знаю. Наверное, любому артисту для продолжения карьеры нужен хоть какой-то зрительский отклик. Иначе зачем все это? В Америке, куда ведет нас дальнейший рассказ, тоже были исполнители, чьи творения «не пошли», и они ограничились одним-двумя проектами.

Почему? Сейчас расскажу.

Не сказать, что знаковая фигура в поющей эмиграции третьей волны, но все же довольно заметная. Он прежде всего автор целой серии шлягеров: «Россия», «Радовать», «Звезды на лугу». Настоящее имя композитора Анатолий Гросс, он родился в конце 40-х в Днепропетровске, отсюда и псевдоним. В эмиграции Днепров провел недолго (с 1979 по 1987 год), успел записать пару сольных дисков и выступить как автор в проектах своих коллег. Первый диск Анатолия Могилевского

«Васильковая канва» — его работа. Вот парадокс: материал Днепров пишет качественный, сам обладает незаурядным вокалом, а ни его диски, ни спродюсированные им чужие проекты успеха в Штатах не имели. Ну не поняли наши люди на Брайтоне его «колоратурное сопрано», как метко подметила Татьяна Лебединская.

Первую пластинку Могилевского ожидало полное фиаско: долгое время почти весь тираж пылился у него дома, а потом Толя просто выкинул их.

Днепров пытался выйти на американский музыкальный рынок со своими песнями, и даже вроде что-то клеилось… Да не склеилось.

На волне перестройки он первым из «веселой брайтонской мишпухи» вернулся на родину. Это было правильным решением. Артиста тепло принял советский слушатель, концертные залы были полны, вышло несколько виниловых пластинок.

Днепров «в обойме» по сей день. Много пишет, гастролирует, издается.

Я помню первый концерт «репатрианта» в Москве, в киноконцертном зале «Звездный». Полный аншлаг. Зритель валом валил на «эмигранта», и Анатолий не разочаровал. Особенно запомнились две песни: шуточная «Еврейский анекдот» на стихи Наума Сагаловского и «Ответ Вилли Токареву». Оказывается, они с Днепровым были и остаются друзьями, а тогда, на сломе эпохи, музыканты много спорили, даже в песнях, оставаться или возвращаться. Я и не знал, что Токарев имел в виду Днепрова, когда спел:

Пройдет несколько лет, и полемика закончится — вернутся почти все русскоязычные певцы Америки. Впрочем, будут и исключения из правил.

А как же сложилась творческая судьба Анатолия Могилевского, чей первый альбом попал «в молоко»? В марте 2005 года развернутой биографией Могилевского я открывал рубрику «Эмиграция» в одном из глянцевых музыкальных журналов. Сперва дал небольшое превью, а потом рассказал о самом певце.

К середине 80-х мне уже были известны имена Вилли Токарева, Миши Гулько и Миши Шуфутинского, Виктора Шульмана, несравненной Успенской, и, пожалуй, все. Предметом особого изучения стала песня Любы «У нас на Брайтоне веселая мишпуха». В ней упоминалось с десяток имен, а знал я все те же пять.

Как же мучительно хотелось выяснить, что за неведомый Минский или Каминский выступает в «Метрополе»! В песне ведь совсем не ясно, коли не знать: «Пойду Каминского послушать в „Метрополе“» или «Пойду-ка Минского…». Оказывается, все-таки первый вариант верный. Был такой знаменитый саксофонист Роман Каминский, и шли на него как не на всякого певца. А еще поведала «Люба-Любонька» про «Националь», куда «спешит до захода солнца», ведь «там Могилевский, там красотки систерс Роуз». Одна только фамилия «Могилевский» вызывала бурю эмоций: таинственная, слегка зловещая, романтическая. Сразу думалось о Париже, белых офицерах, великолепных красавицах. Как же должен петь этот человек? И кто он?

У меня не было ни одной его песни.

Осенью 1987 года я с величайшими трудностями выпросил у отца моего товарища синенькую Sony с четкой подписью «Анатолий Могилевский». Вот это был культурный шок! Стоило услышать вступление «Вас ждет Париж», и я стал поклонником великого голоса «сразу и навсегда». На какое-то время он застил всех дотоле любимых. Я крутил и крутил «У нас в Одессе это не едят», «В Америке тоже робеют осины», «Рыжая», «Женушка-жена», «Бабье лето». Несколько лет спустя Татьяна Лебединская в пародийной «Могучей кучке», посвященной почти всем заметным заокеанским исполнителям, напишет про Анатолия такие строки: «Знает умный и болван, кто в Нью-Йорке number one». Вот с «номера один», с лучшего голоса русской эмиграции, я и хочу начать эту рубрику.

Майя Розова и Анатолий Могилевский на сцене ресторана «Националь» в Нью-Йорке. Начало 80-х годов

Первая пластинка мэтра была вся насквозь лирическая с песнями в духе Эдиты Пьехи и ансамбля «Дружба». Называлась она «А жизнь — она всегда прекрасна!». Блестящий материал, великолепное качество звука, да только публика в те годы хотела совсем других мелодий и текстов. Таланта Вилли было не занимать, и вместо лирики он записывает альбом, песни которого зеркальной мозаикой показали пеструю картину жизни эмигрантов. Тут было про каждого: таксисты, трактористы, обыватели, воры, налетчики, проститутки, негры — всё, что зорким глазом увидел маэстро, он блестяще облек в музыкальную форму. Токарева многие упрекают в примитивизме, называют «куплетистом». Отвечу не мудрствуя: все гениальное просто. Четыре самые забойные кассеты Вилли Токарева уже вошли в алмазный фонд русской песни: «В шумном балагане», «Над Гудзоном», «Золото», «Козырная карта» — что ни песня, то «в цвет». Эти записи «нью-йоркского таксиста» сделали его королем Брайтона и принесли заслуженный статус первого поэта третьей эмиграции. Последнее звание, правда, оспаривает другой человек — остроумнейший и мудрый Наум Сагаловский.

Его поэмой «Витязь в еврейской шкуре» восхищался Сергей Довлатов, он делал и песни, но сам никогда не пел. Например, песня из репертуара Днепрова «Еврейский анекдот» написана на его стихи. Сейчас Сагаловский живет в Чикаго и пишет для русских газет на Западе. Его строки каждый раз вызывают у меня улыбку. Вот навскидку версия народной вещи «Степь да степь кругом»:

Популярность Токарева была, конечно, гораздо шире, его песня действительно «строить и жить помогала» всем нашим на Брайтоне. Автор «Небоскребов» был, что называется, в доску свой для каждого бывшего советского. Он сам прошел всё, о чем потом спел. «Здесь я трудно начинал, но в итоге мой финал — я ЖИВУ в Америке!» — скажет Вилли в благополучном уже 1988 году, а когда-то пришлось побывать и таксистом, и медбратом, и почтальоном…

«Как денди лондонский одет…»

Опыт пошел впрок: закалил и сделал великодушным, восприимчивым к чужим бедам. Через три дня пребывания на американской земле он было дрогнул, даже пошел в наше посольство, чтобы проситься обратно, но взял себя в руки и создал свою «американскую мечту».

Формула счастья по-токаревски проста: «Если хочешь быть счастливым, то не должен быть ленивым».

На жизнь бывший музыкант зарабатывал разными профессиями, но музыку не забывал никогда. «Вилли всегда что-то записывал, экспериментировал», — вспоминает Гриша Димант. К нему шли за советом его коллеги-музыканты. Когда два Михаила — Гулько и Шуфутинский — работали в начале 80-х над первыми сольными альбомами, они приехали показать материал уже успешному тогда Токареву. Он первым продемонстрировал, что можно состояться как музыкант в эмиграции и сделать это исключительно на авторских песнях. Исполнителей всегда было больше, чем создателей произведений.

В третьей музыкальной волне первое место без всяких оговорок принадлежит Токареву. Да простят меня Татьяна Лебединская, Зиновий Шершер и Саша Шепиевкер.

Слава бежала впереди звезды Брайтон-Бич. Токарев и не подозревал первое время, насколько популярен в СССР, как «выстрелили» его песни за тысячи километров от «маленькой Одессы». А молва в Союзе слагала о заокеанском шансонье ворохи небылиц. Впервые я позавидовал своему соседу по даче, который уверял меня, что видел маленькую фотографию Токарева в «Комсомольской правде», где была большая ругательная статья, посвященная «диссиденту советской эстрады». Клеймящая статья — это было похоже на правду, в период застоя их было немало. Я сам читал гневные письма «рабочих Челябинского тракторного» и «ветеранов всех войн», которые негодуют по поводу «блатных» песен Розенбаума и Северного, антисоветчины Токарева и Новикова. Власти не жаловали подобное «народное творчество»: в 70-е сажали за песни Биккеля и Галича, в 80-е ловили уже самих музыкантов, как Александра Новикова и Константина Беляева. Достоверной информации, фотографий, даже записейто в приличном качестве было не найти. А запретный плод манил. Осенью 1985 года я пришел после летних каникул в класс и был ошарашен новостью, которую выдал мне сын цыганского барона Линар: «Токарева убили!»

«Как? Кто? Не может быть!» — посыпались вопросы остальных пацанов.

«Ясно кто! Кагэбэшники! — важно отвечал довольный эффектом маленький ром. — Он репетировал, а ему в окно гранату! Вот так!» — вздохнул «осиротевший» поклонник.

Несколькими днями позже я услышал подтверждение слуха от соседа снизу:

«Вилли убили в ресторанной перестрелке», — затягиваясь «Явой явской» и выпуская колечки изо рта, деловито пояснил Коля.

Час от часу не легче. Тогда только-только дошел до нас новый концерт маэстро «Золото» с бессмертным хитом «В тайге зимой балдоха светит, но не греет», мы по незнанию называли его «золотым» альбомом. Что же, больше ничего нового не будет? Не может быть! Только спел человек:

Я приобрел себе четыре самолета, Большую яхту и роскошный белый дом, Живу теперь я, как в Сухуми, беззаботно, Ну а подробности скажу я вам потом

— и на тебе! Мы всё принимали за чистую монету, радовались за Вилли. Его песни были замочной скважиной в «железном занавесе». Жаль, про него мы не знали ничего. Только байки, сплетни, домыслы… Помню, мне дико хотелось увидеть, как выглядит Токарев, но где же взять фотку? Первое изображение певца было черно-белым (естественно!), судя по размытым чертам, это была раз …дцатый переснятая копия. На ней он стоял с пилой и топором, в ушанке, никаких подписей, подтверждающих личность «лесоруба», не было. Почему-то я поверил снимку безоговорочно, и он-таки оказался настоящим, с того самого «золотого» альбома.

В 1990 году я купил этот виниловый диск на Брайтоне в «Черном море» у Жанны, где же еще! И взяв в руки, обомлел: на заднике было шесть фоток Токарева в разных ипостасях. На одной из них Вилли сидел обнаженным, склонив голову и обняв колени, так что всё было в рамках приличий, а перед ним стояла ваза, наполненная мелкой монетой. Были еще в морской капитанской форме, в грузинской кепке и тот «лесоруб». Интересно. Теперь на Горбушке за этот диск просят больше сотни зеленых, и еще пойди найди.

А подпись, между прочим, не являлась стопроцентной гарантией подлинности.

Умельцы в те годы выделывали такие кренделя! Например, брали снимок никому неизвестного человека, художественно, с вензелями писали под ним «Александр Новиков», переснимали и продавали от рубля и выше.

В 1987 году в записях стала «гулять» вещь, спетая очень знакомым голосом. Текст вообще потрясал воображение:

Здравствуйте, товарищи, дамы, господа. Это голос Токарева Вилли, Так у нас бывает: злые люди иногда Слух пускают, что тебя убили.

«Неужели это он?!» — других мыслей не было. Качество пленки, как всегда, оставляло желать лучшего, кассета еще слегка «плыла» и делала всё похожим на подделку. Но нет! Жив оказался и здоров, правда, «блатняк» больше не пел. На альбоме «С днем рождения, милая мама!» есть песни о любви и войне, о маме и России, но уже совсем нет «блатной, одесской песни». Он сделал себе имя, теперь можно вернуться к тому, к чему лежит душа. Но Вилли не переставал удивлять: в конце 80-х выходит «Детская пластинка». Название говорящее.

В то время я услышал последнюю «точную информацию» о Токареве. К нам в класс пришел новенький Руслан Шахов из Казани. Как все мальчишки 80-х, он любил «эмигрантов», а «короля шпаны» особенно. Узрев во мне единомышленника, для затравки сообщил, что в Татарии, где он раньше жил, у него был кореш, у которого висел огромный цветной плакат Токарева с гитарой во всю стенку. Наличию такого «артефакта», как немереных размеров цветной постер, я не поверил. Но Шахов довольно точно описал, как выглядит наш кумир, и заставил меня сомневаться.

А через несколько месяцев, после зимних каникул вернувшись из Казани, Руслик подошел ко мне на перемене и, слегка заикаясь (такой у него был недуг), поведал:

«Встретился в Казани с корешками старыми. У нас журнал выходит подпольный, „Каникулы“ называется. Там заметка была про Токарева, с фоткой. Он, оказывается, маленький и пухлый».

«Да быть не может! Маленький и пухлый?» — возмутился я.

«Точно тебе говорю. И не Токарев он никакой на самом деле», — добил меня окончательно приятель.

«А кто же? Что там еще было написано?» — не на шутку заволновался я.

Шахов взглянул на меня взглядом посвященного в секреты государства:

«Он родился в городе Джанкой, в Крыму, в 1946 году. А зовут его на самом деле… — Руслан четко выдержал паузу: — БАЗАРОН! ВИЛЛИ САМУИЛОВИЧ!»

Я поверил. А как тут было не поверить? Он рассказал всё. Где, когда родился, как выглядит. А то, что и фамилия его не его вовсе, так конечно! Кто же под своей фамилией такие вещи будет петь! А загадочная БАЗАРОН — то, что надо. Конечно, его папа был САМУИЛ БАЗАРОН, иначе как бы ТОКАРЕВ оказался в Штатах? Я хоть и был ребенком, но четко знал, что эмигрируют евреи, да и похож он был, черт возьми, больше на БАЗАРОНА, а не на ВИЛЛИ ИВАНОВИЧА с хутора Чернышевка.

Самое интересное, что в этом бреде, который поведал мой однокашник, часть информации оказалась близкой к истине. Вилли и правда родился на юге страны, на Кубани, действительно оказался невысокого роста и далеко не юным.

Я по сей день не могу поверить, что Токарев настоящий русский, без единого еврейского родственника в роду, хотя и избран «заслуженным евреем Брайтон-Бич». Не вяжется у меня и образ, внешний вид артиста с его возрастом. Теперь об этом часто пишут, но когда Вилли первый раз сказал: «Я еще Сталина помню!» — я чуть с двух ног не упал. 1934! Вот год рождения Мастера.

Что говорить! Некоторые коллеги Вилли Ивановича сами обалдели, узнав о его годах. Один бывший брайтонский шансонье не так давно «авторитетно» мне заявил, что он еще в Америке подозревал, что Токарев приписал себе лет двенадцать. Правда, не объяснил, зачем ему это было надо.

Настоящая биография Вилли Ивановича даже в кратком, пунктирном изложении поражает насыщенностью событий и резкими «виражами судьбы». На его официальном сайте в Интернете читаем примерно следующее: «В 1945 году семья Токаревых переехала в город Каспийск, а несколько лет спустя Вилли вышел в первое морское плавание на торговом судне, в роли кочегара. Потом он служил в армии, в войсках связи, а после службы переехал в Ленинград, где и получил высшее музыкальное образование — окончил музыкальное училище при Ленинградской консерватории имени Римского-Корсакова по классу контрабаса. За время учебы он успел поработать в таких известных коллективах, как оркестр Анатолия Кролла, симфоджаз Жанна Татляна, ансамбль Бориса Рычкова, ансамбль „Дружба“ под руководством Александра Броневицкого с Эдитой Пьехой…

В течение всего ленинградского периода Вилли Токарев писал песни. Позже Вилли был приглашен в оркестр Ленинградского радио и телевидения, которым руководил известный джазовый музыкант Давид Голощекин. Это был печально известный период гонений на джаз — хорошо известен рассказ о том, как из Москвы пришел приказ, запрещавший „больше трех синкоп“ в пределах одного музыкального произведения на концерте.

Первая встреча с кумиром. Я так волновался, что прикусил губу.

Вокруг Вилли — его преданные фанаты. Справа маячит злобный швейцар. Москва, у гостиницы „Будапешт“. 1988

По рассказам Токарева, это стало для него „последней каплей“, и он решил сменить Ленинград на северный город Мурманск, где у него имелось больше возможности быть самим собой. Именно там произошло массовое признание Вилли Токарева как автора и исполнителя собственных песен. Одна из них — хит 1973 года „Мурманчаночка“ — сделала Вилли настоящим „героем Кольского полуострова“. Но маэстро искал еще большего пространства для воплощения своих творческих замыслов. В 1974 году в поисках творческой свободы Вилли Токарев эмигрировал в США. С маленьким чемоданчиком и сотней долларов в кармане музыкант оказался за океаном, в Нью-Йорке».

В 1988 году из программы радио ВВС «Перекати-поле», посвященной феномену эмигрантской песни, я узнал, что Токарев ПРИЕЗЖАЕТ В МОСКВУ!!! Просто как турист, еще без всяких концертных планов, и будет жить в Москве, в гостинице

«Будапешт», что на Петровских линиях, близ Кузнецкого моста. Я не спал ночь, собираясь на следующий день ехать смотреть на живую легенду. Кажется, была осень. Да, точно, довольно поздняя пора «очей очарованья». Я приехал с товарищем, у него был фотоаппарат. В переулке, недалеко от дверей отеля, мы обнаружили еще человек десять преданных поклонников певца.

— Ну что, видели Токарева?

— Нет, не появился еще, вроде должен приехать.

Среди ребят, «ждавших мессию», был известный теперь московский журналист Саша Сингал. Словно в подтверждение моих воспоминаний на одном из сайтов он недавно рассказал такую историю: «Когда-то, в 1986 году, мне за четвертак продали фотографию и сказали, что это Вилли Токарев. Я тогда мечтал Токарева в лицо посмотреть. Я хранил тот снимок как икону. А в один из дней показал фото соседу, старше меня на пять лет. И он сказал, что меня кинули. Я не мог понять, почему. Он объяснил, что на фото не Вилли, а Джимми Хендрикс».

Но в день нашего знакомства Саша продемонстрировал нам такое, о чем я и мечтать тогда не мог. У него была обложка от «родной» кассеты Вилли «Над Гудзоном». Ее он купил возле ГУМа за тот же четвертак, на который ранее «попал». Имея настоящее да еще цветное фото «объекта», мы продолжили ожидание.

Неожиданно из гостиницы вышел невысокий молодой человек лет двадцати пяти с кинокамерой в руках и начал снимать нас. На дворе стоял 1988 год, о развале СССР еще никто не помышлял, зато о КГБ пока не забывали. Потому появление какого-то дяди с камерой напрягло. А дядя неожиданно спросил нас, не Токарева ли мы ждем.

Не веря в собственную храбрость, мы подтвердили, что именно его.

«А что же вам нравится в его песнях? Они ж блатные», — продолжал провоцировать нас парень с камерой.

Отвернувшись от объектива где-то на три четверти, я дерзко выкрикнул:

«Это почему блатные? А разве о родине, о войне он не поет?»

Нестройный гул одобрения поддержал меня.

«Ну ладно, чего вы. Я его сын, меня зовут Антон, а снимаю я ему на память», — ответил «оператор».

Сы-ы-ын! Совсем не похож был на отца. Но мы поверили.

«А когда он приедет? Вышли новые кассеты? Будут концерты?» — стали наседать осмелевшие фанаты.

«Приедет нескоро, часа через четыре. Вышло две кассеты, я бы мог переписать, да двухкассетника у меня нет», — доброжелательно объяснил нам потомок.

Мой товарищ «мухой» слетал на «Пролетарку» и обратно, приволок «Шарп-777», и программа-минимум была выполнена — мы уже имели два новых концерта Вилли «SOS» и «747».

А как стемнело, приехал и САМ! Я не помню в деталях его появления. Память выхватывает лишь, как вся ватага зашла следом за кумиром в предбанник «Будапешта» и под сверлящим взглядом швейцара начала брать автографы и спрашивать, спрашивать, спрашивать… Токарев оказался очень невысокого роста, по-западному холеный, в костюме и элегантном то ли плаще, то ли кожаном пальто. Мне в тот год было пятнадцать, и роста я был небогатырского, но Вилли был даже ниже меня. Это удивило. Расписывался он на цветных открыточках со своей фоткой, кассет не дал никому, как ни умолял его самый матерый из нас поклонник — тридцатилетний сионист и студент-физик Боря Ваккер.

Вилли сфоткался со всей мини-толпой своих почитателей, взял у нас адреса и обещал прислать еще снимков. Конечно, я тоже дал адрес, а в графе «получатель» написал: М. Кравчинскому. Через три месяца я нашел в почтовом ящике письмо… от ВИЛЛИ ТОКАРЕВА с маленькой цветной карточкой и подписью: «Дорогой Миша! Поздравляю с Новым годом!..» Смятенье чувств — так, вероятно, надо обозначить мое состояние.

Я получил ПИСЬМО ОТ САМОГО ТОКАРЕВА, но не мог ни перед кем похвастаться: там было не мое имя! Что делать? Дома я, проявив чудеса аккуратности, переправил Миша на Максим, и всё встало на свои места.

Годом позже Токарев приехал в СССР уже на гастроли. Площадкой стал Театр эстрады. Очередь? Нет! Это столпотворение называется как-то иначе. Память стерла, как же мы все-таки умудрились вырвать билеты. Наверное, был «смертельный номер».

Билеты были взяты сразу на несколько концертов в разные дни. Как можно было за раз всё понять и осмыслить?

Он пел с оркестром Анатолия Кролла, где когда-то начинал контрабасистом. Пел весь репертуар, даже «Рыбацкую», про «Эх, хвост, чешуя» исполнял, переделав только слегка, второй куплет про «два потрепанных» предмета. На концерты американской звезды приходили известные люди. Я вижу, как неторопливо приближался к служебному входу автор «Журавлей» Ян Френкель, очень похожий внешне на Токарева, с такими же роскошными усами. Помню Иосифа Кобзона и многих других. С 1989 года Вилли месяцами ездил по стране с концертами, его везде ждали как бога. Появление звезды можно было сравнить с «визитом государь-императора в город Кострому», как писали Ильф и Петров. Стадионы не могли вместить всех желающих!

Всё было хорошо, только из-за резких перемен в жизни (женитьбы и рождения ребенка), перестали выходить новые диски. В 1992 году маэстро выпустил сразу ДЕСЯТЬ новых концертов. Мне по сей день думается, что зря. Раньше народ стабильно ждал от музыканта одного альбом в год, а теперь слушатель запутался в этом многообразии.

Все проекты вышли совсем разными: тут и узнаваемый Токарев в «брайтонскоодесском» стиле («Брызги шампанского»), и тонкий лирик («Здравствуй, милая женщина!»), и песни на английском и итальянском (America). Единственное, чего добился маэстро столь широкой «экспансией», так это демонстрации многогранности своего таланта. В этих концертах он предстает едва ли не в десятке жанров, направлений, стилей.

Дело в том, что в начале 90-х годов в Нью-Йорке оказался известный в своей сфере человек Вячеслав Кириллович Иваньков по кличке Япончик. Каким-то образом он познакомился с Ириной, которая к тому моменту была уже гражданкой США, и для собственной легализации предложил ей фиктиный брак, на который она согласилась. Однако, начавшись радужно, одиссея Япончика закончилась за океаном конфликтом с местным правосудием. ФБР решило, что Вячеслав Иваньков будет олицетворять собой всю пресловутую «русскую мафию» и один ответит за всех. Под него стали «копать». Тренированные агенты четко и доступно разъяснили Ола, что будет, если она откажется сотрудничать с ними, и женщина дрогнула. Она приходила на встречи с Япончиком, обвешанная с ног до головы спецтехникой, и собирала информацию. Когда процесс над Иваньковым начался, она выступила в суде, а взамен получила помощь от правительства США, попав под программу защиты свидетелей. Это как заново родиться: вам делают новые документы, предоставляют новое жилье, снабжают деньгами и иногда даже меняют внешность.

Короче говоря, прячут человека. Так что где теперь Ирина Ола, никто не знает. И как она выглядит, можно только догадываться. У меня остались ряд ее фото и воспоминания о нескольких мимолетных встречах.

Последнее десятилетие Токарев держит паузу, не выпускает ничего для широкой публики. Только проекты под заказ.

Вилли Иванович, нам нужны ваши новые песни. Без них сиротливо и скучно.

Покажите уже всем, как надо, а то часто уши вянут от нынешних проявлений «жанра».

Дайте мастер-класс!

Думаю, покажет, и еще как! Токарев постоянно в заботах, в работе, в самосовершенствовании.

У него незыблемые жизненные принципы, свой подход к жизни. Много лет Вилли Иванович соблюдает свою фирменную диету, не дает себе расслабляться, занимается спортом и собирается прожить больше ста лет.

Вилли Токарев с сыном Антоном.

Москва, 1988

А как тут почивать на лаврах, когда жена молодая, дети-дошкольники и постоянные поездки. То Австралия с концертом, то в Монте-Карло к друзьям, то в Лондон на запись нового диска. А недавно телевидение Люксембурга приступило к съемкам большого фильма о Вилли Токареве.

Судьба и творчество Токарева уникальны. Успех, особенно первый, был безумен.

В подтверждение своих слов хочу вспомнить появление «антигероя» Токарева — некоего Слесарева.

С подачи известного коллекционера и продюсера времен «застоя» Рудольфа Фукса, который в эмиграции возглавил фирму «Кисмет», специализировавшуюся на русской музыке, Виктор Чинов берет псевдоним Слесарев.

За несколько лет под «самоиграйку» он записал больше 20 альбомов сомнительного качества и содержания.

«Мат по-белому», «Мат по-черному», «Нэп на Брайтоне» — из названий всё видно.

Слесарев сделал много нецензурных песен, порой откровенно похабных.

Позволю себе процитировать одну из самых скромных строчек его репертуара:

Тем не менее он явился создателем целого направления — «панк-шансона», которое теперь получило широкое распространение. Слесарев-Чинов был алкоголиком, пил страшно, но «был очень добрым, веселым парнем», как охарактеризовал его ситуацию один из мэтров эмигрантской песни. Виктор скоропостижно скончался в начале 90-х годов в Нью-Йорке. Его альбомы — редкость даже в среде коллекционеров.

А сам Токарев не вспомнил про него. Может, и правда для великого Вилли это прошло незамеченным?

Вообще где есть кто-то яркий и заметный, всегда стремится появиться конкурент.

Закон парности, может быть? Вертинский — Лещенко, Ребров — Рубашкин, Токарев — Шуфутинский. Да, все-таки Шуфутинский именно тот, кого можно вписать «антонимом» в эту пару. До первого сольного альбома «Побег» им была сделана аранжировка для проекта Михаила Гулько «Синее небо России», и петь самостоятельно музыкант на первых порах не помышлял. Гулько и Шуфутинский были знакомы еще до эмиграции. Они сталкивались и в Москве, и на Северах, где оба руководили ресторанными коллективами. Практически в одно время, в 1980 году, коллеги оказались в Нью-Йорке. Там же, в «столице мира», десять лет спустя и я познакомился с замечательным исполнителем РУССКОЙ ПЕСНИ Михаилом Александровичем Гулько.

Первое российское издание легендарных работ мэтра жанровой песни Михаила Гулько — альбомы «Синее небо России» и «Сожженные мосты», записанные в 1982 и 1984 годах в Нью-Йорке, — наконец увидели свет в своем первоначальном варианте. Осуществила этот долгожданный, нужный проект компания «Монолит». Едва ли можно найти человека, кому сегодня за тридцать, не слышавшего в его исполнении «Поручик Голицын», «Ванинский порт», «Москва златоглавая», «Мурка», «Окурочек», «Господа офицеры», «Постой, паровоз»…

Лето 1985 года. Мой диссидентствующий сосед врубает во всю мощь свой «Шарп 999», и из динамиков льется мощный, до мурашек продирающий баритон: «Четвертые сутки пылают станицы, потеет дождями донская земля…» Он сменяется звуком аккордеона и новым культурным шоком: «Поздней осенней порой, падая, листья шуршали…» «Только бы не выключил, только б звук не убавил», — твержу я про себя. Терять соседу нечего — он ждет документов на эмиграцию, и потому положить ему было на домком и участкового. Пленка крутится дальше, а я сижу и балдею. Так через стенку я впервые услышал Гулько.

Уникальная по своим масштабам творческая личность. Пожалуй, единственный из поющей русской эмиграции, чей профессионализм был отмечен американцами: он выступал в лучших залах Нью-Йорка, о нем по сей день печатают статьи в «Нью-Йорк таймс», а компания «Фин Эйр» на российско-американских рейсах наряду с песней Высоцкого предлагает пассажирам песню Гулько. Не будучи автором, он преподносит материал так, что именно его варианты исполнения стали каноническими в жанре.

Удовольствие, которое доставят слушателю эти альбомы, бесспорно. Это настоящие шедевры.

Мог ли я представить в 1985 году, что минует всего одна пятилетка по советскому календарю, и я познакомлюсь с Михаилом Александровичем лично! А история этого знакомства такова.

Мне только исполнилось семнадцать лет, я поступил в институт и первый раз полетел в Америку. Недолгое время спустя я оказался на Брайтоне в ресторане «Приморский», где тогда пел Михаил Гулько. Оказалось, что мой папа неплохо знаком с ним. «Он тебе споет что-нибудь, мы попросим Мишу, думаю, он не откажет», — сказал мне отец, чему, признаться, я не очень даже поверил.

Накануне я очень волновался и всё время думал, что же попросить исполнить самого Гулько. О нем слухов ходило едва ли меньше, чем о Токареве. Как раз в то время бежал на Запад шахматист Борис Гулько, что внесло некоторую путаницу в ситуацию.

А потом кто-то сказал, что Гулько вообще живет во Франции и это в прошлом белый офицер. Ну, здесь этимология понятна. Стоит только посмотреть на обложку диска Гулько «Синее небо России», где он стоит на фоне церкви в форме офицера царской армии.

Гулько относится к песне как никто, он ищет, подбирает, отсеивает материал подобно старателям, моющим золото. За четверть века выпущено пять номерных альбомов и два концертника, зато каких!

Разве хуже «Заграница», например, «Сожженных мостов»? Нет, лучше! Гулько единственный из эмигрантов, полностью оставшийся верным себе, он не сменил ни имидж, ни репертуар. Его ремесло — русская Песня. С большой буквы.

Михаил Гулько и Юз Алешковский, автор «Окурочка»

Как ни было тяжело, а делал Гулько всё всегда по-настоящему, потому и выжил. Он не очень легок и весел в общении, но иногда приоткрывается, если верит вам, и вы видите, что он все-таки больше Рак, чем Лев в личном плане. День рождения дяди Миши — 23 июля, пограничная дата. Он очень тонко душевно организован и не любит пристального внимания. «Последний шансонье эмиграции», «нью-йоркский затворник» — как только не зовут Гулько журналисты. А он живет в уютной квартире на берегу океана, творит там, отдыхает, готовит очень вкусные похлебки, раньше на пианино играл, теперь оставил лишь аккордеон.

Но всё я узнаю потом, а пока мне семнадцать и я первый раз буду слушать эмигранта не в зале, а в ресторане, смогу пообщаться, поговорить. Что же попросить спеть? Думал, думал. Решил — «Березы». Шикарное вступление гитары и проникающий в душу голос:

Березы, березы, березы, Вам плакать уж больше невмочь, Горьки и скупы ваши слезы, Как жизнь, уходящая прочь.

На следующий день я, весь аккуратно одетый, в рубашечке, очень интеллигентно и юно выглядящий, пришел с папой и мамой в ресторан. Небольшой зал человек максимум на сто, в углу крошечная сцена, синтезатор и… Михаил Гулько перед вами. В зале сидели русские моряки, которые много пили. Мы расположились за столиком, к нам подошел маэстро. Легко и раскованно завязалась беседа, и папа с ним общался так же непринужденно, как с хорошо знакомым приятным человеком.

Михаил Гулько и Арманд Хаммер

Тогда мне стало понятно, что для местных жителей они такие же эмигранты, просто их работа — петь. И относились эмигранты к своим артистам как к любому другому человеку: владельцу пекарни, водителю кар-сервиса или хозяину ресторана, такому же бывшему советскому. Для нас же они были загадочными голосами с кассет — ПЕВЦАМИ! И относились мы к ним, как, например, к Кобзону или Пугачевой.

Миша поздоровался очень весело и приветливо, сразу расположил к себе, посидел с нами за столом и в конце спросил, что же мне исполнить. Я снова разволновался и пересохшими губами произнес: «Окурочек».

Не вопрос. Дядя Миша оказался за инструментом и знакомым, точно как на пленке, голосом запел:

«Из колымского белого ада шли мы в зону…» — лилась песня.

Мой утонченный папа с удивлением взглянул на сына из далекой России.

Наконец композиция отзвучала, и Гулько запел «Россия с нами», импровизируя в последней строчке:

Не падайте духом, поручик Кравчинский, Корнет Оболенский, налейте вина!

Много лет каждый свой приезд в Нью-Йорк я всегда стараюсь увидеть Михаила Александровича. С ним интересно.

Родился он в Харькове в то время, когда в мире было неспокойно и приближалась большая война.

Семья была очень интеллигентной и дружной. Мальчик пел всегда, с самых юных лет. Сначала под аккомпанемент мамы, которая великолепно играла на фортепиано, потом, освоив аккордеон, самостоятельно. В юности он очень дружил с другими будущими звездами из Харькова: Людмилой Гурченко и Вадимом Мулерманом. «С Люсей мы выступали на концертах. Я играл на аккордеоне, а она пела», — вспоминает артист.

Когда пришло время определяться в жизни, родители настояли на поступлении в приличный технический вуз. Миша становится горным инженером, работает на предприятиях по всей стране, но о музыке не забывает, поет и играет на различных мероприятиях, конкурсах, в компаниях. Ему поступает предложение поработать заведующим культурно-музыкальной частью на рыболовецких предприятиях Дальнего Востока. Гулько не раздумывая соглашается и черпает в дальнейшем колоссальный душевный опыт пребывания в экстремальных условиях.

Там другие, более честные, открытые люди, но в то же время и более резкие, скорые на суд и расправу. Образ Михаила Гулько как артиста начал формироваться именно на Камчатке, где, кстати говоря, он успел окончить дирижерский факультет музыкального училища.

Суровый дальневосточный край окончательно выковал и закалил его. Он пел в открытом море для рыбаков и моряков, делал это ярко и от души, чем заслужил настоящее признание и уважение.

После пребывания в тех краях Гулько уже нечем было напугать или смутить. Он отправляется в Москву, возглавляет оркестры в лучших ресторанах столицы, в его коллективе ресторана «Эрмитаж» начинал когда-то будущий солист «Лесоповала» Сергей Коржуков. Жизнь Михаила в те годы была легкой и сытой. Были деньги, положение, автомобиль и квартира. В эмиграцию он отправился вслед за единственной дочерью, никаких разногласий с советской властью у музыканта не было. Образ, подача Гулько моментально обрели слушателя.

Песни ведь на первом альбоме собраны известные: «Мурка», «Ванинский порт», «Поручик Голицын», а живут лишь в исполнении нашего героя, и не переплюнуть его никак, хотя поют классику на свой лад легионы новых «шансонье». «Я выбираю песни, которые, на мой взгляд, недопеты», — говорит артист. И еще фраза мэтра: «Песню надо недодавать. За словами уже стоят чувства, вот пусть слушатель их прочувствует».

С первой пластинки начинаются гастрольные приглашения: Бельгия, Франция, Германия, Австралия. Гулько востребован и много выступает. В 80-е он работает в сборных концертах с Лайзой Минелли, выступает в Карнеги-холл. Кстати, в этом зале как-то выступал и Токарев. Он сыграл тогда на балалайке «Светит месяц».

В интервью журналу «Шансонье» я попросил дядю Мишу рассказать подробно об этих выступлениях, и он не отказал. «Я был выбран как исполнитель русских песен для концерта в честь 70-летия Хаммера. Специальная команда занималась организацией торжества, ходили по всем ресторанам Брайтона и слушали. В итоге остановились на моей кандидатуре. За три минуты я должен был спеть русскую песню и поздравить юбиляра. В назначенный день я приехал на Манхэттен, в шикарную гостиницу „Астория“, на своем стареньком „Олдс Мобиле“ с разбитым бампером. Меня даже не хотели пускать. Там „Роллс-Ройсы“ вокруг, всё сверкает, аристократы в бриллиантах, но я показал приглашение, и всё, конечно, уладилось. В тот вечер я спел попурри: „Подмосковные вечера“, „Очи черные“ и „Катюшу“. Получил от организаторов внушительный чек и отбыл.

С Лайзой Минелли мы выступали в сборном концерте. Дело было так. В Нью-Йорк с гастролями приехал советский цирк. С огромным успехом прошли выступления в зале „Радио-сити“ на Манхэттене. После программы я по приглашению Юрия Владимировича Никулина и его сына Максима появился на банкете для артистов. Там же оказалась Лайза Минелли. Это была наша первая встреча, а неделю спустя организаторы гастролей решили сделать прощальный концерт, куда уже официально пригласили меня и Лайзу. Она исполнила несколько песен под рояль, Юрий Никулин спел знаменитую „Про зайцев“ под мой аккомпанемент, а я в числе прочих композиций специально для Лайзы Минелли спел песню Высоцкого „Корабли постоят“.

Она была подругой Марины Влади, прекрасно знала и любила произведения ее мужа Владимира Высоцкого, которые не требуют перевода», — так прозвучала история знаменательных встреч из уст самого шансонье.

Практически все 90-е годы Михаил Гулько работает в ресторане «Арбат» на Брайтоне. Понемногу начинает выбираться с концертами в Россию.

В «Нью-Йорк таймс» выходит огромная, на разворот, статья о великом мастере русской песни. В тот период он снялся в нескольких фильмах, из которых запомнилась «Примадонна Мэри» с В. Новодворской и К. Боровым в главных ролях. Пластинки Миши переиздаются у нас и идут нарасхват. Рядом верная подруга и муза Татьяна. Артист кажется счастливым и востребованным. По выходным дача в горах недалеко от Нью-Йорка, баня, летом с утра на море, никаких сигарет. Можно немного выпить под хорошую закуску с проверенными людьми. К людям у Михаила Александровича особое отношение: стать его другом непросто, человек он сложный и во многом трагический. У него четкий подход к важным в жизни вещам. Главное правило: никому ничем не быть обязанным. Полагаться на себя. В независимости — свобода.

Сергей Довлатов входил в небольшой круг близких по духу людей Михаила.

Гулько очень ценит старую эстраду: Козина, Лещенко, Вертинского, Юрьеву, Морфесси. Для нью-йоркского русскоязычного канала им было сделано пять двадцатиминутных выпусков программ, где дома, сидя за пианино, он рассказывал об этих людях и пел их репертуар. Будем надеяться, данный эксклюзив выйдет на DVD.

Уровень музыкального материала, подача сразу позволили ему завоевать множество поклонников. «Атаман» продолжил удивлять публику, смело экспериментируя со звуком, стилем. Он первым стал записывать дуэтные композиции, первым сделал программу с цыганскими песнями. Михаил Захарович, как настоящий профессионал, умеет просчитать тенденции музыкального рынка и делает это блестяще. Вернувшись в начале 90-х в Россию, певец быстро влился в авангард отечественного шоу-бизнеса, и зазвучал его бархатный баритон отовсюду: от первого канала ТВ до региональных радиостанций. Он по-прежнему «на волне», всё так же удивляет публику то рэпом, а то дуэтом с… Тото Кутуньо.

Одним из первых он записал и видеоконцерт, называлась программа «Пойду однажды по Руси». Не зря пошутила когда-то Таня Лебединская в пародии на «голливудского атамана»: «Ориентируюсь я быстро. У меня лицо артиста». Да, как всегда, Михаил Захарович «впереди планеты всей».

Главное качество артиста — профессионализм. В первую очередь Шуфутинский — музыкант, чьи вкусы во многом определили лучшие образцы джаза.

«Я не представлял, что меня будут называть певец. Это было для нас „западло“, мы же играли джаз. Я мог аккомпанировать какой-нибудь певице, поющей эстрадную песню, но при этом еще и сымпровизировать, чтобы доставить себе удовольствие», — вспоминал он в беседе. Тогда мы проговорили три часа вместо оговоренных сорока минут. Михаил Захарович знает, как расположить к себе, отвечает интересно, с охотой. А дело было так.

Получив редакционное задание взять интервью у Шуфутинского, я настроился на десяток-другой звонков директору артиста, затем несколько встреч с РR-менеджером по поводу согласования темы беседы и выяснения концепции издания, которое я представляю. Однако переживал я напрасно. К подбору сотрудников Михаил Захарович подходит столь же тщательно, как и к подбору репертуара, поэтому договорились мы с пресс-секретарем певца Антоном Климовым быстро и встретили нас крайне доброжелательно. Видимо, поэтому запланированная 45-минутная встреча плавно перетекла в три часа экстремально интересного рассказа знаменитого шансонье о музыке, политических пристрастиях, работе в Магадане и встречах с Вадимом Козиным, жизни в эмиграции и снова о музыке.

— Михаил Захарович, ваши первые впечатления об эмиграции.

— До отъезда два года я был в отказе. По каким-то причинам нас долго не выпускали из страны. Работать я не мог, мы потратили все деньги, заложили друзьям кооперативную квартиру, а ОВИР молчит, как рыба об лед, ни слуху ни духу. Мы уже не верили, что когда-нибудь нас отпустят, ведь в такой ситуации были многие мои товарищи: знаменитый конферансье Алик Писаренков, Алла Йошпе и Стахан Рахимов. Все же в начале февраля 1980 года было получено разрешение и предоставлено десять дней на сборы. Этот срок можно было продлить, но я категорически не хотел этого делать.

19 февраля 1980 года c женой и двумя детьми мы выехали из страны, взяв четыре чемодана. Там было самое необходимое и так называемый «фраерский набор», то есть то, что можно было продать: фоторужье, объектив, фотоаппарат, пластинки, матрешки. Еще я взял с собой любимые ноты, которые оставались у меня с той поры, когда я только учился музыке. «Колокола» Рахманинова, другие партитуры в очень хороших изданиях. Самое интересное, что они продались первыми и лучше всего. Я буквально отрывал их от сердца, но из Москвы мы везли всего 511 долларов, которые обменяли при выезде из Союза, и выбирать не приходилось.

Сначала была Австрия, где в первый же вечер началась агитация. Те, кто собирался ехать в Израиль, были приглашены за богато накрытые столы с мясными нарезками, пирожными и прочей красотой, а те, кто ехал в Америку или Канаду, увидели на своих столах йогурт и пирожок. Я как человек, привыкший противоречить подобным вещам, сразу сказал, что не сяду за израильский стол принципиально. Хотя мог сесть, поесть и не поехать (смеется).

Несколько дней спустя нас посадили на поезд и повезли в Италию. На вокзале недалеко от Рима нашу группу ждал роскошный «мерседесовский» автобус и автоматчики в кожаных куртках, совсем непохожие на представителей еврейских общин.

Нам сказали: «Господа! Вас встречает специальная итальянская организация, которая позаботится о вашей безопасности». Было понятно, что подключили мафию.

В апреле я уже был в Нью-Йорке, где нас встречал мой товарищ Вадик Косинов, с кем я работал еще в Магадане. Он играл в одном из первых русских ресторанов, который назывался «Садко». Там пели Люба Успенская и Марина Львовская. До этого он мне писал, что мы тут раскрутили шикарное заведение, народ к нам ломится, поэтому и Брайтон-Бич я представлял минимум как Калининский проспект.

Несколько дней спустя поехали к нему на работу. Впечатление было шокирующее.

Во-первых, грохочущий над Брайтоном сабвей (метро) и возникающая немая сцена, когда движется поезд, потому что сказать и услышать ничего нельзя. Маленькие непрезентабельные домики, горы мусора. Ресторан находился в полуподвале, туалет был на втором этаже, что было вообще непонятно. В ресторане я встретил своих знакомых музыкантов: Нину Бродскую, Бориса Сичкина и Анатолия Днепрова, который справлял там день рождения. Меня усадили за стол, поздравили с приездом. А дядя Боря Сичкин, видя мое состояние, встал и сказал: «Поздравляю вас, Миша, вы попали в полное говно!».

— Можно ли сказать, что вас напугало то, что вы увидели?

— Я был, конечно, удивлен, где-то удручен увиденным, но раздражения это не вызвало. Я понимал, что, наверное, так надо. Я здесь никогда не был. Прежде всего надо было посмотреть и разобраться, а потом делать для себя выводы.

— Вы вспомнили вашу работу в ресторанах Магадана, и у меня сразу возник вопрос как у собирателя жанра. Среди коллекционеров ходят байки, что сохранились записи Шуфутинского, сделанные еще до эмиграции. Возможно ли такое и есть ли это в вашем личном архиве?

— Такое возможно, но у меня такой записи нет, я тогда не дорожил этим. В ресторане пел, правда, немного. Записал даже песню для магаданского радио, которая называлась «Голубое и зеленое».

— Встречались ли вы в Магадане с Вадимом Козиным?

— Да, два раза. Первый раз Жора Караулов, «мэр города» — второй мэр, подпольный[31], — говорит: «К Козину пойдем?»

Для нас Козин был огромным авторитом. Ссыльный к тому же. Пришли к нему домой. Он жил в плохой двухкомнатной квартирке, в «хрущевке», тесной, кошек штук десять там было. Что запомнилось? Стеллажи книг и стеллажи общих тетрадей. Он спросил, кто мы, откуда. Я ответил, что музыканты из ресторана «Северный». На что он говорит: «Ресторан — это да-а-а! Ведь раньше вся эстрада пела в ресторанах, а в филармониях кто выступал? Квартеты, хоры. А мы все в ресторане, самая лучшая работа в ресторанах». У него было пианино, рояль негде было поставить. Козин нам поиграл, но, видимо, к тому моменту он уже был слегка не в себе, потому что спел нам песню о Ленине, «Магаданскую сторонку». Такой патриотический репертуар. А потом я ему говорю: «А что у вас в этих тетрадях?» Я знал, что он собирает некрологи, которые печатают в газетах, и вклеивает их в тетрадки. Так вот, Вадим Алексеевич Козин коллекционировал некрологи.

Вторая встреча произошла во время моих гастролей в 1990 году. Конечно, он меня не узнал, ему было много лет, под девяносто, наверное. Он жил в другом доме, но тоже без лифта, на пятом или шестом этаже. Там было две квартиры. В одной из них жила его сестра, которая за ним ухаживала, а вторая, двухкомнатная, была его творческим салоном. В комнате стоял красный рояль, подаренный ему Кобзоном. Мы с ним играли на нем, пели вместе. Жаль, никто не снимал это на пленку. Вадим Алексеевич рассказывал, как министр культуры Фурцева разрешила ему гастрольный тур по стране от Магадана до Ленинграда, но доехать он успел только до Красноярска, гастроли вновь запретили.

— Михаил Захарович, какую музыку вы слушали в юности? Любили Лещенко, Козина?

— В раннем детстве я с родителями жил на даче в Салтыковке, они тогда были студентами. Собирались компании, и они пели «Таганка, все ночи, полные огня» или «На Колыме, где тундра и тайга кругом» (напевает). Так что эти песни я впитал с молоком матери.

В музыкальном училище я слушал джаз и засыпал под «Голос Америки» и программу Jazz Hour. У меня был один из первых джазовых коллективов в Москве. Мы открывали кафе «Синяя птица», «Аэлита». Я учился на дирижерскохоровом факультете в музыкальном училище, поэтому прилично знаю классику. Если очень сильно захотеть, могу встать за пульт какого-нибудь малого симфонического оркестра, положить перед собой ноты и продирижировать. Я читаю партитуры свободно, для меня это не загадка.

— Мне известно, что первый ваш проект в эмиграции был не сольный альбом «Побег», а запись в 1982 году пластинки группы Brighton Brothers Band в качестве аранжировщика и клавишника. Расскажите, пожалуйста, о начале работы в Америке.

— Да, сначала была записана эта пластинка с четырьмя песнями в эстрадном стиле, солисткой была Зоя Шишова. Затем ко мне обратился певец Саша Боцман с просьбой сделать аранжировки для его альбома, но этот проект так и не воплотился в жизнь. Тогда мы начали делать альбом с Мишей Гулько, которого я знаю еще со времен работы на Камчатке. Миша — легендарный человек. В Москве он выступал в кафе «Хрустальное».

Много общались, он оказался в эмиграции раньше меня и пел там в ресторанах.

На тот момент уже два своих альбома выпустил Вилли Токарев. Для нас тогда это был суперчеловек. Вилли был в порядке: жил на Манхэттене и пел в ресторане «Одесса».

Мы решили с Гулько сделать пластинку, подобрали песни, стали записывать. Я сделал все аранжировки. Диск получил название «Синее небо России», во время прослушивания заглавной песни мы обнялись и плакали в студии. Чтобы сфотографироваться на обложку для пластинки, поехали в театральный музей, выбрали офицерскую форму. Сфотографировались два офицера с еврейскими лицами и глазами (смеется). Все это выглядело, конечно, очень наивно. Записали кассету и поехали к Вилли показать. Домой он нас не пригласил, сели возле дома на лавочке, он послушал, ему понравилось страшно, но он немного «озяб». Пожалуй, на тот момент я был самым опытным музыкантом в эмиграции, никто из остальных в большинстве не знал, что такое работа на радио, телевидении или запись на фирме «Мелодия».

У Гулько пошли кое-какие концерты, мы вернули деньги с продажи дисков и кассет, но следующий проект делали уже не как партнеры. А годом позже я записал свой первый сольный альбом «Побег».

Позже я продюсировал и аранжировал альбомы Анатолию Могилевскому, Любе Успенской, Майе Розовой и Марине Львовской.

Майя очень интересная певица романсового плана. Кстати, муж Майи Розовой известный в эмиграции человек Евсей Агрон правил мне текст песни «На Колыме, где тундра и тайга кругом».

После выхода моего второго альбома «Атаман» с песнями Александра Розенбаума я стал просто героем. Пластинку купили все магазины, я продал пять тысяч экземпляров. В ресторан «Парадайс», где я тогда работал, стояли очереди.

— В России вышли все альбомы, записанные вами, но есть странная нестыковка. Изданы альбомы «Атаман» и «Атаман-3», а где же «Атаман-2»? Почему он не выпущен на российский рынок и известен только в среде коллекционеров?

— Этот проект записывался в Кливленде в 1986 году как демонстрационный материал для выхода нашей шоу-группы на американский рынок. Я спел пять песен, включая «Вези меня, извозчик» Александра Новикова, «Дым кольцами», скрипач Саша Фельдман сыграл 15-минутное попурри, и певец Сэм Майклсон спел еще пять песен на разных языках: английском, иврите и т. д. Получилась интересная работа, но в продажу альбом не поступил. Сейчас ведутся переговоры с несколькими компаниями в Москве о его издании.

Родился Саша в Киеве, на Крещатике, в год Победы.

Ребенком мама отдала его в музыкальную школу по классу скрипки, позже он окончил музыкальное училище имени Глиэра. Работал в ресторанах. В ту пору очень полюбил молдавскую, румынскую народную музыку. Учился у знаменитых скрипачей того времени С. Чернявского, Абрама Штерна.

Параллельным увлечением был бильярд, в 1970-е годы он входил в десятку лучших бильярдистов Украины.

Когда пришло время служить в армии, Саша, естественно, захотел попасть в музвзвод, но скрипка не очень подходила для военного оркестра, и он самостоятельно освоил… саксофон, который на многие годы стал его вторым инструментом.

В 1978 году во время работы в ресторане «Кавказ» принимал участие в записи знаменитого киевского концерта Аркадия Северного. А за несколько лет до этого записал вместе с Гришей Бальбером[33] альбом «Бессарабка», где впервые прозвучала песня «Про Подол».

Савелий Крамаров и Александр Фельдман

В 1979 году по причине свободы творчества эмигрировал.

«В те годы, — как вспоминает музыкант, — чтобы сыграть „7.40“ в ресторане, надо было кого-то ставить на шухер».

В Штатах сразу начал выступать в ночном клубе. Позже в ресторане «Столичный» работал на пару с Вилли Токаревым.

В 1981 году переехал в Нью-Йорк, где познакомился с Михаилом Шуфутинским, когда тот организовывал свой знаменитый оркестр «Атаман», и с тех пор Александр — бессменный его участник. Он принимал участие в записи практически всех альбомов Миши, его скрипку можно услышать также на альбомах Любы Успенской, Михаила Гулько, Анатолия Могилевского.

В 1994 году Фельдман снялся в известном фильме «Любовные интрижки» с Уорреном Битти в главной роли. А во время визита израильского премьера Нетаньяху в Россию Алесандр Фельдман выступал перед ним и президентом Путиным в Еврейском культурном центре в Москве, и, как писали журналисты, гости, которые в начале встречи были чем-то озабочены, после соло виртуоза на скрипке пришли в отличное настроение.

В оркестре «Атаман» были лучшие музыканты-инструменталисты эмиграции:

Игорь Северский, Лео Гальперин, Владимир Смирнов, Валерий Пономарев и Алик Шабашов-тромбонист. Помимо работы в этом оркестре, Шабашов известен тем, что был мужем певицы Майи Розовой.

«Впрочем, нельзя сказать, что все члены „русской“ общины ненавидели Агрона.

К примеру, певец М. Шуфутинский в одном из интервью заявил о том, что именно Евсей Агрон дал ему слова легендарной песни „На Колыме, где тундра и тайга кругом, среди замерзших елей и болот“, и подчеркнул, что, по его мнению, этот человек был умным, мудрым и высокообразованным. „Он знал наизусть и любил немало песен, и ему нравилось, как я их пою. За `Колыму` ему отдельное спасибо“. Опережая вопрос о причинах столь близкого знакомства (не дай бог получить в США статус „нового Ф. Синатры“), Шуфутинский сообщил, что познакомился с Агроном во время работы в качестве аранжировщика альбома песен его жены», — пишет автор фолианта.

Подобно своим предшественникам, Агрон вступил в контакт с итальянской мафией.

С этого момента русско-еврейская бригада стала частью американской преступности.

Многие имели на «папу» зуб, и Агрон стал жертвой серии покушений.

В первый раз это случилось в 1980-м. В ответ на все расспросы полиции мафиози ограничился фразой: «Я сам об этом позабочусь».

«В следующий раз него напали январским вечером 1984 года, когда он выходил из гаража в своем доме в Бруклине. На этот раз пули попали в лицо и шею. Агрона немедленно отправили в больницу. Хотя врач не смогла извлечь пули, она спасла ему жизнь. Однако часть лица бандита теперь была парализована и искривлена в вечной усмешке. Он был уверен, что покушавшиеся были подосланы паханом конкурирующей банды Борисом Гольдбергом, ветераном израильской армии.

Одной из причин постоянных трений между двумя группировками стал сбор дани с дельцов Брайтона. В конце концов Гольдберг назначил 25 тысяч долларов за голову конкурента. Впрочем, когда Агрон попытался на „стрелке“ в мае 1984-го добиться от Гольдберга признания, а то и расправиться со своим врагом, его предупредили, что здание, где они собрались, окружили союзники Гольдберга — мексиканские бандиты. Пришлось мириться.

Удачным оказалось лишь третье покушение. 4 мая 1985-го водитель Агрона ожидал своего босса в „Линкольне“, чтобы отвезти его в Манхэттен. Каждую субботу по утрам Агрон ходил в баню. Эта баня, выстроенная еще в XIX веке, была любимым местом Мейера Лански, Багси Сигела и „Счастливчика“ Лучиано в эпоху „сухого закона“, в 30-е годы.

Майя Розова и Анатолий Могилевский. Начало 80-х

В то утро „русский дон“ находился в своей квартире, бреясь в роскошной ванной. Импортная мраморная сантехника — недавнее приобретение, за которое он выложил 150 тысяч долларов, — была великолепна по любым меркам. Спрыснувшись дорогим одеколоном, надел мешковатый синий костюм и захватил шляпу. В то время как большинство русских бандитов расхаживали в костюмах из акульей кожи и носили огромное количество золотых украшений, Агрон одевался как давний житель Америки, и несведущие люди вполне могли принять его за торговцапенсионера, отправляющегося по утренним делам. Перед тем как выйти из квартиры, он сказал своей гражданской жене, певице кабаре Майе Розовой, что они увидятся вечером за ужином в одном из ресторанов Брайтон-Бич.

Ровно в 8.35 он нажал кнопку лифта. Вдруг из-за угла коридора вышел человек в спортивном костюме и солнцезащитных очках и выстрелил в упор. Евсей упал, кровь разливалась ручьем по черно-белой мраморной плитке», — так заканчивается статья.

После смерти Агрона Шуфутинский аранжировал Майе Розовой второй альбом «Как мне забыть тебя» с песней-посвящением «Евсей». Вдова тяжело переживала потерю. Через короткое время она с двумя сыновьями покидает Нью-Йорк и уезжает в теплый Город Ангелов, где живет и теперь.

Уже в Калифорнии у нее случился роман с автором известной песни «Пахнет морем, и луна висит над самым Ланжероном» Евгением Кричмаром.

«…На эстраду поднялась симпатичная полубрюнетка и по просьбе публики исполнила какой-то романс. Мне тут же нашептали, что это Майя Розова», — описывает начало знакомства бард.

Вспыхнул роман, симпатии были взаимны. Увлечение переросло в серьезные отношения. «Мы смотались в Лас-Вегас. Расписались. Она собрала пожитки и переехала ко мне с сыновьями», — пишет в книге воспоминаний экс-супруг.

Две творческие личности легко нашли общие интересы: Евгений и Майя много записывают, экспериментируют со стихами, со звуком. Но, на взгляд Кричмара, все их песенные опыты были «сплошной лажей».

Наши с Майей отношения стали портиться. Мы ссорились почти по каждому пустяку. Ее темперамент превалировал над здравым смыслом. Вдруг ей показалось, что она может писать стихи и песни. Получалась белиберда, которую она заставляла меня прослушивать и давать оценку, — откровенничает автор шлягера. — Моя критика не воспринималась. Прав был царь Соломон, когда сказал, что даже самая красивая женщина не может дать больше, чем она имеет.

Однажды я не выдержал и написал:

Она еще хотела свету Свои таланты показать. Он знал, что песенка уж спета, Но кто осмелится об этом Ей правду высказать в глаза[34].

Конечно, такие отношения долго не продолжились, и два «художника» вынуждены были расстаться.

Тем временем Алик Шабашов, первый супруг «роковой женщины», стал мужем одной из сестер Роуз.

Майю Розову я пытался разыскать, поговорить, но даже ее коллеги по «цеху» не знают, где она и чем теперь занимается. Данные у нее, безусловно, были, она имела все шансы стать королевой романса в эмиграции, но жизнь распорядилась иначе: «сияла на Брайтоне», а «вышла на Бродвей» другая певица — великолепная и неподражаемая Любовь Успенская.

Любовь Успенская

Да почему была? Она и сегодня такая же, только уже не девчонка, а светская львица. Люба знает себе цену и точно чувствует, что ждет от нее поклонник, будь то песни в альбоме или ответы в журнальном интервью.

А в какой она форме? Всем бы так!

Я не удивляюсь рассказам, какие баталии разыгрывали мужчины вокруг юной красавицы, вдруг осветившей яркой звездой первые рестораны Брайтона.

Самые крутые мэны эмиграции были у ее ног. Люба знает, как жить!

А я гуляю, а я хмелею И ни о чем, представьте, не жалею.

Но за сегодняшним признанием и востребованностью стоит, конечно, колоссальный труд в ночных кабаках, первые опыты в студии и первый альбом

«Любимый». Над этой пластинкой она заставила потрудиться двух зубров эмиграции: Токарева и Шуфутинского.

Владислав Медяник и Любовь Успенская

Вилли написал три суперпесни, одну из которых «Люба-Любонька» спела дуэтом с Михаилом, он же сделал аранжировки на пластинке. С момента выхода диска прошло двадцать лет, но по сей день Люба остается королевой русской жанровой песни. Никто так и не смог сравниться. Ни здесь, ни там. И конкуренток ведь было немало: Марина Львовская, Майя Розова, Рита Коган, Наталия Медведева, Амалия Грин, Зоя Шишова, Нина Бродская, Сюзанна Теппер и так далее.

У нас сейчас женский шансон развивается, но почти всё, как ни запоют, выходит «под Успенскую». За очень редким исключением.

В Калифорнии она нынче редкая гостья, слишком много работы в России.

А большинство же так и остались певцами-эмигрантами, и новое время ничего для них не изменило. Прочно живут и зарабатывают в новой

России только Шуфутинский, Успенская и Токарев. Остальные звезды предпочли не возвращаться. Могилевский, Димант, Шепиевкер, Шершер, Бока, Гулько имеют резиденцией Лос-Анджелес и Нью-Йорк и лишь наездами бывают у нас.

Автор потратил год, пытаясь добиться интервью у королевы шансона, но, как видно по лаконичности главы, безуспешно. Наверное, роскошные женщины и должны оставаться загадками?

Слава Мавроди

Зиновий Шершер и актер Евгений Леонов

В начале 80-х каждый вечер Шершер пел в огромном клубе «Метрополь» с залом на ТЫСЯЧУ мест. «Гуляли тогда каждый день, с размахом, до семи утра. Бывает, я просто с ног падал от усталости, буквально лежа пел на сцене. Но и зарабатывали музыканты в ту пору немало», — вспоминает маэстро. В 1986-м он выпускает первый авторский диск «Сны» с лирическими, грустными песнями, некоторые из них написала Татьяна Лебединская. Проект не «выстрелил». «Нас и так мучает ностальгия, а тут ты со своими песнями, как ножом по сердцу,» — говорили ему. «Зачем ты вообще пишешь? Смотри, сколько старого, проверенного материала», — вторил публике

Михаил Шуфутинский. И Шершер взял тайм-аут. По приглашению одной из художественных галерей он перебрался в Лос-Анджелес. В теплой Калифорнии художника ждал настоящий успех: сотни проданных работ, заказ от киноакадемии на картину к юбилею премии «Оскар», роспись огромной стены в центре Лос-Анджелеса, получившей название «У нас есть будущее».

Благодаря таланту Шершер быстро вошел в элиту Голливуда. В его каталоге есть портрет великолепной певицы Шер. Работа велась с натуры, и американская пресса не замедлила приписать художнику роман с поп-дивой.

А как красиво смотрелись заголовки газет: Sher & Sher-sher. Маэстро не говорит ни да, ни нет, предоставляя публике лишь догадываться о том, что было на самом деле.

В конце прошлого века мастера приглашали на выставки и концерты в Москву.

Галерея АСТИ, а затем и ЦДХ устраивали показы его работ. Крупнейшие издания России опубликовали интервью с ним. Радио и телевидение приглашали для участия в популярных передачах, был снят документальный фильм о его творчестве. Но случился август 1998-го…

В последние годы Шершер стал вновь выпускать альбомы. Сегодня их уже шесть, два из которых на английском и записаны с голливудским оркестром Шелли Коэна.

Анатолий Могилевский, Зиновий Шершер с автором. Лос-Анджелес, 2002

Проект 2005 года номинировался на премию «Грэмми». Талант нельзя не заметить, и вот уже проводятся выставки-концерты, где Зиновий поет под слайд-шоу своих картин. Волшебное зрелище. «Я хочу, чтобы мои картины пели», — любит говорить маэстро. Постепенно творчество Шершера-Туманова возвращается в Россию: готовится к выпуску новый сольный диск, пишутся песни, недавно был релиз полной МР3-коллекции. А в Штатах компания Wine Art выпустила факсимильные бутылки коллекционных вин Испании и Франции Zinovy Shersher с копиями его полотен на бутылках.

Зиновий, я хочу поднять бокал за твой успех. Браво!

За годы эмиграции Зиновий Шершер работал вместе с Мишей Гулько и Мишей

Шуфутинским, Любой Успенской и Александром Шепиевкером.

Саша Шепиевкер так долго «не давался мне в руки», что иногда я терял надежду.

Но «ищите и обрящете». Зимой 2006-го мне наконец-то удалось взять у него интервью и даже подготовить программу об одной из самых талантливых и загадочных фигур русской эмиграции.

Александр Шепиевкер с любимой гитарой. 2005

На мотив известных советских песен этот человек исполнял ультраантисоветские тексты, сдабривая их, правда, долей юмора. Получилось забавно. «Этапы большого пути» назывался первый диск. Два года спустя, в 1984-м, появилась вторая работа, названная «Туфелька для Золушки». Артист удивил снова, причем сильно. Теперь он пел антисоветские тексты на мотив известных оперетт. Невозможно передать это на бумаге.

Борис Cичкин

На самом деле имя новатора в жанре было не Шумский, а Ян Балясный.

Для публики Ян Балл. К несчастью, Ян умер еще в 80-х, а так, кто знает, что бы он еще придумал!

По сути, им был привнесен элемент «капустника», некой пародии в эмигрантскую эстраду. В похожем жанре работал Альберт Корабельников. Его альбом «Русский акцент» состоял из песен и злободневных зарисовок из жизни эмигрантов, сделанных в разговорном жанре. Еще в далеком 1979 году вместе с Виктором Шульманом они сделали программу «Знакомые лица» об обитателях Брайтона. Корабельников сочинял для души, он был бизнесменом, и притом успешным. Деньги — не гарантия счастья.

Переплетение личных и финансовых проблем привело к трагедии: Альберт Корабельников застрелился.

Борис Жердин

Сегодня в музыкально-разговорном жанре в эмиграции выступает единственный артист — бывший театральный художник из Петербурга Борис Жердин, человек яркий и разносторонне одаренный. Его рисунки можно встретить во многих журналах Америки, он издал два альбома, ведет очень смешную программу розыгрышей на русском радио Нью-Йорка, а в России не так давно вышла блестящая юмористическая книга Бориса Жердина «Ничего, кроме правды». Очень рекомендую.

Альберт Писаренков

На эмигрантской эстраде были даже свои конферансье, известные еще в Союзе: Ян Медовар, Александр Лонгин и Альберт Писаренков.

Но самым главным юмористом Брайтон-Бич был, без всяких сомнений, блистательный, единственный и неповторимый Борис Михайлович Сичкин.

Борис Сичкин — Буба Касторский. 1960-е

Но не понравился кому-то из его «слуг».

В декабре 1973 года актер был арестован по обвинению в хищении социалистической собственности и заключен в изолятор Тамбова, где провел год и два месяца, что в дальнейшем послужило толчком к эмиграции.

«Во время съемок фильма „Неисправимый лгун“ я получил повестку о вызове в тамбовскую прокуратуру, где мне предъявили обвинение по статье 93. Якобы я получал за концерты больше денег, чем мне полагалось. Но на суде выяснилось, что по закону я недополучал больше половины. Меня освободили за отсутствием состава преступления. Я достаточно популярный артист, поэтому, когда меня посадили, об этом знали все, а когда освободили — не знал никто. Семь лет велось следствие, семь лет я не снимался, мне не давали работать. Но не в этом дело, я бы все равно никуда не уехал от моих зрителей, от моего народа, но начались провокации против моего сына Емельяна. Я испугался за него. Я бросил трехкомнатную квартиру в Каретном ряду, дачу, машину, рояль „Беккер“, и мы уехали с одним чемоданом и сорока долларами на троих в страну, где никого не знаем», — вспоминал в одном из интервью актер.

В 1979 году Сичкин оказался в эмиграции и обосновался в Нью-Йорке.

Здесь он также давал концерты, танцевал, показывал номера разговорного жанра.

Впервые я увидел его в годы «застоя» в фильме Генриха Боровика «Бывшие», где рассказывалось о жизни наших эмигрантов, конечно, с точки зрения ЦК КПСС.

В 1984 году исполнитель записал первую виниловую пластинку пополам с другим певцом Н. Мирвисом (про чью загадочную фигуру не может вспомнить никто даже из старожилов Брайтона). Диск получил название «Новые интеллигентные одесские песни». Это были очень веселые жесткие пародии на советскую действительность и песни об эмигрантах. Пять спел Сичкин, другую половину — Н. Мирвис. Большинство брайтонских знатоков склоняются к тому, что речь идет об Алике Мирласе. Такой артист в эмиграции действительно был и обладал, надо признать, незаурядным вокалом. Судьба его сложилась трагически.

Испытание «медными трубами» прошло болезненно. Вот что рассказывает о нем В. Медяник:

«Когда-то очень популярным считался ресторан „Садко“. В нем работали все. И среди премьеров был певец Мирлас. На его выступления люди ломились, у входа в ресторан стояли очереди. Известность была редчайшая. И, видимо, он не выдержал испытания славой, сломался, ввязался в наркобизнес, его, вероятно, подставили, посадили, и, кажется, он сидит до сих пор. Теперь его почти никто не помнит»[36].

Несколькими годами позже была выпущена кассета, куда вошли знаменитые куплеты Бубы Касторского и короткие юморески о брайтонской жизни.

Известны совместные проекты артиста с дуэтом сестер Роуз (песня «Пылесосы») и с актрисой Еленой Соловей.

С начала 90-х Борис Михайлович начинает сниматься в Голливуде. Самой известной его работой становится фильм Оливера Стоуна «Никсон», где он сыграл роль Брежнева. Весь гонорар с немалым количеством зеленых ноликов любящий отец с радостью потратил на организацию сольного концерта своего сына в знаменитом зале Карнеги-холл, который, стоит отметить, прошел с успехом.

В Нью-Йорке Сичкин написал две очень веселые книги: «Я из Одессы! Здрасьте!» (1996) и «Мы смеемся, чтобы не сойти с ума» (2001). Первую книжку я не смог купить сразу, а потом она исчезла с лотков. Я отыскал ее только через четыре года на концерте «Звездная пурга», который имел место в 2000 году в «Олимпийском». Супермасштабную акцию удалось тогда осуществить радио «Шансон»: пятичасовой нон-стоп практически всех заметных имен в жанре. Среди них был и Сичкин. В белом костюме, в канотье, с тросточкой. Наверное, он пел те самые «куплеты», не помню. После концерта он подписывал мне книгу. Минутная встреча.

Было неловко приставать с расспросами, за кулисами толпился народ, артисты собирались на банкет. Теперь жалею.

А произведение артиста оказалось образцом великолепной литературы в стиле Зощенко. Хохотал от души. Год спустя я узнал, что появилось продолжение, но выпущено оно было небольшим тиражом и только в Штатах. Как и в случае с Вилли Токаревым, на помощь пришел Саня Сингал. Он как раз брал интервью у Емельяна Сичкина и попросил для меня экземпляр настоящего шедевра юмористической литературы. Я не устаю зачитывать отрывки из нее многочисленным гостям, и все каждый раз смеются до слез. Не могу удержаться и приведу хотя бы небольшой отрывок. Дело было так. Многие помнят советского композитора Марка Фрадкина, автора песни «Течет река Волга» и десятков других, порой «народных», как к кинофильму «Комсомольцы-добровольцы».

Борис Сичкин после концерта «Звездная пурга» в СК «Олимпийский». Москва, 2000

В те далекие годы он мечтал вступить в кооператив, где состояли артисты эстрады, и Сичкин в том числе, но собрание жильцов было против и постоянно Фрадкину отказывало. Борис Михайлович входил в состав правления и упросил остальных проголосовать за нового жильца. Позже таким же образом получила квартиру дочь композитора. Как гласит любимая мудрость моего папы: не хочешь зла — не делай людям добра. Когда Сичкин с семьей подали документы на эмиграцию и были вынуждены разменивать квартиру, «друг-однополчанин» заклеймил его как предателя и изменника

Родины и потребовал у собрания отказать отщепенцу в просьбе, что и было сделано. Буба отомстил оригинально. Оказавшись в Вене, он от чужого имени отправил письмо и израильский вызов на имя Фрадкина. То же самое было проделано в Италии и Америке, отправители каждый раз были новые. «Великий композитор» не спал ночей и бегал в КГБ, пытаясь доказать, что он «не верблюд», а комитетчики потешались на пару с Бубой Касторским. Так мог шутить только он. Вот одно из посланий Фрадкину.

«Привет, Марик!

Сразу по делу: твою капусту и рыжье получил, но с летчиками больше в долю не падай — они засветились. Канай в Севастополь, свяжись с кентами и попробуй загрузить моряков атомных подводных лодок. Как договаривались, я откусил три косых, остальное твое, тебя ждет. Антиквар превращай в зелень, его не втырить и могут закнокать. Вообще, ходи на цырлах, подальше от катрана, шныров и козырных — тебе сейчас самое время лепить темнуху. Учти, телефон прослушивается — ботай по фене. Слышал парашу, как ты вертухаям туфту впаривал, — все правильно, пока не откинешься, хиляй за патриота. Вся маза тебя ждет, на любой малине будешь первым человеком, братва мечтает послушать в твоем исполнении песни Шаинского. Поменьше пей и чифири, а то, что Рая шмалит дурь, не страшно — главное, чтоб не села на иглу.

Бывай, до встречи. Валера».

Разве не прелесть?

Несмотря на определенную востребованность, жил актер скромно. На вопрос:

«Как ты живешь?» отвечал: «Есть люди, которые живут за чертой бедности, я живу на черте».

С 1994 года Борис Сичкин стал ездить в Москву. Снялся в нескольких российских фильмах в эпизодических ролях. После успеха «Никсона» появилась редкая работа на Западе.

В конце марта 2002 года весь Брайтон-Бич был завешан афишами: «Вилли Токарев и Борис Сичкин в новой программе „Господа-эмигранты“». Находясь в ту пору в Нью-Йорке, я искренне сожалел, что не смогу попасть на этот уникальный концерт — днем раньше мне надо было улетать.

Я не спеша перебирал книги в русском магазине «Черное море», когда туда буквально ворвался Михаил Гулько и не сказал, а выдохнул с порога: «Боря умер!» И все как-то сразу поняли, о ком речь. Часом позже, купив бутылку английской водки Sterling, мы с дядей Мишей скромно помянули великого актера в ближайшем кафе.

Утром следующего дня я купил газету с некрологом:

«В Нью-Йорке на 80-м году жизни умер Борис Сичкин, Буба Касторский, замечательный, веселый артист. Слава его связана с той самой ролью Бубы, сыгранной в далеком 1966 году.

Как рассказал его сын Емельян, в минувший четверг, 21 марта, Борис Михайлович, как обычно, поднялся в свою квартиру на шестой этаж. Он скончался за столом, разбирая почту. Позже врачи констатировали, что у актера отказало сердце. Его похороны состоялись в воскресенье, 24 марта»[37].

«P. S., или Последняя шутка Бориса Сичкина»:

Через год после похорон артиста на нью-йоркском кладбище его жена Галина

Рыбак приняла решение об эксгумации тела, его кремации и отправке праха на Родину для захоронения. Урна с прахом была отправлена в Москву и хранилась у знакомых семьи в гараже. Тем временем получение места на кладбище затягивалось. Прошел еще год. По плану реконструкции города сносились некоторые постройки. Был снесен и гараж, где хранился прах актера[38].

Замечательный рассказ об исполнении «Мурки»… Иосифом Бродским приводит в книге-исследовании «Певцы и Вожди» Владимир Фрумкин:

«Осенью 1963 года 23-летнего Иосифа Бродского пригласили на ужин с тайным намерением записать стихи молодого поэта. Когда всё было выпито и съедено, а магнитофон включен, Бродский читать наотрез отказался, но выразил желание спеть и, усадив меня за пианино, неожиданно начал:

После „Мурки“, спетой с необычайным напором и страстью, хотя и не без иронии, Иосиф переключился на песни своего друга Глеба Горбовского (автора известных стихов „Когда фонарики качаются ночные“, „У павильона пиво-воды“, „Он вез директора из треста“, „На диване“ и т. д.).

Пел Бродский как-то по-особенному: он шел за словами, смаковал их, выделяя удачные поэтические находки, радовался отступлениям от осточертевшего официального языка».

Практически все упомянутые В. Фрумкиным песни-стихи того вечера выйдут двадцать лет спустя на альбоме друга Иосифа Бродского — Алексея Хвостенко. Не он ли его и «заразил» этим репертуаром в 60-х?

Наверняка теперь уже не узнать.

После получения Нобелевской премии часть средств Бродский на паях с Михаилом Барышниковым и Романом Капланом вложил в русский клуб «Самовар» на Манхэттене, в Нью-Йорке. Некоторое время там пела легендарная Женя Шевченко. Во время дружеских вечеров в узком кругу Иосиф Бродский любил исполнять веселые «одесские» песни. В архивах близкого окружения поэта сохранилось видео с таких кулуарных посиделок.

Биография «последнего битника» — воплощенная мечта поколения «шестидесятников». Ему удалось многое, почти всё. Цельный, абсолютно самодостаточный человек, он блестяще реализовался в самых разных областях искусства: поэзия, скульптура, живопись, театральные постановки… Всё было подвластно ему. Легко, словно походя, шутя, он создает шедевры авангарда, удивляя и привлекая простотой решений и сложностью подтекста. Какова же история «явления» современной русской культуры «АЛЕКСЕЙ ЛЬВОВИЧ ХВОСТЕНКО»?

Алексей Хвостенко

В незаконченном автобиографическом романе он пишет:

«Историю же своей семьи я знаю совсем плохо.

Деда своего я знаю только по рассказам своей бабушки. В 37-м году, во время Великого Террора, он был ликвидирован как „враг народа“. Основанием к такому определению послужило то, что он со всей своей семьей провел почти двадцать лет в эмиграции. Дед был по образованию горный инженер и, кроме того, выдающийся оперный певец. Как он совмещал эти свои занятия в дореволюционной России, я не знаю. За границей он вел исключительно жизнь профессионального артиста. Бабка тайком показывала мне чудом сохранившиеся афиши его выступлений в Лондоне, Париже, Нью-Йорке и других городах Нового и Старого Света. Он был другом Шаляпина и его пламенным поклонником. Своими выступлениями он мог кормить семью».

Будущий «гражданин мира» Алексей Хвостенко родился в 1940 году в Свердловске.

Мама умерла рано, он ее практически не помнил. Отец — поэт и переводчик Лев Васильевич Хвостенко.

«С самого раннего детства я жил в окружении книг… — вспоминал художник.

— В отцовской библиотеке было много иллюстрированных томов, по которым я изучал культуру средневековья и Ренессанса. В литературе мне интересен период, начиная с трубадуров и заканчивая Данте. А потом, конечно, Шекспир.

Поэзия трубадуров близка мне удивительной свободой импровизации и абсолютным владением темой. Если поэт хвалит патрона, то делает это мастерски.

Впрочем, не будем забывать, что в этой области блистали и восточные поэты, особенно в жанре касыды. Это такой специальный жанр, когда поэт восхваляет владыку и просит что-то для себя. Однажды в шутку мы с Анри Волохонским[40] сочинили касыду министру культуры Фурцевой. Не знаю, получила ли она ее. Учился я в привилегированной английской школе. Поэтому язык знаю неплохо, у нас в семье говорили на английском. Мой отец родился в Англии — его семья эмигрировала сразу после революции. В девятнадцать лет отца не стало.

Я остался сиротой».

Молодой человек учится в Высшей школе искусств, поступает в Театральный институт. Появляются первые песни, картины — Хвост вливается в питерскую тусовку культурного подполья, приобретает известность. В начале 60-х завязывается их дружба с Иосифом Бродским: «Он очень часто приходил ко мне поутру и первому читал свои новые стихи». Имена неразлучных товарищей мелькают в едких фельетонах «о лодырях и бездельниках». Первым, по статье «тунеядство», на скамье подсудимых оказывается Алексей, и друг Иосиф бегает выручать его.

«Потом меня два раза еще арестовывали по тунеядству, но до суда дело не доходило, а отправляли в психушку и там держали. В первый раз, на Пряжке, я попал на койку, на которой лежал до меня Бродский, и там я провел целый месяц. Второй раз мне еще больше „повезло“: я полгода провел в Ленинградской областной психиатрической больнице, где попал на инсулиновую шокотерапию — за то же самое, за тунеядство,» — вспоминал поэт в последнем интервью известному журналисту Вадиму Алексееву. В дальнейшем их пути разойдутся, но приятельские отношения сохранятся. Эпизодически, оказываясь по другую сторону Атлантики, они иногда встречались.

В 1977 году Хвостенко эмигрирует во Францию, где полностью отдается творческому процессу: занимался рекламой, скульптурой, организацией выставок в сквотах (заброшенных помещениях, часто нелегально заселяемыех творческой богемой, пользующейся либерализмом европейских законов. — М. К.).

Вспоминает Михаил Гробман, поэт, художник:

«Несколько месяцев он жил у нас в доме в Израиле, и ему захотелось обратно в Париж. Самый дешевый билет стоил 200 долларов. И мы устроили ему концерт в клубе „Цавта“ в Иерусалиме. Это было в 70-х. Он дал несколько концертов, собрал денег и полетел в Париж через Лондон, где задержался на два года. Там он успел выпустить пластинку „Прощание со степью“ и подружиться с русской женщиной, у которой был английский муж и подвал, полный вина. Алеша там жил, пока не выпил все вино, запасов которого хватило на два года. Выпив последнюю бутылку, Хвост уехал в Париж».

Кроме упомянутой пластинки, Хвостенко записал там две кассеты «блатных песен», которые недавно были переизданы на одном диске под названием «Последняя малина».

В записи приняли участие сын патриарха кабаре Марка де Лучека — Паскаль де Лучек и Андрей Шестопалов.

По возвращении в Париж Хвост несколько сезонов подряд устраивает в сквотах театральные постановки. Режиссирует горьковское «На дне», превращая действо в мюзикл. Сам играл Луку и пел.

Девяностые дали надежду вернуться к своему зрителю. Появились совместные проекты с российскими рок-музыкантами. Начались выставки, гастроли. Президент Путин своим указом вернул ему гражданство.

Хвост не верил в приметы и не привык искать «знаки свыше». Он не видел в названии своих последних альбомов «Могила Live» и «Рай» ничего особенного.

Журналисты заметят это потом.

А еще у Алексея Львовича было стихотворение, звучащее нынче как завещание:

Ну, пора, товарищи, прощайте. Вы меня совсем не вспоминайте, Никогда не вспоминайте, Иногда не забывайте.

Творчество Н. Г. Медведевой и А. Л. Хвостенко, конечно, стоит особняком от остальных (прежде всего музыкальных, в соответствии с темой книги) произведений третьей волны. И хотя ими сделаны штучные жанровые альбомы в эмиграции, следует признать, что это лишь малая, далеко не основная доля их наследия и реализованных духовных исканий. Любые ограничения для фигур такого дарования — прокрустово ложе. Их надо воспринимать целиком, как явление, не растаскивая на «забавные» или «трагические» историйки их сложные судьбы.

Марина Львовская

Человек одаренный, широкого, как Сибирь, таланта, он встал в один ряд с лучшими: Шуфутинским, Гулько, Успенской. Певец поехал в Штаты из любопытства, когда стало можно, имея лишь тысячу баксов в кармане и обратный билет, а задержался на пять лет. Медяник очень быстро и результативно реализовался в эмиграции. Сначала выпустил кассету «Песни с обочины 2», потом умудрился купить убыточный ресторан «Голубая лагуна», переименовать его в «Северный» и раскрутить «до небес». В итоге три альбома за пять лет, всеобщий респект, признание и успех. Но вместе с этим пришло понимание, что Брайтон стал тесен. Слава элементарно перерос местечковый уровень «маленькой Одессы» и поехал искать своего слушателя домой. Теперь трудно найти человека, кто бы ни разу не слышал Медяника. А когда-то…

Для первого, январского номера журнала «Шансонье» я делал развернутое интервью с маэстро. О лихой молодости, о годах в эмиграции, о новом бизнесе и творческих задумках шла тогда наша беседа.

— Владислав Васильевич, перед нашей встречей я прослушал один из своих любимых жанровых альбомов, к созданию которого, вы имеете самое непосредственное отношение. Это «Песни с обочины» 1988 года. По подбору песен видно, что исполняемый материал вам хорошо знаком. Там были песни и Шандрикова, и Розенбаума, и Вертинского, и совсем малоизвестные вещи. Как вы пришли к первому альбому?

— Мне было шестнадцать лет, и случайно я оказался в одной компании с Аркадием Северным. В те годы были распространены подпольные концерты шансонье.

Такие исполнители, как Звездинский, Беляев, даже Высоцкий, по приглашениям деловых людей того времени выступали, что называется, для узкого круга.

Северного в тот раз пригласили одесские моряки. Я набрался наглости и ради девушки, с которой пришел, спел одну песню из репертуара Челентано.

Аркадий Северный, король блатной песни

После этого Аркадий Дмитриевич подошел ко мне и как коллегу спросил: «А где ты поешь, сынок?»

Я отвечаю: «Я нигде не пою, я еще в школе учусь».

На что он произнес фразу, которая воодушевила меня на всю жизнь:

«Тебе надо петь. У тебя получается».

Ему было сильно за тридцать уже. Я запомнил его как человека с большим юмором. Он много шутил, рассказывал анекдоты, выпивал, но пьяным не был, в общем, создавал очень легкую атмосферу.

— Знаковой оказалась встреча?

— Конечно, и хотя я с юности увлекался музыкой, коллекционировал записи, но большое внимание жанровой песне стал уделять лишь после встречи с Аркадием Северным. У меня была очень солидная коллекция эмигрантов, начиная с Александра Вертинского, Петра Лещенко, Ивана Реброва, сестер Берри и так далее.

Измаил, где я тогда жил, — портовый город, и моряки привозили пластинки и записи со всего мира. Северного я вообще переслушал, наверное, всего на бобинах еще.

Во время работы в ресторане я пробовал перепевать некоторые песни из его репертуара, а также Высоцкого, Димитриевича.

Кстати, Высоцкий в начале 70-х был под большим запретом наравне с другими подпольными певцами. Помню, однажды на школьной перемене в погожий день радист из радиорубки выставил «колокол» и включил Высоцкого. Больше я этого парня никогда не видел. Наверное, у него случились серьезные неприятности.

Каждая новая запись в те годы была событием, настроение повышалось, когда что-то новое попадало в руки. Я переписывал эти записи, иногда за деньги, а когда переехал жить в Красноярск, открыл там кооперативную студию звукозаписи.

Времена настали другие, был конец 80-х, и уже потеплело в стране, но советская власть еще была в силе. В холле Дома быта (где располагалась студия) висел стенд с моим каталогом. Там был огромный выбор: группы АС/DС, Nazareth, эмигранты, само собой.

И как-то раз приехал московский журналист из «Комсомольской правды».

У него было задание взять интервью у представителя набиравшего тогда обороты в СССР кооперативного движения. Он позвонил руководству Дома быта, представился и думал, видимо, все сразу падут ниц перед московским гостем.

Мне передали, что приехал репортер, но в тот день меня на месте не оказалось.

Потом он позвонил еще пару раз, а у меня всё не складывалось в силу занятости с ним увидеться. Тогда, в очередной раз приехав, он посмотрел на вывешенные каталоги групп и артистов, узнал еще, что у меня новая машина недавно появилась, и, наверное, со злости написал разгромную статью «Песни с обочины», где заклеймил меня позором. «В сердце России, в Сибирь, где люди чисты в помыслах и желаниях, — писал журналист, — приехал какой-то деятель из портового города, с его вольными нравами, и навязывает красноярцам сомнительные музыкальные новинки. Здесь и гнусные антисоветские западные команды типа АС/DС, и бывшие предатели Родины — эмигранты, воспевающие „сладкую“ жизнь за океаном…» В общем, в таком духе. Статья обошлась мне большими неприятностями, даже в КГБ вызывали. Но, с другой стороны, она и подтолкнула использовать этот «черный пиар» в своих целях. Под псевдонимом Владислав Фомин я записал первый магнитоальбом под названием… «Песни с обочины». Хотелось сделать жанровый проект в современных аранжировках, с хорошим звуком.

— Альбом действительно очень широко разошелся, и многие уже тогда решили, что вы эмигрант, как Вилли Токарев или Михаил Шуфутинский!

— Нет, в ту пору я еще жил в Красноярске, а Токарева сам мечтал хотя бы увидеть.

В 1989 году я отдыхал в Туапсе, когда пришло известие о предстоящих в Москве концертах Вилли Токарева. Для меня это было огромным событием. Он был первым, чья «запрещенная» нога ступила на нашу советскую землю (смеется).

Я на машине с друзьями рванул в столицу. Приехали к Театру эстрады на Берсеневскую набережную, а там толпа неимоверная и нет билетов. Просто нет. Ни за какие деньги. Но я же не мог не попасть туда. В одно время с Токаревым в Москву приехала группа Pink Floyd, и как-то мы узнали, что можно поменяться билетами. Чудом мы смогли провернуть это дело, деталей я теперь не помню, и попали на концерт. Представляете себе уровень популярности того времени эмигрантов в стране? Полный зал народу, оркестр Анатолия Кролла и общее ощущение праздника. Было огромное количество охраны, и увидеться с Вилли поближе тогда не получилось. А где-то через полгода он приехал с гастролями в Красноярск и семь дней давал концерты на самой большой площадке города во Дворце спорта. Вся неделя — битком зал!

В родном городе всех знаешь, и встреча оказалась возможной. Я вычислил местного водителя, который его возил, он оказался знакомым моих знакомых, и я сначала передал через него кассету со своими песнями. Водитель ее Токареву отдал, тот послушал, и ему понравилось. Несколько дней спустя тот же шофер добыл мне служебный пропуск, и я прошел в гримерку к Токареву. Вилли очень по-дружески встретил меня. Я его назвал на вы, а он мне: «Старик, я что, дедушка?

Ты музыкант, и я музыкант. Давай на ты». Я пригласил его в свою студию.

Он говорит: не думаю, что получится, меня здесь буквально разрывают на части.

Но я на всякий случай дал ему телефон, а он оставил мне свой и через два дня неожиданно сам звонит. Представляешь, сам Токарев звонит мне. Это волнение и радость может понять только человек, который помнит то время и его атмосферу. Его опекали как суперзвезду все представители местной верхушки, жил он под охраной на крайкомовской даче. И вдруг звонит: «Надоели мне все эти коммунисты! Приезжай после концерта». Я, окрыленный, встретил его на своей «Волге». На студию мы не попали (не оказалось ключа), а поехали ко мне домой. Когда отъезжали, я сдавал назад и сильно въехал в столб. Но я был так рад, что даже не вышел взглянуть на след удара, а вмятина оказалась очень серьезная.

Дома накрыли стол и так душевно посидели. А через некоторое время я получил письмо от Вилли, где он писал, что внимательно послушал мою кассету, и звал приезжать, выражал готовность помочь. Морально в творческом плане он меня очень поддержал.

А в 90-м году в Сочи я попал на концерт Шуфутинского. Подступиться к нему было так же нереально. И тогда я попросил знакомую девушку, когда она будет дарить на сцене цветы, передать мою кассету. Потом я узнал, где Миша остановился, и позвонил ему в номер. Дело в том, что Шуфутинский пел в концерте не один.

С Александром Розенбаумом

Это была целая программа под общим названием «Черная роза». На моем втором альбоме как раз была песня с таким названием, которую я спел в дуэте с Натальей Брейдер. Я спросил Мишу, могу ли я там выступить. Он отказал, сослался на менеджеров-организаторов. Но, видимо, материал мой ему понравился, потому что, когда я сказал ему, что собираюсь в Нью-Йорк, он ответил, что теперь живет в Лос-Анджелесе, но предложил записать телефон известного в эмиграции человека, большого поклонника хорошей песни Сани Местмана. Действительно, в дальнейшем мне это помогло, и я связался с ним по приезде в Штаты.

— До Америки вы бывали где-то за границей? Имели представление о жизни там?

— Нет, нигде и сразу оказался в Нью-Йорке.

В Америке меня никто не встречал. Я летел и даже не думал об этом.

Тысяча долларов в кармане, телефон Местмана — весь джентльменский набор.

Я рассчитал: 700 баксов на гостиницу за неделю, 300 на еду должно хватить, и назад. А звезды так легли, что задержался на полтора месяца.

На второй день я гулял по Брайтону и увидел в витрине маленький плакатик:

«Миша Гулько поет здесь!» Я пришел чуть пораньше, осмотрелся: маленькая сцена, зал мест на сто, не больше. Сижу, думаю: «Как же так? Ведь Успенская пела „У нас на Брайтоне отличные дела…“» Я представлял себе Брайтон-Бич минимум как Бродвей. С роскошными заведениями, длиннобородыми швейцарами в униформе, а тут такое… Народу было мало, Гулько после выступления подошел ко мне, разговорились. Оказалось, он первый мой альбом уже слышал и ему понравилось. В конце вечера Миша даже не дал мне рассчитаться за ужин, сам заплатил.

В первую поездку мне встретились удивительные люди, я не потратил практически ни копейки, но еще и заработал. Меня окружили таким вниманием, как будто я настоящая звезда.

— А как вы познакомились с Успенской?

— Это случилось году в 1995-м, у меня уже был свой ресторан «Северный».

Люба выступала в каком-то зале, а потом был банкет в ресторане «Националь», но мои клиенты утащили ее ко мне в клуб. Представь себе, я на сцене, стою, пою. Вдруг открывается дверь и входит Успенская. Я тут же бросил микрофон и пошел через зал к ней. Мы обнялись, и как-то быстро вспыхнула искра дружбы. Она провела тогда неделю в Нью-Йорке, и мы встречались почти каждый день в общих компаниях. А годом позже мы записали дуэтную песню «Я сам по себе, ты сама по себе». Я эту песню услышал в фильме «Падение», где Алика Смехова в главной роли. Мне доставляет большое удовольствие работать с Успенской. Тембрально наши голоса очень здорово сочетаются. Она, кстати, тоже считает, что мы идеально подходим друг другу в дуэтных композициях.

— В середине 90-х годов, когда вы еще были в эмиграции, по нашему телевидению крутили клип певицы Светланы Медяник. Она имеет к вам какое-то отношение?

— Светлана Медяник — это моя однофамилица, она живет в Канаде. Лет десять назад я был в тех краях на дне рождения у брата Любови Успенской и познакомился с ней. Мы долго разговаривали, пытались найти общих родственников, но так и не докопались до истины.

— Вы упомянули свой ресторан «Северный», которым владели на Брайтоне.

Он просуществовал довольно долго, и период его расцвета пришелся на пик ажиотажа в Америке по поводу пресловутой «красной мафии». Вам приходилось с ней сталкиваться?

— С мафией я никак не пересекался. Их интересы, видимо, лежали вне области моего бизнеса. Хотя, конечно, эти люди, бывало, заглядывали ко мне поужинать, отдохнуть. Например, известный боксер Олег Коротаев любил погулять с размахом.

Когда много выпивал, бил стаканы, посуду. Иногда выходил на сцену, просил музыкантов подыграть и исполнял свою любимую вещь «Любо, братцы, любо».

К сожалению, он трагически погиб.

— Что за история со стрельбой приключилась с вами в вашем же ресторане «Северный», когда вы чудом остались живы?

— Наверное, это громко сказано. Никакой особой истории не было. Я, Михаил

Гулько и Александр Кальянов сидели за столиком, и к Саше очень назойливо лез знакомиться какой-то посетитель. Было видно, что он неадекватен и находится под воздействием наркотиков. Это было днем, и так получилось, что охраны в клубе не было. Я попытался мирно уладить ситуацию, но он ничего не соображал, мозг был полностью одурманен. Гулько, видя, как развиваются события, вывел Кальянова через кухню, а я вышел в холл ресторана. Следом за мной вышел и этот отморозок. Я развернулся к нему спиной, а он в это время вынул пистолет и стал целиться мне в спину. К счастью, это увидел швейцар и успел сбить ему руку. Так что пять пуль ушли мне в ногу.

— Иметь свой ресторан — дело хлопотное, тем не менее после долгого перерыва вы решили возобновить этот бизнес, но в Москве! Скучаете по тем временам?

— Ресторанный бизнес — дело, конечно, непростое, особенно во время становления.

Сейчас необходимо завести механизм, как часы, а потом пусть им занимается управленческая команда.

Проект «Медяник club» делался не из желания заработать. Скорее, для имиджа и постоянной возможности встречи со своей публикой.

Когда я владел рестораном «Северный» в Нью-Йорке и уже выпустил несколько альбомов, мне стали поступать предложения приехать с концертами в Россию.

Но я долгое время отказывался, не верил, потому что гонорары, которые мне объявляли за один концерт, покрывали прибыль от работы ресторана за месяц, а то и больше. Так что дело не в деньгах.

— Вас можно увидеть на сцене собственного клуба?

— Да, когда я не на гастролях, обязательно выйду, спою две-три песни, поздороваюсь с публикой. Постоянно здесь работает Курбан Галий, мой земляк, которого я привез в свое время в Америку и теперь вот сюда. Я не бросаю старых друзей. Если я узнал человека в бизнесе, совместных делах, съел, как говорится, не один пуд соли, то мы и дальше идем по жизни вместе.

— В кругу артистов нашего жанра, да и вообще от разных людей, стоит упомянуть ваше имя, непременно услышишь: «Медяник?! Непростой человек. Очень закрытый. Весь в себе». Так ли это? Какой вы на самом деле по натуре?

— К достойным людям, талантливым коллегам по цеху я отношусь хорошо. Я не тусовочный человек — это правда, скорее, я одиночка. Не люблю долго находиться в компании, устаю от многочасовых застолий.

— А какой отдых предпочитаете?

— Летом люблю рыбалку. У меня дача недалеко от большого озера, и там мои знакомые егеря, мои почитатели, показывают место, где клюет, и я с удовольствием ловлю карасиков. Вообще люблю быть наедине с природой. Такое общение восстанавливает. От гастролей, журналистов, бизнеса очень устаешь.

Еще читаю. Нравятся исторические романы, биографии великих людей.

Недавно закончил книгу о Петре Первом. Сейчас читаю историю религий. Хотя каких-то приоритетов в литературе у меня нет. Критерий один — чтобы было интересно.

— А на себя чужие биографии примериваете?

— Человек всегда примеривает прочитанное или увиденное на себя. Так он устроен. Бывает, я смотрю какую-нибудь мелодраму, а там показывают дом, семью, детей.

И думаю: как бы и мне хотелось вот так же. У меня дочь в Нью-Йорке, Катя, а получается, и нет у меня дочери. Потому что, когда я уехал, ей было четыре годика, а она осталась там, далеко. Родительского счастья я так и не познал, хотя я, конечно, принимаю участие в ее судьбе.

Заглавная песня в альбоме «Эх, жизнь моя» была неким ответом на мои внутренние переживания того периода. Это была первая пластинка, которую я издал в Москве после возвращения из Америки.

— Если бы не музыка, кем бы вы стали? Была ли такая развилка в жизни?

— Даже не знаю. В старших классах я хотел быть зоологом, даже списывался с МГУ на предмет поступления. Отец хотел, чтобы я был военным медиком, но уж никак не кабацким музыкантом. Когда я начал работать в ресторане, он даже несколько охладел ко мне. Говорил: «Ты нашел свое место в балагане!»

Он был готов помочь мне поступить в Ленинградскую военно-медицинскую академию, но судьба распорядилась иначе.

— После жанрового альбома «Эх, жизнь моя!» вы неожиданно записали диск «Аллилуйя», где чувствуется влияние западной музыки…

— Этим проектом занимался Александр Толмацкий, известный продюсер и отец Децла.

В. Медяник и М. Шуфутинский

У него была идея сломать имидж шансонного певца, чтобы сокрушить стену, выстроенную центральными каналами и некоторыми радиостанциями, называемую «неформат». Мы записали первую песню «Аллилуйя», и Толмацкий разослал курьеров с ней по всем средствам массовой информации, где у него были серьезные связи. Через некоторое время курьер возвращается и говорит: не взяли. Где не взяли? Везде, отвечает. Тогда Толмацкий при мне набирает номер какого-то канала или радиостанции и спрашивает: почему не взяли песню? Ему отвечают: не формат. Как не формат? Ты послушай! Ты же даже не слышал! Нет. Не формат. САМО ИМЯ НЕ ФОРМАТ!!! Пусть он хоть оперу поет.

Проект «Аллилуйя» до конца по ряду причин не был реализован, но мне эта работа очень нравится, я ею горжусь.

— Представим, что есть возможность записать проект в любом музыкальном жанре…

— Я бы записал точно не рок-н-ролл. Может быть, регги.

— Шансон не назвали. Устали от современных его проявлений?

— От хорошего шансона не устал, а от неискренности, мишуры устал. С удовольствием слушаю Высоцкого, Трофима, Успенскую, Шуфутинского. Мне нравятся Игорь Слуцкий, Стас Михайлов. Вот кто действительно не перестает удивлять — это Александр Розенбаум: что ни песня — шедевр. Последнее время я сотрудничаю с автором с Украины Александром Швацким.

— Кроме записи собственных альбомов, несколько лет назад вы стали продюсировать и диски других исполнителей!

— Да, два года назад вышел диск очень интересного певца афроамериканского происхождения, которого зовут Блэк Джэк. В том альбоме звучат самые «главные» жанровые хиты от «Мурки» до «Гоп-стоп», но как звучат…

Кроме этой работы, я занимаюсь проектом под названием «Таганка». Там вокалистка — женщина с очень необычным, по-настоящему жанровым голосом. Пока песни из репертуара группы выходили только в сборниках, но не за горами и сольный альбом.

— Владислав Васильевич, 28 января вы отмечаете юбилей — 50-летие. Во-первых, позвольте поздравить вас с этой датой от себя лично и от коллектива нашего журнала, конечно. Пожелать счастья, здоровья и оптимизма, а также спросить: чем порадуете своих поклонников в юбилейный год?

— У меня практически готов новый альбом. Ориентировочно он появится весной. Ведутся переговоры об издании DVD, куда войдут все мои восемь клипов и интересные концертные материалы. А в начале февраля в киноконцертном зале «Космос» состоится юбилейный концерт, который моя административная группа организует при поддержке радио «Шансон».

— Спасибо за интересный и откровенный рассказ. Будем ждать новых проектов и концертов.

Самсон Кемельмахер

В Голландии живет Алик Копыт, считающий своим учителем легендарного

Алика Берисона. В Финляндии в 70-е годы записал жанровую пластинку бывший советский актер, известный по фильму «Никто не хотел умирать», Бруно Оя, а теперь пишет очень глубокие и талантливые песни врач Евгений Гузеев да собирает остатки былой славы Виктор Клименко, некогда суперстар всей Скандинавии.

Бруно Оя

Виктор Березинский

Валерий Винокуров

Про Германию разговор совсем особый. Именно оттуда идет сегодня новая волна эмигрантской песни. Получается, четвертая по счету.

Опять маятник качнулся в сторону Европы. Берлин стал городом, куда в ХХI веке «ушла» русская жанровая песня. Сначала мы услышали голос бывшего львовского врача Гарика Кричевского. Его манера и песни очень похожи на первые альбомы Токарева, но Гарик не плагиатор и не подражатель, он продолжатель.

У него свои «песни бытового жанра», и притом хорошие. За ним отправился в Россию «Чартер на Ганновер». За штурвалом Вадим Кузема. Пишет сам. Песни незатейливые, простые, местами даже очень несложные, но, видимо, есть в них свое очарование — публика балдеет.

Выступает в стиле дискошансона и процветает на Неметчине некто Вася Пряников.

Выпустили по нескольку альбомов Михаил Далли, Олег Ай, Виктор Давидзон, Яша Боярский.

Талантливый однофамилец (не родственник!) известного артиста не так давно вернулся в Москву и, помимо записи авторских песен, ведет очень интересную программу на радио «Шансон», «Темной ночкой» называется. Послушайте, понравится! «В эфире Яша Боярский, всем привет, друзья…»

А я закончу вступление к последней главе так: «Пока жива Россия, ребята, будут звучать и русские песни в любом уголке планеты, куда бы ни забросила судьба ее „блудных детей“»… Вот и пример в тему. Читайте дальше.

Казалось бы, откуда там наши? Но есть. А впрочем, чего удивляться, если наши люди есть даже на мистическом острове Сарк, что неподалеку от Англии. Не слыхали про это местечко? Очень занятное.

На землях маленького, но благополучного северного соседа России нашли приют тысячи беженцев в революцию и Гражданскую войну. Как, например, семья легендарного певца Виктора Клименко. Во времена «Софьи Власьевны» некоторым также удавалось «прогуляться за грибами» по петрозаводским лесам и выйти уже на их территории. Но если серьезно, то русская колония здесь невелика. Даже в наше время она насчитывает лишь несколько тысяч человек. Среди них живет автор-исполнитель Евгений Гузеев. Он не выступает в ресторанах, концерты дает редко и вообще к публичности не стремится. Основное его занятие — медицина. Благодаря профессии он и оказался в 1983 году в эмиграции, в Хельсинки. Казалось бы, странный выбор. Даже не ЮАР или Аргентина, куда пусть мало, но попадали эмигранты 70-х из СССР в поисках лучшей жизни. История отъезда Евгения Гузеева романтическая. Шерше ля фам! И несмотря на то что оказался он на очень дальней орбите от центра эстрады русского зарубежья, его история будет крайне интересна для читателя. Я привожу ее в виде монолога музыканта.

Родился я в Новгородской области, в семье врачей. Отчасти это повлияло на выбор профессии. К музыке тянулся с раннего детства, легко подбирал мелодии, играл даже двумя руками, например, «Танец маленьких лебедей», еще до поступления в музыкальную школу. Учился музыке по классу фортепиано, но заниматься ленился, любил импровизировать. На гитаре стал бренчать где-то с 12-летнего возраста. Лет в 14 появились первые песни. Тексты, естественно, были слабые, а мелодии всегда удавались, доминировали. В основном сочинялось что-то типа раннего Антонова. Конкретных кумиров не было, но были уже в раннем возрасте некоторые любимые песни-шлягеры 60-х. Позже из эстрады многое было по душе вначале у Ободзинского, позже у «Веселых ребят», нравился французский шансон, многое из «Битлз». Еще чувствовал тягу к городскому романсу, от некоторых песен получал удивительные и странные ощущения, когда пели их взрослые где-то в деревне на застолье. В детстве слышал подпольные записи Лещенко, что-то из Вертинского, и уже тогда приоткрылся иной музыкальный мир, осталось сильное впечатление от этих романсов. В студенческие годы увлекался больше западной рок-музыкой. Конечно, слушал иногда Высоцкого, хотя больше ценил его юмор. До поступления в институт служил в армии на Черной речке и в Петрозаводске.

Там однажды услышал подпольные записи Аркадия Северного, где была «институтка, дочь камергера», в песнях и музыке были одесские темы непонятно каких времен, было что-то похожее также на Вертинского. Думал тогда, что эти записи пришли из какой-нибудь далекой заграницы, где живут потомки старых русских эмигрантов. Эта иллюзия продержалась до некоторого времени, и уже в институте в Ленинграде я узнал, что Аркадий Северный не в Шанхае и не в Париже, а здесь, где-то совсем рядом, недалеко от нас. Что-то из услышанного, очень важное для себя, выделил, впитал. От многих песен с этих кассет, аранжировок, исполнения и звучания получил один из ориентиров для своего будущего творчества. Это еще проявится в скором времени. Может быть, поэтому до сих пор не могу серьезно воспринимать доведенную компьютерами и секвенсерами до совершенства нынешнюю шансонную музыку. Хочется «живья» и маленького хаоса. Многие ценные творения шансона не выигрывают потому, что берут всё, что можно, от попсы и рок-музыки.

Вертинский долго не попадал мне как следует в руки, но кое-что случайно услышанное урывками, в том числе в исполнении Северного, тоже ощущалось удивительным образом и впитывалось. Только позже, уже в Финляндии, прослушав многие его романсы, еще раз ощутил эту некую ауру, которую невозможно создать умом или простым талантом. Нужно иметь доступ к чему-то запредельному, там брать. Кажется даже, что не сам смысл произведения важен, а то ощущение, которое оно способно вызывать в других. Такие вещи, взятые отчасти «оттуда», есть у многих авторов, и я это чувствовал, ставил в отдельный ряд, отмечал как-то в себе уже в детстве. После армии я поступил в Ленинградский мединститут им. Павлова, где принимал участие в различных студенческих капустниках, писал песни и играл на гитаре.

Короче, напичканный детскими впечатлениями, веселым капустным фольклором и романтическими своими произведениями, я выплеснулся в тихую и спокойную Финляндию на постоянное жительство. В этой стране по приглашению жены я, правда, до окончательного переезда, пару раз побывал в летние каникулы. Гулять я стал с иностранкой с первого же курса. В общежитии жили студенты из разных стран. После идиотской армейской жизни это был шок и, конечно, было так же жутко интересно. На нашем седьмом этаже жили и девушки, и парни — студенты разных стран, в том числе и финны. Там я и познакомился со своей будущей женой, и связано это было, естественно, с гитарой и моим пением где-то на вечеринке. На третьем курсе

14 марта 1979 года была свадьба, и в то же лето я оказался по ту сторону. Теперь трудно объяснить эту сказку: другой воздух, запахи, цвета, магазины, разнообразие красивых товаров, чистота, аккуратность, отсутствие серого цвета и красных флагов. Но после каникул опять были капустники, веселье и смех. В институте легендой считался Розенбаум. Он там появлялся иногда с концертами, что-то пел даже смелое, свои, институтские, ему прощали. Но лично знаком я был немного по капустникам только с его младшим братом — Владимиром. Пел он песни брата и похожим голосом.

Так вот, наконец, эмиграция — 1983 год. С отъездом особых проблем не было, только бюрократия. Как раз умер Брежнев. Где-то даже побеседовали, не знаю, что за заведение это было — отдельный особнячок какой-то, так там, к моему удивлению, посоветовали, чтобы мы с женой лучше уехали, иначе стали бы просить квартиру и т. д. Итак, прибыл. Слава богу, у жены была собственная маленькая квартира в Хельсинки, и этот вопрос сразу же был решен. У нас уже был годовалый ребенок — первая дочь. Нужно устраиваться работать, учить язык (кстати, так оно и было — сначала пошел работать, а там уже доучивал язык — и ничего, всё удалось). Неожиданно все прекратилось, пропали капустники, веселые и ироничные друзья. После некоторого перерыва решил продолжить свое балладно-романтическое песенное творчество. Но теперь была свобода — пиши что хочешь, и к тому же капустники всё еще сидели где-то внутри. Никакие баллады в голову не лезли, а вместо них вдруг полезли, как червяки, песенки о той жизни, веселые и ироничные, всякие глупости, навеянные студенческой жизнью и, пожалуй, несовершенством того оставленного мира, которым я был заражен и который увидел со стороны. Но и там через некоторое время вдруг все изменилось, и песни такого плана как-то стали реже появляться, хотя выскакивают иногда и до сих пор. Последнее время рождается разная музыка, и только в Финляндии стали появляться более приличные тексты. (Я вообще медлителен, начинаю медленно и неуклюже, не умею сразу возгореться, а иначе бы в России успел какой-то след оставить. К сожалению, тогда был еще слабоват, мало чего хорошего сделал.)

Евгений Гузеев и Виктор Клименко. Конец 90-х

Прерву монолог Евгения и замечу от себя, что он явно скромничает. Его песня «Аве Мария», написанная еще в студенческие годы, выдвигалась финским ТВ на «Евровидение», музыка композитора звучит во многих фильмах и спектаклях, а его «медицинские» музыкальные диски с релаксирующей музыкой популярны во всей Европе.

Теперь, хоть и есть что-то, но уже поздно — жуткая конкуренция и еще изолированность. Кроме того, работа мешает, лишний раз не отправишься куда-либо выступать, тем более на гастроли. И еще — доходы от врачебной работы, которых музыкой, по крайней мере в такой маленькой стране, как Финляндия, достигнуть весьма сложно, тем более иностранцу.

Здесь, в Финляндии, в 80-х годах в результате Хельсинкского договора появились наши (жены и мужья финнов), и русских даже как-то поначалу лелеяли, интересовались нашей культурой. С удовольствием приглашали выступать. Потом появились из России испортившие всем нам репутацию личности, и всё стало хуже.

В Хельсинки есть библиотека Купеческого общества, где в то время заправляли старые бабульки-эмигрантки. Там часто устраивались вечера и концерты, где была возможность выступить. Об этом снимался фильм, может быть, показывался в России. Там я пою «Лейтенант, поспешите». Очень часто на всяких финских фестивалях, праздниках и прочих мероприятиях приходилось выступать.

Было и продолжает существовать Русское демократическое общество, тоже устраиваются там вечера и встречи. А в последние годы как грибы выросли тусовки на любой вкус, клубы, общества. Последнее время «своих» уже не так часто приглашают. Легко вызволить какую-нибудь птицу высокого полета из Москвы, посмотреть-послушать. Народ ходит. Для меня лично золотое время прошло. Тот же Клименко с неба спустился, ходит как простой инженер. Хотя, возможно, на религиозных собраниях он выступает почаще, чем на светских. С ним я познакомился еще в Ленинграде на Финляндском вокзале, наверно, в 80–81-м году. Потом, когда приехал, позвонил, был у него дома. Он носил тогда бороду. Его жена, стюардесса, была по работе за границей. Два мальчика были в доме — сыновья. Двухэтажная квартира в рядовом доме на острове Лауттасаари — место престижное — находится на берегу моря. С нижнего этажа можно попасть прямо на свой берег, а там, в воде, помню, стояла маленькая (детская) парусная лодка мальчиков Клименко. В предбаннике (или небольшая каминная комната) я видел знакомую по одному из его дисков бревенчатую стену, шубу их волчьей шкуры, что ли, и еще кой-какой реквизит — здесь Клименко снимался для обложки одного из своих дисков.

В нескольких концертах, где мы выступали вместе, в том числе и в российском культурном центре, мы особенно не успевали о чем-то разговаривать, так, по мелочи. Связи какой-либо не поддерживаем, хотя Клименко попросил мои координаты, записал в свой компьютер.

Что касается других эмигрантских авторов-исполнителей, то, возможно, в 70-х до меня здесь бывали Рубашкин и Ребров, так как их знают и пластинки издавались в Финляндии. Не помню, чтобы появлялся кто-либо другой, вроде Токарева или прочих. Зато был Фукс[41] проездом. В конце 80-х один мой приятель дал его визитку, а откуда он сам получил — не знаю. В то время я приобрел б/у кассетную студию — четыре дорожки, синтезатор — и полез сразу писать песенки, пренебрегая перегрузками и прочими важными правилами записи. В общем, эти песенки я записывал, и мне это занятие очень нравилось. Решился позвонить в Штаты и сразу попал на Фукса. Он предложил прислать материал. Ему понравился мой шарманный стиль, и он выслал контракт, выбрав для альбома песни, но, правда, через некоторое время все же вежливо уговорил меня сброситься на этот проект, и я согласился заплатить тысячу долларов — свою половину. Потом он появился проездом в Хельсинки, и мы уже очно с ним познакомились. У него были какие-то мысли по поводу обложки для диска, он даже показывал мне рисунки. Кажется, он был и на обратном пути, тоже ночевал у нас. Я понял, что песни надо переписывать. Даже договорился с одним финским музыкантом, за 10 тыс. марок он обещал всё мне сделать, но вдруг пропал куда-то. В срочном порядке я вынужден был влезть еще глубже в студийное дело и приобрел подержанный 8-канальный магнитофон «Таскам», записал кое-как эти произведения и отправил материал несведенным Фуксу. Там он кое-как нашел похожий магнитофон и смикшировал записанные дорожки, наверно, не сам. Потом было затишье, я волновался. Еще долго пришлось ждать. Наконец диск был готов, и Рудольф снова появился в Хельсинки с тяжелой сумкой. Что-то говорил про пожар небоскреба, что диски, мол, сгорели или что-то вроде этого. Короче, вручил мне некоторое количество пластинок, от вида которых я несколько приуныл и в конце концов отказался от остального мне принадлежащего тиража, все это осталось в Америке. До этого Фукс планировал переправить диски — 500 штук — мне морем. Я решил этот альбом особо никому не показывать. Да и от записи не был в восторге, тем более сам без опыта нагрешил порядком. В общем, считаю это неудачей. Однако не так давно в Интернете вдруг увидел, что пластинка эта в каких-то кругах известна и даже предлагалась кем-то в золотой фонд шансона или что-то вроде этого. Ну и опять эта история с братьями Мавроди, что продавали мои песни…

Фукс во время наших встреч рассказывал о Северном, и тогда, будто круг замкнулся, хотя я не во все врубился, недооценил роль Фукса в истории с Северным и знаменитыми подпольными альбомами. Слишком скромно Рудольф об этом рассказывал. Но все равно удивился я немало, с кем имею дело. В связи с некоторым разочарованием я как-то с Фуксом после этого больше не контактировал, связь прервалась. Но мы нормально общались во время последнего его появления в Хельсинки, я и виду не подавал. Тогда уже появились песни и романсы на стихи Ахматовой (было 100-летие со дня ее рождения), я давал послушать Фуксу, но он считал, что мне лучше петь несерьезное. Позже на «Мелодии» я издал диск другого плана, чем ахматовский альбом. Это электронный диск с ретро и прочими песенками «Монте-Карло». Именно в этот момент грянула в России революция, «Мелодия» развалилась, а мои диски остались на складах в каких-то подвалах на Васильевском острове, кажется, бывшей церкви. Штук триста я привез все же в Финляндию. Но тут как раз пришел CD на смену винилу, и для меня все окончательно рухнуло с «Монте-Карло». Никто этот диск не знает. Финны тоже затянули проект с Ахматовой на несколько лет в связи с экономическим спадом. Но зато это уже был лазерный альбом. В 2001 году ленинградский продюсер Тропилло пригласил меня на Праздник свободной звукозаписи, что проводился в спортивном дворце «Юбилейный», и одновременно на свое 50-летие, наградил там Макаревича, Б. Г. и прочих премией «Золотой Антроп», в том числе и меня за ахматовский проект — в номинации «Вертинский». Позже он издал еще мои «Руки Венеры». Будет издавать и дальше, обещает. На сайте — об остальных моих проектах.

Евгений Гузеев и Рудольф Фукс.

Аэропорт в Хельсинки.

Середина 80-х

Что касается остального — живу по-прежнему в Хельсинки, работаю кем-то вроде профпатолога (лечу профессиональные заболевания). Жена тоже врач, работаем в одном заведении. Старшая дочь — студентка университета, изучает музыку. Недавно она записала как звукорежиссер мой альбом «Телеграфист» — это ее студенческое задание. Я на эту запись буду накладывать другие инструменты в домашней студии, начал уже этим заниматься, пока там только голос и гитара. Младшая оканчивает школу. Обе играют и поют в рок-группах.

Музыка для меня — это не хобби, это что-то врожденное, неизлечимое и неизбежное.

Наталья Лапина.

«Ах, какая женщина…»

А первой любовью юной нимфы стал никому в ту пору неизвестный сотрудник Нижегородского НИИ радиофизики Боря Немцов. Они встретились случайно: Наталья увидела Бориса играющим в теннис, и, по ее собственному признанию, так и простояла всю игру, глядя на высокого кудрявого парня, ловко бегающего по корту. Роман был яркий, красивый, полный страсти, но у этих отношений не было будущего — оба были молоды и за душой ничего не имели. Они и сейчас дружны. А на своем последнем альбоме Наталья посвятила ему песню «В твоей постели…»[42].

Мечтой актрисы было посмотреть мир, вырваться из провинциальной жизни, поэтому, когда предложили работу в питерском театре имени Ленсовета, она не раздумывая согласилась.

В конце 80-х Наталья записала виниловую пластинку, было сделано несколько вещей с набирающей тогда обороты группой «Любэ». А чуть позже представилась возможность попробовать свои силы в Германии, куда она попала в пик моды на Россию. Ее даже прозвали perestroika-baby. Лапина много снималась, пела, записала саундтрек к фильму «Поезд в Венецию» с Хью Грантом в главной роли.

И закономерно попала в Голливуд, где уже через год получила американский паспорт как «экстраординарная персона».

В Лос-Анджелесе актриса продолжила съемки, организовала рок-группу, записала пару англоязычных дисков. Талантливая и обворожительная женщина привлекала внимание ОЧЕНЬ многих мужчин, среди которых… и Джек Николсон, и Микки Рурк, и известный хоккеист Сергей Федоров.

С прошлого года Наташа выступает с музыкальной программой в ночных клубах.

Со всеми «бывшими» звездными поклонниками у нее хорошие отношения.

Растет дочка Настя.

В 2004 году под лейблом «Мастер Саунд» вышла новая программа певицы с подзаголовком: «Посвящается тем мужчинам, которых я любила»… Авторство львиной доли песен принадлежит Наталье. Получился потрясающий жанровый альбом, который я не побоюсь сравнить по качеству материала с первым альбомом

Любы Успенской. Рекомендую поклонникам жанра как обязательный диск в коллекцию.