Улица Тевено в квартале Сен-Дени была в конце XVIII столетия такой же, как и теперь: узкой и темной. Враждебные солнцу громады домов почти не пропускали света.

И все-таки Тевено не выглядела совсем уж траурной. В нее впадала улица Де-Порт. А на углу Де-Порт известная своей предприимчивостью особа по имени мадам Журдан открыла гостиницу. Заведение не испытывало недостатка в клиентах. Экипажи следовали вереницей, а в них ехали – в предвкушении удовольствий – и лица светские, и лица, облеченные духовным званием.

Вот карета останавливается… За ней – другая… Пассажиры выходят, неловко раскланиваются друг с другом… О, это не самое удобное место для сановных любезностей… Пикантные сценки подобного рода – истинное удовольствие старого Парижа, где до сих пор витают распутные тени галантного прошлого.

Туда-то в декабре 1779 года переехала только что обвенчанная шестнадцатилетняя графиня Александра де Богарне, урожденная Мария-Жозефина-Роза де Таше де ля Пажери.

Через двадцать пять лет ее коронуют в соборе Парижской Богоматери, и она, уже императрица Франции, будет вслушиваться в восторженный рев солдат и звон колоколов.

Она родилась 23 июля 1763 года на Мартинике от Жозефа Гаспара де Таше де ля Пажери, рыцаря Сен-Лазара, капитана драгун, рыцаря де Сен-Луи, и от Розы-Клер де Верже де Саннуа.

Таше, уроженцы Шатонёф, близ Блуа, поселились на Мартинике в 1726 году, Монгальяр, подтверждая их дворянство, глумится над претензиями на герб. Но в последнем он явно неправ.

Жозеф Гаспар отправился на Мартинику в поисках счастья. Однако счастья не нашел. Правда, он владел двадцатью неграми. Но зато и пассий из местных красавиц у Жозефа Гаспара было не меньше. А значит, были и долги.

Увлечения отца напомнили о себе Жозефине в пору высшей славы. Императрица была вынуждена признать свою сестру-мулатку.

Свободная, Жозефина отправляется на жительство в Фонтенбло. Она входит в долги, делая первый шаг к финансовой бреши, которая во время Империи будет измеряться миллионами.

На родителей Жозефине рассчитывать не приходилось, и не без причин. У Таше, как всегда, финансовые затруднения: громадные по тем стеснениям, которые причиняют, и ничтожные по сумме, которую составляют.

Семья де Богарне, разумеется, исключая Александра, осталась в хороших отношениях с Жозефиной. Она в благодарность ходатайствует за свекра. Об этом свидетельствует письмо от 13 января 1787 года к военному министру. Жозефина хлопочет о пенсии для маркиза, подобающей его прежней должности генерал-губернатора Мартиники.

В это время Жозефина усердно посещает салон Фанни де Богарне, о которой Лебрен говорил, что у нее две маленькие странности: она сочиняет себе лицо и не сочиняет стихов. Лагарп так же остроумно продолжил замечание Лебрена, сказав, что первая ее работа не лучше второй.

Чувствительная Фанни прекрасно дополняла прагматичную мадам Реноден. Занятная парочка, не так ли?..

Фанни, писавшая Вольтеру, что она «не богомолка, не педантка», была дочерью главного сборщика налогов королевства. Урожденная Мария-Анна-Франсуаза Мушар пятнадцати лет вышла замуж за графа де Богарне и через несколько месяцев покинула его. (Видно, де Богарне имели обыкновение неудачно жениться…)

Став свободной, Фанни открыла на Монмартре что-то вроде «ученого салона». Но до учености ей было далеко. Зато она умела слушать и казаться слушающей, когда не слушала. (Жозефина воспримет это полезное умение и со временем станет получать благодаря ему неплохие дивиденды.)

Фанни просила у своих друзей: «Стихов! Пожалуйста! Я так хочу стихов! Они утешают меня!» И надо отдать ей должное, она слушала вожделенные строфы молча. Какое самообладание…

Это чувствительное создание, которое искало утешения, было утешено многочисленными любовниками.

Фанни написала послание к мужчинам, где можно было прочесть такие обещания:

«Мужчины, считающие себя главенствующим полом, сделайтесь хотя бы достойными быть таковым. А когда вы этого заслужите, за нами дело не станет. Мы превзойдем вас, чтобы вам же и нравиться!»

Так и было. Трудность заключалась разве что в богатстве выбора.

Фанни принимала завсегдатаев салона в поэтичной обстановке, которую кое-кто находил странной.

В слабо освещенном небесно-голубом будуаре, небрежно разлегшись на диване, с венком из роз на голове, Фанни была похожа на царицу. Вокруг, как тени, осторожно передвигались гости, пытаясь на ощупь отыскать стулья. В этом-то полумраке чувствительную Фанни нашел, должно быть, тоже на ощупь, Дорат. И был предпочтен ею, отодвинув Мабли, Бюффона, Колярдо, Делиля, Мерсье, Дюси, Газотта и Ретиф де ля Бретона. В этом предпочтении выразился вкус Фанни.

Она не смогла противостоять Дорату, посылавшему ей свои одинаково «художественные» рисунки и стихи.

«Прими плоды моих досугов, тебе их посвящаю, тебе – утешению моей жизни, доставляющей мне славу и удовольствия. Прочь, я презираю фимиам пошлой и холодной лести: тебе обязан я всеми моими чувствами, твое одобрение – моя слава…»

«Прости нескромные заблуждения свободной и фантастической музы, не могущей выдержать маски и всегда откровенной в своих портретах».

«Я ценил, быть может, слишком, любовь, меняющуюся ежеминутно. Но с тех пор, как встретился с тобой, я начал новую жизнь, узнав любовь неизменную с течением времени».

Право же, трудно думать и писать более пошло.

Нашелся, однако, некто, кто превзошел в этом и Дората. Это был Мишель де Жюбьер, родившийся в 1772 году. Де Жюбьер довел свое восхищение Доратом до того, что принял его имя. Но «Дорат-Жюбьер» показалось ему недостаточным, и он добавил к нему «де Пальмезо», что дало якобинцам повод через несколько лет обвинить его в аристократизме. На это последовало решительное возражение де Жюбьера, сжегшего своих идолов и отрекшегося от своих имен.

Де Жюбьер настолько обожал Дората, что наследовал ему в ухаживаниях за Фанни. Связь де Жюбьера с Фанни де Богарне была открытой и продолжительной.

Когда она в 1813 году умерла 65 лет от роду, де Жюбьер оказался до такой степени нуждающимся, что ему пришлось добывать деньги, торгуя собственными взглядами. Но и в этом он не преуспел. Несчастный скончался в 1820 году раскаявшимся якобинцем и убежденным роялистом.

Де Жюбьер прославлял свою даму галантно, но бездарно. Дорат мог ревновать своего преемника, но не стихи были бы причиной этого чувства.

Лебрен, утверждавший, что Фанни не писала стихов, ошибался. Он их просто не читал. А если бы прочел, то не позволил бы себе своей эпиграммы. Стихи чувствительной Фанни были настолько плохи, что вполне могли принадлежать ее перу.

В сборнике 1807 года встречаются курьезные образцы этих стихов, как, например, ода «К Бонапарту в тот момент, когда французский народ решает вопрос: быть ли Наполеону пожизненным консулом?».

Она начинается заявлением:

«Мой пол будет всегда обожать героев. Бывало, он их одухотворял.

Увы! То прошлое слишком прекрасно, тогда быть женщиной – значило царствовать!»

Далее:

«За что без всякой учтивости лишают нас чести подать наши голоса за того, кто был творцом Коммуны, создателем мудрых законов и кто еще молодым уподобился своими благородными подвигами самым гордым завоевателям Греции и Рима?»

Потом – тирада в защиту феминизма:

«Милостивые государи, мы обладаем инстинктом тонким, чистым и правдивым, никогда не вводящим в заблуждение…»

Бонапарт считал Фанни хорошей женщиной, но ее литературных упражнений не одобрял. И за это Бонапарта упрекнуть нельзя.

У Фанни де Богарне была дочь Мария Франсуаза. «Рост 4 фута 9 дюймов, брови и волосы черные, нос правильный, рот малый, лицо продолговатое, подбородок круглый, лоб маленький» – так изображает ее регистратурный акт в книгах тюрьмы Сен-Пелажи, куда она была заключена 10 брюмера II года Революции (31 октября 1793 года). Она вышла замуж за брата Александра – «непримиримого де Богарне» – и, чтобы не изменять семейным традициям, развелась в первые дни Революции.

Что касается сына Фанни, графа Клода де Богарне, родившегося 29 сентября 1756 года, то он был офицером французской гвардии в царствование Людовика XVI, сенатором, рыцарем Марии Луизы во времена Империи, пэром Франции во времена первой Реставрации, одинаково ничтожным и незначащим при всех режимах. Он очень походил на мать.

Вот атмосфера, в которой Жозефина училась жить в столице, одна, без средств, но с большими претензиями.

Салонный полумрак был бессилен скрыть живую и гибкую грацию Жозефины, как был он бессилен скрыть и наштукатуренную дряхлость Фанни.

Нет ничего неправдоподобного в том, что именно в салоне познакомилась Жозефина с теми, кого называли ее любовниками. Среди них – некий де Крессней, двоюродный брат де ля Вьевиля, на которого указывает Массон и который не отрицает близких с ней отношений. Там же можно встретить Шарля де Саливака, барона де Виель-Кастеля, утверждавшего, что он происходит от крестоносцев, и бывшего тогда драгунским офицером.

Но можно ли отнести его связь с Жозефиной к 1788 году? «Мой отец был любовником Жозефины до ее брака с Наполеоном», – пишет сын барона, не добавляя ничего. Но это может быть с таким же успехом отнесено и к эпохе Директории.

Да и разве не все равно, когда он был любовником – в 1788-м или в 1795 году? Так или иначе де Виель-Кастель в свое время сделается камергером отверженной императрицы и окажется в 1814 году среди умников, желавших видеть «корсиканского людоеда» повешенным.

Обхаживал ли в 1788 году Жозефину, разведенную по существу, но не по закону, кто-нибудь, кроме этой мелюзги?

В 1790 году станет известно о некоем Сципионе дю Руре, флотском офицере, самым доблестным подвигом которого оказалась победа над Жозефиной.

«Что думать о Сципионе дю Руре?» – вопрошает Массон. Господи, да то, что Жозефина вполне способна была сделать его преемником де Кресснея.

С этим моряком она познакомилась на обратном пути с Мартиники в 1790 году, куда неизвестно по какой причине отправилась в 1788 году.

Жозефина высадилась на французский берег как раз вовремя, чтобы быть вовлеченной в начинавшуюся бурю Революции.

Так сказал об Александре де Богарне де Вогюэ.

Теперь мы подходим к моменту, когда гильотина сделает Жозефину вдовой, когда ее муж, взойдя на липкие подмостки Сансона, сделает ее совершенно свободной – переставала ли она когда-либо быть таковой? – и в последний раз обратит на себя общее внимание.

Заслужил ли Богарне-революционер эту суровую кару?

В 1789 году округ Блуа посылает его депутатом от дворянства в Народное собрание. В Национальном собрании, когда доктор Гийотен предлагает уравнение наказаний и дебаты доходят до энтузиазма, Александр – среди голосующих за это гуманное предложение. Проголосовав за равенство наказаний, он подает голос и за равный допуск французских граждан на все должности. Он сделает даже доклад на эту тему и будет избран секретарем.

Его деятельность нисколько не ослабевает ив 1790 году. Он ратует за то, чтобы у евреев в Бордо не отнимали принадлежащие им права; он предлагает разрешить монахам, остающимся в монастырях, пользование фруктовыми садами размером не более шести десятин; оспаривает у короля право решения вопроса о войне и мире; предлагает средства для предупреждения военных захватов и т. д. В начале 1791 года он голосует за временный закон о резиденции королевской фамилии.

Девятнадцатого июня он избран президентом Собрания. Когда 21 июня приходит известие о бегстве короля, он председательствует. Его фраза делает его знаменитым. «Господа, – говорит он, – король уехал в эту ночь, перейдем к очередным делам». Он обещает Друэ и Гийому награды за участие в аресте беглого и клятвопреступного монарха.

Тридцать первого июля он избран во второй раз президентом. Он хлопочет об утвержденном Собранием кредите в 100 000 франков для поддержки художников, скульпторов и граверов.

Враги его считаются с ним, и его имя встречается во многих брошюрах и процессах того времени.

Двадцать третьего мая 1792 года Богарне отправлен генерал-адъютантом в Северную армию. Десятого августа он шлет оттуда комиссарам армии свою присягу на верность.

Седьмого сентября он послан в качестве шефа Генерального штаба в армию, формируемую на Рейне.

Лавалетт нисколько не преувеличивает, говоря о его неутомимой деятельности. И можно поверить Лавалетту, когда он объявляет Александра любимцем армии. Богарне в такой милости, что 13 июня ему предлагают портфель военного министра, от чего он, впрочем, отказывается. Возможно, потому, что опасается чрезмерной его тяжести, или потому, что соблазнился лаврами, которые сулили германские берега.

Конвент утверждает Богарне на посту главнокомандующего Рейнской армией.

И перед лицом врага Александр остается верен себе. Он – среди требующих от Коммуны недопущения благородных к общественным должностям:

«Граждане администраторы! – пишет он. – Вы знаете, что я настоятельно просил Национальный конвент назначить военным министром кого-нибудь другого, а не меня. Слабость моих способностей, далеко не могущих равняться с моим рвением, заставляет меня избегать выдающихся должностей. И если я не ищу мест, доставляющих влияние на общественные дела, то, напротив, я всегда буду стремиться добиться уважения моих сограждан, и в особенности уважения Коммуны, которой Франция обязана не только падением трона, но еще и тем общественным духом, который может навсегда предохранить от деспотов, формируя друзей свободы и Брутов тирании.

Ревностный сторонник Республики, твердо преданный народному делу, я никогда не переставал защищать его права на народных собраниях, где, как могут засвидетельствовать тысячи моих сограждан, нападал на трон, духовенство, дворянство, журналистов, умеренных и вообще на всё, что препятствовало полнейшей революции, которая одна только могла составить счастье народа. Таким останусь я всегда, граждане администраторы.

Солдат моего отечества, я буду биться за него до самой смерти, и так как философия предписывает вам не видеть в людях ничего, кроме их личных добродетелей или пороков, доверьтесь тому, кто не желает иной награды за свою преданность; тому, чей последний вздох будет отдан за счастье человечества, свободу народа и славу французского имени».

Массон, осуждая стиль Богарне, пишет: «Он испытывает беспримерное удовольствие писать помпезные, пустые и длинные фразы».

Пусть длинные, но не пустые, ибо если Богарне пишет глупо, то глупа вся революционная литература. Впрочем, историограф Жозефины недалек от истины. Можно противопоставить Богарне если не Мирабо, то Сен-Жюста, этого Бонапарта террора. Правда, Богарне не Сен-Жтост. Стоит ли он Тальена, взбалмошного болтуна и неистощимого фразера? Да, без сомнения. Однако Тальен свергнул Максимилиана Робеспьера!

Когда последовал декрет об удалении дворян из войска, он подает в отставку. С тех пор им овладевает странная апатия. Он не занимается больше ничем, кроме любви. В этой игре его партнершей становится некая Риваж.

Двенадцатого июня 1793 года в Комитет народного спасения поступил негодующий донос с оттенком притворной добродетели: «Анкар, командированный в Вогезскую армию, – пишет непорочный якобинец, – проезжая через Страсбург, узнал, что Богарне, вместо того чтобы хлопотать о народном деле, проводит дни в ухаживаниях, а по ночам задает балы».

Отставка Богарне хотя и не сразу, но все же была принята. И отныне история якобинца закончена.

В вихре кровавых событий 1793 и 1794 годов Жозефина почти не заметна. Да ей и нет там места. «Она не обладала ни способностями, ни властолюбием мадам де Сталь или мадам Ролан», – признается один из ее наиболее наивных защитников. На самом деле бедная маленькая креолка была на это просто неспособна. Всё, что она умеет, – это проматывать деньги и оказывать услуги. Иногда к последнему ее вынуждают обстоятельства, но каковы бы ни были побуждения, услуги она всё же оказывает.

Впервые подает ей повод сделать это арест дочери Фанни де Богарне. «Непримиримый Богарне», не помышляя ни о чем дурном, перешел границу и отправился подышать воздухом Кобленца. При этом он забыл о неприятностях, которые могли пасть из-за такой неосторожности на голову его жены – Марии Франсуазы.

Тридцать первого октября 1793 года ее арестовали и заключили в Сен-Пелажи. Для нее-то и решается Жозефина на смелое и рискованное предприятие. Она отправляется к Вадье.

Вадье – ужасная личность эпохи Террора. Шасль описывает его несколькими словами: «Кривой нос, очень острый подбородок, глазки маленькие, прыгающие в орбитах». Вольтерьянец более, чем сам Вольтер, он говорил о Робеспьере, падению которого содействовал: «Робеспьер! Уничтоженный! Приконченный!.. Я его низвергнул!»

Вадье потом тоже низвергнут…

А в эпоху Террора он председательствовал в Комитете общественной безопасности. Он жил на улице Сент-Оноре, на первом этаже мрачного дома, в мрачной же комнате. Да и сам он был мрачным.

Убранство жилища Вадье поражало бедностью. Матрас на козлах вдвинут в альков без занавесей, между окном и камином – комод, жалкий письменный стол и несколько ветхих стульев.

В это убогое жилище и пришла Жозефина просить за невестку. Вадье не дослушал обращенную к нему трогательную речь и захлопнул дверь перед самым носом просительницы.

Тогда Жозефина написала ему.

Письмо это – один из самых интересных документов для биографии Жозефины – объявилось в первый раз на публичной распродаже автографов в 1855 году. Оно было тогда продано за 200 франков. Пять лет спустя письмо появилось вновь, теперь уже на аукционе, и пошло за 450 франков. Его купил коллекционер Шамбри, после смерти которого письмо продали в третий раз. До 1863 года оно оставалось неизданным.

Письмо это цитируется редко. А жаль, потому что оно служит к чести Жозефины. Той Жозефины, которая именовалась санюолоткой и которая помыслить не могла о коронационных торжествах в свою честь.

Тюрьма, устроенная в Кармелитском монастыре, во времена Террора была едва ли не худшей из тюрем Республики. С узниками там обращались ужасно. Ужас, казалось, был разлит в пространстве. Даже все еще хорошенькие лица узниц, в избытке встречавшиеся там, неспособны были скрасить этот ад.

Одна человеческая трагедия сменяла другую, и кровь убитых, оставляя следы на стенах, запекалась слоями.

Сырость в казематах была такая, что заключенным по утрам приходилось выжимать платье. От смрада невозможно было спрятаться, как и от гадких насекомых…

Только представьте: с залитых солнцем и напоенных волшебными ароматами счастливых островов попасть в этот погреб, в эту клоаку, в этот гнойник! Вся жизнь Жозефины состояла из подобных контрастов…

Жозефина оказалась в тюрьме по приказу тюильрийской секции революционного Комитета:

Гош попал в тюрьму десятью днями раньше Жозефины. Вот приказ об его аресте:

На другой день после падения Робеспьера Жозефина очутилась в Париже, впавшем благодаря Республике в бражничество. Оставшаяся одна, она вынуждена занимать у всех, кто может явить христианское снисхождение к вдове без кредита. Жозефина подписывает векселя, допускает кредиторов опротестовывать их, возобновляет кредит, отбивается, взятая за горло посредниками.

Инстинктивно в Жозефине просыпается публичная женщина.

Ей нечего есть, а она желает иметь карету. И у кого же вдова Богарне просит ее? У Комитета общественного спасения!

О! Она берется за это очень умело, с изощренной хитростью. Если послушать Жозефину, Александр Богарне оставил, покидая Рейнскую армию, лошадей, которыми воспользовались представители народа. Очень смиренно она просит о возмещении этой потери какой бы то ни было суммой. За отсутствием денежного возмещения она удовлетворилась бы тремя лошадьми и каретой…

И она их получила! Правда, ей в этот момент нечем было заплатить за меру овса для своих бурок, но она занимает деньги и все-таки разъезжает в экипаже.

В этой спекуляции сказалась вся натура креолки. Ах, как вовремя вспомнила она об Александре… Но как ненадолго…

При Директории, называемой Дезинкуром «правлением террора», а Имбером де Сент-Аманом «пародией на правление», один за другим открываются салоны. Там обсуждают дела столь же нечистые, как и романы, которые там завязываются.

Салон Терезии Тальен из их числа. Среди завсегдатаев, этих пройдох, сплетников, этой банды «животов» и «глоток», Терезия была царицей. Ее муж – знаменитый Тальен, «чувствительный гильотинер», как назвал его Мишле.

Отчего бы Жозефине выказывать отвращение к посещениям такого салона, ей, ищущей приключений и содержателей?

Она найдет там и то и другое в лице Барраса и в то же время настолько сойдется с Терезией, что заставит некоего писателя сказать, что «она не стеснялась компрометировать себя открытой близостью с мадам Тальен».

Но нельзя требовать достоинства от вдовы гильотинированного, Жозефины III года Республики и эпохи Директории.

Впрочем, дружба с Терезией, этой Богоматерью Термидора, переживет Директорию. Конец ей положит лишь Наполеон. Он потребует ссылки «ужасной и позорной женщины». Терезия покорится судьбе без злобы, с долей меланхолического разочарования. Меланхолия всегда удачно сочеталась в ней с обходительностью. Отзвук этого настроения доносит до нас записка, посланная в 1800 году Терезией бывшей подруге, слишком быстро примирившейся с разрывом, Жозефине, жене Первого консула Французской Республики:

То, что Баррас врет, как все истинные южане, еще не делает Жозефину непорочной. Она сама позаботилась о том, чтобы в этой области не уступить божественному виконту.

Благодаря главным образом самой Жозефине анекдот о шпаге Богарне до наших дней служит неизбежным предисловием к повествованию о романе креолки с Бонапартом. По словам Барраса, Жозефина чрезвычайно старательно распространяла эту версию. А намек Балейля, которому совершенно не к чему врать, еще более выразителен: «История была пущена в ход только после брака».

Этот маленький рассказ общеизвестен. Странно, что Массон, столь осведомленный и проницательный во всем, что касается Наполеонидов, относится к нему со слепым доверием.

Суть дела такова: 22 вандемьера (14 октября) Конвент отдал приказание разоружить изменнические секции.

У Жозефины изъяли шпагу гильотинированного мужа. А на другой день юный сын Жозефины и Александра, Евгений, явился со слезами на глазах к генералу Бонапарту, чтобы в самых патетических выражениях потребовать оружие отца. Расчувствовавшийся усмиритель восстания (у которого этой шпаги и быть-то не могло) вручает Евгению «драгоценную реликвию». Жозефина спешит к генералу с благодарственным визитом. Стрела пущена. Через пять месяцев они поженились.

Умилительно, не так ли?

Однако вернемся назад.

Бонапарт бывал в салоне мадам Тальен – этих посещений никто не оспаривает. Именно там он и встретился с виконтессой де Богарне.

Память обманывает Барраса, когда он утверждает, что эта встреча произошла в Люксембургском дворце. Дата знакомства (несколькими днями позже или раньше 14 октября) Жозефины и генерала значения не имеет. Существует письмо, написанное Жозефиной Бонапарту 6 брюмера (28 октября), тогда как первый прием в Люксембургском дворце состоялся только 1 фримера (22 ноября). (Вот вам и еще одно основание сомневаться в достоверности истории о шпаге.)

Насколько же правда проще вымысла!

Бонапарт встретился с Жозефиной в салоне Тальен. Она весьма привлекательна – и не обезоруживает холодностью. Генерал находит вдову хорошенькой, быть может, высказывает ей это. А молодой женщине нужно обеспечить настоящее и будущее. И она не упускает случая.

Кто за кем гонялся? Вот ответ:

Нет содержанки, которая не мечтала бы о собственном доме, о комфорте, о роскоши, о мишуре, обо всем том, что помогает завлечь еще более серьезного содержателя. Такого, который непохож на завсегдатая сомнительных номеров.

За два месяца до записочки, посланной Бонапарту – помните, как Жозефина заманивала генерала? – она уже всё рассчитала. Она без гроша и сама признает, что «должна Богу и дьяволу». И этот-то момент Жозефина выбирает для найма на год (для начала) небольшого дома на улице Шантерен. Цена – десять тысяч ливров ассигнациями, или четыре тысячи франков звонкой монетой. Договор заключен 30 термидора III года (17 августа 1795 года).

Жозефина и владелица быстро приходят к соглашению и чудесно понимают друг друга. Уж не одинаковым ли ремеслом они занимаются?

Этот дом, построенный де Монтрейлем, архитектором графа д’Артуа, был подарен графом де Сегюром его любовнице Юлии Каро. В первые дни Революции он сделался местом элегантных собраний. Его посещали самые знаменитые люди Франции. Среди них – Мирабо, Дюмурье, Верньо. Из женщин выделялась несколько утратившая свежесть троица – Конта, Сент-Юберти и своенравная Рокур, которую мадам Бонапарт удостоит впоследствии дружбой. Юлия Кандейль, любовница Верньо, вносила в это «собрание антиреволюционеров, аристократов и их наложниц», как его называет друг народа Жан-Поль Марат, блеск улыбки и лучезарную свежесть весны.

В VI году Бонапарт купит дом номер 6 на улице Шантерен за 52 400 ливров.

Восьмого вантоза того же года (26 февраля 1798-го) центральное управление департамента Сены, принимая в соображение, что пребывание здесь Наполеона изгладит все следы королевской власти, какие могли бы еще найтись в округе, и желая увековечить победу французских войск памятником, напоминающим простоту древних нравов, дает комиссару исполнительной власти приказ переименовать улицу Шантерен в улицу Победы.

Какие же «следы королевской власти» ставила центральная администрация в упрек этой отдаленной улице? Да только ее название, которое можно перевести словами: «Пой, царица».

Название улица Победы не могло не шокировать Людовика XVIII. И он его упразднил. Министерское постановление от 25 ноября 1833 года вернуло улице славное старое имя.

Бонапарт, став консулом, покинул дом на Шантерен, чтобы переехать в Люксембургский дворец. Императорским декретом от 1 июля 1806 года дом будет пожалован генералу Лефевр-Денуэтту. Потом дом начнет переходить из рук в руки. Наконец в 1857 году новая улица Шатоден поглотит сад, примыкавший к дому, перережет двор и разрушит сам дом, оставив только часть стены и два дерева в глубине двора, чтобы те свидетельствовали потомству о величии исчезнувших воспоминаний.

Посмотрим теперь, что это был за дом.

«Монитёр» говорит, что он «совсем не роскошен и даже прост».

Определение покажется справедливым, если сравнить эту роскошь с той, какую ожидал найти Бонапарт. Но и такой, каков есть, дом может соответствовать самым честолюбивым устремлениям.

К дому примыкает сад, занимающий десятину. В нижний этаж входят через подъезд. Внизу четыре комнаты: будуар Жозефины, кабинет Бонапарта, гостиная и столовая.

Будуар достоин своей хозяйки. Пол мозаичный, сама комната полукруглая. Одно из трех зеркал, украшающих будуар, – 12 футов в вышину и 36 футов в ширину. Стены увешаны гравюрами. Всего их 16. На комоде красного дерева со столешницей из темно-синего мрамора – множество флаконов.

Кабинет Бонапарта скромен. В нем разыграется в ночь с 17 на 18 брюмера пролог государственного переворота. Оттуда, затянутый в синий мундир со следами египетских песков, Наполеон выйдет, чтобы начать действовать…

В гостиной внимание привлекает чудный камин, украшенный превосходной золоченой бронзой. Столы и стулья расписаны белой краской с золотом. На стенах – барельефы, изображающие картины великих деяний римских героев.

В столовой бросаются в глаза 8 гравюр, а под ними – стулья красного дерева. Стол круглый.

Наверх ведет ничем не примечательная лестница. Там три комнаты. Одна из них гостиная, обычная по убранству.

Комната Бонапарта, на дверях которой в стиле того времени изображены этрусские вазы, лиры и орлы. Орлы!.. Открыв дверь, вы как будто оказываетесь в походной палатке. Вместо стульев – барабаны, покрытые кусками замши.

Рядом полукруглая, как и будуар, комната Жозефины. Пол паркетный, везде зеркала, маскирующие двери и развешенные, чтобы… Лучше не думать, для чего… Зеркала не краснеют.

И всё. Во дворе – конюшня и каретный сарай. В конюшне две вороные лошади, в каретном сарае – плохонькая карета. Та самая, дарованная Комитетом общественного спасения? Возможно.

Вот гнездышко для медового месяца. Формально этот месяц будет продолжаться всего два дня.

Брак был заключен 19 вантоза IV года (9 марта 1796 года), в 10 часов вечера, в мэрии II округа. Был свежий, сухой мартовский вечер.

В большом зале мэрии в ожидании томятся Жозефина и свидетели: Тальен и Баррас. Баррас!

Генерал всё не едет. Свидетель с его стороны, юрист Кальмеле, – в нетерпении и некотором недоумении.

А время идет.

Офицер гражданского ведомства Леклерк дремлет в кресле за столом.

В тишине раздаются удары часового маятника.

Жозефина кутается в муслиновую шаль.

О чем она думает? О первом своем замужестве? О шестнадцати годах, прошедших с тех пор? Об июле 1794 года?

А о чем думает Баррас?..

Но вот с лестницы доносятся звуки шагов.

Это Бонапарт. Он входит в сопровождении Жана-Леонора-Франсуа Лемаруа, своего адъютанта (того Лемаруа, которого Наполеон сделает адъютантом его величества и старшим офицером Почетного легиона).

Наконец-то! Можно покончить с этим делом. Заспанный Леклерк выпрямляется и приступает к исполнению своей роли. Раздаются предусмотренные правилами слова.

Кажется, даты рождения обоих супругов изменены? Жозефина помолодела на четыре года, а Бонапарт состарился на год. Это свадебный подарок генерала. Креолка оценила это, а другие предпочли не заметить.

Подошла очередь свидетелей. Они должны заверить только что составленный акт. Первым к столу приблизился Баррас. Потом – Лемаруа. Правда, Лемаруа еще несовершеннолетний и его подпись недействительна. Но это неважно. Важно то, что его выбрал Бонапарт.

А знаете почему? Потому что он был на дежурстве в тот день, когда Евгений Богарне явился к Бонапарту. Это Лемаруа ввел его в кабинет генерала и таким образом стал как бы проводником будущего. Не удивляйтесь, легенда о «шпаге отца» очень живуча.

После бравого Лемаруа ставят подписи Тальен, Кальмеле и Леклерк. Здесь же – росчерк генерала. Ниже растянулась, словно расплющенная, подпись креолки.

Рукопожатия, пожелания доброго вечера и разъезд.

Так венчались в IV году.

Бонапарт женился на Жозефине. Значит, он ее любил. А за что?

За то, как уверяет Баррас, что считал ее имеющей влияние. За то, что с ее помощью надеялся получить доступ в общество Сен-Жерменского предместья.

Но в Сен-Жерменском предместье Жозефина знает только изгоев дворянского общества и авантюристок, хозяек салонов, похожих на притоны.

Да и само Сен-Жерменское предместье, остававшееся по сути роялистским, искало ли знакомства с вдовой гильотинированного, пусть и генерала, но все же генерал а-якобинца? С ней будут искать знакомств позже, когда она поднимется на недосягаемую, даже по меркам Сен-Жерменского предместья, высоту. А до тех пор Жозефину просто используют, потому что знают способности креолки в искусстве выпрашивания помилований, щедрот и всякой мелкой монеты великой фортуны, всего, над чем ее вознесет чудеснейший из случаев, удивительнейшая из судеб.

Но в 1796 году кто может предвидеть торжество вдовы Богарне?

Так, значит, Бонапарт ценил ее за ум? Но ум Жозефины – это миф. Примеров тьма.

Тогда за что же?

Значит, за красоту?

Не нужно судить об этом по картинам, на которых она изображена то в образе томной креолки на фоне изумрудных пейзажей, то в образе салонной дамы, сладострастно раскинувшейся на шелковых подушках.

Жозефина вовсе не такая. Но она умеет казаться такой. Конечно, не всем. Но Бонапарт, по крайней мере в то время, попал под ее искушенные чары.

Жозефина хорошо понимает, что значит жаргонное словцо «старушка». Так фамильярно будут называть ее солдаты Наполеона. Но что взять с солдат! Конечно, конечно… Однако Дезире Клер Бернадотт – дама. И это нисколько не помешает ей назвать Жозефину, тогда уже императрицу, «старушкой».

В год свадьбы талия Жозефины – это еще «талия нимфы». Последние следы прелести, которая скоро поблекнет! А шея и бедра Жозефины уже и теперь не слишком изящны. Но всё искупает мягкость движений, их ласкающая шаловливость.

Говорили, что в юности Жозефина была толстухой. И только когда она сделалась женщиной, формы ее стали гармоничными. Даже широкое лицо и вздернутый простонародный нос не портили впечатления.

Хотя до совершенства Жозефине было далеко, положение спасал внутренний огонь, волнующее, восхитительное очарование живости и знойной томности уроженки Мартиники. Она как бы заряжала этим окружающих, создавая поистине экзотическую атмосферу.

Но зубы… Они были ужасны. Впрочем, будучи изощренной кокеткой, креолка отлично умела их прятать. Жозефина ухитрялась прятать зубы даже в улыбке. А улыбка делала ее моложе. Говорили, что улыбающаяся Жозефина «на расстоянии нескольких шагов производила впечатление молоденькой и хорошенькой женщины».

Евгений унаследовал от матери дурные зубы. «Зубы были настолько испорчены, что уродовали его», – говорила о Евгении некая женщина.

В то время это вообще была большая проблема, даже и в очень богатой среде. Так что Жозефина не составляла исключения.

Как и все уроженки островов, Жозефина, этот слишком рано распустившийся цветок, скоро увяла. Тридцати двух лет, в год своего замужества, она уже зрелая женщина. Баррас упоминает о ее «скороспелой дряхлости», а застенчивый де Сент-Аман намекает, что «ее красота несколько миновала».

Спустя годы Жозефина, вспоминая те восторги, с которыми ее принимали как императрицу, меланхолично признавалась:

«Это тем более делает меня счастливой, что французы в особенности любят молодость и красоту, а я уже давно не обладаю ни тем ни другим».

Правда, Жозефине тогда исполнилось уже сорок шесть лет – годы страшные, кажется, непоправимые для любой женщины, и для императрицы тоже. Вместо красоты или того, что принимали за нее, у Жозефины осталась «наштукатуренная старость заслуженной султанши».

Все-таки Жозефина ни за что не соглашалась сдаться.

И у нее это получалось. Как говорит О’Меар: «Жозефина с большим искусством защищалась от нападений времени».

Жозефина прикладывала старания не только к своему лицу, но и к портретам, которые с нее писали. Стареть в жизни – еще куда ни шло… Но нельзя быть старой в глазах потомства. Необходимо оставить будущим векам лучезарное изображение молодости, блиставшей и исчезнувшей!

Личный секретарь Жозефины пишет миниатюристу Жану Герену:

После череды победных сражений в Италии Бонапарт задумывает выписать жену. Конечно, он мечтал об этом с первого дня похода. Но до сей поры генерал колебался, потому что боялся за Жозефину. Ей могли грозить тысяча и одна опасность, подстерегающие на больших дорогах войны. Однако теперь он спешит позвать свою Жозефину: «Лети на крыльях, приезжай, приезжай!»

Его жена как будто ничего не расслышала. Он настаивает, торопит, приказывает, умоляет.

Вот одно из множества писем Бонапарта, доставленных Жозефине сквозь страшную сумятицу войны.

Однажды, вдали от Парижа, между одержанной победой и ожидаемым сражением, Бонапарт по неосторожности разбил портрет Жозефины, который он постоянно имел при себе.

«Мармон, – сказал он, внезапно взволнованный, обеспокоенный и страшно бледный. – Мармон, моя жена очень больна или неверна мне».

Больной она не была. У Жозефины вообще было крепкое здоровье, а когда в первый раз она заболела, то и умерла[21].

А то, что она была неверна, так это точно. Правильно сказал Бонапарт.

Это случилось во время второй его большой отлучки, когда он отправился в Египет с надеждами на блестящую победу.

Чем Жозефина была раньше, тем она и оставалась. Бонапарт уехал, Шарль – нет. С ним она и решила утешиться в соломенном вдовстве.

Через год после отъезда мужа она поселилась помещицей в Мальмезоне вместе с «крепышом».

Мальмезон был тогда обширным деревенским поместьем, сохранившим имя, полученное от нормандских пиратов в IX веке, означавшее «Скверное логовище», или «Гнилушки».

В 1798 году, когда, чтобы прицениться, поместье посещает Бонапарт, оно принадлежит де Молею. Революция не отняла собственность у хозяев. Де Молей «рычал» против знати, а в 1789 году его дети послали в Монне, как патриотический дар, свои игрушки. О мадам де Молей известно только, что она была хорошенькой, к тому же отчаянной модницей (по крайней мере во времена Директории).

Генералу Мальмезон понравился, только цену он нашел слишком высокой.

Но Жозефина не признавала преград своим капризам. Она хотела Мальмезон. Поместье восхищало ее, как новая игрушка, как кашемир неведомых оттенков, как драгоценный камень. Она настроена так же, как тогда, когда без гроша в кармане и с долгами на шее сняла за известную цену дом на Шантерен.

Дело повел Шанорье, с которым Жозефина познакомилась в Круасси во время нежных прогулок с Баррасом.

Первого марта 1799 года он отправляется для осмотра Мальмезона, и донесение, сделанное им Жозефине, еще более поощряет ее к покупке. Владение занимает 387 десятин, из которых 75 отданы парку. Есть лес, виноградники, луга и пашни.

Переговоры тянутся до середины апреля. Жозефина начинает выказывать нетерпение. Она пишет гражданину Ренувье, что с нетерпением ждет окончания дела. Сама мадам Реноден интересуется Мальмезоном.

Двадцать первого апреля она пишет Кальмеле, спрашивая: «Купила ли Жозефина Мальмезон? Некоторые говорят – да, другие – нет. А когда я говорю, что ничего не знаю, – это похоже на то, будто я хочу всё скрыть».

Не стоило беспокоиться. В тот же день сделка была удачно завершена, и Жозефина сделалась собственницей

Мальмезона, купив его за 225 000 франков. Мебель обошлась в 37 516 франков. 9111 франков – за купчую.

Из этих 271 627 франков Жозефина не отдаст и четвертой части. Она уплатит только за мебель. «Победа доставит бронзу», – гласили приказы по армиям Конвента. Это Жозефине по вкусу. Она решает, что генерал внесет остальные деньги, когда вернется из Сирии. Если только вернется.

Однако откуда у нее взялись деньги на мебель – 37 516 франков? Их дал Бонапарт? Едва ли. Тогда кто? Осталось неизвестным.

Одна из самых легковесных версий – Баррас расщедрился. И якобы в возмещение долга Жозефина «разрешила ему наслаждаться ее прелестями без покрывал».

Баррас протестует, заявляя, что это Жозефина желала подарить ему Мальмезон.

Жозефина помещает в Мальмезон Шарля. Он явился в кабриолете, запряженном кобылой, известной как самая резвая лошадь Парижа. Скоро Шарль устроился там на жительство. Он жил в Мальмезоне как хозяин.

(Кажется, не он один утешал в это время Жозефину. Утверждали, что жена Бонапарта «несколько раз меняла любовников, устраивая судьбу каждого из них». На какие деньги?)

Из письма Евгения к матери мы узнаем, что «крепыш» принес креолке собачку, что он возил ее в Итальянскую оперу в закрытые ложи. Эту подробность Бонапарт не забудет. На другой день после Эйлау он прикажет любовнику своей жены: «Отправляйтесь иногда на спектакли, и всегда в главную ложу».

В Мальмезоне лениво тянулись счастливые дни. Любовники, забывшие о человеке, который тем временем являл миру победы в долинах фараонов, гуляют в прекрасных тенистых садах.

А в дальнем далеке, среди пыльных вихрей пустыни, под ослепительным солнцем шла бойня. Это – сиюминутная эпопея, врезанная в эпопею прошлого, это – лавры, белые от пыли; это – смертельная усталость и смерть, сменяющая изнеможение.

А здесь, в Мальмезоне, на берегу Сены, чьи воды неторопливо движутся мимо шелестящих тополей, – весна, исполненная свежести…

Немая красота убаюкивающих вечеров…

Пурпурное солнце на закате прощается со всем живым, и начинается мистерия появления мрачного лика ночи…

Может быть, ступая по мозаичным полам своего египетского дворца, муж Жозефины вспоминает такие же вечера… Когда запах земли казался нежным ароматом неба…

Бонапарт еще не знает о мальмезонской идиллии. А когда узнает, сможет ли он уснуть в духоте египетской ночи? Будут ли в его висках стучать молотки? Будет ли он сжимать кулаки? Будут ли его глаза полны безумием? Будет ли он взывать к вероломным любовникам, блуждающим по садам Мальмезона с губами, влажными от поцелуев?

«Ее видно с дороги, – рассказывала одна тамошняя женщина будущей мадам Жюно, – и вечером, когда она в белом наряде и вуали опирается на руку своего сына (!), одетого в черное или синее, это производит почти фантастический эффект. Можно подумать, что это две тени».

Бедная женщина! Быть может, она думает о первом муже, убитом палачами Революции?.. Возможно, она думает о том, кого послал ей Бог потом и кого пушечное ядро может в секунду отнять у нее? Как устраивается он там, среди этих турок, чтобы послушать мессу?.. О!

Господин де Вогюэ, как хорошо вы поступаете, обходя молчанием эту маленькую авантюру Жозефины и отважно утверждая, что как до, так и после революционного карнавала жена консула, императрица, отвергнутая супруга Жозефина не дает ни малейшего повода к злословию.

Как и до?..

Действительно…

Бонапарт прибыл в Египет с сердцем, полным воспоминаний о жене. Это была обычная тема его фамильярных бесед с Бурьеном. Он простил Жозефине Милан, он забыл. Забыл, потому что еще любил.

Но Париж не любил Жозефину настолько, чтобы прощать ей поступки, рискованные даже для столицы. В век почтовых сообщений тайны не держатся долго.

Скоро генерал уже был обо всем осведомлен через Жюно. При самом известии он сделался совершенно бледным и несколько раз ударял себя по голове, как будто охваченный помешательством.

Резко покинув Жюно, Бонапарт набросился на Бурьена: «Вы совсем не преданы мне! Женщины!.. Жозефина!.. Если бы вы были мне преданы, вы сообщили бы обо всем, что я только что узнал от Жюно. Вот истинный друг. Жозефина!.. А я за 600 лье! Вы должны были бы сказать мне это!.. Жозефина!.. Так обмануть меня!.. Она!.. Горе им!.. Я истреблю эту породу вертопрахов и щеголей!.. Что до нее – развод!.. Да, развод!.. Развод публичный, гласный!.. Я должен написать!.. Это ваша вина!.. Вы должны были мне это рассказать!..»

Бурьен попытался было смягчить поток обрушившихся на него упреков и проговорил: «Ваша слава…»

Бонапарт тут же перебил: «Моя слава! О! Я не знаю, что дал бы за то, чтобы сказанное Жюно было неправдой, так люблю я эту женщину!.. Если Жозефина виновата, нужно, чтобы развод разделил меня с ней навсегда… Я не желаю быть посмешищем парижских негодяев! Я напишу Жозефу. Он прикажет объявить о разводе».

Герцогиня д’Абрантес признала это свидетельство лживым по всем пунктам. Однако не из уважения к Жозефине и не из преданности Бонапарту (она скорее презирала его)[22], но из любви, или чего угодно, к своему мужу Жюно.

«Я ни минуты не поколеблюсь, утверждая, – писала она, – что содержимое страниц этой книги, приведенное здесь, целиком ложно. Так как я не смею предполагать, что де Бурьен выдумал всю эту историю, что было бы недостойно, я предположу на минуту то, что де Бурьен допускает на всем протяжении своих мемуаров, т. е. что он сочинил сказку, вместо того чтоб рассказать историю».

И на шестидесяти строчках убористого текста герцогиня напрягает все силы, чтобы доказать, что Жюно не мог совершить такую нескромность, сыграть «самую подлую роль», потому что преклонялся перед генералом, как перед идолом.

Мы знаем, как нужно относиться к такому преклонению. «Я буду иметь случай доказать, – говорит Массон, – что щедроты императора по отношению к Жюно превзошли всякое вероятие; что, все еще недовольный получаемым, Жюно был самым дерзким грабителем из всего войска, и что Наполеон, хотя это его очень раздражало, не приказывал отнимать у него неправедно взятое; что Жюно, удивительному солдату, но неспособному генералу, постоянно путем наилучших командировок предоставлялась возможность войти на высшую ступень военной иерархической лестницы; и что во время этих командировок он выказывал себя не только неопытным и неспособным, но просто жалким тупицей. Он вредил успеху великих операций, отказывался даже от маршей и все-таки не был лишаем милости. Император пожаловал ему одну из лучших синекур Империи, провинцию, где, как он полагал, Жюно не сможет наделать глупостей. А он совершал там безумство за безумством, и пришлось понять, что он давно уже потерял рассудок»[23].

Есть еще одно свидетельство тех дней. Оно принадлежит Евгению. Что же сын пишет матери?

«Вот уже пять дней, как Бонапарт кажется очень скучным, – пишет он ей, – и это явилось следствием беседы, бывшей у него с Жюно, а также и с Бертье. Он оказался более, нежели я мог предполагать, огорчен этим разговором.

Всё мной слышанное сводится к тому, что Шарль доехал в твоей карете до третьего парижского поста; что ты виделась с ним в Париже; что ты была с ним у итальянцев в ложе; что он принес тебе собачку; что даже сию минуту он около тебя…

Однако Бонапарт удваивает свою любезность ко мне. Он будто хочет показать своими поступками, что дети не отвечают за грехи матерей…»

Итак, Бурьен если и сочинил, то сочинил правдоподобный рассказ. Он сделал только одну грубую ошибку, относя сцену безнадежного гнева Бонапарта к февралю 1799 года. Эту дату опровергает сам генерал в письме, написанном из Каира к Жозефу 25 июля 1798 года. Оно не оставляет никаких сомнений относительно тогдашних чувств Бонапарта:

«Из бумаг ты узнаешь о результате сражений и о египетской победе, которая была достаточно спорной, чтобы прибавить еще лист к венку военной славы этой армии. Египет – самая богатая рожью, рисом, овощами и мясом страна, существующая на земле. Там процветает варварство.

Денег нет даже, чтобы рассчитываться с войском. Через два месяца я имею возможность быть во Франции.

Поручаю тебе мои интересы.

У меня много домашних огорчений, ибо завеса сброшена вполне. Ты один остался для меня на свете, твоя дружба мне очень дорога, стоит мне только потерять ее или увидать твою измену, чтобы сделаться мизантропом…

Печальное состояние – питать сразу все чувства к одной и той же особе, в одном и том же сердце… Ты понимаешь меня. Устрой, чтобы к моему возвращению у меня была дача близ Парижа или в Бургундии, все равно где. Я собираюсь провести там зиму, запереться в ней, мне наскучила человеческая натура. Я нуждаюсь в тишине и уединении, величие надоедает мне, чувства заглохли.

Слава пуста. В двадцать девять лет я истощил всё, мне остается только стать настоящим эгоистом. Я собираюсь сидеть дома. Никогда не отдам я своего дома кому бы то ни было. Мне больше нечем жить!

Прощай, мой единственный друг, я никогда не был несправедлив к тебе! Ты у меня в долгу в этом отношении, хотя мое сердечное желание быть в долгу у тебя… Ты понимаешь меня! Обними твою жену, Жозеф».

И начинается история разрыва Бонапарта с Жозефиной. Сердечная рана, полученная Бонапартом в Египетском походе, оказалась роковой для чувств генерала.

Роковой, но еще не смертельной.

Жозефину предупредили (кто, неизвестно) о гневе мужа.

Жозефина испугалась и начала искать способ предотвратить нежелательный поворот дела.

При посредстве Барраса Жозефина познакомилась в Люксембургском дворце с Гойе, президентом Директории. Между ними установились дружеские – и только – отношения. Гойе нравственен и женат.

О Гойе говорили много дурного. Но он не заслужил этого. Наполеон считал его человеком неподкупным и откровенным. В этих определениях – правда.

Да, Гойе был одним из механизмов Террора. Но кто из Директории не запятнал руки в крови виновных или даже невинных?

Чтобы получить представление о Гойе, прочтите хотя бы его письма к народному прокурору. Возьмите любое, наудачу. Вот что пишет Гойе:

«Мое желание таково же – нравиться тебе». Вот что пишет она, консулыиа. Посмотрим, каким путем Жозефина этого добивается.

Девятнадцатого брюмера Жозефина разделяет все почести, оказываемые ее мужу вновь установленным режимом.

Но якобинцы и роялисты не сложили оружие перед режимом, одобряемым нацией.

Куплеты – вот одно из проявлений противостояния. В них осмеивается и поносится Бонапарт. Жозефина же – нет. Политическая ненависть не касается ее не потому, что она женщина, а потому, что она де Богарне.

Вот почему распоряжение от 1 фримера XI года (22 ноября 1802 года), приказывающее, чтобы при жене Первого консула находились «четыре дамы для оказания придворных почестей», не встретило при исполнении никаких затруднений. В платьях из белой индийской кисеи, покрытые кашемировыми шалями явились в Сен-Клу де Люссе, де Ремюза, де Талуэ, Лав де Лористон. Они приехали без принуждения.

Не следует слишком буквально воспринимать слова Стендаля о том, что при этом дворе «одна только мадам Бонапарт выказывала, как бы ненароком, свою привлекательность». Четыре дамы, призванные к консульше, были привлекательны настолько, что заслуживали комплиментов даже самых суровых людей. Они все – из высшей знати (не то что экзотическая Таше), все они некогда были богаты (во всяком случае намного богаче, чем Таше). Однако же все они явились, как явятся и другие.

Но приехали ли они для того, чтобы служить Жозефине?

Бонапарт понимает, что под показной готовностью служить скрывается расчет. Но что ему до того? Он хочет, он требует, чтобы его жена (пусть уже не столь любимая, но все же милая подруга) разделяла его почести, его могущество, с каждым днем приближающееся к апогею.

Имя Жозефины станет ключом к щедрости Наполеона.

«У нее есть доброта, милосердие, и, несмотря на всемогущество, она остается верна своим прежним друзьям», – пишет Фонтен Шатобриану, незадолго перед тем сделавшемуся благодаря Элизе Бонапарт первым секретарем французского посольства. И будущий сочинитель пасквилей на Бонапарта и Бурбонов посылает жене корсиканца – в чаянии ответного внимания – камею.

Ловкий маневр. Массон утверждал, что Шатобриан при посредничестве мадам де Ремюза буквально заставил императора уплатить свои долги.

Да и сама мадам де Ремюза занималась не только посредничеством. И ей удалось пополнить свой кошелек.

Итак, Шатобриан прислал Жозефине камею, Брюн – мраморную статую и записку при ней: «Сударыня, посылаю вам лежащую Венеру, которую я для вас выписал из Италии. Поза ее отлично подходит для будуара или для украшения ванны». Ларевельер-Лепо – стихи.

На Жозефину отовсюду сыпались подарки. За них приходилось расплачиваться. Но платила не Жозефина, а Бонапарт. Он тратил золото своего могущества и на это.

И в таком же духе все время – с первых дней Консульства и до самого конца Империи, несмотря на разрыв и на развод. Жозефина всегда умела выпрашивать. А Наполеон, казалось, не способен был ни в чем отказать Жозефине. Он проливал на нее золотой дождь и дождь из милостей. А она просила золота и милостей не только для себя.

И Наполеон жаловал других, но через Жозефину, помогая тем самым сочинять сказку о доброй Жозефине, Жозефине-благодетельнице. Она и правда раздала много чего. В особенности того, что ей не принадлежало.

Жозефина с наслаждением благодетельствует пусть притворно, но все же смиренных просителей. В такие часы она отлично сознает, что значит быть женой Наполеона.

И она осторожничает, загоняя свои желания в уголки, недоступные соглядатаям. Но уж там, в этих укромных уголках, она дает волю своей изголодавшейся натуре.

Жозефина бросается в объятия Барраса. Она восклицает: «Мой друг, зачем мы не соединены? Почему не женились вы на мне, когда я была свободна?» И в те же дни Жозефина состояла в связи с адъютантом Барраса.

Натура Жозефины прорывалась и в другом.

Бонапарт решительно потребовал от Жозефины, основываясь на доводах скорее нравственности, нежели политики, расторгнуть отношения с персонами, олицетворявшими пороки времен Террора и Директории. Жозефина сделала вид, что не поняла сказанного. Она не прекратила принимать мадам Тальен. Как не прекратила она принимать и мадемуазель Рокур, когда-то завсегдатайницу интимного кружка Барраса.

Нечто более низкое, чем публичная женщина, профессионалка разврата, виртуозка противоестественной любви – вот что такое мадемуазель Рокур. В чем же предлог ее посещений гостиной Жозефины? Для всех он заключается в любви к цветам. Жозефина очень любила цветы, мадемуазель Рокур также была большой любительницей флоры.

К тому же было известно, что мадмуазель Рокур приказала устроить в Шапеле оранжерею для редких растений. Что во время одного из путешествий Жозефина остановилась в Шапеле. Что она бывала в оранжерее и всякий раз увозила оттуда множество цветов. Что Жозефина называла мадемуазель Рокур очень интимно – Фанни.

Однако утверждали, что она имела право на такую интимность не только в силу общих интересов к цветам.

Есть и другие свидетельства.

В первые дни Консульства маркиз де Сад издал пасквиль, за который был заключен в тюрьму Шарантон. Сочинение было озаглавлено «Золоэ и два ее аколита». Золоэ была Жозефина, а две остальные роли исполняли мадам Тальен и мадам Висконти.

Маркиз писал о Золоэ: «Она мастер тонкой инсинуации и лицемерного притворства. С примесью всего, что может соблазнять и пленять. Она соединила в себе самое живое стремление к удовольствиям, ростовщическую алчность к деньгам, которые расточает с безоглядностью игрока, и необузданную жажду роскоши, способную поглотить доходы с десяти провинций».

Оклеветал ли божественный маркиз божественную креолку? Возможно ли серьезно оспаривать правдивость его уверений?

Остановимся только на финансовом вопросе. Жозефина сама транжирила и рассеивала деньги по всему Парижу, отдавая золото в самые недостойные руки. Даже огромные суммы, жалованные Бонапартом, никогда не покрывали возраставшего года от года дефицита в бухгалтерии Жозефины. А в 1814 году она оказалась почти банкротом.

При этом деньги она все-таки находила.

«Я дал 25 луидоров вашей портнихе», – писал Жозефине в 1798 году Бертье, обложенный Жозефиной податью.

Важнее рассказ Фуше. Он признается, что вносил Жозефине из предварительно вычитаемых с игорных домов денег по 1000 франков в день. Несколько меньше давал он Бурьену, который, по его словам, получал 25 000 франков в месяц. «Таким способом, – добавляет Фуше, – я мог взаимно контролировать сведения секретаря сведениями Жозефины, а ее сведения докладами секретаря». Его превосходительство министр полиции называл это «быть точно осведомленным». А предмет осведомлений? Император. Тысяча франков в день – в самом деле крупная сумма…

В 1814 году Леви Гольдшмидт говорил то же самое. «Фуше, – читаем в его памфлете, – вынужден был платить Жозефине 1000 франков из денег, получаемых с игорных домов». Люсьен в своих «Мемуарах» ссылается на это обвинение. Но он остерегается подтверждать или опровергать его. «На меня самого слишком много клеветали, – говорит он, – чтобы я мог доверить всем видам этих обвинений, даже когда дело касается моих врагов».

Вопрос остается нерешенным. Но разве не странно видеть это обвинение, воспроизведенное столь разными перьями и в столь разные эпохи? И как трудно защитить Жозефину от этих обвинений!

Стремление Жозефины к роскоши естественно оборачивалось неразборчивостью в способах добывания денег для удовлетворения своих прихотей. Ей нужны были деньги, деньги во что бы то ни стало! И поставщики французской армии, воевавшей в Италии, знали это.

Жозефина частенько вступала в двусмысленные сделки.

Это подтверждает Массон, ничего не подтверждающий для проформы. Про то же говорят десять разных мемуаристов. Причем они не повторяют друг друга. Они называют имена и цифры.

Например, Тьебо упоминает о кубке для вина стоимостью в 500 000 франков, полученном Жозефиной за помощь компании Флашата при устройстве сделки по поставкам в армию.

Желая обеспечить будущность Шарля, Жозефина переуступает ему паи компании Луи Бодена, известной своими махинациями.

Ни одна интрига, сулящая быстрый доход, не минует Жозефину, ни одно предприятие подобного рода не обходится без ее участия. У нее нет желания навредить кому-либо. Как нет желания составить на махинациях прочный капитал. Она не зловредная и не скопидомша. Всё добытое тут же ухается в бездонную бочку: счета за модные безделушки, за дамские штучки, перед которыми не в силах устоять ни одна кокетка, за кашемир, за муслин, за кисею, за шелк… Она расточает, мотает… И снова ищет кредиторов и махинаторов…

Пусть Жозефина и не хотела ничего дурного для других, но, вступая в круг интриганов, она становилась его частью… Помнил ли об этом де Сегюр, когда писал о Жозефине: «Всё благородное и деликатное никогда не было ей чуждо»? Добрый, добрый де Сегюр…

Жозефина получила корону из рук Наполеона только потому, что в нем не умерли воспоминания о любовном упоении первого года страсти к Жозефине. Если бы не было года 1796-го, не было бы для Жозефины и года 1804-го. То есть года коронования. Во имя памяти о любви Наполеон подарил Жозефине пять лет царствования, сопричастность к триумфам славы.

Но Жозефина для Наполеона гораздо больше, чем любовь. Это его молодость, годы зависимости от превратностей судьбы. И это – лучшая часть его жизни.

И Наполеон, остро чувствующий всё доброе и благодарный за малейшее участие, питает признательность к женщине, которая вызвала в нем бурю страстной любви. Он благодарит ее за минуту счастья так, как никто и никогда не благодарил бывшую возлюбленную.

Он подарил ей корону не колеблясь и не торгуясь. Это с папой он торговался. Но не с Жозефиной.

Она коронована, потому что такова его воля.

Конечно, Наполеон отдает себе отчет в несоразмерности подарка. И все же не отказывается от намерения.

«Если я ее делаю императрицей, – говорит он Редереру, – то это из справедливости. Я прежде всего человек справедливый. Ведь если бы я был брошен в тюрьму, вместо того чтобы взойти на трон, она разделила бы мои несчастья».

Какая сладкая иллюзия…

Наполеон говорил: «Справедливо, чтобы она разделяла мое величие… Да, она будет коронована! Она будет коронована, если бы даже мне это стоило 200 000 человек».

Он решил. И это главное.

Папа еще думал, ехать ли ему в Париж, а в инструкции, отредактированной де Сегюром, обер-церемониймейстером, значилось: «Статья XIV. Император возьмет корону из рук старшего офицера, им для сего назначенного, и возложит ее на голову императрицы, которая подойдет к нему и преклонится, чтобы ее принять».

Так и произойдет: «Императрица приняла корону на коленях», – говорится в протоколе.

Правда, кое-чего ни Наполеон, ни де Сегюр не предусмотрели.

Для Франции император – всё. Нет власти, равной его.

Но что для Франции императрица?

Без императора она пустое место. Только рядом с ним она получает возможность играть достойную роль в жизни Империи.

Назначение императрицы в молодой Империи – перевязывать кровоточащие раны, нанесенные Франции Террором, привлекать на сторону императора тех, кто, принадлежа по праву рождения к высшему обществу, был вынужден бежать из страны или затаиться в глуши. Восстановить таким образом общество избранных, цвет нации, – трудная задача. Императрице она явно не под силу. Жозефина старается, но старания ее выходят боком.

Что будет представлять собой избранное общество двора, дамы, сановники, которым (по мысли Наполеона) надлежит скорее составить новую Францию, нежели восстановить старую, понятно с первых же дней Империи. Под императорским кровом, у самого подножия трона, образуется первый заговор «награжденных приданым», «наделенных рентами», «отблагодаренных».

Нельзя было допускать, чтобы новая Франция с самого начала заразилась разрушительными элементами старого режима. Они-то и заразили всех и всё. Даже Нея, даже Бертье.

Ватерлоо – не конец. Это продолжение.

Откройте Альманах 1814–1815 годов, который Тэстю преподнес его королевскому величеству с таким же почтением, с каким годом раньше преподносил его императорскому величеству. Кто слуги Бурбона? Это сплошь верные слуги Наполеона.

Двор короля сформировался в Тюильри без малейших затруднений, разыскивать не пришлось никого.

Разумеется, в том, что произошло, в той участи, которая постигла Францию, виновата далеко не только Жозефина. Однако и ее доля вины велика.

Жозефина оставалась виконтессой де Богарне, которая сидела в тюрьме, мужа которой гильотинировали. И если она не ненавидела тех, кто виновен в этих преступлениях, то потому, что не создана для благородной ненависти.

Роялисты всегда видели в Жозефине своего человека. Пусть презираемого, но все же своего.

В этом не приходится сомневаться.

Не ее ли вытолкнули вперед, чтоб спасти Полиньяков, скомпрометированных в заговоре против Бонапарта? Не она ли умоляла Первого консула за герцога Энгиенского? Когда Людовик XVIII пожелал войти в сношения с Бонапартом, кто проложил путь к нему? Всё Жозефина, всё она…

В 1814 году она собрала врагов Наполеона и открыла им двери Мальмезона.

Зато была задача, с которой Жозефина справилась.

Императрице надлежало вернуть двору роскошь, унесенную Революцией, воссоздать этот великий источник преуспеяния нации, оживлявший страну от Лиона до Руана.

Она должна возбудить артистическую энергию, заставить творить прекрасное и дорогое.

Она должна задавать тон.

И императрица с наслаждением задает тон. И задает планку в денежных тратах. Вот в чем Жозефине не было равных!

Ежегодно императрица тратила только на туалеты 1 миллион франков. Следует учесть, что выделено было ей «на тряпки» всего 360 000 франков. Но аппетиты Жозефины унять невозможно.

На императора обрушивается поток неоплаченных счетов. Император в разные годы заплатит: 701 873 франков, 650 000 франков, 391 090 франков, 60 000 франков, 400 000 франков. Счета летели за ним и на остров Эльба.

И все же не стремление к роскоши самой по себе нужно ставить Жозефине в вину. Роскошь – это один из принципов наполеоновской системы. Вина императрицы в том, что она не знает меры. Она виновата не столько в тратах, сколько в долгах.

Долги эти Жозефина делает бессознательно, она покупает всё, что блестит, всё, что радует глаз. Здесь сказывается ее креольская юность. Беспечная, она подписывает финансовые обязательства, совершенно не беспокоясь об их покрытии.

А когда приближался оговоренный срок, она, желая обмануть саму себя, по словам мемуариста, «часто посылала сказать купцам, чтобы те представляли счет только на половину суммы». Но другая-то половина не исчезала. Так долги накапливались. В 1812 году только Леруа, законодателю мод, демону-искусителю Жозефины, причиталось 58 000 франков.

Умеющий быть вкрадчивым и мягким, наглый и заносчивый Леруа в компании со знаменитой портнихой мадам Ремболь (которую он впоследствии выставил за дверь фирмы, чьей славе она пожертвовала свое имя) с 1804 года буквально обложил податью элегантное парижское общество.

Ему, пленительно-изящному тирану, Жозефина сопротивляется еще меньше, чем кому-либо другому.

И он не советует, он приказывает. И Жозефина с наслаждением и трепетом внимает приказаниям.

Леруа создает необыкновенные платья. Платья, которые скорее раздевают, нежели одевают, скорее обличают, нежели облекают.

Как-то Жозефина произвела очередной фурор, явившись в платье от Леруа. Оно было сделано (уместнее сказать – сотворено) из тюля и изукрашено вышивкой серебром, подол обрамляла кайма с вышитыми синелью маками и розами.

Поражали и другие работы искусника и искусителя в одном лице: например, платья со стальной вышивкой, охотничьи костюмы из амарантового бархата, вышитые золотом. При этом Леруа ухитрялся оставаться в пределах вкуса. Роскошь его моделей не оскорбляла, а услаждала зрение.

А вот счета за эти шедевры глаз не ласкали. Прибыль Леруа намного превышала затраты на производство. И то, что императрица всегда оставалась в долгу перед ним, дела не меняло.

Как-то один из поставщиков императрицы, получив 35 000 франков по счету в 80 000, делился радостью с товарищами – и эта сумма с лихвой покрыла его расходы.

Жозефина – птичка с Мартиники, Жозефина – императрица Франции. Это одна и та же женщина. Она ничуть не изменила привычек. Изменились только цифры в счетах.

Легенда о Жозефине живуча. Как живуча всякая романтическая и трогательная история. Она появилась во времена Империи и заимствовала от этой эпохи ее чувствительность. Мало кто из историков смог противиться обаянию сказки о Жозефине.

Достойно внимания, что легенда зародилась среди женщин – сентиментальных и нервных, стремящихся к поклонению кумиру и желающих видеть только то, что отвечает их представлениям о прекрасном.

Вот свидетельства женщин: «Жозефину начинали любить еще до того, как слышали ее голос»; «Чувствовали, что она приносит счастье»; «Кто вспоминает о ней, не благословляя ее? Кто произносит имя Жозефины, не прибавляя: 'такая добрая, такая благотворительница, столь любимая всеми?"».

И т. д. и т. п.

Имеет ли женщина с таким прошлым право ревновать? Да, если ревнует того, который, несмотря на это прошлое, вознаградил ее за минуты былой любви выше всяких человеческих возможностей. И если ей, этой женщине, сорок четыре года. И она слишком привыкла к лакомствам…

Как хотела бы Жозефина, чтобы все забыли о ее прошлом, таком нечистом, таком подозрительно-двусмысленном. Оно настолько дурно, что даже она сама не в состоянии оправдать его перед собой.

И Жозефина переходит в наступление. Она следит за мужем, платит лакеям, чтобы те шпионили за ним. Она устраивает сцены ревности. Она явно хочет упредить мужа, показать, что и у нее есть козыри. (Вспомните о блестяще удавшемся шантаже перед коронованием и поймете, что за подкладка у ревности Жозефины.)

Этот приступ (в 1809 году) – не первый.

След своеобразной ревности тянется с первых дней свадьбы. В те дни, она, прелюбодействуя и выказывая полное равнодушие к молодому мужу, приказывает следить за Бонапартом некоему лицу, приближенному к генералу. Шпион со временем удостоится имени принца Невшательского и Ваграмского, и на его счет будет сделан вклад в 1 254 945 франков.

В год свадьбы Бонапарта и вдовы Богарне Александр Бертье числился начальником генерального штаба Итальянской армии генерала, о победах которого он со временем будет с упоением повествовать. К нему-то и обратилась Жозефина, чтобы на важный случай быть осведомленной о делах и поступках мужа.

Существуют письма Бертье, уничтожающие малейшие сомнения в их деловой связи. Как тонко осведомляет он «любезную гражданку», «достойного друга»! Она, конечно, всё понимает с полуслова, читает между строк.

«Ваш любезный супруг чувствует себя отлично, – пишет Бертье ей из Вероны 13 ноября 1796 года. – Я об этом забочусь, рассчитывайте на мою привязанность к нему и мою дружбу к вам. Я заслуживаю его доверие…»

Шесть дней спустя: «Обнимаю вас, рассчитывайте на мою привязанность к вашему любезному супругу. Никогда не сомневайтесь в том, во что я вас посвятил».

Письмо от 22 ноября из Вероны еще выразительнее: «Будьте же счастливы. Вчера ваш муж, читая присланное мне вами письмо, сказал: "Признайтесь же, что у меня очаровательная жена. Да, я ее очень люблю и нахожу, что в мире нет другой такой. Как-нибудь, Бертье, надо нам с вами отправиться в Милан. С каким удовольствием обниму я там мою женушку!" Я полагаю, как и вы, что, говоря об объятиях, он думает о большем».

И переписка продолжается в таком же фамильярном и шутливом тоне.

Нужно выделить только следующее письмо, потому что оно показывает, до чего ожесточена была ревность Жозефины, в тот момент ворковавшей с Шарлем. А возможно, именно потому, что она ворковала с Шарлем…

Из Анконы Бертье пишет:

«Получил ваше очаровательное письмо, достойная и любезная гражданка. Признаюсь, оно доставило мне большое удовольствие в той части, которая касается меня, но много огорчения в той, что касается вашего душевного состояния. Уважайте же меня настолько, чтобы поверить мне. Да, клянусь вам, у вас нет друга более истинного и тем более искреннего, что эта дружба лишена всяких личных интересов[28].

Я так предан вам, что клянусь, сказал бы, если бы Бонапарт хоть немного был бы не прав перед вами.

Нет, он ни в чем не виноват. Он любит вас, обожает, он несчастен от химер, от предчувствий, которые заставляют вас верить в несуществующее. Я не покидал генерала Бонапарта в течение всего похода.

Ну будьте же счастливы! Всем, что есть самого святого, клянусь вам, что он всегда занят только вами. Нет, больше – нет женщины столь любимой, столь уважаемой, как вы.

Сколько раз говорил он мне: "Согласись, милый Бертье, что я очень несчастлив! Я с ума схожу по жене, думаю только о ней, суди же сам, насколько она ко мне несправедлива!"

Я могу только подтвердить его слова. Почему, когда он, занятый великими делами, выбирает момент броситься в ваши объятия, вы вместо самого радостного наслаждения находите причину для слез? Нет, вы не рассудительны. Простите, у вас нет друга лучшего, нежели я.

Бонапарт любит вас искренно: не старайтесь мучить себя. Не отвергайте нежности, заставляющей его так сильно страдать. Как вы к нему несправедливы!

Да, я люблю его. Я не могу не любить его, зная его качества, его сердце, и вас люблю за те же качества.

Будьте же счастливы! Положитесь на меня. Обещаю вам – моя дружба не скроет от вас ничего».

И еще раз Бертье доказывает свою бдительность в письме из Толентино:

«Не беспокойтесь: ваш муж обожает вас и, если бы вы пожелали, был бы очень счастлив, так же как были бы счастливы и вы.

Я самый искренний друг ваш и, повторяю, предупредил бы вас, если бы ваш муж был виноват перед вами. Но он далек от того. Никогда вы не могли бы найти человека более привязанного, но который, озабоченный великими делами, не в состоянии, быть может, предвидеть мелочи, которые случайно покажутся предумышленными и которые далеки, клянусь вам, от того, о чем он думает».

Бертье расточает уверения и клятвы. Самая влюбленная и подозрительная женщина удовлетворилась бы меньшим. И действительно, тогда Бонапарт был верен Жозефине.

Позже, когда Жозефина сама толкнула Бонапарта на путь измены (во времена Консульства и Империи), она начала обставлять сцены ревности еще худшим антуражем.

Она начала обвинять Бонапарта в желании отравить ее, чтобы отделаться. Она повторяла это всякому встречному – Жозефу, мадам де Ремюза и другим.

«Кто знает, на что он способен? Воспротивится ли он потребности отделаться от меня?» – жалобно рыдала Жозефина. И рыдания «несчастной» вызывали сочувствие даже у Барраса: «Она боялась быть отравленной Бонапартом».

«Отравление» – какой это прекрасный аргумент для разбирательства при угрозе развода.

Наполеон не замедлил узнать источник шума. Он шутил, считая невозможным сердиться на жену. «Представьте, – говорил он Луи, – эта женщина плачет каждый раз, как только у нее дурно варит желудок, потому что считает себя отравленной теми, которые хотят, чтоб я женился на другой».

Еще во времена Консульства Жозеф в предвкушении желанного для всех Бонапартов развода говорил брату: «Ты будешь перед Францией, перед Европой и передо мной, хорошо знающим тебя, ее отравителем. Кто не поверит, что тобой сделано то, что сделать было вполне в твоих интересах?

Лучше предупредить эти постыдные подозрения. Брось ее по политическим причинам и не заставляй думать, что ты отделался от нее путем преступления».

Так что даже те, кто хотел развода едва ли не больше всех, не допускали мысли о преступлении в отношении Жозефины. Что же до Наполеона, то и за все блага мира он не пошел бы на такой шаг.

Так кто несет ответственность за сплетни о Наполеоне, ищущем случая отравить бедную Жозефину? Сама Жозефина. Отзвуки ее жалоб слышатся в пасквилях на великого императора.

Хотя в пасквили должны были бы попасть совсем другие картинки. Например, та, которая бы изобразила Жозефину, преследовавшую всякую женщину, приближавшуюся к императору. Жозефину, шпионящую за Наполеоном и находящую удовольствие в этой низкой и гадкой роли. Или Жозефину, в некотором роде даже благодарную одной из любовниц мужа, потому что ее поведение представило долгожданный случай выразить императору немой укор…

Де Мерикур с убежденной серьезностью во времена Второй Империи скажет: «Жозефина слишком высокое и благородное создание, чтобы жало ревности могло ее коснуться».

Ее коснулось нечто похуже, чем жало ревности. Это было коварство, прикрывавшееся ревностью.

«Благородная Жозефина»… А не она ли пустила в свет сплетню о кровосмесительной связи Наполеона и Полины?

Но, по крайней мере, сохраняет ли она сама себя в это время чистой от подозрений и упреков?

Можно сказать – почти. Здесь придется пренебречь Баррасом и Леви Гольдшмидтом, который дает императрице в любовники Раппа, Каффареля, Тальма, де Жюлиана и мамелюка Рустама.

Это слишком много даже для Жозефины. И вовсе не потому, что она исполняет требования этикета, решительно предписывающего: «Императрица никогда не принимает в своих внутренних апартаментах никого из мужчин, разве только для услуг». Правда, некоторая двусмысленность последних слов способна смутить. Особенно тех, кто близко знаком с Жозефиной… Но поверьте, всё не так страшно.

Мадам де Ремюза дает свою версию личной жизни Жозефины тех лет.

Она намекает на интимные отношения, связывавшие Жозефину и принца Мекленбург-Шверинского, и относит этот краткосрочный роман ко времени пребывания двора в Фонтенбло в 1807 году. Тогда принц явился во Францию, чтобы добиться вывода французских гарнизонов, оккупировавших его владения.

Возвращаясь в воспоминаниях на год назад, мадам Ремюза намекает на причину неожиданного желания Жозефины сопровождать мужа в поездке в Польшу: «Она тогда питала нежное чувство к молодому оруженосцу императора». Мадам де Ремюза, словно не в силах преодолеть стыдливость, не приводит никаких свидетельств, не называет имен. В этом мадам де Ремюза – достойная ученица Барраса, свято исповедующего «рыцарские правила», если ей это выгодно. В данном случае мадам де Ремюза, знай она действительно о чем-нибудь пикантном, уж наверное бы проговорилась и наверное бы назвала имена и место романтических событий.

В эпоху Империи Жозефина по понятным мотивам держится настороже. И даже такие проныры, как Баррас и мадам де Ремюза, оказывались непосвященными в интимные тайны императрицы. Жозефина, по выражению современника, «сохраняла внешние приличия и вела жизнь, ничем не забавлявшую публику». Что касается галантных шалостей, «она в эту эпоху, казалось, совсем не имела к ним склонности».

Всё это давало возможность предполагать, что Жозефина раскаивается, что она стремится изгладить из памяти (других, да и своей собственной) дурные поступки прошлых лет.

Еще и еще раз скажем: Жозефина умела носить маски и меняла их с поразительным проворством. Притворщица (или, если угодно, актриса) по натуре, она не испытывала при этом неудобств нравственного порядка. Жозефину воодушевляла единственная цель – удержать то, что свалилось ей в руки. В ней не было потребности искренней благодарности Наполеону, а значит, не было и потребности раскаяния. По-настоящему она хотела лишь одного – владеть Наполеоном как средством для роскошной жизни.

Она не раскаивалась. Она вела себя как вор, застигнутый во время кражи. Чтобы избежать правосудия, вор добровольно отдает добычу. Но поселяется ли в его душе раскаяние? Не выжидает ли он просто безопасный случай для продолжения ремесла…

Но опасность настигла осторожную Жозефину с совсем другой стороны.

Она, родившая в браке с де Богарне двоих детей, теперь наказана бесплодием. При этом если отсутствие наследников в обычных семьях так и остается домашней трагедией, то в семьях монархов личная беда супругов превращается в проблему нации.

Жозефина понимает, что ее бесплодие может стать причиной для развода. В таком случае разводят даже коронованных особ.

Однако она все еще надеялась.

Так, Наполеон готов был назначить своим преемником своего племянника, сына Гортензии, усыновив его. (Гортензия была замужем за братом Наполеона Луи.) К несчастью, столь любимый императором мальчик умер.

Тогда у Жозефины сложился отчаянный план – заставить Наполеона усыновить Евгения. Это был план ее решительного сражения Наполеонидам. Император усыновил Евгения. Жозефина несколько умерила свой пыл.

А судьба уже начала отсчитывать последние месяцы Жозефины – жены Наполеона.

В 1809 году Великая Империя достигает апогея. Ей не хватает одного – залога вечности, гарантии исполнения контракта, заключенного между императором и нацией. Что случится с Империей после Наполеона, если он не оставит законного наследника?

«Мое перо способно рождать детей», – сказал Наполеон Жозефу. Наполеон давал жизнь новым родам и фамилиям. Но он же, возможно, обрекал их на смерть тем, что его власть оказывалась лишенной преемственности.

И кроме того, что значат эти все «дети» в сравнении с родным ребенком, плотью и кровью, естественным продолжателем дела отца и императора?

И Франция понимала это. Она молча одобряла выбор Наполеона. Если он как мужчина решил принести Жозефину в жертву императорскому долгу – значит, так тому и быть.

Фуше замечал, что существовало единогласие во мнениях по этому вопросу и нетерпение видеть осуществление новой стратегии Наполеона. Ибо «каждый теперь сознавал, что у него нет иной гарантии личной безопасности и безопасности собственности, кроме детей императора».

Слухи об окончательной готовности императора к разводу стали просачиваться за пределы двора. Тут же пошли разговоры о том, что причина не в бесплодии императрицы. Говорили, что Жозефина наконец наскучила мужу, что он устал от нее и ее ласк.

Но утверждать так – значит плохо знать Наполеона. Любовь – огромное чувство (а то, что привязывало Наполеона к Жозефине, было хоть и мучительной, но все же любовью). Но есть средство, способное усилить его. Это ощущение конца любовной эпохи.

После разлучения с Жозефиной Наполеон впал в состояние надрыва, его захватила и подавила немая печаль. Она погнала императора в зимний Трианон. Он часами сидел в одиночестве. Без сомнения, вспоминал и, может быть, плакал…

Но что такое судьба женщины в сравнении с судьбой отечества? И что такое переживания любящего в сравнении с долгом императора? Как тогда писали: «Отечество стоит впереди женщины, император – впереди человека, а человек – впереди влюбленного». Так с холодной математической логикой решилась «проблема Жозефины».

Французы назвали развод Жозефины и Наполеона «сделкой двора». И в соответствии с этим отнеслись к появлению девицы, прибывшей из Австрии.

В этой истории есть и другие страницы, заслуживающие внимания. Мы уже отмечали, что с некоторых пор Наполеон не отказывал себе в любовных удовольствиях за стенами спальни Жозефины. И он имел случаи убедиться, что может стать отцом.

Но это был аргумент скорее для других, чем для самой Жозефины. Она уже давно боролась с собственной бесплодностью, но успеха не достигала.

«Я был действительно свидетелем, – говорит Бурьен, – стараний медицины относительно возвращения Жозефине признаков плодородия, переставших проявляться».

Сколько горечи и страдания в словах Наполеона, сказанных им в 1816 году на острове Святой Елены: «Мне было необходимо иметь сына от Жозефины, он сделался бы для меня счастьем не только в политическом смысле, но и стал бы моей личной усладой… Он сохранил бы Жозефине спокойствие и устранил бы ее ревность, не дававшую мне отдыха».

Это слова Наполеона, претерпевшего от Жозефины столько ужасных минут… И все еще нежного и желавшего покоя себе и Жозефине рядом с собой.

Между ними встали не упреки во взаимной неверности, между ними стал нерожденный ребенок. И он же развел их по разные стороны земной жизни.

И когда придет час, Наполеон, объясняя причины развода, будет говорить только о ребенке. И ни слова о любви, далеко не всегда получавшей удовлетворение.

Итак, в первых числах октября 1809 года император принимает решение сообщить жене о своем намерении. Наполеон не хочет делать этого лично и просит Лавалетта, жена которого приходилась родственницей Жозефине, взять на себя тягостную миссию, чтобы «друг императрицы мог сделать менее горькой подносимую ей чашу». Однако Лавалетт отказывается, и именно из-за родства.

Двадцать шестого октября, во время пребывания двора в Фонтенбло, император наконец решается сам поговорить с Жозефиной.

Он говорит об интересах Империи, о том, что вынужден подписать указ…

Жозефина чувствует, что на этот раз бесполезны слезы и тщетны мольбы.

Но вот соломинка: Наполеон еще не определил дня печальной церемонии.

Соломинка осталась соломинкой…

Тридцатого октября, после обеда, император объявил, что «Акт отвержения» будет прочитан и подписан 15 декабря – через тринадцать дней после пятой годовщины коронации.

И тут Жозефина дала волю слезам и крикам. Истерика перешла в исступленный вой, а исступленный вой – в истерику.

На шум в комнату вбежал Боссе. Жозефина распростерлась на полу. Наполеон склонился над ней. Император сделал Боссе знак, и они вдвоем принялись поднимать затихшую в беспамятстве Жозефину.

Когда они несли Жозефину по внутренней лестнице (один поддерживал тело за талию, другой – за ноги) в собственные покои императрицы, та голосом, похожим на дуновение ветерка, шепнула Боссе: «Вы сжимаете меня слишком крепко».

Боссе, вспоминавший об этом через десять лет и сохранивший тогдашнее изумление, замечает: «Я понял, что мне нечего опасаться за ее здоровье и что она ни на секунду не теряла сознания».

Какая актриса! Актриса во всем и всегда!

С того дня Жозефина не упускала возможности сообщать о предстоящем разводе всем встречным: лекарю, цветочнице, горничным. У Жозефины новая роль – роль невинной жертвы интересов Империи.

С ее лица не сходило выражение покорной печали. Такой и запечатлел художник Жозефину на гравюре, с которой она меланхолично улыбается из-под вуали.

Жозефина не отменила балов. Напротив, она бросилась в развлечения, как будто можно насытиться впрок…

Но и среди веселья Жозефина не выходила из образа. Один из приглашенных на бал в ратуше 4 декабря записал: «Была замечена печаль императрицы Жозефины».

Одиннадцатого декабря император поехал охотиться к Бертье в Гро-Буа. «Их величества император и императрица присутствовали вчера на блестящем празднестве, данном его высочеством принцем Невшательским в его имении Гро-Буа», – писал «Вестник Империи».

Но он умолчал о случившемся там досадном происшествии. Празднество закончилось спектаклем, на котором, кроме императора и Жозефины, присутствовали три короля: Вюртембергский, Вестфальский и Неаполитанский, а также князь Куракин и адмирал Чичагов.

Бертье получил приказ доставить обществу как можно больше развлечений. Особенное внимание приказано было обратить на императрицу, согбенную, как отяжелевший вялый цветок, удрученную отчаянием.

Бертье выписал актеров варьете, чтобы поставить собиравшую весь Париж пьесу Ода «Руссель-младший, учитель декламации». И первая же сцена вызвала общее изумление выбором пьесы.

Руссель-младший комически жаловался на отсутствие наследников. И добавлял: «Тяжело такому человеку, как я, не иметь никого, кому можно передать наследие славы. Я разведусь, чтобы жениться на молодой женщине, с которой буду иметь детей».

Бертье, то ли по недомыслию, то ли в желании наилучшим образом исполнить приказ веселить императрицу, надрывался от смеха. Император нашел, что он очень невоспитан, и, когда занавес опустился, спросил:

– Давно ли играют эту пьесу?

– С год, государь.

– И она имеет успех?

– Громадный успех.

– Досадно. Если бы она была мне известна, я запретил бы ее. Господа цензоры, кажется, поставили своей задачей только и делать, что глупости.

И Наполеон уехал.

С этой минуты император занялся хлопотами о признании консисторией недействительности его брака, указывая ей через Камбасереса на формальные поводы. Теперь пришлись кстати издержки торопливости и гражданского, и церковного обрядов. Консистория, хотя и польщенная, не преминула заметить, что, быть может, пристойнее было бы обратиться к папе, на что Камбасерес возразил, что не имеет приказания вступать в сношения с Римом.

– Но папа в Савоне, – говорили священники.

– Мне не поручено сноситься с ним.

– Но есть палата кардиналов в Париже.

– Они не имеют юрисдикции.

– Но существует еще комиссия кардиналов, архиепископов и епископов, заседающая по делам Церкви.

– Они не составляют трибунала.

Консистория подчинилась и на заседании 9 января 1810 года вынесла приговор об уничтожении брака, присудив супругов «для исправления» церковных канонов к милостыне и указав, «что их величества не могут более иметь сношений, не навлекая на себя канонических штрафов».

А тремя неделями ранее, вечером 15 декабря 1809 года, в Тюильри в присутствии всей императорской фамилии, Камбасереса и Реньо де Сен-Жан д’Анжели состоялась печальная церемония, похожая на похороны.

Наполеон, с видом застывшего и торжественного величия, выразил желание подчиниться воле народа, а Жозефина ответила краткой речью, выученной наизусть утром за туалетом.

Не обошлось без слез.

Акт подписан.

В последний раз взглянула императрица на трон. И, мгновенно одряхлевшая, она с трудом добралась до пока еще своих покоев, чтобы провести там последнюю ночь. Одна.

«Мне очень скучно было вновь увидеть Тюильри. Большой дворец показался пустым, и я чувствовал себя там одиноким…» – это признание Наполеона.

Какой бы Жозефина ни была, она одушевляла торжественную суровость парадных залов и гулких галерей. Уехав 16 декабря из Тюильри в Мальмезон, Жозефина увезла с собой аромат дивных благовоний и радующие взгляд наряды. Дворец покинула женщина. Не важно, что она давно уже стала всего лишь миражом далекого видения, что грация ее несколько отяжелела, а очарование размылось временем…

Наполеон не мог оставаться во дворце без Жозефины. «Император уедет в воскресенье из Парижа, чтобы провести несколько дней в Трианоне. Оттуда его императорское величество отправится в Рамбуйе», – пишут в тот день газеты. А на следующий день известие подтверждается: «Его императорское величество император отбыл сегодня в 4 часа в Трианон».

В старом королевском парке, под серым небом, среди зимнего безмолвия император скроет свою тоску и будет досадовать на себя за свою меланхолию.

Что способно вознаградить его за принесенную жертву, за попытку вычеркнуть из памяти лучшие, хотя часто и тягостные, воспоминания, за отказ от чудного и страстного образа прошлого, за отказ от себя – молодого и пылкого?

Он оплакивал Жозефину как женщину, как спутницу, достойную его любви. Сейчас он не хотел думать о том, что эта женщина его обманывала и меняла на бивачных донжуанов и даже на нечто похуже. Он не хотел думать о том, что из-за нее не раз становился посмешищем…

Одно только жило в нем: любовь IV года. Она была первая, которую он полюбил, его первая любовь, его первая нежность. В благодарность за это и сохранил он к ней вибрирующую от малейшего прикосновения памяти привязанность.

Она если и не любила его, то верила в него в час робких дебютов. Она предчувствовала его великое будущее. И он благодарил ее (в его глазах всегда молодую и красивую) за то, что не пренебрегла им. Ему казалось, что он в долгу перед ней. И всю жизнь он платил по этому долгу.

Разве не рассчитался он со своей кредиторшей? И кто бы дал ей проценты большие, чем он?

Что же это за проценты?

Почести.

Для Империи Жозефина должна была остаться императрицей, миропомазанной, коронованной, царствовавшей. Нужно, чтобы знали, что она сошла с трона, чтобы удовлетворить желание народа иметь Наследника. Церковный и гражданский развод делает ее чуждой фамилии Бонапарта. Значит, теперь она снова Таше де ля Пажери или Богарне? Нет! Она продолжит носить фамилию императора. Это, конечно, противно канонам Церкви и букве закона, но не противно признательной памяти императора. Не о том же ли говорит записка, которую Наполеон написал Фуше в первый же месяц своего нового брака?

Итак, она в ссылке. Осмотрим это место.

Полагали, что после развода императрица покинет если не Францию, то по крайней мере окрестности Парижа.

Носился слух, что Жозефина выберет резиденцией Ахен. Ничего подобного. Она отправилась в Мальмезон. И не только потому, что любила это место. Мальмезон – напоминание о только что прошедшем, милый его осколок. Кроме того, отсюда недалеко до Парижа. А для «ссыльной» Жозефины так важно иметь возможность быстро при необходимости (какой, Боже?) прибыть в столицу.

В 1809 году Мальмезон только смутно напоминал дачу, купленную во время Египетской кампании. Всё переделано, модернизировано и изукрашено. Это стоило несколько миллионов.

Бонапарт, возвратившись из Египта, нашел «замок рушащимся со всех сторон», свидетельствовала мадам Жюно. Она, безусловно, преувеличивала. Но все-таки таким, каким он был тогда, Мальмезон мало подходил для жизни, какую консул собирался вести в нем. Бонапарт говорил о тогдашнем Мальмезоне, что он «сухой, выжженный».

И поместье принялись оживлять.

В 1801 году реставрация продвинулась настолько, что архитектором Фонтеном и его помощником Персье (впоследствии – создатели наполеоновского стиля) уже были израсходованы 600 000 франков. На вопрос Бонапарта, сколько еще вложений понадобится, последовал ответ: «Более миллиона». Благодаря Жозефине эта сумма вырастет почти вчетверо.

Отстроили два дорических павильона при въезде в парк.

Увеличили столовую. Правда, переделки привели к тому, что столовая почти не использовалась и приглашенных в сезон усаживали обедать в саду, в палатке.

Из трех комнат нижнего этажа сделали галерею, куда потом свезли множество бесценных картин и античных статуй.

Из прежней спальни сделали зал Совета, в виде военной палатки, обитой шелком, в то время трехцветным.

На первом этаже Бонапарт занял три комнаты: ванную, уборную и спальню, окрашенную в серый цвет, с кроватью на римский лад в алькове.

В двух шагах оттуда – четырехугольная комната Жозефины.

Библиотека – любимое место занятий Бонапарта. Она разделена на три части дорическими колоннами красного дерева, поддерживающими декорированные арки. Письменный стол из красного дерева с золоченой бронзой, с самопритворяющимися ящиками. Чернильный прибор из слоновой кости с бронзовыми инкрустациями и тремя вазами. Средняя ваза скрывает звонок. Сбоку – бронзовый золоченый факел в три свечи. Вертящееся кресло из вяза, обитое зеленым шелковым кантом.

Когда на улице бывало жарко, письменный стол из библиотеки выносили на улицу и ставили под тиковый тент, на маленький мостик, перекинутый через ров во дворе.

В Мальмезоне был даже театр. Устроенный сперва во втором этаже, он не понравился Наполеону малыми размерами. Его перевели во временный зал, сооруженный в парке, в ожидании возможности исполнять комедии на настоящей сцене, за которую Персье и Фонтену заплатят 30 000 франков. Со временем парк населили статуями, героями и богами. Из музея привезли два красных мраморных обелиска – каменные сторожа, призванные охранять очаг завоевателя Египта.

Парк простирался до Рюейля. Постепенно путем целенаправленных приобретений он значительно увеличится. Там было всё: молочная ферма; озера; теплицы и оранжереи; английский сад, разведенный знаменитым Бертольтом и поддерживавшийся в должном виде специально приглашенным англичанином; мостики, бельведеры, гроты, каскады; даже храм Любви, или Фортуны (его называли и так и этак, с намеком, что обе они улыбались Бонапарту).

Предметом особой гордости и попечений Жозефины стали теплицы, где она собирала – и по каким ценам! – самые редкие, самые прекрасные, самые нежные цветы, душистые образы родной Мартиники. Жозефине много цветов дарили, знали, что это трогало ее.

Мать прислала Жозефине манговые деревья и семена манго; Отто, комиссар в Лондоне, – карликовые деревья.

Жозефина писала ему из Мальмезона в 1801 году:

«Очень вам благодарна, гражданин, за ваши новые любезные заботы. Очень сочувствую вашему предложению помочь мне всеми возможными для вас способами в исполнении моего плана натурализации во Франции разных полезных деревьев. Некоторое время назад я выписала большое количество таковых из Америки, что не помешает мне прибегнуть еще и к вам.

Я в восхищении, что обязана частью вам удовольствием, ожидаемым мною от удачи моего проекта.

Вы дали мне надежду, что садовник согласится дать вам несколько любопытных семян. Прошу напомнить ему о его обещании.

Собираюсь послать вам вскорости выписку растений, которые нужно спросить у господ Зее и Кеннеди.

Примите уверения в особом моем сочувствии».

Любовь к цветам так сильна в Жозефине, что цветы стали одним из самых приятных ей подарков.

Гортензия, в то время уже голландская королева, в 1806 году пишет матери из Голландии:

«Посылаю тебе плоды, которые, наверное, еще не созрели во Франции: их выписывают в лучшие оранжереи.

В Роттердаме мне оказали любезность: думая, что я имею твою любовь к цветам, в залу, где был подан завтрак, собрали все самые красивые. Я осмотрела их с видом знатока, но думаю, что тебе они показались бы прекраснее, нежели мне.

Прощай, милая мама. У тебя столько прекрасных растений, что трудно найти для тебя новые».

Иногда явная для всех любовь Жозефины к цветам служила прикрытием любовных интриг.

Она писала близкой подруге:

«Мальмезон, имевший для меня столько привлекательности в этом году, кажется сейчас пустынным и скучным[29].

Вчера я так поспешно уехала, что не имела времени сказать что-либо садовнику, который обещал мне цветы.

Я непременно хочу ему написать. Я хочу засвидетельствовать ему мою печаль, так как, моя милая крошка, она очень сильна…»

Занимательное, должно быть, садоводство у садовника, вызывавшего такую «сильную» печаль. Но, в конце концов, так как Жозефина любила цветы, не естественно ли, что она любила и садовника. Остается узнать, которого.

Граф д’Англез дает такое объяснение любви Жозефины к цветам: «Чересчур несчастная в царствование своего супруга от его грубости и пренебрежения, она прибегла к ботанике и довольно далеко ушла в этой приятной науке».

Но для нас нет секрета в том, что именно переживала Жозефина в царствование своего супруга. Любовь же Жозефины к диковинным растениям – это продолжение ее любви ко всему яркому, всему, что составляло предмет вожделения для уроженки экзотической страны. И стало предметом еще большего вожделения для креолки, живущей во Франции. Иметь такие растения здесь – это признак роскоши, которую могут позволить себе очень немногие.

Жозефине мало было растений. Она выписывала крикливых попугаев, ловких и хитрых обезьян, мериносов, кенгуру и газелей, которых Бонапарт угощал табаком из своей табакерки. В коридорах Мальмезона, его кулуарах, вестибюлях, передних – везде можно было видеть клетки, в которых бились, кричали и пели маленькие пернатые создания.

Должно быть, восхищенный всем этим кардинал Антонелли расхваливал «утехи Мальмезона». Ничего подобного не было даже в садах Ватикана.

Жозефина вырывала обитателей тропиков из привычной им обстановки, чтобы заставить жить рядом с собой, чтобы тешиться ими.

Экзотические гости тешили Жозефину насколько хватало сил. А потом многие из них умирали, не выдержав новых условий. Как умерла одна из очаровательных и страшных обезьян редкого вида, принимавшая дорогие лекарства с видом важной персоны; как умерли диковинные птицы, похожие на индеек. Их с головками, спрятанными под крыло, находили в утренние часы под кустами.

А жаль… Они величественно скользили по кротким волнам озера, как маленькие темные галеры, и с достоинством принимали хлеб из рук Жозефины. А сама Жозефина восседала в длинной шлюпке под створчатым шатром, шитым золотом. (Счет за эту роскошную лодку не был оплачен ив 1814 году, году смерти императрицы.)

Бонапарт любил, вернувшись из военного похода, пожить в Мальмезоне. Его прельщала жизнь в месте, где «дивно хорошо и чрезвычайно просто».

Встав в 5–6 часов утра, он работал в кабинете, откуда выходил только к завтраку. А в дни безотлагательной работы он приказывал сервировать себе завтрак на круглом столике рядом с письменным столом.

Завтракали в Мальмезоне в 11 часов, без гостей. Только по средам устраивались большие парадные обеды.

Бонапарт работал до 6 часов, времени обеда.

В официальный приемный день у дверей Мальмезона – толпа.

В другие дни – только приглашенные друзья. В Мальмезоне, на даче, близкие друзья Первого консула бывали, пожалуй, чаще, чем в Тюильри.

Фонтен перечисляет только дюжину приглашенных на один из дней отдыха. В действительности общество более многочисленно. Там бывает Вольней, к которому Жозефина питает «искреннюю дружбу» и «любовь к его уму», тот Вольней, который проводит иногда в Мальмезоне по сорок часов и возвращается оттуда больным; Мюрат, Лебрен, Жтоно, Тальма, Савари, Дюси, де Сен-Пьер, Дюрок, Камбасерес, Бертье, Талейран, Рапп, Корвизар, д’Арлевиль. Как-то Бонапарт в присутствии друзей, когда Жозефина игриво ударила его по плечу, шутливо обронил: «Господа, будьте свидетелями, моя жена меня бьет!» Д’Арлевиль удачно сострил: «Все знают, что ей одной принадлежит эта привилегия, генерал!»

Из женщин там бывали все представительницы ветреного общества тех дней.

Однажды англичане воспользовались простотой и даже беспечностью, царившей в Мальмезоне, и попытались захватить Бонапарта, выехавшего в Париж всего с двенадцатью человеками эскорта. Кадудаль и сто его сообщников, переодетые в мундиры национальных гвардейцев, взялись за это предательское дело за вознаграждение в 100 000 франков. Заговор вовремя раскрыли.

Бонапарт участвовал в играх гостей. Местом их чаще других бывал парк. Играют в чехарду, жмурки, в «ножницы». Бонапарт, как и положено в играх, плутовал, смеялся. Дурачась, подталкивал Жозефину, когда в теплые весенние ночи среди аллей, залитых бледным светом луны, начинали водить старинные хороводы («Вы, хороводники! Держите ровнее круг!»). Дамы надевали для таких случаев легкие юбочки и прозрачные шарфы. Ветер мягко касался изящной ткани, и она, казалось, с трепетом отдавалась ему.

Многих шокировал образ жизни Бонапарта в Мальмезоне. Талейран писал знакомому: «Приехал я в Мальмезон, и знаете, что я там делал и где устроил Первый консул свой рабочий кабинет? На одной из лужаек. Сидели на траве. Это ничего не значит для него, при его привычке к походам, сапогам и кожаным штанам… Но я! В шелковых чулках и штанах! Представляете ли вы меня сидящим на траве? Я разбит ревматизмом. Что за человек! Ему всё кажется, что он в лагере».

В день, когда Бонапарта сделали пожизненным консулом, он решил, что безыскусная мальмезонская жизнь не подходит для первого чина Республики. Это произошло 14 термидора X года (2 августа 1802 года). А 20 сентября он отправляется в Сен-Клу, чтобы осмотреть замок. И замок ему понравился. Так Сен-Клу стал постоянной резиденцией Бонапарта.

Двадцатого сентября помечена и записка Жозефины к нотариусу Рагидо, тому самому, который не советовал ей выходить за Бонапарта – «забияку, у которого только и есть что шпага да плащ».

Легенда изображает Жозефину времен «мальмезонского заточения» олицетворением безутешной печали и благородного отчаяния, медленно умирающую от разлуки с Наполеоном.

Но действительно ли она столь безутешна? Отвечая на этот вопрос положительно, обращают внимание на письмо Жозефины Мармону, в котором есть такие слова: «Вы знаете, какова моя привязанность к императору, и можете судить, что я выстрадала. Только его счастье может вознаградить меня за такое самопожертвование». Но это письмо вряд ли стоит использовать в качестве решающего аргумента, так как оно направлено тому, кто непременно должен был показать его императору.

Не аргумент и заметки Жоржетты Дюкре, которая писала скорее с усердием, нежели с точностью: «Императрица, сохранив к императору привязанность, граничащую с обожанием, не позволила переставить ни одного стула в помещении, которое он занимал, и предпочла тесниться. Всё осталось в том же самом положении, как было, когда император покинул свой кабинет: книга по истории, положенная на бюро, на той странице, где он остановился; на пере сохранились чернила, которыми минуту спустя могли писаться законы для Европы; карта земных полушарий, по которой он показывал страны, которые он хотел завоевать, носила некоторые следы нетерпеливых волнений, причиненных, быть может, легкими возражениями. Жозефина взяла на себя труд стирания пыли, осквернявшей то, что она называла "своими реликвиями", и редко давала разрешение входить в это святилище.

Римская постель Наполеона без занавесей, по стенам его комнаты развешаны ружья и несколько принадлежностей мужского туалета разбросаны по мебели. Казалось, он сейчас войдет в эту комнату, откуда он изгнал себя навсегда».

Какая трогательная картина… Только она имела не слишком много общего с реальностью.

Как, не утешившись, Жозефина могла бы менее чем через месяц после развода настойчиво вмешиваться в переговоры о женитьбе Наполеона? А ведь она даже давала советы Меттерниху относительно невесты – Марии Луизы. Жозефина даже предложила свои услуги самой австриячке. И та, нисколько не считая это компрометирующим, соглашается «поболтать». Известно, чем закончилась эта болтовня.

Как, не утешившись, могла бы Жозефина принимать в Мальмезоне мадам Валевскую с сыном. Как могла бы она, отвергнутая и безутешная, принимать любовницу «обожаемого Наполеона», к которой он питал нежные чувства и которая родила ему ребенка?

Вот отрывок из сочинения некоего автора, составившего короткий диалог между императрицей и Б.:

«– Вы несчастны, мадам?

– Не настолько, как думают. Во мне досада, но не злоба; воспоминания, но не сожаления. Признаюсь, что я не могла уничтожить в себе некоторую нежность к Наполеону с тех пор, как он меня отверг. Так мы созданы, особенно когда доходим до той чрезмерной степени доброты, какую дает нам привычка не отказывать ни в чем. Мы любим тех, кто нас оскорбляет, и чувствуем, что имеем сердце, когда его разрывают.

– Имеете ли вы еще некоторую слабость к Наполеону? – и вы об этом спрашиваете? Ах! Да, я люблю его: я не могу освободиться от любви к нему…»

Это тоже часть легенды. Жозефина только играла безутешную любовницу, надеющуюся на возвращение возлюбленного. (Иначе зачем она так старалась женить Наполеона?)

Жозефина разыгрывала целые сцены, когда ожидала визитов императора. Накануне она, по собственному уверению, чувствовала себя растроганной и трепещущей. Жозефина утверждала, что вынуждена оставаться в кресле в ожидании Наполеона, так как лишалась сил двигаться.

Наполеон всегда отдавал распоряжение, чтобы при его встречах с Жозефиной присутствовали третьи лица. Может быть, он сам не был уверен в своих чувствах? Может быть, он опасался выказать то, чего так ждала Жозефина – грубое пробуждение чувства, вспышку былых любовных воспоминаний?.. Это осталось его тайной.

Но и это Жозефина толковала в свою пользу: император не дает ей «более заметных доказательств» своих чувств, опасаясь ревности Марии Луизы. Но это абсурдно… Наполеон, пожелай он возобновить интимные отношения с Жозефиной, нашел бы способ сделать это скрытно ото всех.

И наконец, как могла безутешная Жозефина поддаться плотскому порыву с кем-либо, кроме Наполеона?

Имеется свидетельство Виель-Кастеля-сына, который утверждает, что отец его вновь сделался после развода любовником Жозефины, каким уже был раньше. Этот Виель-Кастель слыл «значительной ничтожностью». Но это, очевидно, не служило для Жозефины поводом презирать его. Ведь не презирала же она Шарля.

Взглянем теперь на жизнь, какую вела в Мальмезоне безутешная Жозефина.

С девяти часов она причесана и одета, затянута в корсет. Жозефина раньше была противницей «этого орудия пытки», но теперь, начав отчаянно толстеть, вынуждена прибегать к нему.

Жозефина по-прежнему – преданная рабыня моды. Платья для нее шьет мадмуазель Маргарита, одна из первых мастериц Леруа. Девушка безвыездно жила в Мальмезоне, и императрица буквально осыпала ее подарками.

(После смерти Жозефины осталась куча неоплаченных счетов, она задолжала только портным 40 или 45 тысяч франков.)

Утро занимали визиты и покупки. Мальмезон вновь сделался местом паломничества продавцов женских уборов и безделок.

Жозефина не задумываясь ответила Бурьену, который выразил удивление по этому поводу: «Что делать, мой друг, всё это должно было бы быть для меня безразличным, но это привычка».

Что до гостей, их бывает много, и не из худших. Ясно, что одиночество отвергнутой в Мальмезоне – слабый пункт легенды.

Маршал Кастеллан отмечает в своем журнале 12 января 1813 года: «Я был в Мальмезоне, представлялся императрице Жозефине».

И не он один. Приезжавшие утром большей частью приглашались к завтраку. Как и обед, он состоит из одной перемены кушаний, вторую составляет десерт. Первая перемена включает супы, соусы, жаркое и пирожное. Всё подается сразу. За стулом каждого приглашенного – лакей, подававший по окончании трапезы синий лекарственный шарик и стакан теплой воды, чтобы прополоскать рот.

Что касается императрицы, то сзади нее – два лакея, скороход, охотник и главный метрдотель.

Завтрак продолжался три четверти часа. В Тюильри во времена Империи он отнимал не более двадцати минут.

Послеполуденное время проходило в болтовне, в игре на бильярде. Гости, впервые попадавшие в Мальмезон, глазели на сокровища картинной галереи.

Если погода была хорошей, гости разбредались по парку дразнить животных или наживали мигрень, любуясь яркими охапками тепличных цветов. Иногда все отправлялись в экипажах на прогулку по окрестностям.

Но все скучали. Недоставало Парижа.

В ожидании обеда Жозефина иногда играла на арфе красного дерева с орлом на верхушке, с украшениями из золоченой чеканной бронзы, или вышивала. Для вышивания имелись пяльцы красного дерева с украшениями из чеканной бронзы: лебеди, факелы, обвитые венками, рои пчел, лавры, треугольники с женскими головками внутри.

Составление писем тоже было для Жозефины средством скоротать время. К услугам императрицы – бюро с крышкой из зеленого гранита.

Скрасить скуку можно было и забавами с драгоценностями, хранившимися в комоде красного и тисового дерева, с орлами и столешницей из крапчатого итальянского мрамора. Жозефина примеряла серьги, браслеты, диадемы… Милостиво давала рассматривать их восхищенным дамам. Бриллианты сияли, опьяняя холодным чистым блеском…

Наконец обед, во всем похожий на завтрак.

В девять часов все возвращались в салон, где слушали игру императрицы.

В одиннадцать часов подавали прохладительные напитки, мороженое, торты, чай.

В полночь Мальмезон погружался в сон.

А назавтра происходило то же, что и вчера.

В других резиденциях Жозефины расписание мало чем отличалось от мальмезонского.

Жозефина в борьбе со скукой придумала неожиданное развлечение – устраивать браки. (Впрочем, не такое уж неожиданное, устраивала же она брак Наполеона.)

Один из таких союзов – брак Пурталеса, вызвавший поток разговоров в Париже. Отчет об этом можно прочесть у Кастеллана, родственника невесты. Нет более живого наброска мальмезонского двора 1811 года.

При императрице состояли мадемуазели Виргиния и Луиза де Кастеллан, дочери мадам де Кастеллан-Норан-те, урожденной Сомери. Мадемуазель Луиза де Кастеллан 18 ноября вышла замуж за графа Фрица де Пурталеса, шталмейстера императрицы.

Вот как устроился их брак. Дамы императрицы, заметив с некоторого времени, что де Пурталес очень занят Луизой, предуведомили императрицу, что шталмейстер не остается в салоне в отсутствие мадемуазель де Кастеллан. Пурталес был замечен у двери мадемуазель де Кастеллан, когда собирался просунуть туда письмо. Об этом тотчас сообщили императрице. Она позвала де Пурталеса и Луизу, вышла с ними в сад и начала выговаривать Луизе, говоря: «Вы не имеете ничего, кроме вашего имени. Господин де Пурталес очень богат. Вы не можете верить в его желание жениться на вас».

Де Пурталес вмешался: «Я был бы очень счастлив. Таково мое намерение».

Императрица сказала тогда: «Я даю 100 000 франков награждения и сделаю приданое».

Жозефина на самом деле обещала 100 000 франков, так как ей это ничего не стоило, но так и не выплатила их. После ее смерти пришлось получать их из ее наследства.

Конец истории Кастеллан рассказывает не менее непринужденно:

«Церемония свершилась в Мальмезоне. Фриц де Пурталес был протестантом, и потому Маррон, министр, исповедующий ту же религию, благословлял его в салоне. Его Библия лежала на столе, покрытом зеленым ковром. По правую и по левую его руку стояли два помощника, некрасивые, маленькие, в черных одеждах со шпагами.

Потом перешли в часовню, где кардинал Мори, назначенный парижским архиепископом, в сослужении с домовыми священниками императрицы Жозефины и Жерфанионом, маделенским кюре, благословил супругов.

Его речь была прекрасна. Он искусно говорил о прошлом величии императрицы, о ее настоящем положении. Он распространялся об уважаемых семьях обоих супругов. Всё это давало почувствовать оратора старой школы.

Родственник мадемуазель Луизы де Кастеллан только по фамилии, я был избран держать венец вместе с камергером императора. Полагаю, что выбрали самый тяжелый из венцов.

По окончании церемонии императрица Жозефина обняла мадам де Пурталес. Однако это было бы уместнее сделать в ее кабинете. По-моему, в ее положении нужно иметь еще больше достоинства, чем если бы она царствовала».

Еще одно развлечение для Жозефины – приезды Гортензии, почти разошедшейся с Луи. Она привозила с собой сына, названного Наполеоном.

Спустя годы ему предстояло вступить на французский престол. А пока он довольствовался беготней по саду, разграблением теплиц, высасыванием сахарного тростника и получением от бабушки ящиков с игрушками, превращавшими перед праздниками и днями рождений Мальмезон в базар игрушек.

Но визиты Гортензии непродолжительны. Почему? Мадам де Ремюза, которая, кажется, права в данном случае, заметила: «Жозефина и ее дочь были дружны, но слишком схожи между собой, чтобы сговориться».

Так что же составляет главное развлечение Жозефины (из перечисленных) в это время? То, что она никогда не скрывала, то, что приносило ей наслаждение едва ли не большее, чем плотские утехи, – мотовство. В чем-чем, а в этом она притворяться и не желала, и не могла.

На Жозефину не действовали ни увещания императора, ни советы верных ей людей, ни сплетни недругов.

Император вынужден был накануне очередных выплат, полагающихся Жозефине, 1 ноября 1811 года, дать министру финансов следующие инструкции:

«Вам надлежит секретно разыскать интенданта императрицы Жозефины и сообщить ему, что ему ничего не будет заплачено, пока не будет представлены доказательства, что долгов не существует. И так как я не потерплю насмешки в данном случае, то личная собственность интенданта послужит мне гарантией. Итак, вы объявите этому интенданту, что с 1 января будущего года не будет произведено никакой уплаты ни вами, ни государственным казначейством до тех пор, пока он не засвидетельствует и не поручится своею собственностью, что долгов не существует.

Мне известно, что траты этого хозяйства очень беспорядочны. Повидайтесь же с этим интендантом и узнайте, как обстоят денежные дела. Ибо смешно, что вместо экономии, которую императрица должна была бы иметь, получаются долги, которые нужно платить. Вам легко добиться обо всем этом ответа у интенданта и дать ему понять, что он очень скомпрометирован.

Найдите случай увидать императрицу Жозефину и передайте ей, что я надеюсь, что ее хозяйство будет вестись с большей экономией.

Императрица Мария Луиза имеет только 100 000 экю. Она уплачивает свои расходы каждые восемь дней. Она лишает себя платьев и отказывает себе во всем, чтобы никогда не иметь долгов.

Итак, мое намерение таково, чтобы с 1 января ничего не было заплачено более по счетам двора императрицы

Жозефины без удостоверения интенданта, что долгов не существует. Узнайте бюджет 1811 года и бюджет, установленный на 1812 год. Он не должен превышать миллиона.

Если слишком много лошадей, нужно часть упразднить. Императрица Жозефина, имеющая детей и внуков, должна была бы сэкономить для них кое-что полезное, вместо того чтобы делать долги».

Министр производит дознание. Результат удручает.

А между тем Жозефина писала своему интенданту: «Вы найдете мое письмо слегка преувеличивающим, но я замечаю, что с каждым днем остановлюсь не только экономнее, но даже скопидомнее».

Среди всего этого – свадеб, каверз и долгов – какая часть отчаяния приходилась на долю Наполеона? При этом маленьком дворе изгнанницы какую действительную роль играли воспоминания и само имя императора?

Жозефина лениво дарила благосклонность всякому, кто умел ей польстить. И если среди всего этого Наполеона еще не забыли напрочь, то только потому, что он оставался источником погашения чудовищных долгов. В глазах Жозефины это его единственная заслуга. Императору дадут понять это в мрачные часы заката Империи.

Пусть он подождет!.. Он узнает…

Но нет. Он не узнает никогда. Он, отправленный на остров, в безысходном одиночестве, среди вздымающихся волн океана, сообщника английской измены, он, обобранный, преданный и проклятый, подтвердит легенду и освятит для обманутого потомства память о его «доброй Жозефине».

Итак, в 1814 году Великая Империя пала. Достаточно было двух лет неверности фортуны и измены «толстых эполетов», чтобы в один день уничтожить якобинское и императорское творение. Список содействовавших этому разрушению не стоит приводить здесь. Одна Жозефина должна нас интересовать.

Посмотрим на нее в этот трагический час: никогда ни одной женщине не представлялось случая выступить в более эффектной роли: уйти со сцены со своим императором.

После ужасных сражений Париж, а с ним и вся Франция, пали. Людовик XVIII мог возвратиться. Бонапарт обуздан Коалицией.

Об этом кричат на всех перекрестках, пишут в журналах. К тому же 3 апреля пала последняя надежда императора: он прижал к груди, вздымающейся от рыданий, бешенства и унижения, орлов своей гвардии. Третьего мая он пристал на английском фрегате «Необузданная» в Порто-Феррайо.

С этого дня Жозефине осталось жить всего двадцать шесть дней.

Что делала она в те дни, окутанные крепом поражения, что сделала она такого, что могло бы напомнить, что у Империи все еще есть императрица, и императрица, верная императору?

Двадцать девятого марта казаки отправляются в разъезды по окрестностям Рюэля, вдоль Сены. Испуганная Жозефина, зашив бриллианты в нижние юбки, бежит в Наварру. Она прибыла туда ночью 30-го.

Что она чувствовала? Об этом свидетельствует письмо, написанное ею знакомой 7 апреля:

«Я приехала сюда 30-го, а Гортензия со своими детьми два дня спустя. Она столь же страдает и столь же огорчена, как и я. Сердца наши разбиты всем происходящим, особенно неблагодарностью французов. Журналы полны самых ужасных оскорблений. Если вы их не читали, лучше и не надо, они причинили бы вам боль.

Император, кажется, посылал в Париж маршалов Нея и Макдональда и герцога Виченцкого, предлагая свое отречение от престола в пользу Римского короля, но предложение не было принято.

До сих пор Эвре и Наварра спокойны, но не сегодня, завтра нам угрожает неприятельский визит. Можете ли вы поверить, что герцог Рагузский перешел на их сторону с корпусом, которым командовал?..»

И больше ни слова об императоре.

Она озабочена собственной судьбой. Не падут ли и на нее преследования, направленные на императора, ведь она императрица? Но тут же явилась спасительная мысль. Она отвергнута, разведена, разлучена, она – жертва Наполеона. В этом залог ее свободы. Но как объяснить это тем, от кого зависит ее участь?

И тут, о счастье, император Александр, не без влияния Талейрана, предложил Жозефине вернуться в Мальмезон. Она прибыла туда 15 апреля. «Мать принца Евгения возвратилась в Мальмезон» – таково официальное известие.

По прибытии туда ее первой заботой было написать Талейрану, избравшему во время падения своего государя путь, покрывший его бесчестием в глазах потомства. Жозефина благодарит за возможность вернуться в Мальмезон и рассказывает о том, что произвела перемены, каких требует ее новое положение. «Положение»! Вот слово, которое она считает подходящим. А вообще же она желает узнать «намерения правительства» и готова на всё, о чем ее могут попросить. Но ее не просят ни о чем.

Неожиданный поворот в судьбе Жозефины. Ее навещает император Александр, победитель императора Наполеона.

Что влекло Александра в Мальмезон, что заставляло свидетельствовать уважение, рассыпаться в фамильярностях высшего тона, снисходить до утонченных любезностей? Жозефина ли, Гортензия ли притягивали его, та или другая, или обе вместе? Он сохранил эту тайну. Дамы тоже.

Жозефина в эти дни мотала больше, чем когда-либо.

В Мальмезоне непрерывные празднества и гости. Это «уже не та печальная и молчаливая резиденция, где в безвестности и немилости прозябала отвергнутая императрица. Взгляд благоволения, брошенный на нее с высоты величайшего из тронов Европы, как плодотворный луч, вернул жизнь, движение, веселье туда, где до того царили горькие сожаления, мрачные печали и горести, считавшиеся неутешными». Пусть это слова памфлета, но на этот раз памфлет говорит рядом с ложью и правду.

Что касается приглашенных, они без конца пересуживают хозяйку. «Жозефина, – говорит один пруссак, – имеет все прелести и прикрасы старой непотребной женщины».

Жозефина заказывает себе у Леруа туалетов на 6000 франков. Ведь нужно же почтить «московита». Пусть он увезет на память о ней эту камею, подаренную папой, и эту севрскую чашу с портретом, подарок императора!

Александр не остается в долгу и отвечает любезностью за любезность: отныне французская императрица в Мальмезоне получает для охраны казачий пикет. Ее охраняют, а не сторожат… «Никто тогда не удивлялся такой малости», – замечает де Вогюэ. Такой малости?

Жозефина вполне счастлива в окружении русского императора, этого «северного медведя», австрийских и прусских принцев, великих имен Англии. Это дает ей уверенность в прочности своего положения.

Не должна ли она также позаботиться о Евгении? Оставят ли ему его итальянское вице-королевство?

Через Александра Жозефина вступила в переписку с Тюильри. И скоро Евгений предстал перед королем. Людовик XVIII принял месье де Богарне и ради сына забыл пагубные мысли, какие могли быть с 1789 до 1794 года у его отца. К тому же этот отец был гильотинирован. Одним поводом больше приветить сына. «Принц Евгений прибыл вчера в Париж. Он был принят его величеством в три часа пополудни», – разнеслось по Парижу.

А через несколько дней – еще сообщение: «Русский император отправился в замок Сен-Лё, близ Монморанси. Его императорское величество обедал там с принцем Евгением, его матерью и сестрой». Как удачно составлен протокол – Жозефина просто мать, а не императрица…

Наконец, Евгений получает гарантии, а Гортензия – титул герцогини Сен-Лё, она, принцесса Империи!

Лавалетт приписывает эту награду инициативе Александра. Но не забудем, что Лавалетт был приближенным Гортензии. По его словам, именно Александр выпросил этот фиктивный титул для дочери Жозефины: «Людовик XVIII не решился прямо отказать императору. Но Блакас, министр короля, отнесся к этому с таким неудовольствием, что Александр приказал своему адъютанту, которому было поручено доставить ему грамоту о пожаловании Гортензии титула герцогини, не уезжать из Тюильри и даже ночевать там, пока он ее не добьется».

Допустим. Но если Гортензия не ходатайствовала сама, то должна ли она была принять подарок?

Впрочем, к чему искать оправданий, у нее никогда не было ничего общего с Наполеонидами и она осталась кем была: де Богарне. К тому же у нее перед глазами были примеры в ее же семье: Пьер-Жан-Александр де Таше, пенсионер Шамборского сената, проголосовал 1 апреля за лишение Наполеона короны и был возведен, в награду за это, Людовиком XVIII в пэры Франции. Да, это получше титула графа Империи, полученного им в 1804 году.

Но Провидение неумолимо.

14 мая на обеде у дочери в Сен-Лё Жозефина схватила простуду.

24-го в Мальмезоне был назначен обед в честь короля Прусского. Жозефина появилась на этом обеде улыбающейся. Ей удалось скрыть болезнь под маской креольского очарования, которое ее никогда не покидало и которое придавало ей мягкую покоряющую других прелесть.

Она же с Александром открыла бал.

После бала Жозефина отправилась в сад. Лавалетт рассказывает, что она говорила с Александром об императоре. Что они говорили о нем? Не узнал никто.

В тот же вечер Наполеон, пленник, лишенный короны, подъезжал к Оранжу, направляясь на остров Эльба.

На другой день Жозефина не встала с постели. Началась лихорадка. Однако в эти часы Жозефину волновало одно – Александр не должен увидеть ее такой…

«В день своей смерти она пожелала, – говорит мадам де Ремюза, – чтобы на нее надели очень элегантный капот, потому что она думала, что русский император приедет навестить ее».

Он и приехал, но в спальню не пошел.

Там на большой резной золоченой кровати в форме лодки с вензелем «Ж», украшенной в головах двумя лебедями, а в ногах – двумя рогами изобилия, под балдахином, расписанным золотыми красками, со спускающимися полукруглыми занавесями из индийской кисеи, расшитой золотом, уже агонизировала Жозефина.

28-го доктора признали гнилостное воспаление. Это дало Баррасу повод сказать, что на агонию Жозефины смотрели, «как на настоящее гниение, как на преждевременное разложение, следствие жизни, обуреваемой интригами и снедаемой развратом».

29– го в полдень без криков, без конвульсий Жозефина умерла. Казалось, что специально для нее придумали выражение: «Отошла в вечность». Она именно отошла.

В действительности болезнь Жозефины была гриппом.

Но от гриппа ли она умерла?

Монгальяр считает, что Жозефину отравили по приказу Талейрана, выступавшего в тайном сообщничестве с Людовиком XVIII. Она знала слишком много!

Во время Директории Жозефина участвовала вместе с Баррасом в бегстве дофина из Соборной башни. А обладая этой государственной тайной, запятнавшей права Людовика, не делалась ли она опасной для тех, кто захватил престол? Но это только версия.

30– го произвели вскрытие тела Жозефины и составили протокол, который удостоверял, что смерть наступила в силу естественных причин. Но что за доказательство – официальный протокол? Иногда он как раз противоположен правде.

Бальзамирование обошлось в 2619 франков 20 сантимов. После чего труп положили в свинцовый гроб, а его упрятали в дубовый гроб.

В тот же день газеты сообщили о смерти Жозефины: «Мать принца Евгения умерла сегодня в полдень в своем замке Мальмезон от болезни, сначала выразившейся в форме катаральной лихорадки, принявшей вдруг столь вредный характер, что больная умерла на третий день. Она столь же набожно, сколь покорно приняла все напутствия Церкви.

Жозефина имела печальное утешение умереть на руках дочери и сына, с которыми была столько времени в разлуке. За несколько часов до смерти она с удовольствием подумала, что многочисленные семейства, которые она имела счастье облагодетельствовать, вспомнят о ней. Казалось, эта надежда сильно смягчила ее горесть».

Итак, ее «пресса прекрасна», как и ее агония.

Тело остается выставленным до 2 июня. Около него неиссякающая толпа. Дефилирует «весь Париж», любопытствующий и роялистский. С утра до вечера по усопшей звонят на маленькой колокольне Рюейля, столь любимой императором во времена Консульства.

Всё обито, задрапировано прекрасными тканями. В церкви этих драпировок на 15 703 франка 75 сантимов.

Красивые похороны. На похоронах толпа и избранное общество. Ряды казаков. Фельдмаршал Сакен и генералы русского генерального штаба по приказу Александра сопровождают траурное шествие

Где же Гортензия? В Сен-Лё. Где Евгений? В Сен-Лё. Больны! Они так говорят. Пусть. Во всяком случае Леруа поставил герцогине Сен-Лё траурных туалетов на 892 франка.

Прекрасная надгробная речь. Ее произносит монсеньор де Барраль, архиепископ Турский. Сколько добродетелей, оказывается, было у Жозефины! Как мир переживет утрату столь редкого сокровища!

Погребение совершилось в церкви Рюейля с особого на то разрешения.

Только спустя годы дети умершей позаботились поставить ей памятник. Они желают, чтобы он был великолепен, величествен. У Наполеона одна плита, а у Жозефины будут пилястры, фронтоны, статуи.

«Принц Евгений и его сестра считали должным настаивать на своем первоначальном решении, – пишет рюейльскому мэру шевалье Этьен Суланж-Боден, шеф кабинета принца Евгения, – и вы без труда поймете различные мотивы, долженствовавшие поддерживать их в первоначальном решении. Их благородный характер достаточно известен, чтобы оттолкнуть всякую мысль о мелочной бережливости…» Вот почему работы по возведению монумента, начатые в 1822 году, продолжатся три года и выльются в 70 482 франка. Но памятник-то как хорош!

Его белый мрамор, творение архитекторов Жиле и Дюбюка, возвышается по правую сторону от хоров. Коленопреклоненная статуя – произведение Картелье. Пользуются случаем напомнить, что в той же церкви покоится дядя Жозефины с материнской стороны, скончавшийся в 1806 году.

Здесь найдет упокоение и Гортензия. Она уснет под изваянием Огюста Барра, напротив Жозефины. А на плите будет выгравировано:

Наполеон?.. Правда, был один Наполеон… Но что общего у него с теми, кто зарыт здесь?