Он ничего не стоит, этот старый пенал, который я привез из Вайрона. Совсем ничего. Ты можешь бродить по рынку весь день и все равно не найдешь ни одной живой души, которая дала бы за него свежее яйцо. И, тем не менее, он содержит...

Хватит.

Да, хватит. Меня тошнит от фантазий.

Ничего не делать — это талант, которого у меня нет. Я знаю нескольких людей, которые обладают им в превосходной степени, например один из моих здешних писцов. Они могут, если захотят, сидеть или даже стоять часами без дела и без мыслей. Их глаза открыты, и они видят виток перед собой, но видят его только так, как видят глазки картофеля.

Серьезно, владельцы глаз воспринимают виток, но он ничего не значит для них. Шелк однажды сказал, что мы подобны человеку, который видит только тени и думает, что тень быка — это бык, а тень человека — это человек. Эти люди наоборот. Они видят человека, но видят его как тень, отбрасываемую листьями ветки, колеблемой ветром. Или, по крайней мере, они видят его таким, если он не кричит на них или не бьет их.

Я никогда не бил писца, о котором упоминал (его зовут Хуп), хотя и испытывал сильное искушение. Пару раз я кричал на него или спрашивал, что он написал до того, пока чернила еще не высохли на его пере. Но я никогда не спрашивал, как он может ничего не делать и как я могу научиться этому, на случай, если снова окажусь один в лодке на безветренном море. Я должен.

На такой лодке, как баркас, всегда найдется с полдюжины мелких дел. Стоячий такелаж надо подтянуть здесь и там, хотя это просто. Может быть, стоит наклонить мачту немного больше — или немного меньше. В трюме не так много воды, но то, что есть, можно удалить, приложив небольшие усилия. Гарпун и моток лески, небрежно уложенные Шкурой два дня назад, могут быть уложены более аккуратно, и они займут немного меньше места. Один за другим я находил их, делал и старательно искал еще; я вынимал те немногие вещи, которые упаковал, и перекладывал и переупаковывал их — все, кроме нашей книги.

Закончив, я уселся, взял книгу, нашел путешествие Шелка к озеру Лимна с Синелью и стал читать о плакате, который они там видели, и о том, как он расстался с Синелью, которая нарисовала его портрет цветными мелками, как только он ушел, — все это было написано аккуратным и почти каллиграфическим почерком моей жены.

Как долго и усердно она трудилась, делая копию за копией, пока не сделала шесть экземпляров, хотя несколько человек требовали еще, и несколько других скопировали те, которые она сделала раньше (и, с самой дикой развязностью, сократили рукопись, одновременно добавив комментарии, причем их комментарии не всегда просто отличить от текста, а иногда вообще невозможно). Тогда она — ты, моя дорогая, — хотя уже и потратила большую часть года, чтобы удовлетворить то, что должно было казаться ей простой прихотью (как, впрочем, иногда и мне), начала и, тяжело поработав, наконец закончила вот этот седьмой самый прекрасный экземпляр, который с гордостью подарила мне.

Меня так и подмывало оставить его дома. Не потому, что я не любил его — любил, и почти наверняка любил слишком сильно; ни один человек не может быть настолько уверен в своем здравомыслии, чтобы позволить себе расточать на простой неодушевленный предмет страстную привязанность, которую каждый хороший человек в какое-то время испытывает к другому человеку. Любя его, я знал, что несу его навстречу смертельной опасности, когда решил отвезти его на Виток длинного солнца и подарить Шелку. Так оно и оказалось; я чуть не потерял его уже тогда, и он не остался со мной надолго. Я могу только сказать, что с самого начала знал о риске, решил встретить его с открытыми глазами, и очень этому рад.

Да, риск оправдался, и где Крапива, которая будет делать копию за копией начатого мной отчета о моих путешествиях, опасностях и счастливых побегах, этой «Книги Рога»? Но вы, конечно, должны подумать, что я отвлекся, оставил прежнего себя и наш неподвижный баркас далеко позади.

Ничего подобного, потому что именно тогда, когда я читал на баркасе при свете заходящего солнца, мысль о печати поразила меня с полной силой. Я читал (мне кажется), как Шелк наткнулся на камень, с вырезанным на нем изображением Сциллы, и мои мысли незаметно для меня перешли от резьбы по этому камню к вырезанным из тонкого камня картинкам для книг, как это иногда делали художники дома, а оттуда к вырезанию целых страниц — чем они хуже картинок? — страниц, которые потом можно было бы повторять снова и снова, и от этого к воспоминанию о посещении типографии с моим отцом, который снабдил ее владельцев бумагой и чернилами, не все из которых оказались полностью удовлетворительными.

Здесь я должен сказать, что мы с Крапивой обсуждали возможность печати задолго до того, как я написал о том, что произошло, когда Шелк остановился помолиться перед камнем с Сциллой. Мы обсуждали это, но оба быстро пришли к выводу, что будет гораздо легче изготовить вручную две или три копии — тогда мы предполагали, что больше не понадобится, — чем создать оборудование, необходимое для их печати, и изучить процесс. Сделав таким образом разумный вывод, что печать находится за пределами наших возможностей, мы отказались от всякой мысли о ней.

Теперь же я, видя с каким рвением покупались экземпляры Крапивы, опять подумал о том, чтобы напечатать их, но уже в совершенно новом свете: я знал, вне всякого сомнения, что мы могли бы продать двадцать или даже тридцать экземпляров в течение года, если бы только они у нас были.

Кроме того, мы могли бы также напечатать гораздо более короткий отчет о нашем отъезде из Cтарого Вайрона, отчет, который Ложнодождевик завершила незадолго до того, как ее забрала смерть. У ее внука была ее рукопись, и он позволял другим ее копировать. Конечно же, он позволит Крапиве скопировать ее, и по этой копии мы могли бы напечатать и продать по меньшей мере дюжину экземпляров. Кроме того, во Втором Урсе жил человек, который, как говорили, написал подобную книгу, хотя я никогда ее не видел. У нас была бумага, а также скромные навыки и инструменты, необходимые, чтобы сшить сложенные листы в книгу и переплести ее тонкими деревянными планками. Нам не нужно ничего, кроме печатного пресса, чтобы выгодно и по-новому использовать бумагу, которую мы уже делаем и продаем.

И это еще не все. Для печати десятков тысяч слов, несомненно, потребуются сотни многоразовых букв, а возможно, тысяча или больше. В мастерской, которую я посетил вместе с отцом, делали буквы, заливая расплавленный металл в металлические формы. (Это напомнило мне описание Синели о том, как делали головы талосов; я нашел и перечитал его.) Я помню, что видел, как женщина нагревала в железном ковше, висевшем над огнем, металл, который казался чистым серебром во время разливки; но отец сказал, что это был в основном свинец.

Это, в свою очередь, напомнило мне о разговоре неделей ранее с Сухожилием, который с удовольствием обсуждал оружие всех видов и был склонен читать лекции о нем. Я настаивал на том, что иглометы лучше подходят для здешних условий, чем карабины, хотя бы потому, что игла была простым, тонким цилиндром, не слишком отличающимся от короткого куска проволоки. Кроме того, у нас был карабин, из которого Крапива стреляла в пиратов, и, хотя само ружье было значительно проще игломета, для каждого выстрела требовалась отдельная гильза и множество других деталей, которые можно было использовать только один раз: капля специального химиката в крошечной медной чашке, взрывчатое вещество для приведения пули в движение, сама пуля и диск жесткой бумаги, сильно вощеной, чтобы запечатать оболочку — это последнее (сказал я) было единственным пунктом во всем списке, который мы могли предоставить сами.

Сухожилие не согласился:

— Какой-то человек в городе дал Утке пару иголок и сказал сделать несколько железных. И Утка их сделал. Он вырезал их из тонкого прута, который у него был, прокатал между раскаленными докрасна пластинами и отполировал. Он показал мне их и настоящие иглы. На вид новые ничем не отличались от настоящих. Я не смог их различить. Но когда ты вставляешь их в игломет, они не стреляют. Утка сказал, что можно с тем же успехом насовать туда соломинок.

Я начал было возражать, но Сухожилие перебил меня:

— Карабины бывают разные. Мы уже делаем карабины, которые работают. В той книге, которую вы с мамой написали, один из солдат говорит кому-то, что его пули сделаны из какого-то материала, о котором я никогда не слышал.

— Да, из обедненного урана, — согласился я. — Так сказал Шелку солдат.

— Ну, а я не знаю, что это такое. Но я знаю, что пули, которые делают в городе, свинцовые. Ты знаешь о серебряном руднике, который нашли в горах?

— Я знаю, что все говорят об этом. Я там не был, но звучит очень многообещающе.

— Ага. — На мгновение он замолчал, и я увидел в его глазах мечту найти такой рудник. — Нам нужно много всякого, и мы должны иметь что-то, что можно обменять на эти вещи, что-то такое, что не занимает много места на лодке и не портится. Серебро было бы идеальным решением. Шахтеры уже меняют его на все, что им нужно — например на инструменты для добычи руды и порох; ювелиры делают из него кольца и всякое такое, так что оно приносит им большой доход. Или можно просто поменять маленький серебряный слиток на железо, в двадцать раз тяжелее его. Серебро лучше, чем бумага, и все купцы хотят его.

— Ты хочешь сказать, что вместо обедненного урана в пулях можно использовать серебро? Или железо? Железо было бы дешевле, естественно.

Он покачал головой:

— В серебряной руде есть свинец. Он тяжелее серебра, поэтому их довольно легко разделить. Так что у нас здесь не только серебро, но и свинец, и это прекрасно работает. Ты не можешь обменять его, во всяком случае, сейчас, потому что он тяжелый, и никто не хочет его много. Но это металл, который можно скормить карабинам, и он у нас есть.

Из свинца можно отлить шрифт, или даже вырезать литеры вручную, если литье окажется трудным; свинец доступен и дешев. Нам не нужно было бы начинать с тысяч подвижных литер и печатать книгу. Большинство людей, которым нужна была наша бумага, покупали ее, чтобы писать письма. Мы могли бы — могли! — предложить им бумагу с изображением. Если бы Кабачок захотел, он мог бы получить бумагу с изображением кабачка, напечатанным зеленой или желтой краской. Люди, названные в честь птиц — Гагарка, Кречет или Утка, — могли иметь изображение соответствующей птицы. Крапива очень искусно рисовала и научила Копыто и Шкуру рисовать почти так же хорошо. Большинство женщин названы в честь цветов, а цветы было легко рисовать (Крапива иногда рисовала их для развлечения) и, значит, легко печатать.

Я был так возбужден этой перспективой, что стал бы расхаживать взад и вперед, если бы это позволили размеры баркаса. Как бы то ни было, я вылез на бушприт и махнул шапкой в сторону пустого, бурлящего моря и тусклой, далекой земли. Если охотящаяся птица и была впечатлена, то она не подала виду.

Возвращаясь к нашей книге (в которой я потерял место , где читал), я стал читать, как и раньше, часто отвлекаясь мыслями о книгопечатании и чудесных возможностях, которые оно предлагало, пока я не наткнулся на отрывок, который меня ошарашил, тот, в котором Шелк приносит Мир Паса талосу, которого он убил в туннелях. Многие молитвы и благословения уже вышли из употребления, но Крапива рассказывала мне о своей знакомой женщине, которая исписала молитвами дюжины листов нашей бумаги и развесила их по стенам своего дома, чтобы сохранить их. Другие могли бы сделать то же самое, и, без сомнения, некоторые уже сделали; но, печатая, такие вещи можно было не только сохранять, но и распространять.

Но и это еще не все. Его Высокопреосвященство патера Прилипала, с которым я надеялся поговорить снова, когда доберусь до города, имел экземпляр Хресмологических Писаний, который он привез из Вайрона, той самой книги, на которой я дал клятву. Это дало бы нам третий текст, намного длиннее первых двух; печатая и продавая отрывки из него, мы не только увековечили бы и сохранили то, что иностранцы называют Вайронезской Верой, но и распространили бы ее.

Эта мысль заставила меня задуматься. Если, как многие из нас думали, богов, которых мы знали в Витке, здесь нет, Вайронезская вера была ложью, не заслуживающей моего — или чьего-либо еще — доверия. В десятитысячный раз я всем сердцем пожелал, чтобы Шелк пошел с нами.

Тот Кабачок, которого я знал в детстве, был дородным, в хорошем смысле слова, толстым человеком, его объемистое тело обещало силу и придавало ему определенный командный вид. Он уже плохо держался на ногах и передвигался, хромая (как когда-то Шелк), при помощи трости; его лицо покрыли морщины, а оставшиеся волосы побелели. И все же я мог сказать ему, совершенно искренне, что он почти не изменился с тех пор, как мы вместе сражались с Тривигаунтом в туннелях. Он все еще был толстым, хотя и несколько менее энергичным, чем когда-то, и еще более властным.

Он был тем же самым человеком.

— Мне не нужно ничего говорить тебе, — сказал он. — Я знаю тебя, Рог, и знаю, что ты сделаешь все, что в твоих силах. Это все, что мне нужно знать. Но, может быть, тебе нужно поговорить со мной. Если есть что-то, что я могу тебе сказать, я скажу. Если тебе что-то надо, я тебе это предоставлю, если смогу, или найду того, у кого оно есть.

Я сказал ему, что приехал сюда главным образом за провизией и чтобы узнать дорогу, что мне пришлось оставить большую часть еды, которая у нас была, с моей семьей; и я напомнил ему, что он обещал попытаться найти кого-то, кто был в Паджароку и мог бы предоставить информацию из первых рук о лучших маршрутах.

— С едой проблем нет. — Он отмахнулся. — Я дам тебе бочонок яблок, немного сушеных продуктов, кукурузную муку и сухие дрожжи. — Он помолчал, задумавшись. — И ветчину тоже. Ящик вина и бочонок маринованной свинины.

Я сомневался, что мне понадобится так много, и сказал ему об этом.

— Лучше иметь еду и не нуждаться в ней, чем нуждаться в ней и не иметь ее. Как прошло путешествие?

Я пожал плечами:

— Я потерял свой гарпун.

— Я достану тебе другой, но это может занять день или два.

Мысли о левиафане не выходили у меня из головы, и я спросил, может ли он одолжить мне карабин, добавив, что я не могу позволить себе купить его.

Его кустистые брови взлетели вверх:

— Не игломет? У тебя был один в старые времена. Все еще есть?

Я покачал головой.

— Я достану тебе один. — Он откинулся назад, цыкая зубом. — Это может занять больше времени, не знаю сколько. Если другого выхода не останется, я отдам тебе свой. Сомневаюсь, что он мне когда-нибудь понадобится.

— Я бы предпочел карабин. Я слышал, что сейчас кто-то здесь делает их и патроны к ним.

Он поднялся с помощью трости, сказав:

— У меня есть пара в соседней комнате. Я покажу их тебе.

Это был гораздо больший дом, чем наш, хотя, по-моему, не такой крепкий. В комнате, куда он меня привел, стояли шкафы, несколько хорошо сделанных стульев и большой стол, заваленный бумагами. Я наклонился, чтобы посмотреть на них.

Он посмотрел на меня и поднял лист.

— Твоя работа. Почти все они. Купцы иногда продают бумагу, в основном с посадочного аппарата, если ты спросишь меня. Они были удивлены, узнав, что мы делаем собственную здесь, в Новом Вайроне. — Он усмехнулся. — На этот раз мы имеем в виду тебя. Я говорю им, что мы можем сделать карабины, и имею в виду Кречета, и мы можем сделать бумагу, и имею в виду тебя.

Он протянул мне лист и достал ключ:

— Мы можем сделать еще пару вещей, которые значат гораздо больше. Мы можем сделать бумажную фабрику, а также токарный и фрезерный станок для металла, которые достаточно хороши, чтобы позволить нам скопировать карабин. Но я им этого не говорю. Нам нужны продажи, а не конкуренты.

Я возразил, что он не получает никакой прибыли, когда я продаю свою бумагу.

Он улыбнулся:

— Иногда ты продаешь ее мне.

— Да, и я тебе очень благодарен. Ты — хороший клиент.

— А потом я продаю им пачку-другую. Я ничего не зарабатываю, когда Кречет продает свои карабины, во всяком случае не напрямую. Но это приносит сюда деньги, и рано или поздно я получаю свою долю. Как и другие. Ты ведь сам обрабатывал дерево, когда строил свою фабрику?

Я так и сделал и сказал об этом.

— А как насчет металла? Ты тоже это сделал?

— Другие сделали это для нас. Им пришлось продлить нам кредит, но мы погасили его некоторое время назад.

Ключ повернулся в замке, и дверь шкафчика распахнулась.

— Благодаря этому, ты мог изготовить бумагу, которую Кречет и его рабочие могли использовать, когда рисовали детали для этого карабина. Все взаимосвязано, Рог.

— Мне кажется, ты сказал, что они скопировали части карабина, который кто-то принес из дома.

— О, они так и сделали. Но лучше один раз измерить и нарисовать, чем продолжать измерять. Я не буду просить тебя рассказать мне, какой из них был сделан на старом месте, а какой здесь. Ты довольно легко можешь это сделать, как и любой другой человек, у которого мозги на месте. Но я хочу, чтобы ты взял их обоих в свои руки. Посмотри на них и скажи мне, думаешь ли ты, что один должен стрелять лучше, чем другой, и почему.

Я так и сделал, вначале открыв затвор каждого, чтобы убедиться, что он не заряжен.

— Новый немного жестковат, — сказал я. — Старый более гладкий и немного легче. Но я не понимаю, почему они не должны стрелять одинаково хорошо.

— Они действительно стреляют одинаково хорошо. Они оба мои, и я сочту за честь отдать тебе один из них, если ты этого хочешь. — Кабачок сделал паузу, его лицо стало серьезным. — Город должен тебе заплатить. Мы не можем, или почти не можем заставить тебя захотеть идти ради денег. Вопрос в том, будет ли Новый Вайрон через несколько лет богаче или беднее? И я не знаю. Но в этом все дело, а не в той болтовне о морали и тому подобном, которую несет старый Пролокьютор. Нам нужен Шелк по той же причине, по какой нам нужна лучшая кукуруза, и мы просим тебя привезти его сюда задаром.

Я выбрал только что сделанный карабин и сказал Кабачку, что для него мне понадобится какой-нибудь ремень.

— Ты не собираешься спорить со мной? Кальде Шелк поспорил бы, если ты спросишь меня.

— Не собираюсь, — ответил я ему. — Если родители достаточно бедны, дети голодают. Этого было бы достаточно для Шелка, и этого достаточно для меня.

— Что ж, ты прав. Если они достаточно бедны, родители тоже голодают. Этот твой парень сказал бы мне, что люди могут охотиться, но ты думал о том, что будет, если наполнять каждый живот здесь, год за годом, охотой. Им придется распределиться, и, когда они так сделают, каждая семья будет охотиться сама по себе. Больше не будет ни бумаги, ни книг, ни плотницких работ, потому что они будут каждые несколько дней переносить лагерь, а столы и прочее слишком тяжело нести. Очень скоро у них не будет даже вьючных седел.

Я сказал, что это не имеет значения, так как те, у кого есть лошади или мулы, съедят их через год или два, и он мрачно кивнул и опустился в кресло.

— Тебе нравится этот карабин?

— Да. Очень.

— Он твой. Возьми его на свою лодку, когда будешь возвращаться. Возьми вон ту зеленую коробку на нижней полке. В ней патроны из посадочного аппарата; она никогда не открывалась. Наши новые работают, но они не так хороши.

Я сказал, что все же предпочел бы новые патроны, и он указал на деревянный ящик, в котором лежало пятьдесят. Я рассказал ему о бумаге, которая была у меня на шлюпе, и предложил ее ему, чтобы компенсировать — по крайней мере частично — стоимость карабина и еды, которую он мне обещал.

Он покачал головой:

— Я отдаю тебе карабин и все остальное. Патроны, гарпун, яблоки, вино и так далее. Это самое маленькое, что я могу сделать. Но если ты дашь мне эту бумагу, я отдам все, что получу за нее, твоей жене. Ты хочешь, чтобы я это сделал? Или я могу придержать деньги для тебя, пока ты не вернешься.

— Отдай их Крапиве, пожалуйста. Я оставил ей совсем немного, а ей и Сухожилию скоро придется покупать ветошь и древесину.

Он посмотрел на меня исподлобья:

— Ты взял свою лодку, хотя я собирался отдать тебе одну из моих.

— Сухожилие построит новую, я уверен. Ему придется и, я думаю, для него будет хорошо иметь еще какое-то занятие, помимо управления нашей фабрикой, что-то такое, что будет расти под его руками. Это важно, особенно вначале.

— Ты глубже, чем кажешься. Это показывает и твоя книга.

Я сказал, что, надеюсь, достаточно глубок, и спросил, нашел ли он кого-нибудь, кто действительно был в Паджароку.

— Пока нет, но каждые несколько дней в гавани появляется новый торговец. Хочешь подождать?

— По крайней мере, день или два. Я думаю, что это стоит того, чтобы получить информацию из первых рук.

— Хочешь еще раз прочитать их письмо? Там нет ничего, что говорило бы, где это — мне, во всяком случае. Но ты можешь увидеть там что-то, что я пропустил, а на своем острове ты едва взглянул на него.

— Мне принадлежит только южная часть, треть или около того. Нет, я не хочу читать его снова, или по крайней мере не сейчас. Не мог ли ты попросить кого-нибудь скопировать его для меня, более четким почерком? Я хотел бы иметь копию, чтобы взять с собой.

— Никаких проблем. Мой клерк может это сделать. — Он снова пристально посмотрел на меня. — Почему тебя беспокоит мой клерк?

— Не беспокоит.

— Я знаю, что беспокоит. Я хочу знать, почему.

— Когда мы были в туннелях и на посадочном аппарате, и в течение многих лет после того, как мы приземлились, я думал... — слова не вышли из меня, и я отвернулся.

— Ты думал, что мы все здесь будем свободными и независимыми? Как ты?

Я неохотно кивнул.

— У тебя была ферма, у тебя и у твоей девушки. Твоей жены. Вы не смогли добиться успеха. Не смогли даже вырастить достаточно, чтобы прокормить себя.

Это слишком болезненно. На витке и так достаточно боли, стоит ли мне причинять себе еще больше?

На следующее утро я застал Мукор и майтеру Мрамор наслаждающимися солнцем перед их хижиной. При звуке моих шагов майтера благословила меня, как она благословляла наш класс в начале каждого дня в палестре, рекомендуя нас богу дня. И даже Мукор, к моему удивлению, сказала:

— Доброе утро.

— Доброе утро, — ответил я. — Ты вернулась. Я очень рад, что ты снова с нами, Мукор. Я счастливее, чем могу сказать. Ты нашла Шелка?

Она кивнула.

— Где он?

— Садись. — Она и майтера Мрамор сидели на одном нагретом солнцем камне; она скрестила ноги, а майтера обхватила руками голени.

Я сел на другой:

— Но ты нашла его? Он все еще жив? Пожалуйста, скажи мне. Я должен знать.

— Я нашла Шелка и долго оставалась с ним. Мы разговаривали три раза.

— Это замечательно! — Ясно, что он был жив; в это мгновение я мог бы вскочить и пуститься в пляс.

— Он попросил меня не говорить тебе, где он. Тебе будет очень опасно пытаться попасть туда, где он находится. Если ты найдешь его, это будет опасно и для него, и для Гиацинт. — Это было сказано без всякого выражения, как всегда говорила Мукор; но мне показалось, что в ее глазах, обычно таких пустых, мелькнула искорка беспокойства.

— Я должен, Мукор. Он нам нужен, и я дал слово, что постараюсь.

Она тряхнула головой, ее черные волосы взметнулись в разные стороны:

— Я рассказала Шелку все, что ты рассказал мне: здешние люди хотят, чтобы он пришел и возглавил их. Он ответил, что, если бы был их предводителем, то сказал бы им только одно: они сами должны руководить собой, говоря каждому мужчине и каждой женщине делать то, что, как он или она знают, должно быть сделано. Это его собственные слова.

— Но нам нужна милость богов!

— Когда-то ты знал, кому благоволят добрые боги, Рог, — тихо заметила майтера. — Я научила тебя этому, когда ты был еще совсем маленьким. Ты забыл об этом?

Несколько секунд я сидел и думал. Наконец я сказал:

— Мукор, ты передала Шелку то, что я сказал тебе, когда пришел.

Она кивнула. Ее глаза снова потускнели и устремились куда-то вдаль.

— Это моя вина, потому что я не объяснил ситуацию так полно, как должен был. На самом деле это дважды моя вина. Моя вина, что я не объяснил, и моя вина, что некоторые люди в Новом Вайроне хотят, чтобы Шелк был их кальде. То же самое, как мне сказали, происходит в Трехречье и некоторых других городах, и это тоже моя вина. Моя жена и я написали книгу, и ее читали гораздо больше и переписывали гораздо чаще, чем мы когда-либо мечтали.

— А как насчет женщин-труперов из Тривигаунта? — поинтересовалась майтера.

— Нет. Хотя их мужчины могут думать иначе. Но его хотят во Втором Урсе и в других городах, еще дальше отсюда. Я сказал, что мы с женой написали эту книгу, и это звучит так, как будто я пытаюсь разделить вину. Нет; наша книга никогда бы не была написана, если бы я не был полон решимости написать ее до того, как умру. Крапива увидела, как это тяжело, и предложила помощь, которую я с радостью принял. Но вина лежит только на мне.

Я ждал, когда заговорит Мукор, что почти всегда было ошибкой.

— Возможно, это было глупо, хотя тогда я так не думал. Это должна была быть книга о Шелке, Книга Шелка, и в основном так оно и получилось. Но вы обе в ней есть, как и генерал Мята и майтера Роза. Может быть, мне следовало сказать, что вы все трое там есть.

— Неужели? — спросила майтера.

— Да. Так же как и ваш сын, Кровь, нынешний Его Высокопреосвященство и инхуму, которого мы называли Его Высокопреосвященство патера Квезаль еще в Старом Вайроне. Капрал Кремень и патера Наковальня. Вы помните патеру Наковальня?

— Да, Рог. Да, помню. Мой муж считал его самым умным био витка.

Я слишком долго был вдали от нее, чтобы понять, улыбается она или хмурится.

— Но в основном в ней рассказывается о патере Шелке, — продолжал я. — Я пытался показать, каким хорошим и мудрым он был, как иногда ошибался, но никогда не был слишком горд, чтобы не признать, что он ошибался. А главное, как он никогда не сдавался, как продолжал работать ради мира с Аюнтамьенто и мира с Тривигаунтом, как бы плохо ни складывались дела и каким бы невозможным ни казался мир. Я считал, что такая книга поможет всем, кто ее прочтет, не только сейчас или в следующем году, но и еще долго после того, как мы с Крапивой уйдем. Крапива тоже так думала и хотела помочь создать подарок, который мы могли бы подарить детям наших детей и их детям.

Рука майтеры потянулась ко мне:

— Ты — хороший мальчик, Рог. Слишком живой и любящий озорничать, но добрый сердцем. Я всегда так говорила, даже когда мне приходилось пороть тебя.

Я поблагодарил ее:

— Но есть еще кое-что, майтера. Я чувствовал, что он заслужил это, заслужил книгу, рассказывающую всем, что он сделал, и я был уверен, что, если не запишу все, что я знал о нем, никто не запишет.

— Он заслужил твою дань уважения, дорогой, — сказала майтера, и Мукор добавила: — Да.

— Вот я и попытался. Это была большая работа для меня и еще бо́льшая для Крапивы, потому что она должна была копировать то, что я написал, снова и снова. Но когда мы закончили и я прочитал книгу так, как это сделал бы кто-то, кто не знал его, я понял, что не отдал ему должное, что он был больше, чем я смог показать. С тех пор как книгу начали читать, люди говорили нам, что мы преувеличили, что он не мог быть таким великим и хорошим человеком, каким мы показали его. Мы всегда знали, что правда на нашей стороне.

Майтера Мрамор фыркнула. Она унаследовала это фырканье от умершей майтеры Роза — выразительное выражение скептицизма и презрения:

— Ты считаешь, что должен пойти, потому что люди никогда не узнали бы о молодом патере Шелке, если бы ты и та девица не написали о нем.

— Да, считаю.

— Именно так я обычно обращалась с Мэгги, нашей служанкой. Каждый раз, когда она оказывала мне какую-нибудь маленькую услугу, я делала это ее работой и добавляла к ее обязанностям. О, я знала, что это было мерзко, но все равно это делала.

Надеясь опять вернуть ее, я спросил:

— Неужели, майтера Мрамор?

Она кивнула, и что-то в движении ее головы подсказало мне, что мои слова одобрила майтера Роза:

— Я говорила себе, что если она настолько глупа, что позволяет мне обращаться с ней таким образом, то она заслужила все, что получила. Я тоже была права. Палка о двух концах... Рог?

— Да, майтера. Я все еще здесь. Что?

— Ты больше ничем не обязан моей внучке и мне. Ты был очень, очень щедр с нами, и единственная помощь, которую моя внучка смогла тебе оказать, — это сказать, что ты должен помочь себе сам. Теперь мне нужно попросить тебя еще об одной услуге, которую я хочу почти так же сильно, как и новый глаз...

— Я добуду два, если смогу, майтера.

— Ты все равно собираешься ехать? Несмотря на то, что сказал патера Шелк?

Конечно, потому что был должен. Я уклончиво ответил, что на Витке длинного солнца есть много других вещей, которые нужны в Новом Вайроне.

— Мы должны быть реалистами, Рог. Ты реалист?

Я сказал, что старался быть им.

— Возможно, ты не сможешь найти для меня новый глаз, не говоря уже о двух. Я... я понимаю это. И ты тоже, я уверена.

Я кивнул и сказал:

— Я также понимаю, что, поскольку именно мы рассказали всем о Шелке, я должен вернуться за ним, когда он так нужен здесь. Добравшись до Нового Вайрона, я попросил у Кабачка копию одного письма, которое он мне показал. Вы помните Кабачка, майтера?

Ее старушечьи пальцы разгладили грязную черную юбку на тонких металлических бедрах:

— Я ходила в его лавку два раза в неделю.

— Он неплохой человек, майтера. На самом деле он очень хороший человек, судя по сегодняшним людям Нового Вайрона. Он стал моим хорошим и щедрым другом с тех пор, как я согласился вернуться за Шелком. Но когда его клерк пришел переписать это письмо, на нем была цепочка.

Она ничего не сказала, и я испугался, что она не поняла меня:

— Я не имею в виду драгоценности, золотую или серебряную цепочку на шее. Его руки были скованы цепями. На каждом запястье были железные браслеты, а между ними — цепь.

Она ничего не ответила. Как и Мукор.

— Они делают эти цепи достаточно короткими, чтобы человек, носящий их, не мог правильно стрелять из карабина. Он не может сдвинуть затвор, чтобы вставить новый патрон в патронник, не отпустив часть, которую держит его правая рука.

— Тебе не нужно больше ничего объяснять, Рог. Я имею в виду о карабине и цепях.

В любом случае, я это сделал. Возможно, я слишком долго прожил на Ящерице и видел мало людей, кроме тебя, дорогая Крапива, и наших сыновей.

— Я наблюдал, как он пишет, — сказал я, — переписывая его для меня, и не мог не заметить, как он старался держать цепь в руках, чтобы она не размазала его чернила. Это была не большая цепь, майтера. Это была совсем не тяжелая цепь, просто маленькая и легкая цепочка с семью маленькими звеньями. Люди, которые разгружают лодки, носят гораздо более тяжелые. Он, наверное, думает, что с ним обращаются по-доброму, и в каком-то смысле так оно и есть.

— Я все понимаю, Рог. Тебе не нужно больше ничего нам рассказывать.

— Однажды — это было два или три года назад — я разговаривал с одним человеком в городе, который хвастался, какая у него красивая девушка. Он даже предложил отвезти меня к нему домой, чтобы я мог ее увидеть.

— А ты пошел?

Да, но я отрицал это, еще одна ложь, которую мы говорим, сами не зная почему:

— Я спросил его, не мешала ли ему цепь заниматься любовью, и он ответил, что нет, он заставляет ее держать руки над головой.

— Это из-за отсутствия Шелка? Да, наверное, так оно и есть. — Майтера на мгновение замолчала. — Как Известняк. Дома Известняк был моим другом. Он был такой же, как и клерк, за исключением того, что ему не нужно было носить цепь. Хорошо, я понимаю, почему ты думаешь, что должен привести сюда Шелка. Я полагаю, что на твоем месте я бы тоже хотела его привезти.

— Даже если он этого не хочет? Он очень хотел поехать с нами, когда мы уезжали. Вы должны помнить об этом, майтера, — как сильно он хотел поехать с нами, как страстно желал. Он ненавидел все зло, которое видел в Витке, и, должно быть, надеялся, что на новом месте люди будут лучше.

Она ничего не ответила.

— Много лучше. Многие из нас. Вот что я должен сказать, потому что я один из них. Мы не так хороши, как он хотел бы, но мы лучше, чем были, во многих отношениях. Одна только мысль о том, чтобы начать все заново на новом месте, сделала Гагарку лучше, и если бы он и Синель приземлились здесь...

— На Зеленой, — отчетливо произнесла Мукор.

— Они приземлились на Зеленой? — Я нетерпеливо повернулся к ней. — Ты с ними там разговаривала?

Мой вопрос повис в воздухе, только волны шептали у подножия утесов.

Наконец я пожал плечами и вернулся к майтере Мрамор:

— Даже если они приземлились на Зеленой, майтера, они могут быть лучше, чем те Гагарка и Синель, которых мы знали, лучше, чем они когда-либо были дома.

— Я хотела сказать, Рог, что, даже если ты не сможешь вернуть мне новый глаз, ты все равно можешь сделать меня очень, очень счастливой.

Я заверил ее, что сделаю для нее все, что смогу.

— Мы согласились, что тебе будет трудно найти новый глаз. Это еще хуже, или, во всяком случае, я боюсь, что это может быть. Но если ты увидишь моего мужа, увидишь Кремня…

Я ждал.

— Если он еще жив, если ты встретишь его, я хочу, чтобы ты сказал ему, где я и как глубоко сожалею, что обманом заставила его жениться. Скажи ему, пожалуйста, что я не приехала бы сюда и не привезла бы сюда внучку, если бы могла встретиться с ним лицом к лицу. Попроси его помолиться за меня, пожалуйста. Ты сделаешь это для меня, Рог? Попросишь его помолиться за меня?

Естественно, я пообещал, что так и сделаю.

— Он вообще не молился, когда я была с ним, когда мы были... Это мучило меня. Это причиняло мне боль, и все же я знала, что он был открыт и честен со мной. Это я, та, кто молилась, лгала и опять лгала. Я знаю, что это может показаться нелогичным, но так оно и было.

Тут я, кажется, попытался сказать что-нибудь утешительное. Я больше не помню, что именно сказал.

— Теперь я ослепла, Рог. Я наказана, хотя и не слишком суровым наказанием. Ты скажешь ему, что я теперь слепа, Рог?

Я сказал, что непременно это сделаю, потому что постараюсь заручиться помощью Кремня в поисках новых глаз для нее.

— И где мы сейчас, моя внучка и я? Ты расскажешь ему об этой скале в море?

— Наверное, придется, майтера. Я уверен, что он захочет узнать.

Она молчала минуту или две, и Мукор больше ничего не говорила. Я встал, чтобы оценить силу и направление ветра. На западном горизонте не было никаких признаков плохой погоды, только ясное спокойное голубое небо.

— Рог?

— Да, майтера. Если Мукор больше ничего мне не скажет и не скажет патере Шелку, что я приду за ним, хочет он того или нет, я должен уйти.

— Еще мгновение, Рог. Не можешь ли ты уделить мне еще мгновение или два? Рог, ты же его знал. Как ты думаешь, может ли мой муж... может ли Кремень попытаться прийти сюда и убить меня? Способен ли он на это? Он?

— Ни в коем случае. — В глубине души я считал, что он придет или попытается прийти, хотя и не для того, чтобы причинить ей вред.

— Было бы лучше, если бы он это сделал. — Ее голос становился все слабее, пока она говорила; он был так слаб, что я едва мог расслышать ее за отдаленным шумом волн. — Я все еще пытаюсь делать вид, что забочусь о своей внучке, как я это делала, когда мы жили на нашей маленькой ферме и в городе. Но на самом деле она заботится обо мне. Это правда...

— Нет, — перебила ее Мукор, испугав меня.

— Вы не нуждаетесь в особой заботе, майтера, — сказал я, — и у вашей внучки не было бы бутылок с водой, которые я принес для нее, если бы вы не сказали мне, что они ей нужны. Вы заботитесь о ней.

Несколько секунд, которые тянулись бесконечно, майтера молчала; и только когда я уже собрался уходить, она сказала:

— Рог, можно мне коснуться твоего лица? Я хотела этого все время, пока ты был здесь.

— Если вам это доставит удовольствие, то и мне тоже, — сказал я ей.

Она встала, и Мукор встала вместе с ней; я подошел к майтере Мрамор и позволил ее рукам ощупать мое лицо.

— Ты стал старше.

— Да, майтера. Старше, толще и теряю волосы. Вы помните, каким лысым был мой отец?

— Это все то же милое лицо, хотя мне больно, что... что оно вообще изменилось. Рог, похоже, что ты не сможешь найти моего мужа или новые глаза для меня. Мы оба это знаем. Даже если так, ты можешь сделать меня счастливой, если захочешь. Ты можешь пообещать вернуться сюда после того, как попытаешься? Даже если у тебя не будет глаз, чтобы дать мне, и новостей о моем муже? И оставить мне экземпляр вашей книги, чтобы я могла иногда слушать о патере Шелке и патере Щука, и о старых временах в нашем мантейоне.

На кончике моего языка вертелась фраза, что она не сможет воспользоваться нашей книгой, но мне пришло в голову, что моряков, пришедших посоветоваться с Мукор, можно побудить прочитать ей отрывки. Я сказал что-то на этот счет, и она ответила:

— Мукор может прочитать мне ее, если захочет.

В очередной раз удивившись, я спросил:

— Ты умеешь читать, Мукор?

— Немного. — Казалось, она вот-вот улыбнется. — Меня научила бабушка.

— Естественно, она так и сделала. — Я был готов пнуть себя за то, что не предвидел чего-то столь очевидного.

— Если она не знает какое-то слово, — сказала майтера Мрамор, — она сможет произнести его по буквам, так что я смогу сказать его ей.

Любовь в ее голосе тронула меня; на один вздох я задумался, что бы ты сделала на моем месте, Крапива, но я слишком хорошо тебя знаю, чтобы сомневаться:

— Вы хотите, чтобы я принес вам экземпляр нашей книги, когда я вернусь из Витка длинного солнца, майтера? Из Витка?

— Если тебя это не слишком затруднит, Рог, — робко сказала она. — Ее руки оторвались от моего лица, чтобы обхватить друг друга. — Это... я была бы тебе очень признательна.

— Вам не нужно ждать. У меня есть экземпляр в моей лодке. Я вернусь через несколько минут.

Не успел я пройти и десяти шагов, как услышал за спиной стук ее палки. Я сказал ей, что она не должна идти, что я принесу ей книгу.

— Да. Да, я хочу, Рог. Я не могу просить тебя снова совершить это восхождение, и... и...

Она боялась, что я уплыву, так и не отдав его ей. Возможно, мне следовало бы рассердиться, что она так мало доверяет моему обещанию; но правда заключалась в том, как я уже тогда понял, что она так сильно хотела заполучить книгу, что не могла позволить себе даже малейшего риска, а дожидаться, когда я вернусь с ней, было бы слишком мучительно. Я взял ее за свободную руку, и мы вместе спустились по крутой тропинке.

Когда мы подошли к плоскому камню, на котором так таинственно появилась рыба, она спросила меня о баркасе, о его длине, ширине, о том, как управлять парусами, и так далее, и так далее; все это, я думаю, чтобы отсрочить восхитительное мгновение, когда она действительно будет держать книгу в своих руках, снова и снова отодвигая момент в будущее.

Я назвал ей все числа, которые она просила, и объяснил, как правильно управлять парусами, в зависимости от угла ветра к курсу; как ориентироваться по солнцу и звездам; чем управление груженой лодкой отличается от управления пустой, и многое другое. Пока я распространялся обо всем этом, появилась Мукор и остановилась на выступе на полпути вверх по утесу, настолько маленьком, что я до сих пор не замечал его. Я помахал ей рукой, и она помахала в ответ, но ничего не сказала.

Наконец я поднялся на борт, достал из каюты нашу книгу и, упираясь одной ногой на планшир, вручил ее майтере Мрамор — подарок от обоих авторов.

Сейчас кажется глупым писать, что ее лицо, лицо, составленное из сотен крошечных механизмов, осветилось счастьем. И все же это произошло:

— Рог! О, Рог! Это... это ответ на очень-очень много молитв!

Я улыбнулся, хотя она этого не увидела:

— И все они ваши, я уверен, майтера. Однако многие люди взяли на себя труд прочитать ее.

— Она такая толстая! И такая тяжелая! — Она благоговейно открыла ее, переворачивая страницы, чтобы пощупать бумагу. — Они исписаны с обеих сторон, Рог?

— Да, майтера. И почерк у моей жены довольно мелкий.

Она торжественно кивнула.

— Я помню почерк милой маленькой Крапивы. У нее был очень хороший почерк, Рог, даже когда она была совсем ребенком. Аккуратный мелкий почерк. Поначалу это может доставлять моей внучке трудности, но скоро она будет читать этот текст как печатный, я уверена.

Я ответил, что тоже легко понимаю его, и приготовился отчаливать.

— Мы все здесь, Рог? Милая старушка майтера Роза, майтера Мята и мы с внучкой? Патера, патера Щука и дети из палестры?

— Там очень много говорится о патере Шелке, — сказал я ей, — и совсем немного о патере Щука. Я боюсь, что большинство других учеников палестры даже не упоминаются, хотя я и Крапива появляемся довольно часто.

Я уже собирался попрощаться, но теперь, когда момент для этого настал, почувствовал, что мне так же неохота, как и ей:

— Вы помните, как я последовал за вами до ворот виллы Крови? Как я хотел пойти с вами, но вы не позволили?

— Ты был хорошим, храбрым мальчиком. Я не могла так рисковать твоей жизнью, Рог.

— Эта сцена там есть, — сказал я и отчалил. — Я уже ухожу. Помяните меня в своих молитвах.

— Я так и сделаю. О, я так и сделаю!

Я вздохнул и опустил в воду одно из своих новых весел с таким шлепком, что она наверняка услышала.

— До свидания, Рог. — Она прижала нашу книгу к груди. — Ты когда-нибудь вернешься? Пожалуйста?

— Когда достану для вас глаза, — сказал я ей и оттолкнулся. Маленькая бухта была так защищена утесами, что почти не было ветра; мне пришлось грести, чтобы приблизить баркас ко входу в нее, и только тогда грот начал наполняться ветром.

Я подбирал его, когда услышал длинный пронзительный свист Мукор, и поднял голову. Она указывала на баркас и на меня, ее левая рука была напряженно вытянута вперед; поскольку выступ, на котором она стояла, был намного выше верхушки мачты, ее изодранное платье и длинные жесткие черные волосы развевались на ветру. Всякий раз, когда я думаю о ней сейчас, именно эту картину я вспоминаю в первую очередь: она стоит на выступе, до которого добралась по почти невидимой расщелине позади нее, рука вытянута вперед, и лицо, похожее на лицо генерала Мята, сдерживаемой каким-то подчиненным и отдающей приказы войскам, которые она предпочла бы возглавить лично.

Мукор могла, как я пытался здесь показать, командовать десятью тысячами призрачных труперов; но в то время я не мог видеть ни одного. Затем до моих ушей донесся легкий звук с вершины скалы, и я понял, что ее жест ввел меня в заблуждение. Как и любой настоящий генерал, она указывала не на те силы, которыми командовала, а на их цель.

На вершине утеса я увидел маленькую темную фигурку, похожую на группу мальчиков или двух мужчин, стоявших на четвереньках. Она исчезла, а затем появилась снова, уже в полете, прыгнув с вершины утеса. На мгновение мне показалось, что ее цель баркас; она ударится об него и умрет. Однако фонтан воды взметнулся в пяти кубитах от кончика бушприта, и фигура исчезла, словно затонула, как камень.

В бухте закричала майтера Мрамор, ее голос был слышен, но неразборчив, эхом отдаваясь от скалы к скале. Мукор помахала рукой, но исчезла в расщелине слишком быстро, чтобы я успел помахать в ответ. Раньше я писал, что она не была высокой, но это заблуждение. Быть великим — не значит быть на ладонь или две выше восьми футов. За двадцать лет я сам повзрослел и даже постарел; но, подсознательно, я полагал, что Мукор все еще осталась тем подростком со сверхъестественными способностями, которого помнил.

Как же давно это было! Столько всего произошло с тех пор, хотя временами мне кажется, что это случилось с кем-то другим.

И все же я отчетливо помню Вайзера. Что, если завтра он явится в суд? Он спросит, добрался ли я когда-нибудь до Паджароку, и что я смогу ответить? «Да, но…»

Позвольте мне прояснить одну вещь, прежде чем я пойду дальше. Я не доверял Вайзеру полностью. Он казался купцом, мало чем отличающимся от десятков других, которые плавают вверх и вниз вдоль нашего побережья, начав, возможно, с груза железной кухонной утвари и обменяв ее на медные слитки, а потом обменяв слитки на бумагу и древесину в Новом Вайроне; такие купцы всегда в поисках груза, который принесет огромную прибыль, когда будет продан в их родном порту. Я боялся, что Вайзер может лгать, чтобы казаться более опытным путешественником, чем он был, или даже, что он может не хотеть, чтобы Шелка привезли сюда, по его собственным причинам. Теперь я знаю, что плохо думал о нем. Он был в Паджароку и дал мне лучший возможный совет.

Сегодня прибыли послы из далекого города. Он называется Скани — во всяком случае, я не могу лучше произнести его название. Послы — три седобородых человека, чинные и серьезные, но не лишенные чувства юмора, — приехали верхом на мулах в сопровождении тридцати или сорока пеших вооруженных слуг. Им сказали, что Шелк здесь, «правит Гаоном», и они хотели пригласить меня править и Скани.

Я объяснил, что не правлю (ибо на самом деле я не более чем советник здешнего народа) и что я не могу и не хочу брать на себя ответственность за два города, столь отдаленных друг от друга.

Затем они поставили передо мной несколько проблем, сказав, что это были судебные дела, возникшие в Скани в течение прошлого года, и попросили меня вынести решение по каждому и объяснить принципы, на основании которых я принимал решения. Вкратце: обе стороны вполне могли говорить правду так, как они ее видели. Тот, кто не может допросить их обоих, а также допросить свидетелей, не может и решение вынести; я так и сказал.

Я опишу один из этих случаев.

Как мы отчалили от лодки Стрика, Саргасс сказала:

— Они очень милые. Я хочу увидеть больше лодок. — От прозрачного ликера на ее щеках появились пятна румянца, а на губах — мечтательная улыбка, показавшаяся мне очаровательной. Я объяснил (я никогда не забуду этого), что море необъятно, и что на побережье есть только пригоршня городов, из которых могут приплыть лодки.

— Если бы мы с тобой вышли на этом баркасе на озеро Лимна в такой прекрасный день, — сказал я, — мы бы почти всегда видели дюжину парусов. Озеро Лимна — очень большое озеро, но это все равно только озеро. Это самый большой водоем рядом с Вайроном, но это не самый большой водоем рядом с Палустрией, потому что он совсем не рядом с Палустрией. Это море, наверное, самый большой водоем на всем витке. Кроме того, озеро Лимна находится недалеко от Вайрона, который является очень большим городом. Половина городов, о которых мы здесь говорим, можно было бы назвать деревнями, если бы они находились рядом с Вайроном. Я буду удивлен, если мы встретим кого-нибудь еще до того, как увидим землю.

Мне вспомнилась та маленькая речь сегодня днем, когда кто-то сказал мне, что я — младший бог; он имел в виду, что я разбираюсь во всем. Было бы легко ввести себя в заблуждение такими замечаниями, хотя и говорящий и его слушатели должны прекрасно знать, что они совершенно лживые. Они сделаны из вежливости, и никто не был бы более потрясен, чем люди, сделавшие их, если бы они узнали, что в логике они были бы приняты как суждения.

Я чуть было не написал: «когда я был в схоле». Я так привык говорить именно таким образом, словно должен. Если бы я заговорил о Крапиве, о строительстве нашего дома и фабрики или рассказал бы этим добрым, счастливым, почтенным людям, как мы, потерпев неудачу в качестве фермеров, преуспели в производстве бумаги, они бы взбунтовались.

Они взбунтуются; и, если меня не убьют во второй раз, умрут многие другие. У меня и так слишком много чего на совести; не думаю, что смогу вынести и это.

И люди не позволят мне уйти, даже если узнают, кто я на самом деле. Я имею в виду бедняков. Если не считать Хари Мау и некоторых других, мало кто из важных людей, завсегдатаев моего суда, действительно нуждается во мне и ценит меня, но таких много среди крестьян-фермеров и членов их семей, особенно жен и детей. По крайней мере, так считают многие.

Возможно, это не так. Мужчины спокойнее в своих похвалах, менее эмоциональны, как и следовало ожидать. И все же они привязаны ко мне, во что у меня есть все основания верить. Женщины и дети видят во мне председателя совета, важного человека, более богатого и могущественного, чем те важные люди, которые угнетают их, того, кто поможет им в трудную минуту. Мужчины видят справедливого судью. Или, если не справедливого судью, то судью, который стремится быть справедливым. Шелк (я имею в виду настоящего Шелка) очень высоко ценил любовь. Конечно, он был прав. Любовь — это чудо, волшебное зелье, акт теургии или даже непрекращающаяся теофания. Ни одно слово не является слишком сильным, и на самом деле ни одно слово не является достаточно сильным.

Но любовь — это последняя потребность группы, а не первая. Если бы она была первой, то таких групп не могло бы быть. Справедливость — вот первая потребность, раствор, который связывает вместе деревню, городок или даже город. Или экипаж лодки. Никто не стал бы участвовать в делах группы, если бы не верил, что с ним будут обращаться справедливо.

Эти люди обманывают друг друга при каждом удобном случае — по крайней мере мне так кажется, временами. Под Длинным солнцем ими правили сила и страх перед силой. Здесь, на Синей, нет ни силы, ни страха, достаточных для того, чтобы править. На самом деле нет ничего, кроме нашей книги и меня. На Витке длинного солнца они верили, что раджан лишит их жизни за малейшее неповиновение, и были правы. Здесь, в их новом городе, они должны верить, что каждое мое слово и каждый мой поступок порожден заботой о них и о справедливости. И в этом они тоже должны быть правы.

Что будет с ними, когда я уйду? Долгое время я не мог думать об этом. Теперь, когда я могу, ответ очевиден. Как и в Новом Вайроне, они будут воровать, обманывать и тиранить, пока один важный человек не поднимется выше всех остальных. Он не будет запугивать и обманывать, а возьмет все, что захочет, и убьет всех, кто ему противостоит. Он будет их новым раджаном, и их первоначальный город, со всеми существенными деталями, будет перенесен из Витка в этот прекрасный новый виток, который мы называем Синяя.

Но пока я здесь. Они не могут не видеть, что я не делаю ничего такого, чего не мог бы сделать один из них. Корыстолюбие необходимо каждому начинанию и каждому человеку — или мне так кажется, хотя я совершенно уверен, что майтера Мрамор будет страстно спорить. Они должны понять, что любое их действие, которое делает их город хуже, неизбежно идет вразрез с их собственными интересами.

Это была круглая долина, полностью свободная от зрелых деревьев, которые составляли лес на горных склонах; вместо них ее заполняли кустарники, виноградные лозы и молодые деревца, которых не было на склонах. Деревца были зелеными, пышными и насыщенными атмосферой новизны, которую я действительно не могу описать, но сразу же почувствовал. После многочасового подъема по безвоздушному древнему лесу мы словно очнулись от самого глубокого сна — на нас вылили ведро холодной воды.

— О! Смотри! Смотри! — воскликнула Саргасс и прижалась ко мне. В ее голосе чувствовалось удивление и даже благоговение; но дрожала она от страха, и в тот момент я не знал причины всех трех.

— Стены, Рог. Их стены. Разве ты их не видишь?

Я моргнул и взглянул, потом снова моргнул, и только тогда смог разглядеть изогнутую линию кладки, практически погруженную в поднимающийся поток листьев.

— Я знаю места в море, где есть такие стены, — сказала мне Саргасс приглушенным голосом. — «Подводные», ты бы сказал.

Я начал спускаться, за мной неохотно последовала Саргасс и еще более неохотно Бэбби.

— Люди, такие как ты и я, люди из Витка, не могли построить эти стены, — сказал я. — Они слишком старые.

— Да…

— Это Исчезнувшие люди. Должны быть они. Неподалеку от Нового Вайрона есть одно место, но я не думаю, что оно такое старое, как это. А Сухожилие говорит, что нашел в лесу алтарь. Я говорил тебе об этом. — Мне ответило молчание, я оглянулся через плечо на Саргасс и получил полный страха кивок.

— Алтарь Сухожилия, вероятно, изначально находился в какой-то часовне, святилище или в чем-то в этом роде. Это — намного больше, чем бы оно ни было. — Я остановился, едва не споткнувшись о барьер из разбитого стекла, чуть выше моей лодыжки.

— Ты хотел вернуться. — Страх сквозил в ее голосе. — Я тоже. Давай вернемся прямо сейчас.

— Через минуту. — Стекло было темно-синим, но казалось более прозрачным, чем самое чистое стекло из Трехречья. Я поднял кусок с абсурдным чувством, что он покажет мне место, каким оно было сотни, а может быть, и тысячи лет назад. Но долина, которую я видел сквозь этот осколок синего стекла, казалась более ярко освещенной солнцем, чем та, которую я видел невооруженным глазом.

— Здесь ничего не осталось, — пробормотала Саргасс. — Это старые, разрушенные, сломанные вещи, которые никому больше не нужны, даже деревьям.

— Что-то долго не давало деревьям расти здесь, — сказал я ей. — Какой-то химикат, который они положили в землю, или, может быть, просто очень твердая, толстая мостовая под этой почвой. Не может быть, чтобы прошло много лет с тех пор, как она сдалась. Посмотри на эти молодые деревья. Я не вижу даже одного, которому больше десяти лет. — Она молча покачала головой.

— Я пытаюсь угадать, как работает это синее стекло. Как будто оно видит больше света от Короткого солнца, чем мы, и показывает его нам. Вот, смотри.

— Я не хочу этого делать. — Саргасс снова покачала своей прекрасной головой, на этот раз упрямо. — Я не хочу смотреть на их деревья, и я не хочу смотреть через их стекло. Мы с Бэбби возвращаемся к твоей лодке.

— Если бы мы могли... — От удивления я уронил стекло, которое разбилось у моих ног.

— Что там?

Говоря это, я смотрел вниз, в долину, и, благодаря голубому стеклу, увидел движение. Я указал на него карабином:

— Этот куст задрожал. Не большой, а маленький рядом с ним. Там, внизу, какое-то животное, довольно большое.

— Не надо!

Я сделал шаг вперед, но Саргасс схватила меня за руку:

— Позволь мне сказать тебе, что я думаю. Пожалуйста?

Я кивнул.

— Я не думаю, что они вылили на землю какое-то... лекарство, или под почвой камень, или что-то еще в этом роде. Мне кажется, здесь они продержались дольше.

Для меня это было новой мыслью, и, полагаю, на моем лице отразилось удивление.

— На этом маленьком острове, так далеко от всех остальных жителей суши. Они долго чинили стены, красили их, выкапывали деревья и дикие кусты. Десять лет, так ты сказал?

— Да. — Еще один куст, чуть дальше от нас, чем первый, слегка дрогнул, словно призрак движения, который было бы легко не заметить.

— Десять лет назад они сдались. Их осталось слишком мало, или это требовало слишком много работы, которая не имела смысла. Я знаю, ты считаешь меня глупой...

— Нет, — ответил я ей. — Ты наивная, но это совсем другое.

— Ты думаешь, я глупая, но я могу думать о людях, таких как мы? Двуногих людях, как ты, я и все люди на той лодке: мы бы жили здесь, и больше никого нигде не было. Какое-то время мы бы чинили наши лодки и стены, которые построили, а потом кто-то умер, и стало больше работы для всех тех, кто остался. И кто-то еще умрет. И очень скоро мы бы остановились, но мы не будем мертвы, не все из нас. Последний из нас еще долго не умрет.

— Хорошо, — сказал я ей. — Если это один из Исчезнувших людей, я не стану в него стрелять. И в нее. Но мне бы очень хотелось их увидеть. — Я не верил, что это так, и был совершенно прав.

Несколько минут, показавшихся мне целым часом, я рыскал по кустам, а Бэбби бежал за мной по пятам; потом из укрытия выскочил зеленый олень и помчался прочь, прыгая и петляя, как обычно. Бэбби тут же бросился за ним, визжа от возбуждения.

Я вскинул к плечу карабин и успел сделать один быстрый выстрел. Олень сбился с шага и упал на колени, но меньше, чем за один вздох, снова вскочил на ноги, резко свернул вправо и побежал. Он исчез в кустах, и я побежал за ним, забыв о своей усталости, ведомый взволнованным хунч-хунч-хунч Бэбби!

И внезапно провалился в темноту.

Когда я пришел в себя, уже почти настал тенеспуск. Потом я долго лежал на спине, изредка открывая глаза и снова закрывая их, глядя и не думая о том, что видел. Небо потемнело, появились звезды. Я помню, как увидел Зеленую прямо над своим обращенным к небу лицом, а потом уже видел не ее, а только невинные звезды, которые убежали от нее, но вернулись, когда она исчезла.

Примерно в это время я почувствовал холод. Я знал, что мне холодно, и хотел бы, чтобы это было не так. Возможно, я двигался, потирая себя руками или обнимая себя и дрожа; я не могу быть уверен. Сверкающие глаза и острые лица приходили и уходили, но я не просил о помощи и не получал ее.

Меня согрел солнечный свет. Я держал глаза закрытыми, зная, что смотреть на солнце будет больно. Когда оно исчезло, я открыл их, чтобы посмотреть, что с ним стало, и увидел знакомую волосатую маску Бэбби, смотрящую на меня через край ямы. Я снова закрыл их, а когда открыл в следующий раз, его уже не было.

Думаю, вскоре после этого я пришел в себя. Я сел, замерзший, полный боли и жуткой жажды. Словно мой дух ушел и оставил мое тело незанятым, как это было на Зеленой; но в этом случае он вернулся, и мои воспоминания (какими бы они ни были) были воспоминаниями тела, а не духа. Снова наступил день, возможно, полдень. Я сидел среди земли и опавших листьев в яме глубиной около двенадцати кубитов.

(Мой собственный рост, надо сказать, в то время составлял три кубита и две ладони — гораздо меньше, чем сейчас. Глядя на стены ямы, пока еще было достаточно светло, я оценил их высоту — в три-четыре раза больше моего роста.)

Стены были сделаны из гладкого камня, который не был ни коркамнем, ни гранитом, ни чем-либо другим, с чем я был знаком. Местами он отвалился, и сквозь отверстия виднелась голая земля, густо покрытая гравием. Это дало мне надежду выбраться, но когда я попытался встать, то почувствовал такую слабость и головокружение, что чуть не упал, и опять быстро сел.

Вполне возможно, что яма с самого начала была задумана как ловушка, но я не верю, что это так. Мне кажется, что это было все, что осталось от какой-то постройки Исчезнувших людей, возможно, подвал башни или что-то в этом роде. Башня (если она вообще когда-либо существовала) рухнула много веков назад, разбросав свои обломки по долине и оставив эту яму собирать осенние листья и несчастных вроде меня. В конце концов коварные лозы заволокли отверстие, соткав нечто вроде циновки, которую я разорвал в клочья, когда упал. Несколько длинных прядей все еще свисали с края, и мне казалось, что я мог бы выбраться с их помощью, если бы только мог дотянуться до них; но я был, как уже сказал, настолько слаб, что даже не мог стоять.

Странно, но в ту ночь я не спал, хотя проспал так долго — по меньшей мере три дня — после падения. Я не спал, но сидел, дрожа, и пытался сгрести для себя подстилку из листьев, чтобы согреться или хотя бы не замерзнуть, найдя среди них свой карабин, чистые кости и черепа нескольких мелких животных — инструменты гадания, в которых я читал свою собственную судьбу. Я молился; и с интервалом в час или около того стрелял из карабина в воздух, надеясь, что Саргасс услышит выстрелы, где бы она ни была, и поймет, что я все еще жив. Когда осталось всего два патрона, я решил приберечь их до тех пор, пока не появится хоть какая-то надежда, что рядом кто-то есть.

(До тех пор, пока я не услышу ее голос, я полагаю; но на самом деле я слышу ее сейчас, хотя она так далеко.)

Тогда — пообещал я себе — я сделаю еще один выстрел, и, если он тоже не сработает, останется последний патрон.

Наступило утро, а с ним тепло и новое лицо, которое смотрело на меня через край ямы. В то время я думал, что это лицо мальчика или маленького человека.

— Так вот ты где, — сказал владелец лица. Он встал, и я, должно быть, увидел, что он голый. Возможно, я осознал, что он вообще не человек, но если и так, то это не произвело на меня особого впечатления.

Еще мгновение, и, к моему изумлению, он спрыгнул с края ямы, приземлился рядом со мной и сказал:

— Я хочу вытащить тебя.

Без сомнения, это было сказано с иронией, но я ее не услышал. Прибыл мой спаситель.

— Мне это сделать?

По логике вещей я должен был бы сказать, что он попал в такую же ловушку, как и я; естественно, я не сказал ничего подобного.

— Пожалуйста, — сказал я и, кажется, кивнул. — Пожалуйста, помоги мне, если можешь.

— Могу, если ты мне позволишь. Ты позволишь?

Без сомнения, я снова кивнул.

Он подошел к моему карабину — миниатюрная, бесполая фигура. Поднял его, перезарядил и приставил к плечу, целясь в солнце, а может быть, только в край ямы.

— Я не могу использовать его, Рог, — сказал он, — но ты можешь.

— Будь поосторожнее. — Мой голос превратился в слабое карканье и казался голосом незнакомца. — Предохранитель снят, а ты зарядил новый патрон.

— Я знаю. — Он ухмыльнулся мне, и я увидел складывающиеся клыки, которые доходили почти до его подбородка. — Ты можешь убить меня этим. Все, что нужно сделать, — направить его на меня и нажать на курок. Разве не так?

— Я не собираюсь.

— Твой последний шанс исчезнет. — Он снова усмехнулся, проверяя один тонкий клык на подушечке большого пальца, словно желая увериться, что он достаточно острый.

— Я знаю, — сказал я.

Он рассмеялся — веселый, радостный мальчишеский смешок:

— Ты знаешь, кто я?

— Я знаю, что ты. Ты это имеешь в виду?

— Но не кто?

К тому времени я уже был уверен, что он пришел убить меня. Я уставился на листья.

— Я твой лучший друг, единственный друг, который у тебя есть на всем витке, Рог. У тебя есть другие? — Он сел лицом ко мне, положив карабин себе на колени.

Мне нечего было сказать, и я промолчал.

— Ты ненавидишь меня и наш народ. Ты ясно дал это понять, когда я посетил твою лодку. Почему ты нас так ненавидишь?

Я подумал о Сухожилии, бледном и едва дышащем на маленькой кровати, которую мы сделали для него, но сказал:

— Я не буду ненавидеть тебя, если ты вытащишь меня отсюда. Я буду очень благодарен тебе.

— Почему ты так ненавидел меня, когда проснулся и обнаружил меня на твоей лодке?

Прошло много времени, прежде чем я заговорил, по крайней мере минута; но он, казалось, был готов ждать весь день, и наконец я пробормотал:

— Сам знаешь.

— Нет, — он покачал головой. — Я знаю, почему вы, люди Синей, не любите нас, и это прискорбно, хотя и понятно. Но я не знаю, почему ты, индивидуум по имени Рог, так ненавидишь меня.

Я промолчал.

— Меня. Не мою расу в целом, а меня; а ты ненавидишь, и я это чувствую. Почему Рог ненавидит меня? Я пока не буду называть себя. Я еще не определился с именем, а времени у меня предостаточно. Но почему ты ненавидишь меня?

— Я не ненавижу тебя, — настойчиво сказал я. — Я испугался тебя на баркасе, потому что знал, что ты пришел за кровью.

Он ждал.

— Я знаю достаточно о вас, инхуми, чтобы испугаться в десять раз больше. Я знаю, что вы очень сильные, умеете плавать лучше, чем мы, и летать. Я также знаю, какие вы умные.

— Ты действительно знаешь, какие мы умные? Скажи мне. Я бы с удовольствием послушал.

— Ты говоришь на моем языке так же хорошо, как и я, и мог бы заставить меня поверить, что ты — один из нас, если бы захотел. Один из вас был нашим Пролокьютором на Витке длинного солнца. — Я заколебался. — Мне нужно объяснять, кто такой Пролокьютор?

Он покачал головой:

— Продолжай.

— Он притворялся дряхлым стариком, но видел всех насквозь и раз за разом оставлял в дураках наше Аюнтамьенто. Он перехитрил и всех нас тоже. Мы никогда не сомневались, что он был человеком.

— Понимаю. Он был хитрым врагом, который почти уничтожил тебя. — В глазах инхуму вспыхнул огонь, видный под определенным углом и казавшийся почти желтым пламенем.

— Нет, он не был моим врагом, он был моим другом. Или, во всяком случае, он был другом Шелка, и я тоже был другом Шелка. — Я был истощен и измучен болью и не думал о том, что скорее всего этот инхуму никогда не слышал о Шелке.

— Ты хочешь сказать, что ненавидел этого человека за то, что он подружился с твоим другом?

— В моих устах это прозвучало слишком просто.

— Большинство вещей очень просты.

— Патера Квезаль вообще не был человеком, но мы этого не знали. Он был одним из вас, и он пил кровь!

— Я бы хотел поговорить с ним.— Инхуму, казалось, говорил в основном сам с собой.

— Он мертв.

— О. Действительно. Вы набросились на своего друга и убили его, когда узнали, что он один из нас?

Я хотел сказать, что хотел бы этого, что было бы чистой правдой; но гораздо больше я хотел — отчаянно хотел, на самом деле, — вырваться из ямы:

— Нет. Мы ничего не знали, пока он не умер. Его застрелили люди из Тривигаунта, с которыми мы сражались, и он умер от раны. — Это тоже была чистая правда.

— Значит, теперь ты ненавидишь его за то, что он пил твою кровь и обманул тебя, и эта ненависть перешла на меня? И это все?

— Ты пил кровь Бэбби.

— Твоего хуза? Да, я так и сделал. Что еще?

И я действительно начал рассказывать ему:

— У меня есть жена и дети...

— Я знаю. На острове, который называют Ящерица, или Остров Ящерицы.

Наверное, я разинул рот.

— Ты ответил на мои вопросы, так что я отвечу и на твой. Когда я был на твоей лодке, сирена, которая была с тобой, сказала, что вы говорили с людьми на другой лодке. Ты помнишь это?

— Сирена? — Я был сбит с толку и не в состоянии думать. — Ты имеешь в виду Саргасс?

— Если мы примем это имя как ее собственное.

— Она очень красивая. — Я попытался сглотнуть, хотя рот был суше, чем ладони. — Но она не... не соблазнительница. Она еще очень молода.

Он улыбнулся. К тому времени я и забыл, что они могут улыбаться.

— Давай забудем, что я употребил это слово. Молодая дама, которая была с тобой, сказала, что вы говорили с другой лодкой.

— Ты не мог узнать о нас только из этого.

— Конечно, мог. И узнал. Я нашел лодку, которая была недалеко от твоей, и поговорил с людьми на ней. Они, естественно, приняли меня за одного из вас, и я дал им ценную информацию, которую выдумал. В ответ они назвали мне твое имя и имя твоей жены, а также сообщили, куда вы направляетесь. Не так уж много городов, где человека можно было бы назвать Рог. Я отправился в Новый Вайрон, который был ближе всего. Мы можем летать, знаешь ли, намного быстрее, чем твоя маленькая лодка может плыть. Я навел там еще кое-какие справки, и у меня не возникло никаких проблем.

Если мое лицо и не было мрачным в этот момент, то оно лгало; я был очень близок к тому, чтобы вырвать у него свой карабин и убить его:

— Ты причинил вред моей семье?

— Нет. Я пролетел над твоим островом и посмотрел на твой дом и бумажную фабрику. Иногда меня разбирает любопытство, как и любого другого. Я увидел там женщину, стоящую на берегу и смотрящую на море, женщину более старую и несколько более простую, чем твоя новая жена. Я не причинил ей вреда и не думаю, что она видела меня. Этого достаточно?

Я кивнул.

— Прекрасно. Возьми свое оружие обратно, ладно? — Он передал мне мой карабин. — Я не могу им пользоваться, а ты можешь, так что лучше возьми его себе.

Оцепенев, я взял его и поставил на предохранитель.

— Ты не собираешься стрелять в меня? — Он поднял руки в жесте притворной капитуляции.

— Да, не собираюсь.

— Ты что-то вспоминаешь. Я чувствую это. Не хочешь рассказать мне, что это такое?

— Ничего особенного. — У меня болела голова, и надежда, которая дала мне новую жизнь на минуту или две, угасла. Должен ли я сунуть дуло в рот? Это может быть лучшим способом.

— Расскажи мне, пожалуйста.

Возможно, это был шок от того, что один из этих монстров сказал «пожалуйста»; какова бы ни была причина, я так и сделал:

— Я вспомнил, как женщина по имени Синель однажды рассказала Крапиве о мужчине, голодном каторжнике по имени Гелада. Он был в туннелях. По всему Витку длинного солнца, где я когда-то жил, под землей тянутся ужасные туннели.

— В них был Гелада, — подсказал мне инхуму.

— Он хотел сбежать. Все хотели. У него был лук, но Гагарка, мужчина, который был с Синель, сказал, что Гелада не будет стрелять в них, потому что они были его единственным шансом. Без них ему никогда не выбраться.

— И я так сказал. Я уже говорил все это раньше, и ты должен был слушать. Если я вытащу тебя, это будет ужасно опасно для меня, не так ли? Если только я сначала не избавлюсь от этого карабина и твоего ножа. — Лицо у него было как у рептилии, хотя лоб был выше; голос принадлежал молодому человеку — моему сыну.

— Нет, — ответил я ему. Я был слишком подавлен, чтобы спорить. — Если ты освободишь меня, я никогда не причиню тебе вреда. Никогда, ни по какой причине.

Он встал:

— Я ухожу, но хочу, чтобы ты о кое-чем подумал. Мы могли бы убить вас, всех вас. Мы сильнее, как ты сказал, и можем летать. Наша раса старше вашей и научилась таким вещам, о которых вы даже не можете мечтать. Поскольку вы ненавидите нас и убиваете, когда можете, почему мы этого не делаем?

— Полагаю, вы хотите нашей крови.

— Вот именно. Вы — наш скот.

Я ожидал, что он полетит, но он взобрался по гладкому каменному краю ямы, как белка взбирается на дерево, и это выглядело так легко, что на мгновение я почти вообразил, что могу сделать это сам. Мой большой палец был на предохранителе, но без него я не мог спастись. Я также не мог отделаться от воспоминаний о том времени, когда Сухожилие еще не родился, а Копыто и Шкура даже не помышляли об этом: однажды мы с Крапивой лихорадочно пытались освободить чужую корову из трясины в тщетной надежде, что хозяин отдаст ее нам, если нам это удастся.

Потом он исчез, а я, используя карабин вместо костыля, поднялся на ноги и был настолько глуп, что попытался выкарабкаться так, как это сделал он, борясь до полного изнеможения и не поднимаясь даже на половину своей головы.

Я снова охотился. Несколько человек, захватившие дикий скот, пригласили меня пойти с ними, и я из любопытства нашел для этого время. Эта охота сильно отличалась от охоты на скот — бойня, настолько кровавая, что могла удовлетворить любое количество авгуров.

Мы охотились за барахтунами, самой ценной дичью в округе, и самой трудной для охоты. Тишина из восьми-десяти животных находилась не более чем в лиге от города, но нам пришлось проделать долгий путь, свернув с прямой дороги и пройдя по труднопроходимой местности, чтобы приблизиться к ним с подветренной стороны. Все говорят, что барахтуны никогда не остаются в том месте, где на них охотились, и могут пройти сорок лиг или больше, прежде чем снова остановятся.

У меня, как и у всех остальных, был карабин, и хотя, отправляясь в путь, я не имел ни малейшего намерения воспользоваться им, я вскоре понял, что мне придется это сделать, если представится такая возможность, иначе Килхари[22], Хари Мау и другие члены нашего отряда решат, что я их предал.

Килхари поставил нас широким полукругом, подальше от тишины (так называется стадо), сказав, что когда мы увидим приближающихся к нему загонщиков, то сможем немного приблизиться. Я попросил его поставить меня в самое худшее место, объяснив, что я одолжил свое ружье, наполовину слеп, давно не стрелял и так далее. Он поставил меня последним, на один из концов полумесяца, сказав, что это были худшие места. На самом деле они были лучшими, как я подозревал в то время и убедился сегодня вечером.

Я примерно час простоял на своем посту, после чего заметил приманку. Это были двое мужчин в плетеной фигурке молодого барахтуна, покрытого шкурой. Они медленно и осторожно продвигались по открытому, болотистому лесу, часто отворачиваясь от более густых зарослей, где, как считалось, должна быть тишина, чтобы лучше прикрыть спрятавшихся за ними загонщиков. Их часть охоты является самой опасной, а также наименее славной, потому что настоящий барахтун часто нападает на ложного, а у них нет ни карабинов, ни возможности стрелять из них, даже если бы они были. Эти двое должны полагаться на загонщиков, находящихся позади них.

Их постепенное продвижение, должно быть, заняло большую часть следующего часа. Мне не терпелось посмотреть на огромных зверей, о которых я так много слышал по дороге, и я тоже двинулся вперед, пробираясь сквозь высокую жесткую траву, хотя и не так далеко, как приманка и загонщики, время от времени вставая на цыпочки, чтобы лучше видеть. Ожидание было почти невыносимым.

Совершенно неожиданно из травы поднялись два загонщика и выстрелили поверх спины плетеной фигуры. До этого момента я не мог разглядеть барахтунов, но как только раздался грохот карабинов, густые заросли деревьев и кустарника, казалось, взорвались и из них выскочили двадцать или больше огромных темно-серых зверей с высокими рогами.

И исчезли. Это было чуть ли не самое удивительное из того, что я когда-либо видел. В какой-то момент эти огромные животные, вдвое больше обычной лошади и в шесть раз тяжелее ее, бешено бросились врассыпную. В следующее мгновение они исчезли. Несколько охотников стреляли на некотором расстоянии от меня, но я не видел ничего, во что можно было бы стрелять.

Я не помню, что увидел, как молодой бык поднялся из серп-травы, хотя, наверное, так и было. Помню только, что прижал ружье к плечу и нажал на спусковой крючок, без страха и боли пролетел по воздуху, а потом один из охотников (это был Рам[23], чье имя, боюсь, звучит так, словно он из моего собственного Вайрона) помог мне подняться. Оглядываясь назад, я понимаю, что это было похоже на мою охоту в Земле Огней, но, конечно, я не думал об этом до сегодняшнего вечера.

Очень желая, чтобы Бэбби был с нами, я сказал Раму, что мы должны выследить напавшего на меня барахтуна, что я стрелял в него с очень близкого расстояния и уверен, что ранил его. Он засмеялся, показал пальцем, и через несколько секунд полдюжины мужчин собрались вокруг мертвого барахтуна, который не пробежал и десяти шагов, как рухнул. Так как два или три охотника часто опустошали свои обоймы, чтобы убить одного из этих животных, это был необыкновенный выстрел. Что касается меня, то я порвал бриджи и получил несколько больших синяков здесь и там, но в остальном чувствовал себя хорошо.

Эти охоты только иногда бывают успешны, и даже одно убитое животное считается достижением. У нас было двое, одно убито загонщиками (как правило, самыми опытными охотниками и лучшими стрелками), второе — мной; поэтому мы вернулись в город как герои. Мне придется воздержаться от всякой охоты в будущем, если я хочу сохранить завоеванную репутацию.

Во всяком случае, сегодня вечером у нас большой пир, и все, кто принимал участие в охоте, получили свою порцию мяса. Я извинился и ушел, как только началась серьезная пьянка — именно так у меня появилась возможность писать. Шкура, У-образный рог, кости и особенно большие клыки — все они высоко ценятся и будут проданы. Я получу деньги за свое животное и, поскольку они мне не нужны, надеюсь использовать их на благотворительность.

А часть из них, дорогая Крапива, я надеюсь использовать, чтобы соединиться с тобой. Они уже практически перестали наблюдать за мной, и я ничего не делаю, чтобы пробудить их подозрения.

Без сомнения, я написал слишком много о нашей охоте, которая может представлять для тебя мало интереса; но я хотел добавить в отчет этот рассказ, пока факты еще свежи в моей памяти. У меня была и другая цель, которую я надеюсь прояснить, если завтра у меня будет время для хорошего сеанса.

С блоком и снастями, с Крайтом и Саргасс, тянувшими веревку вместе со мной, и Бэбби, толкавшим корму и поднимавшим ее плечами, мы смогли вытащить баркас на берег. Когда дальше двигаться было некуда, я убрал блок, взял карабин и несколько серебряных украшений и привязал нос и корму баркаса к карликовым, но крепким на вид деревьям.

После этого я взобрался на самую большую дюну, какую только смог найти, чтобы изучить широкое плоское пространство песка, заросшего темно-зелеными спутанными кустами. Пейзаж выглядел не слишком обещающим, но я напомнил себе, что среди величественных деревьев острова дичи не было совсем, в то время как в развалинах, которые казались не более обещающими, чем этот пейзаж, мы подстрелили зеленого оленя.

Прошло несколько минут, прежде чем до меня дошло, что я действительно стою на том, что сам назвал Тенеспуск — впервые мои ноги прочно стоят на неведомом западном континенте, на котором ждал Паджароку с его работающим посадочным аппаратом. Позади меня на юге лежало море, а на востоке я тоже мог видеть море. Далеко на севере я тоже мог различить его отблеск, или думал, что могу. Но на западе земля расширялась, поднимаясь так высоко, что я вспомнил о доме, где далекие земли на севере и юге изгибаются вокруг солнца и наконец смыкаются над головой, превращаясь в величественные небоземли.

— Это большая страна, — медленно произнес Крайт у моего локтя.

С бо́льшей убежденностью, чем я чувствовал, я сказал ему, что мы найдем в ней Паджароку, и очень скоро.

Он пожал плечами:

— Я помогу всем, чем могу.

— Тогда я уверен, что прошлой ночью ты узнал что-то ценное.

— Нет. — Ветер трепал его свободную одежду, и он дрожал, выглядя таким же замерзшим, как и я.

— Но ты снова ел. Когда ты вернулся, ты долго говорил об этом и удивлялся, что место, где так мало людей, может обеспечить такую хорошую охоту. У тебя не было возможности поговорить с кем-нибудь?

— Тебе бы больше понравилось, если бы я голодал.

Я не позволил втянуть себя в ссору:

— Ты нашел здесь кого-то. Людей, чьей кровью питался.

— Только не здесь, а там, дальше. — Он указал на запад.

— Разве ты не спрашивал их о Паджароку? Ты был должен. Что они сказали?

Он покачал головой:

— У меня не было возможности никого ни о чем спросить. Они все спали.

— Хорошо, — сказал я.

— Да, она была хороша. — Он ухмыльнулся, хотя и не показал клыков.

Позади нас, у подножия дюны, на которой мы стояли, Саргасс крикнула:

— Разве ты не собираешься охотиться?

— Через минуту! — сказал я ей. — Я собираюсь спуститься с другой стороны!

— Встретимся с тобой там!

Я снова повернулся к Крайту:

— Я хочу, чтобы ты остался здесь и охранял шлюп. Сделаешь?

— С удовольствием, если ты скажешь мне, почему ты был доволен, что я не спросил дорогу.

— Потому что меня предупредили, что люди, дружески настроенные по отношению к городу, введут нас в заблуждение, если мы спросим, где он находится. Эти люди не любят чужаков, даже когда они люди.

Крайт снова усмехнулся, поглаживая подбородок, который он сформировал для себя этим утром:

— А один из нас — нет.

Настала моя очередь пожать плечами:

— Мелкая деталь.

— Я согласен, Отец. Мы такие же люди, как и вы, что бы это ни значило. Разве ты не хочешь знать, где люди, которых я нашел?

— Я хочу знать гораздо больше. — Я попытался рассмотреть его лицо, но отвернулся от сверкающих глаз. Если он решил обмануть меня, я ничего не мог с этим поделать. — Но для начала достаточно и этого. Где же они?

Он снова указал на запад:

— Видишь вон то ущелье в горах?

Я молча кивнул. До него было не меньше десяти лиг.

— Там протекает небольшая речка, которая течет прямо к нам. Если присмотреться, то сквозь ветки деревьев кое-где можно увидеть блики солнца, сверкающие на ней.

Я попытался, но мои глаза были не такими острыми, как у него.

— У них есть шалаш на берегу, там, где земля выравнивается и вода замедляется.

— Спасибо, — сказал я. — Ты можешь сказать мне, куда течет река после этого?

Он покачал головой:

— Погружается в землю, может быть. Здесь все довольно песчаное. Но я не знаю, и она может впадать в море. Я не проследил за ней.

— Мы собираемся поохотиться здесь на зеленых оленей и на все, что найдем, что можно подстрелить и съесть. Что ты думаешь о наших шансах?

Он помедлил, оглядывая однообразное пространство густо разросшихся кустов и низкорослых деревьев, как и я раньше:

— Не очень хорошие, но я могу ошибаться.

— Ты видел какую-нибудь дичь?

Он снова покачал головой.

— Что ты видел? Я имею в виду здесь, где мы сейчас находимся.

— В основном деревья. — Прежде чем я успел остановить его, он начал спускаться по дюне к баркасу. Я понаблюдал за ним пару мгновений, затем вскарабкался и соскользнул вниз с другой стороны, достигнув подножия как раз вовремя, чтобы встретить Саргасс и Бэбби, которые обошли дюну кругом.

— Я собиралась забраться туда вслед за тобой, — сказала она, — но этот песок ранит мои ноги, а наш Бэбби тонет в нем. Песок, который полон острых маленьких камней, должен находиться под водой. Ты смог что-нибудь увидеть оттуда?

— Всякие вещи, — сказал я ей, имея в виду больше, чем просто ландшафт, который осматривал. — О некоторых из них я не хочу говорить. По крайней мере, пока.

Я почесал бороду:

— Саргасс, я собираюсь охотиться на западе, а это означает, что мы будем довольно долго идти почти параллельно берегу, постепенно углубляясь вглубь континента. Чем ближе мы подойдем к горам, тем лучше будет охота. Ты все еще хочешь идти?

Она кивнула, и мы отправились в путь.

Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как я написал все это о голове ломбыка. Я могу гадать — сколько дней или сколько недель, — но какое это имеет значение? Неделя войны — это год, месяц войны — целая жизнь.

Меня ранили. Вот почему я снова здесь, и вот почему у меня был досуг прочитать так много из этой ткани полуправд. (Неправд, которые я говорил себе.) И именно поэтому у меня есть свободное время, чтобы писать.

Моя рана пульсирует. Врач дал мне маленький горшочек с какой-то грязной липкой дрянью, которую я должен жевать, — засохший сок какого-то растения. Когда я жую ее, моя рана становится барабаном, тихо бьющим очень далеко, но я не могу думать. Все сливается воедино, танцуя с Саргасс в клубящихся волнах моей мысли и приобретая невообразимые краски — свет свечи играет на слепом лице Хряка, который ест суп; Бэбби бросается на дьявольскую рыбу; Крапива кричит от боли и облегчения, когда Шкура выходит вслед за Копытом. Если бы сейчас я взял щепотку из розового фарфорового горшка, стена этой комнаты покраснела бы от моей жалости к себе.

Я не верю, что писал это раньше при свете дня. Почему бы не сказать, что именно поэтому я не заметил, как много в отчете лжи.

С чего начать?

Сегодня ничего о моих путешествиях с Саргасс и Крайтом. Я должен слишком много рассказать о том, что произошло недавно. Давайте начнем с войны.

Написав слова «И тогда я уеду домой», я выбросил последнее перо Орева. Сейчас я пишу серым гусиным пером, как и другие люди. До наступления великого дня — дня, когда я смогу покинуть это место, — так много нужно написать, и я даже не знаю, с чего начать.

Этот маленький мальчик, внук садовника, сказал, что я — Решатель. Одна из задач, которые я должен решить (одна из самых маленьких и наименее важных), — сколько я должен записать, прежде чем уйти. Поскольку я всецело намерен унести этот отчет с собой, ты можешь сказать: не имеет большого значения, что я решу; но я наслаждаюсь определенной законченностью в таких вещах, чувством завершенности. Ясно, что я не могу записать все, но я надеюсь довести это до точки, в которой посадочный аппарат оставил Синюю. На посадочном аппарате было много дней, которые я предпочел бы забыть. Конечно, лучший способ — закончить до того, как доберусь до них; и после этого я больше не буду писать.

Но, прежде чем начать, я должен написать о том, что мы втроем сделали прошлой ночью. Это, по крайней мере, не займет много времени. Все шло, как и планировалось — Вечерня принесла записку и так далее. Главный садовник вышел нам навстречу, ведя за собой тощую и послушную старую корову. Мы пошлепали по лужам через теплый дождь. Поднять камень оказалось гораздо труднее, чем я предполагал, поскольку я видел, как четверо рабочих без особого труда справлялись с этими камнями. Не думаю, что мы с садовником справились бы без помощи Вечерни. И даже с ней мы едва справились. Он копал. Он копает всю свою жизнь и знает свое дело.

Я наполовину ожидал найти там труп, что-нибудь вроде высохшей звездузы, кого-то вроде Крайта. Но мы нашли инхуму, и она больше походила на мумифицированные останки ребенка. Возможно, она пыталась заставить меня думать, что она человек, как это обычно бывает, даже когда я поднял ее из могилы. Если так, то вышло у нее ужасно.

Мы с Вечерней попытались поговорить с ней. (Я хотел, чтобы Вечерня осталась на страже, но дождь лил так сильно, что я едва мог разглядеть корову. Она не cмогла бы видеть, как кто-то приближается, пока он не влетел бы в нее.) Это было безнадежно; инхума была слишком слаба, чтобы произнести хоть слово. Я посадил ее на спину коровы и прижал ее рот к шее несчастного животного. После этого я вымыл руки дюжину раз.

Она кормилась, как нам показалось, очень долго, промокшая и дымящаяся, как и мы трое. Она стала немного крупнее и, возможно, немного светлее, хотя это было нелегко определить при свете потрескивающего фонаря Мехмана; но это было все.

Затем…

Я сомневаюсь, что смогу зримо перенести на бумагу то, что произошло — мне бы хотелось, чтобы ты увидела это так, как видели мы. Два события произошли одновременно, но я не могу писать о них одновременно: одно должно быть первым, а другое — вторым. Крапива, ты когда-нибудь прочтешь это? Что ты обо мне подумаешь?

Дождь прекратился мгновенно, как это здесь часто бывает. В какое-то мгновение дождь лил. В следующее — падали только те капли, которые стекали с крыш лавок вокруг рыночной площади. В это мгновение инхума соскользнула со старой коровы и исчезла, когда ее ноги коснулись камня. На ее месте стояла женщина чуть выше Вечерни, изможденная женщина с горящими глазами, чей безволосый череп каким-то образом создавал впечатление гладких рыжеватых волос. Я надел ей на шею цепь, щелкнул замком и на мгновение ощутил под пальцами нечто совершенно иное.

— Ты, наверное, удивляешься, почему мы тебя освободили, — сказал я.

— Нет. — Она посмотрела вниз, в могилу, в которой была заточена. — Разве вы не хотите закопать ее до того, как кто-нибудь увидит?

Мы так и сделали, и еще до того, как работа была завершена, Вечерня и я чуть не выпрыгнули из кожи, когда Мехман уронил лопату. Я намеревался поговорить с инхумой там, но предполагал, что дождь будет продолжаться; было бы безумием делать это, когда дождь прекратился. После недолгого обсуждения мы решили пойти в коттедж Мехмана, расположенный в дальнем конце моего сада.

Корова все усложняла; она была слишком слаба, чтобы стоять. Мехман оставил бы ее там, где она была, но я и слышать об этом не хотел, желая, чтобы не осталось ничего, что привлекло бы внимание к этому месту. Наша пленница предложила вернуть немного крови, которую она взяла, но, как бы меня ни обманывала ее внешность, ее глаза сказали мне, что она задумала, и я не позволил ей этого.

В конце концов мы перенесли корову в мой сад, закрыли калитку и оставили ее лежать. Сегодня утром Мехман должен отвести ее в конюшню и сказать конюху, что я решил взять ее к себе и ухаживать за ней. Это то, что иногда делают здесь благочестивые люди.

Он и Вечерня ждали снаружи, пока я объяснял инхуме то, что узнал от Крайта на Зеленой. Закончив, я постучал в окно, и они снова вошли.

— Ты сделаешь все, что мы тебе скажем, если я тебя отпущу? — спросил я инхуму. — Или мне следует выполнить свою угрозу?

Она ничего не ответила, закрыв лицо руками — голая, безволосая, похожая на рептилию тварь в женском обличье, лишенная на мгновение всей своей гордости. Мехман и Вечерня поставили свои стулья на полшага позади меня и сидели молча, наблюдая за ней.

— Предупреждаю тебя, что, если ты этого не сделаешь, я распространю свои знания повсюду. Мне поверят, потому что я здесь правитель.

Лицо, которое она подняла, снова было женским, красивым и порочным:

— Чего ты хочешь от меня? — Ее глаза были зелеными, а если и не зелеными, то казались такими.

— Ты быстро соображаешь. — Я тоже сел, вытащил меч и положил его на колени.

— Раньше. Терпимо. — Ее костлявые плечи поднимались и опускались, гораздо более узкие, чем у Саргасс, и более худые, чем когда-либо у нее были. Почти скелет.

Мехман встал, вспомнив о своих обязанностях хозяина:

— Ты окажешь мне честь, выпив чаю, Раджан?

Видя, что это доставит ему удовольствие, я кивнул и попросил принести мне миску теплой воды, мыло и чистое полотенце.

— Чай для рани? — Он поклонился Вечерне; когда я только что приехал, мне и в голову не приходило, что моим женам будет присвоен титул правителя Тривигаунта.

Вечерня кивнула и улыбнулась, Мехман снова поклонился и поспешил прочь.

— Я бы спросил тебя, как долго ты пробыла в земле под этим камнем, если бы думал, что ты знаешь, — сказал я нашей пленнице, — но я не понимаю, как ты могла бы это знать.

Она покачала головой:

— Годы, я думаю.

— Как и я. Твоему слову можно верить?

— Добровольно данному тебе? Да.

— Тогда дай мне слово, что ты сделаешь все так, как я тебе прикажу.

Она тряхнула головой еще энергичнее, так что цепь звякнула и задребезжала:

— Моя клятва ничего не будет стоить, пока я буду носить эту штуку. Убери ее, и моя клятва свяжет меня.

Я достал ключ, но Вечерня поймала меня за руку.

— Ты удивился, поняв, что я не хочу знать, почему ты... ты... — начала инхума.

Возможно, ее эмоции были притворными, хотя я в этом сомневаюсь.

— Я не была свободна. Ты запер эту штуку у меня на шее. Забери.

Жестом приказав Вечерне оставаться на месте, я это сделал.

— Я буду повиноваться тебе во всем, Раджан, — заявила инхума. Она потерла шею, словно цепь натерла ее, и я смог увидеть почти незаметные чешуйки там, где должны были быть поры. Я взглянул на окно и увидел, что оно уже не черное, а серое.

— Ты даешь мне в этом слово? — сказал я.

— Да. — Даже зная, что ее пустые нефритовые глаза и впалые щеки были более чем наполовину иллюзией, я пожалел лицо, которое увидел. — Даю тебе слово, если только ты не прикажешь мне вернуться в то место живой смерти.

— Не прикажу. И когда ты выполнишь задание, которое я тебе дам, отпущу на волю.

Вечерня издала легкий звук неудовольствия.

— Мне это тоже не нравится, — сказал я, — но что еще я могу сделать? Убить ее после того, как она сразится за нас?

Инхума, не вставая, поклонилась мне, что могло быть — или не быть — издевкой.

Я подумал, что лучше подождать возвращения Мехмана, и сказал:

— Мне только что пришло в голову, что вы, инхуми, похожи на вид ящериц, которых я заметил в своем саду. Такая ящерица может менять цвет и, если она не двигается, из-за размера и формы ее легко принять за кусок коричневой коры, зеленый лист или даже телесного цвета лепесток розы. Хотя я признаю, что вы, инхуми, гораздо более совершенная форма жизни, мне кажется, что принцип примерно тот же.

Я ожидал, что она скажет, что мы трое — просто большие обезьяны без хвостов (так сказал бы Крайт), что было бы по меньшей мере справедливо, но она только кивнула:

— Ты прав, Раджан.

— Пехла показала мне одну из них, — сказала Вечерня. — Они ловят насекомых своими языками.

Инхума кивнула, как и прежде:

— Мы делаем то же самое, рани. Вы не спросили моего имени и не назвали свои.

Вечерня представилась. Я объяснил ей, что не спрашивал об имени инхумы, потому что знал, что любое имя, которое она нам назовет, будет ложным, на что инхума сказала:

— Значит, мое имя в вашем городе будет Ложь. Такое слово вы используете?

В этот момент вошел Мехман с моей водой, мылом и полотенцем:

— У меня нет подноса, Раджан. Мне стыдно.

— Мне стыдно, а не тебе, — сказал я ему. — Мне следовало бы платить тебе больше, и я буду платить. И я дам тебе поднос. Эта инхума хотела бы, чтобы мы называли ее именем, которое означает ложь или неправду. Что-то вроде того. Что бы это могло быть?

— Джали[37].

— Спасибо. Джали, этого человека зовут Мехман. Мехман, мы назовем эту злую женщину Джали, как ты предлагаешь.

Он поклонился ей.

— Джали, — сказал я, — ты не должна причинять вред Мехману или кому-либо из его народа.

— Я твоя рабыня.

— Посмотри на него внимательно. Ни Вечерня, ни я не типичны для его народа, но он типичен. Он типичный житель нашего города, высокий и смуглый, а его нос, глаза, рот и все остальное немного не такие, как у меня.

— Я видела других, Раджан.

— Хорошо. Это мой народ. Ни при каких обстоятельствах ты не должна причинять вред кому-либо из них. Если ты это сделаешь, ты знаешь, что сделаю я.

— Я знаю, Раджан. Но я должна жить.

— Ты должна сделать больше, как мы оба понимаем. Я собираюсь рассказать тебе об этом.

— Предположим, — сказала Вечерня, — сюда придет еще одна инхума и кого-нибудь ранит. Мы можем подумать, что это она.

— Действительно, можем. Именно потому она предупредит других инхуми держаться подальше, если она мудра. Джали, Вечерня из другого города, иностранного города под названием Хан, с которым наш собственный город находится в состоянии войны. Она — молодая женщина из Хана, более привлекательная, чем большинство.

Голодные и пустые глаза впились в лицо Вечерни:

— Я понимаю, Раджан.

— Ты не должна нападать на простых людей Хана или любого другого города. Однако ты можешь нападать на любого трупера, сражающегося против нас. Они — твоя честная добыча.

Джали начала было возражать, но замолчала.

— Для тебя их более чем достаточно. Ты также можешь нападать на их животных, если захочешь.

Она покачала головой:

— Это очень любезно с твоей стороны, Раджан. Но я этого не сделаю.

— Сарказм не завоюет тебе друзей.

— Возможно ли мне завоевать друзей, Раджан?

— Не таким образом. Ты нападешь на труперов Хана, как я и предложил?

— Я твоя раба. Но было бы лучше, если бы у меня была одежда. — Обеими руками она разгладила свое изголодавшееся тело, которое теперь казалось полностью человеческим. — И еще какой-нибудь парик или головной убор. Пудра, румяна и духи.

Я взглянул на Вечерню, та кивнула и поспешно вышла.

— Несколько украшений, Раджан, если я не прошу слишком много.

— Она подумает об этом, я уверен. Она умная молодая женщина.

Мехман вернулся с дымящимся чайником и двумя чашками, и я заверил его, что Вечерня скоро вернется.

— Это еще не все, — сказал я Джали. Сполоснув пальцы в третий раз, я отхлебнул чаю и кивнул Мехману в знак признательности.

— Еще обязанности, Раджан? Для меня? — Ее голос стал невыразимо женственным.

— Можно и так сказать. Ты знаешь, что здесь похоронены другие инхуми?

— Нет. — На мгновение пустые глаза вспыхнули огнем. — Вы мучаете нас так, как мы никогда не мучили вас.

— Похоронены, и я знаю, где. Люди Хана — наши враги, но только войска Хана. Ты должна это понять.

Мехман принес ароматную чашку для себя и еще одну для Джали, и я жестом пригласил его сесть.

— Ты собираешься выкопать их, — спросила Джали, — чтобы они сражались за нас, самый милосердный Раджан?

— Я могу. В дополнение к охоте на эти войска, я хочу, чтобы ты сделала все возможное, чтобы ослабить труперов Хана и доставить им неприятности. Зная хитрость вашей расы, я оставляю подробности полностью на твое усмотрение. Ты можете делать все, что тебе кажется хорошим, если это не причинит нам вреда.

— Я понимаю, Раджан.

— Когда ты сделаешь что-нибудь очень впечатляющее и почувствуешь, что слово об этом непременно дойдет до меня, возвращайся сюда. Мой дворец находится в том же саду, что и этот коттедж. Если это будет день суда, приходи в суд. Если другой день, попроси Вечерню, которую также называют Чота.

— Твои слуги могут обнаружить меня, Раджан.

— Смотри, чтобы они этого не сделали. Если ты нанесешь действительно серьезный удар по Хану, то ты, я, Мехман и Вечерня спасем второго члена вашей расы — точно так же, как мы трое спасли тебя, и на тех же условиях. Он или она будут посланы против орды Хана точно так же, как и ты. Когда один из вас добьется большого успеха, третий будет спасен. И так далее.

— Если ты выиграешь свою войну, ты освободишь меня от моего обещания? — Выражение ее лица было настороженным.

— Вот именно.

— Значит, ты спасешь всех остальных, находящихся в живых могилах?

— Нет. — Я покачал головой. — Но я скажу тебе — и остальным освобожденным, — где они находятся. Вы сможете освободить их сами, если захотите.

Она медленно кивнула.

Я давно не видел неаккуратной пачки листов своей рукописи, и сегодня вечером я хотел бы наверстать все упущенное, прежде чем упаковать ее. Через неделю дожди должны закончиться, но они могут закончиться еще раньше; я спрашивал фермеров в суде, и все говорят, что они помнят годы, когда сезон дождей заканчивался на неделю раньше. Не исключено, что это произойдет сегодня ночью, хотя в этот момент дождь бьет в мои ставни с такой силой, что в воздухе висит неприятный туман и крошечные капельки просачиваются сквозь них, падают с подоконника и мочат ковер. Мне пришлось передвинуть свой письменный стол, чтобы спастись от них.

Я должен быть краток. На все это действительно осталось очень мало времени.

Когда дожди закончатся, Хари Мау обрушится на врага — общее наступление всех наших войск после флангового удара наемников. Если он победит, мы выиграем войну, которая на этом действительно закончится. Хари Мау будет героем, а я достаточно насмотрелся на виток, чтобы понимать, что все в Гаоне будут требовать сделать его правителем. Надо отдать ему должное, я не думаю, что он убьет меня. Я хорошо его знаю, и в его характере нет ничего подлого, неблагодарного и уж тем более кровожадного. Но меня убьют его друзья, и его друзьями будут все.

(Я помню, что произошло в Вайроне, когда мы победили.)

Его друзья будут ожидать, что он простит их, и я думаю, что они не будут разочарованы. Если мы победим, я умру.

Если мы проиграем, я тоже умру, и, по всей вероятности, под пыткой. В Хане люди часто так умирают. Почему Человек должен проявить ко мне больше милосердия, чем к своим согражданам? Таким образом, я обречен независимо от того, добьется ли Хари Мау успеха или потерпит неудачу. И это еще не все.

Наши инхуми делают так, как я прошу, поскольку я продолжаю освобождать других, уже восемнадцать. Когда война закончится, они мне не понадобятся, и у них не будет причин желать, чтобы я жил. Когда я умру, их драгоценная тайна будет в безопасности. (Крайт, который любил меня и так отчаянно хотел, чтобы я любил его, даже представить себе не мог, что обрекает меня на смерть.) Я снова и снова обещал показать им оставшиеся погребения, которые теперь скрыты ларьками и тому подобным. Когда я это сделаю, я буду все равно что мертв.

Я послал Вечерню купить для меня лодку, сказав ей, что ею будет пользоваться шпион, личность которого я не могу раскрыть. Когда она вернется и дворец уснет, я уйду. Боюсь, я все еще слишком болен, чтобы скакать, но я смогу управлять маленькой лодкой или надеюсь, что смогу.

После того, что я написал вчера вечером, какое право я имею снова браться за перо? Честно говоря, никакого, но это будет самое большее две-три страницы. Я буду писать, пока мы плывем по тихой воде, но не дольше. Вечерня хочет поставить маленький парус и править, это даст ей возможность учиться. (Я делаю вид, что не наблюдаю за ней.)

Да, она со мной, совершенно обманув меня; она пряталась в нашей маленькой хижине-рубке, пока мы не оказались далеко от Гаона.

— Хорош дев! — восклицает Орев.

— Умная девочка, — говорю я ему.

Она знала, что я планировал, когда посылал ее купить лодку. Я спросил, откуда она это знала, и она ответила, что если бы я действительно намеревался купить ее для шпиона, то попросил бы самого шпиона сделать это. На это у меня не нашлось ответа. Она права.

Она купила ее после долгих поисков владельца и долгих торгов, а затем снабдила самыми разными вещами, которые, по ее мнению, могли нам понадобиться: одеялами и даже подушками, вином, кучей простой еды и посудой. У нас нет ящика с песком, чтобы развести огонь, но пока мы остаемся на Нади, мы можем где-нибудь высадиться.

— Хорош лодк, — объявляет Орев каждые несколько минут. Это маленькая и узкая (почти слишком узкая) лодка, быстро отвечающая на повороты руля и предназначенная для быстрого путешествия, а не для перевозки груза; но нам не нужно тащить пятьдесят или сто толстых кип бумаги. Бэбби, Саргасс, Крайт, Сухожилие и я потопили бы ее; но нас всего трое, а Орев занимает очень мало места.

Что сделает Крапива с Вечерней — или со мной за то, что я привел ее домой, — я не могу себе представить; и все же я очень рад, что она здесь. Я несколько раз повторил ей (слишком часто, говорит она), что я не правитель Нового Вайрона. Она сказала, что всегда хотела быть женой фермера. Я объяснил, что я не фермер, что я пытался заниматься сельским хозяйством и потерпел неудачу, что мы с женой построили фабрику, где делаем бумагу. И она сказала мне, что это еще лучше.

Что еще я могу сделать или сказать?

Все это напоминает мне о том, что Саргасс сказала Сухожилию — что она была моей походной женой. Это потрясло его, как ничто другое; поэтому я был рад, что она сказала это, хотя и боялся, что он повторит это Крапиве. Внешний, ты великий и таинственный бог, стоящий за всеми богами, даруй, чтобы он когда-нибудь это сделал. Это будет означать, что он вернулся домой.

Боги здесь просто дальше от нас? Или прав Сухожилие, который считает, что здесь правят Исчезнувшие боги — боги Исчезнувших людей?

Или здесь, на Синей, вообще нет никаких богов, как многие из нас начинают предполагать? Сухожилие, возможно, просто пытался смутить меня; он делал это почти так же часто, как Крайт, и гораздо более умело. Но в этом случае он, возможно, был прав. Шелк однажды сказал, что Внешний так далеко от нас потому, что он всегда и за нами, и вдали от нас.

Или, по крайней мере, Шелк сказал что-то в этом роде; я не помню, чтобы он действительно говорил это, хотя он мог бы сказать.

В Гаоне больше всего на свете любят скачки, и я наблюдал, как они скачут, когда от меня ожидали, что я должен смотреть. Бороненная скаковая дорожка, по которой они скачут, имеет форму яйца, чтобы мы, высокопоставленные зрители, лучше всего видели старт и финиш. Для короткой гонки они скачут вокруг яйца один раз, но для более длинной гонки это может быть два, три, четыре или даже пять раз. Представьте себе тогда вечную гонку, в которой мы бежим по такой трассе, наблюдаемые богами. Бог, которого мы видим перед собой, — вовсе не ближайший к нам бог. Ближайший — тот, которого мы только что оставили позади.

И осознаем мы это или нет, но именно к нему мы бежим.

Возможно, Шелк имел в виду что-то в этом роде.

Орев присоединился ко мне. Каким-то образом это дало мне возможность сесть, растереть ноги и писать, пока не кончатся эти несколько листов. Я не стану рассказывать тебе, где я нахожусь или как обстоят дела со мной. Я не знаю, где нахожусь и что со мной происходит.

Едва солнце село, как я почувствовал их крылья. Я пишу «почувствовал», потому что на самом деле никто не может их услышать. Во время полета они издают не больше шума, чем совы. Взглянув вверх, я увидел двоих, так высоко, что их освещало солнце, хотя его свет уже исчез с нашего острова.

— Плох вещь, — торжественно провозгласил Орев. — Вещь летать.

— Ты прав, — сказал я ему, — они действительно злые существа. Но они принесли хорошие новости. Хари Мау напал на врага. — Совершенно очевидно, что, как только армия Хана сломалась, инхуми отправились искать меня.

— Это очень плохо. — Вечерня покачала головой; возможно, она была напугана — без сомнения, так оно и было, — но ее бесстрастное лицо ничего не выражало.

— Это очень хорошо, — сказал я ей. — Это значит, что ты можешь вернуться домой к родителям в Хан.

— Нет!

— Я женился на Крапиве еще до того, как ты родилась, — сказал я как можно мягче, — и на полудюжине других женщин, прежде чем Человек отдал тебя мне. Ты мне ничего не должна. На самом деле, это я должен тебе и должен очень много. — Я начал стаскивать с себя кольца.

— Я — твоя единственная жена! — Она потрясла своим маленьким кулачком.

— Ты же знаешь, что это неправда.

— А где остальные, Раджан? Ты не можешь показать их мне!

Я бросил свои кольца ей на колени и отвел ее руку, когда она попыталась их вернуть.

После долгих споров она положила их в карман в рукаве своего платья, сказав:

— До Нового Вайрона еще далеко, может быть, они нам понадобятся.

Я согласился, но подумал про себя, что от Нового Вайрона до ее семьи в Хане путь еще длиннее. Когда она решит вернуться туда — я был уверен, что это произойдет очень скоро, — ей придется купить проезд на дюжине лодок.

Вслух я сказал:

— Хорошо. Спасибо, что взяла их. Я хочу, чтобы ты взяла и это тоже. — Я отдал ей Чуру и свой короткий меч. — Возможно, нам придется драться до конца ночи, и ты можешь драться ими лучше, чем я. У меня есть мой азот. — Я уверенно постучал по украшенной драгоценными камнями рукоятке — Внешний, по крайней мере, знает, как сильно я старался выглядеть уверенным, — но в тот момент я чувствовал себя очень слабым и больным.

— Я видела этот меч. У него нет лезвия.

Я сказал ей, что она может увидеть его клинок до тенеподъема и ей это зрелище не понравится.

— Плох бой, — каркнул Орев.

Я знал, что он прав: они будут ждать, пока их не станет так много, что они почувствуют уверенность в победе, и бросятся на нас, когда мы меньше всего будем этого ожидать. Поскольку им нужна моя смерть — не кровь, — у некоторых из них вполне могли быть иглометы и другое оружие.

Когда мы обнялись у костра, Вечерня прошептала:

— Ты знаешь их тайну. Ты можешь их уничтожить.

— Да. Я не могу убить их здесь и сейчас, если ты это имеешь в виду; но я знаю, как они могут снова стать обычными паразитами, которыми когда-то были, — безмозглыми, отвратительными кровососами, ищущими добычу в джунглях Зеленой.

Я глядел на тлеющие угольки костра, которым — мы чувствовали — мы не могли позволить умереть, вспоминая время, когда Крайт выполз из носа посадочного аппарата, вспоминая, как мы обнимались и плакали (его слезы — бледно-зеленая слизь, запятнавшая мою тунику), пока другие пассажиры спали.

Почтительно посвящается Мэдди и Бекке[43]

У меня снова есть бумага, а в бутылочке еще много чернил. Кроме того, я уверен, что владелец лавки даст мне еще больше чернил, если я попрошу. Странно, как много может значить десть писчей бумаги для человека, сделавшего такое ее количество.

Этот город окружен стеной. Я никогда раньше не видел целый город со стеной. Стена не слишком велика; я видел и другие, гораздо выше, но эта идет по всему периметру, за исключением тех мест, где река втекает и вытекает.

Я не думаю, что это та же река, что была у нас на юге. Эта течет быстро, но бесшумно. Или, может быть, шум города мешает мне слышать реку. Ее вода темная. Она кажется злой.

Наша ленивая южная река всегда улыбалась, а иногда громко хохотала, показывая белую кружевную нижнюю юбку в том месте, где она переступала через камни. В ней водились крокодилы, или, по крайней мере, животные, которых мы называли крокодилами — гладкие и блестящие изумрудные ящерицы с восемью лапами и челюстями, похожими на капканы. Они казались такими же ленивыми, как и сама Нади, когда грелись на берегу в лучах солнца, но их раздвоенные голубые языки мелькали, как языки пламени. Я не думаю, что они действительно такие же, как крокодилы в Витке, хотя, может быть, каждое животное такого рода имеет право на это имя, как местные птицы на «птица».

Я должен написать, кстати, что Орев все еще со мной, сидит на моем плече или загнутой верхушке моего посоха, что нравится ему еще больше.

Я постирал свою одежду в этой реке, прежде чем мы добрались до города. Я видел несколько рыб, но никаких крокодилов.

Этот посох вырезал для меня дровосек. Я до сих пор помню его имя — Кугино[46]. Не думаю, что когда-либо встречал человека с лучшими намерениями или находил более дружелюбного незнакомца. Он был первым человеком, которого я увидел за последние дни, так что я был очень рад его видеть. Я помог ему нагрузить осла и попросил одолжить топор на время, достаточное для того, чтобы вырезать себе посох. (Я уже попробовал использовать азот, хотя и не сказал ему об этом; тот разбил дерево на щепки.)

Он и слышать об этом не захотел. Он, Кугино, был высшим авторитетом, когда дело касалось посохов и всякого рода палок. Все в деревне приходили к нему — и только к нему, — когда им нужен был посох. Он сам вырежет мне посох. Он лично выберет дерево и правильно обрежет его.

— Все для тебя! Дерево, по высоте такое, где ты его держишь. Все! Встань прямо передо мной.

Он измерил меня взглядом, руками и, наконец, топором, так что теперь я знаю, что во мне два топора Кугино и еще головка.

— Высокий! Высокий! — (Хотя я не высокий, или, по крайней мере, не очень высокий.) Он стоял, склонив голову влево, кончик большого и мозолистого указательного пальца прижимался к уголку рта. Я уверен, что мой друг на юге никогда не выглядел и на десятую часть так впечатляюще, когда планировал битву.

— Я понял! — Он хлопнул в ладоши, и раздался звук удара одной доски о другую.

Мы привязали его осла (все еще нагруженного, бедное животное) и углубились на некоторое расстояние в лес, подойдя к огромному дереву, обвитому виноградной лозой толще моего запястья. Пара мощных ударов топором по лозе разделили ее натрое, а третий — по толстому побегу в верхней части отрубленного куска.

— Большая лоза, — сказал мне Кугино с такой гордостью, словно сам ее посадил. — Сильная, как я. — Он продемонстрировал мускулы на своей руке, что было действительно впечатляюще. — Не жесткая.

Он отломал отрубленную часть от дерева (то, должно быть, благодарило его всем своим деревянным сердцем) и, напрягая мышцы, попытался сломать ее через колено.

— Он гнется, видишь? Он не ломается.

Я рискнул предположить, что он выглядит ужасно большим.

— Я еще не закончил. — Его сильные пальцы сорвали пробковую кору, и меньше чем через полминуты у меня был посох, загнутый конец которого доходил мне до подбородка, почти прямой и гладкий, как стекло.

Он все еще у меня. Сам посох принадлежит мне, но его угловатой верхушкой завладел Орев, который теперь распекает меня.

— Рыб голов? Рыб голов?

Указывая на реку, я говорю ему, чтобы он ловил рыбу сам, так как я знаю, что он может. Я бы не возражал против еды, но поесть я могу и после тенеспуска, предполагая, что найду чего съесть. Солнечный свет падает под таким углом, что приятно писать, то есть солнце находится на полпути вниз по небу. Здесь, у реки, воздух прохладен и движется не так быстро, чтобы его можно было назвать бризом. Другими словами, недостаточно, чтобы пошевелить парус, но достаточно, чтобы высушить мои чернила. Что может быть лучше?

Я должен сказать, прежде чем забуду: то, что мой очень хороший друг Кугино называл виноградной лозой, на Зеленой мы называли лианой. Зеленая — виток, сделанный для деревьев, и деревья Зеленой решили все проблемы, кроме этой.

Фактически, его можно было бы назвать витком, сделанным деревьями, которые покрывают каждую его часть, за исключением голых утесов, вершин гор и полюсов (или как там следует называть области льда). И деревья работают над этим.

В Витке у нас были Восточный полюс и Западный полюс, пилоны, между которыми было протянуто Длинное солнце. Таким образом, мы говорим здесь (как и на Зеленой) о вымышленном Западном полюсе, к которому движется Короткое солнце, и о столь же вымышленном Восточном полюсе, где оно предположительно возникает. С посадочного аппарата видно, что все это неправда. Таких мест нет. Вместо того, чтобы быть цилиндрическими, как нам нравится думать о них, цветные витки являются сферическими; и каждый из них, можно сказать, имеет одинаково воображаемый «полюс» вверху и внизу. Иначе говоря, если бы какой-нибудь ученый построил модели, иллюстрирующие их, он счел бы необходимым провести через них маленькие оси, вокруг которых они бы поворачивались, и, если бы этим осям было позволено выступать как сверху, так и снизу, они имели бы вид пилонов для людей, живущих на этих витках.

Насколько я могу судить, сейчас середина дня, и в моей бочке появился нежданный гость. Я постарался устроить ее как можно удобнее; она не жаловалась и даже оставила мне маленький медальон, по ее словам, сделанный из чистого золота. Я все еще чувствую запах ее духов.

Но я не должен бежать впереди подобных событий.

Я очень живо помню Дворец кальде в Старом Вайроне, и поэтому дом Инклито показался мне менее впечатляющим, чем многим другим людям. Говоря откровенно (как я должен делать в каждом случае), он был менее впечатляющим, чем мой собственный дворец в Гаоне, дворец и образ жизни, которые я изо всех сил стараюсь забыть. Сердце дома — руины здания Исчезнувших людей — из камня. Остальное — из кирпича, которым Инклито чрезвычайно гордится. Снаружи и камень, и кирпич покрыты штукатуркой и побелены; внутри видны древние серые камни и новые красные кирпичи. Надо отдать должное дому: все комнаты, которые я видел, большие и имеют множество больших окон; наружные стены по большей части изогнуты; внутренние стены, как правило, прямые. У меня сложилось впечатление, что многие из них в свое время были внешними стенами — новые большие комнаты были добавлены по прихоти владельца или по мере появления средств.

Несмотря на такие же белые волосы, как у меня, его мать выглядела моложе, чем я ожидал, хотя она явно нездорова. Ни одна из тяжелых, грубых черт лица ее сына не могла быть получена от нее. Все еще гладкое лицо, и я бы назвал его миндалевидным, если бы не впалые щеки; нос и рот маленькие и тонкие, скулы тоже тонкие, высокие и хорошо очерченные. Большие темные глаза, господствующие на нем, почти кажутся живыми органами на лице трупа.

Ее внучка, Мора, явно дочь своего отца — слишком крупная, с толстой талией и слишком тяжелыми руками и ногами; ее вряд ли можно назвать привлекательной. Честно говоря, она ведет себя хорошо и кажется спокойной и умной. Около пятнадцати.

Ее подруга Фава примерно вдвое меньше ее, выглядит блондинкой рядом с Морой, довольно симпатичная. Фава — по крайней мере, так кажется — на несколько лет моложе Моры. Сначала я посчитал ее нервной и скромной.

Мать Инклито любезно приветствовала меня, извинилась за то, что не встала, предупредила, что до ужина нам придется ждать еще около часа, и предложила мне бокал вина, который я с благодарностью принял, а ее сын подал.

— Наше собственное, из моих собственных лоз. А что вы думаете?

Я попробовал его и сказал, что оно превосходно; по правде говоря, оно вовсе не было плохим.

Фава, подруга дочери, рискнула спросить:

— Вы дервиш? Так сказал нам отец Моры.

— Значит, это правда, — заверил я ее. — Но прежде всего я здесь чужой и не знаком со многими местными терминами.

Дочь, Мора, предложила:

— Странствующий святой мужчина.

— Странствующий, конечно. И мужчина. Вряд ли святой.

— Но вы можете рассказать нам захватывающие истории о далеких местах, — предложила мать Инклито.

— Я мог бы рассказать вашей внучке и ее юной подруге о Витке — единственном отдаленном месте из тех, где я когда-либо был, о котором действительно стоит знать, мадам; но вы и ваш сын уже сделали это, и гораздо лучше, чем я когда-либо мог.

— Где вы были до того, как пришли сюда? — спросила Мора, на что отец бросил на нее суровый взгляд.

— В маленькой деревушке в дне пути к югу от вашего города, где дровосек и его жена взяли меня к себе.

— Это не суд, — пророкотал Инклито.

Его мать улыбнулась:

— Больше никаких вопросов, обещаем. Однако, если позволите, я сделаю вам замечание. Это не должно быть оскорбительным.

Я заверил ее, что меня очень трудно обидеть до ужина.

— Ну, если бы мой Инклито, мой знаменитый сын, не рассказал бы мне о вас, я бы подумала, только увидев вас, что вы — колдун. Стрего, как говорили тогда, когда я была девочкой. Это сделало бы меня очень счастливой, потому что в подходящий момент я попросила бы у вас амулет для здоровья. Если бы вы были стрего, вы были бы хорошим стрего, я уверена, с таким-то лицом.

— Тогда я хотел бы быть им, мадам. Я был бы счастлив вернуть вам здоровье, если бы мог.

— Вы могли бы помолиться за нее, — предложила Мора.

— Я так и сделаю. Обещаю.

Фава улыбнулась; улыбка была, как мне показалось, одновременно обаятельная и злобная — или, по крайней мере, озорная. — Я желаю сыграть в одну игру, и не я одна этого хочу. Но вы старше меня, Инканто. Вы будете играть в эту игру, если я вас очень мило попрошу?

Я улыбнулся в ответ; я ничего не мог с собой поделать, хотя, как и Инклито, подозревал ее:

— Если это связано с бегом или борьбой, прошу меня извинить. В противном случае я буду играть в любую игру, какую вы пожелаете, до тех пор, пока вы этого желаете.

— О, я не могу бегать!

— На самом деле это глупая игра, — сказала мать Инклито. — Но мы играем, потому что играли дома. Фаве это нравится, потому что она всегда выигрывает.

— Нет! Вы сами выиграли вчера вечером.

— Все вы проголосовали за меня по доброте душевной, — сказала пожилая женщина.

— Все рассказывают истории, — объяснила мне Фава. — И в конце все голосуют, только нельзя голосовать за себя. Тот, кто предложил играть, рассказывает последним.

— Тогда я приглашаю вас всех поиграть со мной, — сказал я. — Мне нужно будет услышать ваши истории, чтобы понять, какую историю должен рассказать я.

Фава начала было спорить, но мать Инклито дрожащим пальцем заставила ее замолчать:

— Теперь ты будешь первой. Я думаю, ты так часто выигрываешь потому, что рассказываешь последней.

Обращаясь ко мне, она добавила:

— Нельзя прерывать. Это главное правило, которое у нас есть. Если вы будете мешать, вам придется заплатить ей штраф.

Мой сын рассказал историю из времен войны, которую мы все помним. Моя же история произошла очень давно, во время войны под Долгим солнцем. Я сама была еще почти ребенком, когда это случилось.

Я была еще почти ребенком, но в те дни за мной уже ухаживали два прекрасных молодых человека, которых звали Турко[60] и Каско[61]. Я любила Турко и до сих пор не могу забыть, как мы сидели под апельсиновыми деревьями и говорили о любви и семье, которую мы создадим вместе. Когда я вспоминаю об этом сейчас, мне кажется, что мы, должно быть, часто так сидели и разговаривали. Но этого не может быть, потому что деревья, которые я помню, всегда цвели. Тогда годы были намного длиннее!

Пришла война. Каско был достаточно богат, чтобы ездить на хорошей лошади, поэтому он стал кавалеристом. Он приехал повидаться со мной в последний раз перед тем, как отправиться сражаться. Было около полудня, и я лежала в своей комнате. Я даже сейчас слышу его стук и слышу, как наша старая служанка, ворча себе под нос, идет открывать. Я поняла, кто это, не глядя, встала и вышла, чтобы поговорить с ним.

— Я вернусь к тебе, — сказал он мне, — и говорю тебе сейчас, что, если твой подлый, лживый Турко будет с тобой, я положу его тело к твоим ногам. Я тебя предупредил.

Каско был сильным, храбрым человеком, но его ранили почти сразу. Мне показалось, что он только что ускакал воевать, когда я получила его первое письмо из больницы. Теперь я не помню, что в точности говорилось в первом письме, но все его письма были очень похожи. Он боготворит меня, он обожает меня, и, если я посмотрю на любого другого мужчину, он отрежет мне нос. И еще хуже. Я надеюсь, девочки, что ни одна из вас никогда не получит таких писем. Они не очень приятны, поверьте мне.

Как и следовало ожидать, он снова и снова умолял меня навестить его в больнице, и в день моей свадьбы я это сделала. Он был без сознания и не увидел меня. Вы не представляете, какое это было облегчение. Я разыскала сиделку, которая ухаживала за ним, и спросила, выздоровеет ли он, но она ответила, что нет. Какую радость я испытала!

И все же он выздоровел. Черный венок все еще висел на нашей двери, когда он тяжело шел по дороге в своих больших сапогах, и конец его сабли волочился по пыли. Кавалерийский мундир висел на нем, как одежда на пугале, но он был вежлив, когда увидел венок и мою черную одежду.

— Твой отец? — спросил он меня.

— Мой муж, — сказала я ему, и он ошеломленно уставился на меня.

— Ты думаешь, что ты единственный трупер, который был ранен, Каско? — спросила я его. — Падре соединил нас не далее, чем в двадцати кроватях от той, на которой ты лежал, и после церемонии мне позволили перевезти его сюда и самой ухаживать за ним.

Как он сверкнул глазами! Мне показалось, что он вот-вот вцепится мне в горло.

— Видишь ли, им нужна была койка, и они знали, что мой муж умрет, несмотря на все, что они или я могли сделать. Поэтому они позволили нам перевезти его сюда, и, когда пришел конец, мы похоронили его на нашем семейном кладбище, рядом с садом, в котором мы с ним обычно сидели, и не проходило дня, чтобы я не стояла на коленях и не плакала на его могиле.

— Покажи мне.

Я покачала головой:

— Если ты хочешь увидеть ее и помолиться за него, то можешь. Но я не пойду туда с тобой.

Каско кивнул и пошел через дом в сад, а я вернулась в свою комнату и заперла дверь. Только позже я узнала, что он сделал.

Он был в бешенстве, когда уходил от меня, но спокоен и вежлив, когда вернулся. Я смотрела на него из окна; он казался таким слабым и больным, что мое сердце потянулось к нему. В конце концов, он любил меня, и то, что я не хотела принять единственную любовь, которую он мог дать, не было ни моей виной, ни его. Кроме того, он храбро встал на защиту Грандеситты и получил ужасную рану.

Я снова спустилась вниз, пригласила его сесть и предложила принести ему бокал вина и немного фруктов, чтобы он мог освежиться перед возвращением в город.

Он поблагодарил меня, сел и сказал, что ему нехорошо, что я и сама уже видела.

— Стакан вина, пожалуйста. (Я никогда не забуду, как он был бледен под своей бородой; мне показалось, что за его лицом ухмыляется череп.) Стакан любого вина, которое у тебя есть, — сказал он, — и, когда я выпью его, я больше не буду тебя беспокоить.

Я ему не поверила. Я была уверена, что как только он почувствует себя лучше, он будет ухаживать за мной, как и прежде, и приготовилась отказать ему. Но я все равно поспешила прочь, наполнила маленький стакан, которым пользовалась до тех пор, пока не стала достаточно взрослой, чтобы обедать с мамой и папой, и принесла его обратно.

Как долго меня не было? Я часто задавалась этим вопросом. Может быть, полминуты. Или минуту. Или две. Не дольше, я уверена. И все же это было достаточно долго. Он упал со стула и лежал мертвый на полу. Я уронила его вино и закричала, но, казалось, прошло очень много времени, прежде чем кто-то появился. К тому времени я уже преодолела худший из своих страхов и стояла на коленях, собирая осколки разбитого стекла и вытирая пролитое вино. И, пока я это делала, я заметила, что его сабля исчезла. Он все еще носил портупею и пустые ножны.

А теперь я расскажу вам, что открыла мне на следующий день наша старая служанка, Скиамацца[62]. Видите ли, она боялась, что Каско опозорит могилу моего мужа, и следовала за ним на расстоянии.

Он подошел к могиле и минуту-другую стоял, глядя на нее. Камень тогда еще не был воздвигнут, и, по словам Скиамаццы, Каско не был уверен, что это действительно могила моего мужа, несмотря на гору цветов, которую я на ней оставила. Он огляделся вокруг, всматриваясь во все стороны, и она испугалась, что он увидит ее, хотя она и спряталась за деревом на некотором расстоянии. Она подумала, что он ищет еще одну свежую могилу. Я думаю, что он старался остаться незамеченным.

Он выхватил саблю и опустился на колени, и по тому, как он сжал рукоять, она поняла, что он собирается сделать, но не осмелилась закричать. Стоя на коленях на самой могиле, на груди моего бедного Турко, он обхватил рукоять обеими руками и поднял саблю над головой.

Скиамацца назвала это чудом, и, возможно, так оно и было. А может, и нет. Вы должны сами судить об этом.

Чудо или нет, но рядом с Каско стоял высокий человек с птицей на плече. Скиамацца не видела, как он пришел. И не видела, как он потом ушел. Каско поднял саблю. Как нож! Скиамацца в ужасе закрыла глаза. Когда она снова открыла их, высокий мужчина был уже там. Он был колдуном, стрего, это кажется несомненным. Он заговорил с Каско так громко, что старая Скиамацца услышала его.

— Только трусы нападают на мертвых, — сказал он. — Мертвые не могут защитить себя.

Каско опустил саблю и ответил слишком тихо, чтобы она услышала.

— Как пожелаешь, — сказал стрего. — Только помни, что мертвые могут отомстить за себя.

Фамильяр стрего тоже заговорил. Я слышала много говорящих птиц, но все они несут чепуху. Скиамацца поклялась, что этот говорил с Каско так, как один человек говорит с другим:

— Берегись! Берегись! — Он взмахнул крыльями, и они со стрего исчезли вместе.

Каско, как и прежде, поднял саблю, на мгновение задержал ее, пока молился или проклинал, а потом погрузил по самую рукоять в свежую землю могилы моего мужа. После этого он встал и начал топтать и пинать цветы бедного Турко, сказала она, и, казалось, почти плясал на его могиле в своей ярости. Это так напугало ее, что она убежала.

Позвольте мне остановиться здесь на пару секунд. Я вижу вопросы в ваших глазах, Инканто. Я постараюсь ответить на них. Вокруг нашего сада и кладбища была каменная стена примерно такой же высоты, как эта дверь, с двумя воротами в ней. Ворота, расположенные дальше от дома, запирались, когда ими не пользовались. Впрочем, мальчишки иногда забирались на стену, чтобы украсть фрукты, так что, возможно, стрего тоже забрался на нее. Возможно также, что он был в нашем доме и последовал за Каско, как это сделала Скиамацца. Мой отец, моя мать или мой брат, возможно, тайно советовались с ним. Кто может сказать? Со своей стороны, я думаю, что он, вероятно, прилетел в наш сад, как и птицы, в птичьем обличье или в своем собственном. В Витке, где мы ничего не знали об инхуми, было известно, что стрего может летать, когда пожелает. Вы, молодые люди, можете смеяться надо мной, но вы слышали от меня много таких историй, и в каждой из них есть зерно истины. Больше, чем зерно, во многих.

Сначала мы думали, что похороны организует семья Каско, но его отец и оба брата были убиты в той же битве, в которой он был ранен, и не осталось никого, кроме бабушки, старой женщины, такой, как я сейчас, слишком глупой и боязливой для любого дела более серьезного, чем выпечка пирога. Она дала моему отцу денег, я полагаю, и он сделал все приготовления к похоронам. Мундир Каско больше не подходил ему, как я уже сказала, и поэтому его похоронили в хорошей бархатной тунике, из которой вырос мой брат. И через несколько месяцев я забыла, что стало с его одеждой и длинной саблей, которую мой брат вытащил из могилы моего мужа.

Моего первого мужа. Именно это я и хотела сказать. Я была замужем пять раз, Фава, хотя ты и не думаешь, что кто-то захочет посмотреть на меня сейчас. Мне все еще ужасно трудно говорить об этих вещах, которые все равно будут только утомлять тебя и Мору. Сегодня вечером я постараюсь миновать их как можно быстрее.

Следующим летом я снова вышла замуж. Он был замечательным человеком, красивым и добрым. Наступила осень, и он отправился на охоту с двумя друзьями. Это был первый раз, когда мы расстались. Они сказали, что он упал с лошади, а когда его подняли, был мертв.

В течение нескольких месяцев я не могла поверить в это. Обычно я просыпалась, когда слуга стучал в дверь, и вставала с кровати совершенно уверенная, что он вернется ко мне через день или два. Пока я умывалась и одевалась, его смерть надвигалась на меня, как кулак. Это было ужасно.

Ужасно!

Прошло три года, прежде чем я снова вышла замуж — за хорошего человека, спокойного, трудолюбивого и прилежного. Он сказал, что ради меня готов пренебречь проклятием. К тому времени многие говорили, что на мне лежит проклятие. Мне еще не было двадцати, а я похоронила двух мужей. Самые худшие намекали на то, что я их убила.

Семнадцать месяцев мы жили вместе очень счастливо. Потом мой отец заболел. У него были рабочие, которые копали канавы на его собственном поле, низинном и болотистом, которое, по его мнению, могло бы пригодиться для выпаса скота, если бы его можно было осушить. Поскольку он не мог встать с постели, а мой брат жил в городе, он попросил моего мужа взглянуть на него и сообщить ему, как идет работа. Его звали Соленно[63]. Я имею в виду моего мужа. Моего третьего мужа. Джойозо[64] был моим вторым мужем.

Насколько я помню, Соленно был чуть выше Джойозо. Или, может быть, только время сделало его таким. Его тело все еще покрывала грязь, когда его принесли в дом. С тех пор я ненавижу вид грязи, как скажет вам мой сын. Старая Скиамацца помогала моей матери мыть его. Я не могла этого сделать. Бальзамировщики снова обмыли его, по крайней мере, так они меня уверили, но его тело пахло грязью, пока гроб не закрыли, хотя его натерли бальзамом и одели в чистую, новую одежду.

Однажды вечером я разговаривала с мамой. Сейчас я не могу сказать, сколько времени прошло после смерти Соленно. Неделя, две или месяц. Что-то вроде этого. Я была в отчаянии. Я не знала, что делать. Я снова и снова повторяла ей, как сильно любила Турко, и говорила, что для меня это было все равно, как если бы Турко умер трижды.

Она кивнула, обняла меня и выслушала, а когда я выговорилась и выплакалась, так что слез больше не осталось, она сказала:

— Ты пыталась найти его снова. Я всегда так думала и теперь это знаю. Соленно был чем-то похож на него, все это видели. И Джойозо всегда заставлял меня думать о Турко. Их голоса и жесты были совершенно одинаковыми.

Наверное, я вздохнула и вытерла глаза. Я не могла больше плакать, как уже сказала вам.

— Послушай меня, доченька. Турко мертв. Ты должна найти того, кого сможешь полюбить для себя, а не потому, что он напоминает тебе Турко.

И я это сделала. Я нашла отца Инклито. Хотите знать, как он выглядел? Посмотрите на моего сына. Большой, сильный и грубый, но хороший. Такой хороший человек, и он любил меня, как олень равнину. Он положил свое сердце к моим ногам, и мы поженились. Прошел месяц. Потом два. Потом три. Год! Я родила сына и потеряла его, но на следующий год родила Инклито. Мы были вместе, когда его отлучили от груди, и наблюдали, как он учится ходить.

Однажды муж показал мне пару грязных старых сапог, облепленных грязью:

— А это чьи? — спросил он меня.

Я посмотрела на них. Они казались знакомыми, но это было все, что я смогла ему сказать.

— Это кавалерийские сапоги. Твой брат служил в кавалерии? Или отец?

Они принадлежали Каско, конечно. Не думаю, что я упоминала о Каско в разговоре с мужем до этого дня, но я рассказала ему всю историю, точно так же, как рассказала ее вам сегодня вечером.

— А, — сказал он, поставил сапоги на пол и встал рядом с ними. — Слишком маленькие для меня. Я никогда бы не смог надеть их, и это хорошо, потому что в них уже кое-что есть.

Он поднял правый сапог и показал мне острый белый осколок, проткнувший кожу в области лодыжки, выглядевший почти как обломок кости.

— Клык гадюки смерти[65], — объяснил он, — во всяком случае, я так думаю. Если бы человек, которому принадлежали эти сапоги, сохранил свою саблю, ему не пришлось бы убивать эту тварь ногами, и он мог бы быть жив сегодня.

Вы уже поняли, что было до этого, я уверена. Джойозо нашел эти сапоги и надел их, когда поехал на охоту. Высохший яд из клыка медленно проникал в его ногу, пока не остановил сердце. Бедняга Соленно тоже нашел их в дальнем углу стенного шкафа, который теперь принадлежал ему, и надел, когда пошел посмотреть на грязное поле моего отца.

Все это просто и разумно, скажете вы. Я старше любого из вас, и мне кажется, что есть еще что сказать. Турко отомстил за себя, как и предупреждал стрего. Вы когда-нибудь видели другого человека, который напоминал бы вам себя?

Никто? А как насчет тебя, Фава? Инканто?

Вы качаете головами. Видите ли, мы никогда не встречаем таких. Мне много раз говорили, что такая-то женщина выглядит в точности как я. И я навещала ее, говорила с ней и уходила, чувствуя, что никто не может быть похож на меня меньше. Так было и с Турко. Моей матери и мне Джойозо и Соленно казались очень похожими на Турко. Но самому Турко они напомнили бы Каско. Как и Каско, они были соперниками за мою руку. И носили сапоги одного размера.

Я ничего не знаю о Грандеситте и не знаю, какие еще города вы с матерью видели, Инклито, до того, как покинули Виток. Но я сомневаюсь, что вы когда-либо видели город, подобный Городу инхуми на Зеленой. Прежде чем я опишу его, позвольте мне сказать, что там очень жарко и много дождей. Вы должны иметь в виду и то, и другое, пока слушаете мою историю.

Здания этого города были построены не самими инхуми, потому что инхуми не любят орудий труда и не умеют ими пользоваться. Их построили Исчезнувшие люди, те самые мастера-строители, которые начали ваш любезный дом. В их время это был прекрасный город, я уверен, город широких улиц, гостеприимных дворов и благородных башен. Одна женщина как-то сказала, что мой старый город в Витке показался ей уродливым, потому что большинство его зданий имели только один или два этажа, хотя некоторые были с пятью и даже шестью, и мы гордились башнями нашего Хузгадо. Мне так и не довелось увидеть ее собственный город, в котором, как говорили, было так много прекрасных зданий и высоких башен — они вздымались над пальмами, словно столбы белого дыма, обращенные в камень каким-то богом.

Я уверен, что эта женщина полюбила бы Город инхуми, когда он был молод, но в то время, о котором я говорю, он уже не был красив. Подумайте о прекрасной женщине, гордой и мудрой. Представьте себе сияние ее взгляда и грацию ее движений. Позвольте себе услышать музыку ее голоса.

Вы все ее видите и слышите? А теперь представьте себе, что она умерла полгода назад и мы должны открыть ее гроб. Таким был Город инхуми. Его широкие улицы были завалены щебнем и искореженным металлом, его здания стали серыми от лишайника там, где не были зелеными от мха. Огромные лианы, толще руки сильного человека, тянулись от одной башни к другой, некоторые так высоко, что казались не более чем паутиной.

Башни Города инхуми имели не двенадцать, пятнадцать или восемнадцать этажей, как башни города, в котором я родился, — их этажи было невозможно сосчитать. Кажется, что эти башни касаются неба, даже если ты находишься так далеко от них, что они почти не видны. Деревья растут из их отвесных стен и с каждого выступа, как на скалах; ищущие корни этих деревьев вырывают огромные блоки каменной кладки, которые падают на улицы, оставляя шрамы на нижних частях родительских зданий. И каждое насекомое, которое размножается там в стоячих водоемах, жужжит и жалит.

Человек получил меч от мужчины из Исчезнувших людей, меч, который не был ни длинным, ни тяжелым, но очень острым, его лезвие из черной стали (если это была сталь) было лучше, чем все, что мы знаем. Он должен был бы носить его с гордостью, потому что это был самый прекрасный меч из тех, которые он когда-либо видел, даже лучше, чем меч чести, который носила женщина, пренебрежительно отозвавшаяся о его городе. Однако человек был слишком напуган, чтобы гордо носить его; и хотя оружие было благородным, оно не защищало от насекомых. Вложив меч в ножны, он ухитрился сделать так, чтобы портупея была ему впору, хотя она никогда не предназначалась для такого тела, как у него. С черным мечом на боку он прошел очень долгий путь через Город инхуми в компании мужчины из Исчезнувших людей, который дал ему меч, ножны и портупею.

В компании, сказал я. И все же человеку, носившему черный меч, часто казалось, что он один, а иногда — что рядом с ним не один человек из Исчезнувших людей, а несколько. Есть вещи, которые невозможно сосчитать, потому что их слишком много — морские волны и листья в джунглях Зеленой, например. Но есть и другие, которые нельзя сосчитать, потому что их нельзя сосчитать, как рябь в пруду, когда идет дождь. Исчезнувшие люди временами таковы: один человек кажется многими, и многие сливаются в два или три. Или в одного. В такие минуты человеку с черным мечом казалось, что они стоят между зеркалами, которые носят с собой.

Или, вернее, что они стояли так когда-то, но давным-давно отошли в сторону, а удвоенные и повторно удвоенные отражения, которые они оставили позади, обрели собственную жизнь.

Жесткая пила-трава и искривленные кусты росли из каждой трещины на мостовых улиц, которые пересекали путники, и они становились все гуще и гуще, все выше и выше, пока не стало казаться, что Города инхуми никогда не было, или что он всего лишь иллюзия; его далекие башни прочерчивали пасмурное небо зелеными и серыми полосами, но вблизи взгляд встречал только жесткие листья пилы-травы и искривленные ветви кустов.

После долгой ходьбы они подошли к крутой лестнице, и человек с черным мечом, полагавший, что идет по самому низу, был поражен, увидев под Городом инхуми другой город, город слизи и сырых пещер, усеянных оранжевыми и пурпурными грибами, по которому текла широкая река; ее ленивые черные воды были гладкими, как масло.

— Сейчас самое время быть настороже, — сказал ему человек из Исчезнувших людей.

— Я уверял тебя, что тебе нечего бояться инхуми, — сказал другой, — и ты был в безопасности. Здесь есть кое-что похуже, чем инхуми.

— Ты был в безопасности, — сказал ему еще один, — но ты больше не в безопасности.

Стоя рядом с последним, он увидел, как тот, кто дал ему меч, спускается по лестнице перед ним, и пошел следом. Рядом с рекой шла дорожка, узкая в одних местах и еще более узкая в других. А кое-где тропа и вовсе осыпалась, оставив лишь мелкие камешки, которые катились под ногами человека с черным мечом, грозя унести его в воду.

— Как мы обманывали себя! — сказал мужчина из Исчезнувших людей, который был его проводником. — Мы думали, что строим здесь на века. Еще тысяча лет, и все, что ты видишь, исчезнет.

— Сколько нас здесь? — спросил человек с черным мечом. Говоря это, он оглядывался по сторонам и никого не видел.

— Вас двое, — сказал мужчина из Исчезнувших людей, и в этот момент человек с черным мечом увидел труп, лежащий лицом вниз в воде. Тогда он остановился, выхватил меч, присел на корточки на осыпающейся дорожке и попытался притянуть к себе труп крючковатым концом меча; но ему удалось лишь вскрыть ему спину, оставив зияющую рану без крови и боли.

Наконец, наклонившись над водой дальше, чем он осмеливался, он смог схватить руку трупа и пододвинуть тело к себе, но червь толщиной с его большой палец вынырнул из сделанного им разреза и, подняв слепую белую голову, атаковал его, как змея. Человек дернулся назад, едва не упав, затем разрубил червя и ухитрился оттолкнуть плавающий труп, хотя острие его меча погрузилось в него на глубину четырех пальцев.

— Что ты хотел от своего брата? — спросил его мужчина из Исчезнувших людей.

И он сказал, что надеялся похоронить труп и помолиться за дух покойника.

— Этого я и боялся. Я не пойду с тобой в канализацию, которую ты должен очистить для нас. Ты должен идти один, если не считать таких людей, как он. Идем.

Они пошли дальше и увидели еще больше трупов, плававших в спокойной воде; пока они шли, город смыкался над рекой, пока полоса дневного света, освещавшая темную воду, стала не шире ладони человека.

— Ночью это место должно быть ужасным, — сказал он.

— Теперь это всегда ужасное место, — сказал ему мужчина из Исчезнувших людей, — и ты идешь туда, где всегда ночь.

Как будто голос мужчины из Исчезнувших людей каким-то образом снял с них покровы, человек с черным мечом увидел глаза, зеленые и желтые, которые изучали его, не мигая, из теней и из воды.

В том месте, где полоска дневного света совсем исчезла, стоял алтарь из бронзы и камня. Изваяние за ним было настолько старым и побитым, что человек с черным мечом не мог сказать, имело ли оно первоначально форму мужчины, женщины, зверя, звезды или чего-то другого.

— Это была наша богиня чистоты, — сказал ему мужчина из Исчезнувших людей.

— Поможет ли мне, если я помолюсь ей?

Мужчина из Исчезнувших людей покачал головой.

— Я все равно помолюсь ей, — решил человек с черным мечом. Он опустился на колени и рассказал Исчезнувшей богине чистоты о своей задаче, своих сыновьях, своей жене и своем доме по ту сторону бездны; и большая часть того, что он сказал, было очень глупо.

Когда он снова поднялся, мужчина из Исчезнувших людей уже исчез, но на холодном алтаре Исчезнувшей богини мерцал свет. Человек с черным мечом протянул руку, чтобы дотронуться до света; он не почувствовал его, но давление пальцев двигало свет, словно это был камешек или палка. Он обхватил его рукой, и все погрузилось во тьму; но, когда он разжал ладонь, свет засиял по-прежнему. Когда он повернулся к воде, зеленые и желтые глаза, сверкавшие на ней, утонули, а когда он повернулся к земле, зеленые и желтые глаза, которые так жадно следили за ним, погасли.

Сколько он прошел после этого, я не могу сказать. Он уже устал и часто останавливался отдохнуть, путь был труден, и каждый раз, когда он делал сто шагов, ему казалось, что он прошел очень много.

Наконец он наткнулся на голого старика, который грыз человеческую ногу. Услышав его приближение, старик поднял голову, и человек с черным мечом увидел, что он слеп, а его глаза были белыми и пустыми, как вареные яйца.

— Назад! — закричал слепой старик, схватил ржавый нож и взмахнул им.

— Я должен пройти мимо тебя, — сказал ему человек с черным мечом, — но я не причиню тебе вреда.

При звуке его голоса слепой перестал рубить воздух ножом.

— Ты, ты живой, — сказал он. И попытался пощупать человека с черным мечом, хотя тот был вне досягаемости.

— Да, — ответил человек с черным мечом. — Ты боишься, что я — инхуми? Я не инхуми.

— То же самое случилось и со мной, — сказал ему слепой. — Потерял каждую каплю крови. Они решили, что я мертв, и бросили меня сюда.

— Это было давно? — спросил человек с черным мечом, и слепой ответил: — Да, мне кажется.

Он больше не знал ни своего имени, ни названия города, который послал его и его спутников на Зеленую, только то, что он поверил кому-то, кто сказал ему, что они должны идти, и что они попали в руки инхуми, как только их посадочный аппарат сел. Человек с черным мечом приказал ему встать, а когда слепой встал, попытался заставить его выпрямиться, потому что хотел посмотреть, насколько он высок, но слепой уже не мог стоять прямо.

— Я не могу не задаться вопросом, действительно ли ты Гагарка, — сказал ему человек с черным мечом. — Гагарка, человек, которого я знал, убил другого человека по имени Гелада. Я никогда не видел Геладу, но он был очень похож на тебя, за исключением того, что не был слеп.

— Я не слепой, — запротестовал слепой.

— Это дело рук богов. Имя Гагарка тебе что-нибудь говорит?

— Нет. — Слепой, казалось, на какое-то время задумался.

— Синель. Ты знаешь это имя?

— Синель? — Слепой вертел его во рту, бормоча: — Синель. Синель. — Наконец он сказал: — Нет.

Человек с черным мечом объяснил свою задачу.

— Я могу показать тебе, — нетерпеливо сказал слепой и зашаркал вперед. — Это плохо. Очень плохо. — Он хихикнул про себя, и человек с черным мечом вспомнил безумный смех некоторых животных, которых он встречал в подобных местах.

— Плохо, — повторил слепой. — Ты не сможешь добраться до хороших. — Внезапно он остановился. — Ты же хочешь добраться до хороших, верно? До прекрасных свежих?

Человек с черным мечом поднял повыше свет, который ему дали, и осветил лицо слепого, надеясь прочесть выражение его лица; но оно было так изъедено раком и злом и так отвратительно, что он сразу же сжал кулак вокруг света.

Тела мужчин, женщин и детей заполняли водный путь до самого верха, который был гораздо выше, чем мог бы дотянуться высокий человек. Некоторые из них распухли от разложения, другие сгнили почти до скелетов.

— Они высасывают их, и я их беру, — пробормотал слепой, — но в них нет жизни.

Человек с черным мечом замахнулся им и ударил по ноге мертвой женщины; черное лезвие разрубило ее начисто по колено, нога со ступней упала к его ногам, и он пинком сбросил ее в воду. Слепому он сказал:

— Они бросили тебя в эту канализацию, думая, что ты мертв. Я понимаю это, но почему ты остался здесь?

Слепой не ответил, но протолкнулся мимо него, чтобы потрогать трупы, засорившие реку; его ржавый нож летал в воздухе, как щупальце какого-то слепого, бескостного водяного существа.

— Бери, что хочешь, и уходи, — сказал ему человек с черным мечом. — У меня много работы.

— Я хочу быть здесь, когда это случится, — сказал слепой. — Я хочу посмотреть на это.

Человек с черным мечом заставил его отступить и стал рубить трупы, обнаружив, что его меч разрубает таз взрослого человека, как топор расщепляет хворост; он рубил и рубил, пока с его руки не потекла вонючая трупная жидкость. Наконец, когда ему показалось, что он разрубил на куски по меньшей мере сотню трупов, вода, которая только просачивалась и капала, начала сочиться и брызгать. Это была еще не чистая вода, но она показалась ему чистой; он отложил в сторону меч и свет, который ему был дан, и вымыл в ней руки и смочил лицо.

— Это прошлое, — сказал слепой. — Ты ведь понимаешь это, верно? Прошлое держит воду.

— Теперь здесь будет протекать больше воды, — сказал ему человек, снова берясь за свой черный меч. — Во всяком случае, слегка больше.

— Вода всегда течет.

— Это новая вода — и более лучшая, я думаю. — Человек с черным мечом поднял свой свет, который, казалось, ничего не весил.

Острие его меча высвободило безликий, избитый труп, который упал на дорожку, на которой они стояли; человек толкнул его ногой в реку.

— Мне кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду. Может быть, я понимаю это даже лучше, чем ты. В прошлом этот виток, который мы называем Зеленая, принадлежал инхуми. Эти люди пришли сюда и снабдили их человеческой кровью. Это нужно изменить. — Он рубил снова и снова, вскрывая грудные клетки своих человеческих мертвецов, раскалывая им черепа и отрубая конечности. — Будущее должно быть освобождено.

Закончив говорить, он почувствовал пальцы слепого на своей спине и понял, что они предвещают. Он резко обернулся, когда ржавое лезвие устремилось к нему. Он попытался отразить его своим черным мечом, но волна ударила его сзади, потому что переплетшиеся мертвецы наконец уступили натиску воды.

Кипящий поток унес его очень далеко, и он чуть не утонул. Когда он добрался до берега реки, то увидел там деревья, такие огромные, что не поддавались описанию, деревья, чьи гигантские ветви и бесчисленные шепчущие листья скрывали от его взора башни Города инхуми и заставляли их казаться маленькими, а самые верхние листья находились среди звезд.

Аттено, торговец канцелярскими принадлежностями, снова разрешил мне переночевать в его лавке и снабдил меня тюфяком, который он купил сегодня для меня, подушкой, простынями и тремя одеялами; но вчера я так много спал (в бочке в переулке, когда лавка была открыта), что сегодня не могу заснуть. Пока не могу, надо писать.

Итак, я сижу на своем обычном месте у окна лавки, сжигаю масло Аттено в его лампе и пишу на бумаге, которую позаимствовал у него; все, что он дал мне раньше, я израсходовал, заканчивая описывать позавчерашний ужин у Инклито. Насколько я помню, я никогда не писал так много за один присест. Даже когда мы с женой сочиняли нашу книгу о Шелке, я никогда не писал так долго или так много без какого-либо перерыва или помехи.

С тех пор как Орев ворвался к нам, мало что произошло, хотя я получил два письма. Мой друг владелец лавки (я должен найти какой-нибудь способ отплатить ему за бумагу, которую я у него взял) был в восторге.

— Достойные люди пишут письма, — заявил он, стараясь скрыть свое удовольствие. — Это признак достоинства и хорошего образования. — Никто в Бланко не может коснуться бумаги пером, не положив в его карман маленькие серебряные квадратики, которые здесь называют «картбитами», и он очень хорошо это сознает. Поскольку этот бессвязный рассказ о своем путешествии обратно в Виток я начал с письма из Паджароку, воспроизведя то, что из него запомнил, я перепишу здесь и эти письма.

Бывают случаи, когда просветление приходит внезапно, как это было на площадке для игры в мяч; я никогда не думаю об этих внезапных озарениях, не вспомнив свою вторую ночь на Зеленой. Большую часть этого жаркого дня я провел в поисках даров, полученных от Соседа, и бросил это дело, посчитав его безнадежным. Я был готов признать самые худшие вещи, которые когда-либо высказывал или думал обо мне Сухожилие, оставив его и людей, которые были с нами в посадочном аппарате, на произвол судьбы. Я двинулся вниз по реке, по той самой реке смерти, которая играла роль канализации, протекая под Городом инхуми, решив как можно дальше уйти от его ужасов.

Полночи я осторожно пробирался сквозь темноту вдоль ее берегов, слегка обрадовавшись, когда увидел летящую сапфировую точку, Синюю, пересекавшую небо, но бесконечно опечалившись, когда увидел слабую, неустойчивую искорку, Виток. Я должен был быть там, наверху, разыскивая Вайрон и его кальде, но вместо этого…

Я собирался написать что-нибудь о странствии по берегу реки. Правда (которую я только что вспомнил) заключается в том, что долгое время после того, как я увидел Виток среди толпящихся звезд, я никуда не шел. Вместо этого я сидел, обливаясь потом, на бревне, давя насекомых и наблюдая за отражениями этих звезд на гладком маслянистом потоке, сменившем пенящуюся волну, унесшую меня так далеко от Города. Временами мне казалось, что под водой прячутся тысячи инхуми, и что светящиеся точки, которые я видел, были их сверкающими глазами, смягченными рябью; но каждые несколько минут между ними проплывала темная фигура, похожая на плавающее бревно, и я снова понимал, что это мы, а не они, населяли воду.

И это было не все, что я видел. Огромные безволосые звери — на двух, четырех или шести ногах — приходили к реке, чтобы напиться или поохотиться на наши плавающие трупы, как медведи охотятся на рыбу; я вспомнил о странно названном медведе, с которым Он-загонять-овца обменялся кровью, и задался вопросом, ищут ли такие медведи падаль возле рек Тенеспуска.

Особенно живо я помню огромную змею, быстро плывущую вверх по реке, змею, чья голова была размером с человеческий гроб и такой же формы. Она подняла голову и огляделась, не переставая плыть, и ее голова была выше, чем моя, даже если бы я стоял на бревне в полный рост. Но я сидел, как и написал минуту назад, оставаясь совершенно неподвижным, и она проплыла мимо. Долгое время после того, как голова исчезла из виду, я наблюдал за движением ее огромного тела и прислушивался к мягкому шлепанью волн, создаваемых его длинными, медленными изгибами.

Другого не оставалось — только встать и снова идти. Когда я вспоминаю ту ночь, мне кажется, что я не успел сделать и ста шагов, как увидел свет, сияющий в грязи у кромки воды. Невероятно! Я подошел к нему, извлек из грязи и присел на корточки, чтобы промыть. Я простился с ним навсегда, но теперь держал в руке, как и прежде. Много странного случилось со мной на Витке длинного солнца, на Зеленой и здесь, на этом улыбающемся витке, Синей, но ничто никогда не казалось мне более чудесным, чем то, что произошло в тот момент. Однажды я соскользнул с носа воздушного корабля Тривигаунта и уже начал падать на землю, находившуюся в полу-лиге ниже, когда Шелк схватил меня и спас. Это единственное, с чем я могу сравнить обретение света.

Пока я мыл его на мелководье, я обнаружил, что он плавает, и, на самом деле, плавает так же легко и высоко, как пробка, чего я, конечно, должен был ожидать — он казался совершенно невесомым. Такой плавучий, он, естественно, был отнесен потоком гораздо дальше, чем я; во время внезапного озарения, о котором я говорил, я понял, каким дураком я был, когда искал его в течение нескольких часов вблизи того места, где вода выбросила меня самого. Более того, мой меч, который никак не мог всплыть, должен был находиться гораздо ближе к тому месту, где я его уронил, чем к тому, где я выкарабкался из реки и лежал, тяжело дыша, на берегу, изрыгая грязную воду, — вполне вероятно, что он все еще находится под нависавшими мостовыми Города.

Я встал на колени в воде и опустил свет под поверхность, рассудив, что, если его не потушил потоп, с ним ничего не произойдет и на глубине двух пальцев. К своему удовольствию, я обнаружил, что, когда я погрузил его в воду, он осветил дно.

Но сегодня вечером я начал писать с мыслью о путях, которыми мы приходим к знанию, и мне грозит опасность потерять из виду свою первоначальную цель, как я часто и делаю. Если бы Орев не напоминал мне, я вполне мог бы забывать есть и спать.

Внезапное просветление может быть чудесным, таким же чудесным, каким был для меня вид света Соседа, сияющий сквозь густую листву берега. Но каким бы чудесным оно ни было, это не единственный путь, которым приходит понимание. Через день после этого (я до сих пор помню, как был голоден), когда что-то шевельнулось в усеянной костями грязи на дне реки, я отдернул руку, уверенный, что это ядовитый червяк, похожий на того, который поднялся из разреза, сделанного мной в первом увиденном нами трупе. Ил, который он поднял, замутил воду, ослепив меня на минуту или две, пока течение не унесло его прочь; затем я увидел головку эфеса и увидел также, что меч пытается дотянуться до моей руки; протянув руку вниз, я задержал дыхание, но не мог держать глаза открытыми в этой мерзкой воде, и слепо нащупал рукоять, которая слепо нащупывала меня. Наконец я обхватил ее рукой и почувствовал, как она схватила меня изнутри.

Вот еще как иногда приходит понимание. Я кое-что рассказал Море о своем мече в первую же ночь, проведенную здесь, на ферме Инклито, но постараюсь изложить все в правильном порядке.

Мы втроем выехали из Бланко — Мора, Фава и я; и кучер тоже, хотя я не думаю, что он прислушивался к нашему разговору или что он был частью нашей компании в гораздо большей степени, чем его лошади.

— Я рада, что ты с нами, — объявила Фава. — Мы с Морой ездим два раза в день, играем в игры и ведем себя глупо, просто чтобы скоротать время. Кроме того, было очень мило с твоей стороны поговорить с Морой так, как ты это сделал. Она мне все рассказала.

Выражение лица Моры ясно говорило, что она не все рассказала Фаве.

— Я тоже хочу поговорить с тобой, — сказал я Фаве, — когда мы сможем поговорить наедине.

Легким движением раскрытого зонтика она указала на открытую коляску, в которой мы ехали. Я отрицательно покачал головой.

— Мора не в счет. Она знает все, что ты скажешь.

— В таком случае, — сказал я, — тебе вовсе не обязательно говорить со мной. Вместо этого ты можешь поговорить с Морой.

— Не хочешь ли поиграть с нами? Я упомянула игры, потому что надеялась, что ты спросишь.

— Плох вещь, — каркнул Орев. — Атас.

— Инканто? — Мора прочистила горло. — Я не хочу играть. Вы с Фавой можете, если хотите. Я бы хотела поговорить с твоей птицей. Ты можешь заставить его перелететь сюда? — Она и Фава сидели бок о бок на сиденье напротив меня.

— Нет, нет! — Орев нервно захлопал крыльями.

— Дай ему время привыкнуть к тебе, — посоветовала Фава. — Он может клюнуть.

— Ему не нравится твоя соседка, — сказал я Море.

Фава проигнорировала мои слова:

— Я хочу сыграть в угадайку и выскажу первую догадку. Я думаю, что Мора не будет играть, хотя она могла бы, если бы захотела. Теперь у меня есть очко, и я могу задать тебе вопрос, Инканто. Я знаю ответ и не думаю, что ты знаешь, но если ты его угадаешь, получишь очко. Тот, кто наберет больше очков, выигрывает.

Я кивнул.

— Атас! — повторил Орев.

— Почему, как ты думаешь, сегодня мы с Морой были более популярны, чем с тех пор, как я поступила в академию?

Несколько секунд я делал вид, что обдумываю свой ответ, закатывал глаза и поглаживал бороду:

— Потому что сегодня ты принесла свои самые красивые зонтики.

Фава недовольно посмотрела на меня:

— Ты намекаешь, что хочешь больше тени? Мора может одолжить тебе свой, она им не пользуется.

— Птиц тень, — объявил Орев, прыгнул мне на голову и расправил крылья.

— Еще одна попытка, — потребовала Фава. — Я не скажу тебе, пока ты не будешь угадывать всерьез.

— Очень хорошо. Наверное, потому, что Мора разговаривала со мной сегодня утром.

— Они этого не знали, — сказала Мора. — Я им ничего не говорила.

Фава жеманно улыбнулась:

— Это наталкивает меня на чудесный вопрос, но ты можешь задать следующий, Инканто, после того, как я дам ответ. Потому что все знали, что ты ужинал в доме Моры.

— Как они узнали об этом?

— Это и есть твой вопрос? — спросила Фава.

Я кивнул.

— Хм... твоя птица все рассказала?

— Я в это не верю.

Несколько секунд Фава прятала лицо за раскрытым розовым зонтиком:

— Ты думаешь, что сказала я. Ну так вот, нет! Я почти ни с кем из них не разговариваю. Спроси Мору. — Зонтик пошел вверх, его бахрома снова оказалась над ее лицом, и Фава одарила меня лукавой улыбкой.

Я сделал вид, что не понял:

— Она слышала вопрос и может ответить, если захочет.

— Тогда у меня есть одно соображение, — сказала Мора. — Мой отец всем об этом рассказал. Он рассказал, что ты остановился у нас еще до того, как я написала тебе и попросила тебя об этом.

— Возможно и так, но это не мой ответ. Вы знаете лавочника, у которого я остановился? Его зовут Аттено. Я сказал ему, куда иду прежде, чем твой отец пришел за мной.

— У Моры есть половина очка, — решила Фава. — А теперь мой замечательный вопрос. Мора сказала, что не рассказала остальным. Кому она рассказала, кроме меня?

— Понятия не имею.

— Учителям. Разве это не храбро с ее стороны? И глупо?

— Она храбрая девушка, хотя я сомневаюсь, что она глупая. Я получу за это очко?

— Нет. Это не было вопросом в игре. Это просто то, что я делаю, когда говорю.

— Риторический прием.

— Спасибо тебе. Ты так мудр, что, по-моему, легко победишь.

— Я достаточно мудр, чтобы знать, что не могу, — сказал я ей. — Теперь моя очередь? Почему ты остаешься с Морой?

— Потому что мне это нравится, и она сказала, что я могу. Разве это недостаточно веская причина?

Указывая на кучера, который не мог ее видеть, Мора сказала:

— Ее мать умерла, как и моя, а отец — торговец. Он часто уезжает.

— У меня есть два очка, — заявила Фава. — У Моры есть пол-очка, а у тебя их нет. Моя очередь. Сегодня Мора и я не должны были выходить на улицу и играть. Почему?

— Ты никогда этого не делаешь, Фава.

— Это верно, но она делает. Отвечай на вопрос. Я попыталась упростить тебе задачу.

— Полагаю, ваш учитель захотел поговорить с Морой.

— Недостаточно хорошо. Все учителя, и они говорили со мной больше, чем с ней. Они хотели знать о тебе все, и, поскольку я рассказывала им больше всего, они больше всего спрашивали меня.

— Что их больше всего интересовало?

— Ты не можешь спрашивать, если не знаешь ответа. Знаешь?

Я отрицательно покачал головой.

— Тогда это нечестный вопрос.

Я посмотрел на поля, покрытые жесткой стерней, на клены и платаны, колышущиеся на ветру, словно столбы пламени, и подумал о людях в зеленой униформе, которые приветствовали меня:

— Позвольте мне поставить его иначе. Они спрашивали вас, что я собираюсь сделать, чтобы помочь Бланко против Дуко Ригоглио?

Глаза Моры расширились:

— Да, спрашивали.

— Еще одно очко для тебя, Мора. У тебя есть полтора очка.

Фава кивнула поверх высокого кружевного воротничка, скрывавшего ее шею:

— Инканто, ты действительно проницательный человек. Я встречала стрего и раньше, или людей, которые говорили, что они стрего, и все это были трюки и ложь. Ты — настоящий. Чья очередь?

— Моры, — сказал я.

— Похоже, я играю, в конце концов. — Мора вздохнула. — Ладно, только для тебя, Инканто. Что означает твое имя?

— Очень много всего, включая сосуд для питья и чернильницу.

— Неправильно. Папа все еще пытается опять занять книгу, которую читал в прошлом году, так что я не знаю, как тебя звали до приезда к нам. Но здесь тебя зовут Инканто. Имя папы означает «знаменитый». Ты знал об этом?

— Твоя бабушка упоминала об этом.

— Твое означает «чародей»[67]. — Мора сдвинулась на глубоком кожаном сиденье и обратилась к Фаве: — Каждый из вас уже задал два или три вопроса. Разве я не должна получить еще один?

— Если Инканто не возражает.

— Не думаю, что он так поступит. Инканто, я могу ошибаться на этот счет, но я думаю, что папа, вероятно, предложил тебе назваться так до того, как вы двое добрались до нашего дома. Если я права, почему он предложил тебе называть себя Инканто?

— Потому что так звали его брата, который умер в младенчестве.

— Опять ошибка. У меня три с половиной. Многие здесь считают тебя стрего, и он хотел усилить эту мысль. Он хочет, чтобы они думали, будто нас поддерживает могущественный колдун; тогда они будут сражаться с Солдо и не сдадутся без боя. Они боятся. Я думаю, что даже папа, немного.

— У него и у них есть все основания бояться, — сказал я. — Я видел войну.

— Мы сказали учителям, — добавила Фава, — что ты — самый могущественный стрего во всем витке, но очень хороший, и очень хороший друг Инклито. Не так ли, Мора? А потом я сказала, что Инклито подал тайный сигнал, который привел тебя сюда в час нужды. Мора это не подтвердила, но они подумали, что только потому, что я не должна была ничего говорить о тайном сигнале. Если бы я знала ответ, я бы спросила тебя прямо сейчас, как именно ты планируешь уничтожить Солдо без единого выстрела.

Орев на моей голове подпрыгнул:

— Хорош муж!

Фава ухмыльнулась:

— Лучше бы так и было.

— У меня нет ни малейшего намерения уничтожить Солдо, — сказал я ей. — Я уверен, что там живет много невинных людей. Многие — может быть, большинство из них — к тому же бедняки, обескровленные Дуко и инхуми. Разве мы не можем согласиться, что у них достаточно горя и без войны, сеющей смерть и разрушения?

— Лучше бы ты задал игровой вопрос, а то его задаст Мора.

— Плох вещь! — Орев с неприязнью посмотрел на Фаву.

Я сказал ей, что не возражаю против того, чтобы Мора задавала игровые вопросы, и добавил:

— Знаешь, я только что понял, почему инхуми так часто нападают на самых бедных людей.

— Потому что они тупые! — рявкнула Мора.

— Нет, и на самом деле они не могут себе этого позволить. Я вырос среди очень бедных людей, Мора. Моя собственная семья была бедной, хотя и не в сравнении со многими другими. Денег было достаточно, чтобы отправить меня, моих братьев и сестер в палестру — но и только.

— Мы называем ее академией, — нежно сказала Фава.

Я кивнул:

— Мора, ее отец и бабушка тоже, мне кажется. Ты хотела, чтобы я задал еще один вопрос для игры? Тогда скажи мне, почему бабушка Моры назвала своего первенца Инканто?

— Нечестно! Ты должен знать ответ.

— Я знаю. А ты?

Орев слетел на мой посох, чтобы попрыгать вверх-вниз:

— Шелк побед!

— Это твое настоящее имя? — спросила Мора.

— Нет. — Я попытался объяснить. — Имя «Шелк» никогда не было моим настоящим именем. Но когда я только обзавелся Оревом, я часто расспрашивал его о человеке по имени Шелк, и он это подхватил.

Я ждал, пока одна из них заговорит, но не дождался.

— Мой вопрос был адресован не только Фаве, — сказал я. — Ты можешь ответить, если сможешь, Мора.

Ее речь всегда была медленной, но на этот раз казалась еще медленней, чем когда-либо:

— Сначала я хочу подумать об инхуми и бедных людях. Мы не бедные.

— Это не неизменное правило, но я много путешествовал, и в каждом месте, где я бывал, больше всего нападают на бедняков.

Это все, что было сказано важного. Вскоре после этого нас впустила угрюмая горничная.

А теперь я должен написать о кое-чем другом.

За ужином мы снова играли в истории. На этот раз первой рассказывала бабушка Моры.

В то время, о котором я говорю, на Зеленой оказалась банда из сотни плохих людей. У некоторых были карабины и почти у всех были ножи. С помощью этого оружия они отбивались от инхуми, а также сражались между собой, слишком часто.

Их предводителями были некий человек и его сын, и, хотя они считали себя лучше остальных, они были гораздо хуже, потому что ненавидели друг друга. Остальные не ненавидели друг друга, хотя и сражались друг с другом, а иногда и убивали друг друга. Просто они были горды и безрассудны, и каждый из них хотел, чтобы его считали очень храбрым.

Если бы они были поумнее, то попытались бы вернуть посадочный аппарат, на котором прибыли на Зеленую, но они были глупы, и, поскольку они боялись инхуми и не знали, где в Городе инхуми он находится, они даже не пытались. Они были уверены, что на Зеленой есть и другие мужчины, и женщины тоже; им очень хотелось найти женщин.

Их предводитель, человек, о котором я говорил, пытался убедить их захватить посадочный аппарат, но, когда они отказались, он по глупости согласился вести их на поиски колонистов из Витка длинного солнца. Он повел их на север через жару и ужасные джунгли, чувствуя, что посадочные аппараты выбрали более умеренный климат для колонистов, которых они везли.

Они проделали долгий путь, или, по крайней мере, думали, что долгий, и нашли небольшое поселение; но поселенцы прогнали их, а потом убежали, когда бандиты вернулись и напали. Как бы далеко они ни забирались, им никогда не удавалось убежать от джунглей, лихорадки и насекомых.

Наконец их предводитель собрал вокруг себя своих людей и откровенно сказал им, что их единственная надежда — вернуть корабль, на котором они прибыли.

«Если вы не пойдете со мной, — сказал он им, — я вернусь один и возьму его тайком, если смогу, или умру, пытаясь это сделать. Если мы продолжим так, как начали, я все равно умру. Я пообещал жителям моего города, что сделаю все возможное, чтобы вернуться в Виток. Если мне суждено умереть здесь, я предпочитаю умереть с честью». Они говорили еще долго после того, как он заговорил с ними, восемь или десять в его поддержку и дюжина или два десятка против него. Их пререкания продолжались часами…

История Инканто произошла на Зеленой. Несчастливая история, мы все можем согласиться. Лично меня очень опечалила смерть Крайта, сына предводителя. Инканто никогда не рассказывал нам, как они познакомились и почему он усыновил инхуму. Это будет очень хорошая история, я уверена, и мне жаль, что меня не будет здесь, когда он ее расскажет.

Я собираюсь использовать эти же декорации. Поскольку никто из нас никогда там не был, это позволит моему воображению играть так, как оно хочет, и Зеленая будет подходящим местом для такой причудливой истории, как моя.

На Зеленой, в теплом темном месте, счастливо жила маленькая девочка. Она ничего не видела, потому что вокруг было очень темно, но она все равно ничего не знала о том, что такое «зрение», поэтому и не скучала по нему. Она почти ничего не слышала, хотя время от времени слышала какие-то звуки и даже удивлялась им. В этом теплом темном месте была еда, которую она пила всякий раз, когда была голодна.

Ее еда кончалась, а теплое темное место становилось все более и более тесным, пока ее руки, спина и голова не оказались прижаты к его стенкам. Девочке становилось все более и более неудобно. Но и это еще не все. Чем сильнее она прижималась к теплому темному месту, тем яснее понимала, что, хотя это и был весь ее виток, за ним находится другой виток — странный, холодный и пугающий. Ее уши слышали несколько звуков, как я уже сказала. Ее разум услышал больше — звуки похоти и голода, которые очень испугали ее.

Она допила остатки еды, и голод перестал быть для нее только звуком снаружи, он стал внутренней потребностью. Женщина из рассказа Салики, которую буря затащила в дымоход, много лет ела столько, сколько хотела, и больше не хотела двигаться. В случае с этой маленькой девочкой все было наоборот. Умирая от голода, она вскоре начала тосковать по другому месту, где снова была бы еда.

Это, видите ли, путь витка. Сытые остаются там, где они есть, если могут. Голодные — странствуют.

Я вовсе не хочу сказать, что меня плохо кормили за твоим столом, Салика, хотя завтра я уезжаю, чтобы вместе со своим отцом странствовать по чужим городам. Ты всегда была более чем щедра со мной и делилась не только едой, но и своей любовью, а твой сын заменял мне отца, пока я была с тобой. Тем не менее, я жажду увидеть других людей моей собственной крови. Надеюсь, вы поймете, что я чувствую, и даже посочувствуете.

Мора, Орев и я пошли завтракать. Торда, без сомнения, отправилась выполнять свои утренние обязанности, каковы бы они ни были; в последний раз я видел ее незадолго до того, как принес жертву. Фава, должно быть, отправилась в Солдо, если, конечно, не решила собрать побольше своих сородичей, чтобы поохотиться за мной. Куда бы она ни пошла, сегодня она с нами не завтракала.

Здесь я должен перепрыгнуть к ужину. Двое молодых людей, которые должны были отвезти письма, написанные мною для Инклито, ели вместе с нами, и все мы были слишком увлечены разговором с ними, чтобы кто-нибудь мог предложить им игру в истории. Один из них вырос в Бланко; его зовут Римандо[72] — это означает «задержка», говорит он мне, и это имя ему дали, потому что мать носила его почти десять месяцев.

— Если бы я знал это, — сказал Инклито, — я бы никогда не принял тебя. Ты будешь полдня накидывать потник.

Другой — наемник, чью историю рассказал Инклито; его зовут Эко, и я видел, как он кивнул Инклито, когда я вошел в столовую.

— Они поедут, чтобы передать мои письма в Новеллу Читта и Олмо, — объяснил Инклито матери и дочери. — Это будет опасно. Они это знают, и любой бог подтвердит, что я знаю. Но они собираются сделать все возможное, чтобы добраться туда, не так ли, парни?

Оба молодых человека кивнули.

— Труперы Дуко уже в пути, чтобы сразиться с нами? — спросила меня мать хозяина дома. — Вы это видели, когда приносили жертву?

— Как я вам и говорил, мадам.

— Мы должны в это поверить, — сказал ее сын. — Но если бы боги сказали Инканто, что Дуко не сдвинется с места еще месяц, мы все равно должны были бы поверить, что его войска отправились в путь. Мы не можем позволить себе думать иначе. Вы должны держаться подальше от главных дорог. Вы должны держаться подальше от маленьких боковых дорог, насколько это возможно. Под вашими копытами должна быть трава всякий раз, когда это возможно.

Подумав о Зеленой, я добавил:

— И листья над вашими головами.

— Верно. Держитесь подальше от любых глаз. Двигайтесь быстро, но не так быстро, чтобы измотать ваших лошадей. — Инклито на мгновение замолчал. — Я не думаю, что у вас будет возможность менять лошадей, но делайте это, если сможете. Ведите их под уздцы вверх по склону, если он будет крутым. Давайте им отдыхать.

Впервые заговорив, Мора сказала:

— Сейчас они должны были бы скакать.

Ее отец покачал головой:

— Они приехали сюда верхом. На сегодня этого достаточно. Пусть теперь они хорошо поедят и хорошенько выспятся. У нас есть хорошие большие стойла и чистая солома для лошадей, вода, овес и кукуруза. Завтра они уйдут, как только взойдет солнце.

Повернувшись к Римандо, он пояснил:

— Меня разбудит Десина, моя кухарка. Она ложится спать сразу после ужина и встает рано. Я разбужу тебя, и тебя тоже, Эко. Я провожу вас.

Они кивнули, и я бросил на Инклито взгляд, который постарался сделать многозначительным.

— Мы не хотим, чтобы вас убили. Мы не хотим вашей смерти, понимаете? Если они попытаются остановить вас и вы сможете уйти, прекрасно. Но если не сможете... — Он поднял обе руки.

— У них есть иглометы? — спросила Мора.

Римандо покачал головой.

— Мы не можем выделить ни одного, — сказал ее отец. — Ни иглометов, ни карабинов, ни сабель. В любом случае они слишком тяжелые. Мы хотим, чтобы они скакали, а не сражались.

Пока он говорил, вошла сама Десина и переложила огромное жаркое с вертела на большое оловянное блюдо; она церемонно поставила его перед Инклито; тот встал и взялся за вилку, которой можно было бы бросать сено, и разделочный нож с лезвием длиной с мое предплечье:

— Священное мясо. Никто не ругается и не говорит против богов во время еды, это невежливо.

Эко, сидевший между Инклито и его матерью, спросил меня, не была ли жертва волом.

Я покачал головой:

— Молодой бычок, теленок с черной мордой. Разве в вашем городе приносят в жертву волов?

— Думаю, да.

— Может быть и так, обычаи разные. В моем собственном городе — и тем более в Старом Вайроне — ни одно животное, которое было искалечено каким-либо образом, не могло быть принесено в жертву, так же как ни один частный человек, приносящий жертву дома, не должен предлагать хлеб, от которого отрезан кусок, или вино после того, как он отпил из бутылки.

— Ты ведь не падре, Инканто? — спросила Салика. — Я знаю, я спрашивала тебя раньше.

Я улыбнулся ей:

— Да, боюсь, что не падре. И не авгур, как мы их называем. Наши уставы допускают жертвоприношение, совершаемое сивиллой, когда нет авгура, и жертвоприношение мирянина — или мирянки, если уж на то пошло, — когда нет авгура или сивиллы. Такие жертвоприношения почти всегда носят частный характер и совершаются перед небольшой святыней в собственном доме жертвующего.

— Понимаю.

— Мне кажется, что это, состоявшееся на ферме вашего сына и в его присутствии, со священным огнем на алтаре из дерна, который я соорудил сам, вполне можно считать частным.

— Присутствовали только члены семьи, — объяснила Салика Римандо и Эко. — Мой сын, внучка и я.

— И Торда, — добавила Мора.

— Да. Торда помогала Инканто с ножом и кровью.

Пока мы разговаривали, Инклито отрезал толстый кусок мяса:

— Ты главный гость, Инканто, и ты пожертвовал теленка ради нас. Протяни свою тарелку.

Я не стал:

— Меньше этого или половину. Меньше, в качестве одолжения.

— Римандо? Держи. — Инклито отрезал кусок поменьше и дал мне.

— В Гаоне, где я был до того, как пришел сюда, — сказал Эко Море, — все еще приносят в жертву Ехидне телок, но сами не едят мяса.

— Боги получили голову, все четыре ноги и еще кое-что, — заметил Инклито, кладя на тарелку Эко толстый кусок говядины. — Говорят, это все, что им нужно, и мы можем получить остальное.

— Жители Гаона воздерживаются от говядины и телятины не потому, что считают их нечистыми, — объяснил я, — а потому, что считают их слишком священными.

Римандо, резавший мясо, остановился:

— Но боги сказали вам, что орда Солдо собирается напасть на нас? Это очень важно. И вообще, что это были за боги?

— Внешний и морская богиня Исчезнувших людей, — сказал я ему. — Я даже не знаю, как ее зовут, и, наверное, сейчас никто не знает.

Мора озорно улыбнулась:

— Ты можешь спросить своих соседей.

Я улыбнулся в ответ:

— Ты имеешь в виду самих Исчезнувших людей? Я постараюсь запомнить.

— Фава в них не верила, — сказала Мора Эко. — Фава — моя подруга, которая жила у нас до сегодняшнего утра.

— Мне дали ее старую комнату, — сказал Римандо. — Похоже, она оставила после себя много своих вещей.

— Я думаю, она вернется за ними, в конце концов.

— Или она пошлет за ними, Мора, — добавил я. — Я думаю, что это более вероятно.

Мора кивнула.

— Почему вы выбрали именно этих двоих? — спросил меня Римандо. — Разве нет особого бога войны?

— Есть богиня, — рассеянно ответил я, — и еще несколько второстепенных богов.

— Пожалуйста, не заставляйте его говорить, — сказала Салика. — Иначе он ничего не съест.

— Неужели боги ничего не сказали о нас? — спросил Эко у Инклито.

Наступило тягостное молчание, которое, наконец, нарушил Римандо:

— Кажется, я понимаю. Один из нас не доберется до места назначения. Или же никто из нас?

— Рыб голов? — Орев влетел в открытое окно, чтобы занять свой пост у меня на плече. Я протянул ему кусок мяса, и Мора спросила:

— Если я попытаюсь накормить его, он возьмет угощение?

— Наверное. Ты ему нравишься.

Она отрезала значительно больший кусок от ломтика на своей тарелке и бросила его через стол Ореву, который поймал его клювом и полетел к камину, чтобы разорвать на удобоваримые кусочки.

— Я хотел бы знать, — сверкнул на нас глазами Римандо, — что именно эти боги, два бога, о которых я никогда не слышал, сказали о нас. Я в них не верю. Даже меньше, чем твоя подруга верила в Исчезнувших людей, если это вообще возможно. (Последнее было адресовано Море.) Но я хочу знать. Это мое право, как и Эко.

— Почему вы не верите в богов? — робко поинтересовалась Салика. Римандо фыркнул, и она бросила на меня умоляющий взгляд.

— Видите, — сказал я ей, — как только вы заставляете меня замолчать, оказывается, что вам нужно мое мнение.

Эко пытался восстановить согласие:

— Лично я предпочел бы этого не знать. Это было частное жертвоприношение. Пусть оно и останется частным.

— Полностью согласен, — сказал я ему. — Интересный вопрос заключается не в том, что я прочел во внутренностях этого молодого быка. Авгур с достаточным воображением может прочесть все, что угодно, во внутренностях любого животного, которого вы выберете, и предсказания, сделанные во время жертвоприношения, не сбываются по меньшей мере так же часто, как и сбываются — чаще, по моему опыту.

— Один из нас должен умереть? — спросил Римандо. — Кто?

— Нет, — ответила Мора. — Ничего подобного не было.

— Также не интересен вопрос, почему Римандо не верит в богов, — продолжал я. — Вопрос в том, почему кто-то должен верить. Почему Фава не верила в Исчезнувших людей, Мора? Ответ может оказаться поучительным.

— Потому что они исчезли. Она знала, что когда-то они были здесь. Она видела выкопанные из земли предметы, о которых говорят, что они принадлежали Исчезнувшим людям. А в прошлом году один из работников папы нашел маленькую статуэтку, когда чистил наш колодец.

— Мне бы хотелось взглянуть на нее.

Инклито оторвал взгляд от тарелки:

— Я покажу тебе сразу после ужина.

— Только она сказала, что они исчезли, и поэтому их и называют Исчезнувшими людьми. Если бы они все еще были здесь, мы бы знали о них и видели бы их каждый день.

Я кивнул:

— Все, что редко увидишь, считается принадлежащим далекому прошлому, даже если в последний раз это видели вчера.

— Я хочу знать... — начал Римандо.

— Конечно хочешь. Это моя вина; возможно, я неправильно истолковал послание богов, и, скорее всего, так оно и было. Я думал, что там сказано: только один из вас отправится утром.

Инклито нарушил последовавшее молчание; он поднял маленький колокольчик, стоявший рядом с тарелкой матери, и позвонил в него. Тут же появилась улыбающаяся Торда, и он сказал ей:

— Я бы хотел хрена. Не попросишь ли у Десины немного для меня, пожалуйста? Я знаю, что это не твоя работа.

— Я сама натру вам немного, сэр. Я точно знаю, где он находится.

Римандо откашлялся:

— Там не было сказано, кто из нас не пойдет?

— Не знаю, — сказал я ему. — Вполне возможно, что было, но, если так, я оказался слишком туп, чтобы прочесть слово богов.

— Возможно, боги знают, что ты не можешь, — сказала Мора, — и поэтому не потрудились написать об этом?

Я пожал плечами.

— Вы все хотите спросить, почему я не верю в богов, — заявил Римандо, — но боитесь спросить меня или слишком вежливы.

— Вовсе нет, — ответил я ему. — К этому времени вы уже достаточно насмотрелись на нашего хозяина, чтобы понять, что он хоть и очень храбр, но никогда не бывает вежливым.

Инклито выронил нож и вилку и громко расхохотался.

— У него много превосходных качеств. Например, он умен и проницателен — редкое сочетание. Мора, ты любишь своего отца, я знаю. Что тебе в нем нравится?

— Хорош муж! — громко каркнул Орев со своего места у камина.

— Так и есть, — кивнула Мора. — Но я его люблю не за это. Трудно объяснить.

— Хочешь попробовать?

— Да. Дело в том, что он любит все, что делает. Он сделал мне домик для моей куклы, когда я была маленькой, и ему нравилось это делать, точно так же, как ему нравилось строить этот дом или новый сарай. Я играла с его кукольным домиком, а вы ведь знаете, какими бывают дети. Через некоторое время он уже не выглядел таким красивым, так что он починил его для меня и перекрасил, и ему это нравилось, даже когда он проработал весь день.

Торда вернулась из кухни с блюдцем хрена и ложкой. Инклито взял его у нее и вывалил половину себе на тарелку, а остальное протянул нам.

Взял только Эко:

— Ваша дочь упомянула маленькую статуэтку, которую вы собирались показать Инканто. Я бы и сам хотел посмотреть на нее. Это возможно?

— Конечно, — ответил ему Инклито. — Есть и другие предметы.

— В Гаоне есть чаша, принадлежавшая их раджану, ну, тому, который исчез.

Инклито кивнул.

— Говорят, ее подарили ему Исчезнувшие люди, — продолжал Эко, — и чаша безусловно выглядит как те их предметы, которые я видел. Они говорят, что она исцеляет больных, и хранят ее в храме своей богини.

Весь наш лагерь сейчас спит, но я боюсь своих снов; прошлой ночью мне снились ужасные сны — я снова заблудился в джунглях Зеленой и в этом отвратительном городе.

Кроме того, я не устал и не хочу спать. И почему я должен устать? Труперы шли пешком, или, по крайней мере, большинство из них, пока не были готовы упасть — я ехал верхом. Теперь я вернусь во вчерашнее утро.

Инклито разбудил меня, колотя в дверь. Прежде чем я открыл ее, все еще сидя в постели и зевая, я услышал, как он кричит: «Она исчезла! Она исчезла!» — Я сразу понял, что произошло; и я знал, или, по крайней мере, подозревал, что задумала Мора перед тем, как покинула мою спальню прошлым вечером, и убедился, услышав, как она ускакала прочь. Я и пальцем не пошевелил, чтобы остановить ее, да и как я мог это сделать?

Я посоветовал Инклито успокоиться и вышел с ним на улицу. Было еще почти темно, шел легкий снег. В конюшне толклись его работники, все трое, и мешали друг другу, пытаясь подготовить его лошадь. Римандо топал ногами и ругался, а Эко седлал высокого рыжего мерина, который, казалось, мог бежать со скоростью ветра.

— Я приведу ее, — пообещал он, вскакивая в седло. — Я найду ее, где бы она ни была, и приведу обратно.

Я попытался сказать ему, что если он не сможет, то пусть едет в Олмо, доставит письмо и снова поищет Мору по дороге домой; но не успел я и половины сказать, как он галопом выскочил со двора фермы на дорогу.

Вскоре для Инклито оседлали его коня, хорошего (как мне показалось), хотя и вполовину не такого хорошего, как у Эко. Он взял меня за плечи:

— Вот что ты должен сделать, Инканто. Поезжай в город и проследи, чтобы орда вышла. Без меня они могут идти с тем же успехом, что и со мной, и я присоединюсь к вам в холмах, как только найду Мору и приведу ее обратно.

Потом он тоже ускакал, и Римандо потребовал, чтобы кучер Инклито отдал ему лучшую из оставшихся лошадей, но кучер наотрез отказался это сделать. Я понял, что кучер в конце концов обратится ко мне, и, все еще полусонный, оперся на посох, ожидая его.

Это произошло скорее раньше, чем позже, хотя кучер сначала попытался заручиться поддержкой Перито[74] и Сборсо[75]:

— Я не могу, не так ли, сэр? Это ведь не мои лошади, не так ли, сэр? Я не могу позволить кому-то просто взять ее и уехать, только потому что...

— Я собираюсь найти дочь твоего хозяина и вернуть ее, — сказал ему Римандо, по крайней мере, в десятый раз. — Клянусь Пасом, если бы у меня был меч, я бы убил вас всех!

Я покачал головой и обратился к кучеру:

— Твой хозяин оставил меня за главного, Аффито. Ты же слышал. Ты это оспариваешь?

— Нет, сэр. — Он явно испытал облегчение оттого, что кто-то другой согласился взять на себя ответственность. — Я сделаю все, что вы скажете, мастер Инканто. Сделаю.

— Хорошо. — Я повернулся к двум другим, спросил их имена и получил от них одинаковые заверения.

— Итак, сколько у вас здесь лошадей, хороших, плохих или посредственных?

— Четыре, сэр.

— И осел. Я знаю, что это осел, потому что слышал его рев несколько раз с тех пор, как я здесь.

— Да, сэр. И мулы.

Я кивнул и обратился к Римандо:

— Ты считаешь себя трупером, членом орды Бланко? В отсутствие Инклито я командую этой ордой. Я должен собрать ее сегодня утром и двинуться навстречу Дуко к холмам, отделяющим ваш город от Cолдо. Инклито не хочет, чтобы солдаты Дуко жгли фермерские дома и грабили сельскую местность, по причинам слишком очевидным, чтобы требовать объяснений. Вы умный, энергичный молодой человек из хорошей семьи и можете оказать мне большую помощь. Если вы будете повиноваться мне, как подобает верному труперу, я тут же назначу вас своим заместителем.

Несколько секунд он не отводил свой взгляд.

— Я хочу найти девушку, которая забрала мою лошадь.

— Я знаю, что вы этого хотите. Если вы настаиваете на этом, то отправляйтесь за ней пешком, потому что я не могу позволить вам взять с собой ни одно из наших животных — я не стану вас останавливать. Однако я доложу о вашем неподчинении, когда мы вчетвером доберемся до Бланко, и снова доложу об этом Инклито, когда он присоединится к нам.

Он больше не мог смотреть мне в глаза, но все еще колебался.

— Я не стану угрожать вам наказанием, — сказал я. — Я сомневаюсь, что вас вообще накажут или что вы должны быть наказаны; но, когда вы достигнете моего возраста и ваши сограждане будут говорить о тех, кто смело выступил вперед, когда смертельная опасность угрожала Бланко, вашего имени не будет среди них. Будут вопросы, возможно, и шепотки. Разве вы не предпочли бы иметь прославленное имя?

— Так точно. Да, сэр. Я так и сделаю, сэр. — Я услышал его тяжелое дыхание, когда он вытянулся по стойке смирно и отдал честь.

Я ответил на его приветствие, коснувшись правой брови рукояткой посоха.

— Некоторые здесь называют меня стрего, — сказал я ему. — Я не маг, но бывают моменты, когда я обладаю определенным знанием, в котором другим отказано. Это — один из таких случаев.

— Да, сэр.

— Если бы я позволил вам пойти за Морой, вы не смогли бы вернуть ее в безопасное место или даже найти ее. Я говорю это не для того, чтобы оскорбить ваши способности — я знаю, что вы способный молодой человек; на самом деле я знаю это лучше, чем вы сами. Я говорю это потому, что это правда.

— Да, сэр, — повторил Римандо.

— И ее отцу это не удастся. И Эко тоже. Я могу только надеяться, что они при этом не потеряют свои жизни.

— Мы едем в город, сэр? — спросил Сборсо.

— Да, но не раньше, чем мы поедим, и наши животные тоже. У них есть кукуруза, или что-то такое, чем вы их кормите?

Кучер сказал, что да.

— Хорошо. Заходите в дом, все вы. Я знаю, что вы обычно не едите за столом Инклито, но это не обычный день. Мне нужно поговорить с женщинами, и лучше всего сделать это при всех.

Оказавшись в доме, я вызвал из кухни Десину и Онорифику и послал Торду за матерью хозяина. Когда еда была подана и все расселись за столом, я встал.

— Мора уехала в Новеллу Читта, — сказал я ее бабушке. — Она взяла лошадь Римандо и ускакала ночью. Ваш сын поскакал за ней, и другой гонец тоже. Я не знаю, погибнет ли кто-нибудь из них или все. Я буду молиться за них, и я советую вам сделать то же самое.

И тебе тоже, Торда. Десина и Онорифика тоже должны молиться.

Повариха беспомощно взглянула на меня. Три другие женщины испуганно кивнули.

— Как подтвердит любой из этих мужчин, Инклито поставил меня во главе этого дома, а также орды Бланко в его отсутствие. Однако я не могу оставаться здесь, как бы мне этого ни хотелось. Точнее, мы, пятеро мужчин, не можем.

Обращаясь к кучеру, я добавил:

— Римандо — мой заместитель. Я хочу, чтобы ты дал ему лучшую лошадь.

Он кивнул с набитым ртом.

— Инклито сказал мне, что собирается взять вас троих в свою кавалерию. Он дал вам карабины и другое снаряжение?

Перито и Сборсо сказали, что да.

— Тогда вы пойдете со мной и Римандо, — сказал я им, — и будете служить там, пока ваш хозяин не присоединится к нам.

— Инканто, ферма... — начала мать моего хозяина дрожащим голосом.

— Вам придется позаботиться обо всем в меру своих возможностей, — сказал я ей. — Вам потребуется чья-то помощь, и для этого я предлагаю Торду, хотя вы и не обязаны принимать мое предложение.

Обе кивнули, мать моего хозяина — с благодарностью, Торда — со страхом.

— Я сомневаюсь, что вы сможете посеять озимую пшеницу, но попытайтесь. Если вы сможете посеять только часть, сделайте. Кто-нибудь из вас умеет пахать?

Все четыре женщины покачали головами.

— Я тоже не умею, — сказал я им, — но на некоторых других фермах могут быть старики или мальчики, которые умеют. Вы можете нанять одного, чтобы закончить вспашку. Посев семян должен быть достаточно простым.

— Вы позволите оставить им мулов, сэр? — спросил кучер.

Я кивнул.

— Тогда они могут воспользоваться сеялкой, сэр.

— Для этого нужен только один мул, — сказал Сборсо Торде. — Бруна[76] лучше всех, и не будет брыкаться, если ты не будешь обращаться с ней плохо. Просто засыпь внутрь сеялки семена и потяни за ручку, как только окажешься в борозде. Это просто.

Сколько всего произошло за эти два дня! Теперь я свободен, и Инклито снова командует, что для меня большое облегчение. Кроме того, у нас есть более трехсот новых наемников, которым я обещал заплатить. Завтра я возвращаюсь в Бланко, чтобы попытаться собрать деньги. Через секунду я напишу обо всем; но сначала я должен сказать, что теперь мы — грозная сила. Пока я разговаривал с наемниками — я бы назвал их моими наемниками, — к нам присоединились сто пять труперов, которых мы оставили в Бланко, и еще одна группа, где-то человек двести, прибыла сегодня утром. Я уже собирался уезжать, и, если был произведен точный подсчет, я его не слышал.

Что произошло после того, как я написал последнюю фразу? Сразу после восхода солнца наемники прислали Горака, Чаку и еще двоих поговорить со мной. По их словам, их собственные офицеры собрались, чтобы решить, что делать, и они разоружили своего командира из Солдо и поместили его под стражу. Меня пригласили выступить на их собрании — пригласили так настоятельно, что на мгновение мне показалось, что они могут буквально унести меня с собой.

Я сказал им, что, хотя в настоящее время я возглавляю орду Бланко, было бы лучше, если бы мне на переговорах помогали еще двое из ее предводителей, чтобы меня не обвинили в превышении полномочий. (Я должен объяснить, что сначала вызвал тех двоих, которых имел в виду, чему они очень обрадовались.)

Мы не обсуждали это, когда я был в их лагере, поэтому они вернулись, чтобы снова поговорить со своими офицерами.

Они вернулись около полудня, на этот раз с наемным офицером, неким капитаном Купусом[81]. Он невысок ростом, полноват и выглядит совсем не как военный, но, судя по тому, что я о нем знаю, он — умный человек. Его люди, которые явно уважают его, говорят, что он храбр, как хуз.

Он принес встречное предложение, указав, что наш генерал Инклито был их пленником и главным гражданином Бланко. Они разрешат ему и его дочери тоже присутствовать на собрании.

— Конечно, — сказал он, — вы согласитесь, что это справедливо.

Естественно, я ответил, что не имею права голоса в этом вопросе, и спросил избранных мною предводителей (их зовут Белло[82] и Виво[83]) об их мнении. Они ответили, как я и надеялся, что на Инклито могли оказать давление — мы не знаем, чем ему угрожали. Они были бы счастливы, если бы он присутствовал, и Мора тоже. Но они и сами должны присутствовать. Где-то около часа мы обменивались доводами, после чего так и решили при условии, что мы, все трое, придем безоружными и согласимся на обыск.

Чтобы ускорить дело, я одолжил капитану Купусу, Гораку и остальным лошадей, что, казалось, произвело на них впечатление. Пока их седлали, я сумел спрятать азот — по понятным причинам я не буду указывать место.

В очередной раз я позволил этому отчету отстать от событий. Я вернулся в Бланко и снова остановился у моих друзей — торговца канцелярскими принадлежностями Аттено и его жены; он позволил мне наполнить эту маленькую чернильницу и дал мне много бумаги — больше, конечно, чем мне когда-либо понадобится. Моя задача — собрать достаточно денег, чтобы заплатить нашим наемникам, и я нахожу ее далеко не легкой; но прежде чем я перейду к этому, я должен объяснить, как мы заполучили их, хотя я вряд ли могу ожидать, что всякий, прочитавший об этом, мне поверит.

У них не было палатки для Фавы и меня; единственная палатка во всем лагере принадлежала Сфидо. Снег, который я поначалу переносил легко, после захода солнца превратился в своего рода пытку, промочив и охладив всех. Мы с Фавой скорчились под терновником, и хотя она, возможно, и получила от меня немного тепла, я не получил от нее ничего. Несколько часов я лежал, дрожа, в то время как четверо труперов с карабинами охраняли нас, мои замерзшие пальцы сжимали друг друга под одеждой, но в конце концов я заснул.

Или проснулся.

Вместо камней я лежал на ровном каменном полу, который казался благословенно прохладным, хотя горячий воздух, которым я дышал, мог исходить из бани. Человек, голова которого была обмотана тканью на гаонский манер, нагнулся надо мной, потряс меня за плечо и тихо сказал:

— Раджан, Раджан.

Я сел, каким-то образом чувствуя, что потная девушка, лежавшая рядом со мной, была человеком, хотя свет был настолько тусклым, что я с трудом видел лицо человека, который тряс меня за плечо.

— Да, Чаку, я проснулся. Чего ты хочешь от меня?

— Раджан, где мы?

Я понятия не имел, но приложил палец к губам, боясь, что он разбудит Фаву.

Один из труперов, который должен был охранять нас, подошел и встал рядом с Чаку. Его звали Шрайнер[85], и он спросил меня голосом, дрожащим от страха:

— Вы сделали это с нами?

— Сделал с вами что? — Когда у меня нет ответа, я предпочитаю ответить вопросом на вопрос.

Чаку повернулся к нему:

— Я что, сплю?

Когда Шрайнер не ответил ему, я спросил:

— Чаку, спрашиваешь ли ты во сне других, спишь ли ты?

— Никогда!

— Тогда я сомневаюсь, что ты сейчас спишь, — сказал я ему.

Дородный раб-человек распахнул дверь, и в комнату вошел невысокий, но красивый мужчина в богатой мантии; за ним следовало трое обнаженных мускулистых рабов-людей. Их запястья охватывали железные обручи, соединенные тяжелыми цепями, которыми они размахивали, как оружием. Хозяин в мантии указал на Чаку; чувствуя, что сейчас произойдет, я поспешил встать перед ним с распростертыми руками.

Рабы заколебались; затем самый крупный из них, седеющий мужчина с торчащими ушами и выступающей челюстью, указал на Шрайнера.

Его хозяин кивнул.

Шрайнер поднял свой карабин, но раб выбил его из рук Шрайнера, раньше чем тот успел выстрелить; второй удар цепи большого раба последовал как молния, бросив Шрайнера на каменный пол.

Тотчас же хозяин в мантии бросился на него и, казалось, поцеловал в шею. Его раб прошептал:

— Ты, твою мать, лучше делай копыта, патера.

Он не успел договорить, как Чаку выстрелил. Голова хозяина в мантии практически взорвалась, обрызгав мое лицо кровью и мозгами, которые с силой разлетелись во все стороны. Из других частей огромной комнаты тоже начали стрелять, пули с визгом рикошетили от стен, потолка и пола. Рабы закричали и подняли руки, затем схватили тело своего господина и выбежали, захлопнув за собой железную дверь.

Фава с криком села.

К тому времени я уже узнал это место. Охваченный изумлением и благоговением, я пробормотал:

— Я сплю и вижу сны, а они — в моем сне. — К счастью, Чаку меня не услышал.

Комната, в которой мы находились, была так тускло освещена, что я едва мог разглядеть ее стены; но, насколько я мог судить, только Фава изменилась. И даже Фава изменилась почти неуловимо, потому что всегда казалась розовощеким ребенком, едва достигшим половой зрелости, с длинными светло-каштановыми волосами и обаятельной улыбкой.

Размышляя об этом, о том, что только что произошло, и еще кое о чем, я снова сел на прохладные каменные плиты, рисуя указательным пальцем правой руки круги на щеке.

Пока я сидел, погруженный в свои мысли, Шрайнер, наш охранник, пришел в себя; его голову перевязали полосами материи, оторванными от его туники, а затем, поскольку ему, казалось, не нравилось мое общество, ему помогли встать и увели. Я видел все это, но это не произвело на меня особого впечатления. Я чувствовал, что этот сон должен скоро закончиться, как и наш прежний сон о Зеленой, прерванный поварихой. Различные неприятности, с которыми я пытался как-то справиться, лежа рядом с Фавой под заснеженным терновником, снова сдавили меня, и я, без особой надежды, боролся с ними, гадая, не замерзаю ли я на самом деле до смерти, вытирая рукавом сутаны пот с лица.

Я хотел помешать наемникам убивать друг друга и не видел другого способа сделать это, кроме как привлечь их всех на сторону Бланко, а покамест намеревался сглаживать ссоры, свидетелем которых мне доведется стать.

Очень хорошо, их нужно было привлечь на сторону Бланко — но об этом не могло быть и речи, пока не пройдет достаточно времени, чтобы ясно показать ложность обещаний Дуко, — и к тому времени война, скорее всего, будет проиграна. Я горько упрекнул себя за то, что сделал вид, будто согласен, когда Инклито заговорил о перехвате мулов с серебром, которых обещал прислать Дуко, — кивнув головой, я показал, что принимаю мысль о том, что Дуко Ригоглио располагает такой суммой и заплатит ее. На самом деле я кивнул, чтобы казалось, будто мы с Инклито согласны по всем вопросам. И все же это была ошибка, о которой я продолжаю сожалеть.

(Пока я писал, мне пришло в голову, что есть шанс, пусть и незначительный, что Инклито был прав, а я ошибся. До десятого осталось всего три дня. Хорошо бы послать всадников перехватить серебро, если оно существует; но у меня здесь нет лошадей, о которых можно было бы говорить, и я уверен, что Инклито сделает это сам, если он не будет вести ожесточенный бой.)

Как убедить Дуко Ригоглио отказаться от войны? Для этого я послал к нему Фаву, а также написал письма в Олмо и Новеллу Читта, надеясь, что гонцы будут захвачены труперами Солдо — и все для того, чтобы Ригоглио отменил вторжение, опасаясь, что его союзники не так надежны, как он предполагал. Оба моих трюка явно провалились, и, сидя на каменном полу душной комнаты, в которой я не мог находиться, я не мог придумать ни одного нового плана, который мог бы привести к успеху.

Что еще хуже, Мора стала одним из гонцов, чьими жизнями я рисковал в надежде добиться мира. К этому времени она, по-видимому, была схвачена, изнасилована и рыдала в подземелье, гораздо худшем, чем это подземелье в моем сне.

За всем этим скрывалась еще более серьезная проблема: как я могу вернуться в Новый Вайрон, к тебе, Крапива, как мне бы хотелось, не бросив здесь своих друзей? Все эти проблемы до сих пор мучают меня, но эта больше всех.

Фава подошла и села рядом со мной, а я, оглядев ее и улыбнувшись, вдруг понял, что половина комнаты в нашем распоряжении.

— Я подумала, что тебе не помешает общество. — Она ответила улыбкой на улыбку. — Кто-нибудь, с кем можно поговорить, даже если это я.

— Ты думаешь, что я твой враг. — Я покачал головой. — Я никогда им не был, Фава. Пока мы были там, где были, я не мог быть твоим другом, но я никогда не был твоим врагом.

— Так однажды сказала Мора.

— И она была права. Если мы собираемся быть друзьями, скажи мне сейчас вот что. Ты так молода, как выглядишь?

Через мгновение она покачала головой.

— Я так и думал. Ты старше и очень хитроумна...

Она рассмеялась, и это был звонкий девичий смех.

— Слишком часто ты это показываешь. Ты действительно пыталась освободить Инклито?

Она кивнула:

— Он был добр ко мне. Он позволил мне жить с его дочерью в его доме и относился ко мне почти так же хорошо, как и к ней. Я причинила боль ему и его матери и, если бы могла, хотела бы загладить свою вину.

Я снова улыбнулся, стараясь, чтобы моя улыбка не стала горькой:

— Мало кто из нас настолько благороден.

— Я ведь ни на минуту тебя не обманула, правда?

— Напротив, — сказал я. — Я очень надеялся, что ты говорила правду.

— Ну, так и было. Но я хотела поквитаться с Дуко Ригоглио. Держу пари, ты думал, что я не доставлю это письмо.

— Я надеялся, что ты это сделаешь, и считал, что ты в силах.

— Я так и сделала. Он арестовал меня и собирался отрубить мне голову.

Я извинился и сказал ей, что не думал, что он может отреагировать так бурно.

— Ты считаешь, что я умна, потому что ты сам умный. Ты считаешь, что все, кто против тебя, тоже должны быть умными. Если бы Дуко был умен, он хотел бы сохранить меня в качестве шпиона. Я рассчитывала на это, но все говорят, что он более чем наполовину сумасшедший, и он пришел в ярость, когда я принесла плохие новости.

Я сказал, что хотел бы поговорить с ним.

— Нет, лучше этого не делать, — уверенно сказала Фава.

— Значит, он собирался убить тебя. Я так понимаю, ты сбежала?

Она снова рассмеялась:

— А ты думаешь, что я не могла? Они поместили меня в маленькую комнату с железными прутьями на окне, и как только они перестали смотреть, я пролезла между ними. Мы можем очень сильно менять свое тело. И ты это знаешь. Я знаю, что ты знаешь, потому что ты вложил это в мою историю в тот раз.

Я кивнул:

— Я знаю, что вы можете удлинять ноги и расправлять руки, превращая их в крылья.

— Мы можем делать и многое другое. Помнишь, как Флоссер[86] связал мне руки? Я могла бы вытащить их прямо тогда! Не думай, что я не испытывала искушения, просто чтобы увидеть его лицо. Мы даже можем проскользнуть под дверью, если там есть большая щель. Хочешь увидеть, как я удлиняю шею и открываю капюшон? Мы делаем это здесь, чтобы заставить животных думать, будто мы больше, чем мы есть.

Я сказал ей, что очень хотел бы это увидеть, если она уверена, что никто другой этого не увидит.

— Они боятся даже взглянуть на тебя, а мои волосы скроют это. Я только ненамного удлиню шею.

Она повернулась ко мне лицом, подняла голову и улыбнулась. Ничего не произошло, и я сказал ей:

— Нам не нужно беспокоиться о том, что они это увидят.

— Я не могу!

— И еще ты не можешь летать, — сказал я. Я гадал, но был совершенно уверен, что моя догадка верна. — Зато ты можешь бегать и прыгать, и, если бы здесь были лошади, ты бы даже научилась ездить верхом, как Мора.

Она вытаращила глаза:

— Что произошло?

— Я заснул, вот и все. Мы с тобой сидим и разговариваем в моем сне, и ты такая, какой я тебя представляю.

Она обвила руками мою шею и поцеловала меня.

— Крайт однажды сказал мне, что его жизнь была кошмаром, в котором он был пойман в ловушку в теле пьющей кровь рептилии, — сказал я, когда освободился.

— Вот именно! В точности!

— Я так не думаю, но я тебе не судья. То, что ты должна понять — то, что мы оба должны понять, — что это действительно кошмар, независимо от того, мой он или наш. Твой разум присоединился к моему собственному, чтобы породить его. Я часто думал о тебе как о девушке, хотя и знал, кто ты на самом деле. И ты, должно быть, тоже часто думаешь о себе как о девушке. Таким образом, в нашем общем кошмаре ты на самом деле...

Она вскочила на ноги и помчалась прочь, ее длинные волосы развевались за спиной, как знамя. Я наблюдал за ней, вспоминая, как Мамелта бежала по залу спящих, одержимая девушкой, запертой в маленькой и вонючей спальне, девушкой, слишком голодной и больной, чтобы бегать, даже если бы она была свободна.

Секундой позже Фава исчезла в дальнем тусклом углу комнаты. Еще одна секунда, и она вернулась. Я сказал, что она больше не может летать, но она, казалось, летела, когда мчалась обратно ко мне.

— Мужчины... — задыхаясь, она упала на пол. — Идут. Они видели, как я тебя поцеловала. Один из Солдо... — она указала пальцем.

Я посмотрел:

— Капитан Сфидо, капитан Купус и еще один офицер.

— Цептер[87]. — Она выдохнула. — Мы ему не нравимся.

Цептер был дородным офицером со светлыми усами. Я пробормотал, что при сложившихся обстоятельствах вряд ли могу его винить, но не уверен, что Фава меня услышала.

— Можно нам поговорить с вами, Раджан? — спросил Сфидо.

— Вы, конечно, можете говорить со мной, но я бы предпочел, чтобы вы обращались ко мне не так.

— Как же нам вас называть? — Он неуверенно шел вперед, но все равно был далеко впереди двух других.

— В Бланко меня называют Инканто.

Все трое остановились, глядя друг на друга.

— Зовите его Дервиш, — лукаво предложила Фава. — Это хорошее имя, и я не думаю, что он будет возражать.

— Мы... — начал было Купус, замолчал и начал сначала. — Люди... — он откашлялся.

— Садись, — сказала ему Фава. — Ему не нравится, что ты вот так стоишь над ним. (Они были еще в полудюжине шагов от меня.) И мне. И папе; я уверена, что он не забыл, когда ты заставлял нас сидеть на холодной земле и кричал на нас сверху.

— Я не хотел вас оскорбить, — спокойно ответил Сфидо. — Я разрешил вам сидеть в знак уважения.

— Ты заставлял нас сидеть, потому что боялся, что он снова тебя пнет! Он бы так и поступил!

Я встал:

— Я уверен, что эти храбрые труперы пришли не для того, чтобы ссориться с нами.

Все трое кивнули, Сфидо особенно энергично.

— Эти храбрые труперы вообще не пришли бы, если бы я не показала им, что ты не кусаешься.

— Мы хотим заключить сделку, — сказал Купус. — Вам придется верить нам...

Фава фыркнула.

— И вы можете. Вы пришли во время перемирия, и никто не пытался причинить вам вред. Вы обменяли себя на пленника, которого мы держали законно. Вы сами предложили этот обмен.

— Я тоже пришла добровольно, — сказала ему Фава, — и Инканто хотел обменять себя на меня и папу.

Я жестом попросил ее замолчать:

— В то время я не знал, что ты можешь сбежать, когда захочешь, поэтому не имеет никакого значения, осталась бы ты со мной или ушла с Инклито. Давай не будем об этом спорить. Капитан Купус, какую сделку вы хотите предложить?

— Люди говорят, что вы перенесли нас сюда с помощью магии, — вмешался Цептер. — Это правда?

— Нет, — ответил я ему.

Фава топнула ногой:

— Инканто!..

— Я не переносил. Ты бы хотела, чтобы я солгал?

— Ты... — ее лицо пылало от ярости.

Я повернулся к Купусу:

— Теперь, когда мы уладили этот вопрос, какова ваша сделка?

— Вы можете перенести нас туда, где мы были?

— На тот голый заснеженный склон холма? Я удивлен, что вы не предпочитаете это место.

Несмотря на всю свою злость, Фава хихикнула.

— Он был инхуму, не так ли? Тот, чей слуга сбил с ног Шрайнера.

Я кивнул.

— Вы знаете, где мы находимся?

— Мне так кажется, — сказал я. — А вы, капитан? Скажите мне, что это за виток?

Купус покачал головой:

— Вы хотите сказать, что мы действительно на Зеленой? Магия или нет, я в это не верю.

Через мгновение Цептер спросил:

— У них действительно есть слуги-люди? Я не знал.

— У них есть слуги-люди и на нашем витке, — сказал я ему. — Вы наемник, капитан?

— Лейтенант. — Цептер выпрямился. — Да. Я наслаждаюсь этой честью.

— Вы служите Дуко Ригоглио за серебряную карту каждый...

— Три, — прервал меня Купус. — Две карты в месяц для сержанта и три для лейтенанта.

— И четыре для тебя, — сказала ему Фава, и он кивнул.

— Сколько потребуется, — спросил я у Цептера, — чтобы убедить вас служить инхуми?

— Никогда!

— Вы настаиваете, что я стрего, колдун, так что позволь мне превратить эти серебряные карты в золотые. Три золотые карты каждый месяц, лейтенант Цептер. Разве этого не достаточно?

— Достаточно, — сказал Сфидо. — Более чем достаточно. Не отрицайте этого, Цептер. Я видел ваше лицо. — Он повернулся ко мне. — Вы действительно считаете, что у инхуми могут быть слуги-люди на... там, откуда мы пришли?

Я пожал плечами:

— Я встречал их однажды в местечке под названием Паджароку, и теперь должно быть очевидно, что они могли бы иметь их здесь, если бы захотели и у них было бы золото — или, еще лучше, настоящие карты. Или даже серебро, мне кажется.

— Хочешь наняться ко мне, Дервиш? — спросила Фава. — Сколько? Когда мы вернемся, я посмотрю, смогу ли я собрать такую сумму.

— Ты не инхума, грязная маленькая килька, — сердито сказал Цептер, — и...

— Мора! Меня зовут Мора, и это имя лучше твоего! — Фава подняла платье выше колен и начала танцевать, сначала комично, но вскоре грациозно. — Посмотри на эти ноги. Это ноги инхумы, не так ли? Вот. — Остановившись, она собрала волосы за спиной, как будто собиралась завязать их, и вложила получившийся хвост ему в руку. — Это парик. Тяни изо всех сил, и он тут же сорвется.

Улыбнувшись, я положил руку ей на плечо.

— Зубов нет, видишь? — Она улыбнулась ему, показав два ряда белых и очень ровных зубов. — Это потому, что мы не жуем. Просто клыки, чтобы высосать твою кровь. Хочешь посмотреть на них? — Поднесенные ко рту, ее указательные пальцы взяли на себя эту роль.

— Мы пришли поговорить с вами о серьезном деле, — сказал мне Купус.

Я кивнул:

— О каком?

— Мы уже... — Он замолчал и перевел дыхание. — Мы бы хотели вернуться на бесплодный склон холма, которым вы нас попрекаете. — Он посмотрел на Сфидо и Цептера, и оба кивнули. — Если вы можете это сделать...

Я покачал головой, и Фава торжествующе крикнула:

— Ты не можешь.

— Да, не могу, — ответил я. — По крайней мере, не сейчас.

Сфидо подошел ко мне ближе:

— Может быть, позже вы сможете это сделать?

— Вероятно.

— Каким образом? — спросил Цептер.

— Вы пытаетесь заключить со мной сделку, — сказал я им, — так что едва ли можете винить меня, если я выдвину свои условия.

Купус кивнул:

— Вперед. Давайте послушаем.

— Если вы вернете мой посох — мою собственность, отнятую у меня без всякой на то причины, — и если вы все трое признаете, что мы на самом деле находимся на Зеленой, витке, который для большинства из нас никогда не был чем-то большим, чем цветной диск света в небе, я расскажу вам, как мы можем вернуться на Синюю.

Сфидо кивнул:

— Он может быть у кого-то из труперов. Я спрошу. Что касается меня, если вы утверждаете, что мы действительно на Зеленой, я это приму. Вы утверждаете, Раджан? — Увидев мое лицо, он сглотнул и поспешил прочь.

— Здесь жарко, — медленно произнес Купус. — Очень жарко.

— Нам, инхумам, это нравится, — объявила Фава.

Он не обратил на нее внимания:

— Но ведь мы находимся в комнате в здании. Я достаточно стар, чтобы помнить Виток длинного солнца, Инканто. И вы тоже, как все видят. Я не знаю, как это было в вашем городе, но у нас были здания, которые согревались большой печью в подвале.

Я кивнул:

— Мне кажется, дворец Пролокьютора в Вайроне отапливали подобным образом, хотя дворец кальде — нет. Полы дворца Пролокьютора всегда были теплыми, даже в прохладную погоду.

Кряхтя, Купус наклонился, чтобы коснуться пола, на котором я сидел ранее, и я заверил его, что пол холодный по сравнению с воздухом комнаты.

— Вы хотите сказать, что снаружи так тепло?

— Нет.

— Тогда почему вы настаиваете, что мы на Зеленой? — спросил Цептер.

— Нет, не настаиваю, — ответил я, — но я помню эту комнату, и она была на Зеленой. Намного более вероятно, что мы находимся там, чем то, что эту комнату перенесли на Синюю. Не так ли?

Купус начал:

— Копия...

Я снова сел.

— Снаружи будет не так жарко, как здесь, — сказала Фава, — потому что там намного жарче, вот что он имеет в виду. Это подвал. Разве ты не видишь этого?

— Похоже на то, — неохотно признал Купус.

— Так и есть. Мы под землей, и поэтому здесь прохладнее. Снаружи должно быть очень хорошо.

Цептер наклонился, чтобы заговорить со мной:

— Я сожалею о вашем посохе, Дервиш. Приказ капитана Сфидо, и он представляет нашего нанимателя. Остальные просто выполняли приказы.

— Я понимаю.

Тяжело и довольно неуклюже Купус сел рядом со мной:

— Вам он нужен, чтобы вернуть нас обратно?

Я покачал головой:

— Для этого он не нужен — более полезным может оказаться карабин.

— Без Сфидо... — начал было Цептер, но Купус заставил его замолчать.

— Я вообще-то не хочу его, — сказал я им. — Или, по крайней мере, мне так кажется, и особенно на таких условиях. Я еще не совсем определился. Я надеялся, что вы вернете мой посох, потому что я скучаю по Ореву. Ему нравится сидеть на нем.

Цептер поднял брови:

— Ваша птица?

— Да. — Я закрыл глаза. — Вы прогнали его, некоторые из вас. Я думаю, что посох может сделать это проще. — Я попытался представить себе посох и Орева, с глухим стуком приземляющегося на его Т-образную рукоятку, как он часто делал в последние дни.

— Вот опять идет этот офицер из Солдо, — сказала Фава, — но у него нет посоха.

— Иногда, — прошептал я, — когда я почти просыпаюсь…

Временами у Сфидо была маслянистая, почти женская манера говорить, что напоминало мне одного из авгуров в нашей схоле; вот так он и сказал:

— Мне ужасно жаль, но ваш посох, кажется, не пошел с нами, Раджан. Я разговаривал с рядовым Гевааром[88], который забрал его у вас. Он сказал мне, куда положил его, и, похоже, его не забрали, когда нас перенесли сюда.

Я думал о солнце на черных крыльях Орева, о том, как он выглядел, когда в тревоге вылетел из святилища Сциллы, об изогнутых колоннах самого святилища, стоявшего на утесах над озером Лимна, и не ответил.

— Куда он его положил, — спросила кого-то Фава, и патера Угорь ответил: — Какая разница?

Более грубый голос с оттенком жестокости в нем:

— Он спит?

— Нет, — ответила девушка.

— Да, — сказал я, но не был уверен, что они меня услышали — Орев порхал над синей водой, одно из его черных крыльев отливало синевой. На мгновение (если только на мгновение) он показался мне более реальным — черно-алая птица, летящая под тонкой золотой полосой Длинного солнца, — чем отвратительная комната-тюрьма на Зеленой, в которой я сидел, или чем заснеженный терновник, под которым я ютился вместе с Фавой. Возможно, я услышал скрип петель; теперь, когда весь этот ужас закончился и мы вернулись на Синюю, я не могу быть уверен.

Безусловно, я услышал удивленный возглас Фавы и недоверчивое восклицание Купуса:

— Черт побери!

Потом:

— Птиц взад!

Я открыл глаза. Орев был размером с четырехлетнего ребенка, с крыльями, которые казались оперенными руками; но он, как всегда, склонил голову набок, рассматривая меня одним глазом, черным как смоль:

— Хорош птиц?

— Хорошая птица, Орев. Я очень рад тебя видеть.

— Хорош Шелк!

— Он часто называет меня Шелком, — объяснил я Купусу. — Я считаю, что это имя его бывшего хозяина, человека, которого я намеревался привезти в мой город Новый Вайрон, но не привез. Сейчас Шелк стал аспектом Паса.

— Он выглядит совсем по-другому... — начала Фава.

— И ты тоже, — сказал я ей.

   — Еще один инхуми? — спросил Цептер.

— Я уверен, что это не так. Орев, иди сюда. Боюсь, ты слишком велик, чтобы сидеть сейчас на моем посохе. Тебе придется идти самому или лететь. Ты все еще можешь летать?

— Птиц летать!

— Сомневаюсь, но скоро увидим.

— Рыб голов?

Кивнув, я встал:

— Конечно, нам понадобится еда, если мы собираемся остаться здесь на неопределенный срок, и я очень сомневаюсь, что инхуми нас накормят.

Фава потерла руки:

— Я бы хотела поесть прямо сейчас. Немного салата с густым белым соусом, который Десина делает из яиц и оливкового масла, и, возможно, кусочек ростбифа и немножко хлеба с маслом. — Ее улыбка выражала все, чем она была — девушка и хитрый ум позади девушки, и оцепеневшая инхума (одетая, как куклы из раскрашенного дерева), которая мерзла рядом со мной под безлистными ветвями, покрытыми снегом, сквозь который тут и там торчали игловидные черные острия.

— Дев вещь? — Орев был явно озадачен.

— Я бы не отказался, — сказал я Фаве. — Но если ты ждешь, что я сотворю его для тебя из воздуха, то будешь разочарована.

— О, нет. Мне просто интересно, что ты думаешь о ростбифе. Не очень большой и достаточно прожаренный, пожалуйста.

Цептер кивнул — кивок человека, который серьезно относится к еде:

— В последнем я с вами полностью согласен, Мора.

— Надеюсь, вы будете согласны с ней и в других делах, — сказал я ему. — Она поддерживает Бланко и Инклито...

— Папу? Конечно!

— Для начала. Вы выступаете против обоих, лейтенант Цептер — или, по крайней мере, вы выступали против них до сих пор. Сфидо, я не думаю, что с вашей стороны разумно позволять своей руке вот так блуждать по игломету.

Дородный лейтенант повернулся к нему с низким рычанием, которое могло бы исходить из горла большой и подозрительной собаки.

— Ваша преданность Дуко Ригоглио делает вам честь, — сказал я Сфидо, — но вы не сможете насильно добиться верности этих солдат.

— Когда мы вчера встречались, капитан, там было четверо ваших офицеров, — сказал я Купусу. — Лейтенант Цептер здесь с нами, что оставляет троих за бортом. — Я жестом указал на другую сторону комнаты. — Они там?

Он кивнул.

— Тогда позовите их. Нет, позовите всех.

Купус поднял левую руку, двигая ладонью по кругу:

— Все ко мне!

— Мы снова созовем общее собрание, — сказал я Сфидо. — А вам не приходило в голову, что эта девушка, я и все наемники из роты капитана Купуса могли бы каким-то образом вернуться на Синюю, оставив вас здесь?

Он молча посмотрел на меня и наконец покачал головой.

— Так и будет. Вы еще ничего не видели на Зеленой, капитан. Ничего за пределами этой комнаты. Когда вы будете спать в ее болотах и джунглях и увидите Город инхуми, эта мысль будет приходить вам в голову при каждом вздохе.

— Я не предам Солдо, — заявил Сфидо.

— Я не прошу вас об этом, — сказал я ему.

Орев подпрыгнул, его неуклюжие крылья замолотили по воздуху:

— Муж идти!

Я помахал им рукой:

— Лейтенант Карабин? Я не знаю имен ваших братьев-офицеров. Возможно, вы могли бы их представить.

— Я должен был бы сделать это сам, — сказал Купус. — Давайте, Карабин.

— Да, сэр. — Как и у Цептера, у него были щетинистые усы, но он был высокий и довольно стройный, а его волосы были черными. — Мы с вами еще не встречались официально, Раджан. — Он протянул мне руку, и я пожал ее.

— Это лейтенант Уоррен, а это лейтенант Уайт. Они из одного города. У нас не часто бывает два офицера из одного города.

Я пожал обоим руки:

— Могу я без обиды спросить, как наемник становится офицером?

— Нас выбирают наши люди, Раджан, — сказал Уайт. — Мы сформировали мой взвод, а потом выбрали сержантов и лейтенанта.

— Тебя? — спросила Фава, и он кивнул.

— Мы выбрали меня капитаном, как только определились с лейтенантами, — сказал Купус. — После этого Первый взвод должен был избрать одного из сержантов лейтенантом, а также выбрать нового сержанта.

К тому времени, как он закончил говорить, все мужчины собрались вокруг нас, что и было моей главной целью, когда я задал этот вопрос. Большинство из них смотрели на Орева, и я подождал еще немного, чтобы они удовлетворили свое любопытство, улыбаясь и кивая каждому, кто носил гаонский головной убор.

— Атас! — пробормотал Орев, и я кивнул. То, что я собирался сделать, или, по крайней мере, собирался попытаться сделать, было столь же рискованно, как позволить моим ногам свисать с носа воздушного корабля Тривигаунта; но мне нужно было понять степень моей власти над тем, что я тогда считал кошмаром, который разделял с Фавой, и это очертило бы ее, как ничто другое.

— Труперы, — начал я, — вы должны знать, почему я делаю то, что собираюсь делать, и чего я от вас жду. Я собираюсь все это объяснить, и это не займет много времени. Начнем с того, что мы находимся на Зеленой, зеленом витке, который вы видели в небе с тех пор, как были детьми. Зеленая — источник бурь и место размножения инхуми.

Послышался шум возбужденного разговора.

— Некоторые из вас могут сомневаться, что мы действительно здесь. Я не буду спорить — вы скоро убедитесь в этом сами. Минуту назад я собирался объяснить вашим офицерам, как, по-моему, мы могли бы вернуться на наш собственный виток. Я сказал, что сделаю это, если они вернут мне мой посох. Я сделаю вам то же самое предложение: верните мой посох, и я объясню, как мы можем — я сказал, лишь только можем — вернуться домой.

Я стоял молча, сосредоточившись, и позволил им говорить. Через несколько минут ко мне подошел Горак:

— У нас его нет, Раджан.

— Вы все еще считаете себя солдатами орды Дуко Солдо, сержант?

— Если вы спрашиваете меня лично, Раджан...

— Я спрашиваю обо всей роте, — твердо сказал я ему. — Ну?

— Да, — сказал Купус, стоявший рядом со мной.

Его тон был по крайней мере таким же твердым, как и мой. Посмотрев на мгновение в это жесткое, несколько мясистое лицо, я пожал плечами и повысил голос:

— В таком случае я больше ничего вам не скажу и оставлю здесь. — Закрыв глаза, я вытянул перед собой руки и изо всех сил подумал о мече, который вручил мне Сосед. Я не хочу сказать, что описал его себе словами — лезвие было черным и острым, и все остальное. Вместо этого я вспомнил его тяжесть в моей руке и острую кромку, которая убила так много инхуми и отрубила голову плюющегося ужаса.

Я открыл глаза. Лезвие казалось несколько темнее; его изгиб был чуть менее заметен.

Сфидо изумленно смотрел на меня, широко разинув рот.

— У вас есть игломет, — сказал я ему, — и труперы с карабинами. Вы же, конечно, не станете завидовать мне из-за простого меча.

Протиснувшись мимо него, я принялся выстукивать острием пятнистые серые плиты, прислушиваясь к издаваемому звуку.

— Вот, — сказал я на третьей, — подними ее для меня, пожалуйста, Фава. Помоги ей, Орев.

Вместе они попытались поднять, борясь с весом, пока сержант Горак не вышел вперед, чтобы добавить свою гораздо большую силу к их. И тут же вонь гниющей плоти, казалось, заполнила всю комнату. Из отверстия вниз вела крутая лестница, узкая и предательски скользкая из-за слизи. Я сказал Фаве:

— Тебе лучше идти впереди меня. Там, внизу, может быть, и опасно, но для тебя будет еще хуже, если ты останешься здесь одна.

Она кивнула, поколебалась и, наконец, сделала первый шаг, содрогаясь всем телом.

— И ты тоже, Орев. Позаботься о ней.

— Птиц идти? — с сомнением каркнул он. (Его голос был точно таким же, как и всегда, хотя он стал казаться каким-то неуклюжим, покрытым перьями карликом, и я видел его извилистые руки, боровшиеся с каменной плитой, а также похожие на руки крылья.) — Птиц спасать?

— Да, — твердо ответил я ему. — Птица спасать. Защищай ее, как только сможешь. Вперед, Орев.

Голова Фавы скрылась под полом. Орев рванулся вперед, передернувшись, как человек, а затем нырнул за ней, расправив свои короткие крылья чуть ли не до того, так они прошли через прямоугольное отверстие.

— До свидания, — сказал я труперам-наемникам, с изумлением глядевшим туда. — Это трудная и опасная дорога, но в конце концов она может привести нас домой. Я верю, что здесь вы будете в безопасности, пока не умрете.

— Раджан! — По меньшей мере двадцать рук протянулись, чтобы остановить меня.

Купус оттолкнул своих людей в сторону, целясь из игломета мне в голову:

— Вы — наш пленник.

— Нет. — Я шагнул вниз. — Нельзя быть пленником пленников, капитан. Мы — вы и я — пленники инхуми, которые правят этим витком. Но я намерен сбежать от них, если смогу.

— Инканто! — донесся до меня голос Фавы, далекий и глухой. — Тут внизу какой-то человек!

Думая, что она наткнулась на того слепца, которого я помнил, я кивнул и спустился в проем.

— Раджан?.. — ворчливо произнес чей-то голос позади меня.

Узнав в нем Сфидо, я обернулся:

— Да?.. В чем дело, капитан?

— Можно мне... Можно нам пойти с вами? — Он сидел на корточках у края отверстия.

— Нет, — ответил я ему. — Но они могут пойти с вами туда, куда идете вы. Вы — их предводитель. Вы — представитель Дуко Ригоглио и их командир.

Орев проплыл мимо, его пухлое тело и короткие крылья напоминали миниатюрный дирижабль:

— Муж идти!

Я сошел с узкой лестницы, которая исчезла, как только моя нога покинула ее.

— Раджан!

Снова Сфидо; я остановился и посмотрел на него:

— Мне казалось, я просил вас не называть меня так. Я могу терпеть это от людей, которых знал в Гаоне, но когда этот титул используете вы, это ставит нас обоих в ложное положение.

— Это отверстие. — Я видел, как он подавился титулом, который хотел мне дать. — Оно становится все меньше.

Я помахал ему рукой, сказал, что желаю им всего хорошего, и ушел.

— Это я, сэр, — раздался новый голос. — Лейтенант Валико.

Тьма сомкнулась вокруг меня с последним отчаянным криком Сфидо. Очень боясь упасть, я остановился и раскрыл ладонь. Свет, который дал мне Сосед, мерцал во впадине моей ладони; я сосредоточился на нем, и он стал сильнее. Я поднял его и огляделся.

В профиль канализация представляла собой сплющенный овал, ее толстые обсидиановые стены потрескались и почти обрушились. Струйка воды бежала по ее дну на значительном расстоянии от узкой дорожки, на которой я стоял; там лежал гниющий труп человека, наполовину погруженный в темную воду, наполовину вынырнувший из нее, терпеливый путник, ожидающий достаточно сильного течения, которое унесет его дальше.

— Инканто! — Это была Фава, что подтвердил Орев, пролетевший мимо меня с криком:

— Дев речь!

Подняв свет повыше, я увидел ее на некотором расстоянии от себя вниз по течению.

— Он говорит, что мы все спим!

— Это правда, сэр, — отозвался сам Валико. — Я... я имею в виду, что все выглядит именно так.

Я кивнул сам себе:

— Вы можете видеть отверстие с того места, где находитесь, лейтенант?

— Нет, сэр.

В таком случае сейчас ночь, подумал я. Ночь, иначе нам придется далеко идти.

Когда я подошел ближе, Фава сказала:

— Он искал нас, Инканто. Его послал Инклито. Я имею в виду, что это сделал папа.

Валико кивнул:

— Вы действительно брат генерала, сэр?

— А почему вы спрашиваете?

— Так сказали многие люди, когда он вернулся, а вы остались вместо него, сэр. Говорят, что вы его старший брат, и вы остались со своим отцом, когда он и его мать покинули Грандеситту, и сейчас вы приехали в Бланко, чтобы помочь ему.

Я улыбнулся, хотя сомневаюсь, что Валико это заметил:

— А что говорит сам генерал Инклито?

— Ничего, сэр. Полковник Белло прямо спросил его, но он не стал говорить об этом.

— Без сомнения, это мудро. Давайте тоже будем мудрыми, лейтенант.

— Сэр?..

— Он не может понять, как ты перенес его сюда, — сказала Фава. — И я тоже не могу, Инканто. Как ты это сделал?

— Его перенесли мы, — сказал я ей. — Или, во всяком случае, я думаю, что мы оба были необходимы для того, чтобы это произошло. Я хочу поговорить с тобой об этом и об Исчезнувших людях, когда мы останемся одни. А пока ты должна вспомнить то, что произошло в доме Инклито незадолго до твоего отъезда.

— Это я тоже не понимаю, как и то, как ты влез в мою историю.

Где-то наверху Орев крикнул:

— Вещь идти! Плох вещь!

— Мне кажется, это будет инхуму, — сказал я Валико. — Я вижу, у вас есть карабин. Будьте готовы использовать его. — Я услышал звяканье антабок и слабый щелчок, когда он снял карабин с предохранителя. — Я был неправ, — сказал я ему. — Это не инхуму.

— Это хорошо, — сказала Фава; хотя дорожка была узкой, она шла рядом со мной и прижималась ко мне, как часто делают дети, когда ищут защиты.

— Вам лучше позволить мне идти первым, сэр, — рискнул возразить Валико.

— Чтобы вы могли стрелять.

— Да, сэр.

Я покачал головой:

— Фава сказала, что вы не понимаете, как оказались здесь. Я тоже не уверен, что понимаю. Вы мне расскажете? Что же произошло, с вашей точки зрения?

Он прочистил горло:

— Нас послал генерал Инклито, сэр. Он рассказал моим людям и мне, что произошло, когда вы и те два полковника отправились заключать сделку с врагом, сэр, и как они подумали, что подруга его дочери — это его дочь, и все такое.

— Сзади! — Орев уже вернулся.

Далеко внизу в канализации я заметил нечто бледное, оно двигалось. Почти в тот же миг позади меня загремел карабин Валико; я резко обернулся, едва не сбив с ног Фаву, и успел увидеть падающего с дорожки длиннозубого зверя, чье обнаженное тело было столь же морщинистым и отталкивающим, как и шея белоголового.

Прежде чем эхо стихло, Валико повернулся ко мне, его карабин все еще дымился:

— Я постараюсь получше следить за происходящим сзади, сэр.

— А я — за тем, что впереди. — Белая тварь, которую я видел, исчезла, если вообще существовала.

— Птиц найти, — гордо объявил Орев; я попросил его полететь вперед и рассказать мне, что он там найдет.

— Генерал Инклито велел нам подойти как можно ближе, сэр, — продолжал Валико, — посмотреть, как они с вами обращаются, и попытаться вытащить вас оттуда, если получится. Мы прождали до полуночи, прежде чем тронуться в путь, я и еще шестеро.

— Вы подошли так близко, как только осмелились. Тогда вы сами пошли вперед в одиночку. Разве не так все было?

— Да, сэр. Они выставили часовых, сэр, как вы и ожидали.

— Но вы проскользнули мимо них и оказались среди спящих?

— Да, сэр. — Валико сделал паузу. — Часовой, к которому я подошел ближе всех, тоже спал, сэр. Это было первое, что меня удивило.

— А что было второе?

— Все спали, сэр. Совсем как часовой.

Орев вернулся с докладом:

— Нет видеть.

— Когда холодно, сэр, почти всегда есть те, кто не сможет заснуть. И если их не заставлять спать, некоторые даже не будут пытаться. Но эти наемники, о которых нам рассказывал генерал, все спали, и их костры почти совсем погасли, сэр. Какие-то просто превратились в пепел и дым.

— Понимаю. Как вы нашли нас, лейтенант? Они не позволили нам развести костер, да и света не хватило бы, чтобы разглядеть наши лица.

— Я этого не делал, сэр. Я как раз переходил от костра к костру, — Валико сделал паузу, чтобы сглотнуть, — и что-то пахнуло просто... просто ужасно, сэр. И костры вроде бы погасли, но мне вдруг стало жарко.

Я кивнул:

— Фава, ты знаешь об инхуми больше, чем большинство из нас. Надеюсь, ты не против, что я так говорю.

— Не против.

— Хорошо. Многие люди опасаются, что инхуми могут начать размножаться на Синей, как и на Зеленой. Некоторое время назад я предположил, что они не могут этого сделать. Для того, чтобы вылупиться из яйца, нужен жар Короткого солнца, который недостаточно интенсивен на Синей. Был ли я прав?

— Думаю, что да.

Я остановился, сознавая, что всего в нескольких шагах отсюда кто-то поджидает нас, независимо от того, видит это Орев или нет.

— Достаточно хорошо? — спросила Фава, еще теснее прижавшись ко мне. — Достаточно хороший ответ? Я могла бы просто сказать, что ты прав, если бы это было лучше.

— Фава?.. — Мой мозг лихорадочно работал.

— Что?

— Ты видела, как я создавал этот меч?

— Да, но я все еще не понимаю, как ты это сделал.

— Как и я, но, возможно, сейчас я понимаю больше, чем минуту или две назад. Это настоящее место, эта канализация. Я действительно был здесь. А ты?

— Была ли я? Ты имеешь в виду раньше? — Свет в моей руке показал смятение на ее лице. — Нет... нет, я не смогла бы это забыть.

— Хорошо. Помнишь джунгли? Мы попали туда из дома Инклито. Ничего не напоминает? Может быть, я и сам там был, то есть в том самом месте, но точно сказать не могу.

— Да, я была, однажды. Я помню лужу.

— Все лучше и лучше. Это — настоящие места. Например, меня держали пленником в той комнате наверху, и я помню это очень живо. Ты согласна, что они настоящие?

Она кивнула:

— Думаю, да.

— Я тоже. По твоим словам, Дуко хотел, чтобы ты убила Инклито, но ты отказалась, помнишь? Твой отказ заставил меня подумать о моем приемном сыне, который погиб в тех джунглях.

Я оглянулся, чтобы узнать, достаточно ли близко Валико, чтобы слышать меня, и понизил голос:

— Тогда ты показала свои клыки, и мы переместились; но это было место, которое ты помнила, а не точное место, где он умер, — настоящее место, хотя нас самих там не было, и не более реальное, чем мой меч. Ты бывала во дворце Дуко?

Она снова кивнула:

— К чему ты клонишь?

— Мора как-то сказала мне, что ты не веришь в Соседей, в Исчезнувших людей. Когда она сказала это, я подумал, что это просто глупо с твоей стороны; я сам видел Исчезнувших людей и говорил с ними, и даже был спасен ими. Позже, когда у меня было время подумать об этом, я понял, что это было далеко не так глупо, как казалось, что Исчезнувшие люди, которых я видел и с которыми разговаривал здесь и на Синей, физически находились там не больше, чем мы с тобой в тех джунглях на Зеленой.

— Ты думаешь, Инканто, что они могут помочь нам сейчас?

— Очень сомневаюсь. Прежде всего, у меня больше нет кольца, которое дала мне Саргасс. К счастью, я вовсе не уверен, что они нам нужны.

Я снова оглянулся назад:

— Ты... Не имеет значения. Когда-то инхуми охотились на Исчезнувших людей. Ты должна это знать. Это была одна из причин, по которой они оставили эти витки, и, возможно, главная. Когда инхуми охотятся на нас, они похожи на нас. Сейчас я не буду уточнять, но ты должна знать, что я имею в виду. Как ты думаешь, какими были инхуми, когда они охотились на Исчезнувших людей?

— Я сама спрашивала себя об этом. Должно быть, это было чудесно. Чудесно... Для них, я имею в виду.

— Согласен. Давай предположим, что остался какой-то маленький след этого, и он, каким-то образом, передается из поколения в поколение. Ты понимаешь, к чему я клоню?

— Думаю, что да.

— Хорошо.

Я остановился, ожидая, что Валико догонит нас, затем позвал Орева, который приземлился, покачиваясь, у моих ног.

— Когда мы лежали под кустами терновника, Фава, мне отчаянно хотелось согреться, и я, должно быть, подумал о той комнате наверху, одном из самых теплых мест, где я когда-либо бывал. Ты меня понимаешь? Я хочу, чтобы ты сейчас подумала о дворце Дуко в Солдо — о его спальне, если ты там когда-нибудь была. Он, наверное, сейчас в постели.

— Не была. — Поглядев на меня снизу вверх, Фава закрыла глаза, ее широкий гладкий лоб сосредоточенно наморщился.