Весь последний год мне усиленно «ставили французское произношение». Мама, смирившись с моим выбором Парижа, как места для продолжения музыкального образования решительно взялась за моё «правильное воспитание» и договорилась о репетиторстве со своей давней знакомой, у которой когда-то сама училась французскому языку ещё в гимназии.

Древняя старушка отнеслась к делу вдумчиво и обстоятельно, словно мне предстояла ответственная дипломатическая миссия. Педагогом она оказалась отменным и за год я не только подтянул свой «французский разговорный», но и начал болтать как прирождённый парижанин, заодно «отшлифовав» грамматику и чтение. А в знании этикета настолько поразил бабулю, что она подозрительно поинтересовалась у мамы:

— Эсфирь Самуиловна! А Вы-таки уверены, что Миша приехал с Владивостока? И где он до того жил? Что-то мне сильно кажется, что дворяне там уже давно перевелись, но у мальчика определённо чувствуется благородное воспитание! — ну, да. В своё время намучился с этим этикетом, а куда было деваться? В бытность моей работы на российское правительство одно время входил в группу экономических советников Президента, а там всякое случалось.

Советник — это не только работа с документами в офисе по выработке предложений и рекомендаций по тому или иному вопросу, но и сопровождение ответственных государственных лиц на различных официальных и светских встречах в качестве «подручных» консультантов. Мне неоднократно доводилось сопровождать и Президента и чиновников правительства на таких мероприятиях, так что этикет учить пришлось. «Noblesse oblige» — «Положение обязывает»!

Но это было уже давно. Вся моя прежняя жизнь осталась где-то далеко и уже почти стёрлась из памяти. Да и не мудрено. В этот мир я попал на седьмом десятке лет и вот уже почти шесть лет живу в этой новой для себя реальности, так что мне почти семьдесят. Но здесь мне всего четырнадцать, хотя подозреваю что минимум года на два я постарше, но Семён Маркович, наш «семейный» врач, упорно настаивает на своём. Видимо для этого у него есть какие-то свои резоны.

Мне здесь нравится. И не столько от того, что я вновь молодой и здоровый, а от того, что сам строю свою жизнь так как этого хочется мне и без особой оглядки на происходящее. «Если бы молодость знала, если бы старость могла!» — эта поговорка не про меня. Я знаю и могу. Мне удалось встроиться в этот мир не сильно его поколебав и не вызвав ответного возмущения способного меня уничтожить, чего по первости сильно опасался. И под моим влиянием этот мир тоже понемногу меняется.

Создан инструментальный ансамбль «Поющая Одесса», чего не было в моём мире. Ансамбль имеет бешеную популярность в Одессе, с успехом гастролирует по всей Украине, да и отдыхающие курортники разносят о нём весточки по всему Советскому Союзу. Уже есть предварительная договорённость о гастролях в следующем году по Белорусии и России. Ведутся переговоры о записях наших песен на граммофонные пластинки.

Вот так, «под мягким, но беспощадным» прессингом одного юного дарования разрозненная группа Одесских сессионных музыкантов, сначала стала клубной самодеятельностью, а затем полноценным оркестром Одесской филармонии. Да и сама филармония родилась «раньше срока», но недоношенной совсем не выглядит.

Очень надеюсь, что это не последние изменения, что смогу привнести в этот мир. Впереди предстоит самое страшное испытание, что выпало на долю моей Родины. С горечью осознаю, что кардинально ничего изменить не смогу. Но упрямо сжимаю зубы и иду вперёд к своей цели, не обращая внимания на недопонимание окружающих.

Моё увлечение «аэропланами» у мамы вызывает лёгкую тревогу, но списывается на «мальчишескую блажь», тем более что в Советском Союзе у молодёжи сейчас повальное увлечение авиацией и парашютным спортом. Повсеместно открываются новые аэроклубы и планерные секции. Мало кто знает, но именно в Одессе в марте тысяча девятьсот восьмого года был открыт первый в Российской империи «воздухоплавательный» клуб. Который так и назывался: научно-спортивное общество «Одесский аэроклуб».

Но его основатель, Артур Антонович Анатра, сейчас где-то далеко на своей исторической родине, а клуб как расформировали во время первой мировой войны в четырнадцатом году, так и не восстановили до сих пор, но обязательно восстановят. Горком и обком комсомола при поддержке «старших» товарищей уже обратились с такой просьбой в Украинское Республиканское общество ОСОАВИАХИМ.

Моё музыкальное хобби в «прошлом» пригодилось мне и здесь. Окончив с отличием Одесский Муздрамин до последнего времени вполне успешно работал дирижёром ансамбля при местной филармонии. Прежне увлечение боксом тоже не прошло бесследно. Хотя к большому неудовольствию моего тренера Аркадия Бакмана я не участвую в соревнованиях, но постоянные физические нагрузки пошли на пользу моему телу.

Из заморённого дистрофика за шесть неполных лет превратился в крепкого юношу с хорошо развитой мускулатурой. Своих «прежних» габаритов не достиг, так и остановившись на «среднестатистическом» уровне. Но это скорее радует, потому что я поставил себе целью стать лётчиком-истребителем, а меня «прежнего» без проблем можно было «запихать» разве что только в кабину бомбардировщика.

У меня здесь есть верные друзья и товарищи. В первую очередь это два моих соседа по двору, неразлучные братья Арик и Додик Крамеры, и все музыканты моего ансамбля. А ещё есть Сонечка. И если с музыкантами всё понятно, а братья — это мои постоянные спутники во всех играх и проказах, а также спарринг-партнёры на ринге, то что делать с Сонечкой я не представляю. Это настоящая «заноза в попе».

И как с ней быть не знаю ни я, ни моя мама, ни Белла Бояновна, мать этой несносной девчонки. Отчего-то втемяшившей себе в голову что мы с ней «подходящая парочка» и теперь ведущую планомерную осаду «моей крепости». То ей требуется срочно «передвинуть стол» в её комнате, а «мамы дома нет», и я непременно должен ей помочь, но в итоге мы падаем в её кровать и мне с большим трудом удаётся ретироваться домой, понеся невосполнимые репутационные потери в глазах моих гормонов.

То дождавшись, когда дома нет уже моей мамы она просит прослушать её голос, но у неё вдруг начинает сердце «так колотиться», что я должен немедленно его послушать, чтоб убедиться «шо это не инфаркт». При этом моё ухо с нежностью поочерёдно прикладывается к обеим грудям, а в итоге вообще утыкаюсь носом туда, откуда видно не только начало двух аппетитных полушарий, но и выступающие полукружья больших светло-розовых ареолов. А я ж не железный! Неужто она этого не понимает? И как ей это объяснить?

Но за неделю до моего отъезда Сонечка всё-таки нарвалась на большую взбучку. В то утро, как всегда, прибежав с утренней разминки и приняв душ вышел на галерею обсохнуть. Тут же на соседней галерее появилась моя персональная «заноза». Но КАК появилась? Народ уже ушёл по работам, и девушка совершенно никого не опасаясь вышла на балкончик в одной короткой ночнушке, как подозреваю материнской. Вот ни за что не поверю, что такую ажурную и совершенно прозрачную ночную рубашку Белла купила бы своей юной дочери.

Делая вид что в упор меня не замечает, эта коварная искусительница начинает «принимать солнечные ванны» и попросту передо мной «выпендриваться». Закинув голову назад и принимая самые соблазнительные позы, томно потягивается и поворачивается так, чтоб мне было удобно рассмотреть её просвечивающий силуэт со всех ракурсов. Моя челюсть тут же отваливается вниз и я замираю как кролик перед удавом.

А Сонечка довыпендривалась. В довершение моего полного морального разгрома одна из бретелек ночнушки вдруг совершенно случайным образом соскальзывает с плеча свалившись почти до пупка, и налитая девичья грудь предстаёт предо мной во всей своей красе и великолепии, задорно уставившись на меня крупным розовым соском. И тут прелестница вспоминает обо мне…

Девчонка охает, пытается поправить лямочку, но тут уже вторая бретелька соскальзывает с плеча, и великоватая для девушки ночнушка начинает спадать. В панике Сонечка обеими руками подхватывает спадающую ночнушку за подол и задирает её вверх, прижимая к животу. Возможно, она сделала это не умышленно, скорее всего машинально и совсем не рассчитывая на тот эффект, что в итоге у неё получился. Но получилось всё просто феерично.

Мы замерли друг напротив друга на своих галереях. Я с остекленевшим взглядом и отвисшей челюстью, Сонечка с круглыми изумлёнными глазами, обнажёнными грудями и бесстыдно открытым кучерявым лобком. Да-а-а… Если бы она провернула такой финт в то время, когда мы с ней «двигали стол»… то мы, пожалуй, там «задвинули» бы не одну только мебель!

— Ты шо замер как суслик? Подвинься! Я пошла делать базар, тебе шо-то вкусненькое купить? — мама делает из дверей шаг на галерею, замирает… и вдруг мне слышится шипение рассвирепевшей кобры. — С-с-сонька! Ш-ш-ша-лава драная! Да шо ж ты творишь-то курва? Совсем стыд потеряла? — большая «походная» корзина, с которой мама ходит «делать базар», кувыркаясь и теряя по дороге какие-то кульки и тряпки летит в сторону девчонки, но та уже успевает ретироваться в свою квартиру.

Мама разъярённым кабанчиком слетает по лестнице вниз, и не успеваю даже глазом моргнуть, как она уже вновь наверху и вламывается в квартиру соседей. Дверь, на беду Сонечки, впопыхах оказалась не закрыта на щеколду. Но сильно сомневаюсь, что и щеколда помогла бы в этом случае, мама просто бы её не заметила и не почувствовала. Я замираю и обращаюсь в одно большое ухо. Но из-за захлопнутых дверей не доносится ни звука, кроме невнятного бубнежа.

Похоже, что выяснение отношений идёт на невербальном уровне. Спустя десять минут растрёпанная и взлохмаченная мама появляется на пороге соседей, что-то раздражённо шипит и подхватив чудом уцелевшую корзину возвращается домой. По её возбуждённому виду и бурной, но молчаливой жестикуляции в сторону соседской квартиры мне всё понятно. Битва проиграна и базара сегодня не будет. Но проигранная битва, это не проигранная война. Мама жаждет реванша и ждёт подкреплений в лице Беллы Бояновны. И вечером «подкрепление» возвращается с работы.

«Реваншистка» тут же уметается на разборки. Мои осторожные попытки в течение дня как-то успокоить возбуждённую женщину и уверения, что всё что она увидела, это всего лишь досадное недоразумение, на маму не действуют. Не знаю, что уж там Сонечка ей наговорила, но мама в ярости и пылает жаждой мести. И похоже своего добивается. Вновь стою на галерее, очень переживаю за эту молодую дурёху, но даже и не думаю сунуться её выручать. Одну оплеуху от мамы я уже получил и урок усвоил. Получить ещё и от Беллы мне как-то совсем не улыбается.

Похоже, что выяснение отношений идёт без громкого скандала. Ни мама, ни Белла не хотят оповещать соседей о «внутрисемейных» разборках. Но всё-таки без визгов не обошлось. Сначала послышались смачные мокрые шлепки, а потом и Сонечка взвыла в голос, но сразу же приглушённо заревела. Если не прислушиваться специально, то и не услышишь. А спустя ещё минут десять на галерею выпорхнула пара взъерошенных «боевых воробьёв» продолжая своё чуть слышное, но эмоциональное «чириканье».

— Нет! Фира, ты только погляди какая она деловая? — Белла язвительно фыркает: — «Я — Решила!» Нашлась тут «решальщица». А то, шо мать всю свою жизнь в одиночку бьётся ей не урок? Она шо, не видит, как я страдаю? Родила дитятко на свою голову! Думала помощница растёт, а тут что? Ещё одного нянчить? А когда ж мне-то пожить покойно, всласть и радость? Жизнь-то проходит! — Белла Бояновна просто кипит от возмущения.

— Бэлла, да успокойся ты уже! Сама же видела, шо она у тебя ещё целка. Так шо не бери дурного в голову. Перебесится девчонка и успокоится, а там и замуж выйдет. Ну не дура же она у тебя в конце-то концов, пройдёт наваждение и опять нормальной станет. — Мамин голос звучит чуть снисходительно и успокаивающе.

— Ага, успокоила! Тебе-то легко говорить, у тебя пацан! А у меня? Шо той целки? Полтычка и нет её, все мы целками были когда-то, и шо? Ты хоть замужем побывала, но тоже семейного счастья не распробовала, я так и вообще соломенной вдовой осталась… — Белла всхлипывает.

— Да ладно, Бэлла успокойся, найдёшь ты ещё своё счастье. — мама поворачивается и замечает меня. — А ты шо тут ухи развесил? А ну марш домой! Щас я и с тобой поговорю. Вот тоже горе непутёвое на мою голову. Все беды через вас, глаза б мои никого не видели! Шо стоишь? Кому сказала, заканчивай греть уши и марш домой! — от греха подальше шустро сваливаю в комнату.

Минут через двадцать мама заходит в квартиру чем-то шебаршит на кухне и затем зовёт пить чай. А чаепитие заканчивается «задушевным» разговором.

— Мишенька, сыночка, ты забудь всё что тут сегодня увидел и услышал. Сонька сама не своя в последнее время, заболела, наверное. В таком возрасте у девушек это иногда бывает, но скоро всё пройдёт и ей самой немножечко стыдно станет за сегодня.

— Слава богу ты скоро уезжаешь, а там и она поправится. И не дай тебе Бог сейчас над ней подшучивать или напоминать о сегодняшнем! А то я тебе быстро откручу всё ненужное что торчит куда не надо! Нельзя сейчас девчонку беспокоить, ей и так тяжело. Так что даже и не вздумай над ней насмехаться! Ты меня понял? Вот же послал господь деток непутёвых, всё у них не так как у нормальных людей.

Ага, «забудь»! Забудешь тут… Середина мая, самый разгар весны, в лесу щепка на щепку лезет, пень и тот на берёзку взобраться мечтает. Или стать берёзкой? Тьфу ты господи, и тут трансгендеры! Мне по ночам такие сны снятся, что по утрам крадучись от мамы пробираюсь в ванную и спешно меняю трусы, наспех застирывая испачканные. Снится такое… И Сонечка там постоянно фигурирует на первом месте, а что будет после сегодняшних «погляделок», даже представить себе боюсь.

Скорее бы во Францию… Вот там-то я оторвусь по полной! Ни маминого пригляда, ни любопытных соседских взглядов, да и в «любовь» играть не надо. Заплатил несколько франков и «люби» себе на здоровье. Только про кондомы не забывай, чтоб это самое здоровье не потерять или наоборот, ещё чего-нибудь не приобрести.

«Букет Венеры», он такой… затейливый и разнообразный. И сейчас по всей Европе «цветёт и пахнет» пышным цветом. Но маме, конечно, о «таких» планах не расскажешь. Но вот о других намекнуть можно и нужно, а то обидится, уж кого-кого, но свою-то маму я знаю хорошо.

— Мама! Да всё я понимаю. И как такая болезнь называется тоже знаю. Сонечка просто немножко влюблена вот и хочет меня любым способом к себе привязать и в Париж не отпустить. Я ж на два года уезжаю как минимум. Но возможно, что и дольше задержусь. Я тебе раньше этого не говорил, не хотел расстраивать преждевременно, но вполне допускаю что мне удастся пристроить свой мюзикл в какой-нибудь театр. Уверен, что он будет иметь успех во Франции, а возможно заинтересует и кого-то ещё. И дело тут не только в деньгах что тоже немаловажно, но в признании!

— Сама видишь, от Немировича-Данченко я так ответа и не получил и Столяров тоже молчит. В Советском Союзе мне пробиться будет сложно. У меня нет ни авторитета, ни веса в театральном мире. У нас во многом всё решают связи с сильными мира сего, а откуда они у меня? На западе проще, там в первую очередь оценивают возможную прибыль, а мой спектакль такую прибыль принесёт.

— Я в этом уверен! Вот и предполагаю, что могу за границей задержаться ещё на пару лет. А там, чем чёрт не шутит? Может и Америка моим спектаклем заинтересуется. На Бродвее много серьёзных театральных площадок так что загадывать наперёд не стану, но лет на шесть если не более, вполне могу командировку растянуть, а это срок немаленький!

— Сонечке сейчас шестнадцать, и она вполне зрелая девушка, я это вижу. Мама! Вот не нужно так вскидываться на меня вашими подозрительными глазами! Я не сегодня это увидел. Всё прошлое лето Сонечка ходила со мной на пляж, а с моим зрением пока что всё в порядке. И вот так тоже на меня смотреть не надо, всё было пристойно. А её попытки сблизиться со мной начались не сегодня, но за это её не осуждаю и с вами этого обсуждать тоже не намерен.

— Вот и получается, что к тому времени, когда я вернусь домой, Соне исполнится двадцать два года. Это в лучшем случае. А еврейские девушки к этим годам уже имеют минимум одного ребёнка и вынашивают второго. Так зачем же я буду рушить девушке жизнь? Взять её с собой я не могу, вы это и сами прекрасно понимаете, а оставить девушку одну и с ребёнком? Я об этом даже и не думал!

Мама смотрит на меня каким-то задумчивым взглядом, словно на безнадёжно больного и сожалеюще произносит:

— Ну и дурак. Уж втроём-то одного ребёночка мы как-нибудь и без твоей помощи вынянчили! Надо было тебя в детстве тоже мокрым полотенцем по голой попе пороть. Как Бэлла Соньку сегодня учила, может быть, и поумнел бы! — мама уходит к себе даже не взглянув в мою сторону. Вот и попробуй пойми этих женщин! Вторую жизнь живу, а так ничему и не научился.

Ранними вечерами я «выгуливаю» свой костюм, он уже понемногу «притёрся» ко мне и сидит безукоризненно. Мама серьёзно отнеслась не только к моему «правильному воспитанию», но и за внешний вид принялась со всем рвением и знанием дела. Мой костюм-тройку «строил» сам Адам Кравиц, по мнению мамы лучший мужской портной Одессы. Семейное дело польских евреев в Одессе пользуется повышенной популярностью, у него «шьются» самые уважаемые люди Одессы, а значит и я этого достоин.

Бородатый анекдот из моего прошлого о еврейском портном из Одессы и его клиенте в костюме от парижского кутюрье «смотрите, такая глушь, и как шьют!» развеселил старого еврея до слёз, и он пообещал, что в Париже мне краснеть за Одессу не придётся.

— Миша, конечно, в Париже сейчас много наших, но Кравиц один!

— Так пусть они там сибе видят, шо Адам ещё жив, чтоб они обо мне не думали. И Кравиц ещё немножко шьёт и осмелюсь предположить, что шьёт даже немножко лучше, чем то, что поставляют в магазины государственные фабрики! Разве пристойно молодому симпатичному человеку сегодня ходить в том, что ему предлагает советский ширпотреб? Да это даже покойнику на собственные похороны одеть неприлично. А разве это можно носить?

— Вы спросите почему нельзя? Так я Вам отвечу! Вот почему в трамвае молодые девушки держаться за спинку сидения, а не за поручень? Не знаете? А ваша мама знает! Потому что в советской блузке взяться за верхний поручень барышне просто неприлично. Все пассажиры вагона будут пялиться не в окно на красивые пейзажи, а любоваться пупком этой девушки и разглядывать цвет её панталончиков, выглядывающих из-под верха юбки! Блузка просто бесстыдно задерётся и девушка будет выглядеть возмутительно непристойной.

— Ваша мама не просто шьёт блузку, она создаёт шедевр и облекает в него свою клиентку. И как бы высоко ни были подняты руки мадам, нескромный взгляд охальника никогда не увидит ни цвета её панталончиков, ни её пупка если, конечно, дама не захочет этого сама. Миша, я старый человек и прожил долгую жизнь. Я никогда и никому не жаловался, но Вам я признаюсь.

— Миша! Когда я еду в трамвае, я просто закрываю глаза. Иначе мне кажется, что со мной едут все физически ущербные жители Одессы. Разве можно носить костюм, в котором поднятая рука вместо изящной лёгкой складочки на плече показывает волосатое пузо горбатого мужчины? Так как и рубашка этой несчастной жертвы ширпотреба задирается вверх вместе с костюмом, и образует такой горб на плече, шо мне становится просто страшно на это смотреть!

Я рассматриваю в зеркале своё отражение в элегантной тёмно-синей «троечке», белоснежной сорочке с галстуком-бабочкой в цвет костюму и не могу отделаться от мысли, что где-то я уже видел этот наглый и самоуверенную взгляд. Господи, да это же вылитый «Волк с Уолл-стрит»! Только Леонардо Ди Каприо темноволос и брутален, а я сейчас скорее похож на смазливого блондинчика.

Надеюсь, со временем заматерею, и эта юношеская «смазливость» пройдёт, но взгляд ярко синих глаз уже сейчас по волчьи хищный. Не-е-е! Я не волк, я волкодав! Меня не интересуют тупые и беззащитные овцы, я рождён чтоб истреблять хищников. И для меня не важно, где они сейчас находятся, в своих офисах на Уолл-стрит или в учебных классах лётных школ. Обещаю, мы скоро встретимся!

Мой наряд завершает тёмно-синяя фетровая шляпа, модные итальянские туфли и «элегантная» пижонская трость. Если шляпу я заказывал сам у знакомого мне дельца, через которого приобретал журналы, то трость — это подарок мамы. Не ведаю у кого и в какой лавке она приобрела этот старинный антиквариат, но сначала и брать её не хотел.

Тяжёлая! Не знаю, что там за дерево, но если бронзовым набалдашником огреть по голове, то черепно-мозговая травма гарантирована. Да и самой тростью рёбра можно пересчитать неслабо. Но «тросточка» оказалась с секретом и меня это подкупило. А вдруг и правда пригодится? Аксессуары к костюму привели меня в лёгкое замешательство и смущение. И своей дороговизной, и некоторой помпезностью. Но мама просто отмахнулась от моих робких попыток отказаться от всего этого великолепия:

— Миша! Это не просто «цацки», как ты их называешь, а твоя страховка на всякий непредвиденный случай. В первую очередь это золото, которое примет любой ломбард в любой стране.

Ага! Щас! Стану я сдавать в ломбард мамины подарки, тем более такие шикарные и почти «именные». Ну, золотой православный крест, больше смахивающий на небольшое распятие в случае чего сдать-то конечно можно. Тем более у него такая крупная и тяжёлая «цепура», что «братки из лихих девяностых» просто обзавидовались бы. Но вот золотой «Брегет», массивный перстень, крупные запонки и всё это с красивыми вензелями из двух начальных букв моего имени и фамилии, не собираюсь сдавать ни при каких обстоятельствах.

У мамы свои резоны «упаковать» меня в золото. Она боится, что мне «опять придётся голодать и просить милостыню». Договорённость с Полем Дюка о моём обучении в силе, но оплачивать обучение буду я сам. У Муздрамина нет средств на эту статью расходов, так что моя «командировка» и направление на стажировку — это, по сути, всего лишь фикция и повод беспрепятственно выехать за границу.

А как и на что там будет жить «командированный» это уже не их забота. С большим трудом удалось выбить (в виде исключительного случая) разрешение на вывоз трёхсот долларов вместо разрешённых трёхсот рублей. А что мне делать во Франции с советскими рублями если ни один зарубежный банк советские червонцы больше не принимает? Плюнув на всё, обменял у одесских валютчиков пять тысяч рублей из своей «кубышки» на пятьсот баксов сотенными купюрами.

Вообще-то раньше в кубышке денег было намного больше, но год назад вложил их в «дело». Баксы буду вывозить «внаглую» в кармане костюма, отберут так отберут. Если начнут шмонать на таможне, то найдут и отберут всё. И мою «заначку», и «цацки», и мамину контрабанду в саквояже. Кстати, у этого саквояжа интересная история. Это подарок самого «железного Феликса» моей маме!

— Миша, после рэволюции и гражданской войны началась такая страшная инфляция, шо деньги совсем ничего не стоили. Баул из-под денег стоил дороже, чем сами деньги в бауле. Ценилось только золото и бриллианты. Но откуда у меня это могло взяться если мой Юзек давно уже всё сдал на нужды своей рэволюции? Я шила только за продукты, но часто ложилась спать совершенно голодной.

— Эти шлемазлы из ЧК постоянно врывались в мой дом перетряхивали всё моё имущество в поисках спрятанного золота, но не гнушались даже остатками моих продуктов из ларя! Миша, я так много и сильно не боялась никогда в жизни. Даже когда мои квартиры после ареста Юзека обыскивали жандармы, они были намного деликатнее и обходительнее чем ЧК! — мама чуть слышно вздохнула и продолжила:

— И вот я совершенно случайно узнаю, что в Одессу приехал Феликс. Как сейчас помню, в тот день стояла сильная жара, июнь в двадцатом году вообще выдался на редкость жаркий. А я решила, вот сейчас пойду и выскажу ему всё что думаю и о нём, и о той власти, за которую погиб мой непутёвый муж. Пусть я тоже умру, но и Феликсу будет стыдно за то, как страдает вдова его погибшего друга.

— И я ему высказала всё! И как помогала им до рэволюции и как страдала в одиночестве и тоске воспитывая сына и про моё горе и скорбь по погибшим мужу и сыну. И как меня сейчас притесняют и третируют те, за чью власть боролись и погибли мой муж и сын. — Глаза мамы сверкали и метали молнии, а щёки просто пылали огнём. Видимо ей вновь вспомнился тот нелёгкий для неё день.

— Миша! Если б ты видел, как был разъярён Феликс! Я думала шо его удар хватит так он побледнел, или инфаркт, когда к его лицу прилила кровь. А ещё боялась, что он застрелит того шлимазла шо командовал одесскими чекистами. Когда Феликс наставил на него револьверт я даже закрыла глаза.

Мне не жалко было этого поца, но я боялась и до сих пор ужасно боюсь выстрелов. От них у меня появляется стеснение и слабость в груди и делается дурно. Но Феликс сдержался, только ругался такими словами каких не знают и одесские биндюжники. — Мама прикрыла глаза и осуждающе покачала головой.

— Всё-таки Феликс оказался настоящим другом моего мужа. Сначала он предложил мне ассигнации чтоб компенсировать мои квартиры и понесённые расходы, так как в них уже жили важные люди и куда их девать если в Одессе всегда был острый квартирный вопрос? Но я отказалась. На что мне эти бумажки? Они не годились даже на то, чтоб ими растопить титан и нагреть котёл воды. Тогда он выгнал из кабинета всех, кто там находился и достал вот этот саквояж.

— Высыпал на стол всё что в нём находилось, а потом протянул его мне и сказал, что в дно этого саквояжа зашиты две тысячи царских рублей в золотых монетах. Это всё что он может для меня сделать в память о своём друге. А потом позвал начальника ЧК и опять на него кричал, приказал поставить меня на продуктовое довольствование при ГПУ как вдову погибшего за дело революции. И что теперь тот лично отвечает за моё спокойствие и чтоб все сотрудники об этом знали. Он будет проверять это лично. — Мама гордо повела плечами, мол, знай наших!

— А мне посоветовал в случае новых притеснений обращаться прямо в Москву в ЦК ихней партии, так как там много товарищей кто был знаком с моим Юзеком по ссылкам и каторге. Они всегда помогут. Но больше меня никто не трогал и паёк до сих пор ежемесячно получаю. Не такой уж и большой и ноги всегда подгибаются, когда захожу в столовую ГПУ, но раз мне положено то пусть выдают! — и глаза мамы вновь воинственно заблестели.

Да-а-а Мама! Сколько же ещё «скелетов» в твоём персональном шкафу? То, что Дзержинский возил с собой этот потёртый коричневый саквояж меня не удивило. Все профессиональные революционеры «по привычке» всегда с собой имели НЗ на случай поступления внезапной команды «товарищи, тикайте огородами!» Раньше это не афишировалось, но в моё-то время «исподнее» им прополоскали знатно, да и документы сохранились.

Кто-то любил золотые часы и портсигары, как тот же Троцкий, возивший с собой «золотой запас» в том числе и для поощрения отличившихся командиров. Кто-то, как Ворошилов и Свердлов, любили более компактные «брюлики» но и фунтами не брезговали, а вот «железный Феликс» предпочитал швейцарские франки, английские фунты или царские десятирублёвики. Как говорится «на вкус и цвет товарищей нет». Но теперь мне стал понятен страх мамы перед чекистами, натерпелась…

— И Вы, мама, так ни разу и не воспользовались «подарком»? — тщетно пытаюсь найти следы «взлома сейфа» но так и не нахожу.

— А зачем мне это? Слава богу с голода умирать не пришлось, да и паёк выручал на первых порах. А затем и сама начала зарабатывать. Вот моё богатство! — и мама горделиво показывает мне свои руки.

— Мамочка, да ты у меня сама чистое золото! Настоящее сокровище! — целую маму в заалевшую щёку и любуюсь на смутившуюся женщину начавшую застенчиво теребить фартук.

— Ну ты и выдумщик, Мишка! Да ну тебя!

Ну всё! Маршрут проложен, билет на советский теплоход «Крым» уже куплен, послезавтра отплываю до Стамбула. Там два дня перекантуюсь в гостинице и на турецком грузовом пароходе «BULENT» отплываю в Алжир, где меня уже будет ожидать французский «Lamoriciere» с прямым рейсом до Марселя. Белла очень помогла в составлении графика и со «стыковкой» рейсов. Прямых пассажирских рейсов из Одессы в Марсель в этом году пока ещё нет.

Обещают, но, когда это будет? Сидим вчетвером на кухне и пьём чай. Ага, кроме меня и мамы ещё и Белла с Сонечкой в гости пришли. Девушку жалко, как-то она совсем сникла и притихла, похоже и правда заболела. Видно, что её лихорадит, вчера и сегодня весь день мама была с ней. О чём они говорили мне неизвестно, но Соня хоть улыбаться начала, а то после «порки» совсем в себе замкнулась.

Лежу в кровати и не могу заснуть. В сотый раз перебираю планы на Францию, что и в какой последовательности буду делать. Что в первую очередь и на что стоит обратить особое внимание. «Виртуальный дневник» изучен и тщательно выверен. Ошибок никаких не вижу, но всегда что-нибудь «идёт не так». Зеваю. Ладно, «война план покажет». Хм, почему-то некстати вспоминается «Хочешь рассмешить бога — расскажи ему о своих планах». Отмахиваюсь от этой неприятной мысли и закрываю глаза в предвкушении скорой встречи с Парижем. В голове словно колыбельная тихо звучит песенка Ив Монтана «О Париж!»

Юрий Моисеевич был в ярости. Внешне для постороннего взгляда это почти никак не проявлялось. Разве что его состояние выдавали чуть потемневшие карие глаза, поджатые губы под щегольскими усиками, лёгкая испарина на ранних залысинах да побелевшие костяшки пальцев, сейчас нервно сжимающие перила пролётки, везущей его к месту службы. Но для людей, давно знающих товарища Перцова, с одного взгляда стало бы понятно, что начальник оперативной части Одесского ГПУ зол. Очень зол. И горе тому, кто вольно или невольно стал причиной этого гнева.

В последние два года из-за чехарды слияний, укрупнений и кадровых перестановок в органах ГПУ, ни один начальник отдела не был твёрдо уверен своём ближайшем будущем. Менять место службы в «хлебном» Причерноморье, где уже «всё схвачено» на какое-то другое товарищу Перцову категорически не хотелось. Тем паче, что друзья-покровители прозрачно намекнули что «наверху» уже почти решён вопрос о его назначении на должность начальника ОГПУ Одесской области, а это такие возможности, от которых даже сердце начинает предвкушающе замирать в предчувствии радужных перспектив.

Ну Кубаткин, ну удружил! Никому ничего нельзя поручить… Обязательно напортачат. Не, так-то раньше замечаний к своему помощнику главный оперативник Одесского ГПУ не имел. В своё время сам успел послужить и в пограничной охране, и в особом отделе ОГПУ Украинского военного округа и связи там остались. Так что справки о своём новом помощнике, бывшем политруке погранзаставы, потихоньку навёл и что от него можно было ожидать тоже предполагал. Но вот то, что он такую глупость сморозит? И это накануне приезда столичной комиссии!

Да чёрт бы с ней, с этой комиссией! Что, разве мало их он повидал на своём веку? Тем более что друзья вовремя упредили телеграммой, и «внезапная проверка» окажется не такой уж и «внезапной». Время подготовиться и «подчистить хвосты» ещё вполне достаточно. Но вот то, что Зоенька ему от дома отказала, вот этого он своему помощнику спускать с рук не собирается! И сейчас, сидя в мягкой рессорной коляске и плавно раскачиваясь на небольших дорожных ухабах, отвергнутый «почитатель таланта» строил мстительные планы куда бы ему этого ретивого поца «законопатить». Да так, чтоб больше и не видеть его, и не слышать о нём.

Но о том куда сплавить не в меру инициативного помощника он подумает завтра, а пока надо срочно решать, как вновь помириться с «Зайкой». Юрий Моисеевич тяжко вздохнул. Себя он мнил человеком творческим, не чуждым чувства прекрасного, завзятым театралом и где-то даже меценатом. А что? Одна Зоенька Вансович за последнее время поимела с него столько средств и подарков, что иному провинциальному театру при должной экономии этого хватило бы на пару сезонов работы. Но где его «Зая» и где эта «Экономия»? Как говорят в Одессе: — «Они совершенно незнакомы и живут на разных улицах».

Несмотря на свою должность, а может быть именно вопреки ей, Перцов старался заводить знакомства и связи с людьми творческих профессий. Поэты, музыканты, художники… Только в их среде он мог хоть немного «развеяться от серых будней». И Зоенька Вансович за последние два года стала для него не просто очередной любовницей, но той отдушиной, где он мог полностью отрешиться от дел и отдохнуть душой и телом.

И вот из-за глупой инициативы излишне рьяного помощника он чуть не лишился этого глотка свежего воздуха. Но возможно, что всё ещё можно поправить, если, конечно, помощник не успел основательно наломать дров. Кстати, а может Зоенька права и это подстава? Ладно, об этом тоже стоит подумать, но не сегодня.

С утра всех руководителей отделов к себе вызвал начальник Одесского ГПУ и два часа выносил мозг на предмет приведения в надлежащий порядок документооборота и отчётности. Наверняка у него были свои друзья «наверху», и он тоже был в курсе «внезапной» проверки, хотя на совещании напрямую о ней ничего не было сказано. А затем ещё на час задержал своего будущего сменщика и долго тошнил на нервы о боевом товариществе и братстве чекистов. Видимо побаивался что Юрий Моисеевич нароет на своего нынешнего шефа компромат и тот, вместо управления кадров в столичном Харькове, прямиком отправится строить Беломорско-Балтийский канал. И не факт, что просто рядовым охранником, времена такие, что и тачка в руках может за счастье показаться.

Не успел Юрий Моисеевич выйти от начальника, как дежурный по управлению передал ему что дважды звонила Зоя Вансович и настоятельно просила срочно к ней приехать. Вот и помчался в радостном предвкушении товарищ Перцов к своей возлюбленной, захватив из буфета только коробку с эклерами да бутылку лёгкого крымского вина. Совершенно забыв проконтролировать вчерашнее поручение своему помощнику. Да и что там было контролировать? Так, всего лишь рутинная работа по вербовке очередных осведомителей. Сколько их уже было и сколько ещё будет? Половина Одессы друг на друга с упоением стучит и таки никого это совсем не изумляет.

Но вино так и осталось не открытым, а коробкой с эклерами разбушевавшаяся «Зайка» в порыве праведного негодования запустила в своего ухажёра и просто чудо, что опешившему от такого неласкового приёма «сатрапу» удалось от неё увернуться. Ах! Как она была ослепительно-прекрасна в своём гневе! Юрий Моисеевич прикрыл глаза и мечтательно замер, вспоминая недавнюю встречу с этой рассвирепевшей Валькирией.

О! Как восхитительно алели её бархатные щёчки, как нервно трепетали крылья маленького аккуратного носика, и как под лёгким халатиком бурно вздымалась и опускалась её великолепная беломраморная грудь, которую он так любил ласкать. Как очаровательны были её маленькие кулачки, которыми она в отчаянном бессилии била его в грудь, когда он всё же сумел её обнять и прижать к себе, пытаясь прервать её возмущённый монолог и всё-таки выяснить причину внезапного гнева.

Сколько нежных слов пришлось прошептать в её маленькое и, в свете падающих солнечных лучей, неожиданно почти прозрачное розовое ушко, успокаивая разъярённую женщину. Сколько труда и терпения ушло на то, чтоб просто удержать её, ласково и нежно обнимая. И постепенно вновь приучая к себе, как испуганную дикую лань, прежде чем она перестала вздрагивать от его прикосновений и своих рыданий. Юрий Моисеевич непроизвольно сглотнул обильную слюну и очнулся от столь несвоевременных воспоминаний.

И он таки выяснил причину такого отношения к себе, и эта «причина» ему очень не понравилась. Оказалось, что его «клеврет» Кубаткин, сегодня утром (в то время, пока Юрий Моисеевич был на совещании у начальника) арестовал Мишеньку Лапина и увёз его «в эту вашу ужасную тюрьму». И теперь новый спектакль, в котором Зоенька должна была играть одну из главных ролей, уже не состоится. Так как все знают, что в СССР спектакли, написанные опальными авторами, не ставят. А Зоя так надеялась на эту роль!

И вот к ней в полдень приезжает Мишина мама и сообщает что её сыночку только что арестовали и теперь спектакля не будет. Те шикарные наряды к постановке, что они обсуждали накануне, так и останутся просто красивыми картинками в альбоме. А те Мишины замечания к будущему спектаклю и та великолепная музыка что он для него написал так и останутся никем невостребованными. Как и надежды «Зайки» наконец-то пробиться с помощью этого спектакля в основной состав труппы.

Если б только Юрочка знал, каких трудов и усилий ей пришлось приложить к тому, чтоб уговорить Мишину маму повлиять на своего сына. И чтоб одну из главных ролей в спектакле он написал специально для неё. И вот теперь всё пойдёт прахом! Такого вероломства от своего верного поклонника она никак не ожидала! Теперь между ними всё кончено, и она сама станет распоряжаться своей свободой. Она ещё достаточно молода и привлекательна и от почитателей её таланта отбоя нет. Она была верна Юрию, но такого предательства простить ему не может!

Сойдя с пролётки и мимоходом отметив, что что ясное и солнечное с утра небо потихоньку начало затягивать одинокими пока облаками, Юрий Моисеевич слегка поморщился. Вот за что он не любил приморский климат так это за то, что иногда небо затягивали тучи, с моря дул холодный, пронизывающий насквозь ветер и в воздухе витала взвесь влажных капель, остро пахнущих йодом, лёгкой рыбной тухлинкой, гниющими водорослями и ещё целым букетом таких же неаппетитных «морских» ароматов, прямо противопоказанных его ослабленным лёгким. К своим неполным сорока годам чекист имел уже довольно обширный «набор» хронических болячек, заработанных ещё во времена своей лихой молодости.

Весной девятнадцатого года во время разгрома бандитского мятежа в Киеве, молодой и ещё мало кому известный в то время чекист проявил не только личную храбрость и стойкость, но и изрядные командирские качества и способности, за что был отмечен личной благодарностью самого товарища Бубнова Андрея Сергеевича, председателя Киевского губ исполкома. В то же время он познакомился и до сих пор на хорошем счету у Клемента Ворошилова, нынешнего наркома по военным и морским делам. С тех самых пор и пошла вверх карьера молодого чекиста-оперативника, награждённого в двадцать третьем году орденом Красного Знамени и знаком «Почётный работник ВЧК-ОГПУ» за разгром в Киеве петлюровского подполья.

Но к этим наградам прилагались и брюшной тиф, и пневмония, чудом излеченная, но основательно подорвавшая здоровье, и некоторое расстройство психики, начавшееся ещё во время ликвидации Киевского мятежа «батьки» Струка. Ярого антисемита, пообещавшего своим бойцам после победы отдать старинный и богатый город на неделю «на поток и разграбление». Чем «хлопцы» и занялись сразу же, как только вошли в его предместья.

Зверства «струковцев» по отношению к мирному населению увиденные в ходе боёв, вытеснения бандитов с Подола и окончательной его зачистки от остатков банды, навсегда врезались в память молодого чекиста. Растерзанные тела юных девушек и молодых женщин (и не только евреек), головы малолетних «жидёнков», разбитые для устрашения их строптивых родителей не желающих добровольно «делиться богатством», вспоротые в поисках проглоченных ценностей животы стариков и старух, заподозренных в таком сокрытии «богачества», серьёзно подорвали психическое здоровье молодого бойца с контрреволюцией.

Марафет, водка и легкодоступные женщины надолго оставались единственными «лекарствами» от тех воспоминаний. И только сердобольная Зоенька с её ангельском терпением за последние два года смогла понемногу вернуть ему прежнее спокойствие и душевное равновесие. И терять такую женщину Юрий Моисеевич не желал ни в коем случае.

— Пётр Николаевич, ты что творишь? Ты кем себя возомнил? Кто тебе разрешил проводить аресты без моего разрешения и санкции прокурора? Ты ничего не попутал?

Кубаткин в растерянности замер перед столом начальника держа в руках папки с делами сегодняшних «фигурантов», из-за которых и был вызван «на ковёр» к своему шефу.

— Юрий Моисеевич! Да какие там аресты? Так… слегка надавил на сознательность товарищей, но это же для пользы дела! Зато почти все сразу же согласились на сотрудничество и уже появились зацепки от двух новых осведомителей о подозрительных гражданах. Есть с чем работать…

— «Слегка надавил»? На Лапина тоже «слегка»? А вот его мать прямо говорит об аресте. Ты хоть знаешь, кого ты арестовал и чем это может для тебя закончиться, если твоё «слегка» выйдет наружу и получит огласку? Я-то тебя прикрыть не смогу, да и не захочу. По правде сказать, как был ты ретивым пограничником-дуболомом, так им и остался. Всё бы тебе шашкой махать да контрабандистам кулаками зубы пересчитывать. А в оперативной части надо в первую очередь головой работать! Как ты вообще додумался арест произвести? У тебя что, были основания?

— Ну… — там в деле есть странности. Вот, сами посмотрите! — и помощник торопливо раскрыл папку с карандашной надписью «Музыкант» на обложке.

— Ну надо же, какая оперативность! — Юрий Моисеевич не удержался от сарказма. — Уже и «дело» состряпал и оперативный псевдоним по существу присвоил, осталось только со статьёй УК определиться и можно гражданина по этапу отправлять. И когда успел-то материалы на «дело» нарыть?

— Вы зря иронизируете, товарищ Перцов. Вот, полюбуйтесь! На этого Лапина ещё два года назад из Николаева по линии УГРо ориентировка пришла. Только наша милиция совсем мышей не ловит и подозрительно благодушно отмахнулась от запроса. Вместо того, чтоб его тщательно изучить и проверить, просто отписались и дело в архив сдали. Хорошо хоть не выкинули!

Юрий Моисеевич взял в руки машинописный лист, начал вчитываться в текст ориентировки и его брови недоумённо поползли вверх. Неожиданно откинувшись на спинку стула, он громко расхохотался.

— Да это бред! Ты сам-то не видишь, что ли? Правильно УГРо эту бумажку оставило без внимания. Да их бы вся Одесса на смех подняла, если бы они Мишу как «японского карлика» в разработку взяли… Петя, ты шо, совсем больной, што такие вот бумажки читаешь? Твоя мама для того тебя буквам учила? Нашли «карлика»… — и чекиста вновь разобрал неудержимый смех.

— Ну, карлик не карлик, но тут и убийство было. Этот урка прямо показывает, что их главаря прикончил именно этот «Миша-Лапа с Молдаванки». — Кубаткин упрямо поджал губы.

— А вот это может быть и правдой. — Перцов слегка нахмурился. — Вот только пацан в то время малолеткой был и по нашим законам неподсудным. К тому же он защищался, это тоже видно по показаниям того урки. Меня в то время в Одессе не было, но если бы это дело попало ко мне, то я бы этого пацана ещё и наградил. Он сделал нашу с тобой работу, убрал мразь не дав совершиться злу и сделав воздух нашего города чуточку чище.

— Просто ты Пётр Николаевич ещё слишком молод и не видел того, на что способны даже такие малолетние бандиты. А я сполна насмотрелся на это дерьмо ещё в Киеве в девятнадцатом году. Так что к Лапину по линии ОГПУ по этому делу вопросов нет. Ты меня понял? Или у тебя ещё что-то есть?

— Есть! — Кубаткин достал очередной лист из папки и протянул своему начальнику. Юрий Моисеевич внимательно прочитал короткий и не слишком чёткий машинописный текст на плохой бумаге и отложил листок в сторону.

— А что тут-то тебе не так? Насколько я в курсе, этот вопрос давно закрыт, Михаил Лапин официально усыновлён своей двоюродной бабкой. И не такие фортели в делах опеки случаются. Но ничего противозаконного в этом нет. Так от чего ты так возбудился?

— Он не тот, за кого себя выдаёт! Лапин утверждает, что его отца звали Григорием. А Вы сами видите, что на запрос Одесского УГРо, от 2 ноября 27 года по поводу установления личности Михаила Лапина из Владивостока сообщили, что его якобы отца, на самом деле звали Герш и его фамилия была Лаптев. Действительно, он состоял в партизанском отряде и погиб в бою с японскими интервентами. Но он никогда не был женат и у него не было детей!

— Так что Михаил Лапин не может быть его родным сыном. Тем более, что он и на еврея-то совершенно не похож и, насколько мне известно из документов медицинских осмотров, даже не обрезан! А наша милиция опять ничего не стала делать с официальным документом, просто подшила его в папку и отправила в архив! Просто поразительная беспечность! Я бы даже сказал, преступная!

— Но-но! Ты, Пётр Николаевич, поаккуратнее с ярлыками-то! Любая недоработка Одесской милиции, это в первую очередь наш с тобой недосмотр, как вышестоящего органа. Конечно, у них есть ещё отдельные недостатки, но мы с ними неуклонно боремся и повсеместно изживаем, так что не очень-то тут горячись. А что касается этого документа… — Юрий Моисеевич усмехнулся и иронично взглянул на своего помощника. Помолчал, а потом вздохнув, неожиданно спросил:

— Пётр Николаевич, а ты знаешь, как меня зовут?

Кубаткин изумлённо вскинул брови.

— Конечно, Юрий Моисеевич.

— Да хрен там! Это я для тебя Юрий, а для моих мамы и папы я всегда был просто Ури. Так меня зовут все родные и близкие, это моё настоящее имя. А Юрий… это для ВАС, вам так проще. Отсюда и Григорий от Герша. Нам-то всё равно, а вам так… проще. Так что нет ничего странного в том, что пацан запомнил отца как «Григория». Насчёт того, что Герш не был женат, так и что из того? Кто-то держал над ним свечку? Тебе мало того, что ребёнка признала его бабка?

— А ведь она и переписку с невесткой вела и в Одессу её с племянником звала, вот внук и приехал. Да и никто из её родни против слова не сказал. Значит не всё так уж сложно, как ты себе придумал. К тому же пацан совсем мелким был, так что и фамилию мог попутать. А может и специально поменял. Согласись, уж лучше быть Мишей-Лапой, чем Мишей-Лаптем. — и Перцов вновь заразительно рассмеялся.

— Кстати, Миша никогда и не говорит о себе как о еврее, скорее наоборот, он всегда и везде подчёркивает, что он русский. Это его выбор. Как и решение, обрезать или нет крайнюю плоть. Вряд ли ты здесь открыл Америку. Пётр Николаевич, заканчивай ерундой заниматься, Лапин для нас интереса не представляет. Ты меня хорошо понял? Так что иди, работай! — Перцов пододвинул к себе принесённые помощником дела и углубился в их изучение потеряв интерес к разговору. Но Кубаткин так и остался стоять у стола, неуверенно переминаясь с ноги на ногу и тихо шмыгая носом.

— Ну? Что у тебя ещё? Я же сказал: — Всё, свободен!

— Так это… А с пацаном-то что делать?

— В каком смысле «что делать»?

— Так он в камере сидит, в предвариловке.

— Что? Ты и правда закрыл его в камеру? На каком основании? Петя, ты шо, больной на всю голову?

— Так он подписку о сотрудничестве давать отказался. Ссылается на то, что несовершеннолетний ещё, хотя свидетельство об эмансипации у него есть. Так что по закону он вполне дееспособный. И вообще… вёл себя грубо и вызывающе по отношению к сотруднику ГПУ. В частности меня обозвал каким-то поганым иностранным словом, а потом вообще послал… — Кубаткин зло скрипнул зубами и продолжил: — Попался бы он мне на границе, так я бы его в два счёта расколол и завербовал… или грохнул бы в ближайшем овраге, как контру!

— Вот чую я, что не наш он, не советский. Есть в нём какая-та гнильца мелкобуржуазная и вообще он не из крестьян-пролетариев, а из буржуйской семейки. Мелкий совсем, а гонору уже как у вельможного пана. К тому же за границу лыжи навострил. Вот на какие шиши спрашивается и чем его советская Украина не устраивает? Им бы заняться плотно, так он бы у меня враз раскололся и заговорил!

— Кубаткин, ты идиот? Ты кого собрался «раскалывать»? Четырнадцатилетнего пацана? Да он вырос на глазах у всей Одессы! Какая нахрен «буржуйская» семья? Ты хоть знаешь кто его приёмная мать? Это она только на вид простая швея-надомница, но у неё в Одессе и Харькове такие связи… — Юрий Моисеевич закатил глаза и блеснув линзами очков многозначительно указал на потолок.

— А знаешь ли ты о том, что её муж всю свою жизнь был верным соратником и другом Феликса Эдмундовича и погиб за дело революции вместе с сыном? А она по мере своих сил перед революцией помогала нашим товарищам не только продуктами и деньгами, но и предоставила одну из своих квартир в полное распоряжение подпольщиков. И сейчас ничего не требует в счёт прошлых заслуг и живёт своим трудом.

— А Миша? Ты что, живёшь в Одессе полгода и до сих пор не в курсе кто создал нашу гордость — ансамбль «Поющая Одесса»? И чьи песни поёт не только Одесса, но и вся Украина? И за кордон он тоже едет по праву. Не шиковать и прожигать жизнь, как ты себе вообразил, а в командировку, продолжить своё музыкальное образование. Да мы ещё гордиться станем таким земляком! И наша задача не ставить ему палки в колёса, а наоборот, всячески помогать и способствовать… а ты его в камеру!

— Немедленно выпусти. Хотя… стой! Приведи его ко мне. Надеюсь, ты «колоть» его ещё не пытался? А то смотри… ответишь по всей строгости закона! — Кубаткин шкодливо вильнул взглядом и молча отправился выполнять распоряжение своего непосредственного начальника, горестно кляня себя за недавнюю несдержанность и за то, что не догадался в УГРо тщательно поинтересоваться личностями пассажиров из предоставленного списка. В том числе и Лапиным.

Обрадовался, что на одного из «фигурантов» нашлись «зацепки», а вот почему он до сих пор не в разработке, расспросить сотрудников не удосужился. Но ему-то простительно, он в Одессе недавно, а вот почему Перцов включил Лапина в список для вербовки, вот это непонятно. О том, что его начальник мог просто банально устать и не обратить внимания на очередную фамилию, помощник как-то и не подумал.

…Сижу на нарах, как король на именинах… Да уж, и правда сижу на нарах, и как король — один в четырёхместных «апартаментах» камеры предварительного заключения. Вот только «именинами» здесь и не пахнет, хотя воняет-то знатно. И холодно к тому же, экономит «кровавая гебня» на отоплении… Сцуки! Вот, не довелось в своём времени в каталажку угодить, так здесь сподобился. Не… не зря говорят: «От сумы да от тюрьмы не зарекайся».

Осторожно потрогал скулу. Пипец! Как пить дать синяк будет! Грёбаный гэпэушник совсем без тормозов, и как только у него рука-то поднялась на пацана. Не, так-то умом понимаю, что с ГПУ шутки плохи, но как говорится, пока сам не проверишь, то хрен кому поверишь! Вот и проверил. Мдя… А если честно, то просто растерялся и не сразу понял, что это всё происходит всерьёз и со мной.

Поначалу после ареста впал в какое-то заторможённое состояние и пока меня везли так в нём благополучно и пребывал, очухался только в этой самой камере куда меня поместили перед допросом, видимо для того, чтоб «созрел и проникся». Кстати, никакого «воронка» не было и в помине, а была вполне себе «служебная» пролётка, разве что за извозчика сидел китаец из конвойной роты ГПУ и с винтовкой, закреплённой в специальном держаке.

Меня видимо совсем не опасались, кроме этого «извозчика» и арестовавшего меня чекиста в пролётке больше никого не было. Если бы на моём месте находился какой-нибудь бывалый уркаган, то «уйти на рывок» было бы раз плюнуть. Но, возможно, тогда бы и охрана была солидней, а так… меня даже не обыскали. Как-то даже досадно от такого пренебрежения… Ротозеи! Хотя у меня в карманах-то кроме портмоне всё равно ничего нет. Но вдруг?

В камере мой мозг наконец-то вышел из оцепенения и начал лихорадочно просчитывать варианты. В первую очередь попытался вычислить на чём же я всё-таки «погорел» и за что меня арестовали. Вот как-то сразу не сообразил спросить об этом чекиста, проводившего арест, а тот даже не удосужился предъявить мне обвинение и, кстати, ордер на арест тоже не показал. Хотя хрен их знает какие сейчас тут правила ареста. И в своём-то времени их больше по фильмам знаю, если конечно киношники не врут, а вот лично «арестовываться» как-то раньше не приходилось.

Первая здравая мысль пришедшая на ум, что арест — это «отголосок» моей давней пляжной «прописки». Но сразу же отмёл это предположение как бесперспективное. Ерунда. Малолетка, неподсуден, да и времени прошло столько, что сейчас вряд ли кто что вспомнит. Второе о чём подумал, что это как-то связано с тем запросом УГРо о котором меня предупреждал Столяров.

Но немного поразмышляв понял, что и эта идея пролетает мимо кассы. Времени прошло вагон и маленькая тележка, да и бардак в то время творился такой что вряд ли какие документы сохранились. А если что и откопали, то буду всё валить на амнезию. Ничего не помню, ничего не знаю, сами мы не местные, все вопросы к моей маме и «научным светилам». На том стоять буду насмерть и хрен кто что докажет.

Хотя как ещё один вариант, возможно вскрылись какие-то старые махинации с доходами от «левых» концертов для нэпманов и курортников? Но тогда бы в меня вцепились фининспекторы, но никак не ГПУ. Насколько помню из прошлой жизни, финансы если это не валюта, не их епархия и не их интересы. Но тогда что? Вроде бы больше за собой особых грехов не припоминаю. Разве что…

В душе ворохнулся маленький холодок и сразу стало как-то не совсем уютно, хотя камера и так к комфорту не располагает. Неужели где-то «протекло» у деловых и ГПУ пронюхало про нашу намечающуюся аферу? Или вообще где-то накрыли схрон с продуктами? Вот это — да. Это серьёзно. И статья «тяжёлая», вполне себе расстрельная и полностью в зоне интересов чекистов. Хреново, однако!

Опять же… А с какого перепуга сейчас-то началось? Рано вроде бы, ещё ничего особо предосудительного не произошло. Насколько я понимаю у «деловых» пока идёт только подготовка, а всё противозаконное начнётся не раньше середины июня. Когда окончательно станет понятно, что мои подозрения и прогнозы полностью оправдались и подтвердились. Хотя уже сейчас видно, что всё идёт по самому хреновому сценарию, который озвучил Цыгану ещё летом прошлого года.

В начале июля минувшего года мы давали очередной «внеплановый» (а говоря по-простому, «левый») концерт в одном из санаториев, где отдыхали «деятели науки и искусства» и после его завершения нас как обычно повели угощать. Отказываться от дармового угощения мы и не думали. Почему бы и не покушать вкусных деликатесов, если всё это предлагают от чистого сердца и на халяву? Спиртным мы не злоупотребляли, за этим Фляйшман следил строго, да и сами музыканты понимали, что пара бокалов лёгкого крымского вина да под плотную закуску, это только на пользу организму, а вот всё что свыше, это уже от лукавого. Так можно и из ансамбля вылететь.

Но «деятели» позволяли себе гораздо больше нормы, всё-таки люди были на отдыхе, почему бы и «не оторваться»? А выпив лишнего, как обычно и бывало в таких случаях, слово за слово, отдыхающие чинно-благородно вступали в какую-нибудь дискуссию. Затем, по мере накопления «градуса» от количества выпитого, «дискуссия» традиционно перерастала в бурную полемику, иной раз доходящую до пошлого мордобоя. Вот и услышал я от одного из подвыпивших спорщиков громогласный прогноз на скорую засуху по Украине.

Конечно, никаких весомых доводов он не приводил и сроки не называл, да и спорил-то скорее всего из-за пьяного куража и желания показать свою значимость. Но меня словно что-то под руку подтолкнуло, и я глазами показал Фляйшману на разошедшегося спорщика. Тот немного послушал и скептически сморщился, мол, пьяный бред.

Но для меня главным было то, что теперь в случае чего есть на кого сослаться. И я просто «прилип» к компании раздухарившегося учёного, тем самым вызвав у последнего новый прилив сил и вдохновения своим неподдельным вниманием к затронутой теме, а у Фляйшмана такое же неподдельное удивление моим интересом к этому «аграрию». Так до конца «банкета» мы с учёным-агрономом больше и не расставались.

Он нашёл в моём лице заинтересованного слушателя, а я своими почтительными и слегка наводящими вопросами только повышал его собственную самооценку и болтливость. Расстались мы вполне довольные друг другом. Возможно, что утром этот «большой учёный» даже и не вспомнил с кем он вчера общался и вообще, о чём и с кем разговаривал, но вот я-то всё прекрасно запомнил.

На следующий день ближе к вечеру сидел во дворе на лавочке и поджидал Штефана. Без его авторитета и заинтересованности всё равно ничего не получится. Меня просто никто не станет слушать. С утра пересчитал свою «кубышку» в которой за пять лет как-то незаметно для меня накопилась довольно внушительная сумма. Если не учитывать мелочь, то вышло тридцать четыре с половиной тысячи. По нынешним временам, учитывая, что квалифицированные рабочие в порту получают от девяносто до ста тридцати рублей в месяц, это просто целое состояние и не только для обычного пацана.

Вся моя официальная зарплата худрука и отчисления от песен шли на сберкнижку, открытую на маму и с неё пока я не снял ещё ни рубля. А в кубышку откладывались заработки с выступлений на именинах и свадьбах нэпманов, от «левых» концертов для состоятельных граждан, отдыхающих в приморских санаториях и мой «приработок» с гастролей ансамбля на которые я так ни разу и не съездил. И мама категорически отказывалась брать с них хоть копейку. А я тратился только на журналы и альбомы с тетрадками, да иногда брал мелочь на билеты в театр, кино и мороженное. Вот и накопилось… «нажитое непосильным трудом».

Со Штефаном мы разговариваем на его небольшой кухоньке. Точнее, я просто пересказываю ему всё что услышал от учёного-агронома на «банкете» добавив и приписав ему то, что знал о грядущем голоде из своего «послезнания» будущего. Трёхлетняя засуха и последовавший за ней голод должны были охватить не только территорию Украины, но и Румынию, Польшу, Белорусию, Казахстан, Северный Кавказ и весь юг России, включая Башкирию и Оренбург, вплоть до центральной России. Но там и при благоприятных условиях никогда добрых урожаев пшеницы не получали.

Более-менее пережила засуху и неурожай только Сибирь, но сейчас там выращивают в основном рожь и овёс. Пшеницы сеют совсем мало, только-только чтоб частично закрыть собственные потребности. Это в моём будущем выведут морозоустойчивые сорта, но и они по большому счёту высокой урожайностью отличиться не будут. На меня самого мой рассказ произвёл гнетущее впечатление, что уж говорить о Цыгане, пережившем голод двадцать первого — двадцать третьего годов и хорошо помнящего все его ужасы.

— Так что, Штефан, нынешнее повышение цен на зерно, крупу, муку и хлеб — это ещё цветочки. В следующем году цены у частника взлетят уже в три — четыре раза от нынешних. А что будет твориться весной и летом тридцать третьего года я даже представить себе боюсь. Спекулянты продовольствием озолотятся, им такие гешефты и не снились никогда.

Я кивнул на большой пакет, лежащий на столе.

— Здесь тридцать четыре с половиной тысячи рублей. Всё что смог заработать за пять лет. Ты лучше меня знаешь кому его отдать и что сказать. Это мой вклад в будущее дело, а если я ошибся с прогнозом, то пусть останутся компенсацией за хлопоты уважаемых людей.

И тут Штефан сумел меня удивить, даже не ожидал такого от закоренелого каторжника.

— Миша, это большой грех, наживаться на людском горе. Не по людским это законам и не по божеским заповедям, так поступать.

Я криво усмехнулся:

— Конечно, грех. Но ещё больший грех знать о грядущей беде и не попытаться хоть как-то её если и не предотвратить, то хотя бы смягчить. Если перекупщики в этом году начнут запасать продовольствие, то пусть и втридорога, но оно будет. А если не почешутся, то через год в Одессе ничего вообще не останется и контрабанда не поможет, просто неоткуда будет её везти. Так что сейчас об этом думать надо, пока ещё время есть и засуха только начинается.

Штефан с минуту помолчал, а затем ухмыльнувшись кивнул на свёрток:

— А неплохо у нас в Одессе музыканты зарабатывают! Твоя мама знает об этих деньгах?

— Она знает только то, что деньги у меня есть, но никогда не интересовалась сколько их у меня, а я не знал, что с ними делать. Вот, теперь знаю. Видимо пришло время пустить их в дело.

Штефан нахмурился:

— Миша, а ты понимаешь, что спекуляции с продовольствием — это расстрельная статья? И скидки на твой возраст никто делать не станет.

— Понимаю. Но когда и кого это останавливало? Ты, наверное, уже наслышан, что в следующем году я уеду во Францию? А мама остаётся в Одессе. Вот и опасаюсь за неё. И за Сонечку опасаюсь, и за друзей своих. Ты же знаешь за мою маму и за её упрямый характер. Она голодать станет, но никогда ни к кому за помощью не обратится и ни у кого ничего не возьмёт в долг. А вот от тебя она продукты примет если скажешь, что это посылка и поклон от меня. Тебе она поверит, потому что уважает и знает кто мне помог и замолвил за меня слово на первых порах. — я развёл руками. — А больше-то мне и обратиться не к кому.

Через неделю после нашего с Цыганом разговора ко мне перед репетицией с озабоченным видом подошёл Мендель и немного смущаясь рассказал, что к нему обратились «уважаемые люди» и расспрашивали его о нашем концерте в санатории. Особенно их интересовал «банкет», что там происходило и правда ли, что среди учёных шёл разговор о большой засухе и голоде. На что Мендель ответил утвердительно, но посоветовал обратиться ко мне. Так как он слышал разговор только краем уха и особо в его суть не вникал, а я практически весь вечер провёл в этой компании.

— Миша, ничего что я сослался на тебя? Понимаешь, это очень серьёзные люди и если у них появился интерес к этому делу, то лучше им рассказать всё что об этом знаешь. Может и профит какой-нибудь с того поимеешь. — я усмехнулся.

— Да всё нормально Мендель Иосифович, пусть обращаются. — а про себя с облегчением вздохнул. Значит Цыган всё-таки решил, что дело того стоит и деловых заинтересовать сумел.

С самого начала строительства Одессы почти под каждым домом образовались подвалы, оставшиеся после добычи ракушняка, из которого, собственно, и строили дома. В Одессе такие подвалы называют «минами». А места массовой добычи камня для строительства города постепенно слились и образовали сеть подземных каменоломен, более известных как катакомбы. Катакомбы под Одессой обширные, тайников и схронов ещё со времён Екатерины всегда было в достатке, в том числе пригодных и для хранения продуктов.

А значит начнут потихоньку накапливаться в подвалах ящики с консервами и колбасами, лари с копчёным мясом и птицей, бочонки с солёным салом и мёдом, подсолнечным и сливочным маслом, потекут в потаённые закрома зерно, мука, гречка, пшено и другие необходимые продукты, без которых сложно выжить человеку. И они помогут перебедовать одесситам самое сложное, голодное время. Да, продаваться они будут втридорога (в альтруизм перекупщиков мне как-то не верится), но главное, что они будут и возможно, кого-то спасут от страшной голодной смерти.

Вот так, вспоминая, размышляя, анализируя и чего греха таить, слегка мандражируя, сидел на нарах в ожидании вызова к следователю. Но начало допроса повергло меня в состояние близкое к когнитивному диссонансу. Я ожидал от следователя чего угодно, начиная от нелепых обвинений в шпионаже в пользу иностранных разведок и провокаций, связанных с моей работой, до прямого шантажа и угроз в свой адрес.

Даже ожидал, что сразу же получу по мордасам (правда пока не представлял за что). Фильмы, просмотренные в моём будущем ничего хорошего от общения со следователем ГПУ не сулили. Так что морально себя уже накрутил и готовился к самому худшему. Но действительность опровергла самые смелые предположения. Меня банально ВЕРБОВАЛИ! Грубо, топорно, без «огонька и задора» и как-то даже походя. Да ну нафиг… «Такой хоккей нам не нужен!» ©.

Сам допрос в общем-то начался и катился по колее давно известной мне из ранее просмотренных кинокартин. Хотя поначалу удивило то, что следователем оказался тот же самый чекист что меня и арестовал. Какой-то «многостаночник» получается. Сам арестовал, сам допросил, сам и расстрелял. Тьфу-тьфу… Какая-то-то нездоровая у меня ирония, как бы не накаркать беду на свою голову. Мысленно я сплюнул через левое плечо и так же мысленно перекрестился. Вдруг поможет…

— Так-так-так, гражданин Лапин. Значит собираемся драпать за границу? И чем же тебе так не мила наша Родина, что ты готов бросить даже мать и променять Советскую Украину на буржуазную Туретчину? Может тебя здесь советская власть обижает, не даёт учиться и держит в чёрном теле на непосильных работах? Так ты не молчи, Миша. Говори, я тебя внимательно слушаю. — следователь заинтересованно и неторопливо листает мой паспорт, разглядывает билет на теплоход и даже вроде как бы доброжелательно мне улыбается, но при этом несёт такую ахинею, что даже немного теряюсь.

Какая ещё нахрен учёба, непосильная работа и нелюбовь к советской Украине? И при чём тут Турция? В полном изумлении таращусь на следака (мама бы сейчас обязательно сделала мне замечание за такое некультурное поведение), он что, издевается? Или настолько туп, что даже не удосужился проверить кто перед ним сидит? Или ему уже реально на меня пофиг, и он просто «отбывает номер», а моё «дело» уже пронумеровано, подшито, сдано в архив и этот разговор лишь обычная формальность перед исполнением приговора? Но вроде бы в кино хоть какую-то видимость соблюдения законов показывали. Неужто киношники соврали?

— Что молчишь-то? Сказать нечего? — следователь откладывает в сторону мой паспорт и так же доброжелательно продолжает: — А может это тебя кто-нибудь с толку сбил? Мало ли, парень ты молодой, доверчивый, вот и повёлся на сладкие посулы буржуазных наймитов. Они-то много чего могут тебе наобещать. Мол, за границей и берега кисельные, и реки молочные и пряники медовые по воскресеньям бесплатно раздают всем желающим.

— Небось так тебе и говорили? А кто говорил? Ты мне фамилию назови, мы побеседуем с гражданином. А может ты ещё кого знаешь, кого вот, так же как тебя, с пути правильного сбили? Так твоя прямая обязанность как гражданина СССР проинформировать соответствующие органы о такой провокации. Что, так и будем в молчанку играть? Я жду. Говори, кто тебе посоветовал за границу бежать?

Пипец! Да он же реально не в курсе того, кто я такой и зачем еду во Францию. Билет-то у меня до турецкого Стамбула. А там надо брать другой, уже до Алжира. Во жешь… понабрали в ГПУ сотрудников по объявлению. И как с таким контингентом они ещё работать умудряются? Да у меня студенты к обычным зачётам готовились тщательнее, чем этот чекист к допросу. Это же детский сад, а не допрос. Он меня что, совсем за несмышлёного пацана держит? Невольно ухмыляюсь своим мыслям и вздыхаю. Ладно, посмотрим что дальше будет.

— Если Вас интересует кто конкретно послал меня за границу, то еду я в служебную командировку по направлению Муздрамина. И не в Турцию, а во Францию, для стажировки в Парижской консерватории. А насчёт советской власти Вы не правы. — я насмешливо хмыкнул. — Я очень уважаю советскую власть и благодарен ей за своё счастливое детство.

— И за возможность получить достойное образование для любого молодого человека, живущего в этой стране и того пожелавшего. Кстати, моя работа мне совсем не в тягость и полностью меня устраивает. Но, прежде чем мы продолжим наш разговор я хотел бы услышать в чём меня обвиняют и увидеть ордер на свой арест. Или это у нас уже не разговор, а допрос?

— А вот это будет зависеть от того, до чего мы сейчас с тобой договоримся. Можем ограничиться просто беседой, если придём к обоюдному соглашению. Ну а если не придём… — следователь картинно разводит руками. — Но думаю, что мы всё-таки договоримся. Парень ты неглупый, неприятности тебе не нужны, да и времени долго раздумывать у тебя нет. Пароход отходит завтра, хочешь плыть, так плыви. Как говорится — скатертью дорога, только сначала подпиши вот это.

Следователь пододвигает в мою сторону листок, на который поначалу я внимания не обратил. Ну лежит себе бумажка на столе и лежит, никому не мешает. Мало ли? Подсаживаюсь ближе к столу (хм, а табурет-то к полу и не привинчен) беру в руки листок и начинаю читать. «Я (ФИО) даю добровольное согласие на сотрудничество…» В недоумении поднимаю глаза на следователя.

— А что это такое?

— Это, Миша, простая формальность. Подписывай и можешь быть свободен! — следователь добродушно улыбается, но вот взгляд у него какой-то колючий.

«Простая формальность»? Ага! А потом, лет через шестьдесят какой-нибудь «правдоруб» будет размахивать этой бумажкой и захлёбываясь слюной от восторга, верещать с телеэкрана что оказывается основатель «Поющей Одессы» был сексотом ГПУ. Сам ансамбль гепеушной структурой для отмывания денег, все его участники в званиях не ниже лейтенантов ГПУ и вообще у них у всех руки по локоть в крови и стопятьот мильёнов невинно замученных у каждого за спиной.

Да и не надо даже ждать полвека. Крыша этой организации уже сейчас основательно «протекает» и в структуре нынешнего ГПУ столько потенциальных предателей и будущих перебежчиков, что эта бумажка уже через год-два легко может оказаться на западе. А мне нужен тот грандиозный шухер, что обязательно поднимется в современных СМИ? Страшно даже представить себе, что смогут понаписать зарубежные газеты.

Где самым невинным заголовком будет «Молодой и подающий надежды музыкант из СССР оказался стукачом и секретным сотрудником ГПУ!». Да ну нафиг! Это конец всем моим задумкам. Бр-р-р! Я даже плечами передёрнул от отвращения. Осторожно положив листок обратно на стол, откинулся назад насколько это было возможно в моём положении и отрицательно покачал головой.

— Я не стану этого подписывать!

Улыбка сползла с лица следователя.

— Ты оказываешься с нами сотрудничать? И почему?

— Я несовершеннолетний и не имею права подписывать такие серьёзные документы!

— Миша, не расчёсывай мне нервы. Насколько я знаю, ты уже прошёл эмансипацию, так что имеешь право подписывать любые документы.

— Нет. Не любые! Частичная эмансипация не даёт мне право до официального совершеннолетия вступать в брак и быть призванным на военную службу. А также сотрудничать на официальном уровне с государственными органами, в том числе с милицией и ГПУ.

— Что, так хорошо законы изучил? — в голосе чекиста мне вдруг почудилось змеиное шипение. — Спасибо что напомнил мне о милиции. Как ты считаешь, что полагается за убийство? Думал мы не знаем, что произошло на пляже Отрады? Нам всё известно! Конечно, ты можешь сослаться на давность преступления и свой юный возраст. Но убийство-то было?

— Мне вот интересно, как быстро тебя лишат командировки в твой любимый Париж если эта история сейчас всплывёт наружу? А мне стоит сделать только один звонок и вся твоя стажировка накроется медным тазом. Так что не дури и не создавай себе проблем. — и вдруг сорвался на крик. — Подписывай! Пока с тобой, сопляк, по-хорошему разговаривают!

Эх! Как же мне сейчас хреново… Вот жешь, самка собаки! Ведь шантажирует внаглую. И что делать? Я поёрзал на табурете, посмотрел на следака… и вдруг успокоился. Да и хрен с ней, с этой Францией. Хотел выгадать время и через два года поступить в Мурмелонскую авиационную школу, но раз не получается, то через четыре года поступлю в школу пилотов в Одессе, а не выйдет поступить в Одессе, в «Каче» на пилота выучусь, а не примут в Качинское, так лётных училищ в СССР хватает. Потеряю ещё два-три года, но поступлю. А пока в аэроклуб ходить начну. Вот мама-то как обрадуется, что я остаюсь в Одессе!

— А звони! Что, так хреново в ГПУ с кадрами стало, что уже и детей вербуете? Плевать, я и без Франции проживу.

— А это смотря как жить будешь, гражданин Лапин. Можно и на свободе, а можно и за колючей проволокой. Хотел я с тобой по-хорошему обойтись, да видимо не получается у нас доверительного разговора. Хорошо, давай по-плохому! Есть на тебя сигнал, что ты японский шпион и завербован ещё во Владивостоке. Да и с легендой твоей прокол вышел. Никакой ты не еврей и папашка твой, не совсем тебе папочка. У того гражданина, на которого ты ссылаешься, вообще детей не было. Так что это ещё надо проверить, кто твои настоящие родители и каким таким макаром ты втёрся в доверие к своей нынешней приёмной матери. А может и её купили, и завербовали?

— Лапин, ты же не глупый? Понимаешь ведь, чем это всё может для тебя и твоей матери закончиться? Кончай дурака валять, давай подписывай согласие о сотрудничестве и топай домой пока я добрый. Я уже и сам от тебя устал. А то на нары сейчас загремишь на весь срок пока следствие да разбирательство идёт. А там и реальный срок тебе впаяют, как японскому шпиону и скидок по малолетству тебе не будет.

Следователь продолжает что-то ещё говорить, но я его уже не слушаю. Меня начинает разбирать истерический смех. Бля… Да киношники ни грамма не соврали! Тут тебе и шантаж, и угрозы, и в японские шпионы уже записали! Я не выдержал и громко заржал, глядя на покрасневшего от злости следака, а сквозь смех только и смог произнести:

— Ну, ты и дебилоид! — вот тут-то мне и прилетело. Я в одну сторону, табурет в другую. Хрен его знает, то ли это я сумел увернуться, то ли он не смог толком дотянуться, но всё равно в скулу прилетело прилично. Попал бы он мне в зубы, так они на стол и высыпались бы кучкой. Крепкие парни в ГПУ работают, ничего не скажешь!

Но отделался только прикушенной губой и будущим синяком. Встав с пола, сплюнул тягучую, слегка кровящую слюну и усмехнулся. Не, в драку с тобой я не полезу. Тогда точно припишут сопротивление сотруднику органов и закроют без вариантов. А у меня немного другие планы на ближайшее будущее, и я ещё побарахтаюсь.

— Думал я, что ты по молодости лет оступился. Понимаю, всякое бывает. Можно простить дитя неразумное, вступившее на путь исправления. Но вижу, что ты преступник закоренелый и враг советской власти.

— Да иди ты… Лесом!

— Конвой! Увести задержанного в камеру!

Прошло уже, наверное, часа три, как я сижу в этой камере после допроса. Часов у меня нет, остались дома. Замёрз как цуцик. Стены ледяные, а штаны, футболка и лёгкая курточка совершенно не согревают. Матраса нет, на голых нарах лежать неуютно, а ещё пить хочется. Но поить и кормить меня видимо не собираются. «А в тюрьме сейчас ужин, макароны…»© Эх, хорошо вот было Василию Алибабаевичу, хоть и сидел, но кормили-то его по расписанию. А у мамы, я видел, на обед котлетки с картофельной пюрешкой должны были быть. Когда их теперь попробую? Печально вздыхаю. Ну вот надо же было так вляпаться на ровном месте. Ну вот что было тому теплоходу на сутки раньше отчалить?

Впрочем, чего это я себя раньше времени хороню? Ничего ещё не решено. Кстати, а ведь официально обвинение мне так и не было предьявлено и ордера на арест тоже так и не увидел. Да и то, что услышал от следователя на обвинение никак не тянет. Хрен они что смогут мне предъявить. Разве что нервы помотают, репутацию в унитаз сольют, промурыжат в камере СИЗО пару месяцев, в крайнем случае полгода или сколько сейчас следствие идёт? В итоге всё равно выпустят. Из Филармонии и так уволился в связи с отъездом, теперь Моня официальный худрук ансамбля. Во Францию мне дорога закрыта, разве что в Москву к Столярову уехать? А оно мне надо? Связать оставшуюся жизнь с музыкой? Не… Это не мой путь.

Останусь в Одессе. Попрошусь пианистом назад в ансамбль, вряд ли мне ребята откажут и пойду учиться в аэроклуб. Где-то читал что перед войной и там пилотов готовили. Но как-то этой темой раньше не интересовался, да и сравнивать возможности школы лётчиков и аэроклуба? Как небо и земля, никакого сравнения в боевой подготовке и выучке. Ну да ладно, будет день и будет пища. Как-то незаметно для себя пригрелся на голых досках и закемарил. Очнулся от лязга замка и сев на нарах сонно уставился на вошедшего следака. Блин! Вот что ему неймётся-то. Опять на допрос? Так и есть…

— Лапин, на выход. — Ну, на выход так на выход.

Но в этот раз меня доставили в другой кабинет. Смотрю на хозяина кабинета и тихо офигеваю. Сам товарищ Перцов, главный оперативник Одессы. Нихренасе, какие люди мной интересуются! С Юрием Моисеевичем мы даже немного знакомы. Конечно, не друзья-товарищи, но раньше отношения были неплохие. Он завсегдатай на концертах нашего ансамбля и несколько раз встречались с ним на театральных премьерах в театрах Одессы.

И вообще заметил ещё в прошлой жизни, что почти все руководители силовых структур являются почитателями и поклонниками муз. Не знаю с чем это связано, но ценители прекрасного там встречаются довольно часто. Причём не дилетанты, а действительно люди сведущие в искусстве. Может это у них такой комплекс нереализованных возможностей? Фиг их знает…

Перцов выходит из-за стола подходит ко мне и протягивает руку.

— Здравствуй, Миша! — и бросает моему сопровождающему: — Кубаткин, свободен! — тот молча козыряет и закрывает за собой дверь.

— Здравствуйте, Юрий Моисеевич. — осторожно пожимаю протянутую руку и замираю в ожидании дальнейшего.

— Проходи, Миша. Присаживайся. — Перцов указывает рукой на стул и возвращается на своё место. С минуту мы разглядываем друг друга и вдруг, видимо заметив ссадину на моём лице, он наклоняется ко мне через стол и взяв меня за подбородок начинает рассматривать мою скулу. Это происходит настолько неожиданно для меня, что я даже не успеваю отшатнуться. С его губ срывается короткий матерок на идиш, но я давно уже выучил самые ходовые выражения. Всё ж таки в Одессе живу. Перцов отпускает моё лицо и устало откидывается на спинку стула.

— Миша, произошло досадное недоразумение. Моему помощнику было дано поручение провести обычный инструктаж с отъезжающими, но он проявил излишнюю инициативу, вышел за рамки дозволенного и будет за это наказан. Поверь, этого не должно было произойти. Этот сотрудник работает у нас недавно. До того служил на границе с Польшей, и та служба наложила на него специфический отпечаток. Вот и случаются порой такие рецидивы. Чрезмерная подозрительность и постоянная бдительность хороши на границе, но порой они становятся второй натурой сотрудников ГПУ вот и требуется некоторое время, чтоб товарищи привыкли к мирной обстановке.

Ага, так я и поверил в «инструктаж». Меня уже инструктировали, когда выдавали заграничный паспорт. Не… Меня именно что вербовали, но раз контора «сдала взад», то и я не буду настаивать. Похоже, что Перцов действительно адекватный мужик, а этот Кубаткин видимо действовал по собственной инициативе. Вот неплохо было бы, если бы эта «инициатива» сама поимела инициатора раз несколько и, желательно, чтоб в особо извращённой форме. Что б впредь знал как мою маму пугать и свои кулаки распускать.

— Юрий Моисеевич, я это всё понимаю, но согласитесь крайне неприятно, когда тебя арестовывают и сажают в камеру. Внаглую шантажируют, вербуют, угрожают твоей семье и огульно обвиняют в том, о чём ты и понятия не имеешь. Такие «инициативные» только дискредитируют органы ГПУ и вреда от них больше, чем пользы. — Машинально трогаю скулу и слегка морщусь.

— Всё что наговорил тебе мой помощник забудь, как дурной сон. У ГПУ к тебе нет никаких претензий и вопросов. Никто тебя вербовать не собирается. Не скрою, твои способности нам интересны. Знание иностранных языков, успехи в музыке, да и твоё увлечение спортом мимо нас незаметно пройти не могли. Но это совсем не означает что мы будем привлекать тебя насильно, используя угрозы и шантаж.

— Да и чем тебя шантажировать? — Перцов усмехается и неожиданно пододвигает ко мне папку. — Забери свой паспорт и билет, заодно можешь почитать «компромат» на себя. Вот из-за него-то и возбудился мой помощник. Он ещё слишком молод и неопытен. Очевидных вещей не понимает. Как видишь, ГПУ тебе полностью доверяет и ничего не скрывает. — Я немного офигеваю от такой «открытости». Что-то не припомню, чтоб в моё время мне кто-то давал вот так же свободно почитать на себя «компру», хотя более чем уверен, что и в том времени на меня подобные папочки где-нибудь тоже лежали.

Не став отнекиваться, с интересом почитал что на меня «накопали» гепеушники. Ухмыльнулся «ориентировке» из Николаева, прочитав ответ из Владивостока поднял глаза на Перцова, ожидая от него каверзных вопросов. Но тот только мрачно кивнул на мой невысказанный вопрос. — Да, Миша, твоего папу звали Герш, его фамилия Лаптев и он погиб. Соболезную.

Но больше всего меня удивило то, что в папке лежал подробный «отчёт» о моём самом первом «экзамене», копии моего аттестата о полном среднем образовании, свидетельства об окончании Одесского Муздрамина и все справки о зачислениях и увольнениях с места работы и даже о выдаче нового паспорта с его данными. Блин! Это ж сколько времени на всё это ушло? Или папку завели уже давно и только пополняли «свежачком»? Это ж сколько лет я уже «под колпаком»? Нихренасе, как тут органы работают!

А с чего это я возомнил, что органы заинтересовались именно мною? Возможно, это моя мама под наблюдением, не зря же тогда Дзержинский «накачивал» своих сотрудников. Вполне вероятно с тех самых пор мама и находится под негласным надзором у чекистов и как только я засветился возле неё, так и меня взяли «в разработку». Надо маму обязательно предупредить! Чёрт… Неприятно чувствовать себя «объектом наблюдения».

На мысль о том, что нахожусь под плотным наблюдением у чекистов меня навели медицинские справки и выписки из протоколов моих медицинских осмотров, которые я регулярно прохожу дважды в год при самом деятельном участии моей «любимой медицинской комиссии». И все эти «исследования» вместе с медицинскими заключениями были аккуратно пронумерованы и подшиты в папку. А самой первой справкой лежала выписка из «Журнала учёта» о доставлении моего бессознательного тела в Одесскую «Советскую народную больницу», более известную как «Еврейская».

Ну, Семён Маркович, ну красава! И как тебе только удалось это провернуть? Да эта ж бумажка, всем бумагам — бумага! «Окончательная бумажка. Фактическая! Настоящая!! Броня!!!!» © И теперь мне понятно, почему Перцов мне не задаёт вопросов. Толку-то, если в каждом медицинском заключении только подтверждается диагноз «ретроградная амнезия» и спрашивать меня о прошлом бесполезно. А всё настоящее лежит на виду и вопросов не вызывает. Я аккуратно закрываю папку и передвигаю её назад.

— Спасибо за доверие, Юрий Моисеевич. Можно у вас попросить совета? — и получив утверждающий кивок, продолжаю: — Как я понимаю, моя поездка состоится. И вот что меня беспокоит. Музыкальный мир не такой уж большой, как это может показаться со стороны, наоборот, он довольно тесный. И все музыканты друг друга хорошо знают и общаются меж собой. И поддерживают отношения не только друг с другом, но и с актёрами, поэтами, писателями. Вы это можете видеть и у нас в Одессе. То же самое будет и в Париже, а там много эмигрантов из бывшей Российской империи.

— Есть даже Парижская русская консерватория и с этого года она, насколько мне известно, находится под управлением Русского музыкального общества. Волей-неволей, но мне придётся сталкиваться с музыкантами, поэтами и другими представителями русской эмиграции, проживающими за границей. Избежать их общества не удастся, да и будет это выглядеть подозрительно и нелепо. Будто бы мы их боимся. Их тлетворного влияния я не опасаюсь. Скорее, это они станут опасаться меня и моего влияния на окружающих, когда поймут, что в Советском Союзе есть и музыка и музыканты. Что после их отъезда наш музыкальный мир не рухнул и уже подрастает достойная молодая смена.

— Вы меня хорошо знаете и понимаете, что белоэмигранты на меня повлиять не смогут и свою Советскую Родину я не подведу. Но меня могут не понять сотрудники нашего посольства, узнав о таких встречах. И как мне быть? Что Вы можете мне посоветовать? Могу ли я рассчитывать на вашу помощь и в случае чего сослаться на то, что Вы санкционировали такие встречи? И ещё, богема довольно болтлива и любит показать свою значимость и осведомлённость. Если вдруг я узнаю какую-нибудь информацию, представляющую по моему мнению интерес для Советского Союза, к кому мне следует обратиться?

Да уж… Вот это я загрузил главного оперативника! Аж завис, как комп «заглотивший» червя. Понимаю его. И «морковка» вкусная (не зря же я ему на болтливость богемы намекнул), но и ответственность немалая тоже присутствует. Всё-таки я не чекист, не «агент под прикрытием» и даже не сексот. А в случае чего спросят лично с него. Имеет ли он вообще право брать на себя такую ответственность и как ни крути, но, по сути, внедрять своего «агента влияния» в белоэмигрантскую среду?

Однако «висел» Юрий Моисеевич не так уж и долго, минут пять, не больше. И решение принял самостоятельно, не став отнекиваться и ссылаться на мнение вышестоящих товарищей и на то, что ему надо «посоветоваться». Даже сомнений своих не стал от меня скрывать. Достав большой носовой платок тщательно промокнул со лба выступившую испарину, так же тщательно протёр очки и внимательно меня оглядел, словно увидев в первый раз.

— А интересный ты человек, Миша. «Сплошная загадка», как о тебе говорит Борух Израилевич. Умеешь ты подкидывать неожиданные сюрпризы. С одной стороны, я сейчас должен категорически запретить тебе любые контакты с белоэмигрантами и в то же время понимаю, что это практически невозможно. Тут ты прав. Но я могу потребовать свести эти контакты к необходимому минимуму, но опять же, кто будет контролировать этот минимум, и кто станет определять нужен тебе этот контакт или нет? И что такого интересного ты можешь услышать в пьяной болтовне этого «говна нации»? Существует всего лишь ничтожный процент на то, что ты уловишь что-то ценное. Но опять же… он существует.

— Так что я принял следующее решение. По приезду в Париж сразу же отправишься в советское посольство, тем более что тебе всё равно надо будет там появиться и отметится о прибытии. Встретишься с советским полпредом Довгалевским. С Валерианом Савельевичем я лично знаком ещё по работе в Киеве. Он будет в курсе твоего приезда и назначит тебе время встречи. Официальная причина визита — согласование графика твоих концертов для служащих советских учреждений, работающих во Франции.

— При встрече передашь Довгалевскому мой привет и скажешь, что я лично санкционировал твои встречи с белоэмигрантской богемой. Только постарайся сказать об этом наедине, не надо чтоб остальные посольские были в курсе такого разрешения именно от меня, как сотрудника органов ГПУ. Вот с Валерианом Савельевичем и обсудишь все дальнейшие вопросы сотрудничества. Он сам решит, как лучше всё устроить.

— Юрий Моисеевич! Какие концерты? Да у меня на них и времени не будет, я же в Париж учится еду! И какая встреча с послом? Где он и где я? Да пошлёт меня товарищ Довгалевский… лесом, чтоб время у него не отнимал и прав будет!

— Насчёт встречи не переживай, это не твоя забота. А концерты давать придётся, это лучшее прикрытие для ваших встреч. Получишь направление от Одесской филармонии в творческую командировку в распоряжение советского посольства во Франции. Думаю, они в Париже от такого подарка не откажутся и придумают, где и как тебя лучше использовать. Нечего тебе во Франции баклуши бить и по парижским кабакам шляться.

— Думаешь я не догадываюсь, о чём ты сейчас мечтаешь? Шалишь! Я тоже студентом был и ещё не забыл о чём в первую очередь студиоз думает… Как бы пузо посытнее набить да сговорчивую девицу подешевле снять! Так что даже и не помышляй о разгульной и вольготной жизни. Нет у нас на это времени, Миша! Заодно и под присмотром будешь.

— Но Юрий Моисеевич! Какая ещё к лешему «творческая командировка»? Кем? Я же оперный дирижёр по диплому, но только нашим ансамблем и дирижировал. У посольства что, свой ансамбль имеется? Так это с утра до ночи надо репетировать, а учиться когда? И какое нафиг направление от филармонии? Я ж оттуда неделю назад как уволился! Да вы себе хоть представляете, сколько времени потребуется чтоб опять на работу устроиться и такое направление получить? Да я только на стажировку во Францию от Муздрамина два месяца оформлялся! А у меня теплоход завтра в одиннадцать! — я не на шутку разошёлся от открывшихся перспектив застрять в Одессе ещё на пару месяцев.

— Фу, Миша. Шо ты так ругаешься, как тот биндюжник в пивной? Разве твоя мама этому тебя учила?

— Извините. — смущённо шмыгнув носом я потупился. — Немного волнуюсь, вот и сорвалось.

— А не надо волноваться понапрасну, вот тебе бумага, пиши заявление. — и заметив моё недоумение, пояснил: — Ты же не только дирижёр, но и пианист? Вот и пиши заявление в филармонию о приёме на ставку пианиста.

— Но Юрий Моисеевич, если меня отправят в творческую командировку от филармонии, то значит и суточные с авансом выдадут? А в какой валюте? Советские червонцы за границей бесполезны, а иностранной валютой филармония не располагает, да и была бы, всё равно вывозить её за границу не имею права. И что мне делать во Франции без денег? Одно дело обычный студент и совсем другое давать концерты. У меня даже костюма подходящего для выступлений нет. А сценический костюм стоит дорого!

Перцов вновь ненадолго задумывается, машинально барабаня пальцами по столешнице, но спустя пару минут решительно хмыкает и неожиданно мне подмигивает.

— Ничего Миша, мы этот вопрос решим. Советские музыканты за рубежом должны достойно представлять нашу Советскую Родину! — взглянул на часы и поморщился. — Сегодня уже не успеют, но завтра с утра тебе документы оформят и привезут прямо на пристань к трапу. В крайнем случае получишь их уже в посольстве, только оставь там свой будущий адрес проживания, чтоб тебя не разыскивали по всему Парижу.

Убрав моё заявление о приёме в филармонию в папку, чекист немного помолчал и произнёс:

— А в твоём деле будет сделана запись, что беседа с тобой проведена, все формальные разъяснения о том как должен себя вести советский человек за пределами Родины даны. Ты их осознал, проникся и тебе рекомендовано во Франции активно пропагандировать советскую музыку и советский образ жизни, в том числе и в среде эмиграции.

— По тебе и твоему поведению будут судить обо всей нашей Советской Родине, так что не подведи. Миша, только не вздумай там играть в шпионов и заниматься самодеятельностью. Это я тебе категорически запрещаю. Слышишь? Категорически! У тебя нет ни опыта, ни соответствующих навыков. Да и враги там такие, что ты им на один зуб. Проглотят и не заметят. А ты нужен живой и здоровый, и нашей стране, и твоей маме.

Наша беседа подошла к своему логическому завершению и по всему выходило, что нам пора уже раскланиваться и прощаться, но Юрий Моисеевич явно хочет что-то мне сказать ещё, но по какой-то причине пока нерешительно мнётся. Наконец он отваживается:

— Миша. Я хотел бы через тебя передать своё искреннее уважение твоей маме и в свою очередь попросить её, чтоб она навестила одну нашу общую знакомую. У которой сегодня уже была и сообщила ей что я сделал всё что было в моих силах. И теперь между нами нет никаких препятствий.

Ха! Так вот оказывается из-за какого холма «прискакала кавалерия». Знаем мы эту «общую знакомую», Зоеньку Вансович — актрису из Театра Революции, претендующую на роль Элизабет Суонн в моём спектакле. Хм, а у Юрия Моисеевича губа-то не дура. Ну мама! Даже не ожидал от неё, что она нанесёт ГПУ такой подлый и коварный удар по самому сокровенному… по бейцам! Еле удерживая ухмылку, согласно киваю смущённому чекисту.

— Хорошо, Юрий Моисеевич, обязательно передам.

— Вот и прекрасно! — оживляется мой собеседник. — Сейчас тебя отвезут прямо домой. Счастливого тебе пути и успехов в твоих делах.

На прощание мы пожимаем друг другу руки и уже через полчаса весело насвистывая я вхожу во двор дома, где прожил последние шесть лет.

— Мишка! — восторженный вопль разорвал сонную тишину, ураганный вихрь промчался по двору в мою сторону и подпрыгнув повис на моей шее перекрыв мне весь обзор гривой волнистых рыжевато-каштановых волос и вжимаясь в меня всеми своими аппетитными округлостями. — А я говорила, что ты ни в чём не виноват и это ошибка. И что тебя скоро выпустят. Я же права? Тебя же отпустили? — Сонечка откинув голову назад требовательно смотрит мне в глаза, продолжая обнимать за шею и не торопясь высвобождаться из моих рук, которыми я вынужденно обхватил её чуть пониже попы, чтоб она не упала.

Вот шельма! Знает же как я на неё реагирую и продолжает провоцировать при каждом удобном случае. Уже и тётя Бэлла вразумляла её мокрым полотенцем по попе, и мама как-то пыталась с ней поговорить. Бесполезно. Она словно зациклилась на мне. Не, так-то по началу у нас с ней отношения были просто дружеские. Года три назад так вообще на время забыла о нашей компании «малолеток». Сонечка начала «округляться» в нужных местах постепенно превращаясь в девушку, а мы-то так и оставались «мелюзгой». Но два года назад после мутации моего голоса я тоже начал превращаться из подростка в юношу.

И вот в прошлом году в конце июня с какого-то перепуга Сонечка напросилась с нами на пляж. Уж года два как ходила только в компании девушек с нашей улицы, а тут увязалась с нами. Братьям было по барабану, их девчонки пока ещё не особо интересовали, и они шли просто купаться. Я, в общем-то, тоже шёл купаться. Но практически всё время проведённое на пляже любовался только Соней.

Смесь болгарской и еврейской крови дали поразительный результат. Уже тогда, в свои пятнадцать лет Сонечка была уже полностью сформировавшейся девушкой. И вполне себе привлекательной на вид. Что же из неё выйдет года через два-три? И я заметил, что исподтишка Сонечка тоже бросает взгляды в мою сторону. Мы делаем вид что не замечаем взглядов друг друга, но интерес у нас взаимный.

Осторожно оторвав прилипшую ко мне Соню и опустив её наконец-то на плитки двора, перевожу дух. Чёртовы гормоны, теперь-то и они ещё на мою голову. И за что мне это всё? На моё счастье, во двор высыпали немногочисленные по причине рабочего времени жильцы, шумно радующиеся моему возвращению. Приятно, что ни говори.

Братья радостно колотят меня по плечам их дед довольно щурится, престарелая Анаит доковыляла до меня и тоже осторожно трогает руками словно пытаясь убедиться, что я живой и из плоти, а не злой армянский дух. В дверях своей квартиры уперев руки в бока стоит вечно всем недовольная Хедва и на этот раз вроде бы как тоже дружелюбно улыбается мне. Даже Цыган вылез из своей берлоги, а делает он это исключительно редко. Подойдя и поздоровавшись, сразу обращает внимание на свежую ссадину.

— Били?

— Не. Инструктировали. — И мы оба понимающе ухмыляемся.

— Сыночка! — на галерее стоит моя мама и с тревогой смотрит на меня.

— Мама! — забыв обо всём на свете пулей взлетаю наверх и обнимаю дорогого мне человека.

Уже объявили, что до отхода теплохода «Крым» остаётся полчаса. Пассажиров попросили подняться и пройти в свои каюты, чтоб оставить там вещи и не громоздиться с ними на палубе. Засуетились грузчики, у которых ещё не весь груз был поднят на борт и в этот момент чуть ли не галопом на пристань вылетела пролётка и сбавляя скорость чтоб не подавить толпу провожающих направилась к трапу.

— Лапин! — громкий окрик заставляет меня обернуться в сторону представительной мадам привставшей в пролётке в безуспешной попытке разглядеть меня в толпе отплывающих и провожающих. О! Олеся Петровна, бухгалтер филармонии собственной персоной. Чем-то она мне напоминает Нонну Мордюкову из моей прошлой жизни. И своими статями, и бесцеремонностью управдома из «Бриллиантовой руки». Лучше её лишний раз не сердить, а то мигом «отключит газ». Я быстро направляюсь к пролётке и за мной послушно тянутся все мои немногочисленные провожающие.

— Здравствуйте, Олеся Петровна!

— Миша! И где ты ходишь? Ба-атюш-шки, какой щикарный вид! — бухгалтерша оценивающе оглядывает меня сверху донизу. — Одет как лондонский жених, а я получается, как глупенькая лялька за ради тебя по всей Одессе должна два дня бегать? Хорошо Лапин, я это запомню. Сейчас мне некогда, но я тебе этого не забуду!

Так и не выйдя из пролётки бухгалтерша раскрывает свой большой ридикюль и принимается доставать из него различные предметы и первым достаёт блокнот. Дотошностью и скрупулёзностью Олеся Петровна славится на всю Одессу, поэтому я даже не удивляюсь, когда она начинает по порядку отмечать галочками свой список.

— Ага, удостоверение. Лапин, распишись! — и я становлюсь счастливым обладателем зелёных картонных корочек, где во вкладыше чёрным по белому записано, что я являюсь пианистом Одесской филармонии и даже вклеена моя фотография 3×4 с уголком и печатью филармонии. Нифигасе, да у меня такого удостоверения не было, даже когда я работал худруком ансамбля!

— Так! — Олеся Петровна как-то изумлённо смотрит в свой ридикюль, затем на мою маму и неожиданно склонившись ко мне тихим заговорщицким голосом спрашивает: — Миша, признайся честно, я совсем чего-то не понимаю, или ты внебрачный сын кого-то оттуда? — и бухгалтерша указывает глазами в небо. — Мне вот-таки немножечко интересно, а за ради кого ещё ГПУ имеет такое счастье поставить на уши и всю Филармонию, и весь Госбанк?

— Ты бы знал какой у нас там сейчас стоит кипишь! Со вчера тебя уже все принимают на вакансию пианиста, которой с утра ещё не было, причём по самой высшей ставке, тут же оформляют заграничную командировку и заставляют рассчитать всё до копейки. Все кадры и бухгалтерия пьют валерьянку, а я уже вся такая в мыле, несусь как скаковая лошадь в наше отделение госбанка с платёжным поручением на валюту!

— А сегодня уже получаю в кассе твои суточные и аванс в полном объёме и в долларах! При этом управляющий Давид Натанович сидит на месте кассира, имеет бледный вид и благоухает валерьянкой как на своём первом свидании. И не падает в обморок только потому, что рядом стоит молодой и симпатичный сотрудник ГПУ. Кстати, возьми эту бумагу, он передал для тебя разрешение на вывоз валюты за границу, пожелал счастливого пути и просил не держать на него зла.

— Мишенька, ты с ним знаком? Не правда ли, он просто душка? Ой! Да вон же он! — и Олеся Петровна кому-то радостно машет рукой. Оглядываюсь и замечаю возле трапа двух пограничников и Кубаткина собственной персоной. Все трое смотрят в мою сторону, помощник Перцова что-то говорит пограничникам и те согласно кивают. Заметив мой взгляд, чекист чуть склоняет голову в приветствии. Делать нечего, раскланиваюсь в ответ. Вот скандала мне тут ещё не хватало, так что перетерпим, недолго осталось.

— Здесь суточные за два года вперёд из расчёта один рубль семьдесят пять копеек в день, в пересчёте на доллары. Учти! Если за эти два года суточные будут увеличены, то ты сверху не получишь уже ни цента. А если уменьшат, то вычтем из зарплаты после командировки. — и как-то грустно уточняет: — Вычтем в рублях. Пересчитай и распишись в ведомости. Да куда ж ты сразу-то лезешь расписываться? Сначала пересчитай, это же подотчётная сумма! Ещё не хватало чтоб ты потом говорил, что я тебе что-то не додала! — возмущение бухгалтерши не поддаётся описанию. Пришлось пересчитывать тоненькую пачку долларов у неё на глазах и сообщать, что вся сумма получена полностью.

— Отлично! Вот твой аванс в счёт будущих выступлений, тоже за два года и тоже в валюте. Заруби себе на носу, Лапин, если вдруг станешь филонить и заработаешь денег меньше выданного тебе сейчас аванса… мы найдём способ как взыскать с тебя недостачу! — ещё одна, но более внушительная пачка американских долларов переходит в мои руки. — Пересчитай и распишись в ведомости.

— Авансовый отчёт составишь после возвращения с гастролей. Включишь туда проезд на общественном транспорте и расходы на гостиницу. Запомни, никаких люксовых номеров и королевских апартаментов! Питание только в столовых, никаких ресторанов и чаевых. И не шикуй там! А то были деятели… Олеся Петровна насмешливо фыркает, видимо вспомнив случавшиеся преценденты.

— И не забывай для отчёта собирать билеты за проезд в трамваях и автобусах, за такси оплачивать не будем!

— А за метро?

— Шо? Ты бы вот сейчас не умничал Лапин, а? Тебе это не идёт!

— Так… Вот твоё командировочное предписание в посольство Советского Союза во Франции для проведения сольных гастролей! — и словно сама себе не веря, Олеся Петровна как-то даже торжественно вручает мне большой и плотный конверт, в котором видимо и находится предписание. А затем окинув всех нас задумчивым взглядом, вдруг как-то жалобно произносит:

— Ой, вей! И как вам это нравится? У этого рыжего шлимазла ещё молоко на губах не обсохло, а он таки имеет самый щикарный ансамбль в Одессе, гастролирующий по всей Украине! — пухленький пальчик Олеси Петровны обвиняюще нацеливается в сторону Мони. — И это при том, шо в филармонии полно настоящих талантов.

— А этот… этот… — голос бухгалтерши чуть подрагивает, но видимо так и не найдя для меня подходящего эпитета, она продолжает: — От горшка два вершка, а у него уже СОЛЬНЫЕ ГАСТРОЛИ ВО ФРАНЦИИ! — заключительная часть фразы звучит громким трагическим шёпотом. Олеся Петровна словно враз обессилев откидывается на сиденье пролётки и начинает как веером обмахиваться блокнотом. — Или мир сошёл с ума. Или я совсем больная! — и уже извозчику. — Шо стоим? Трогай!

Наступает время прощания. Первым подходит Модест, как-то стеснительно меня обнимает и восторженно шепчет:

— Мишка! Ну ты даёшь! Сольные концерты в Париже! — я тоже его обнимаю и успокаивающе похлопываю по спине:

— Ничего Моня, настанет день, и ты с ансамблем тоже будешь гастролировать по заграницам!

Братья обнимают меня по очереди и молча. Как-то подозрительно шмыгают носами и отводят взгляды в сторону.

— Чего приуныли? Выше нос! Передавайте от меня привет Аркадию и чтоб к моему возвращению уже стали чемпионами Одессы. А то приеду и вам обоим задницы надеру!

Братья прыскают и начинают улыбаться.

— То-то же. Смотрите у меня! — я шутливо показываю кулак.

Ко мне подходит Сонечка и как-то растерянно на меня смотрит. А ведь я перерос её уже на полголовы, даже и не заметил когда. Любуюсь девушкой и немного грущу. Может и не надо было всего этого? Всех этих поездок и расставаний? Я же вижу, что она в меня влюблена. «Чего ж тебе ещё надо, собака?…ну так и женись, хороняка!» © А хрен его знает, Иван Васильевич, чего мне надо. Если бы не знал будущего… С Лорой мы тоже не спешили. Считали, что у нас ещё вся жизнь впереди. Оба учились, как-то не до женитьбы было. Ведь в нашем понятии женитьба это что? Правильно, «дети, пелёнки-распашонки», а вон как оно всё впоследствии повернулось. И страна изменилась и любовь на нет сошла. А ведь была!

А Сонечка, вот она, рядом. Только и ждёт от меня ласкового взгляда и шага навстречу. Как же только и сумел-то удержаться от этого «шага», даже сам себе теперь не представляю. Это ведь мне по паспорту только четырнадцать лет, но я давно уже понял, что Семён Маркович что-то намудрил с моим возрастом и я минимум на пару лет старше. Да и мама наверняка об этом догадывается, но помалкивает. А «бьют-то не по паспорту», гормоны так вообще бьют по голове. И если бы не знал о грядущем, или просто махнул на всё рукой и плыл по течению, то возможно у нас Соней и было бы совместное будущее.

Но я знал. Знал, что нас ждёт и готовился к этому, а потому и не подпускал девушку к себе слишком близко. Зачем ломать жизнь хорошему человеку? «Глупости не стоит делать даже со скуки».© Правильно об этом сказал Борис Васильев в своей повести «А зори здесь тихие». Ничего хорошего из нашей близости всё равно бы не получилось. Я уеду, а она останется. И кому от этого станет лучше или легче? Я осторожно беру девушку за руку и привлекаю к себе.

Хочу «по-братски» целомудренно поцеловать её в щёчку, но она вдруг приподнимается на носочки и обвивает мою шею руками. Наши губы встречаются и вдруг помимо сознания мои руки сами бережно обхватывают Сонечку, и я с нежностью прижимаю её к себе. Мир вокруг нас замирает и вдруг наступает оглушительная тишина. Сколько по времени длится этот миг я не знаю, наверное, столько, насколько нам хватило дыхания. Постепенно звуки возвращаются.

Где-то сбоку смущённо кряхтит Моня, озадаченно хихикают братья. Совсем рядом раздаётся чей-то залихватский посвист, и кто-то из провожающих громко и завистливо мне советует:

— Эй, хлопчик! Забирай дивчину с собой, а то не успеешь оглянуться, как твою кралю уведут!

Мы приходим в себя и наш «братский» поцелуй прекращается. Слышится насмешливый мамин голос:

— Ну шо, голубки, уже попрощались? Или мама так и будет стоять как в очереди на Привозе? — и вдруг выдаёт: — Эх, Мишка! Был бы ты на пару лет постарше, я б тебе первая посоветовала заделать Соньке ребёночка, чтоб девчонка угомонилась уже! Или вы успели и нам с Бэллой теперь ждать сюрприза? — голос мамы становится подозрительным. Сонечка испуганно вспискивает и вырывается из моих рук.

— Ладно, с тобой я дома поговорю! — снисходительно, но многообещающе намекает мама и отстранив Соню в сторону кладёт ладони на мои плечи и вглядывается в моё лицо словно стараясь его запомнить. А затем опускает голову на мою грудь и её плечи начинают вздрагивать.

— Мама, ну ты чего? Не плачь, всё будет нормально. Я скоро приеду, отучусь и вернусь, и мы снова будем вместе! — но мама продолжает всхлипывать, уткнувшись в моё плечо и вдруг приникнув к самому уху жарко свозь слёзы шепчет:

— Мишенька, сыночек! Не надо! Не возвращайся! Я знаю, у тебя всё будет хорошо, ты умный, ты устроишься там. Только не возвращайся! Я буду щастлива здесь за тебя, если буду знать, что и у тебя там всё хорошо! — оторопело отстраняюсь от мамы и смотрю в мокрые от слёз глаза. Затем в отрицании медленно мотаю головой.

— Нет, Мама. Я вернусь. Я обязательно вернусь! — расцеловываю её в обе щёки и подхватив саквояж бегу к трапу, который уже собираются убирать. Пограничник мельком просматривает мой паспорт и козырнув желает счастливого пути. Досмотра багажа нет. Кубаткина не вижу и рад этому. Глаза б мои на него не смотрели! Быстро поднимаюсь на палубу и проталкиваюсь к ограждению. Смотрю на причал и нахожу своих.

Моня машет обоими руками как ветряная мельница и подпрыгивает на месте чтоб его лучше было видно. Машу в ответ, и он перестаёт подпрыгивать, но руками машет ещё активнее. Братья радостно скалятся и что-то пытаются мне кричать, но уже ничего не слышно из-за сплошного гвалта с обоих сторон. Мама стоит и не отрываясь смотрит на меня обнимая за плечи Сонечку, а та рыдает уткнувшись лицом в мамину грудь.

Портовый буксир даёт два сигнала ревуном и начинает разворачивать теплоход носом к выходу в море. Полоса воды между кораблём и причальной стенкой становится всё шире и вот уже причал начинает отдаляться. По палубе пробегает дрожь от работы двух дизельных двигателей, за кормой слышен шум бурлящей воды от заработавших на холостом ходу винтов и наконец раздаётся резкий звук теплоходного ревуна, сигнализирующий буксиру и пассажирам, что «Крым» полностью готов к самостоятельному движению.

Вода за кормой вспенивается и под протяжный басовитый гудок мы отправляемся в плавание. Полной грудью вдыхаю в себя морской воздух. На память приходит замечательная и немного грустная песня Одесского поэта и музыканта Евгения Кричмана в исполнении Михаила Шуфутинского, которая так и называется: «Пахнет морем».

Прощай Одесса!

Само путешествие из Одессы в Стамбул меня как-то не впечатлило. Больше в портах простояли под выгрузкой, чем в море находились. Почти все пять суток в пути просидел в своей каюте. Да и какой мне смысл бесцельно шататься по палубе и только привлекать к себе ненужное внимание? Пассажиров первого класса на теплоходе не так уж и много. Специально их не пересчитывал, но вряд ли больше тридцати-сорока человек.

Четыре семейные пары с детьми, ещё три бездетные пары и остальные такие же одиночки как я, но едущие по своим делам в компаниях, некоторые из которых явно случайно сложились уже на теплоходе. Встречался со своими нечаянными попутчиками лишь во время завтрака, обеда и ужина в ресторане. При встречах здоровался, вежливо раскланивался и только.

Ни в какие разговоры не вступал, да и о чём нам говорить. О погоде? На второй день мой фингал расцвёл пышным цветом и отбивал у меня всякое желание к общению. Грёбаный Кубаткин! Чтоб ему там в Одессе заикалось. Мама, конечно, синяк заметила сразу и попыталась его подлечить свинцовой примочкой. Но, наверное, было уже поздно что-то с ним делать, потому что поначалу мне это мало помогло. Но время лечит и синяк уже почти сошёл на нет.

Вот и гулял по палубе рано утром или поздно вечером. Погода была прекрасной в отличие от моего настроения. По пути заходили в Констанцу, Варну и Бургас. Но на берег из пассажиров так никто и не сошёл. Правильно, а что там делать «Руссо туристо»? Сейчас это бедные и убогие города, как и сами страны едва сводящие концы с концами. По сравнению с Одессой, так вообще захолустье и голь перекатная.

В Констанце вышел на внешнюю прогулочную палубу подышать свежим воздухом, увидел разгрузку трюмов теплохода и почувствовал себя так, словно меня ткнули носом в выгребную яму. Ящиков было немного, но вот штабели «сыпучих грузов» в мешках занимали на пирсе приличное пространство. То, что это зерно понять было несложно, да и раньше о том, что находится в трюмах теплохода если и не знал точно, то догадывался. Но одно дело догадываться и другое видеть собственными глазами. В Одессе уже сейчас длиннющие очереди за хлебом, а мы его за границу гоним.

Знаю из своего прошлого, что в тридцать втором году зерно для Дальнего Востока начали закупать в Китае уже в начале апреля. А к осени и отгрузка экспортного зерна из южных портов сильно сократилась, а затем и совсем прекратилась. С началом тридцать третьего так и вообще хлеб начали закупать за границей и ввозить обратно, но было уже слишком поздно, голод успел охватить огромные территории и привёл к ужасающим последствиям.

И что бы там ни говорили ангажированные историки о голодоморе в Украине и геноциде украинского народа, но документы неумолимо свидетельствуют, что печальная «пальма первенства» погибших от голода в эти годы принадлежит России. А ещё был голод в Казахстане. Но об этом почему-то вспоминать и говорить не любят. Больше во время стоянок в порту я на палубу не выходил.

К нам в первый класс так никто и не подсел, но вот пассажиров в третий класс и на палубу набилось как сельдей в бочку, видимо едут «в туретчину» в надежде на заработки. Интересно, а их там хоть кто-то ждёт? «Крым» теплоход комфортабельный, во всяком случае обстановка кают первого класса шикарная, я бы даже сказал, почти богатая. Ничуть не хуже, чем на современных мне круизных лайнерах и подкупает каким-то своим домашним ретро уютом.

Конечно, отделкой красным деревом корабль похвастать не может, хрусталём не сверкает и позолотой не блещет. Но всё же не зря вся серия «Крымчаков» до войны считалась самой комфортабельной и престижной на Чёрном море, занимаясь перевозкой многочисленных отдыхающих курортников и туристов на крымско-кавказкой линии между Одессой и Батуми.

И не случайно эти теплоходы ходили не только по Чёрному морю, но совершали круизы и в Средиземное. Советская страна по праву гордилась своими теплоходами. Вот только судьба у них печальная. В прошлом читал, что войну пережил лишь этот самый «Крым», подорвавшись в конце сентября сорок первого года на советской же мине и простояв всю войну у причала в порту Батуми. Оставшиеся пять теплоходов этой серии в течение первых двух лет войны трагически погибли под немецкими бомбами. Вместе с ранеными и беженцами которых они эвакуировали.

Стамбульский порт встречает жарой. Если бы не близкое соседство с Мраморным и Чёрным морями то, наверное, было бы настоящее пекло, но и сейчас эта влажная духота меня просто убивает. Странно, в мои прежние посещения Турции погода была вполне комфортной, то ли климат изменился, то ли отсутствие кондиционеров сказывается. Пока добрался до портовых касс рубашка успела прилипнуть к телу. На моё счастье билеты в кассе есть, но «моё счастье» какое-то «еврейское». До Алжира билетов нет.

Обещанный Беллой «BULENT» стоит в порту Алжира из-за поломки котла. И сколько ещё простоит, только одному господу богу известно. И, следовательно, комфортабельный «Lamoriciere» уйдёт в Марсель без меня. Досадно! На сегодняшний день билеты продаются только до греческого Пирея. На уже знакомый мне «Крым» с отправлением через десять часов и на Датско-Польский «Pułaski» через два часа. Ещё до Алжира ожидается пароход из Греции, но через три дня.

Но придёт ли греческий пароход вовремя, гарантий никто не даст. И на вопрос, а есть ли из Алжира пароходы до Марселя кроме «Ламорисьера», который уйдёт так меня и не дождавшись, кассир лишь неопределённо пожимает плечами. У меня выбор невелик, по идее надо брать билет на «Крым» и продолжать путешествие на нём. Рейс прямой, больше заходов в порты не будет. Четыре дня и я на месте. Неделю назад так бы и поступил. Но! Это неделю назад…

Сегодня же у меня есть «неучтённые» доллары. На которые не рассчитывал, и мне они откровенно «жгут карман». Кроме того, просто хочется банально сравнить сервис советского теплохода и «забугорного» лайнера. Мысленно представляю себе маршрут Стамбул-Яффа-Хайфа-Пирей и присвистываю. Да и чёрт с ним, давайте до Пирея на «Pułaski»! Бешеной собаке семь вёрст не крюк, а париться по такой жаре ещё трое суток в гостинице и с невнятными перспективами мне не улыбается. Пирей, так Пирей, круиз, так Круиз!

Проезд от Одессы до Константинополя (а именно так значится Стамбул в расписании советских рейсов) мне обошёлся в девяносто три рубля, вместе с трёхразовым комплексным питанием в ресторане теплохода. Кормили вполне сытно, так что «шиковать» не тянуло. А вот билет на «Pułaski» пришлось оплачивать уже долларами. Кстати, существенно дороже чем на «Крым», если сравнить пройдённое расстояние в милях и даже официальную котировку, по которой мне поменяли рубли на доллары.

На входе-выходе нет никаких рамок и рентгенов для досмотра багажа, пассажиры с ручной кладью таможню вообще не интересуют, что меня несказанно радует. Контрабанда никуда не делась, но в Одессе, как я понял, меня «сопровождал» Кубаткин и досмотра как такового не было. Только пограничник мельком глянул паспорт и на этом всё. Здесь пограничный контроль тоже есть, но паспорта, билета и моего сообщения что следую транзитом в Марсель вполне достаточно. Через полчаса уже поднимаюсь на борт лайнера.

Вообще-то меня ничуть не удивляет, что двухнедельное плавание стоит почти в четыре раза дороже, чем пять суток на «Крыме». Этот пароход Датско-Польской компании по своим габаритам ненамного превосходит советский «Крым». Но судя по его обводам, это пассажирский лайнер океанского типа и что он делает на средиземноморской линии мне совершенно непонятно. Но сейчас меня интересует только моя каюта.

Улыбчивый моложавый мужчина, встретивший меня у трапа, интересуется багажом «Herr-a» и получив ответ что «Герр путешествует налегке» понятливо кивает и сообщает что к нему можно обращаться «герр обер стюард Магнус» или просто «герр обер» и провожает до каюты. Вот ещё из прошлой жизни не понимал этой привычки датчан к чинопочитанию. Нет чтоб просто поздороваться: — Добрый день, господин Магнус! — обязательно скажут. — Добрый день, господин Старший Пенёк Магнус! — ну да «в каждой избушке свои погремушки».

По дороге «обер» сообщает что правила поведения пассажиров при возникновении каких-либо неожиданностей на борту могу прочитать в своей каюте, но тут же успокаивает, что плавание обещает быть абсолютно безопасным. Так как корабль очень надёжный и до последнего времени несколько лет эксплуатировался на трансатлантической линии Гдыня — Нью-Йорк, и за всё время на нём не было ни одной нештатной ситуации. Так что новый маршрут по средиземному морю никакой опасности для океанского лайнера не представляет.

(Автор знает, что «ситуации были» и лайнер на «Палестинской линии» появился несколько позже. Но первое пусть останется на совести стюарда, а второе — на совести автора.)

В каюте немного заминаюсь, но всё же прошу стюарда сообщить мне «несколько мелких подробностей». Дело в том, что я совершенно не в курсе сколько сейчас дают чаевых и за какие услуги следует благодарить персонал. А также сообщаю что у меня с собой только доллары в крупных купюрах и прошу сообщить, где их можно разменять.

На что получаю исчерпывающий ответ о действующем на борту негласном «прейскуранте» на услуги и тут же получаю «деловое предложение» разменять несколько крупных купюр на мелкую ходовую валюту любого иностранного государства совершенно бесплатно. Договариваюсь с Магнусом что чуть позднее он разменяет мне три сотни баксов однодолларовыми бумажками, и мы расстаёмся вполне довольные друг другом.

Напоследок интересуюсь есть ли на лайнере прачечная и могу ли заказать чистку костюма и стирку рубашки. На что получаю положительный ответ и обещание тотчас прислать ко мне горничную, которая и займётся моим гардеробом. Так же меня просветили что могу по телефону заказать обед и ужин в каюту. Но на завтраки принято ходить в ресторан.

И что завтра через час после завтрака для всех пяти «новеньких» пассажиров на шлюпочной палубе состоится инструктаж по правилам пользования спасательными средствами, действиями в нештатных ситуациях и по его итогу примут «экзамен». Но это обычная формальность и беспокоиться на этот счёт не стоит. Сами «учения» обязательное мероприятие и прогуливать их не стоит.

А вот каюта первого класса на лайнере оказалась действительно из категории «дорого-богато». И этот касается не только отделки салона. Сама одноместная каюта раза в три вместительнее чем «однушка» на «Крыме» и состоит из двух смежных комнат-отсеков. В «спальном отсеке» стоит мягкая широкая кровать с устанавливаемым ограждением на случай качки, прикроватным столиком и небольшим плафоном ночного света в изголовье. Люстра под потолком и настольная лампа с зелёным абажуром, «радиоточка», транслирующая музыку и корабельные объявления, встроенный шкаф-купе для одежды и рядом полочка для книг.

Отправив шляпу на полку для головных уборов и убрав тросточку в специальную подставку, продолжаю осмотр. Небольшой прикроватный коврик на полу и несколько акварелей на стенах. Вся каюта отделана ореховыми панелями, большой иллюминатор прикрывается лёгкими светло-кремовыми занавесочками и дополнительно тёмно-бардовыми бархатными шторами, на случай если пассажиру не понравится солнце, слепящее глаза.

Что удивило, иллюминатор открывается и фиксируется в нескольких положениях. Что-то не припомню чтоб в двадцать первом веке видел открытые иллюминаторы, а может уже и забывать начал. И это только спальня. Поместив саквояж в рундук, замаскированный под мягкий пуфик, возвращаюсь в «салон».

Салон, а скорее — «гостиная», тоже поражает воображение. Мягкий кожаный диван, на котором можно сидеть втроём или при желании вполне возможно улечься для отдыха. Небольшой ореховый столик, на нём несколько журналов, массивный письменный прибор со стопкой писчей бумаги с логотипом лайнера и два мягких стула для гостей. На спинку одного из них тут же опускается мой пиджак. Иллюминатора нет, но под потолком висит люстра, а на столе стоит ещё одна электрическая лампа, но уже с красным абажуром.

В нишах телефон с выходом на корабельный коммутатор и встроенный мини-бар, пока пустой, но с хрустальной пепельницей на нижней полочке. Салон отделан уже палисандровым деревом, на стенах вновь небольшие акварели у двери ростовое зеркало, рядом полочка для обуви и большой пушистый ковёр на полу. Прямо не каюта на корабле, а вполне себе приличный гостиничный номер. Заметив на полочке для обуви гостиничные тапочки с облегчением переобуваюсь. Теперь бы помыться, переодеться в чистое и можно жить дальше.

Из салона каюты две двери. Одна на внутреннюю прогулочную палубу, вторая ведёт в просторную ванную комнату, совмещённую с туалетом. В комнате установлена вместительная медная ванна и имеется душ. Кстати, унитаз вполне современного мне вида. В кранах есть и холодная и горячая вода. Большое зеркало с подзеркальником, откидной полочкой для банных принадлежностей и два небольших встроенных шкафчика с крючочками для одежды, но без дверок. Для халатов и полотенец отдельная вешалка.

Пока рассматривал обстановку прошло минут десять, в дверь постучали и на моё «Kommen Sie herein!» в каюту впорхнула очаровательная блондиночка. Представившись как панна Агнешка и сообщив что она моя горничная, мило улыбаясь панночка интересуется не станет ли Герр возражать если она застелет кровать и разложит по местам вещи в ванной комнате.

Получив разрешение, горничная вкатывает в каюту небольшую тележку со стопкой белья и споро занимается своими делами. Я же в несколько смятённом состоянии духа безуспешно пытаюсь продолжить изучение акварелей на стенах салона, но взгляд непроизвольно соскальзывает с миниатюр и воровато пытается перейти к осмотру «более крупных форм».

Строгое форменное платье тёмно-кремового цвета, плотно облегающее и подчёркивающее все достоинства изящной фигурки, начинается почти от самого горла и заканчивается на ладонь ниже колен, слегка прикрывая икры, но открывая взору крепкие лодыжки. Белый кружевной фартук с плечиками, белый кружевной воротничок и кокетливая, опять же белоснежная кружевная наколка на голове, скорее напоминающая диадему, придают девушке вид невинной скромницы. Высокие тёмно-коричневые ботильоны со шнуровкой на невысоком каблуке завершают наряд, придавая ему строгий, но отчего-то неожиданно эротичный образ.

Свежий и цветущий вид хорошенькой блондиночки вкупе с сексуальным нарядом неожиданно наносят по моим почти успокоившимся гормонам беспощадный и сокрушительный удар. Разом всколыхнув во мне давние и как считал почти забытые воспоминания. Отчего-то вдруг вновь ощущаю себя участником ролевой игры в «покорную горничную и строгого господина». Чего греха таить, было и такое в моей биографии.

— Герр, я закончила. Будет ли Вам угодно сдать вещи в прачечную? — девушка делает изящный книксен и выжидающе на меня смотрит. А вот я немного «торможу» и теперь уже не столько от вида моей горничной. Дело в том, что я совершенно не подготовился к путешествию. Привыкнув в своём времени к быстрым перелётам на самолётах, как-то совершенно не подумал о том, что мне в пути понадобится сменная одежда. Да и моя мама упустила этот момент из виду, но ей-то простительно, дальше Харькова она никуда никогда не ездила.

Заметив мою заминку и правильно её истолковав, девушка вновь улыбается и мягко напоминает.

— Герр, наверное, хочет принять ванную? — поманив меня за собой указывает на два халата уже весящие на крючках в шкафчиках. — Вы можете переодеться в халат, а свои вещи передать мне. Через два часа я Вам их верну почищенными и поглаженными. У нас хорошая прачечная и отношение к вещам клиентов самое бережное.

— Вы можете не волноваться за свой гардероб. А в этих халатах можно даже выходить на внешнюю прогулочную палубу и принимать солнечные ванны. Вас там никто посторонний не побеспокоит, это палуба только для пассажиров из апартаментов и кают класса «Люкс». Но загрузка кают пока неполная, так что пассажиров на палубе по нашему борту всего пятнадцать человек, и вы друг-другу мешать не станете.

— Но у меня же каюта первого класса?

— Нет, что Вы! У Вас полулюкс. Наша компания только начинает работать на этой линии. Этот рейс вообще первый. Загрузка небольшая, вот и сделала компания презент пассажирам. За те же деньги расселив часть «первоклассных» пассажиров в полулюксы. Чтоб палуба не пустовала и, наверное, чтоб обслуживающий персонал палубы не скучал без работы! — и девушка тихонько смеётся, видя моё изумление. Не, а что? Мне нравится такой подход к делу!

Выкладываю на столик в гостиной портмоне и носовой платок из костюма, часы из жилетки, снимаю запонки с рубашки и передаю свои вещи горничной. Прохожу в ванную комнату и мимоходом замечаю в зеркале заинтересованный и оценивающий взгляд в спину. Поспешно снимаю брюки и носки оставшись только в боксерах. Накинув на себя халат поворачиваюсь к двери и чертыхаюсь. Вот леший! Увидел взгляд красотки и обо всём забыл. Дверь в ванную осталась открытой, и девушка сполна могла насладиться бесплатным мужским стриптизом… Неудобно-то как!

Запахнув халат выхожу в салон и немного смущаясь передаю брюки горничной не зная, что ей сказать. Но похоже, что и девушка в лёгкой растерянности от моей неловкости. Сложив мои вещи на тележку, она приседает в лёгком реверансе и подтверждает, что через два часа вещи будут вновь у меня.

И вдруг окинув меня каким-то слегка отрешённым взглядом, кончиком языка непроизвольно и быстро облизывает верхнюю губу и чему-то улыбаясь покидает мою каюту. На прощанье кокетливо вильнув попкой так, что даже волна воздуха прокатилась по каюте от взметнувшегося подола её платья, на секунду приоткрывшего стройные ножки в чёрных чулках в крупную сеточку.

Да ёж твою медь! Мало мне было того, что последние ночи Сонечка спать не давала, так теперь ещё и эта чертовка сниться будет! Меня немного напрягает то, что моя горничная оказалась полькой. Ещё неизвестно как она станет ко мне относиться, когда узнает что я «советский». Отношения между нашими странами сейчас откровенно враждебные. Хотя, когда они были добрососедскими? В советские поздне-брежневские времена? На официальном уровне может и были, а вот на бытовом — хренушки. Никогда поляки не любили «старших братьев», и «не полюбят». Мда…

Вешаю на ручку каюты с внешней стороны табличку «Do not disturb», достаю пепельницу из бара, перекладываю в неё все свои цацки, включая перстень и нательный крест и иду в ванную. Набираю почти кипяток, только чтоб не ошпариться, высыпаю пакетик морской соли и медленно окунаюсь в воду. Кайф! Сервис «всё включено» как раз для таких разгильдяев как я. У кого с собой только зубной порошок да щётка. Тщательно помывшись и выгнав из кожи весь пот и соль, простирнул боксеры и носки. Не сдавать же их в прачечную. Вытираюсь насухо огромным банным полотенцем и выхожу в салон.

Присаживаюсь на диван и беру со столика турецкий журнал. Нихрена не могу понять. Не… турецкий я всё равно учить не стану, да и фотографии какие-то неинтересные, на них сплошь одни бородатые мужики. Немецкий глянцевый журнал о моде немного интереснее, но фотки тоже какие-то пуританские. Чёрт! Да что за мысли лезут в мою бедную голову? Отложив журнал в сторону, зеваю. Вздремнуть, что ли? Но лень идти на кровать, да и костюм скоро должны принести. Блин! Костюм? А я-то голый! Спохватываюсь и уронив полотенце несусь в «спальную».

Открываю рундук, достаю саквояж и из него свежие боксеры. А что? Прогрессор я или нет? Мама вполне успешно вот уже три года как шьёт эти «мужские купальные трусы», и они пользуются у молодёжи успехом. Как и короткие пляжные шорты «багамы». Кстати, они у меня тоже есть и как раз подходят для принятия «солнечных ванн». Засовываю боксеры назад в саквояж и надеваю пляжные шорты. Будем двигать моду в массы. А то Одесса уже вся модная, а Европа ещё где-то далеко за горизонтом. И европейские «багамы» сейчас больше напоминают «детские штаны на лямках, по колено».

Отношу в ванну полотенце, накидываю халат и только открываю дверь в каюту чтоб снять табличку «не беспокоить» как вижу Агнешку с занесённой для стука рукой. От неожиданности замираем, непроизвольно улыбаемся друг другу и негромко смеёмся.

— Герр меня караулил у дверей? — Агнешка явно кокетничает. — Я принесла Ваш костюм и рубашку. — она показывает плечики с костюмом и рубашкой, просачивается мимо меня в каюту и на секунду прижимается ко мне горячим бедром. Словно только этого и не хватало, меня тут же бросает в жар. И что делать?

По своей прошлой жизни знаю, что «тесные» отношения обслуживающего персонала и пассажиров в пассажирских компаниях-перевозчиках категорически запрещены. Будь это водный, воздушный или железнодорожный транспорт. Наказание одно — увольнение с занесением в чёрный список, в западных компаниях ещё и весомый штраф в довесок. Не приветствуется даже лёгкий флирт. Так что надеяться на «приключение в пути» безнадёжное занятие. Хотя поговаривали что такое случалось, но видеть «счастливчиков» лично мне не приходилось.

Агнешка развешивает мою одежду в шкафчике так медленно и эротично что понимаю, это она меня специально дразнит. Не нужны такие красивые позы чтоб повесить всего три плечика. Но тут вновь раздаётся стук в дверь и в каюту входит Магнус. Увидев в спальной комнате горничную и мои недвусмысленные восхищённые взгляды, он хмурится и строго произносит: — Агнесс, оставь нас и иди к себе. Не забывай, ты на работе и у тебя ещё есть дела!

Девушка смущённо кивает, опять делает книксен и молча выскальзывает из каюты. Убил бы датчанина! Весь кайф мне обломал. А я уже было настроился… Магнус провожает девушку задумчивым взглядом и дождавшись закрытия двери в каюту произносит:

— Я принёс Ваши триста долларов по одной купюре. Наша сделка в силе? — молча иду в спальню и вновь вытаскиваю из рундука саквояж. Достав несколько купюр, возвращаюсь в салон отсчитываю три сотки и протягиваю стюарду, остальные кладу в портмоне. Тот тщательно разглядывает купюры, видимо опасаясь фальшивок и протягивая мне стопку однодолларовых одобрительно кивает:

— Гут!

Мне понадобится Ваш паспорт и билет, это ненадолго. Вашу фамилию внесут в списки пассажиров, и я верну вам документы. — так же молча протягиваю Магнусу паспорт и билет. Тот внимательно рассматривает паспорт и пытается прочесть моё имя и фамилию. По опыту прошлых лет знаю, что обязательно исковеркает. Вот почему-то мы с лёгкостью читаем и произносим германские, английские и прочие чужестранные имена и фамилии, а вот они наши не могут. Ну, и кто из нас Варвар?

Усмехаюсь и говорю, что лучше читать моё имя и фамилию на французский манер, тем более что я туда и еду. — Мсье Мишель Лапин, к Вашим услугам. — О! Так Вы француз? Отлично, мсье Лапи́н — стюард с облегчением произносит мою фамилию делая ударение на вторую гласную от чего моя фамилия и правда начинает звучать на французский лад. Меня разбирает смех, и еле удерживаюсь чтоб не заржать в полный голос. Вот «кроликом» меня ещё никто не называл![1]

Поразительная гибкость у этого датчанина, только что мы с ним разговаривали на немецком языке и вот он уже с лёгкостью переходит на французский.

— Мсье Лапин, я хочу вам кое-что показать! — с этими словами он подходит к внешней стенке каюты и указывает на миниатюрную акварель в небольшой овальной бронзовой рамке, прикреплённой к панели. — Смотрите! Здесь вверху есть бронзовый шток, которым рамка крепится к панели.

— Берёте эту рамку и поворачиваете влево до щелчка, затем неспеша поворачиваете вправо тоже до щелчка. — слышно, как что-то тихо щёлкает и часть палисандровой панели отходит в сторону, как дверца. Магнус с лёгкостью открывает панель, и я вижу за ней обычный сейф с наборным кодом. Такие сейфы в моём прошлом стояли на железнодорожных вокзалах. Магнус набирает код и с тихим щелчком дверца сейфа открывается. Ну да, обычный сейф с двумя небольшими полками. Интересно, это какая же толщина у переборок что туда легко впихнули не самый маленький ящик?

— Здесь комбинация из восьми цифр. Придумайте код, только хорошенько его запомните, чтоб не пришлось потом сейф взламывать. Он стоит довольно дорого. И цифры на внешней стенке кода надо вводить в обратном порядке внутреннему. То есть в каждом замке должна быть одна и таже цифра изнутри и с наружи. Код открытия будет тот, что вы установите внутри.

Стюард кивает на пепельницу с моими аксессуарами: — Рекомендую не оставлять ваши ценности без присмотра и при необходимости покинуть каюту лишнее убрать в этот сейф. Или можете поместить ценности и важные документы в сейф капитана, но тогда необходимо будет составить опись сдаваемых на хранение вещей и заранее предупреждать, если захотите что-то из сейфа забрать. Что не всегда удобно. А эти сейфы вполне надёжны!

— У нас на лайнере есть служба безопасности и даже свой детектив, но для всех будет лучше если их помощь Вам не понадобится. Конечно, мы тщательно контролируем палубы, но неизбежные на море случайности всё же происходят. У человека на лице не написано с какой целью он садиться на корабль. То ли с целью путешествия, то ли с целью хищения. А иногда обе эти цели совпадают. — Магнус бросает взгляд в мою сторону и кивает, как бы подтверждая серьёзность своих слов.

— И последнее. Мсье Лапин, я вижу, что Агнесс Вам приглянулась. Но руководство компании неодобрительно смотрит на флирт младшего обслуживающего персонала с клиентами. Век девушек на кораблях компании недолог. Агнесс служит уже пятый год, ещё два-три года и её списали бы на берег, но она сама решила оставить службу на корабле. У неё прекрасная репутация так что постарайтесь её не испортить.

— Возможно она получит место в конторе компании в Данциге. У неё есть деловая хватка и опыт работы, девушка образованная, закончила женскую гимназию, знает несколько языков, чистоплотная. Кстати, весь наш обслуживающий персонал раз в месяц проходит медицинский осмотр, так что больных на лайнере нет. Но это так, к слову.

— У нас строгий режим для горничных. Если они не на суточном дежурстве, то отбой происходит в одиннадцать часов вечера и подъём в шесть утра. Этому есть своё объяснение, рабочий день очень длительный и утомительный, с семи утра и до десяти вечера. Конечно, мы делаем девушкам небольшие поблажки если они того заслуживают своим прилежным трудом.

— В своё свободное время они могут встречаться друг с другом после работы и даже задерживаться в гостях. Но если ложатся спать до полуночи, мы на это закрываем глаза. Но если девушка где-то задерживается после часа ночи, это уже повод к разбирательству и возможно к увольнению. Так же поводом к увольнению служит скандал с пассажирами. Это касается всего персонала.

— Поблагодарить девушек за хорошее обслуживание Вы можете чаевыми или небольшим скромным презентом, так же не возбраняется угостить пирожным или конфетами. Но не стоит задерживать девушек в каюте против их воли, ни в коем случае не принуждать их к распитию спиртных напитков и не заниматься рукоприкладством. В последнем случае никто не даст гарантии что к Вам вовремя придёт помощь если Вы случайно упадёте за борт. — старший стюард внимательно смотрит мне в глаза — Вам всё понятно, Мсье Лапин?

Вообще-то… нифига непонятно. Для чего мне эта лекция? Я на лайнер наниматься не собираюсь, зачем мне эти подробности внутреннего распорядка и тонкости службы персонала? Но на всякий случай киваю. Мол, я-я мой оберст, яволь! Всё понял и исполню!

— Вот и хорошо! — с довольным видом произносит Магнус и озабочено добавляет. — Как я понял, мсье Лапин, Вы ведёте здоровый образ жизни. Я не чувствую в каюте запаха табака и алкоголя. Это очень хорошо. Но бар не должен пустовать, вдруг к Вам кто-нибудь заглянет в гости?

— Фрукты на столе тоже должны быть. И аромат в каюте приятный и лёгкий перекус всегда под рукой. Я сейчас отправлю к Вам Агнесс, она посоветует, что лучше приобрести и сделает для Вас заказ в ресторане. И — да! Я понимаю Вас, когда-то сам был молодым и горячим. Две недели в море для одинокого молодого человека и без женской ласки? Это тяжело. Но помните, Вы мне обещали не обижать Агнесс! — Магнус прощается и уходит, а я остаюсь в состоянии полной озадаченности. И что это было? Вот прямо сейчас? Если я всё правильно понимаю… этот Круиз мне уже начинает нравиться!

Минут через пятнадцать в моей каюте вновь появляется моя горничная. Её вид немного озабоченный и деловой. И она уже в курсе моего «французского происхождения».

— Мсье Лапин, герр обер распорядился чтоб я помогла Вам с выбором фруктов и напитков для бара. — Её французский безупречен. Она слегка смягчает грассирование, но никакого акцента нет и мне даже немного завидно.

С фруктами мы покончили быстро, в этом полностью положился на вкус моей горничной, тем более что и выбор-то не такой уж большой в это время года. С напитками провозились дольше. Газированная и минеральная вода возражения у меня не вызывали, а вот что касается спиртного… пришлось поспорить. Я не собирался устраивать попоек и пьяных оргий, тем более собирать шумные компании.

Так что в итоге остановились на одной бутылке французского коньяка и двух бутылках испанского вина. От шампанского отказался категорически. Открытую бутылку уже не закроешь — моветон, а повода чтоб сразу оприходовать её до донышка в ближайшем будущем не предвидится. Выбор шоколада и конфет также отдал на откуп Агнешки и судя по её заблестевшим глазкам сладкоежка она ещё та. И как только умудряется при этом сохранять такую стройную фигуру?

Не выдержав искушения от созерцания аппетитных форм блондиночки, всё же не удерживаюсь и слегка приобняв Агнешку привлекаю её к себе. Девушка на секунду замирает, но затем мягко отстраняется, делает шаг в сторону двери и чуть дрогнувшим голосом произносит:

— Мсье всегда такой… решительный? — и чуть помедлив продолжает: — Мсье Лапин, мы оба понимаем, что я для Вас всего лишь мимолётное развлечение. Вы молодой и состоятельный господин, привыкший ни в чём себе не видеть отказа. А я слабая, беззащитная девушка и должна сама беспокоиться о своём будущем. Тем более, что у меня очень мало свободного времени для отдыха и я его ценю дорого!

Хех! А ведь Магнус прав, у девушки действительно деловая хватка. Она уже оценила и мой костюм, и аксессуары. И сделала свои выводы, тонко намекнув на оплату услуг по «повышенному тарифу», впрочем, нигде не говоря об этом прямо. Умная девочка, впрочем, такой деловой подход мне только на руку. «Донна Роза, я старый солдат и не знаю слов любви…» Вот некогда мне тут политесы разводить, когда и так уже всё шкворчит и пригорает!

Уже без опаски нарваться на отказ вновь привлекаю к себе девушку и прижимаюсь к ней всем телом, чувствуя нарастающее возбуждение. Но моим желаниям не суждено сбыться. Агнешка вновь ловко выворачивается из моих объятий и делает шаг назад.

— Мсье! Держите себя в руках. Неужели все французы так нетерпеливы? У меня сейчас рабочее время и я смогу уделить Вам внимание только перед ночным сном. Но недолго, не более получаса. У меня завтра с утра начинается суточное дежурство и мне надо как следует перед ним отдохнуть. К тому же мы так и не обсудили, на какую сумму презента я могу рассчитывать.

Чёрт! А я-то уже губу раскатал! Затуманенное сознание слегка проясняется и вожделение спадает. Усмехаюсь и предлагаю девушке самой назвать сумму, в которую она оценивает своё «свободное» время. Чуть прикусив губу и ещё раз окинув меня внимательным оценивающим взглядом, Агнешка без колебаний озвучивает «тариф»:

— Думаю, что мсье может себе позволить исполнить свой каприз всего за пять долларов.

Однако! По Одесским расценкам это сейчас полсотни рублей. Не всякая «ночная бабочка», обсуживающая в это время состоятельных курортников, может задирать такой ценник, только «элитная». Но я-то не в Одессе и мне рубли в баксы конвертировали не одесские валютчики, а по официальному курсу Госбанка, то есть чуть меньше двух рублей за доллар. К тому же… В этом времени у меня женщин, кроме как в моих юношеских влажных мечтах и таких же сновиденьях ещё вообще не было, так что я бы и дороже заплатил.

Агнешка того стоит, и я согласно киваю. Девушка облегчённо выдыхает, снимает трубку телефона и просит соединить её со службой доставки ресторана. Сделав заказ на фрукты и спиртное в номер каюты она собирается уходить, сообщив что минут через двадцать мой заказ доставят и чтоб я пока никуда не отлучался.

На мою просьбу задержаться хотя бы ещё на минутку горничная отрицательно качает головой и лукаво улыбаясь грозит мне пальчиком. Неожиданно её ладонь касается моего лица и быстро погладив щёку она отступает назад, делает очередной книксен и хихикая выпархивает из каюты вновь взметнув воздух подолом. И вот как это у неё так эротично получается?

Книксен выглядит как поклёвка. Поплавок чуть кивает, быстро ныряет в воду и тут же выскакивает на поверхность, вновь кивая и намекая рыбаку что пора подсекать рыбу. Вот только в этот раз подсекли меня. А это кокетливое движение попкой? От которого взвивается платье, а у невольного зрителя перехватывает дыхание и вздымается всё что может? Не отсюда ли берёт своё начало тверкинг? С тоской смотрю на хронометр, боже и как мне пережить эти несколько часов? Да я с ума сойду!

Через обещанные мне двадцать минут вновь раздаётся вежливый стук в дверь и в каюту вкатывается тележка с заказом. На это раз для разнообразия на доставке молодой официант. Он открывает неприметную дверцу над баром, достаёт две вазы для фруктов и вазочки-конфетницы. В этом же шкафчике замечаю бокалы и рюмки. Быстро разложив фрукты и конфеты по вазам, протирает полотенцем бутылки ставит их в бар и уведомляет меня, что мой заказ включён в счёт, который смогу оплатить перед окончанием плавания.

Сообщив, что в любой момент, даже ночью могу заказать по телефону в ресторане горячий чай, кофе и шоколад, а также свежие булочки и пирожные, получает свои заслуженные чаевые. Вообще-то, по «прейскуранту» услуга стоит пятьдесят центов, но не станешь же требовать «сдачу» с чаевых? Обер выдал мне только мелкие банкноты, но не разменную монету и официант получив доллар с достоинством лорда удаляется восвояси, толкая перед собой опустевшую тележку. Слава богу, на этот раз нет никакого книксена и тверкинга… я бы этого не пережил. Присев на диван пытаюсь скоротать время за чтением журналов, но быстро теряю интерес. Ни журналы, ни рекламные буклеты меня не интересуют. Решаю прогуляться на внешнюю палубу.

Прогулка надолго не затягивается, в море небольшая волна и пусть дискомфорта от качки не испытываю, но вот угольный дым по прихоти ветра нет-нет да и окутывает палубу. Конечно, его не так уж и много и над палубой смогом он не висит и вид на море не перекрывает, но всё равно не очень приятно, приходится вернуться в каюту. Оказывается, вернулся вовремя. Не прошло и десяти минут как вновь раздаётся вежливый стук и в каюту входит Магнус. С удовлетворением оглядывает «натюрморт» на столе и протягивает мне документы.

— Мсье Лапин, всё в порядке, вот ваши документы. Может Мсье имеет какие-нибудь вопросы, пожелания или замечания?

— Спасибо герр обер, у меня вопросов нет. Хотя… Не могли бы вы подсказать, где на корабле я могу почитать свежую прессу? В первую очередь меня интересуют журналы музыкального направления, а также связанные с авиационной и автомобильной тематикой. Кроме того, меня интересует всё, что связано с финансами. И журналы, и газеты. Мой круиз вышел несколько неожиданным, не хотелось бы потерять время и отстать от жизни. — старший стюард на мгновение замирает, а затем уважительно кивает.

— Я понял вас, Мсье Лапин. Вся свежая пресса имеется в читальном зале библиотеки лайнера. Кроме того, можете заказать интересующую лично Вас прессу у меня, её предоставят в ближайшем порту, если она там окажется. Ближайший порт для нас — Яффа. Кроме того, можете сделать заявку и каждые четыре часа вам будут предоставлять интересующие вас сведения из радиорубки лайнера.

— О! Это пока излишне, но вот список прессы пожалуй Вам завтра предоставлю. — немного заминаюсь, а затем продолжаю: — Герр обер стюард Магнус у меня к Вам есть личная просьба. Дело в том, что у моей горничной завтра с утра суточное дежурство. Не стану от вас скрывать, что у меня к ней есть определённый личный интерес. Нельзя ли отменить или перенести это дежурство на более поздний срок? Понимаю, что для вас это лишние хлопоты и как-то надо их компенсировать, да и подмену тоже необходимо простимулировать. Я готов. Скажите в какую сумму это мне обойдётся?

Магнус с иронией смотрит на меня.

— Вообще-то у Агнесс по графику два дежурства до Пирея. Полагаю, что Вы вряд ли откажетесь компенсировать обе подмены? — и получив мой согласный кивок продолжает: — Это можно устроить. Перестановки в графике обычное дело и особых вопросов не вызывают. Думаю, что десять долларов за одно дежурство вас вполне устроит? — вот гад! Да тебе бы старшим сутенёром работать в Одессе, а не старшим стюардом на лайнере…

Делать нечего, отсчитываю двадцать баксов протягиваю их оберу, но пока не отдаю.

— Но герр обер? Я могу надеяться, что вы закроете глаза на то, что Агнесс будет возвращаться к себе после полуночи? — Магнус немного колеблется, но вид сложенных пополам зелёных бумажек прямо перед глазами развеивает его колебание.

— Хорошо, мсье Лапин. Вы можете на это рассчитывать, но помните, в час пополуночи Агнесс обязательно должна быть в кровати. — и шутливо погрозив мне пальцем, добавляет: — В своей кровати!

Оставшись в одиночестве, присаживаюсь на диван беру лист бумаги и начинаю составлять список журналов и газет. Особое внимание уделяю финансовым изданиям. В Одессе это мне было без надобности, да и уверенности что всё это пригодится тоже не было. Теперь же пора вспомнить что по «первой специальности» я всё-таки экономист. Конечно, не биржевый финансист и не имея в Советском Союзе доступа к полноценной информации слабо разбираюсь в реалиях нынешних котировок ценных бумаг.

Но основные направления развития мировой экономики в это время ещё помню. Тем более что, участвуя в работе экспертной группы по «царским долгам» французской стороне, плотно занимался анализом и претензиями именно французских компаний проводивших кредитование правительств Российской Империи. И, естественно, знал их историю и финансовое положение вплоть до начала «нулевых годов». Когда последний транш по возврату долга был перечислен правительству Франции. Эх! Мне б сейчас хотя бы тысяч сто франков… да сыграть «вдолгую»!

Покончив с обещанным «заказом прессы» для Магнуса, пытаюсь вспомнить и накидать по памяти список зарубежных компаний, на которые стоит обратить внимание, но так и не припомнив ничего существенного откладываю эти изыскания «на потом». Немного помаялся бездельем, отринул идею вновь прогуляться на палубу или в буфет и побрёл в спальню. Не придумав ничего лучшего, как прямо в халате прилечь и вздремнуть. Солдат спит — служба идёт.

Просыпаюсь от лёгкого прикосновения и тихого смеха:

— Мсье решил отдохнуть? Мне лучше вернуться к себе? — ага, размечталась! Да мне сейчас такое снилось… Пытаюсь в темноте на ощупь определить местоположение девушки, но тут щёлкает включатель и загорается настольная лампа. Агнешка в своей униформе, но уже без передника и остальных «кружавчиков», но от этого не менее сексапильная и притягательная. Решительно встаю и запахнув халат направляюсь к горничной, но та выскальзывает в салон и включает люстру.

— Мсье ничего не забыл?

Вообще-то забыл. Но портмоне лежит на столе и достав сотку с улыбкой протягиваю Агнешке, пытаясь неуклюжим комплиментом скрыть свою оплошность.

— При виде тебя я забываю обо всём! — но вопреки моим ожиданиям девушка деньги не берёт и с явным разочарованием осторожно начинает пятиться к выходу.

— Мсье, это слишком много! Если вы рассчитывали на «особые» услуги, то ошиблись и нам лучше сразу расстаться, я на это никогда не соглашусь! Давайте просто забудем это лёгкое недоразумение. Я вернусь к себе, а Вам спокойной ночи и приятных снов.

Девушка продолжает пятиться к двери, а я конкретно зависаю, не понимая перемены в настроении моей горничной. Делаю шаг вперёд и осторожно беру её за руку.

— Агнешка, я что-то не так сказал или сделал? Мы вроде бы договорились на пять долларов за встречу? У нас впереди тринадцать ночей, это шестьдесят пять баксов. Так в чём дело?

— А за что ещё тридцать пять? Девушки говорят, что в полуторакратном размере сразу платят только за «особые» услуги. Мне этого не надо! — тьфу ты! Облегчённо вздыхаю и успокаиваю девушку.

— Агнешка, я не извращенец и никаких «особых» услуг мне не надо! И вообще я мягкий, пушистый и ласковый. Сама убедишься. Если это тебя так тревожит, то могу дать однодолларовыми купюрами. Но что ты с ними будешь делать? Опять отдашь этому сутенёру Магнусу, чтоб он обменял их на крупные?

— Гер Обер не сутенёр! Девушки никогда не делятся с ним своими презентами. И он этого не требует. Тем более, он живёт с «Толстой Мартой», нашей старшей горничной, а она для нас всех как добрая тётушка! — хмыкаю и цинично про себя усмехаюсь. Конечно, он берёт «чаевые» только с клиентов девушек. Но не слишком ли много разговоров? Вообще-то я рассчитывал совсем на другое! Со вздохом отсчитываю шестьдесят пять баксов и протягиваю девушке. Надо бы завтра у стюарда разменять ещё сотку, на всякий случай.

— Теперь ты успокоилась? Иди в ванную, а то у нас совсем мало времени остаётся.

— Зачем в ванную? — в голосе девушки звучит искреннее удивление. — Я могу раздеться и здесь.

— Чтобы принять ванну.

— А зачем мне принимать ванну? Я чистая. Утром умывалась, а помывочный день у меня был всего четыре дня назад. А! Понимаю. Мсье так шутит? — да какие уж тут шутки. Для себя так примерно и представлял ситуацию. Отношение к личной гигиене у простого народа в этом времени несколько иное, чем в том, что покинул не по своей воле.

Обнимаю девушку за талию заглядываю в глаза и вдруг смущённо признаюсь:

— Агнешка! Я девственник и ты у меня будешь первой женщиной. Я хочу навсегда запомнить твой запах. Запах моей первой Женщины! — неожиданно в моём голосе появляется хрипотца. Чёрт! Да я же ей ни капли не вру. Я хочу её так, что даже скулы сводит от вожделения и руки начинают дрожать. И она действительно первая женщина что будет у меня в этом мире. Не выдержав, начинаю осторожно ласкать девушку и до меня доносится тонкий, чуть слышный аромат духов.

Шанель № 5. Нифигасе, какой парфюм могут себе позволить простые горничные на пароходе! Сейчас эти контрабандные духи в Советском Союзе не каждой барышне по карману, да и попробуй ещё достань их. В Одессе, конечно, попроще, но и подделок тоже хватает. В моё «советское» время Шанель тоже были страшным дефицитом, это в после перестроечное время парфюмерные «салоны» были завалены духами и туалетной водой на любой вкус и кошелёк. Радуя модниц и настоящим парфюмом, но задорого, и «бюджетной Шанель», но задёшево.

Серые глаза Агнешки расширяются от недоверчивого изумления, она хочет что-то сказать, но я поцелуем закрываю ей рот, а затем легонько шлёпаю по попке направляя в сторону ванны. Пока Агнешка плещется произвожу небольшую перестановку. Зелёная лампа из спальной комнаты переезжает на стол в салоне, а с красным абажуром соответственно перемещается на столик в спальную. Мне, конечно, нравился забавный мультик из моего прошлого, но, когда сегодня спросонок увидел в своей каюте Фиону… Да и сам, наверное, в свете зелёного абажура выглядел не лучше Шрека. Не… красное нам больше к лицу!

Достаю бокалы и открываю бутылку сладкого хереса. В прошлом я его не очень жаловал именно из-за сахара, мне больше по вкусу сухие красные вина. Но этот сорт вина должен понравиться Агнешке. В меру сладкий и в меру крепкий, самое то для того, чтоб вечер с красоткой плавно перетёк в ночь. Но злоупотреблять вином мы не станем, девушке рано утром на работу, это я могу дрыхнуть хоть до обеда.

Мы сидим на диване и целуемся. Точнее это я, нежно лаская Агнешку пытаюсь понемногу высвободить её из большого банного халата, в который она закуталась после ванной. Свой бокал вина Агнешка так и недопила.

— Вкусно! Но для меня слишком крепко. — с лёгким вздохом отодвигает бокал и кончиком языка быстро облизывает губки. — Мне больше не надо, не хочу сильно опьянеть. Я уже и так… такая как Вам нужно. — её руки с силой стягивают халат на груди, не позволяя моим настойчивым губам подкрасться к аппетитным холмикам. С трудом отрываюсь от продолжения попыток добраться до заветного приза, перевожу дух и замечаю умоляющий взгляд девушки.

— Агнешка! Доверься мне, всё будет хорошо.

— Мсье! Свет… Это так неприлично! Прошу Вас, выключите люстру! — смущённый шёпот девушки еле слышен.

Так и хочется воскликнуть «О времена! О нравы!» правда при этом имея в виду совершенно другой, прямо противоположный контекст выражения. Встаю с дивана и иду к выключателю, по пути беру со столика «Брегет» и щёлкаю крышкой. Однако! А время-то тикает… Уже четверть двенадцатого! Выключаю в салоне свет, подхожу к дивану и подхватываю Агнешку на руки. На её слабые попытки освободиться из моих рук, только покрепче обнимаю «добычу» и несу в спальню. Хватит с меня на сегодня разговоров!

Уложив девушку на кровать, скидываю на пол халат и шорты и с тихим возгласом удивления ложусь рядом. Агнешка уже вновь успела спрятаться в свой халат вместе с головой, да ещё и одеялом сверху укуталась, став похожей на большую куколку бабочки. Вот жешь! Мне такие игры «в раздевание» когда-то конечно очень нравились, но не в этот раз. Успеем ещё «наиграться»… но потом. Нетерпеливо спихиваю одеяло на пол, мягко наваливаюсь на Агнешку и начинаю освобождать «куколку» от излишков одежды нежно целуя и лаская девичье тело.

Она не сопротивляется моим ласкам, но и не отвечает на них. На её лице проступает краска смущения, но возможно, что это просто отсвет от «интимного» освещения каюты. Её глаза закрыты, губы плотно поджаты, а ноги крепко сдвинуты и напряжены. Она точно опасается происходящего, словно с ней это происходит впервые. Чёрт! Это маловероятно, да и мне сейчас как-то не до разговоров, но всё же решаю уточнить:

— Агнешка, у тебя мужчины уже были? — Вот! Теперь точно вижу, что девушка заливается краской смущения, это никаким «интимным светом» не скрыть.

— Да! Я была помолвлена… Но он погиб. — в уголках глаз показываются две блестящие бусинки, и я внутренне чертыхаюсь. Старый дурак! Нашёл о чём спрашивать девчонку, да ещё в такой момент. Мне вот сейчас для полного счастья ещё депрессивной девицы в кровати не хватает. Она и так вся напряжена и скована. Маленькие сморщенные соски вообще проваливаются куда-то вглубь небольшой груди, даже при сильном воображении не вытягивающей на скромную троечку. Весь мой запал куда-то пропадает, «дружок» впадает в прострацию и дальше я просто лежу и бездумно пялюсь в потолок.

Затянувшееся молчание прерывает Агнешка:

— Мсье, прошу меня извинить за бестактность, я не должна была вас огорчать. Простите мне эту минутную слабость. Наденьте вот это и давайте уже продолжим. — девушка шумно вздыхает и как-то обречённо широко раздвигает ноги. Беру из протянутой руки «это» и озадаченно хмыкаю. Ну, и куда я тут надену этот «напальчник»? Однако проблема. Я не в курсе размеров современных кондомов, но это явно не мой размерчик. Конечно, в Одессе можно было бы приобрести всё и любых размеров, но вот я-то заранее не озаботился нужными «девайсами», а теперь как-то уже поздно по лайнеру метаться.

— Агнешка? А без этого нам никак нельзя? Могу поклясться, что я совершенно здоров и тебе нечего опасаться. Могу даже медицинскую справку показать!

— Мсье? Да как же без «этого»? Я верю вам что вы здоровы, но я должна быть осмотрительной. Мои «женские дни» закончились неделю назад, я молодая и здоровая девушка, никогда не болевшая женскими болезнями. Для меня это большой риск, я могу понести от вас. А хороший гинеколог стоит дорого, да и детоубийцей становиться не хочу. Я католичка и святая мать-церковь этого не одобряет. А что вас так смущает? Девушки говорят, что почти нет никакой разницы. Так что надевайте смело.

— Для девушек может и нет разницы, для мужчин всё-таки есть. Но дело в другом, эта штучка мне будет мала. — я просто беру руку девушки и опускаю на своего «дружка», от чего тот тут же «воскресает» и принимает боевую стойку. Агнешка с ойканьем отдёрнув руку подпрыгивает на кровати и садится. — Матка Боска Ченстоховска! Да как же такое можно? — девушка неверяще смотрит на моего «дружка», смущённо отводит взгляд в сторону, а потом начинает что-то высчитывать, смешно зажимая пальчики по одному в кулачок. Наконец она заканчивает свои подсчёты и неуверенно произносит: — Может сегодня и не понесу.

После чего скатывается с кровати и нагишом бежит в ванную, оставив меня в полном изумлении, уже через несколько секунд вновь появляется в спальной и по-хозяйски согнав меня с постели расстилает на простыне простое полотенце сложив его вдвое. Поёрзав на нём и устроившись поудобнее, заметив мой ошарашенный вид поясняет:

— Меня наша кастелянша прибьёт если вдруг увидит испачканную простынь. Она сразу догадается! А вы её испачкаете обязательно!

— Это мой утиральник, я с собой принесла, чтоб потом… обтереться. — она мило краснеет и шепчет: — Я готова. — и чуть поколебавшись жалобно добавляет: — Мсье, прошу вас меня пожалеть и быть со мной нежным, я делала ЭТО только один раз и очень давно! — а уж я-то как давно это делал! И добравшись наконец-то до девичьего тела начинаю осыпать его нежными поцелуями получая от этого не меньшее удовольствие чем моя партнёрша. Уступая моим любовным ласкам, Агнешка расслабляется и только иногда пытается меня остановить, когда мои настойчивые ласки становятся на её взгляд совсем уж «неприличными».

Но я воспитанник совсем иного времени, и то, что сейчас считается «непристойным и развратным» в моём времени лишь невинная шалость сексуальных партнёров. Наконец девушка почти теряет над собой контроль и начинает позволять мне всё, отвечая на мои самые откровенные ласки только прерывистыми вздохами и непроизвольными всхлипами. Её лицо раскраснелось, широко распахнутые глаза смотрят в потолок, но вряд ли что там замечают, всё тело покрыто лёгкой испариной, груди слегка набухли и приняли форму двух аккуратных конусов, увенчанных большими затвердевшими коричнево-розовыми сосками в больших кружках светло-кофейного цвета.

Продолжая ласкать грудь и соски руками, смещаюсь чуть ниже и осыпаю подрагивающий живот девушки пылкими поцелуями, постепенно опускаясь всё ниже и ниже. Приподнимаю и сгибаю в колене сначала одну ногу девицы, затем вторую. Да уж! Неожиданный «бонус» мне достался. Даже и не знаю, что там делал её «мужчина», но женщиной моя горничная так и не стала. Осторожно руками подхватываю ягодицы девушки и слегка подтягиваю их к себе. Агнешка замирает и напрягается, но я не спешу. Руками поглаживаю икры и голени ног, постепенно перебираясь к бёдрам.

Несмотря на всю пикантность ситуации меня начинает разбирать смех. Очень уж в этой позе девушка напоминает распятую лягушку. Взволнованную и беспомощную. Чтоб девушка не заметила моей улыбки наклоняюсь и начинаю целовать внутреннюю поверхность бёдер, постепенно подбираясь к самому сокровенному. «Бутон» девушки покраснел и набух, возбуждённо подрагивая от моих случайных прикосновений. Мягко обхватываю его губами и начинаю ласкать. Спустя несколько мгновений Агнешка жалобно вскрикивает, её тело выгибается и его начинают сотрясать мощные спазмы. Она вцепляется руками в простынь и с силой стягивает её к себе, но вдруг расслабляется и безвольно замирает. И только судороги по-прежнему продолжают сотрясать её живот и пах.

Нифигасе! Уж и забыл каково это, когда твоя девушка теряет сознание во время оргазма. Да и не так уж часто это происходило с моими партнёршами, чего уж там… Но мне это на руку. Честно говоря немного озадачился когда заметил, что Агнешка девственница. Всё-таки в первый раз бывает довольно болезненно, хотя это всё субъективно и зависит от обоих партнёров. Мысль мелькнула и улетела. Вообще улетели все мысли. Остались только я и моя девушка. А спустя несколько коротких, но энергичных минут вообще ничего не осталось.

Немного отдохнув, тянусь к часам и мысленно чертыхаюсь, уже четверть первого. Как быстро летит время! Агнешка, используя мою руку вместо подушки тихо сопит, свернувшись в комочек как котёнок. Минут пятнадцать у неё ещё есть, пусть поспит. Осторожно высвобождаю руку и иду в ванную. Быстро принимаю душ и возвращаюсь в комнату. Надеваю свежие боксеры и немного полюбовавшись на спящую девушку целую её в щёчку.

— Агнешка, пора вставать! — от поцелуя девушка вздрагивает и приподняв голову недоумённо оглядывается. Заметив меня испуганно взвизгивает и спрыгивает с кровати, прижимая к груди простынь. Уж и не знаю, что ей почудилось спросонья, но она быстро приходит в себя.

— Мсье, который час? — молча показываю ей циферблат и видя её паникующий взгляд напоминаю.

— Агнешка! Не беспокойся, у тебя ещё больше получаса времени, ты никуда не опаздываешь. Иди в ванную и спокойно обмойся, возьми моё полотенце, твоё лучше замочить и оставить в ванной. Завтра простирнёшь и заберёшь. Девушка недоумённо кивает и подбирает с пола свой упавший «утиральник». Развернув его, потрясённо замирает заметив следы от «консуммации», а потом начинает растерянно причитать.

— Матерь божья! Да как же это так-то? Я же… Мы же… да он же… пять лет уже!

Мне немного смешно, но подлым обманщиком и совратителем себя не считаю. «Не виноватая я, он сам пришёл!» Вполне актуальная фраза и для меня, только пару слов поправить.

— Агнешка! Поговорим завтра, а сейчас быстренько иди и обмойся. У тебя времени совсем не остаётся! — что ни говори, а голова у этой «липовой блондинки» работает. Она подхватывается и заполошной несушкой летит в ванную. Спустя десять минут оттуда уже выходит строгая горничная, а мне остаётся только стиснуть зубы. Блин! Я опять её хочу!

Девушка явно замечает моё жгучее желание и на её лице появляется смущённая улыбка.

— Спокойной ночи, Мсье! — и делает шаг к двери. Но я прыжком перекрываю выход, притягиваю прелестницу к себе и жарко целую в губы.

— Спасибо тебе, Агнешка! — тут палуба слегка наклоняется, и мы непроизвольно делаем шаг в сторону спальни. Блондинка охает и начинает вырываться из моих объятий. Отпускаю встревоженную девушку и смеюсь:

— Да это не я тебя удерживаю, это лайнер не хочет тебя отпускать. Видишь, как мы его раскачали? Ему понравилось! — Агнешка облегчённо смеётся:

— Да вы шутник Мсье, это шторм начинается! — закрыв за девушкой дверь каюты с облегчением падаю в кровать. Притягиваю к себе подушку и вдыхаю аромат женщины. Моей Женщины! Хрен кто меня утром на завтраке увидит, да и учения пассажиров тоже пусть идут в баню. Куплю у Магнуса справку об экзамене, или что там выдают? Нам с ним не привыкать!

— «Какая сволочь стреляла!» — первая связанная мысль при пробуждении. Но не в том смысле, что меня разбудил грохот выстрела, а в том, что и мне бы сейчас не помешал тот дробовик, из которого дробь «кучно пошла». За приоткрытым иллюминатором с утра пораньше какой-то «селезень» во всю раскрякался подманивая уточек. Поминая всех пернатых «незлобивым, добрым словом» встаю с кровати раскрываю шторки и любуюсь на панораму утреннего моря. Вообще-то рассвет наступил уже давно, но я-то планировал встать гораздо позже. На часах двадцать минут седьмого, но теперь уже не усну. Делать нечего, иду в ванную.

Сижу в гостиной, пью газировку и закусываю конфетой. Кофе с булочкой в ресторане заказать постеснялся. Как-то вот не привык к такому «барству». Надо бы у Агнешки поинтересоваться, как обслуга к таким неурочным заказам относится. Вспомнив свою горничную, непроизвольно расплываюсь в довольной ухмылке. Вот же чертовка! Оставила на полочке подзеркальника свою подвязку для чулок. Вряд ли просто забыла, скорее «пометила территорию». Но какая же она всё-таки симпатичная! А её манящие серые глаза в обрамлении густых пушистых ресниц это вообще чудо.

В своей прошлой жизни я таких искрящихся глаз как-то не встречал. Возможно от того, что дальтоники просто не в состоянии заметить подобной красоты? Или для того, чтоб в глазах девушки ярко замерцали звёздочки нужно особое состояние её души? Не зря же говорят «Если в глазах твоей любимой сверкают и искрятся огоньки, то возможно тараканы в её голове что-то празднуют!» Надеюсь, праздник у них удался. Шумно вздыхаю и прислушиваюсь к распевке за стеной каюты. Хм, а голос-то однако знакомый! Вот только что он здесь и сейчас делает? А чего гадать? Пойду и спрошу!

Мдя… это я погорячился, выйдя на палубу в трусах, халате и тапочках. С утра довольно свежо! Поплотнее запахнувшись в халат, двигаюсь в сторону Маэстро, что устроил мне раннюю утреннюю побудку. Не доходя шагов пятнадцати, присаживаюсь в шезлонг и прикрыв глаз прислушиваюсь к тренировке вокала. Мне бы вот тоже не стоило запускать свои занятия голосом. В Париже я на него очень даже рассчитываю, так что с завтрашнего дня и займусь… напротив своей каюты. А этот «ранний птах» пусть ищет себе «другой кустик». Два соловья на одной ветке не поют!

Задумчиво смотрю в спину певца и пытаюсь вспомнить, что же я о нём знаю? В общем-то немного. Земляк (по Одессе), воевал на первой мировой, был ранен. Когда выздоровел, оказался на территории Румынии. Перебивался с хлеба на воду, перепробовал множество профессий, но в итоге стал певцом. К пению имел склонность и способности с детства, вот и пригодилось в трудный час.

С успехом гастролировал по европейским странам, в Германии записаны первые граммофонные пластики с песнями. Но настоящая слава и популярность придут только через год-полтора, когда в Европе появятся первые пластинки с его песнями, записанными в Англии на студии «Columbia».

В Союзе у официальных лиц и их подпевал из культпросвета всегда вызывал зубовный скрежет и считался «кабацким» певцом. Ну, мне-то это хорошо знакомо, самого чуть из института не попёрли за «ресторанную» музыку. Но в Одессе уже довольно популярен из-за своих первых пластинок, завезённых контрабандой. И вскоре будет популярен во всём Советском Союзе, как бы ни скрипели зубами советские и партийные чиновники. Одесса никогда не ошибается.

Мощная харизма, чувство стиля, римский «профиль», весёлый нрав и просто обаятельный характер при мягком проникновенном голосе сделали этого темноволосого красавчика любимчиком женщин. Чем он вовсю и пользовался, не стесняясь и не оглядываясь даже на присутствие жены. Так уж получилось, что основные факты о певце я знаю только по анекдотам, ходившим в наших компаниях, да по телесериалу «Пётр Лещенко. Всё что было…». И вот неожиданно судьба свела нас на одном корабле в круизе по средиземному морю. Поистине… Чудны дела твои, Господи!

— Да что ж ты так уставился в мою спину? Тебе там шо, мёдом намазано, что ли? — вполголоса бурчит мой «визави» прервав распевку. Отпив воды из стакана, полощет рот и сплёвывает за борт. Что интересно, он всё время стоит ко мне спиной и когда успел заметить моё появление для меня остаётся полной загадкой. Ну что ж, моё присутствие здесь обнаружено и дальше скрывать своё прибывание не вижу смысла. Поднимаюсь с кресла и иду в его сторону.

— И Вам доброго утра, Пётр Константинович!

Лещенко оборачивается и недоумённо смотрит на меня.

— Русский?

— Более того, в некотором роде Ваш земляк! Извините за вторжение, не ожидал что кто-то с утра пораньше займёт место, которое я облюбовал для себя. — а что? Точки над «и» и границы территории надо обговаривать сразу.

— Ну вы и нахал, молодой человек! — бровь Маэстро иронично ползёт вверх. — Хотите сказать, что выкупили часть палубы на этом лайнере?

— В некотором роде, да. — небрежно указываю рукой на раскрытый иллюминатор. — Извольте видеть, моя каюта. И с утра тоже занимаюсь распевкой. Согласитесь, глупо куда-то уходить от своей каюты в другое место, откуда могут и попросить. — мой намёк более чем прозрачен и Лещенко ощутимо напрягается. Обострять ситуацию не хочу и предлагаю компромиссный вариант. — Впрочем если вам нравится заниматься вокалом именно здесь, то можете приходить к семи утра. Часа мне вполне достаточно. Но с утра я привык быть первым.

И всё-таки Маэстро разозлился:

— Видите ли, молодой человек, я тоже не люблю быть вторым. Но Бог с Вами, не больно-то и нужно мне «Ваше» место. Обычно я распеваюсь у себя в каюте, но сегодня у меня в номере… впрочем, это неважно. Прошу простить великодушно что по недоразумению нарушил Ваши сегодняшние планы. Предыдущие пять суток каюта пустовала, вот и не принял во внимание открытый иллюминатор.

Лещенко собирается уходить, но вдруг приостанавливается.

— Извините за бестактный вопрос. Вы сказали, что я ваш земляк и к тому же знаете моё имя. Но вот что-то я совершенно не могу вспомнить, где бы мы с вами могли встречаться в Бухаресте? Если вы не пошутили насчёт распевки, то у кого вы учитесь?

— Простите, но поверить в то, что в столь юном возрасте вы уже поёте, я не могу. К тому же не сильно преувеличивая могу сказать, что я знаю большинство успешных певцов Румынии, да и со многими зарубежными именитыми певцами знаком. Но вот Вас я совершенно не припоминаю! Не удовлетворите моё любопытство?

— От чего же не удовлетворить? — усмехаюсь наивной попытке Маэстро мелко отомстить мне, ткнув носом в мой статус и показать, что я по сравнению с ним — «ты — никто и звать тебя — никак». — Своим земляком считаю Вас по той причине, что сам я из Одессы. Так что Вы правы, в Бухаресте мы с Вами встретиться никак не могли. Но моя учёба давно в прошлом.

— Учился в Одесском Муздрамине. Вокалу у Юлии Александровны Рейдер, Фортепиано у Базилевич Марии Михайловны, искусство оперного дирижирования мне преподавал Григорий Арнольдович Столяров, теорию и композицию осваивал под руководством Николая Николаевича Вилинского. Кстати, именно по его рекомендации еду в Париж к профессору Полю Дюка́. По направлению Муздрамина буду два года совершенствоваться в теории композиции в Парижской Консерватории.

— Хотя по образованию я оперный дирижёр, но последние пять лет был музыкальным руководителем ВИА «Поющая Одесса» Одесской филармонии, но вряд ли Вам знакомо это название. Ансамбль гастролирует только по Украине, хотя сейчас идут переговоры о гастролях ансамбля по Советскому Союзу и о записи наших песен на грампластинки.

— Этим занимается наш импресарио и директор ансамбля Фляйшман Мендель Иосифович. — перечислением моих именитых педагогов и своих регалий я пытаюсь небрежно поставить Лещенко «на место», но моя попытка неожиданно с треском проваливается.

— Что? Мендель жив? Или это просто однофамилец? — Пётр Константинович отчего-то возбуждён. — Скажите, а у него нет признаков ранения груди? — да уж… похоже мир тесен.

— Да, у него было такое тяжёлое ранение, но он выжил. И сейчас чувствует себя вполне прекрасно, иногда даже поёт в концертах. — Лещенко радуется как ребёнок.

— Так мы же с ним служили в одном полку и были дружны! Его ранило неделей раньше меня и вначале эвакуировали в полевой госпиталь, после чего отправили в Одессу. А затем и меня ранило, но я оказался в Кишинёве, с тех пор не слышал о нём и все следы затерялись.

— Послушайте! Нам обязательно надо встретиться и поговорить! Ох! Простите мою забывчивость. — Маэстро протягивает мне руку и представляется: — Лещенко Пётр Константинович, импресарио, певец и композитор! — улыбаюсь в ответ и пожимая руку тоже представляюсь:

— Лапин Михаил Григорьевич — композитор, дирижёр и певец! — Мы оба хохочем, и я предлагаю:

— Пётр Константинович, Вы более чем в два раза старше меня по возрасту. Прошу вас называть меня просто Михаилом или Мишей. А то мне даже как-то неудобно перед вами. Вы в самом расцвете своих творческих сил, талантливый, известный всей Европе Маэстро, а я всего лишь дебютант только начинающий свой долгий путь к вершинам музыкального Олимпа. — вижу, что маэстро польщён.

Он согласно кивает и по-дружески хлопает меня по плечу.

— Ну, что делать будем Миша? Такую встречу отметить надо, да и поговорить найдётся о чём! Предложения есть? — сразу оговариваю «рамки встречи».

— Пётр Константинович, у меня строгий режим, который я нарушать не хочу. Подъём в шесть утра, отбой в десять вечера и кроме двух бокалов вина в течение дня я себе более позволить не могу. А предлагать лучше Вам, я слабо ориентируюсь на этом корабле. Ещё и суток не прошло, как я здесь.

— Режим? Фу, какая гадость! Скучно Вы живёте, Миша! — Лещенко как-то иронично и одновременно брезгливо кривит губы. — В юности надо совершать неразумные поступки и просто наслаждаться жизнью. Брать от неё всё и полной мерой именно сейчас, пока Вы молоды и здоровы, а «режим» вам пропишут в старости, ваши заботливые доктора и докучливые хвори.

— Но не стану отвращать вас от ваших привычек и навязывать свои. Предлагаю после обеда встретиться в музыкальном салоне. У меня будет репетиция, заодно познакомлю с музыкантами, сопровождающими меня в гастрольной поездке, и может вы нам что-нибудь сыграете своё? Интересно послушать, какая музыка сейчас звучит в Одессе! — на этом мы раскланиваемся и расстаёмся.

Несмотря на все мои ожидания Агнешку в каюте не застал. Но кровать оказалась уже заправлена, стол прибран и её «утиральника» в ванной тоже не обнаружил. Хмуро оделся и к восьми часам пошёл на завтрак в ресторан. Лещенко уже был там в шумной компании поклонников и поклонниц.

— Миша! Идите к нам! — и что делать? Хотел по-быстрому перекусить и вернуться в каюту, но видимо не судьба.

— Дамы и господа, прошу минуточку внимания! Имею честь представить Вам молодое дарование из Советской России. Прошу любить и жаловать — Михаил Лапин, композитор и певец из Одессы! — мне остаётся только снять шляпу и вежливо со всеми раскланяться. Лещенко шутливо указывает своим оживившимся сотрапезникам на меня рукой, а затем мне на свободный стул у своего стола.

— Присаживайся, Миша. — передаю трость и шляпу подскочившему гарсону и усаживаюсь на указанное мне место. Открываю меню и быстро выбираю яичную запеканку, сырую нарезку, булочку и кофе. Услужливый официант тут же испаряется и через пять минут я уже приступаю к завтраку. Маэстро явно с утра уже немного «навеселе», впрочем, как и вся его компания. Пётр Константинович искрится весельем, вовсю шутит и явно чувствует себя прекрасно, в отличие от меня.

Быстро расправившись с завтраком, собираюсь уходить и взглядом ищу официанта, чтоб расплатиться.

— Ну куда же Вы, Михаил? — Лещенко вальяжно откинувшись на спинку стула, одной рукой расслабленно со спины приобнимает свою соседку и поглаживает её оголённое плечико, а в другой держит небольшую рюмку с водкой. — Мы так хотели с вами поговорить! Зачем же Вы нас покидаете?

— Пётр Константинович, прошу меня извинить, но мне надо освежиться, к тому же у меня запланированы ещё какие-то учения для пассажиров. Вчера об этом был предупреждён обер стюардом неоднократно, неудобно опаздывать. Кстати, хотел Вас поправить, я не из Советской России. Одесса находится на территории Советской Украины. Вы не подскажите как мне удобнее рассчитаться с официантом?

— Пустое! — Лещенко небрежно взмахивает рюмкой, чуть не расплескав водку. — Вы сегодня за столом мой гость, так что не извольте беспокоиться. Тем более, что оплата моего стола за счёт моих нанимателей. — на его лице появляется лёгкая ухмылка. — А что касается ваших… территорий. Так для нас, бывших российских подданых, Россия была, есть и навсегда останется Империей.

— И никаких «Советских Украин» там для нас нет. И пусть сейчас Россию-матушку разодрали на удельные княжества, мы, бывшие верноподданные, истово верим что она возродится и вновь станет Великой Империей! — э-э-э, батенька… Да Вы Пётр Константинович оказывается махровый империалист! Принимаю шляпу и трость от гарсона и раскланявшись покидаю компанию.

До десяти часов промаялся бездельем, Агнешка так и не пришла, что определённо начинает меня напрягать. Затем на полчаса отвлёкся на «учения». Усатый и пожилой дядька в морской форме показал, как правильно надевать спасательные жилеты и разъяснил порядок и очерёдность посадки в шлюпки. Фиг знает, пригодится ли это мне, но слушал с интересом. После «учений» полчаса пометался по каюте и вконец озверев вызвал по телефону «обер-полицмейстера» Магнуса.

— Мсье Лапин, Вы меня вызывали? — Магнус как всегда свеж, подтянут и спокоен как удав, чего нельзя сказать обо мне.

— Да, вызывал. Я приготовил для Вас список прессы. — протягиваю ему листок и небрежно интересуюсь: — Вы не подскажите, как я могу вызвать свою горничную? — стюард прячет в карман мой заказ и усмехается.

— Если Вы имеете в виду фройляйн Агнесс, то никак, если у Вас с ней нет других договорённостей.

— Горничным запрещено без причины входить в каюты и беспокоить пассажиров, да и работы у них много. В случае необходимости можете вызвать дежурную горничную, для этого есть звонок. — обер показывает на кнопку вызова возле телефона. — Я могу быть свободен? — киваю и закрыв за стюардом дверь впадаю в мрачную меланхолию. А друг она передумала и больше не придёт?

Решаю сходить в библиотеку, но тут понимаю, что не знаю, как туда добраться. Рассматриваю на схеме корабля расположение помещений и прихожу к выводу что в первый раз без провожатого мне не обойтись. В этих переходах я просто заплутаю! Озадаченно чешу затылок, опять вызывать Магнуса? Да как-то неудобно мужика всё время по пустякам дёргать. Нажимаю на звонок вызова дежурной горничной и через пять минут любуюсь на ещё одну сексапильную барышню.

— Мсье меня вызывал? — горничная представляется Эльзой и вопрошающе на меня смотрит. А вот взгляд-то достаточно откровенный, несмотря на вполне невинный вид. Глазки так и стреляют по мне. И опять этот запах духов! Да они тут что, все поголовно Шанелью душатся? С трудом перебарываю своё желание затащить очередную красотку в постель и сообщаю о своей проблеме.

— О! Ничего страшного, если Вы пожелаете, то я Вас туда сопровожу! — и кокетливо вздыхает: — Иногда дежурство бывает такое скучное что просто не знаешь, чем себя занять! — и вновь подвергаюсь интенсивной стрельбе глазками на поражение. Как бы там ни было, но обстрел я пережил без потерь и ранений. Спустя десять минут блужданий по лестницам и переходам мы подходим к библиотеке и долларовая купюра меняет своего владельца.

— Элизабет, что ты здесь делаешь? — поворачиваюсь на голос и вижу дородную женщину лет сорока в знакомой униформе. Эльза делает глубокий реверанс и почтительно сообщает, что по просьбе «Мсье Лапина» сопровождала последнего в библиотеку. — Ты должна была вызвать дежурного стюарда! Тебе что, больше заняться нечем? Немедленно вернись на свой пост! — Эльза тут же шустро уносится назад.

— Извините Мсье Лапин, за это небольшое недоразумение, но с этими девчонками по-другому разговаривать никак нельзя. Стоит им увидеть симпатичного молодого мужчину, как у них в голове тут же начинает гулять ветер и они напрочь забывают о своих обязанностях. А Вы, Мсье Лапин — красавчик, этого у Вас не отнять. Вот и льнут к Вам эти наивные простушки. Да Вам видимо к этому не привыкать! — «Толстая Марта», а никем другим эта женщина просто и быть не могла, неожиданно мне добродушно улыбается и извинившись уходит по своим делам.

Библиотека оказалась большой и выбор книг был на любой вкус. Но меня интересовали в первую очередь финансовые издания и, к своей неописуемой радости, набрёл на настоящее сокровище. При библиотеке находился архив периодической печати за последние пять лет, я с головой зарылся в него, не заметив как пролетело время до обеда.

С досадой отложив изучение документов до следующего раза натыкаюсь на изучающий взгляд библиотекаря. Понимая, что могу утонуть в этом ворохе информации на удачу решаю попросить помощи у этого совсем уж пожилого, а скорее на мой циничный взгляд откровенно старого «архивариуса». И не прогадываю. Гер Фишер оказался кладезем полезной информации и оказывал мне неоценимую помощь на протяжении всего последующего плавания.

Бухгалтер в прошлом и библиотекарь ныне, живо интересуется финансами и сам понемногу инвестирует свои небольшие средства в акции и ценные бумаги. Причём инвестирует удачно. На мою скромную просьбу сделать мне небольшую подборку наиболее перспективных с его точки зрения компаний и получив в задаток пять долларов он на следующее утро выложил передо мной такую «аналитику», что я только молча развёл руками и тут же «премировал» добровольного помощника полноценной десяткой.

На протяжении всего остального плавания ежедневно работал в библиотеке с девяти часов утра и до двух часов дня при необходимости обращаясь к геру Фишеру. К концу своего путешествия у меня уже были две большие тетради, заполненные убористым почерком. С кратким анализом современного состояния мировых фондовых рынков и перспективами роста и развития интересующих меня предприятий.

В первую очередь моё внимание привлекали европейские компании перспективные в плане краткосрочных вложений. По вполне понятным причинам срок этих вложений не должен был превышать пяти-шести лет. А вот американские уже интересовали как возможность вложиться в долгосрочные инвестиции. Где бы теперь только найти господина Корейко для стартового капитала?

Обедал опять в компании Петра Константиновича. На этот раз прежнего ажиотажа и шумихи за столом не было, да и сама обстановка в компании немного гнетущая. Лещенко явно не в духе. Немного оживился только когда я рассказывал о своей учёбе в Муздрамине, да искренне похохотал над моим «приключением с исключением», после чего покровительственно похлопал меня по плечу и сочувственно произнёс:

— Да, Миша! Я тебя понимаю. Самого прозвали «кабацким певцом». Но что поделать, если народу нравятся именно такие песни и он готов за это платить? Идти на поводу у этих «высоконравственных моралистов»? Да боже меня упаси! Пусть сначала сами запишут несколько патефонных пластинок и попробуют их продать. Если это у них получится, вот тогда пусть поучают и читают морали!

После обеда пошли в музыкальный салон и тут мне становится понятным мрачное настроение Петра Константиновича.

— Жорж! Ну как ты мог порезать себе палец? Подлец! Да лучше бы ты совсем зарезался насмерть! — голос Лещенко дрожит от негодования. Лысый пианист с перевязанной ладонью и опущенной головой стоит перед Маэстро и чуть не плачет.

— Пётр Константинович, да я сам не понял как. Лизи случайно столкнула со стола бокал, я всего лишь хотел его поймать, а он возьми и лопни в руке! Простите, Пётр Константинович, больше этого не повторится!

— Конечно, не повторится… потому что ты уволен! Не умеешь пить, не берись! Лизи ему виновата! А ты подумал, где я теперь посреди моря найду ещё одного такого идиота? Господи, с кем мне приходится работать! — Лещенко трагически складывает руки в молитвенном жесте и смотрит в потолок. — Я не могу одновременно играть на рояле и петь! Тебе это понятно?

— И заменить рояль аккордеоном тоже невозможно! Ты хоть понимаешь, что своей неуклюжей выходкой поставил под удар всю нашу гастрольную поездку? Да наши наниматели выкатят нам такую неустойку, что мы по миру пойдём! — маэстро садится за стол, опирается на него локтями и обхватив голову руками тоскливо стонет: — Что ж теперь делать-то?

— Пётр Константинович, а в какое время у вас концерты? Может я смогу на две недели подменить вашего пианиста, а за это время у него и рука подживёт? До Пирея я вообще-то не сильно занят, могу помочь, если что? — Лещенко отрывает голову от рук и печально смотрит в мою сторону:

— Миша, Вы же музыкант! Как можно такое предлагать? Вы же совсем не знаете моего репертуара.

— А на репетиции у нас совершенно нет времени. Я пою для публики каждый вечер во время ужина. С семи и до девяти, но публика привередлива, иногда приходится бисировать. И репертуар у нас каждый вечер разный. Этот растяпа со мной уже шесть лет и мой репертуар знает хорошо, а Вы? Нет, это решительно никак невозможно! — и маэстро вновь роняет голову на руки.

— Хм, а Вы, Пётр Константинович, недооцениваете свою популярность. В Одессе Ваши пластинки из-под полы улетают как горячие пирожки с лотка у бабы Маши на Привозе. Влёт! И Ваши песни звучат из каждого утюга и примуса. Да и подражателей у вас хватает, вот только Вашего голоса у них нет! Да чего мы тут гадаем? Пишите свой репертуар, будем пробовать! — я и сам загорелся своей идеей. Репетировать всё равно где-то надо, а с Лещенко… Это же такой мастер-класс! Кто и где мне ещё что-то подобное предложит?

Снимаю пиджак, вешаю на спинку стула и иду к роялю. В полной тишине сажусь за клавиши, разминаю кисти… ну, понеслось! «Стаканчики гранёные упали со стола…» Ко мне тут же присоединяется скрипка и контрабас, спустя пару тактов слышу голос саксофона, роялю начинают подпевать баян и труба и наконец весь оркестр во всю наяривает заводную мелодию.

Заканчиваем играть и ждём вердикта Маэстро. В полной тишине раздаются редкие хлопки ладоней.

— Браво, Миша! А что ещё можешь? «Всё что было» сумеешь? — не удержав ухмылки пародирую неизвестного в этом времени алкоголика.

— Огласите весь список, пожалуйста!

— Ну Миша, если выручишь, век не забуду!

Лещенко начинает накидывать список песен сразу напевая слова первого куплета. Хм? А не все песни из его репертуара мне знакомы. Напротив таких песен ставим галочку, но я успокаиваю маэстро, что успею их разучить на следующих репетициях. Отобрав три десятка хорошо знакомых мне песен, начинаем репетицию. Естественно, не все они сегодня будут исполнены, но надо быть готовым к импровизациям.

В последующем я убедился, что у Маэстро нет чётких установок на предстоящее выступление и репертуар во многом зависит как от его настроения, так и от публики в зале ресторана. Перед самим концертом убедительно прошу Петра Константиновича не афишировать меня как «нового» или «советского» пианиста. К чему вообще привлекать излишнее внимание публики к моей персоне? Это может мне «аукнуться» в Союзе. А так… кто вообще обращает внимание на оркестрантов? Публика видит только солиста! Лещенко серьёзно на меня смотрит и клятвенно заверяет что подлости от него я могу не ждать.

Для меня было не в новинку выступать перед жующей публикой и это меня ничуть не смущает. Всё-таки хорошую школу я прошёл в Одессе выступая и перед нэпманами, и перед отдыхающими. Теперь вот и перед буржуями-капиталистами выступать буду. А что? Жуют-то и чавкают люди везде одинаково, этим меня не удивишь и не смутишь. И мы начинаем концерт.

Если в начале выступления Маэстро ещё немного нервничает и оглядывается на оркестр, то к середине разошёлся и выдаёт такой драйв, что я в изумлении только качаю головой. Как он держит публику! Она даже жевать забывает… Настоящий Мастер! Особенно удаётся финал. Я прикрываю глаза и слушая певца с ностальгией вспоминаю своё время и тот фильм, в котором впервые узнал о Лещенко много нового.

Концерт заканчивается почти что в полдесятого вечера. Как не уговаривают меня музыканты и Пётр Константинович, на ужин я не остаюсь. Режим-с! И, несмотря на ехидные подколки, что я так могу и ноги протянуть, быстро ретируюсь в свою каюту. Успеваю только душ принять, да дольку апельсина в рот закинуть. И тут приходит Она! Я почувствовал её приближение ещё за пару секунд до того, как услышал стук в дверь. Открываю и вижу смущённый взгляд и алеющие щёчки. Агнешка хочет что-то сказать, но я беру её за руку и просто рывком затаскиваю в каюту, закрываю рот поцелуем, а затем подхватываю на руки и несу в спальню. Хватит с меня этих разговоров.

Мы умиротворённо лежим в кровати и отдыхаем. У девушки целомудренно сдвинуты ноги, чуть приоткрыты припухшие от поцелуев губки и закрыты глаза. Левая рука у меня под боком и машинально гладит мне спину, а правая обессиленно откинута вверх на подушку. Опираясь на правую руку, немного нависаю над Агнешкой и слегка закинув колено на бедро девушки, нежно трогаю подрагивающий сосок губами, вторую грудь ласкает моя рука. И с чего это я вчера так скептически к ним отнёсся? Вполне себе симпатичные и очень даже привлекательные холмики. Я слегка прикусываю сосок, Агнешка вздрагивает, чуть слышно стонет и опять начинает возбуждаться.

Как у нас сегодня прошёл первый секс ни я, ни она, похоже так толком и не поняли. Всё было в спешке. Её одежда так и валяется у кровати, как и «утиральник», как-то не того было. Начинаю ласкать пальцами рыжеватый треугольничек, и девушка окончательно возбуждается. Наваливаюсь на неё, и какое-то время в каюте слышны только наши поцелуи, обоюдные стоны да прерывистые всхлипы. К пику мы подходим одновременно. Надеюсь, что на прогулочных палубах в этот поздний час никого нет. Боюсь, что закрытые иллюминатор и дверь каюты служат слабой преградой для громкого и сладострастного стона моей девушки. Вновь обессиленно замираем, и Агнешка счастливо утыкается носом мне в грудь.

Лёжа на моём плече, она что-то увлечённо рисует пальчиком на моей груди и беспричинно улыбается. Нам обоим хорошо и это прекрасно.

— Мсье, а вы меня обманули! Я не могу быть Вашей первой женщиной. У вас такой опыт, что вряд ли может быть у девственника. Признайтесь, у Вас уже было много женщин до меня? — девушка замирает в ожидании ответа. Господи! Да эти красотки во всех мирах одинаковы! Я улыбаюсь, и глядя в большие серые глаза, отрицательно качаю головой.

— Агнешка, клянусь, в этом мире ты у меня самая первая и единственная! — девчонка отчего-то облегчённо вздыхает, улыбается и нежно целует меня в плечо.

— А ты меня тоже обманула! — глазки моей девушки удивлённо распахиваются.

— В чём? Уверяю Вас, мсье, что и думать об этом не могла! — я ухмыляюсь и щекочу пальцами взлохмаченный лобок.

— В этом! Ты не блондинка, ты рыжая! — девушка опять краснеет.

— Мне никогда не нравился цвет моих волос. Я не рыжая и не блондинка, а какая-то серединка на половинку. Подмышки и… там, рыжие, а голова светлая с рыжим оттенком. Вот и крашусь в блондинку. — девушка на минутку замолкает и затем произносит. — Вот у Вас, мсье, красивые волосы. Вроде бы и блондин, но оттенок медовый. Не то, что у меня!

— Агнешка, давай договоримся, что когда мы наедине, называй меня просто по имени — Мишель. А то чувствую себя так, словно я старый и дряхлый господин, а ты, моя нерадивая служанка. — Агнешка тут же по-турецки садится на кровати, плотоядно облизывает губы и, склоняя голову, улыбаясь произносит:

— Я буду очень покорной и послушной служанкой! — ах так? Подхватываю искусительницу под ягодицы и усаживаю на себя. Позу «всадница» мы ещё не пробовали! Глаза у девушки распахиваются в изумлении, видимо, о таком она даже и не догадывалась. Но ученицей оказывается способной, и вскоре каюта вновь оглашается её иступлёнными криками наслаждения.

Мы снова лежим, и девчонка опять что-то на мне рисует.

— Агнешка, а можно тебе задать нескромный вопрос? — девушка чуть колеблется, но согласно кивает. — А как так получилось, что у тебя был мужчина, но ты осталась девственницей? Он что, был извращенцем? — девушка опять заливается стыдливым румянцем.

— Что Вы! Мой жених был нормальным парнем. Мы были помолвлены, и он очень настойчиво добивался моей близости, но я была против. Это неприлично делать до венчания, тем более я была очень юной, набожной… и боялась этого. Мы должны были обвенчаться осенью, вот я себя и соблюдала.

— Янек был матросом на углевозе и вот однажды накануне рейса он пришёл сильно выпившим и сказал, что нам надо поговорить. Отца и матушки дома не было и, на свою беду, я впустила его. А он начал распускать руки и потом вообще потерял разум и начал домогаться меня силой. Он был очень сильным парнем я не смогла долго сопротивляться. Это было ужасно! Он порвал на мне платье и панталончики, уронил меня на пол и засунул свой отросток между моих ног как я ни старалась этого не допустить. Я сжимала свои ноги так сильно как только могла, а он продолжал на мне ёрзать и елозить пока не стёр мне весь лобок в кровь.

— А потом всё закончилось, я убежала в ванную закрылась там и горько плакала по своей порушенной чести. Не такой я представляла нашу первую близость затем долго мылась, стараясь отмыться от всей этой грязи. Он запачкал мне все ляжки своим семенем. Но хуже того он разболтал своим дружкам что я всё-таки ему уступила и теперь его женщина. Он грозился убить любого, кто только на меня посмотрит в его отсутствие, а я молилась, желая ему смерти. Дура! Он ушёл в море и не вернулся. Никто не вернулся. На Балтике был жестокий шторм, и многие в тот день осиротели. Люди считали, что это море взяло их мужей и сыновей, но я-то знала, что это я всех погубила своей нечестивой молитвой.

— А моя репутация в городе была запятнана. Я только что окончила женскую гимназию, мне было всего семнадцать лет, но меня никуда не брали даже служанкой, кому нужна порченая прислуга? Отец упросил своего знакомого и тот устроил меня горничной на пассажирский пароход. Вот так и хожу в рейсы уже пятый год. Сначала было трудно привыкнуть. Начинала с третьего класса, а там такой подлый народ бывает, что изнасиловать могут. Но я истово молилась своей покровительнице, и она заступилась за меня. Потом была палуба второго класса, первого и вот уже второй год как я горничная на палубе Люкс! — в голосе Агнешки явно проступили горделивые нотки.

— Но Агнешка, вы же регулярно проходите медицинские осмотры. Неужели врач тебе не сказал, что ты девственница?

— А я и не спрашивала. Мужчина был, боль и кровь были и мужским семенем всё было залито. Всё было так как и должно быть в этом случае. Разве я могла сомневаться? Тем более знаете сколько нас горничных на корабле? Много! Так что там не до разговоров. И стыдно к тому же.

— И что? Ты разве сама себя никогда не трогала? — девушка опять смутилась.

— В детстве да, трогала. Но матушка как-то это заметила и отхлестала меня розгами. Этого делать нельзя. Рукоблудие есть смертный грех! С тех самых пор я никогда себя больше не трогаю.

Да-а-а! Суровые тараканы в голове у этой «блондиночки»! Один козёл даже толком не понял по пьяни, вошёл он в вагину или так и «ездит по верхам», но свой язык распустил и жизнь девчонке сломал. А эта «блондинка»… самая настоящая блондинка и есть! Ну и времена, даже «википедии» с картинками нет, для таких вот… даже слов не найду!

— А что ж ты со мной согласилась переспать? Если так себя блюла все эти пять лет? — но Агнешка не отвечает на мой вопрос, а хмурится, встаёт и тянется за одеждой.

— Стой! Сначала иди в ванную, время у тебя ещё есть. И прости меня за этот неуместный вопрос. Я не хотел тебя обидеть или задеть. Это вообще не моё дело.

Я обнимаю девушку и нежно целую в шейку.

— А сегодня ты Шанелью не пахнешь…

— Сами виноваты! Если бы я знала, что Вы меня сразу не погоните в ванную, то попросила бы у Элизки разок пшикнуться её духами, уж от десяти центов я бы не обеднела!

— Так это что, не твои духи?

— Да вы что? Мсье, знаете сколько они стоят? Я себе такого позволить не могу. Это Элизка-вертихвостка может себя баловать да на нас наживаться. Постоянно возле богатых пассажиров крутится. Мне уже рассказали, что она и перед Вами свой хвост распушила. Наверное и в кровать к Вам уже залезть мечтает. Или иным способом удовольствие доставить.

— Она это умеет! Курва-лярва! — голос девушки становится злым и ревнивым, крылья носа гневно трепещут и щёчки раскраснелись. Как успокоить девушку я знаю, вот только времени у нас на это нет. Поэтому просто нежно обнимаю, целую в припухшие губки и ласково шепчу на ушко, что она у меня самая красивая на этом корабле и мне другой не надо. И завтра жду только её. Вроде бы немного успокоил.

Утром спрашиваю у гера Фишера, где на корабле можно приобрести парфюм. И получив инструкции перед обедом захожу в магазин. Да! На корабле есть настоящий магазин с кучей павильончиков, конечно не гипермаркет, но тут можно приобрести всё, включая одежду. Меня интересует парфюмерия и отыскав этот салон приобретаю для своей женщины флакончик духов. Надеюсь не подделку, за такую-то цену должны продавать только эксклюзив.

Блуждая по павильончикам натыкаюсь на ювелирную лавку и выбираю для Агнешки небольшую золотою подвеску с изображением её покровительницы — Ченстоховской Божей Матери. Пароход-то польский, вот и неудивительно что в лавке нашлась одна подобная вещица. На обратной стороне подвески прошу сделать гравировку в виде моего вензеля с перстня и подобрать изящную цепочку. Обошлось ненамного дороже духов. Зачем потратился? А вот просто захотелось побаловать девушку. Лещенко прав, пока молод надо наслаждаться жизнью и совершать неразумные поступки.

Зато вечером был вознаграждён сторицей и заласкан до полусмерти. Подвеску я пока приберёг, решив подарить её чуть позже, но хватило и духов. Боже, как эта девчонка искренне радуется подарку, даже всплакнула. Оказывается, что ещё никто и никогда не делал ей никаких подарков, даже родители. Строгие и бережливые до скупости. Каждая марка, а затем и каждый злотый были на счету, но денег почему-то всегда не хватало.

Агнешка берегла каждый доллар и франк, перепадавший от щедрот пассажиров. Тем более, что у неё в семье горе, недавно умер от пневмонии отец. Мать осталась одна, и Агнешка решила вернуться в Гданьск к матери. Вот и причина того, что она ко мне пришла. Девушке банально нужны деньги на первое время. Рекомендации ей дадут самые положительные, но удастся ли сразу устроиться на работу никто не гарантирует.

Мой Круиз как-то незаметно обрёл свой график и вошёл в рабочую колею. С утра распевка, затем завтрак и работа в библиотеке. Обед и репетиция, затем короткий отдых, концерт и ужин в номере. По моей просьбе посуду после ужина забирают утром, и никто не возмущается. Агнешка объяснила, что персонал рад любому поводу заработать лишний доллар. И раз клиент готов платить чаевые дважды, утром и вечером, то они это только приветствуют. И теперь наш вечер с Агнешкой начинался с лёгкого ужина. Всё правильно, не зря же говорят: — «кто девушку „ужинает“, тот её и „танцует“».

Наши встречи после первых трёх «бурных» вечеров тоже как-то незаметно потеряли свой яростный напор и теперь больше напоминают близость двух любящих супругов. Агнешка даже немного бурчит на меня, если иногда «задерживаюсь на работе». Официант приносит судки с ужином, забирает со стола свой доллар и уходит. Агнешка, дождавшись его ухода входит в каюту сервирует стол и поджидает меня. После ужина мы идём в «опочивальню» и предаёмся радостям любви даря друг другу свою ласку и нежность. После чего лежим в обнимку, шепчем разную чепуху или обмениваемся впечатлениями о прошедшем дне.

Перед своим уходом Агнешка, алея румянцем вновь взбирается на своего «жеребца», и мы устраиваем финальную «скачку». Её явно заводит поза «всадница» и она оказывается лихой наездницей. Запрокинув голову и опираясь на мои руки, придерживающие её под грудь, девушка неспешно начинает движение бёдрами с «прогулочного шага», затем переходит на «лёгкую рысь» и постепенно увеличивая скорость и амплитуду наконец срывается в «галоп». До меня доносится только её хриплое прерывистое дыхание, чувственные стоны и судорожные всхлипы. Доведя себя до финала, она издаёт ликующий вопль наслаждения и падает в изнеможении на мою грудь.

В ярких зрачках широко раскрытых глаз мерцают звёздочки и сверкают искорки, любуюсь ими дав девушке пару минут на отдых после чего подгребаю её под себя и уже «финиширую» сам. Пальцы наших рук переплетены, тела слиты воедино и сердца гулко бьются в унисон. В этот миг кажется, что весь мир создан только для нас двоих, мы в нём одни и ничто не сможет нас потревожить. Но проходит ещё несколько мгновений, и девушка поспешно убегает в ванную. Спустя десять минут я провожаю из каюты «строгую горничную», мы страстно целуемся на прощание и расстаёмся до следующего вечера.

С музыкантами у меня установились нормальные рабочие отношения. Лещенко на репетициях блаженствует.

— Миша! Вот теперь я тебе верю, что ты настоящий дирижёр и у тебя в Одессе есть свой ансамбль. Я своих оболтусов балую, и они у меня слегка распустились, но ты их строишь как унтер новобранцев. Даже не верится, что такое может быть, но это есть!

Да, вот как-то незаметно вновь почувствовал себя «худруком». Но Пётр Константинович, естественно, главный и непререкаемый авторитет. А временно «безработный» Жорж вовсю осваивает искусство фотографа, таскаясь со своей треногой и в ресторан, и на палубу. Фотографируя Петра Константиновича везде где только можно.

— Для Истории! — как пафосно и лаконично он объясняет своё новое увлечение.

Музыканты живо интересуются моей жизнью в Одессе и вообще событиями в «советах». Что могу то рассказываю, естественно без особых подробностей. Фиг знает куда могут «утечь» мои «откровения» и как бы они в последующем не превратились в «показания». Наиграл и спел несколько своих песен, оркестрантам понравилось, но Лещенко остался недоволен.

— Миша, музыка бесспорно хороша, но текст слишком… м-м-м… глубокий! Надо что-то полегче. Думал что-нибудь взять у тебя для своего репертуара, но это — не моё. Жаль!

Действительно, репертуар у Лещенко несколько «легковесен» и местами слащаво наивен, но его искренний голос искупает все огрехи текстов, которые он иногда сам же и пишет на популярные мотивы. Выяснилась и причина «пароходных гастролей» Петра Константиновича. — Миша, мне «Columbia» предложила контракт на запись моих песен. Надо ехать в Лондон, но с женой и маленьким ребёнком это несколько проблематично и накладно. А тут предложили разовый контракт на популяризацию пассажирских рейсов новой пароходной компании. Платят более чем достойно, вот я и согласился, деньги лишними не бывают.

Однажды услышал, как Агнешка в ванной что-то весело напевает на польском языке. Попросил повторить для меня и поразился её музыкальному слуху и голосу. После долгих уговоров упросил пойти со мной в музыкальный салон для прослушивания. Чем чёрт не шутит, вдруг эта девушка будущая звезда польской эстрады? К своему сожалению и российских-то исполнителей этого времени знаю не всех, что уж тут говорить о зарубежных?

— Миша, да она просто очаровательна! Так вот значит какой симпатичный у тебя «строгий режим»? Теперь мне всё понятно! Я бы тоже бежал к такой барышне со всех ног. — Лещенко от души наслаждается смущением девушки. По моей просьбе музыканты играют пару популярных польских песенок, и Агнешка переборов смущение довольно неплохо их исполняет. Всё-таки есть что-то правильное в том, что сейчас в гимназиях преподают музыку. Это не те уроки пения, что я застал в своём времени. Сейчас к этому относятся более ответственно.

— Хм, а знаешь… по-моему совсем неплохо и голосок довольно миленький. Конечно, над ним надо ещё поработать, но что-то в нём определённо есть. Пожалуй, я бы взялся огранить этот алмаз!

— Пётр Константинович, даже не вздумайте! — я-то знаю этого «ювелира», ни одной хорошенькой юбки не пропустит. Но мне голос действительно понравился, был бы в Одессе, обязательно взял бы Агнешку в ансамбль. И не только «через кровать».

— Миша! Друзья — это святое! — Лещенко шутливо вскидывает в верх руки. Но я пожалуй дам свои рекомендации, если твоя подружка решит всерьёз заняться эстрадой. В Варшаве у меня есть несколько хорошо знакомых музыкантов. Я сегодня же напишу для них рекомендательные письма.

Неугомонный Жорж делает несколько совместных снимков «для истории», заодно и нас с Агнешкой фотографирует возле рояля в окружении музыкантов. После чего счастливая и окрылённая Агнешка покидает музыкальный салон, а я раздаю музыкантам ноты и партитуру вместе с текстом Петру Константиновичу. Это танго появится только через несколько лет и покорит весь Советский Союз, хоть и будет написано в Польше.

И совсем не чувствую себя плагиатором. Только в Союзе оно имело три (!) официальных русскоязычных текста написанных разными авторами и ничего общего не имеющих с польским оригиналом, да и музыка неоднократно подвергалась изменениям и аранжировкам. Танго стало символом предвоенной эпохи, и олицетворяло ту безмятежность и покой что сейчас царят в Европе. А в Союзе оно прочно будет ассоциироваться с последними предвоенными годами.

— Это что, Миша? — Лещенко с интересом смотрит в текст.

— Это мой Вам подарок, Пётр Константинович. Я не могу просто так с Вами расстаться. Это танго написано как раз в той манере, что Вам подходит. Надеюсь, Вы останетесь довольны, только прошу Вас не афишировать автора. Так что все права на текст и музыку принадлежат исключительно Вам! — мы начинаем репетировать. За роялем вновь сидит Жорж, прошло десять дней и его порез на пальце уже зажил.

Сегодня мой последний вечер на лайнере. Чуть ли не на коленях умоляю «Толстую Марту» дать Агнешке на сегодняшний день выходной. Предлагаю любые «отступные», но, если бы не внезапная помощь Магнуса вряд ли что получилось бы. «Солидарная» мужская поддержка помогла и очень неохотно Марта такое разрешение всё-таки даёт.

— Мальчик, ты разбиваешь девушке сердце! Ты хоть понимаешь это? — чего уж тут непонятного? Моё сердце тоже разбито, но это никого не волнует. Лёгкая интрижка, неожиданно вылилась во влюблённость, но как и в случае с Сонечкой, ничем хорошим это закончиться не может, это понимаем и я и Агнешка.

Очень выручил Лещенко. Накануне он торжественно поблагодарил меня за помощь в гастролях и «премировал» тысячей долларов. Неожиданно! Сумма исключительно большая за двенадцать концертов для безвестного пианиста. Подозреваю, что тут и оплата за мой «подарок» присутствует, да и просто красивый жест обеспеченного человека. Хотя на сибарита Пётр Константинович совсем не похож и деньги с неба ему просто так не падают. Но тем не менее отказываться даже и не думаю, деньги мне сейчас нужны.

А затем потащил смущённую Агнешку в павильон готового платья, и как она не упиралась, купил ей всё, что полагается молодой барышне. Не богатой, но и не бедствующей. Шепнул симпатичной продавщице, что она персонально получит от меня пять баксов, если оденет мою подружку модно и пристойно для посещения ресторана. Вот почти половина премии и ухнула в кассу этого магазинчика. Но я не пожалел, в этих обновках Агнешка выглядит потрясающе и совсем не походит на горничную, скорее на дочь не очень богатых родителей.

Подвеска с ликом покровительницы вызвала новый шквал эмоций. Сначала девушка обрадовалась подарку как ребёнок и просто сияла от счастья, но увидев мой вензель побледнела и захотела вернуть подвеску мне назад.

— Нельзя раздавать кому попало свои фамильные драгоценности! — она видела эти вензеля на моих «цацках» и всерьёз решила, что и эта вещица тоже из той же коллекции.

Но я был настойчив:

— Агнешка, ты подарила мне самое ценное что у тебя было, хотя сама об этом и не догадывалась. Я хочу, чтоб у тебя осталась хоть какая-нибудь память о нашей встрече и обо мне. И это мой подарок не «кому попало», а тебе, моей любимой женщине. В конце концов, это просто золото и его примет любой ломбард в любой стране. — спасибо наставлениям моей мамы. Уговорил.

А вечером мы сидим в ресторане и наслаждаемся роскошным ужином в ожидании концерта. Ужин начинается в шесть часов, но Лещенко даёт посетителям час на то, чтоб они утолили свой первый голод и только потом начинает своё выступление. Я его прекрасно понимаю, это неприятно, выступать перед жующей, а иногда и просто откровенно жрущей публикой.

К сожалению, в своей практике я не мог себе такого позволить. Нэпманы нам платили за увеселение именно во время еды, а не за сам концерт. Лещенко этого не терпит и с ним приходится считаться. Это вам не мальчик из сессионного состава, Пётр Константинович и послать может, далеко и надолго.

Маэстро в ударе, много шутит по ходу выступления, иногда подходит к своему столу, за которым сегодня вечером сидим только мы с Агнешкой, отпивает воды или шампанского и снова идёт на сцену или начинает петь прямо в зале. Вот интересно, а смогли бы так выступить в моём времени все эти музыкальные дивы и дивуны, без своих электронных суфлёров в ушах и микрофонов с усилителями? Фиг их знает, но что-то я сильно сомневаюсь на этот счёт.

— Дамы и Господа! А сейчас Премьера! Это подарок моего друга, и я надеюсь, что Вам он понравится так же, как и мне!

Я немного напрягаюсь, всё-таки у нас с Петром Константиновичем есть устный уговор и хоть он не называет моего имени, но и своего авторства тоже не стал озвучивать. Не знаю, пел ли эту песню Лещенко в моей реальности, специально этим не интересовался, но, наверное, всё-таки пел. Очень уж она созвучна его стилю исполнения, да и его голос хорошо ложится на эти слова.

А в моей реальности музыку к танго написал польский пианист и композитор Ежи Питсбургский. И первоначально оно звучало немного не так как мы привыкли слышать позднее. Да и слова к танго были совершенно другие. Новый русский текст написал Иосиф Альвек, новую аранжировку и запись на пластинку сделал дирижёр джаз-оркестра Александр Цфасман и, хотя были ещё два не менее известных текста этой песни, нам она всё же больше запомнилась в исполнении солиста этого оркестра Павла Михайлова.

После концерта мы с Агнешкой уходим ко мне в каюту и до самого утра «прощаемся».

Утром отчаянно краснея передаю Агнешке ещё пятьсот долларов «на дорогу домой и на первое время пока она не устроится». Но на самом деле мы оба прекрасно понимаем на что эти деньги. Агнешка после нашей первой встречи больше никогда не предлагала мне «это» и всерьёз опасаюсь, что она могла забеременеть.

Мы совсем не предохранялись, а осмотр у гинеколога и аборт в хорошей клинике стоят чуть меньше сотни баксов в пересчёте на марки или франки. Об этом меня просветила Лизи, подружка Жоржа. Агнешка только вздыхает, быстро целует меня и уходит. И больше её не видел. Не вышла даже проводить, хотя мне показалось, что она всё-таки стояла на прогулочной палубе, когда сходил с трапа. На всякий случай снял шляпу и помахал ей. Но ответа так и не дождался. Наверное, всё же показалось.

Заселился в «Гранд Британик». Отель знаком мне ещё по прошлой жизни, как-то останавливался тут на пару дней. Цены в моё время были «конские», да и сейчас гостиница не из дешёвых, но мне повезло. Сняли на пару с Хансом один двухместный номер на три дня, да ещё и скидку выторговал. Чем вызвал у моего «наперсника» уважительный взгляд. Это он видимо ещё не очень хорошо знает этих греков. Все цены что они запрашивают надо делить на три и от результата отнимать половину. Это и будет реальная цена и даже чуть завышена.

Торговался долго и со вкусом, эмоционально размахивая руками и сотрясая воздух громкими возгласами. Впрочем, отельер от меня тоже не отставал. Вполне натурально стонал, подпускал в голос слезливости и даже пару раз пытался вырвать у себя из шевелюры клок волос, но безрезультатно. Оба остались довольны и торгом и ценой. Наверное и скидку-то от грека получил за доставленное удовольствие, но это он на Привозе не был. Там торговаться начинают, ещё не озвучив и не услышав цены, но это сейчас, а в моё время уже как-то скучно и вяло стало. Был-то я там всего один раз и ожидаемого удовольствия от торга не получил. Везде ценники висят… никакой поэзии!

А с Хансом познакомился прямо на причале. Заприметил высокого худощавого паренька примерно моего возраста, что безуспешно пытался нанять извозчика. Извозчики-то там были, но видимо ожидали более состоятельных клиентов с лайнера, и неброско одетый тощий как щепка клиент с огромным потёртым чемоданом у них интереса не вызывал. Я подошёл, поздоровался и поинтересовался куда парень направляется.

Оказалось, что он тоже собирается снять номер в гостинице, но в Афинах впервые и города не знает. Понятливо киваю и предлагаю поехать со мной. А затем подняв два бакса громко произношу:

— Отель Гранд Британик! — и спустя час мы уже подъезжаем к отелю. На мой взгляд пешком можно было бы добраться гораздо быстрее, если бы не чемодан моего спутника. Но лошадка была такая же сонная, как и кучер и, по-моему, они на пару так и дрыхли на ходу. Но хоть немного познакомился со своим спутником.

Ханс с воодушевлением рассказывает, что живёт в Цюрихе, учится в колледже и сейчас впервые путешествует самостоятельно.

— Отец рекомендовал посмотреть на мир, пока у меня есть для этого время. Выдал немного денег на дорогу и отправил одного в путешествие по северу Африки и Аравийского полуострова. Путешествие должно было закончится в Стамбуле и оттуда уже поездом следовало вернуться в Цюрих.

— Но в Яффе я понял, что деньги заканчиваются и пора возвращаться. Вот и взял билет на «Pulaski» до Пирея. Но на корабле как-то внезапно деньги почти совсем закончились. — Ханс неожиданно краснеет и отворачивается. Я с удивлением смотрю на спутника, мне лайнер не показался очень-то дорогим. На что там тратиться? Обед в ресторане не дороже чем в других ресторанах. Развлечений кроме выступлений Лещенко не было никаких. Хотя… Я-то тоже там не мало оставил.

— Ханс, а каким классом ты ехал?

— Первым, но мне дали полулюкс за ту же цену, и я не стал отказываться. А что?

— Да нет, ничего. У тебя случайно не Элизабет была горничной? — судя по пунцовой окраске, проступившей на лице Ханса, я угадал и меня разобрал смех. — Парень, да ты не промах. Снял такую красотку! Но сдаётся мне что она тебя ободрала как липку. Сколько хоть платил за вечер? Впрочем, если не хочешь отвечать, то настаивать не стану.

— Двадцать швейцарских франков за полчаса! — я поперхнулся смехом. Нифигасе! Учитывая, что за один доллар сейчас дают три франка, а паренёк вряд ли ограничивался получасом, она раскрутила парня по полной. Я сочувственно помолчал. Когда гормоны бьют в голову, последняя отключается напрочь, по себе знаю.

— Ладно, не переживай! Деньги для того и нужны, чтоб их тратить. Будет хоть что-то вспомнить в стрости, когда красивые девушки тебя будут интересовать только с эстетической точки зрения, как букет цветов в вазе, но не более.

В номере удивляюсь запасливости швейцарца. Весь чемодан забит вещами под завязку. В итоге весь платяной шкаф занят его одеждой. Моя всего одна вешалка и та с рубашкой и галстуком. Две футболки, шорты с плавками и пара запасных носков свободно поместились в ящике тумбочки. А больше и нет ничего, разве что боксёрские перчатки, но под удивлённым взглядом Ханса их я опять в саквояж закинул и в шкаф засунул. По очереди сходили в ванную, кстати, туалет с ванной раздельные хоть номер и не люкс. Немного передохнули и я засел за прессу, а Ханс пошёл звонить отцу.

Через полчаса он вернулся хмурый и подавленный.

— Ханс, дружище! Что с тобой? Да на тебе лица нет. Что-то случилось дома?

— Мишель, я разговаривал с отцом, и он мной очень недоволен. — Ханс в волнении кусает губы. — Через неделю в Патры придёт яхта моего дяди, она отвезёт меня в Венецию и оттуда мы вместе с дядей на его автомобиле сразу отправимся в Цюрих. У дяди очень хорошее авто и какие-то дела в городе, он там будет меня ожидать. Дядя ко мне очень хорошо относится, своих детей ему Бог не дал вот он иногда и балует меня. — Ханс слабо улыбается и тут же вновь впадает в меланхолию. — Но отец на меня очень сердит и говорит, что мне слишком рано становиться самостоятельным и что он зря послушал мою маму и отпустил меня в это путешествие в одиночку.

— Надеюсь ты не сказал ему, что потратил свои деньги на девочку? — я вопросительно смотрю на поникшего паренька.

— Нет, я сказал, что просто потерял их, без подробностей. — сочувственно хмыкаю, а про себя думаю: — Ну, подробности-то твой папа из тебя клещами вытянет. — был в прошлом знаком с двумя банкирами из Швейцарии и знал их отношение к деньгам и «пустым» тратам. Швейцарцы — «те ещё гномы», что над златом чахнут не хуже русского Кащея. Пареньку не позавидуешь, ему вскоре предстоит тяжёлое объяснение. Стараюсь как могу подбодрить сникшего товарища и отвлечь его от мрачных мыслей.

— Ханс, не принимай всё так близко к сердцу. Отец поворчит и успокоится, на то они нам и даны, чтоб ворчать и поучать. Если что, прячься за маму, она всегда спасёт. Мамы они такие, они за своего сына даже ГПУ могут на уши поставить. — и я весело смеюсь. А чего не посмеяться, ГПУ-то далеко!

— ГПУ? А что это такое? Ханс немного отвлекается от своих мыслей и теперь заинтересованно смотрит на меня. А я только вздыхаю.

— Это что-то наподобие вашей жандармерии и тайной полиции, но в одном флаконе. И смеяться над ними не стоит, и шутить тоже не рекомендуется. Это самая страш… В общем тебе это не грозит, ты не в Союзе.

— В Союзе? С кем? — блин… парень, ты что, с луны свалился?

— Ханс, ты что, и правда не знаешь, что такое Советский Союз???

— Почему не знаю? — Ханс смотрит на меня с удивлением и снисходительностью. — Конечно знаю, но ты-то здесь причём? Я же видел тебя на лайнере. Ты играешь в оркестре у этого русского румына Лестченкоф. — Ну вот, даже фамилию правильно выговорить не может. Немец он и в Греции немец, даже если швейцарец.

— Ха-анс! Я не играю в оркестре Лещенко, просто помог ему по-дружески и заменил пианиста, когда тот поранил руку. Я вообще-то еду во Францию, но вот теперь уже думаю и в Швейцарию завернуть. У меня там тоже есть кое-какие дела.

— Но Лестченкоф в Европе известный артист, я это знаю, видел его афиши. Как ты мог к нему в оркестр попасть? Вряд ли он к себе кого попало со стороны возьмёт.

— А вот это уже обидно. Как это «кого попало»? Да у меня самый популярный во всей Украине ансамбль! А моя Украина по территории больше вашей Швейцарии раз в десять и кроет её, как бык овцу! — наверное я был излишне эмоционален, Ханс даже немного испуганно отодвигается от меня и на несколько минут замирает, переваривая информацию. Надеюсь, он правильно понял мою метафору, а то что-то щёчки подозрительно заалели.

— Мишель, так ты не француз? Но ты же свободно говоришь по-французски?

— И что? Я по-немецки тоже говорю свободно, и по-английски, испанским неплохо владею, но я — русский! Просто меня хорошо учили в детстве. — Ханс опять зависает, а потом смущённо вздыхает.

— Отец тоже говорит, что знать языки для меня необходимо, но я знаю только немецкий и французский. Английский язык вообще даётся трудно!

— Парень, лучше учи русский язык, вот он тебе точно пригодиться в будущем. — мы замолкаем. Я собираюсь продолжить чтение газет, но видимо Ханс не всё ещё у меня вызнал, что его интересовало.

— Мишель, а у себя на родине ты тоже пианист? Просто я совершенно не знаю ваших современных музыкантов. Отец оперу любит, но он говорит, что все великие русские артисты после революции Россию покинули и там никого не осталось. Они или в Германии, или во Франции, или вообще в Америку эмигрировали.

— Ханс, ты не обижайся, но твой отец неправ. В Советском Союзе есть и музыканты, и актёры и музыка не умерла, как бы этого кому-то ни хотелось. Да вот хотя бы возьми меня. И не надо так ухмыляться, я не шучу! Щас! — я вновь достаю свой саквояж, открываю конверт и вытаскиваю из него своё направление в Советское посольство. — Смотри, это моё направление от Одесской Филармонии, видишь печати?

Украинского языка ты всё равно не понимаешь, так что поверь мне на слово. Это направление в Советское посольство для проведения сольных концертов во Франции. Моих концертов! Так что, если твой отец хочет услышать, как играют советские музыканты, пусть приезжает в Париж. Кстати, я не только пианист, но и оперный дирижёр. Надеюсь, что скоро мои мюзиклы Париж увидит и оценит. — и Ханс опять на некоторое время уходит в нирвану.

— Но если ты такой знаменитый артист, пусть только у себя в стране, то зачем согласился играть у Лестченкоф? Ты сказал «по-дружески» — это значит бесплатно? — Ханс сидит и хлопает глазами, ему интересно, но он не может понять моей логики. Иностранцам вообще сложно понять «русскую душу», да мы и сами-то её толком не понимаем, просто валим на неё все наши косяки и непонятки. Нам так проще отбрехаться.

— А кто тебе сказал, что я играл бесплатно? По-дружески — это значит помог в трудную минуту не оговаривая цены. А то, что Пётр Константинович заплатил мне за двенадцать концертов тысячу долларов, так это его решение. Друзья друг другу цен не заламывают и если отдариваются, то от души. Такие вот мы русские… непредсказуемые.

— Почти сто долларов за два часа игры??? — глаза Ханса округляются, как и его приоткрытый рот. Всё, парень ушёл в себя и надолго. Его швейцарский мозг таких расценок скалькулировать не в состоянии.

Три дня промелькнули быстро. Мы на пару с Хансом облазили все окрестности Акрополя, полюбовались на развалины древних храмов, но ни я, ни мой товарищ в археологии сведущи не были, поэтому особого пиетета от созерцания руин не испытали. Нас больше интересовали лавки, торгующие различными сувенирами. От обычных мраморных осколков «от статуи самого Зевса» до неплохих миниатюрных копий богов греческого пантеона. Ханс одну такую прикупил «на память», я же к этому отнёсся как-то равнодушно.

Но случайно наткнувшись на оружейную лавку приобрёл для себя «дерринджер». Пистолетик двадцать второго года выпуска имел весьма непрезентабельный и покоцаный вид. Видимо за десять предыдущих лет ему пришлось многое пережить и где-то славно покуролесить, но он был во вполне исправном состоянии. К нему прилагался небольшой и такой же потёртый кожаный кейс в виде плоской сумочки.

А в кейсе компактно размещались сам пистолет, двенадцать патронов к нему во вшитом патронташе и миниатюрная маслёнка с такими же игрушечными отвёрткой и ёршиком для чистки стволов. Меня прельстило то, что компактный пистолетик, весивший чуть более трёхсот граммов, очень удобно входил в карман моей жилетки и отпадала необходимость в приобретении кобуры скрытого ношения. Дополнительно отложил неказистый складной матросский нож, но с хорошим «бритким» лезвием, такой нож всегда пригодится в путешествии.

Но кобуру всё-таки пришлось брать, правда ножную, иначе продавец категорически отказывался продавать пистолет, мотивируя это тем, что она входит в комплект и без этого пистолета он её никому не продаст. Мысленно матеря этого скрягу, отсчитал ему тринадцать долларов «за весь хлам и рухлядь», и мы покинули лавку. Не, ну так-то и до покупки этой «двуствольной игрушки» я не был совсем уж безоружным и безопасным.

Моя «тросточка» в случае необходимости «лёгким движением руки» превращалась в небольшую шпагу весьма грозного вида. Но именно что «вида», так как я никогда не был мастером клинкового боя и кроме кухонного ножа прежде ничего более опасного в руках не держал. Пожалуй, что в случае реальной опасности скорее всего понадеялся бы на крепость своих кулаков или быстроту ног, чем обнажил бы её против «работников ножа и топора».

Но вот две свинцовые «маслины», каждая весом в восемь с половиной граммов, становились весомым аргументом при «разговоре в упор». Пусть всего два выстрела подряд, а потом надо перезаряжаться, но мне ж не банки грабить. Наоборот, от грабителей защищаться в случае чего. А при нынешнем состоянии медицины даже одна такая «картечина», полученная в живот, это гарантированная инвалидность, если вообще не скорбное путешествие «в края вечной охоты».

В последний день перед отъездом в Патры затащил Ханса в Церковь Святой Троицы с обещанием никогда об этом никому не рассказывать. Кальвинисты «те ещё христиане», у них довольно своеобразное религиозное учение и догмы. Не терпят ни крестов, ни икон, ни храмов, где все остальные христиане, по их мнению, поклоняются своим «идолам». Поставил свечку Николаю Чудотворцу, покровителю всех путешественников и свечку за здравие моей мамы перед иконой Богородицы. Ну и что, что мама иудейка? В первую очередь она такая же еврейка, как и сама Богоматерь.

Это уж в довольно пожилом возрасте по меркам того времени дева Мария приняла крещение. Я не богослов, но если принять на веру утверждение иерархов православной церкви, что Мария родила Иисуса в четырнадцать лет, сам он крестился в тридцать и затем уж крестил «крестителей» своей матери, то минимум лет сорок пять на момент крещения ей было. А до этого оставалась такой же «правоверной» иудейкой, как и моя мама.

Надеюсь, что Богородица на меня не сильно рассердится за такую сыновью заботу. Не скажу, что стал уж шибко религиозным или набожным, да и не поощряется сейчас в Советском Союзе религиозный культ, но поневоле тут задумаешься, если тебя на девяносто с лишним лет назад в прошлое забросило. А вдруг что-то и правда есть? Я-то как тут оказался? Не инопланетяне же меня сюда отправили?

Между делом ненавязчиво напросился к Хансу в попутчики, пока вместе едем в Патры. Там, если не удастся договориться с капитаном «дядиной яхты», сяду на какой-нибудь кораблик до Венеции. Идея вложиться «своим» золотом в швейцарский банк после некоторого размышления показалась мне вполне разумной. Во Франции попробуй ещё обоснуй, откуда у тебя взялись эти золотые монеты. А в Швейцарских банках с этим проблем нет.

Если ты не врываешься к ним в банк в полумаске и не размахиваешь пистолетом, а на твоих плечах не висит погоня из десятка разъярённых полицейских и твои деньги не в банковском мешке с маркировкой соседнего банка, то открыть счёт нет никаких проблем. А откуда у тебя появились деньги и золото это забота тех, у кого они внезапно пропали, но никак не добропорядочных и благопристойных банкиров, оформивших тебе депозит.

Проблема была только в том, что тот частный банк, о котором я хорошо знал из своего времени и куда хотел бы вложить своё золото, принимал вклады начиная от пятисот тысяч швейцарских франков. Но это в моё время, а какова сейчас нижняя планка я не знаю, да и золото у меня пока в виде «Шрёдингеровского кота». То ли оно есть в саквояже, то ли его там нет. А если есть, то сколько? «Две тысячи золотом», это понятие растяжимое. Но пока «потрошить» свой «сейф» нужды нет и ради праздного любопытства делать этого не стану.

В моём времени поездка из Афин в Патры не заняла бы больше трёх часов на машине, это если ещё и на красоты природы любоваться. Но сейчас мы едем на почтовом дилижансе и «красоты» осточертели уже в первый день поездки. На что там любоваться? Сначала море слева и оливковые рощи справа, затем наоборот. Никакой романтики, сплошная сельская пастораль.

К тому же на пейзанок и пейзанов без содрогания смотреть невозможно, уж больно у них измождённый и заморенный вид. Современные «мадонны» никак не похожи на тех толстушек, что так любили писать Тициан, Рубенс и Рембрандт. А всего мы убили на «любование красотами» пять(!) дней. Кроме нас ехало ещё четверо джентльменов, так что в дилижансе особо «не разгуляешься» и не пообщаешься.

Вот и кемарили весь путь, лишь на непродолжительных остановках выходили перекусить в придорожных харчевнях, размять ноги и оправиться. Ночевали в небольших гостиницах при «станциях», что запомнились только клопами да скверным обслуживанием. Питание тоже так себе, довольно однообразное, но зато всё совсем дёшево. В основном зелень, сыр, чёрствый хлеб да кислое вино. Мяса в меню вообще не было, только рыба во всех видах готовки, но приготовлена довольно неплохо. С голода не умерли, от непритязательной пищи не заболели и на том спасибо.

Как бы то не было, но на пятый день прибыли в Патру и сразу с почтовой станции поехали на причал. «Дядина яхта» уже стояла там. Ну как «Яхта»? Пожалуй что на яхте Абрамовича, она смотрелась бы забавным раритетным курьёзом среди его шлюпок, но сейчас была вполне себе ничего. Деревянная обшивка, две мачты, но с дизельным двигателем и скорость вполне приличная для такого судёнышка. Как с гордостью поведал капитан этого «корабля», при хорошем попутном ветре и под дизелем яхта выдаёт восемь узлов, в переводе на «сухопутный язык» это где-то в районе четырнадцати-пятнадцати километров в час.

Но «хорошего» ветра так не было, чаще вообще шли под одним дизелем и «выдавали» не больше четырёх-пяти узлов. Двух матросов это конечно радовало, но механик имел озабоченный вид. А капитану вообще всё было по барабану, Яхта идёт, течей нет, движок стучит, матросы на палубе шустрят, табак в трубке есть, так чего ещё надо? Разве что рассказать пару занимательных историй молодым господам, что с утра до вечера по яхте носятся и играются в пиратов и флибустьеров. Так они совсем молоды, самое время для таких игр.

Мне кораблик понравился. Ранее это была небольшая двухмачтовая рыболовная шхуна, но после перестройки и основательного косметического ремонта она превратилась в настоящую красавицу. Длинна яхты по словам капитана составляет четырнадцать метров при ширине почти в четыре и осадке чуть менее двух метров. Сбылись мои мальчишеские грёзы, я в море и на настоящем паруснике! А то, что дизель молотит, так если сильно не прислушиваться, то… да и хрен с ним!

При уборке и постановке парусов под ноги матросов мы с Хансом не лезем, хоть и хочется до ужаса. Но… да ну их нафиг! Ещё пришибут ненароком и не заметят когда и как, всё-таки серьёзное это дело, работа с парусами. Зато за штурвалом постояли, это нам доверили, но только «подержаться», спасибо и на том. Ночью отстаиваемся в бухточках у берега на якоре. Яхта оборудована топовыми огнями, но есть риск налететь на лодку какого-нибудь спящего ночного рыбака и утопить его. Таких безбашенных рыбаков в Адриатическом море хватает, одного так чуть совсем не потопили. Хорошо ещё что заметили его. Плохо, что в самый последний момент. В общем… искупали засоню.

От самого Отранто идём вдоль восточного побережья Италии с заходом в итальянские порты для пополнения водой и провизией. За десять дней перехода я так загорел, как никогда не загорал в Одессе. Ну так понятно, весь день кроме шорт на мне ничего нет. Это Ханс стесняется надевать такие короткие «штанишки», ему видите ли «это неприлично». А кого стесняться-то? Одни мужики вокруг. Кстати, у капитана даже не возникло никаких вопросов по поводу «нештатного» пассажира. Ханс только сказал, что я с ним и кэп взял под козырёк. Вот, тоже хочу такого же «дядю» как у Ханса, с такой же яхтой и таким же покладистым кэпом.

Но всё хорошее имеет свойство когда-нибудь заканчиваться. В Венеции Ханса уже ждут, чего не скажешь обо мне. Точнее не в самой Венеции, а на причале у Лидо-де-Йезоло. У дяди Ханса «очень хороший» автомобиль, беру назад свои слова о скупости «швейцарских гномов». Это свирепое чудовище английского «автопрома» с восьмилитровым и шестицилиндровым двигателем на стальной раме на сегодняшний день является самым мощным и быстрым автомобилем в Европе. Куда там остальным «машинкам» до этого «монстра»!

Читал в своих журналах о Bentley 8L самые восторженные отзывы и вот сподобился увидеть воочию. Но этот автомобиль не для простого народа. Стоимость такой роскошной семиместной «игрушки» колеблется от полутора до двух тысяч фунтов стерлингов, в зависимости от пожеланий покупателя по его внутренней отделке. Строятся-то они по индивидуальным заказам. Если перевести в доллары, то при нынешнем курсе это почти двенадцать тысяч. Можно купить двадцать самых новых и крутых «Фордов»!

Как с яхты на причал сошёл, так и «залип» на этот автомобиль. Одно дело читать о нём и рассматривать его фото в журнале и совсем другое увидеть «живьём». О! Просто минут на десять выпал из реальности оглядывая и оглаживая это Совершенство. Мой восторг был таким искренним, что дядя Ханса охотно дал мне возможность и время сполна налюбоваться на это чудо английской автомобильной промышленности.

— Молодому джентльмену нравятся автомобили? — «дяде» явно по душе моё восхищение. Ещё бы, такая «машинка» есть не у каждого.

— Очень! Я их просто обожаю! — своего искреннего восторга от созерцания этого чуда скрывать даже и не пытаюсь.

— И у Вас тоже есть своё авто? — чувствуется что мой собеседник явно заинтересован.

— У меня сейчас даже велосипеда нету! Но обязательно будет! В смысле не велосипед будет, а автомобиль. Дайте только немного времени чтоб осмотреться. — мда… что-то я слишком самонадеян.

— Такой автомобиль дорого стоит, у джентльмена есть такие деньги? — в голосе моего «визави» проскальзывает явная ирония.

— Пока нет и в ближайшее время вряд ли на такую покупку появятся. Всё-таки две тысячи фунтов стерлингов, это почти двенадцать тысяч долларов. Но будут, дайте только срок! — «дядя» ухмыляется и обращается уже к Хансу.

— Ганс, ты не представишь мне своего друга?

— С удовольствием, дядя! Познакомься, это мой спутник по путешествию из Яффы в Венецию, Мишель Лапин. Пианист и дирижёр из советской России. Если ты не станешь возражать, то я бы с радостью пригласил его прокатиться вместе с нами до Цюриха, хочу познакомить молодого Маэстро с моим отцом.

— Мишель, это мой дядя, Маркус Мейер, кузен моего отца и деловой партнёр.

— Дядя, Мишель очень хороший пианист, я сам слышал, как он играет и мне его игра понравилась. На лайнере Мишель играл в оркестре самого Лестченкоф, подменяя его пианиста поранившего руку. И он хорошо знаком с Маэстро, сидел за его столиком и они по-дружески общались. А ещё он популярный оперный дирижёр у себя в стране и обещает пригласить нашу семью на свои выступления в Париже, куда едет с концертными гастролями.

Бли-ин! Ну вот кто тянет этого мальчишку за язык? Какие ещё нафиг «маэстро», «оперный дирижёр» и «концертные гастроли»? Но тут уж я сам виноват, не надо было перед ним хвастаться своими регалиями и направлением. Хотя за приглашение прокатиться до Цюриха, да ещё и на такой красавице… конечно, огромное спасибо, главное, чтоб дядя был не против. А то честно говоря и не представляю, как буду туда добираться.

— Гастроли? В Париже?? — тут уж и сам гер Майер проявляет явную лёгкую озадаченность, но никак не комментирует реплику Ханса (или всё же Ганса?) и предлагает нам сесть в авто и отправиться в гостиницу в Сан-Дона-ди-Пьяве. Завтра предстоит долгий путь и надо хорошенько отдохнуть. Судя по тому, что Маркус сам садится за руль машины, он по всей видимости относится к категории заядлых автолюбителей.

Не думаю что он экономит на водителе, имея такую дорогую игрушку. Скорее просто получает удовольствие от управления таким зверем. Интересно, что у него за бизнес? Как-то упустил этот вопрос, а Ханс-Ганс не счёл нужным меня проинформировать. Темнила, блин! Но в гостинице всё прояснилось и тут уже выпадаю в осадок я.

— Гер Майер, Вам звонил Ваш кузен Джейкоб Вонтобель, но Вы были в отъезде. Он просил перезвонить, как только у Вас появится такая возможность. — администратор на ресепшене почтительно склоняет голову перед Маркусом. А у меня в голове вдруг начинает тихо звенеть колокольчик.

— Хорошо, я перезвоню ему из номера. Распорядитесь чтоб в номере этого господина — Майер кивает на Ганса. — поставили вторую кушетку и застелили постельное бельё, сегодня эти молодые люди будут спать в одном номере, а завтра мы съедем.

— Как прикажете, господин Майер! — голос администратора тих и почтителен. Он снимает трубку внутреннего телефона и отдаёт распоряжение: — Поставьте в номере господина Ганса Вонтобеля дополнительную кушетку и застелите постельное бельё! — а у меня в голове уже начинает бухать набат.

Едва войдя в «наш» номер, почти припираю к стенке ошеломлённого моим напором Ханса.

— Ханс, при знакомстве ты сказал, что тебя зовут Ханс, и твоя фамилия Фон Табель, так какого чёрта ты оказался Гансом. А твой отец Вонтобелем?

— Что ты, Мишель! Я так и сказал. Может ты просто не расслышал? А в чём дело? Ты знаком с моим отцом?

Отпускаю Ганса и замираю в оцепенении. Пипец! Вот же я растяпа глухая и чем только слушал? Ещё и поржал про себя, что фамилия барона Фон Табель, как нельзя лучше подходит к знаменитому немецкому орднунгу… Ганс, дружище, твоего отца я не знаю, хоть и много наслышан о нём. Дело в том, что я знаком с тобой и твоим сыном!

Нас познакомили на светском рауте в Берне в двухтысячном году, когда ты был уже глубоким стариком, но твой ясный и цепкий ум поражал многих твоих собеседников своей способностью помнить мельчайшие детали давно минувших дней. И мы с тобой даже немного «побеседовали», минут десять, не больше. Но ты хорошо расслышал и моё имя и мою фамилию.

Но даже и глазом ни разу не моргнул или иным способом не показал, что тебе знакома такая фамилия. А это может означать только одно, что в «том» твоём прошлом меня никогда не было. Ни за что не поверю, что ты бы не вспомнил о «русском пианисте» с похожей фамилией, с которым когда-то провёл несколько интересных и весёлых дней, тем более зная твою приверженность к музыке. А отсюда вытекает закономерный вывод… Я уже не в «своём» прошлом, а в параллельной реальности!

Вот тут-то меня и накрыло. Господи! Я осел на стул и уставился в одну точку. Значит реальность начала меняться и всё что я о ней знаю, может оказаться неверным. А может я не один здесь такой? Может ещё кто-то так же влияет на эту реальность и в итоге мы загоним её туда, «куда Макар телят не гонял»? Получается, что в этом мире через два года мой отец может просто не родиться или умереть от пневмонии вмести с остальными детьми моей бабки? А я? Шанс моего появления на свет в этом мире становится вообще призрачным? Чёрт! Как же мне сейчас хреново от такого понимания.

— Мишель, что с тобой? Ты так побледнел, словно приведение увидел. Тебе плохо? Может позвать врача? — встревоженный голос Ганса вырывает меня из пучины чёрной меланхолии и возвращает к жизни.

— Ганс, не надо врача. Просто мне кажется, что я раздавил эту чёртову бабочку! — мой сухой и безэмоциональный голос пугает моего товарища почище моего убитого вида.

— Какую бабочку? Мишель, с тобой всё в порядке? Может всё-таки вызвать врача? — Ганс встревожен, а вот на меня вдруг неожиданно накатывает эйфория.

Получается, что это новый мир? И он никак не связан с моим? И следовательно мои действия уже не смогут повлиять на будущее «моего» мира и больше нет нужды опасаться, что мои действия кому-то навредят и изменят чью-то судьбу в моём прошлом. Теперь я свободен в своих действиях и могу поступать так, как мне заблагорассудится! У этого мира пока нет будущего и каким оно будет, зависит в том числе и от меня. Я аж зажмуриваюсь от удовольствия и вскочив со стула радостно обнимаю товарища.

— Ганс! Я раздавил эту чёртову «бабочку Брэдбери», так пусть грянет Гром! — смеюсь и кружу Ганса по комнате, а тот не понимает моей бурной радости, но доволен тем, что я вновь стал прежним весёлым и жизнерадостным парнем которого он знает. Я не заметил в какой момент моя новая реальность «отпочковалась» от прежней. Я не силён в теории вероятности и строить гипотезы не стану, мне это просто не нужно. Но я почти физически ощущаю как с моих плеч свалился немалый груз ответственности за судьбы окружающих меня людей.

В том «моём» мире они проживут ту жизнь, что им и суждена была изначально. На это я повлиять уже никак не смогу, но в этом у них, как и у меня впереди «чистый лист». Что на нём будет написано, никто предугадать не сможет, строго определённого и «предначертанного» будущего здесь нет. Есть только накопленная инерция поступательного движения и развития. Природа надо мной посмеялась, она не стала меня уничтожать в старом мире, а просто «выдавила» в новый.

Приняв душ и немного отдохнув, мы с Гансом спросив разрешения у Маркуса отправляемся прогуляться по городу. Я никогда здесь не бывал и мне интересно побродить по этому небольшому городку. Мы с Гансом за три часа исходили это небольшое поселение вдоль и поперёк, но смотреть особенно не на что. Несмотря на то, что после первой мировой войны прошло уже тринадцать лет и городок был основательно реконструирован, до сих пор видны следы отгремевших здесь жестоких боёв между итальянской и австро-венгерской армиями.

Нагуляв аппетит, мы уставшие, но довольные возвращаемся в гостиницу. По дороге привычно закупаюсь местной прессой, благо её тут большое разнообразие. В продаже есть газеты и журналы на любой вкус и на большинстве европейских языков. Как ни странно, но Италия тоже страна многонациональная, так что такое изобилие легко объяснимо и у меня в руках оказывается внушительная пачка, на которую Ганс смотрит с немым удивлением. По его мнению, это напрасная трата денег так как все газеты в основном пишут одно и тоже, но он ещё в Греции привык к таким моим «нерациональным» расходам.

Ганс уходит к дяде, я же разложив на столе свои тетрадки, приступаю к изучению купленной по дороге прессы. К сожалению, в этом изобилии информации мне не попалось ничего нового или существенного. Во французских газетах в основном продолжается обсуждение недавнего убийства Президента Франции Поля Думера русским эмигрантом Горгуловым.

По моему мнению он был обычным психопатом, но многие газеты, явно настроенные против Советского Союза, со смаком обсуждают версию его работы на НКВД и убийство французского президента по заданию Сталина. А вот на кой чёрт это надо «Советам» никто объяснить не удосуживается. В этих заказных статьях явно чувствуется «нежная ручка белой эмиграции».

В других изданиях муссируется слух о причастности к этому убийству белоэмигрантского движения с целью спровоцировать Францию на ухудшение отношений с СССР и срыв вялых и трудных переговоров по франко-советскому пакту о ненападении. Ну, тут уж из публикаций определённо торчат «ушки Москвы». А вот неангажированные «про французские» издания в основном выступают за то, чтоб русских эмигрантов гнать из Франции «взашей поганою метлой».

Так как от них одно только сплошное беспокойство и беспорядок. Ну, это они конечно загнули насчёт «беспорядков», но и обеспокоенность рядовых французов понятна. «Понаехавшие» хотят кушать, и занимают рабочие места соглашаясь на любую, самую непрезентабельную и низкооплачиваемую работу. Как это всё напоминает моё время! И гастарбайтеров, которых все дружно и люто ненавидели, но без которых наши города просто не смогли бы обходиться.

В интересное время мне доводиться посетить Францию, надо будет себя вести поосторожнее. А не то проболтаешься что ты «советский» и наткнёшься на отмороженного «беляка», а скажешь что «русский», так и на «француза-патриота» можно нарваться. Фашизм и нацизм во Франции сейчас вовсю расцветают и поднимают голову. Конечно, не так как в Италии или в Германии, но и расправы над «неполноценными» иностранцами тоже случаются, хоть и не афишируются французской прессой. Издания на немецком языке просмотрел по диагонали, обычные сплетни, да прогнозы доморощенных политиков и экономистов на ситуацию в мире.

Ага, конечно же из этой дыры для местных писак всё мировое хитросплетение видится как на ладони. Так и при ясном дневном свете сидя на дне колодца можно увидеть далёкие звёзды… вот только то, что творится рядом с тобой за срубом колодца, ни черта не разглядишь. С итальянскими газетами застрял надолго. Блин, да я так скоро вообще все языки без практики позабуду! Надо бы по дороге начинать читать, а то испанский забуду, но мне хочется и в страну Басков съездить. Так сказать, поностальгировать по прошлому…

Выезжаем из отеля рано утром. Мы с Гансом дружно «досыпаем» на заднем сидении, а дядя Маркус у нас за водителя. Машина конечно класс, идёт ровно и без всякой натуги слегка покачиваясь на дорожных ухабах. «Шеф» держит не больше шестидесяти километров в час, хотя эта машинка может разогнаться и до ста шестидесяти, но, конечно, не по такой трассе. Вчера вечером у меня с Майером состоялся очень занимательный разговор после ужина.

Зайдя к нам в номер чтоб пригласить на ужин, дядя застал интересную картину. Мы с Гансом ожесточённо спорили на тему банковской политики Швейцарии. Ганс яростно мне доказывал, что на сегодняшний день это самая совершенная система в мире и ни в каких усовершенствованиях не нуждается. Я, в целом не опровергая тезиса о «самой совершенной», нещадно критиковал её, утверждая что изменения назрели и уже давно. Так я-то это знаю ещё из своего будущего!

Прервав наш спор, Маркус отправил нас готовиться к ужину, а после оного пригласил обоих к себе в номер, так как там было гораздо просторнее, да и за большим столом можно было устроится с бо́льшим комфортом, чем за нашим журнальным. Проговорили часа четыре, даже кофе в номер два раза заказывали, а Маркус ещё и бренди «усугубил».

Разошлись так и не придя к «общему консенсусу», как любил говорить один отвратный политический тип из моего времени, но по многим позициям наши с Маркусом взгляды совпадают. Вот он и предложил отложить «нашу дискуссию» до Цюриха, где обещал подключить к процессу обсуждения своего старшего брата, как более искушённого и подкованного именно в финансовых вопросах. Но его отношение ко мне изменилось кардинально.

Если в начале нашего разговора его взгляд был иронично-насмешливым «ну-ну, давай послушаем твои завиральные идеи, деточка», то прощаясь перед сном он смотрел на меня уже как-то задумчиво и немного удивлённо. Словно пытаясь понять и поймать что-то ускользающее от его взора и как бы незримо спрашивая, а кто ты вообще такой, мсье Мишель Лапин? Ну так мне-то понятно его удивление, часть идей что я ему озвучил принадлежит именно этой фамилии и, в частности, вот этому худощавому парнишке, сейчас сидящего напротив меня с открытым в изумлении ртом.

По дороге сделали только две короткие остановки чтоб покушать и оправиться. Этот Маркус какой-то двужильный! Двенадцать часов за рулём, а усталости в нём совсем не видно и только заехав во двор собственного особняка позволил себе устало откинуться на спинку сидения. Силён мужик! И вообще он какой-то нетипичный представитель швейцарского финансового истеблишмента.

Те обычно не любят публично демонстрировать своё финансовое положение, предпочитая следовать правилу «деньги любят тишину». И сколько я не напрягал память, так и не смог хоть что-нибудь вспомнить о Майере в «своём» будущем. Семейные тайны финансисты хранят покрепче банковских. И семейная хроника Вонтобелей совсем не исключение из этого правила. Ну да ладно, я уже в Цюрихе и пришло время вскрывать «сейф». Завтра этим и займусь.

Утром после скромного завтрака с четой Майеров приглашаю Маркуса и Ганса в комнату, выделенную для моего временного проживания.

— Господа! Я хочу попросить Вас присутствовать при вскрытии этого саквояжа. Дело в том, что в нём хранятся скромные сбережения, принадлежащие моей семье. Но что там находится, я могу только догадываться. Вскрывать тайник в Советском Союзе, это всё равно что просто подарить ценности государству. Моё государство так тщательно «заботится» о благосостоянии своих граждан, что может не только драконовский налог с наследства содрать, но и вообще всё конфисковать. Надеюсь, Вы меня понимаете?

Мне в общем-то всё равно что Майер обо мне подумает. Вся эта «комедия со вскрытием сейфа» мною задумана с единственной целью, объяснить появление у меня золота и легализовать его, если оно конечно там имеется. У Ганса глаза сияют восторгом, ещё бы… настоящая контрабанда! Его дядя более спокоен, но тоже заинтересован. Швейцарские финансисты вообще воспринимают налоги как личное оскорбление, но мирятся с ними как с неизбежным злом.

Однако интересоваться источником доходов клиентов, как и раскрывать финансовые тайны своих вкладчиков, а тем более доносить правительству о состоянии вкладов своих клиентов они никогда не станут. На этом и строится сейчас вся швейцарская банковская политика. Потому-то им и доверяют вкладчики свои капиталы, а насколько они законны это уже не проблемы банкиров.

Маркус медленно склоняет голову показывая, что он меня понимает, а Ганс чуть ли не подпрыгивает сидя на стуле, так ему хочется поскорее увидеть «сокровища». Опять внимательно осматриваю саквояж, но так и не вижу, как без потерь вскрыть этот «сейф». Вздыхаю, беру в руки матросский нож и взрезаю место прошивки дна саквояжа к его боковине по всему периметру.

Вытаскиваю «сейф» и срываю с него толстую наружную обшивку дна. Под задубевшей кожей обнаруживается плотная картонка, на которой ровными рядами тускло отсвечивают николаевские десятирублёвики. Двести штук, как и обещал Феликс. Десять монет в ширину и двадцать в длину как раз покрывают всё днище саквояжа равномерно по нему распределившись. Монеты к картонке приклеены и накрыты второй такой же картонкой, а сверху ещё и бархатная обшивка. Если не обращать внимания на вес саквояжа, то ни за что не догадаешься, что тут что-то есть.

Беру в руки саквояж и рассматриваю распоротые боковины. Так и знал! Между наружной кожаной стенкой саквояжа и внутренней бархатной обшивкой есть вставка из тонкого ситца. Уже без всякой жалости отпарываю бархат с боковых стенок и вынимаю два «конверта» в каждом из которых в специальных прошитых карманчиках находятся пятидесятифунтовые купюры. По двадцать купюр в «конверте» с каждой стороны саквояжа, ещё по пять банкнот принесли его торцы. Обессиленно усаживаюсь на стул, нет сил даже порадоваться. Всё, мои насущные проблемы решены!

Если бы эти николаевские десятирублёвики вдруг оказались у меня в будущем, я, наверное, был бы очень рад нечаянно свалившемуся на меня богатству, но здесь и сейчас они стоят недорого, всего лишь по весу того золота, что в них находится. А его стоимость не очень-то и велика. Бурный рост котировок золота ещё далеко впереди. А вот две с половиной тысячи фунтов стерлингов, это сейчас для меня самое настоящее богатство. И надо хорошенько подумать, как им распорядиться.

— Мишель, и ты с этим ехал безо всякого оружия? Ты же пистолет при мне в Афинах покупал! А до этого? Как ты не боялся всё это везти без охраны? — глаза у Ганса круглые от изумления и горят каким-то фанатичным восторгом. На его глазах совершенно никого не опасаясь, молодой парнишка спокойно провёз крупную партию контрабанды. Один и без оружия!

— Ганс, что за мальчишество? Веди себя прилично! — гер Майер ухмыляется, глядя на восторженного племянника. Конечно, для него это «сокровище» совсем не те деньги, из-за которых стоит так восторгаться. Он переводит смеющийся взгляд на меня:

— Ну что, мсье Лапин, теперь вы можете себе позволить такой же автомобиль как у меня. Могу даже свой уступить, если в цене сойдёмся.

— Нет гер Майер, спасибо, у меня немного другие планы на эти деньги. Кстати, Ганс, я не был безоружен и до покупки пистолета. У меня с собой была тяжёлая трость. — и я смеюсь, видя непонимание на лице парня.

— Если не ошибаюсь, это толедская «игла»? Мсье Лапин вы дозволите взглянуть на Ваш клинок? — Маркус наверняка знаком с подобными тростями и для него не стало секретом то, что находится внутри. Открываю платяной шкаф и достаю трость, которую вчера машинально занёс в комнату забыв поставить в подставку для зонтов.

— Окажите честь господин Майер, оцените сталь. Я признаться не знаток. Вещь семейная, но время клинков вышло, больше надеюсь на это. — глазами указываю на кейс с дерринджером лежащий на столе и протягиваю трость Маркусу. Ну да, слегка приврал насчёт трости, но не говорить же ему, что мама приобрела её у кого-то по случаю… могут неправильно понять! Тем более что теперь она и правда принадлежит нашей семье.

Дядя под зачарованным взглядом племянника внимательно осматривает антикварную трость. Насмешливо хмыкнув, проворачивает декоративное кольцо, служащее стопором и с тихим шипением «игла» покидает свои ножны. Теперь хоть буду знать, как она называется. Маркус довольно щурится, разглядывая старинный клинок и восхищённо цокает языком.

— Настоящая толедская сталь! — ну ещё бы, за красоту и взял эту «тросточку», уж больно она тяжела для «пижонских» прогулок.

Но так… красотень! Сам клинок сантиметров семьдесят в длину, ширина около полутора сантиметров, толщина миллиметров пять, на каждой стороне по глубокому долу и сантиметров пятнадцать с каждой стороны у конца клинка заточены под бритву, а ещё крестообразная подпружиненная гарда и травление по всему клинку, вот только «яблоко» подкачало, тяжеловато на мой взгляд, но может так и надо? Фиг знает, я не шпажист. Тем временем Маркус заинтересовался именно рукоятью и внимательно её осматривает.

— Мсье Лапин, Вы позволите? — Майер показывает мне на рукоять и не понимая, чего он хочет пожимаю плечами.

— Попробуйте. — Маркус ухватившись одной рукой за рукоять шпаги второй берётся за бронзовое яблоко и напрягая мышцы пытается его отвинтить. Боюсь что он сейчас сломает мне шпагу, но помалкиваю. Надеюсь он знает что делает. Я например, там даже маленькой щёлки не увидел и считал, что рукоять и яблоко были отлиты заодно. После нескольких минут безуспешных попыток скрутить яблоко он откладывает шпагу на стол и в смущении разводит руками.

Беру шпагу и оглядываю рукоять, а ведь у Маркуса почти получилось! На полированной поверхности в двух сантиметрах от яблока видна едва различимая, словно паутинка, кольцевая полоска. Снимаю жилетку и рубашку, вытираю руки бархатной обшивкой и вновь беру шпагу в руки. Сжимаю рукоять левой рукой и опираюсь ею о стол, правой обхватываю навершие и напрягая все силы начинаю проворачивать по резьбе. Спустя пару минут дело пошло. Несколько оборотов, и яблоко отделяется от рукояти, которая оканчивается толстым болтом с мелкой резьбой. Теперь понятно почему так туго шло.

Рукоять бронзовая, как и болт, которым она была вкручена в навершие. И «яблоко» тоже бронзовое, но на резьбе видны остатки какого-то лака или клея, которым и была смазана резьба. Но подгонка идеальная, я первоначально и не заметил этого соединения, да и не заметишь, если не знать, что искать. Заглядываю в набалдашник, который своей формой сейчас напоминает небольшую бомбочку и вижу серый комок шерсти. Беру из кейса отвёртку и подцепляю комочек, следом за ним вытаскиваю второй, больше в тайничке ничего нет.

Пока я занимаюсь этими манипуляциями дядя и племянник сидят не шелохнувшись, и даже, по-моему, совсем не дышат. Разворачиваю первый комочек шерсти и в моей ладони оказывается небольшая прямоугольная «пирамидка», ярко сверкающая своими тёмно-зелёными гранями. Я разочаровано выдыхаю, всего лишь изумруд! Но зато какой чистый, даже обычных для изумрудов трещинок и вкраплений не вижу. Надо будет через лупу на него глянуть.

Камешек чуть более сантиметра в длину, около сантиметра в ширину и толщиной миллиметров в семь-восемь, большего пока сказать о нём ничего не могу, я не ювелир. Протягиваю «камешек» Маркусу и тот осторожно берёт его в руки. Вижу, что вот его проняло. Разворачиваю второй шерстяной катышек и на моей ладони поблёскивает ещё один такой же пирамидальный брусочек.

Мдя… а я-то больше на алмазы рассчитывал. Шучу конечно, я вообще ни на что не рассчитывал. Интересно, а как эта трость в ломбарде оказалась? Вряд ли прежний владелец заложил её добровольно. Скорее всего тросточку у хозяина или «попятили», или последнего вообще отправили «к дельфинам». Во время паники и неразберихи «белой эвакуации» из Одессы, уголовники «экспроприировали буржуев» прямо среди белого дня и чуть ли не на центральных улицах города.

Пока дядя с племянником любуются изумрудами собираю шпагу и ставлю трость опять в шкаф. Отрезаю от остатков бархата небольшой лоскут, заворачиваю в него оба «брусочка» и упаковываю в кейс вместе с пистолетом. Саквояжа у меня больше нет и где хранить свои вещи не имею понятия. Надо делать «шопинг». Тем более, теперь есть на что. Да и с камешками надо что-то делать. В том времени у меня были запонки из искусственного изумруда. Может и эти камни на запонки пустить? Интересно, во сколько мне это обойдётся?

— Мсье Лапин, поздравляю, теперь Вы состоятельный господин. Вы уже решили, что будете делать с камнями? — в голосе Майера слышится заинтересованность. — Если захотите продать, то могу посоветовать обратиться к нашим знакомым ювелирам. Самому заниматься продажей этих камней не советую, можете нарваться на мошенников.

Слова Маркуса застают меня врасплох. Какие ювелиры? Разве могут эти камешки стоить что-то существенное, чтоб ими заинтересовались ювелиры? Или он так шутит? Но судя по его серьёзному виду шутками тут и не пахнет. Хм, интересно! Задумчиво гляжу на Маркуса, а потом принимаю решение. Надо продавать, зачем мне ещё одни запонки? Золотые у меня уже есть, а ещё несколько лишних франков в моём «бюджете» не помешают.

— Гер Майер, я и не думаю сам заниматься подобными делами. Мне проще поручить продажу людям опытным и с хорошей репутацией. Ваша брокерская контора насколько мне известно занимается подобными делами?

— Моя? Что вы! — Майер смеётся и машет руками. — Нет-нет! Это мой кузен занимается подобными делами. Я всего лишь скромный управляющий пятью отелями принадлежащих мне на паях с братом. Это он у нас финансовый воротила! — в голосе Маркуса явно проскальзывает ирония. — Пойду потороплю его с приездом, он так мечтает обнять своего сына! — дядя явно потешается над своим племянником, впавшем в уныние от известия о скорой встрече с отцом.

— Так что мсье Лапин, мне звонить ювелиру? Камням всё равно потребуется качественная оценка, да и продажей Вам заниматься не с руки. — Маркус с терпеливым ожиданием смотрит на меня. Видимо ему самому интересно узнать сколько могут стоить «мои» изумруды. Ишь, какой любопытный!

— Звоните! — мне реально ссыкотно, что меня могут развести как последнего лоха. Драгоценными камнями в «той» жизни никогда не занимался и даже их приблизительной стоимости не знаю. Предполагаю на вскидку, что за девяносто лет они могли подорожать раз в пять-шесть, но это всего лишь предположение и никакой информации по цене в ней нет. В моё время уральские изумруды в любой ювелирке в продаже были, только вот я ими не интересовался, и даже приблизительно их цены не знаю. Как пить дать обуют! Но сотни две или даже три в швейцарских франках выторговать попробую. Я из Одессы или где?

После довольно скромного обеда прибывает Джейкоб Вонтобель, но «семейные разборки» с сыном откладываются до «лучших времён». Ганс имеет бледный вид, но пока хорохорится, только стал тих, незаметен и проводит время в «своей» комнате, стараясь лишний раз «не отсвечивать» и не попадаться на глаза отцу. А Якоб и Маркус наглядевшись на изумруды попивают в «моей» комнате бренди и ждут ювелира. Наконец после пяти пополудни приезжает и он.

После знакомства с этим довольно старым и худым как щепка господином, у меня отлегает от сердца. По характерным оборотам речи и лёгкой гундосости я сразу признаю в нём еврея. А у евреев как всем известно «две цены», всё зависит от «а мы это покупаем или продаём?». В данном случае «мы продаём» и продавать будет именно он, ювелир с «типично» еврейским именем и фамилией Эмиль Майстер, так что можно надеяться на самую высокую цену, от которой и будет завесить его гешефт. В данном случае это составит пять процентов от чистой продажи. О чём гер Майстер и уведомил заранее, ещё до оценки камней. Мне осталось только пожать плечами и согласно кивнуть.

И куда только девались его флегматичность и некоторая рассеянность, которую он первоначально выказал при знакомстве. Вначале ювелир просто осмотрел камни со всех сторон и чуть ли не обнюхал. А затем уже вооружившись лупой отошёл к окну и долго разглядывал в их глубинах что-то только ему ведомое. Затем достал из своего чемоданчика небольшие весы и начал взвешивание, добавляя пинцетом какие-то еле различимые невооружённым взглядом крупинки, добиваясь равновесия в чашах. Вначале перевесил оба изумруда по отдельности, а затем оба сразу и видимо остался доволен результатом.

— Что ж, поздравляю! По всему видно, что оба эти камня из Колумбии, насыщенный зелёный и яркий цвет без излишней «загущенности». Совершенно чистые, прозрачные, без признаков облагораживания и даже в лупу я не заметил в них каких-либо серьёзных изъянов. Огранка старая, видимо камням не менее ста пятидесяти — двухсот лет, именно в то время и применялась такая форма для огранки подобных камней. Но ныне она снова в моде и носит название «Багет». Безо всякого сомнения камни можно хоть сегодня выставлять на продажу и желательно одним лотом. В паре они будут смотреться просто великолепно в любом украшении.

— Но я бы рекомендовал изменить их огранку на более современную, «изумрудную», размеры позволяют это сделать. Камни немного потеряют в весе, но за счёт игры света и природной чистоты выиграют в стоимости не менее чем в полтора-два раза. Если на то будет воля владельца, то наша компания готова за это взяться и даже оформить эти камни в украшение по Вашему выбору. — Эмиль, по-петушиному склонив голову чуть набок уставился на меня, словно требуя немедленного ответа. А что отвечать? Я даже приблизительно не могу сказать, что из них можно сделать. Ну не запонки же в самом-то деле? И сколько они могут стоить? Этот еврей что, специально о самом главном умолчал?

Видимо обоих кузенов так же как и меня в первую очередь волнует цена камней, так как откашлявшись более старший Джейкоб всё-таки задаёт насущный вопрос, интересующий нас всех.

— Гер Майстер, а в какую цену подобные изумруды продаются в Вашем салоне?

— В моём? Да господь с вами! — Эмиль заполошно машет руками словно отмахиваясь от подобного предположения. — У меня таких чистых экземпляров сейчас нет. Но подобный, только более низкого качества и меньшего веса был продан в прошлом году на аукционе Кристи в Женеве. Колумбийский камень весом в четыре с половиной карата имел багетную огранку и украшал мужской перстень белого золота. Полнейшая безвкусица, на мой взгляд. Тем не менее он ушёл за шестьдесят тысяч швейцарских франков.

— Ваши камни наивысшего качества. Вес и размеры почти идентичны, видимо эта пара раньше входила в один гарнитур. Общий вес почти двенадцать каратов. Большой камень весит шесть и одну десятую карата, меньший пять и восемь десятых соответственно. Если изумруды продавать сейчас на аукционе просто как обычные драгоценные камни, то за эту пару можно выручить от ста восьмидесяти тысяч швейцарских франков и это только стартовая цена.

Ой мамочки мои! Он так шутит? За обычные зелёные камушки почти шестьдесят тысяч баксов? Мне даже как-то не по себе становится. «Не было ни гроша, да вдруг алтын», — это про меня. Я задумываюсь, как, впрочем, и все вокруг. Минут пять висит удивительная тишина, нарушаемая только вздохами. Наконец Майстер не выдерживает и видимо неверно восприняв моё молчание произносит:

— Мсье Лапин, не стоит так переживать, это не окончательная цена, всего лишь предварительная и самая осторожная оценка Ваших изумрудов. Уверен, что Вы за них выручите гораздо больше! — ювелир пытается меня подбодрить, неправильно истолковав мою затянувшуюся паузу. А я просто в шоке. Нихренасе! А я-то хотел выторговать всего пару сотен франков, вот же деревня!

— И моё предложение в силе. Если Вы готовы немного подождать и доверить нам огранку этих изумрудов, то гарантирую, что стартовая цена на аукционе возрастёт вдвое! — Эмиль решает «ковать железо пока оно горячо». Видимо ему не хочется упускать возможность немного на мне заработать. Ну, да! Пять процентов от ста восьмидесяти тысяч и от трёхсот шестидесяти это две и очень большие разницы! Я согласно киваю, но пока молчу, мой мозг щёлкает как механический арифмометр, просчитывая различные варианты. Наконец я принимаю решение.

— Хорошо, Гер Майстер, я доверю Вам свои изумруды. Если Вы считаете, что сможете улучшить огранку, то так тому и быть. Более того, я доверяю Вам использовать эти камни для создания колье, или иного украшения на Ваш вкус. Всё что для этого потребуется, Вам придётся приобретать за свой счёт и прошу на этом не экономить, я не специалист в этом вопросе. Но это должна быть уникальная вещь! Полный расчёт произведём после продажи украшения. Но я вынужден буду уехать во Францию, у меня там неотложные дела.

Поворачиваюсь к Джейкобу Вонтобелю.

— Гер Вонтобель, я прошу вас принять на себя обязанности моего поверенного представителя в Швейцарии. Мне сложно будет из Франции как-то участвовать в этом деле, да и после продажи того шедевра, что мне обещает Гер Майстер, кто-то должен будет управлять моими деньгами. Лежать «мёртвым грузом» для них слишком расточительно.

— Не скрою, первоначально я планировал вложить деньги в частный банк Пикте. У них очень хорошая, многовековая репутация, но они распоряжаются капиталами клиентов самостоятельно. Не подпуская последних к управлению и на пушечный выстрел. А мне бы хотелось иметь влияние на управление движением моих средств на депозите. Ваше биржевое агентство «Хеберли» по этому показателю подходит мне больше. Так что, если Вы согласны взять мой будущий капитал под своё управление, то давайте оформлять договор нотариально.

— И ещё один момент. Фамильные драгоценности польских дворян Войтковских были довольно известны. Сейчас наш род угас, но раньше блистал. Однако дальних родственников хватает и желание приобщиться к наследству у них не пропало. Я не хочу, чтоб кто-то случайно опознал драгоценности, связал их со мной и у моей мамы из-за этого возникли проблемы на родине, да и мне туда надо будет возвратиться. Поэтому прошу сделку по передаче камней оформить анонимно, как и последующую продажу украшения. Я могу надеяться на Ваше молчание?

Ну, это я конечно приврал, но даже и глазом не моргнул. Однако вхожу во вкус! Иронизирую конечно, но мне действительно как-то не по себе становится. Не хватало ещё чтоб кто-нибудь опознал «мои» изумруды и у меня возникли проблемы. Нафиг-нафиг! «Я не я, и хата не моя», да и закона о неразглашении банковской тайны Швейцария пока ещё не приняла. А я теперь не собираюсь во Франции жить совсем уж «бедным студентом».

И что мне делать, если «дяди в штатских костюмах и васильковых фуражках» припрут к стенке с требованием детального отчёта по «нетрудовым доходам»? Вполне ведь могут и сюда в Швейцарию запрос послать. Отчитываться-то за свой «Круиз» придётся по-любому и знакомство с Майрами и Вонтобелями не скроешь. Или я наших гепеушников плохо знаю. Как пить дать придётся посекундный отчёт о своём круизе сочинять. Вот любят они такие сочинения, хлебом их ни корми, дай только почитать. Желательно в разных вариантах и чтоб побольше. Мда-а-а. Что-то я себя заранее накручиваю…

На следующий день договора оформили. Поверенный нотариально заверил передачу изумрудов с полным их описанием от «Анонима» ювелирной компании Эмиля Майстера и оформил договор на изготовление колье «Эсфирь». Хоть так увековечу имя моей мамы. Заодно «толкнул» ювелиру все свои золотые червонцы за исключением двух. Один оставил себе на память, второй подарил Гансу. Теперь-то уж он точно не забудет «русского пианиста».

Червонцы ушли легко, как и пришли, а дисконт вышел небольшим. В пересчёте на более для меня привычные доллары выручил чуть более тысячи ста долларов. Ювелир рассчитался пятьдесят на пятьдесят швейцарскими и французскими франками и был несказанно рад от последних избавиться. Во Франции сильная инфляция, но мне-то по барабану, как приеду, так сразу же полностью расплачусь за обучение и сниму жильё на год или два, так что франки уйдут быстро, а мне хоть не мучиться с обналичкой английских фунтов.

Следующий договор заключил уже с биржевым агентством «Хеберли», младшим партнёром которого и был Джейкоб Вонтобель, это только через четыре года, после смерти своего старшего партнёра он возьмёт дело в свои руки и преобразует биржевое агентство в банк и станет его основателем. Наверное, это был самый маленький депозит, открытый в этом агентстве. Всего две тысячи фунтов стерлингов. Но Джейкоб уже заключил со мной договор о представительстве моих интересов в Швейцарии и полон надежд заполучить под своё управление мой капитал от продажи будущего украшения.

Единственно что его удивило, так это моё желание вложится всем депозитом в золото. Ещё бы не удивиться, вот уже более полувека цена тройской унции на мировом рынке стабильно держится на одном уровне. Но видимо решил, что я просто хочу обезопасить свой депозит от потрясений. Но я-то хорошо помню, чем в ближайшее время завершится отказ от «золотого стандарта» и свободной конвертации валют в золото. Эх, мне бы лет восемьдесят ещё прожить! Хотя… А нафиг мне тогда будут нужны деньги?

Кстати, у нас с ним состоялся очень интересный и познавательный для меня разговор на тему банковской политики Швейцарии. Как Маркус и обещал, он устроил мне небольшую «дискуссию» с кузеном на эту тему и теперь явно наслаждается бурной полемикой, взяв на себя функции спикера и предоставив Вонтобелям защищаться, а мне нападать. Джейкоб, как и Маркус по началу с иронией отнёсся к моим идеям ужесточения банковской тайны, закрепления понятия «Банковская тайна» на законодательном уровне и наказания для банкиров, нарушивших этот закон. Вот недооценивают они современную политическую ситуацию в Европе и последствия прихода к власти диктаторских режимов.

В то что к власти в Германии придёт Гитлер они не верят вообще. Мол в этих «предвыборных скачках» другие кандидаты выглядят предпочтительнее. По их мнению, этот «выскочка» ничего из себя не представляет, а его предвыборные высказывания всего лишь популистский ход в предвыборной кампании. В пылу полемики заключаем пари на то, что если победит Гитлер, то я выигрываю один франк, если побеждает любой другой — проигрываю. Ну так понятно, они же сами немцы и даже немного симпатизируют «аутсайдеру» и некоторым его идеям. Но вот понять того, что Адольф придя к власти будет проводить в жизнь не «некоторые идеи», а весь комплекс идей, изложенных в его книге «Моя борьба», они пока не в состоянии.

Политика Бенито Муссолини у них вообще вызывает полное одобрение. Ну как же! Итальянскую мафию можно сказать прижал к ногтю, уровень благосостояния простого народа растёт, экономика развивается на зависть соседям, государство укрепляется, в том числе и банковско-финансовом секторе. А то, что наблюдается некоторая агрессивная риторика, проводится жёсткая политика в отношении политических противников и урезаются политические свободы, так пусть его… Не в Швейцарии и ладно. И вообще он красавчик мужчина и брутальный мачо, который нравится не только экзальтированным дамочкам.

Мои осторожные опасения по поводу усиления влияния фашистских партий в Греции, Испании, Великобритании и Франции ничего кроме снисходительных улыбок у кузенов не вызывают. Какое отношение всё это имеет к Швейцарии? Да, и у нас тоже есть проповедники этих идей, но в первую очередь мы приверженцы идей Кальвина. Приход к власти фашистов или нацистов в соседней стране на банковскую политику Швейцарии никак повлиять не сможет.

Мои мрачные прогнозы что благополучие «швейцарских гномов» может рухнуть уже в ближайшее время, у Джейкоба вызывает скепсис и недоумение, мол каким это образом? Да обычным, блин! Сейчас Швейцария — это синекура для состоятельных и обеспеченных граждан Европы, хранящих свои капиталы в швейцарских банках и живущих с них на проценты, не уплачивая ни единого франка налогов своим «родным» государствам. Это финансовый рай и для «уклонистов» от налогов и для различных прохиндеев живущих с «нажитого непосильным трудом» на ниве махинаций в родных пенатах. Но так не может продолжаться бесконечно.

Италия уже приняла закон по противодействию уклонения граждан от уплаты налогов. А там, между прочим, предусматривается высшая мера за «в особо крупных размерах». На очереди с таким же законом стоит Франция, с приходом к власти Гитлера даю сто процентов за то, что такой же закон примут и в Германии. А что произойдёт, если правительство такой страны обратится в конкретный банк с запросом на своего конкретного гражданина? Всё верно, с большой долей вероятности можно предположить, что «счастливчика» ожидает пеньковая петля.

А что произойдёт, если такой банк откажется предоставить требуемую информацию? Ничего хорошего для этого банка. Его активы в филиалах страны-«интересанта» будут арестованы, а вся работа парализована. Одни убытки и никакого гешефта. Но стоит только раскрыть информацию об одном своём вкладчике как другие, не дожидаясь подобных запросов побегут из этого банка в другой, возможно и в другую страну. Может там ни так уж и доходно, зато спокойно и безопасно. И чтоб избежать этого, нужен закон о банковской тайне. Чтоб банк не остался один на один против целого государства. Вот пусть и решаются такие вопросы на межгосударственном уровне. А такое решение представляется бесперспективным для запрашивающей стороны.

А с чего это меня так заинтересовала банковская политика Швейцарии? Ну так надеюсь, что и у меня тут скоро будет приличный счёт и мне совсем не улыбается, чтоб его раскрыли перед ОГПУ. Тогда не только мои денежки накроются медным тазом, но и сам быстренько переоденусь в «деревянный бушлат». Денег-то не жалко, хоть и есть уже на них кое-какие планы, но вот пожить-то ещё хочется.

Дело в том, что и сейчас и в моём прошлом, такие запросы в швейцарские банки поступали не только от Италии, Франции или Германии, но и из Советского Союза тоже. Правда не от финотдела одного из наркоматов советского правительства, а от некого «акционерного общества Кредит-Бюро», выводящего средства в СССР. Только вот мало кто знает, что это «Кредит-Бюро» является хозяйственной структурой ОГПУ. За вывод средств в СССР это «АО» берёт «скромные» двадцать пять процентов от перевода. Информация о «счастливчиках» сразу же поступает в ОГПУ, ну и что происходит дальше, догадаться наверное несложно.

Ирония ситуации заключается в том, что граждане СССР не имеющие возможности выехать за границу, но имеющие там вклады в иностранных банках ещё с дореволюционных времён, или получившие наследство от родственников, сами сейчас идут в представительства этого «акционерного общества» раскрывают тайну своих вкладов и обращаются с просьбой помочь вывести средства или получить наследство, даже не подозревая о том, что добровольно сообщают о себе в ОГПУ.

Впрочем, наша «дискуссия» вновь окончилась ничем, да и как она могла закончится иначе? Взрослые, вполне успешные и финансово независимые представители истеблишмента должны были принять на веру рассуждения какого-то наивного с их точки зрения юнца? Да никогда! Но вот задуматься их я всё-таки заставил. Может это вызовет хоть какую-то реакцию. Вряд ли они в разговорах со своими коллегами будут ссылаться на какого-то пацана, но возможно мои предложения чуть раньше подтолкнут к принятию такого закона. Напоследок я мрачно предрёк:

— Господа, давайте к этому разговору вернёмся года через два. Вы просто недооцениваете нынешнюю ситуацию, находясь в плену своих иллюзий. Боюсь, что потребуется два-три банкротства ваших банков, или несколько смертей ваших вкладчиков, чтоб вы поняли свою ошибку. Такой закон всё равно будет принят, если Вы и по-прежнему хотите оставаться главными хранителями капиталов Европы, иначе Швейцария просто потеряет статус мирового банкира. — на этом собственно дискуссия заканчивается, а я начинаю готовиться к отъезду.

Мне остаётся только купить новый саквояж, смену белья и подарить Майеру «на память» свою трость. Нафиг мне теперь таскать такую тяжесть? Лучше купить лёгонькую и пижонистую, у меня теперь если что и пистолет есть. Маркус обрадовался подарку как ребёнок и заверил меня что теперь в любое время для меня всегда найдётся самый лучший номер в его гостиницах. Ещё пару дней побродил по городу, полюбовался на достопримечательности и поздним вечером на Центральном вокзале сел в поезд Цюрих-Париж. А утром уже вышел на Восточном вокзале Парижа. Всё, мой затянувшийся «Круиз» окончен.

Мой поезд прибывает на вокзал в шесть тридцать и Париж встречает меня утренней прохладой. В посольстве в такую рань делать нечего, да и расположено оно от вокзала недалеко. До бывшего особняка д ́Эстре что на улице Гренель от вокзала не более пяти километров, доводилось там бывать ещё в своём прошлом. У меня с собой небольшой саквояж и руки он мне не оттягивает. Решаю пройтись пешком и насладиться красотами Парижа.

Под неодобрительными взглядами парижских привокзальных таксистов неспешным шагом отправляюсь в это короткое путешествие и не прогадываю. Для начала июля в столице Франции погода стоит просто великолепная. На небе ни облачка, ярко светит солнце, но пока не жарко. Лёгкий ветерок приносит от реки прохладу и свежесть, а не выхлопную вонь автомобилей, заполонивших улицы Парижа в моё время. Но и сейчас на улицах автомобилей уже хватает, это всё-таки не Одесса.

Полюбовался на Сену и её окрестности с моста Руаяль. Ширина знаменитой реки в этом месте не достигает и сотни метров. Берега закрыты каменной набережной и утопают в зелени, виды с моста просто шикарные. Вода довольно чистая хотя прозрачной её не назовёшь и по ней несёт всякий мелкий мусор, бытовые отбросы и даже замечаю проплывающий труп собаки. Так что «любуюсь пейзажами» недолго после чего топаю дальше. Несмотря на раннее утро на улицах города полно парижан, в основном это покупатели мясных и продуктовых лавок, но лоточники-зеленщики и разносчики молока тоже пользуются спросом.

Инфляция инфляцией, но кушать-то хочется всем, вот и торопятся обыватели у кого есть франки побыстрее обменять их на что-нибудь более съедобное. На улицах стоит умопомрачительный и невообразимый запах из смеси копчёного мяса, колбас, жареной рыбы, свежевыпеченного хлеба и булочек. К толпам покупателей вскоре примешиваются и спешащие на работу горожане. Не все из них сегодня могли позволить себе полноценный завтрак, но кого это волнует?

Не выдерживаю искушения и пройдя чуть больше половины пути заворачиваю в только что открытое кафе на пересечении улицы Rue du Bac и Rue de Lille. Если по-русски, то перекрёсток улицы Лилий с улицей Паромной, такое вот «несочетаемое» сочетание. Подкупило название кафешки «COCORICO!» с нарисованным петухом на вывеске. Отчего-то решил, что это аналог KFC, но ошибся. Петух символ Франции и к жареному цыплёнку из Кентукки никакого отношения не имеет, да и в меню не только жареные куриные окорочка и крылышки. Хочу присесть за столиком под шезлонгом прямо на тротуаре, но официант отчего-то настойчиво приглашает внутрь заведения.

И только когда вхожу, он объясняет:

— Под шезлонгом лучше пить кофе, иначе эти попрошайки не дадут Мсье насладиться завтраком. — он кивает на окно, к которому снаружи прилипло несколько любопытных детских рожиц. Мне даже как-то не по себе становится от того голодного взгляда с каким они смотрят внутрь на столики ранних посетителей. Но вскоре они пропадают, официант выходит на улицу и разгоняет их чтоб они не смущали посетителей кафе и не портили тем аппетита.

Плотно завтракаю имея в виду, что день сегодня мне предстоит суматошный и нелёгкий, а когда и где доведётся пообедать вообще не имею представления. Глядя на голодные детские мордашки, вновь прилипшие к окну, прошу официанта собрать мне большой бумажный пакет с обжаренными куриными крылышками и положить туда побольше хлеба. Официант неодобрительно качает головой, но моё распоряжение выполняет.

— Мсье, Вы всё равно не сможете накормить всех голодных парижан, у Вас на это просто не хватит средств. На это нет средств даже у моего правительства! — в голосе официанта слышна горечь.

— Но накормить несколько голодных детских ртов у меня сегодня получится. — беру пакет и выхожу с ним на улицу. Этим «Гаврошам» навскидку не больше шести-семи лет. Стайка оборванцев в восемь-десять человек зачаровано смотрит на большой бумажный пакет, на котором проступили жирные пятна, и они даже не сразу понимают зачем я их подзываю. Наконец один из мальчишек осторожно приближается, в любую секунду готовясь броситься наутёк.

— Держи! Только поделись с товарищами по-честному. — протягиваю ему пакет и вижу в глазах ребёнка недоверие, смешанное со страхом и надеждой на чудо. — Бери-бери, это вам. Считайте, что Санта-Клаус свой подарок подарил на полгода раньше! — наконец мальчишка решается, осторожно берёт у меня из рук пакет и прижимая неожиданное и тяжёлое сокровище к животу начинает неуклюже пятиться.

А затем разворачивается и вовсе срывается на бег, словно боясь, что я передумаю и отберу назад свой подарок. За ним с громким топотом уносится вся компания ребятишек. Рядом раздаётся печальный вздох официанта. — Вот из-за такой доброты некоторых наших посетителей они и околачиваются с утра пораньше возле кафешек. Им нечасто перепадает такой подарок, но малыши всегда на него надеются.

За спиной слышится тихий всхлип, обернувшись мы замечаем совсем мелкую и чумазую девчушку.

— Люси! А ты почему не побежала вместе с остальными? Ты что, не хочешь кушать? — в голосе официанта слышится удивление.

— Очень хочу! Но я подвернула ножку и мне мальчишек не догнать. Они сейчас побежали под мост, а пока я туда дойду, уже и косточек не останется! — из глаз замолчавшей малютки катятся крупные слёзы оставляя светлые дорожки на припорошённых пылью щеках. У меня сжимается сердце.

— Гарсон, соберите ещё один пакет для девочки! — на этот раз официант не перечит и согласно кивает. Склонившись к уху ребёнка, он что-то шепчет и та, радостно улыбаясь ковыляет к углу здания.

— Что Вы ей сказали?

— Чтоб шла к чёрному входу, тут ей не следует находиться. — мы опять заходим в кафе, и официант собирает небольшой пакет. Там в основном жареная рыба, курица и немного хлеба. Скромный размер пакета официант объясняет тем, что девчонка всё равно за один присест слопает всё до последней крошки и, если положить слишком много, ей станет плохо. Попутно рассказывает незамысловатую историю девочки.

— Люси дочь местной проститутки Инессы, та родила её совсем юной, самой ещё и четырнадцати лет не было. Она молодая симпатичная и пока пользуется спросом, но недолго уж осталось, век проституток вообще короток, или убьют или сопьётся. Говорят, что и травку уже курить начала и кокаин пробовала, так что недолго дочке осталось на воле гулять. Ещё лет пять-шесть и Люси мамочку заменит, та сама выведет дочь на панель, как это когда-то сделала её мать.

— Да Вы что? Ей же лет пять, не больше! Какой может быть интерес к ребёнку, у которого ещё нет ничего, что может заинтересовать мужчину? Это же просто немыслимо…

— Мсье ещё слишком молод и видимо не догадывается, что некоторые мужчины специально ищут таких вот совсем юных девочек и платят за них очень хорошие деньги. Даже больше, чем за опытную проститутку и чем девочка моложе, тем дороже она стоит. Всем как-то надо зарабатывать на жизнь, девушкам в этом плане проще, хотя я бы не позавидовал их жизни. Что в борделе — что на панели, всё равно пожизненная кабала или от содержательницы, или от сутенёра. Одна радость, что имеется крыша над головой да есть что покушать.

Я вышел из кафе и двинулся в сторону посольства. Моё хорошее настроение стремительно рухнуло вниз и всё очарование Парижа развеялось как мираж. Словно вновь увидел тот безобразно раздутый труп собаки, что проплыл под мостом пока я на нём стоял и любовался окрестностями. В Советском Союзе и сейчас и в будущем всегда была, есть и будет процветать проституция. В Одессе даже был знаком с некоторыми девицами «с облегчённой социальной ответственностью», только дел с ними не имел никаких.

Одесса — «большая деревня», а проститутки болтливы и на язык не сдержаны. Слухи о том, что я «пошёл по рукам» быстро бы докатились до ушей моей мамы, слишком уж хорошо известна в Одессе моя личность, а чем бы мне это грозило, даже представить себе боюсь. Но если в Союзе содержание борделей уголовно наказуемо, а продажная любовь — это скорее уродливое явление и исключение из норм морали, так как найти работу для девушки даже сейчас не представляет особого труда, то в послевоенной Европе это унылая обыденность если не правило. Великая Война унесла много мужчин и осиротила многих женщин.

У кого-то она забрала мужа у кого-то жениха, но женщины всегда остаются женщинами в каком бы мире и в какое бы время они ни жили. Они всегда надеются на лучшее и хотят любви, и ласки. Но работу для слабого пола в послевоенной Европе найти очень непросто, вот они и совместили «приятное с полезным». Сместив акценты с семейных ценностей на свободные отношения, а любовь романтическую разменяв на продажную, сделав её источником дохода. Но не мне читать морали этим женщинам, тем более что умом понимаю безвыходность их положения, только вот сердцем принять его не могу. К зданию посольства я подхожу в самом мрачном расположении духа.

Советское полномочное представительство находится в фешенебельном и аристократичном районе Парижа и располагается в старинном здании бывшего особняка герцогини д ́Эстре. Ранее в нём размещалось посольство Российской Империи, затем посольство Временного Правительства. Сейчас над резным фронтоном въездных ворот обрамлённых двумя колоннами и украшенного маскароном развивается большой красный флаг с золотыми серпом и молотом в верхнем левом углу у флагштока знамени и золотым контуром красной звезды над ними.

Такие вот превратности судьбы у этого особняка. С правой стороны от ворот под ажурным фонарём две большие бронзовые таблички. На одной надпись на русском языке «Полномочное представительство СССР» по низу таблички герб СССР и всё. На второй то же самое, но на французском языке, «скромненько, но со вкусом». Тротуар на въезде в полпредство вымощен тщательно подогнанной брусчаткой.

Только вот как попасть внутрь? Ворота из морёного дуба полностью перекрывают не только въезд, но и обзор Почётного двора (вот, как-то неожиданно вспомнилось название внутреннего дворика перед резиденцией посла, где мне довелось несколько раз побывать в моём времени). Ни звонка, ни молотка возле ворот не видно, так что хоть кричи, хоть кулаком стучи, хоть лбом в ворота бейся, никто не откроет.

Но я-то бывал здесь раньше, так что уверенно направляюсь к правому флигелю и под пристальным взглядом неизвестно откуда появившегося французского полицейского нажимаю на звонок вызова охраны возле входной двери. Спустя пару минут дверь открывается и меня встречает внимательный взгляд штатского, но с явной армейской выправкой.

— Мсье что-то хотел? — голос «штатского» сух и безэмоционален, французский язык безукоризнен, настороженный взгляд профессионально пробегается по моей фигуре, на мгновение задерживается на саквояже и вновь устремляется на меня. Я отвечаю по-русски:

— Моя фамилия Лапин, я прибыл из Советского Союза и у меня поручение к полпреду Довгалевскому Валериану Савельевичу, прошу доложить ему о моём прибытии. Валериана Савельевича должны были предупредить о моём приезде. — протягиваю охраннику свой паспорт и тот кивнув освобождает проход закрывая за мной дверь. Стою в комнате охраны и терпеливо жду, пока мои данные переписывают в журнал посетителей.

— С какой целью прибыли в Париж? — этот вопрос охранника приводит меня в недоумение.

— Простите? С каких это пор охрану полпредства стали интересовать подобные вопросы? Если Валериан Савельевич сочтёт нужным, он Вас проинформирует. — с минуту бодаемся взглядами и гебешник сдаётся.

— Оружие при себе имеется? — утвердительно киваю, раскрываю саквояж достаю кейс. Так же молча расстёгиваю пиджак и вынимаю дерринджер из кармана жилетки. Под напрягшимся взглядом чекиста разряжаю пистолет и показывав ему разряженные стволы упаковываю пистолет вместе с патронами в кейс и вкладываю обратно в саквояж.

— С саквояжем в здание полпредства входить нельзя! — всё также молча пожимаю плечами, достаю из саквояжа два конверта с направлением на стажировку и «гастроли», после чего передаю «запрещённые вещи» охраннику. Затем демонстративно распахиваю полы пиджака показывая, что больше у меня ничего нет. Интересно, а он будет меня обыскивать или не станет? Сейчас-то никаких рамок и металлоискателей нет. Но видимо мой юный возраст и демонстративная «покорность» убеждают охрану в моей безопасности.

— Семёнов! Проводи товарища Лапина в приёмную. — из соседней комнаты выглядывает второй «штатский» сотрудник и я чуть было не ржу во весь голос. Ну очень уж он походит на того «Семёнова» из «особенностей национальной охоты» в исполнении Сергея Гусинского. Вот только раз он находится на должности при посольстве, то ничего общего с «тем» недотёпой-участковым не имеет. Таких сотрудников и на таких должностях в ОГПУ не держат. Здесь люди служат «серьёзные» и проверенные.

Но моё настроение немного улучшается, может быть и оттого, что не приходится долго ожидать приёма у посла. Даже как-то не верится, но сейчас всё намного проще и бюрократии пока намного меньше чем в будущем. Хотя, зараза такая, в СССР она уже начала своё победное шествие по «присутственным местам». Получаю назад свой паспорт и под предводительством «Семёнова» иду на встречу с Довгалевским.

В приёмной жду не больше четверти часа, наконец секретарь или кто он там, затрудняюсь сейчас определить должность этого молодого человека, поднимает трубку телефона слушает, а затем подходит ко мне и сообщает, что полпред готов меня принять и провожает до дверей кабинета. Вхожу и с интересом оглядываю помещение. В общем-то мало что изменилось в обстановке с того времени, что видел в своём прошлом.

Всё та же лепнина в стиле рококо, тот же полированный паркет, даже мебель похожа на прежнюю, чего конечно не может быть. Вот только на месте портретов графинь и маркизов висят портреты членов нынешнего полит бюро с Иосифом Виссарионовичем во главе и с его же бюстом на постаменте. Я знаю, что все те портреты что висели на стенах раньше и теперь сняты, не уничтожены, а хранятся пока в пыльных запасниках, как и царский трон. Придёт время, и они вновь вернутся на своё место.

В кабинете находятся двое, но кто из них Довгалевский не имею понятия, как-то товарищ Перцов упустил этот момент и словесного описания полпреда у меня нет. Разговор уже заканчивается и один из них, по виду так самый типичный «местечковый» еврей-портной собирается уходить.

— Валериан Савельевич, Вы-таки уверены, что они на это подпишутся? — и с иронией добавляет на идиш. — Таким скупым не был даже мой дедушка Ицхак! — на что Довгалевский с ухмылкой отвечает:

— Если с того соглашения Нарком не поимеет гешефт, серьёзные люди начнут немножко нервничать и спрашивать с меня. Мне зачем? К мине вопросов быть не надо!

Я не выдерживаю и начинаю улыбаться. Оба мужчины это замечают, и «портной» с большими залысинами ото лба переводит на меня свой взгляд слегка выпуклых карих глаз:

— И что так развеселило молодого человека? — в его вопросе слышится лёгкое раздражение, а модные в это время небольшие усики «под Чаплина» начинают смешно шевелиться, словно живут своей жизнью отдельно от остального лица. Стараюсь убрать с лица улыбку, но это мне не удаётся. Снимаю шляпу и здороваюсь:

— Добрый день! Я Михаил Лапин, с поручением к Валериану Савельевичу. Дело в том, что я месяц как выехал из Одессы, но мне сейчас показалось, что я никуда так и не уезжал, а вокруг по-прежнему «все наши». Прошу меня извинить за эту нечаянную улыбку, но ваш разговор мне невольно напомнил анекдот, недавно услышанный от моей соседки. — и видя заинтересованность в глазах моего визави продолжаю: — Она работает в Черноморском пароходстве и рассказывала, как к ним приходил устраиваться один молодой человек:

— Я смотрю, Вы принимаете на работу только наших?

— В каком смысле «наших»?

— В самом прямом. Я читал объявление в газете что Вашему пароходству срочно требуются на работу Штурман, Боцман и Лоцман. Это так?

— Да, это так. Простите, а Вы кто?

— Как это кто? Я — Кацман!

Дружное мужское ржание показывает мне что анекдот хоть немного не в тему, но успех имеет. «Портной» забирает со стола какие-то бумаги и посмеиваясь выходит из кабинета. Ну что ж, начало положено. Я подхожу к столу и выкладываю перед Довгалевским оба конверта. Валериан Савельевич открывает очечник вынимает очки водружает их на нос и берёт в руки первый конверт с направлением на стажировку в Парижскую Консерваторию. Но, прежде чем он его открывает я произношу:

— Валериан Савельевич, меня просили передать Вам привет от Вашего старого знакомого по Киеву, Перцова Юрия Моисеевича. — Довгалевский на миг задумывается и видимо вспомнив о ком идёт речь, улыбается и кивает. — Как же, помню! Отчаянный был парень, ничего и никого не боялся. И как он сейчас поживает?

— Когда мы с ним в последний раз виделись, как раз накануне моего отъезда из Одессы, товарищ Перцов «поживал» хорошо. Нынче он занимает должность начальника Одесского оперативного сектора ГПУ, но по всей видимости в скором времени возглавит всё Одесское областное ГПУ.

— Понятно. А ты значит к нам прямо из Одессы? — полпред с минуту сосредоточенно меня разглядывает. — Твой приезд — это спецоперация ОГПУ?

Что-то такое я и ожидал от него услышать. Сам бы в первую очередь об этом подумал если бы мне передали такой «привет». Немного заминаюсь с ответом, есть искушение просто согласно кивнуть, и моя жизнь во Франции намного бы упростилась. Ещё бы, с такой-то поддержкой полпредства! Но не стоит «заигрываться». Слишком высоки ставки чтоб засыпаться на ерунде, которая мне в общем-то не так уж и нужна. Отрицательно мотаю головой:

— Нет. Это не спецоперация и я не агент ЧК, если Вы об этом. В том конверте, что Вы держите в руках моё официальное направление на стажировку в Парижскую Консерваторию. Направление выписано от Одесского Муздрамина сроком на два года. Так что во Франции я буду находится на вполне легальных основаниях. Во втором конверте предписание от Одесской Филармонии о моей командировке в распоряжение полпредства тоже на два года. По мнению Юрия Моисеевича так нам проще будет встречаться, если в этом появится необходимость.

Мою заминку полпред заметил, но вида не подал. Открыв конверты, он внимательно прочитал оба мои документа и вернул мне тот, что был с направлением на стажировку. Затем ещё раз прочитал предписание от Филармонии и задумался.

— И чем я могу тебе помочь? С этим я вообще не знаю, что делать. — Довгалевский кивнул на «гастрольный» конверт. — Мы раньше никогда концертами наших артистов не занимались.

— С этим как раз нет никаких трудностей. Назначьте кого-нибудь из сотрудников полпредства ответственным за «культурные мероприятия», и мы с ним через неделю согласуем график моих выступлений. В самом полпредстве могу выступать по праздничным датам или на протокольных мероприятиях. Лёгкая музыка во время праздничного застолья на официальных приёмах или во время фуршета не только способствует пищеварению, но вызывает доверие у собеседников и облегчает общение. А по поводу гастролей я что-нибудь придумаю. Надо только подобрать хороший зал для концертных выступлений. Думаю, что за месяц-два я с этим определюсь.

Довгалевский внимательно слушает, с некоторым изумлением смотрит на меня, немного колеблется и всё-таки спрашивает:

— Михаил, а тебе сколько лет? По виду так больше шестнадцати-семнадцати и не дашь, но рассуждаешь ты здраво и планы у тебя амбициозные. Ты действительно такой хороший пианист и организатор что готов взяться за это дело? А мы не опростоволосимся если организуем такие концерты? В Париже очень много известных и просто хороших музыкантов и нам нельзя ударить лицом в грязь перед этой публикой. Ты представляешь, какой будет скандал если ты провалишься со своим выступлением? Это будет удар не только по тебе и твоей репутации, но и по репутации всего Советского Союза!

— Официально мне четырнадцать лет! — и видя расширившиеся в немом изумлении глаза полпреда нахально улыбаюсь и продолжаю:

— В начале мая этого года я прошёл эмансипацию, так что совершенно дееспособен и сам несу ответственность за все свои поступки. А чтоб Вас не смущал мой возраст, то скажу следующее. Я с отличием закончил Одесский Муздрамин, по образованию — оперный дирижёр, пианист и композитор. Кроме того, моим голосом занималась сама Юлия Александровна Рейдер, так что ещё и певец.

— У меня неплохой баритон, но надо дать ему время окрепнуть. И чтоб уж окончательно расставить точки над «и» скажу Вам что последние пять лет я дирижировал ВИА «Поющая Одесса» при Одесской Филармонии. И мой ансамбль на сегодняшний день один из лучших оркестров в Украине! А за Одессу я просто скромно промолчу, как все великие люди.

По ходу моего монолога у Валериана Савельевича брови поползли вверх чуть ли не на самый лоб, а глаза раскрылись настолько широко, что я даже начал за них беспокоиться. Моя финальная фраза рассмешила его до слёз, и он захохотал, прикрывая лицо руками. Приятно иметь дело с людьми, обладающими чувством юмора. Отсмеявшись, он вытер глаза платком и с иронией спросил:

— Михаил, это хороший спич, но сколько в нём правды? Любая легенда рано или поздно проверяется. Ты этого не опасаешься?

— Нисколько. Всё что я рассказал, самая настоящая правда и есть, и проверяется легко. Поверьте, мою «легенду» ОГПУ изучало под микроскопом и не нашло к чему придраться. Так что и никто другой не найдёт.

— Всё-таки ОГПУ? — из голоса полпреда как-то вмиг улетучилась вся весёлость.

— Я этого не говорил. И ещё. Юрий Моисеевич просил Вам передать, что мне «рекомендовано» пропагандировать советскую музыку и песни в среде белой эмиграции. То есть у меня будут встречи с поэтами, музыкантами, художниками и прочей эмигрантской богемой. Хочу, чтоб Вы об этом знали заранее и от меня, а не от добровольных осведомителей.

— Как себя вести в белоэмигрантской среде товарищ Перцов меня проинструктировал лично. Так что не беспокойтесь, ничего лишнего я не сболтну и честь советского гражданина не опозорю. Но вот Ваше прикрытие от излишне ретивых работников нашего полпредства мне понадобится. В этом Юрий Моисеевич полностью полагается на Вас.

— Так всё-таки ОГПУ? — в голосе Довгалевского послышалась лёгкая досада. Я не стал его в очередной раз разубеждать. Я этого не говорил, а что уж он там себе сам напридумывал это не моё дело, лишь бы мне на пользу было. Но счёл нужным предупредить его отдельно, чтоб не ловить на себе неприязненных взглядов работников полпредства. Не дай бог ещё кто-нибудь что-то лишнее на стороне сболтнёт, а оно мне надо?

— Товарищ Перцов особо подчеркнул, чтоб моё имя никак не связывали с этой организацией, даже косвенно. Поэтому прошу Вас никому не говорить, от кого я передал Вам «привет».

— Ну, об этом мог бы и не предупреждать, что такое конспирация я получше тебя знаю! — полпред морщится и прижимает руку к животу. — Проклятая язва! Иногда ничего, а иной раз так придавит, что хоть волком вой. — он поднимает трубку внутреннего телефона. — Саша, принеси нам чай с печеньем и чашечку сливок. — виновато на меня посмотрев и как бы оправдываясь произносит: — Вот выпью пару глотков сливок и вроде бы как полегчает. Врачи говорят оперировать надо, а когда мне под нож ложиться? Дел-то невпроворот!

Сочувственно киваю полпреду. Язва — это такая зараза что сама никогда не отцепится. Даже в моё время зачастую длительное лечение язвы, где бы она ни находилась чаще всего заканчивалось на столе хирурга. Но то в моё время и с новейшим оборудованием, а сейчас такая операция не только надолго выбивает человека из делового ритма нарушая все его планы, но и просто опасна для жизни самого больного. Спустя пять минут «Саша» приносит небольшой поднос с двумя стаканами чая, сахарницей, вазочкой печенья для меня и небольшой чашечкой со сливками для Довгалевского.

Мы пьём чай и в общих чертах рассказываю о своём «круизе». Естественно, без излишних подробностей и даже сам удивляюсь тому, какой аскетичный образ жизни я оказывается вёл на лайнере! Понятно, что никакой Агнешки в рассказе нет, да и Лещенко упоминается только вскользь. Мол да, выступал такой певец по вечерам в ресторане во время ужина. Голос великолепный, но репертуар в целом откровенно слабоват, хотя есть и дельные песни. Довгалевский даже пытается заступаться за певца. По всему видно, что Лещенко как артист ему очень нравится.

Посмеялись над моими приключениями при путешествии из Афин в Венецию. Особенно когда с жаром рассказывал о плавании под парусом и как мы в первую ночью чуть не утопили лодку уснувшего рыбака, после чего ночных плаваний больше не было. Но услышав о моём знакомстве с Майером и Вонтобелем, а особенно о вскользь упомянутом приглашении последних на мои будущие концерты Довгалевский немного напрягается. Видимо ему померещились «кровавые щупальцы ОГПУ на горле мировой финансовой гидры». Но эту информацию он «принял к сведению» никак её не прокомментировав.

Немного поговорили о текущей ситуации во Франции. Валериан Савельевич особо подчёркивает, чтоб я зря не афишировал своё гражданство где ни попадя. Отношение белой эмиграции к советским гражданам крайне негативное, хотя в последнее время эксцессов и нет, но различные провокации возможны. И посетовал на то, что ОГПУ могло бы прислать и более «опытного и подготовленного сотрудника». Мне остаётся лишь пожать плечами и согласиться что обстановка во Франции сложная и рекомендации полпреда учту. Реплику о ГПУ оставил без комментариев, пусть думает что хочет, разубеждать его не стану.

Познакомился и с «портным», который вновь заглянул к нам «на огонёк», да так и остался пить с нами чай. Им оказался Марсель Израилевич Розенберг, Временный поверенный СССР во Франции, а по существу, заместитель Довгалевского. Нихренасе, какие у меня теперь здесь знакомства! Валериан Савельевич ввёл последнего в курс дела насчёт моих «гастролей» и у того аж глаза загорелись в предвкушении будущих «культурных мероприятий».

Пришлось остудить этот пыл сообщением, что всё-таки на первом месте у меня учёба, но утешил тем, что через неделю зайду в полпредство. Сразу, как только улажу свои проблемы, связанные с поступлением в консерваторию и поиском жилья, и мы всё согласуем при новой встрече. От гастролей отказываться не собираюсь. И не только по причине полученного аванса, но мне банально будет нужна хоть какая-то известность во Франции. Чтоб в нужный момент «Нотр-Дам де Пари» возник не на пустом месте, а из рук хоть сколько-нибудь известного в Париже музыканта.

Обсудив со старшими товарищами мои проблемы с учёбой, перспективы с гастролями и отказавшись от их помощи в поисках подходящей «скромной комнатки для проживания образцового советского студента» был милостиво отпущен «на волю» и мне даже не пришлось писать в трёх экземплярах подробный рапорт о моих приключениях. За что бесконечно благодарен полпреду. На это даже не надеялся, но видимо «тень ОГПУ», незримо нависшая над моей головой, не давала повода усомнится в моей благонадёжности.

Более того, порученец «Саша» что сидел в «предбаннике» проводил меня до поста охраны и предупредил бойцов, что б они меня хорошенько запомнили, фамилию записали и впускали на территорию полпредства в любое время дня и ночи даже без документов. Однако приятно! Под бдительным присмотром охраны вновь заряжаю дерринджер, запихиваю в карман жилетки и подхватив саквояж выхожу на улицу. Ну что, Париж? Давай знакомиться по новой!

Смотрю на часы и присвистываю. Однако! Вроде бы прошло всего ничего, а на часах уже без четверти двенадцать. И чем заняться? Надо бы сходить в консерваторию отметиться о прибытии да заплатить за обучение. И жильё пора подыскивать. Переночевать-то пару дней можно и в гостинице, но мне нужна нормальная квартира со всеми удобствами, в том числе с роялем, а не временное пристанище. И хочется сходить посмотреть на Монпарнас, а это совсем в другую сторону от консерватории, но зато менее получаса пешего хода от посольства, да и перекусить там можно. Решено иду в «Ротонду», уж больно знаменитое место по моим прежним отрывочным воспоминаниям о «старом Париже».

Да-а-а уж! Вот этот свинарник и есть та самая знаменитая «Ротонда», где собирается вся богема Монпарнаса? На улице за столиком одинокий и неухоженный бродяга, даже отдалённо не напоминающий художника или поэта, дремлет за полупустой и давно остывшей чашечкой кофе. В зале от силы человек десять, пьют вино и о чём-то шумно спорят. Вокруг уныние и запустение.

Даже тараканов и тех не видать, видимо нечем им тут поживиться. Ну значит и мне тут делать нечего! Выхожу на улицу и размышляю, «куда податься бедному крестьянину». Моё внимание привлекает шум на противоположной стороне бульвара. Ну, хоть какое-то развлечение, пойду гляну, может немного развеюсь.

Во, блин! Да это же «Купол», ресторанчик не менее знаменитый чем «Ротонда». Даже и не подозревал что они тут совсем рядом находятся. Не, не зря я решил сюда прогуляться. Судя по азартным выкрикам болельщиков, окруживших двух «боксёров», здесь бывает весело. Это я удачно зашёл! Прохожу мимо драчунов, которые под разочарованные выкрики уже обнимаются и идут следом за мной пить «мировую».

Внутри мне сразу понравилось. Разноголосый многоязычный шум, все одновременно что-то громко говорят и понятия не имею как они друг друга слышат. В воздухе витают стойкие винные ароматы, по-моему, сюда можно зайти с похмелья и похмелиться только просто подышав этим воздухом. Но вот дым и запах табака меня раздражает, а он тут нависает густым облаком почти от самых столиков и вплоть до потолка и никуда от него не денешься.

Подскочившего гарсона прошу посадить меня куда-нибудь в уголок, где дыма поменьше, а свежего воздуха побольше, потому что решаю заодно и пообедать. Раз уж сюда зашёл, так посижу понаблюдаю, мне в этой среде минимум два года крутиться придётся. Официант понятливо кивает, но зачем-то зовёт метрдотеля и сообщает, что «Мсье хотел бы откушать на свежем воздухе».

Только собираюсь возмутиться, что мне нафиг не сдался их тротуар с шезлонгом, как последний вежливо склоняет голову и просит следовать за ним направляясь куда-то вглубь зала. Заинтригованный этими «мансами» послушно следую за метрдотелем попутно восхищаясь залом. Мамочки мои, вот это «комнатка»! Метров двадцать пять только в ширину и метров сорок в длину, но это «на глазок», с рулеткой не замерял.

По площади зал не меньше чем на тысячу квадратов, весь пол выложен мраморными плитами и заставлен столиками. Мощные, красиво расписанные колонны поддерживают потолок на высоте пяти метров, по центру большой стеклянный купол, давший название ресторану. У самого входа сидит публика попроще и её обслуживание чем-то напоминает Макдональдс. Тут же, но ближе к центру расположен респектабельный пивной бар, а вот в глубине зал уже более фешенебельный, как и сам ресторан. Этакая «комната-студия» с тремя «рабочими зонами». А что? Довольно функционально и смотрится отлично.

Но мы идём дальше и поднимаемся по роскошной лестнице на второй этаж. Оказывается здесь расположен ещё один зал ресторана имеющий своё название — «La Pergola», но помещение поменьше, а вот публика посолиднее. Я в прошлом даже и не слышал, что когда-то у «Купола» существовал второй зал. Что-то в моей памяти и намёков на это нет. Но метрдотель уверенно провожает меня на второй этаж и усаживает за столик у открытого окна. Действительно «свежий воздух», как я и просил. И вид шикарный, видно даже Эйфелеву башню, до неё по прямой всего-то километра три.

Посетителей второго этажа отличает какая-то нарочитая небрежность и «богемность» в одежде. Мне подают меню и я понимаю, что «трубы тут повыше, а дым погуще». Цены раза в три превышают те, что утром мне «заломили» в кафешке, но там и продуктов набрал вагон и маленькую тележку. Здесь выбор блюд, конечно, несравним с кафешкой, но и цены кусаются. «Беседка» явно для избранной публики. В общем несмотря на денежную реформу Пуанкаре, проведённую три года назад, французский франк вновь уверенно ползёт вверх.

Но, конечно, уже не теми темпами, какими он галопировал в начале и середине двадцатых годов. Хотя экономические проблемы Франции никуда не делись и одними надеждами на репарации от Германии страну не поднимешь. Да и планы на эти поступления пришлось сильно скорректировать после прошлогоднего завершения международной конференции по репарациям, сильно урезавшей французскую долю «осётра». Надежда остаётся только на женевскую конференцию по разоружению, что началась в этом году и на то, что она как-то сможет повлиять на Германию в этом вопросе.

За скромный, но сытный обед отдал двадцать пять франков, из них два половиной франка «на чай» официанту, чем заслужил его уважительный взгляд и лёгкий поклон. Теперь сижу и наслаждаюсь чашечкой хорошего кофе. С интересом разглядываю посетителей стараясь угадать круг их занятий и узнать хоть кого-нибудь из многочисленных завсегдатаев этого заведения. Но мои изыскания так ни к чему и не приводят, если не считать того, что своим пристальным разглядыванием обращаю на себя внимание двух очаровательных барышень, пьющих кофе за соседним столиком.

Первоначально я принял их за двух сестёр, так как на роль матери и дочери они всё-таки не подходили. Старшей было около тридцати лет, а младшая по всей видимости была моей ровесницей. Но что-то в них было общее в том, как они сидели, как общались между собой как двигались и улыбались, и как затем так же похоже начали грозно поглядывать в мою сторону. Им явно не понравились мои нескромные взгляды, но что поделать, если я не могу удержаться чтоб не полюбоваться на таких красоток.

Дамы общаются между собой на французском языке и довольно профессионально обсуждают какую-то театральную постановку. Но под моим изучающим взглядом они смешиваются и вдруг переходят на русский язык.

— Алиса Францевна! Терпеть не могу этих неотёсанных французских рантье! Считают, что раз они могут себе позволить оплатить обед в дорогом ресторане, то и разглядыванье публики тоже входит в меню! — девушка возмущена и говорит чуть слышно, отвернувшись от меня в сторону своей старшей наперсницы, но я-то всё прекрасно слышу и мне становится крайне неудобно, словно я её подслушиваю.

— Ах, Люси! Не стоит так сильно негодовать на подобный мужской интерес. Тебе вскоре предстоит выступать перед публикой, так что привыкай к нескромным взглядам своих поклонников. Поверь мне, сильнее всего ранит взгляд не оценивающий, а равнодушный. А этот симпатичный юноша смотрит на тебя просто с неприкрытым обожанием. Ты ему, несомненно, понравилась!

Алиса тихонько смеётся, изящно прикрыв свой ротик ладонью и бросает в мою сторону заинтересованный взгляд, от которого я окончательно впадаю в лёгкое замешательство. Да и юная подруга после слов наперсницы так же смотрит в мою сторону с неприкрытым интересом. Вздыхаю, решительно встаю и подхожу к столику немного удивлённых моим поступком соотечественниц. В том что они из России у меня нет никаких сомнений слишком чистый выговор хоть и есть небольшой акцент. Но подобный акцент появляется у всех русских долгое время проживающих во Франции, знаю это по своему прошлому.

— Добрый день сударыни! Прошу простить меня за такую бестактность, но не вижу тут никого, кто мог бы мне помочь и познакомить с Вами, как того предписывает этикет. Поэтому разрешите рекомендоваться лично — Лапин Михаил Григорьевич, музыкант. Я приношу свои глубочайшие извинения за то, что нарушил Ваше уединение и поневоле прервал интересный разговор.

— Но счёл неприличным не поставить Вас в известность, что я русский и невольно слышал весь Ваш разговор. Вы вправе меня осудить и выгнать вон. Но хочу заметить, что Вы действительно прекрасны и это единственное что может оправдать мои восхищённые взгляды и бестактность моего поведения. — склонив голову я ожидаю вердикта.

Люси заливается краской смущения и потупившись помалкивает, видимо ей действительно немного не по себе от того, что это «неотёсанный рантье» оказался соотечественником и прекрасно понял как она нелицеприятно о нём только что отозвалась. А вот Алиса Францевна, наоборот, с интересом смотрит на меня, хотя какая она «Францевна»? С более близкого расстояния видно, что этой женщине немного за тридцать, но она очень тщательно за собой следит и ухаживает.

Чистая кожа плеч и рук, открытое славянское лицо без единой морщинки и мягкие ямочки на щеках при улыбке, в тёмно-русых волосах нет ни одной сединки. Впрочем, сейчас это уже не показатель возраста, хорошие красители имеются на любой цвет и вкус. Но глаза блестят и сверкают молодо и задорно, а этот «показатель» не подделать. И она улыбается, а спустя несколько секунд прикрыв рот ладонью начинает тихо, но заразительно смеяться. Невольно и сам начинаю улыбаться, глядя на эту молодую привлекательную женщину. Немного погодя девушка тоже не выдерживает, смешливо фыркает и также присоединяется к нашему «дуэту».

— Люси, выходит, что этот симпатичный молодой человек может не только смотреть и восхищаться, но и комплименты с извинениями говорить. Не такой уж он и «неотёсанный» оказывается. Пожалуйста, представь меня этому галантному кавалеру! — обе дамы встают из-за стола и девушка, сделав небольшой реверанс представляет свою товарку:

— Вронская Алисия Францевна, урождённая Янушкевич, в прошлом балерина Мариинского театра, ныне хореограф и владелица балетной студии в Пасси! — следом и Вронская представляет свою юную подругу:

— Людмила Ильинична Лопа́то, студентка Парижской русской консерватории имени Рахманинова. Ученица по классу вокала у Медеи Фигнер и одновременно моя ученица!

В голосе Алисии звучит гордость за свою ученицу, а я как ни напрягаю память, к своему стыду, не могу никого из них вспомнить. Видимо ничего о них не читал или просто уже всё забыл. Ну так я и музыкой в своём времени увлекался только на уровне хобби. Что-то «народное» помню более-менее, а вот оперу или балет смотрел только «по принуждению».

И диплом «оперного дирижёра», полученный мною самым первым из всех моих «музыкальных документов» в этом времени, смотрелся как насмешка судьбы над неучем. Впрочем, к моменту получения диплома «неучем» я уже не был. Столяров хоть и не сделал меня фанатом оперы, но любовь к классической музыке привил, возможно, я раньше просто не понимал её от того и не ценил.

Дамы вновь присаживаются и Алисия милостиво указывает мне на стул:

— Присаживайтесь, Михаил Григорьевич, в ногах правды нет.

— О! Алисия Францевна, прошу называть меня просто Мишей или Мишель на французский лад. На отчество я ещё не заработал.

Я улыбаюсь глядя на эту очаровательную женщину и невольно ею любуюсь. Немного ошибся, она полячка, судя по её родовой фамилии, а Вронская видимо по мужу, но обручального кольца на пальце не вижу. А в это время такое кольцо обязательный атрибут замужней женщины. Своего рода статусный знак. Скорее всего вдова или разведена, но прямо об этом не спросишь, в приличном обществе это моветон. Но в постели, наверное, чудо как хороша!

Вон какое сильное и тренированное у неё тело, это видно даже под платьем. Невольно сглатываю комок в горле и опускаю глаза, чтоб они не выдали мои нескромные мысли. Чёрт! Опять гормоны шалят, не прошло и трёх недель после прощания с Агнешкой, а меня уже опять куда-то «налево» тянет. Эх, судьба моя жестянка! Но видимо Алисия что-то «такое» в моём взгляде всё же уловила, от опытных женщин вообще трудно скрыть свои чувства, тем более если они в это время за тобой наблюдают. Но в её вопросе насмешки над «недорослем» не слышится. Только любопытство.

— Мишель, позволь полюбопытствовать, а что привело тебя в этот славный город и откуда ты? Раньше мне не приходилось тебя видеть, иначе бы я непременно запомнила.

— Так я сегодня первый день в Париже, только утром поездом приехал из Цюриха. Буду стажироваться в музыкальной консерватории у Поля Дюка по классу композиции. Я пианист и мои педагоги решили, что мне необходимо продолжить обучение. Договорённость с профессором есть, осталось только встретится с ним и обговорить условия обучения.

Тоскливо замолкаю в ожидании дальнейших вопросов. Врать мне не хочется, но как сообщить что я из СССР понятия не имею. А как только я это скажу так наша встреча тут же прекратится, это даже не обсуждается. Просто из чувства самосохранения дамы откажутся продолжать со мной знакомство. Связи с «советскими» у белоэмигрантов не приветствуются, контрразведка белого движения в эмиграции работает не хуже ГПУ. Но дальнейших расспросов не последовало.

— Алиса Францевна, а вот и Александр Николаевич! — в бархатистом голосе девушки слышится восхищение и какое-то неясное мне опасение. Она вскакивает со стула и замирает, глядя на подходящего франтовато одетого мужчину.

— Наконец-то! — Алисия поднимается с места и протягивает руку подошедшему франту, тот бережно берёт её за пальчики и элегантно целует запястье.

— Дамы, прошу великодушно простить за опоздание! Меня задержали непредвиденные обстоятельства, но теперь я весь в вашем распоряжении и готов искупить свою вину! — Александр Николаевич на миг замирает в показном раскаянье, а затем продолжает, указав глазами на Люси: — Алиса, так это и есть твоя протеже? — затем обращает своё внимание на меня и с интересом оглядев с ног до головы вопрошает: — А Вы сударь кто будете? Меня не предупреждали что я буду прослушивать ещё и юношу.

— О! Господин Вертинский, не обращайте на меня внимания я тут совершенно случайно. Просто зашёл отобедать и неожиданно встретился с двумя очаровательными барышнями, с которыми имел смелость познакомиться. Так что прошу меня извинить, не стану вам мешать! — откланиваюсь и возвращаюсь за свой столик. Мой кофе уже остыл и подзываю гарсона чтоб тот принёс свежего. Первоначально вообще хотел по-быстрому уйти чтоб избежать вопросов о своей личности, но теперь решаю задержаться. Всё-таки Вертинский — это легенда! И мне просто интересно понаблюдать за Мастером со стороны.

А тот знакомится с девушкой и сразу предлагает ей спеть, чем приводит в смятение и ужас.

— Как? Прямо здесь петь? — Люда в панике оглядывает небольшой зал, в котором за столиками сидят и обедают человек тридцать. Точнее, они сейчас все смотрят на Вертинского и о чём-то тихо между собой перешёптываются, видимо обсуждают эту встречу.

— Конечно! А что Вас смущает? — маэстро иронично смотрит на «певицу». — Дитя моё, привыкайте к тому, что Вам придётся петь в ресторанах и кабаках, где публика пьёт, ест, курит, шумит и обращает внимание на выступающего только тогда, когда тот выдаёт фальшивую ноту, но не для того, чтоб ободрить последнего, а лишь чтоб освистать его. Вы же решили стать эстрадной певицей? Это так? А эстрадная сцена отличается от оперной не только музыкой, но и публикой!

Вертинский намеренно жёстко проводит «курс профориентации» видимо, чтоб отбить у девушки интерес к эстраде в самом зародыше. Если это не сиюминутное желание стать эстрадной звездой, а взвешенное решение, то девушка сейчас будет петь. Но если это просто каприз, то кандидатка уйдёт из эстрады даже не заглянув за её кулисы. Жестоко? Да! Но так и надо поступать, чтоб отсеять случайных людей в самом начале, не дожидаясь их разочарования в профессии. Маэстро всё правильно говорит и за это его не осуждаю.

Мне становится немного жаль эту наивную девочку, решившую променять размеренную и благопристойную жизнь оперной певицы на взбалмошный и непостоянный мир эстрады. Но как-то вмешиваться в чужой разговор и что-либо советовать, а тем более что-то рекомендовать просто не вижу возможности, да и смысла. Кто я такой, чтоб с моим мнением считались? Поэтому сижу пью кофе и просто наблюдаю за этой драмой жизни что разворачивается на моих глазах. Наконец девушка решается.

— Хорошо, я буду петь! Александр Николаевич, Вы станете мне аккомпанировать?

— О! Нет, я буду слушать и наслаждаться!

Мда… а этот Вертинский настоящий садист! Без аккомпанемента и впервые на незнакомой сцене? Да тут и опытный певец может стушеваться. А может он специально «топит» девчонку? Вон и Алиса смотрит на Вертинского с каким-то удивлением. Она-то понимает, что это заведомый провал, особенно если начинающую певицу публика сейчас обсмеёт. Это вообще станет крушением всей мечты. По-моему, только девушка этого не понимает и гордо подняв голову идёт к сцене. Ну уж нет! Поднимаюсь со стула и захватив саквояж подхожу к Вронской.

— Алисия Францевна, присмотрите пока за моим саквояжем. Пойду поддержу Людочку!

Под ошарашенным взглядом Алисы и удивлённым от Вертинского оставляю саквояж на стуле и иду вслед за девушкой. Мне-то перед жующей публикой выступать не впервой. Прорвёмся! На небольшую сцену поднимаемся вместе, но Людмила этого не замечает и идёт как на эшафот. Беру её за руку и подвожу к роялю. Тут она приходит в себя и недоумённо на меня смотрит, видимо только сейчас меня заметив. Ободряюще подмигиваю девушке и спрашиваю:

— Что будем исполнять? — девушка вздрагивает и окончательно приходит в себя.

— Мишель, что Вы тут делаете? Немедленно уйдите со сцены. Мой Папа́, наверное, заплатил господину Вертинскому за мой позор. Он категорически против того, чтоб я оставила оперную сцену. Считает это моей блажью и всячески противится моему желанию. Но я хочу доказать и ему и всем остальным, что это не детский каприз! — голос девушки дрожит от возбуждения и скрытого негодования.

— Вот и хорошо, мы вместе это докажем. А сейчас давайте оговорим репертуар, публика уже ждёт выступления. И не волнуйтесь Вы так, всё будет хорошо. Так что будете петь? — практически не опасаюсь, что мне закажут что-то совсем уж незнакомое. Не такой уж и богатый репертуар в это время, разве что совсем что-то экзотическое, но в это мало верится. И оказываюсь прав в своих предположениях.

— «Васильки»! — в глазах девушки загорается азарт.

— Апухтина? Классику? Сколько куплетов споёшь? — видимо мои вопросы приводят девушку в недоумение.

— Как сколько? Там же всего восемь куплетов!

Насмешливо вздыхаю, чем привожу девушку в ещё большее недоумение. Это у Апухтина восемь куплетов, а «народное творчество» давно переписало этот отрывок из его большого стихотворения, изменив не только сам сюжет, но и количество куплетов. Быстро пробегаюсь по клавишам проверяя настройки инструмента и убеждаюсь в его полной исправности. Всё правильно, днём здесь может помузицировать любой посетитель ресторана, а вот вечером играют только профессионалы сцены. Так что рояль в полном порядке.

— Ты готова? — и получив в ответ кивок начинаю проигрыш.

Замолкли слова и отзвучали последние звуки аккордов. Минута тишины и зал ресторана буквально взрывается аплодисментами. Смотрю на слегка растерявшуюся Певицу. Да, именно так, с большой буквы. Голос просто великолепен, музыку чувствует всем сердцем, нигде не сфальшивила. Ну и пианист не подвёл, это я так скромно о себе. Играли мы в Одессе и эту песню, и «народные» варианты, да перестали.

Постановление о запрете «жестоких романсов» вышло в двадцать девятом году, наш ансамбль «продержался» до тридцать первого, пока нам прямым текстом не объяснили, чем такое «неповиновение» грозит и Менделю и мне. Одним росчерком пера вычеркнули из «рапортичек» более сорока песен, треть всего репертуара объявив «мелкобуржуазными пережитками». Посоветовали писать и петь больше «революционных и патриотических» песен. Ага… Мендель тогда на неделю в запой ушёл, а у меня руки совсем опустились. Какое уж тут творчество…

Но кажется я знаю, кто теперь будет петь эти песни. Есть такая Певица! И пофиг, что её папа́ возражает. Против всесокрушающей силы Искусства никакие стены не устоят. Или силы Любви? Что-то эта девочка как-то странно на меня смотрит, срочно надо её отвлечь от дурных мыслей, а то греха потом не оберусь. Нафиг-нафиг! С молодыми да незамужними никаких лямуров! «У тебя одни глупости на уме, а мне ещё учится надо!» © Хорошо, что в молодости «Ералаш!» смотрел, там мудрые цитаты на все случаи в жизни есть…

— Люда! Ещё романсы знаешь? — девушка, кажется, меня совсем не слышит. Приходится сыграть «Побудку». Рояль это конечно не горн, но получается похоже. Девушка вздрагивает и приходит в себя, а публика хохочет и ободряюще аплодирует.

— Люда! Какой романс поём? — вкладываю в вопрос как можно больше теплоты и участия, надо девчонку подбодрить.

— «Гори, гори, моя звезда»? — неуверенно предлагает вокалистка.

— Принято!

Вновь вступительные аккорды и на зал ресторана опускается тишина, не слышно ни бряканья бокалов, ни стука ножей и вилок о тарелки. Ровный и глубокий голос завораживает всех, даже меня. А я-то эту песню слышал уже не раз и в этом времени, и в исполнении великой Анны Герман. Есть с чем сравнивать. Юный голос Людмилы Лопато уже сейчас просто пленяет и покоряет, а что он станет делать со слушателями, когда окончательно разовьётся и закрепится? Не… Эту девушку из вида упускать никак нельзя! А под сводами ресторана звучат слова великолепного романса:

И вновь успех! Да я и не сомневаюсь с самых первых слов, такой проникновенный голос и без аккомпанемента завораживает. Людмила раскраснелась и поймала кураж, надолго её конечно не хватит, но ещё одну песню она возьмёт легко, и надо сделать так, чтоб и песня, и певица надолго остались в памяти посетителей. Я давно приметил что из-за кулис сцены на нас поглядывает полноватый мужчина во фраке. Не знаю кто он, но к сцене явно имеет отношение. Показываю ему пантомиму, будто играю на гитаре и он, понятливо кивнув исчезает, чтоб через пару минут вновь появиться уже с гитарой. Пробегаю пальцами по струнам, великолепно!

— Люси, «Цыганскую Венгерку» Аполлона Григорьева знаешь? — девушка не колеблется ни секунды и энергично кивает. — Да!

Припев песни подпевает практически весь зал. «Цыганочку» тут знают и любят не только русские. А в зале уже полно народа, это с первого этажа подтянулись любители вокала, услышавшие новый и незнакомый голос. Окончание песни тонет в бурных аплодисментах. Беру Люсю за руку подвожу к краю сцены сам отступаю на шаг и указывая публике на девушку громко представляю:

— Людмила Ильинична Лопа́то! Прошу любить и жаловать новую русскую Певицу!

Под бурные аплодисменты публики за руку свожу смущённую девушку со сцены и веду к столику, где нас встречают восхищённые Алиса и Александр Николаевич. Передаю девушку в руки Алисии, забираю саквояж и возвращаюсь к своему столику. Кофе уже остыл, но в горле пересохло и по такому случаю холодный напиток тоже идёт в охотку. Не успеваю решить, что же мне сейчас сделать, отправляться в консерваторию или заняться поисками квартиры, как ко мне подсаживается Вертинский.

— Мишель, а где ты так виртуозно научился играть на рояле? Алиса сказала мне, что ты приехал из Цюриха. Но у кого ты там учился? Твоя игра совсем не напоминает мне европейскую школу исполнительского мастерства, скорее она похожа на русскую, но я не знаю в Швейцарии ни одного русского преподавателя. Неужели появился кто-то из наших русских музыкантов? Тогда почему о нём никто не слышал?

Ну, и что мне отвечать? Внимательно вглядываюсь в его лицо. Нет, врать ему не стану. В отличие от Лещенко песни Вертинского в Союзе не запрещали, да и насколько я помню, он уже написал или скоро напишет своё первое прошение о репатриации в СССР. Для него Родина не пустой звук, и он добьётся своего возвращения в СССР в самые суровые военные годы. Приедет сам, привезёт молодую жену с грудным ребёнком и даже тёщу! И не побоится ни изменившейся страны, ни трудностей, связанных с переездом. Поэтому ещё раз оглянувшись и убедившись, что никто нас не слышит тихо произношу:

— Александр Николаевич, меня учили не в Цюрихе. Мой преподаватель Мария Михайловна Базилевич в своё время обучалась в Петербургской консерватории, а уж под её чутким руководством год назад я окончил Одесский Музыкально драматический институт и сейчас приехал на стажировку в Париж к Полю Дюка́ в музыкальную консерваторию. Договорённость об этом достигнута ещё год назад.

— Миша, больше ни слова! Мне пора ехать на репетицию, но на днях я с тобой встречусь, нам надо будет обязательно поговорить! А сейчас пошли со мной, на ночь я тебя устрою у Алисы. Она мне не откажет в твоём приюте на пару дней. Кстати, у неё совершенно спокойный квартал и до Консерватории недалеко. Возможно, тебе стоит присмотреть квартиру в тех краях, но там довольно дорого, возможно это тебе будет не по карману. Но что-нибудь придумаем, не переживай! — и мы переходим к соседнему столику.

— Алиса! Душа моя! Выручи меня в последний раз? Приюти у себя этого славного юношу на пару дней? Мне очень надо с ним поговорить, но боюсь его потерять в Париже. А таскать Михаила за собой… ты же знаешь в каких условиях я сейчас живу! — в общем… меня приютили! На кушетке.

Первые два дня что я провёл в гостях у Алисы Францевны мне запомнились сплошной суетой и хлопотами, связанными с посещением консерватории, встречей с профессором и оплатой обучения, поиском подходящего банка и осмотром предлагаемого мне жилья. Сразу после посещения «Купола» мы расстались с Вертинским, взяли такси и завезли Людочку Лопато домой, где меня представили её отцу и при прощании предложили «бывать у них запросто». Илья Аронович оказался интересным собеседником и вовсе не ретроградом, но он действительно мечтал видеть «Люсю» на оперной сцене и скептически отнёсся к её желанию заняться эстрадой.

Позже он мне признался (но попросил «не говорить об этом Люсеньке»), что оказывается действительно просил господина Вертинского «немного охладить пыл дочери», но раз уж сам Александр Николаевич признал её талант и готов давать ей уроки вокала «чтоб огранить этот алмаз» то он больше желанию дочери перечить не станет. Ох уж мне эти «ювелиры»! Нафиг-нафиг, сам «гранить» буду. У меня на эту девочку уже имеются свои планы и совсем даже не постельные. Люся, конечно, хороша собой, только обычной интрижкой тут не обойдёшься, а этот пожилой, сухонький и постоянно кашляющий старичок имеет такие связи, что меня просто сотрут, как досадное маленькое чернильное пятнышко. И оказаться на месте этой «кляксы» мне совсем не улыбается.

С поиском квартиры мне очень помогла Вронская. В квартале Пасси сдавалось много жилья, но цены, конечно, если и не были «конскими», то уверенно к ним приближались. И только Алиса со своими связями и знакомствами смогла подобрать мне подходящее жильё. Мне не обязательно нужна была отдельная квартира, важно чтоб там были удобства, рояль и место, где преклонить голову на подушку. И такой пансион нашёлся. Когда я узнал фамилию хозяйки, меня пробило на нервный смех. Мадам Франсуаза Бишоп де Рошешуар оказалась милой древней старушкой и к андроиду из фильма «Чужой» никакого отношения не имела, как, впрочем, и к замку Рошешуар. Там давно уже были другие владельцы.

На два года жильём теперь обеспечен. Как и завтраком, так и ужином. И даже если впоследствии где-то задерживался и возвращался домой позже обычного, то в комнате меня всегда ожидал поднос с кружкой молока, ломтиком сыра и булочкой. Единственно о чём пришлось договариваться, так это об оплате жилья. Ну не мог я в полпредстве сознаться, что моё «скромное жильё» стоит как первоклассный номер в хорошем отеле. Так что «официально» по договору найма оплатил только половину суммы, но сразу за два года вперёд, а ещё половину просто передал из рук в руки. Старушку это вполне устроило, а своим соседям «дешевизну» она объясняла жалостью к «бедному мальчику», которому «сдала угол».

Дом мне понравился. Два этажа, небольшой, запущенный сад вокруг дома и даже «гараж» во дворе, где сейчас стояла самая настоящая карета, правда вся рассохшаяся и облезлая. Небольшая конюшня тоже пустовала и там в углу с разрешения хозяйки со временем оборудовал небольшой летний спортивный уголок. У меня есть свой «закуток» в тридцать квадратных метров на втором этаже, а в салоне на первом стоит старый, но ещё вполне «рабочий» рояль.

Кроме меня на втором этаже проживают сама мадам Бишоп, её служанка и наперсница мадемуазель Поли́н, старая дева, такая же пожилая, немного полноватая женщина выполняющая роль экономки. На первом этаже обитает мсье Жак, ещё не старый мужчина бывший ранее конюхом, но с продажей лошадей ставший просто «мастером на все руки». И двор убрать, и дров наколоть, и печи протопить. Там же на первом этаже проживает русская горничная Катерина, тридцатилетняя бездетная казачка-вдова и каждое утро приходит кухарка Жаклин, улыбчивая женщина лет сорока с первого дня взявшая меня под свою опеку и крыло.

После оплаты обучения и жилья у меня осталось не так уж и много денег, но вполне хватило чтоб открыть счёт в банке Société Générale. Благо банк был в шаговой доступности. С разрешения мадам Бишоп позвонил в Цюрих и немного поболтал с Гансом, а затем продиктовал ему свой адрес, номер банковского счёта и номер телефона. Осталось сообщить свои координаты в полпредство, но это подождёт.

У меня есть ещё четыре дня и лучше займусь поиском работы, а точнее, временной шабашки. Занятия в консерватории начнутся только двадцать шестого августа, так что у меня ещё больше полутора месяцев «каникулы». Только к профессору надо будет заглянуть на неделе и забрать список литературы что он для меня подготовит. Завтра с Алисой идём по магазинам. У неё Шопинг!

Думал, что буду сопровождать Алису в её походе по магазинам. Хоть и не люблю таких «дамских походов», но необходимость признаю. Оказалось, мы шли «одевать меня». От моих бурных возражений Алиса только снисходительно отмахнулась, став в чём-то похожа на мою маму. Та тоже никогда не слушала мои возражения если это касалось моего внешнего вида. Пользуясь сезонными распродажами, госпожа Вронская поочерёдно используя меня то в качестве манекена, то вьючного животного «прошлась» по модным магазинчикам как всё сметающий смерч.

Полдня пролетели как их и не было, но я обзавёлся полным гардеробом на весь год. Несмотря на все попытки Вронской помочь мне материально, свои покупки оплачиваю сам. Денег остаётся не так чтоб уж и много, но на год ещё хватит. Тратиться больше не на что, так чего их жалеть? А позволить женщине платить за меня? Это с какого перепуга? Все вещи привезли на мою новую квартиру и Вронская, ничуть не смущаясь вручает их Катерине с требованием почистить, погладить и развесить в моём шкафу.

Затем предупреждает мадам Бишоп что мсье Лапи́н отбывает на три дня «по делам» и забирает измученного меня с собой. На мой робкий вопрос, а не стоит ли мне взять с собой что-нибудь из вещей, она только смешливо хмыкает и загадочно отвечает, что они мне не понадобятся. Мы приезжаем на квартиру Алисии, где я как примерный квартиросъёмщик провёл предыдущие две ночи на кушетке, и она отправляет меня в ванную заявив, что от меня «несёт как от старого козла». Вогнав таким сравнением в краску. Ванна у госпожи Вронской не чета той «сидячей», что была в Одессе. В ней вполне могут уместиться двое таких как я. Или как я… и Алисия.

Мы лежим в кровати, и Алиса млеет от моих ласковых прикосновений, чувство стыда у неё отсутствует напрочь. Когда она совершенно обнажённая неслышно вошла в ванную комнату и взяв в руки мочалку начала меня намыливать, я чуть водой не захлебнулся от неожиданности. Чем рассмешил её до слёз, но все мои притязания на немедленную близость она решительно отвергла. Немного не по себе, когда такая волнующая женщина рассматривает твоё тело как доктор на медицинском осмотре, но видимо это он и был.

И только убедившись, что на мне нет никаких видимых следов от бушующих сейчас в Европе болезней, она сама забирается в ванну и мы там «играем и плещемся» пока вода не остывает. А затем продолжаем любовные игры в её спальне. Любовница она опытная, и удивить её ничем так и не сумел, впрочем и не стремился к этому. Мне нужна была «разрядка» и я её получил, что нужно было Алисе не спрашивал, скорее всего тоже что и мне, просто секс без всяких обязательств.

Мы просыпаемся, завтракаем и снова идём в кровать. Затем обедаем, проводим час в полудрёме на веранде, и она три-четыре часа занимается танцами, а я аккомпанирую ей на фортепиано. После этого пару часов опять сидим на веранде пьём кофе и просто разговариваем. Затем лёгкий ужин и вновь любовные игры до полного изнеможения. Все мои юношеские фантазии сбываются. Только ради этого стоило приезжать в Париж!

Она рассказывает о своей службе в Мариинском театре. Как пришла туда наивной девочкой и через что ей там пришлось пройти. О своей личной жизни она не рассказывает ничего, просто мимоходом обронив что в её жизни была и любовь, и предательство, и крушение всех идеалов и надежд. И вообще придворный балет, по её словам, ничем не отличался от узаконенной проституции только более привилегированной.

— Представляешь, когда мы попросили добавить нам, балеринам кордебалета содержание, то получили отказ. Мол, мы и так получаем достаточно. А если нам средств не хватает, то надо не клянчить денег у канцелярии двора, а подыскивать более щедрых покровителей! Словно эта державная морда не знал за что «покровители» готовы были платить. Сам-то он этим пользовался бесплатно. А попробуй ему отказать, так на всю жизнь и останешься во втором составе кордебалета.

О своей жизни в Одессе я всё-таки проболтался. Вот и не верь после этого байкам о «медовой ловушке»… сам расскажешь то, чего не хотел. Теперь Вронская знает, что я «советский» и немного переживает по этому поводу. Оказывается, квартал Пасси находится чуть ли не в самом центре белоэмигрантского «анклава» русских в Париже. Да уж… Занесло! Но мне здесь нравится, моя хозяйка и все домочадцы считают меня «швейцарским французом». Так что разговариваю только по-французски. Но меня это не напрягает, наоборот хорошая тренировка и практика. Только Катерина, кажется, что-то начала подозревать после моей встречи с Вертинским, но пока помалкивает. Она вообще какая-то тихая и незаметная.

Три дня «поездки по делам» пролетают для меня как-то незаметно и стремительно. И Алисия мягко но безжалостно выставляет меня вон, на прощание настоятельно посоветовав чтоб без её приглашения даже не вздумал появляться на пороге её дома. В общем-то правильно. У меня свои интересы, у неё своя жизнь, где юному любовнику места нет и не предвидится. Остаётся только надеяться на то, что наша встреча не сиюминутный каприз взбалмошной дамы. Но что за женщина! Мечта любого мужчины. В жизни заботливая жена и мать, в постели неистовая любовница.

Наша встреча с Вертинским состоялась уже в «моём» новом доме после возвращения из «деловой поездки». Его интересовало истинное положение дел в Советском Союзе. И с литературой, и с музыкой, и в первую очередь с жизнью простых советских людей. Врать ничего не стал, но и нагнетать излишних страхов тоже. Да и говорить-то мог только за Одессу, а этот город всегда стоит особняком.

Усиленно приглашать его в Союз тоже не счёл нужным. Хрен его знает, чем сейчас может закончиться такой приезд. Пусть уж всё идёт так, как оно было в той жизни. В разговоре вскользь упомянул что встречал в своём путешествии Петра Лещенко и аккомпанировал ему на выступлениях. Ещё из своего «прошлого» знаю о сложных отношениях двух русских шансонье и об их взаимной неприязни. «Два соловья на одной ветке не поют», это как раз о них. Но своей встречи с «русским королём танго» решил не скрывать.

Александр Николаевич надулся на меня «как мышь на крупу», когда узнал о танго написанным мною для Лещенко. Но я сделал вид что не заметил этого и посетовал, что у меня есть ещё одна песня, но Лещенко в силу специфики своего репертуара просто не в состоянии спеть её так, как того хочу я. После чего повёл Вертинского в салон и сыграл ему «Пахнет морем». Маэстро сразу оживился и с благодарностью забрал ноты и слова песни. Вот видимо этот наш разговор с маэстро и слышала Катерина, после чего я и ловил на себе её задумчивые взгляды.

А подработку нашёл совершенно случайно. Возвращался из Консерватории от своего профессора с внушительным списком литературы и решил посмотреть на знаменитую Гранд-Опера́. Конечно, надеяться на то, что «Нотр-Дам» в ближайшем будущем увидят на сцене этого театра, нечего было и думать. Но мечтать-то никто не запрещает? Да и вообще здание стоило того, чтоб просто на него посмотреть и полюбоваться. Вот после его осмотра и решил пройтись по магазинчикам, посмотреть на сувениры и прикупить что-нибудь на память.

Так и наткнулся на улице Порт-Маон на кабаре «Жернис» с объявлением на стене у входа что им требуется пианист. На удачу заглянул и познакомился с владельцем. Им оказался Луи Лепле, моложавый мужчина лет пятидесяти. Встретил он меня немного неприветливо и сразу заявил, что если я играть не умею, то и время отнимать у него не должен, иначе он меня просто поколотит. Серьёзный дядька! Но меня он насмешил, а так как договора с ним у меня пока не было, то и поржать над его угрозами мне никто не запрещал. Думал, что на этом наше знакомство и закончится, но ошибся.

— Мсье Мишель, если Вы такой же смелый за инструментом, то думаю мы сработаемся, а Ваши смешки в течение месяца я уж как-нибудь переживу. Через месяц вернётся моя пианистка и мы расстанемся. А пока прошу за пианино, мне тоже хочется над Вами посмеяться! — в голосе Луи чувствуется усталость и скука.

Кабаре небольшое, всего восемь столиков и небольшая сцена, на которой четыре отчаянно визжащие девахи вовсю гоняют воздух подолами своих платьев имитируя Кан-Кан. Прохожу мимо них и ухмыляюсь. Думаю, что тут я и на неделю не задержусь. Слишком уж убогое помещение и кордебалет явно талантами не блещет, видимо и публика такая же невзыскательная, а следовательно, безденежная. Буду считать своё выступление благотворительностью в пользу бедных, заодно «окунусь в мир искусства». Главное, чтоб потом вынырнуть оттуда. Лепле выходит на сцену вслед за мной и громко хлопает в ладони.

— Так девочки, минутка перерыва. Сейчас Маэстро Мишель Лапин — Луи иронично показывает на меня рукой. — Сыграет нам настоящий Кан-Кан. Прошу!

Хмыкаю и сажусь за пианино. Пробегаюсь по клавишам, инструмент в порядке. Разминаю пальцы и подмигиваю девчонкам. Поехали! Заводная и фривольная музыка разносится по небольшому залу. Спустя пару секунд девчонки не выдерживают и с визгом врываются в танец. Ещё две с половиной минуты и звучат финальные аккорды. Девахи дышат как загнанные скаковые лошади и потом от них несёт как от тех же лошадей, но ломовых. Встаю с места и подхожу к кордебалету.

— Ну, и что Вы тут сейчас изображали? — в моём голосе слышна вселенская скорбь и печаль.

— Как что? Мы танцевали Кан-Кан! — рыженькая и, по-моему, самая боевитая девчонка возмущённо сдувает прядь волос, упавшую ей на глаза, и смотрит на меня с вызовом.

— Да-а-а? И как зовут тебя, дитя моё? — моя имитация старческого голоса вызывает у девушек смешки.

— А как бы ты хотел меня называть, Папочка? Я на всё согласная! — девчонка явно балагурит, стремясь осадить молодого нахала.

— Хорошо! Я буду называть тебя лягушонком! Так вот, Маугли. То, что вы сейчас показали, это не Кан-Кан, это больше похоже на панические поиски гнезда несушками, готовыми вот-вот снести яйца, но не знающими куда их отложить! — в ответ мне слышится дружное и возмущённое фырканье. — Да-да-да! Вот именно такими звуками, а не визгами надо сопровождать эти поиски гнезда! — я с удовольствием троллю рассерженных девиц.

— А теперь внимание! Встаньте передо мной в ряд в четвёртую позицию. — показываю рукой куда надо встать. Вновь слышится рассерженное фырканье, но кордебалет строится.

— Я сказал «в четвёртую» позицию! — девчонки беспомощно оглядываются, и только рыжая встаёт так как надо.

— Но мы же не балетные. Нас этому не учили! — в разнобой тараторят «балерины».

— И что? Это разве оправдание? Смотрите на лягушонка и учитесь у неё.

— Я не лягушка! Я Мишель!

— Ошибаешься, «Мишель» — это я, а ты лягушонок, или Маугли. Ты сама сказала, что могу тебя называть так, как захочу!

— Тогда ты Папочка!

— И опять ты ошибаешься, Папочка вот он! — и я указываю на Луи, заходящегося в беззвучном хохоте. — И перестань спорить со старшими!

На глаза рыжей наворачиваются слёзы и потёки туши ползут по щекам.

— И вот ещё что. Больше, ни грамма пудры, помады или туши на ваших личиках во время репетиций чтоб я не видел. Сейчас бегите умойтесь, пять минут передохните и возвращайтесь. Маугли, ты останься!

— Я не Маугли! Я Мишель! — голос девушки просто дрожит от гнева.

— Хорошо, пусть будет Мишель. — покладисто вздыхаю, дожидаюсь пока девчонки убегут за кулисы наклоняюсь к рыжей и тихо спрашиваю: — Ты знаешь, что в женские дни танцами заниматься противопоказанно?

Та ахает и стыдливо краснеет.

— Протекло?

— Слава богу нет. Но это видно по тому комку ваты, что оттопыривает у тебя то, чего там быть не должно. К тому же это вредно для твоего здоровья. Зачем ты сегодня пришла? Тебе отдыхать надо!

— Отдыхать? А кушать что? Нам платят ежедневно, а если меня нет в кабаре, то и денег нет.

— И сколько тебе платит мсье Лепле за вечер?

— Двадцать франков! — хм, не так уж и много.

Вздыхаю, лезу в портмоне достаю полста франков и всучиваю опешившей рыженькой.

— Топай домой, увидимся через три дня.

Рыжая убегает за кулисы, а пока кордебалета нет я подсаживаюсь к Луи.

— Мсье Луи Лепле, хочу заключить с вами контракт. Я стану заниматься с Вашим кордебалетом, но надо принять ещё четырёх девушек, желательно готовых танцовщиц или балерин. И вы месяца за три подыскиваете новое помещение для кабаре. Но в другом квартале, где можно ожидать более обеспеченную публику чем здесь. Чтоб не меньше двадцати столиков и сцена раза в два больше этой.

— Чтоб не только Кан-Кан танцевать. Если хватит места для танц-пола, вообще прекрасно, но не в ущерб публике за столами. Если Вам не хватит денег, могу ссудить, но не больше половины стоимости проекта. Но тогда и договор будет о партнёрстве. Подумайте пока над моим предложением, если Вас это устроит, то жду звонка по номеру этого телефона. — и записав на салфетке свой номер пододвигаю его к хозяину заведения. — А сейчас разрешите откланяться, будем считать, что моё прослушивание закончено.

Лепле позвонил на второй день и теперь мы партнёры. Всё вернулось «на круги своя». Я вновь дирижёр и постановщик танцев, пианист, автор музыки и песен. И совладелец кабаре «Жернис». Но об этом знаем только мы с Луи, наш нотариус и нотариально заверенное соглашение. А для всех непричастных к этому соглашению, владельцем нового шикарного кабаре на улице Пьера Шарона дом 54 является Луи Лепле, респектабельный французский гражданин и удачливый импресарио. А я всего лишь неплохой пианист и шансонье у него на зарплате.

По моему совету и после ожесточённых споров с Луи, помещение под кабаре мы всё-таки выкупили, а не взяли в аренду, как того поначалу хотел Лепле. Нафиг-нафиг, плавали-знаем! Мы сейчас его арендуем, сделаем ремонт и раскрутим кабаре, а потом владелец — Бац! И повысит арендную плату. И дальше станет регулярно повышать, пока мы не съедем и не освободим помещение или пока не прогорим. Оно нам надо? Так что Лепле сдался и в течение месяца в будущем кабаре шёл ремонт, закупалась новая мебель и шились новые костюмы для кордебалета.

Так что мой счёт грозил в скором времени показать своё дно. Но затраты того стоили. Конферанс я брал на себя, как и вокал, пришла пора показаться публике. Хотел и Люсю в своё кабаре сразу пригласить, но тут уж её папочка встал на дыбы. Как это «его невинный и нежный ребёнок» вдруг станет певичкой в «развратном кабаре»? Это немыслимо! Интересно, а чем это кабаре «развратнее» ресторана? Но как бы там ни было, начало зимы мы встретили в новом помещении и с новой программой.

А пока суть да дело, написал большое письмо маме. Повинился, что долго о себе не сообщал, но на то были веские причины, о которых и сообщил в письме. Знаю, что зарубежные письма в Союзе подлежат перлюстрации, но ничего «крамольного» в моём письме нет, мой главный «цензор» — это моя мама, так что письмо хоть и большое, но информация дозированная и только положительная. В основном там беспокойство о её здоровье и традиционный еврейский вопрос «хорошо ли она кушает»? Голод в Союзе уже начался и надеюсь мама сумеет мне сообщить как в Одессе обстоят дела с продуктами.

Передаю всем своим знакомым приветы, персонально Сонечке, братьям Крамерам, Моне и всему моему ансамблю. Интересуюсь как у них идут дела. Отдельно передаю большое спасибо и горячий привет нашему «общему другу, завзятому театралу», уверен, мама догадается кому сообщить, что у меня всё в порядке и его рекомендации очень мне помогли. Пусть человек порадуется, да и на будущее такие связи могут мне пригодиться. Чем чёрт не шутит?

Как и обещал через неделю посетил посольство, где передал своё письмо для отправки на родину, и мы с Марселем Израилевичем накидали примерный график моих выступлений в полпредстве. Хорошо, что у мадам Бишоп установлен телефон, теперь у меня есть постоянная связь с Розенбергом. Он сам взялся «курировать» мои выступления. Большой приём и концерт запланирован на седьмое ноября, на него хотят пригласить членов французского правительства и самого президента Альбера Лебрена. Советскому Союзу сейчас просто как воздух необходим мирный договор с Францией, я-то знаю, что его подпишут, но в полпредстве заметно волнуются и нервничают.

«Обкатку» моего выступления хотят сделать пораньше, в начале августа у меня первое выступление перед советскими гражданами, работающими во Франции. Что ж, всё понятно. Решили, чтоб сначала «потренировался на кошках». Не возражаю, главное, чтоб «кошечки» собрались. Но Розенберг уверяет, что на такое выступление советские служащие съедутся со всей Франции. А что той Франции? По площади примерно как та же Украина моего времени, даже меньше, так что никакого мандража у меня нет. Да вообще уже не помню, когда в последний раз волновался перед выступлением.

Вот из-за этого выступления у меня и возник первый конфликт «с посольскими». Кого-то посетила «гениальная идея» пригласить выступить перед советской публикой Вертинского. Мол, если у него есть желание вернуться в Союз, то пусть сначала «заслужит» такое возвращение. А так как я знаком с Александром Николаевичем, то и должен его уговорить на это. Ага, нашли дрессированную собачку, чтоб она «служила» вам на задних лапках за кусочек колбасы.

Естественно, я отказался от этой глупой затеи, чем вызвал возмущение и гнев «инициаторов». Довгалевскому свой отказ мотивировал тем, что не хочу ставить Вертинского в неудобное положение. Всё равно он будет вынужден отказаться от такого предложения, иначе подвергнется остракизму в среде иммигрантов и потеряет всю свою клиентуру. А в Союз его в ближайшее время всё равно не пустят, так зачем усложнять жизнь хорошему человеку? Довгалевский-то меня понял, чего не скажешь о других. Да и хрен с ними.

Вместо Вертинского предложил этим «доброхотам» выпустить на сцену свой кордебалет, который теперь разросся до десяти танцовщиц и еле умещается на старой сцене. Но выход нашёл и девчонки теперь «танцуют в две шеренги по четыре сразу в ряд» при двух солистках. Несмотря на вполне понятную иронию такого моего предложения оно прошло «на ура!» и только совместный начальственный втык и разнос одновременно от Розенберга и Довгалевского сумел хоть как-то немного вправить мозги этим любителям Кан-Кана. Но и я попал под «раздачу слонов непричастным». Фигня, бывает!

Концерт состоялся шестого августа в субботу, первоначально его планировали на воскресенье седьмого, но я настоял на его переносе. Мотивировал тем, что воскресенье всё-таки выходной день и надо дать нашим трудящимся время отдохнуть и разъехаться по местам службы. С большим скрипом такое решение всё же было принято при поддержке Довгалевского. Уже после концерта Валериан Савельевич всё-таки поинтересовался:

— Миша, я же понимаю, что причина переноса концерта не столь существенна, как ты её преподнёс. Концерт, конечно, просто замечательный, спасибо тебе за него. Думаю, что теперь раз в месяц мы будем устраивать такие мероприятия. Но может быть всё-таки назовёшь настоящую причину? — и что ему ответить? Что завтра выйдет постановление ЦИК и СНК СССР, которое затем окрестят «законом о трёх колосках»? И просто не хочу, чтоб моё выступление в полпредстве в будущем хоть как-то связывали с этим постановлением. Мол, «Элита пела и плясала, а эшелоны шли в Сибирь…»? Да ну нафиг такие ассоциации!

Но и отмолчаться тоже неудобно. Вздыхаю:

— Валериан Савельевич, я Вам ничего не говорил, но завтра в рассылке НКИД-а сами всё увидите и поймёте. Только прошу Вас никому об этом ни слова и меня на эту тему больше не расспрашивайте! — заинтригованный полпред только головой покачал. Мол, и на кого же ты, Миша, работаешь на самом деле? И что на этот невысказанный вопрос ответить? Только одно, «на Родину», хоть и пафосно это звучит, но другого ответа у меня нет. И — да, я не аскет, не святой и мне ничто человеческое не чуждо, как об этом когда-то сказал Александр Сергеевич:

Воспользовавшись любезным приглашением Ильи Ароновича, начинаю с удовольствием ходить в гости к семейству Лопато, но не чаще раза в неделю, чтоб не показаться слишком навязчивым. По четвергам у них собирается интересная компания. Приходят сокурсники и сокурсницы Людмилы, читают стихи, поют романсы ставят домашние спектакли, но появляются и более взрослые персонажи. Частенько заходит Вертинский, как и обещал, усердно «гранит алмаз таланта» Люси. Мне тоже интересны эти занятия, у мастера есть чему поучится. Хотя бы тому, как вести себя на сцене, как держаться на публике, на что обязательно нужно обращать внимание, а чем можно и пренебречь.

Подарил ему ещё один «романс», но с условием, что он впервые исполнит его на сцене нашего кабаре, а потом уж как душа пожелает. Но предупредил, что тоже буду исполнять свою песню в нашем заведении. Не скажу, что на этот «шантаж» Александр Николаевич согласился охотно, всё-таки у него есть и свои обязательства, но больно уж ему понравился текст. Да и кому он не понравится? Песня Анатолия Розанова на стихи Татьяны Назаровой «Ах, какая женщина!» изначально создавалась как «намеренно примитивная» и для этого времени что называется оказалась «попаданием в яблочко». Когда я впервые её исполнил у Лопато, то Илья Аронович настолько впечатлился, что подарил мне коробку кубинских сигар, хотя и знает, что я не курю. Не отказываться же?

Приём в полпредстве седьмого ноября прошёл на высшем уровне, прибыл не только Президент Альбер Лебрен, но и премьер-министр правительства Эдуа́р-Мари́ Эррио́. Под председательством Эдуара Эррио Франция в двадцать четвёртом году установила дипломатические отношения с СССР, а в этом году через три недели подпишет договор о ненападении. «Наш человек».

Ну и пианист в грязь лицом не ударил, когда надо было — играл. Не надо — помалкивал и вообще был «тих, скромен и незаметен». Но к концу приёма всё-таки вымотался, играть пришлось много, а ещё и петь довелось, когда гости узнали, что у себя на родине «посольский тапёр» оказывается довольно известный композитор и певец. Уж слишком неприлично молодо на их взгляд выглядел композитор для такой популярности, пришлось доказывать вокалом.

Вальс из к/ф «Мой ласковый и нежный зверь» я давно перевёл и адаптировал к французской реальности, хоть и пришлось помучиться со словами. Французы вальс приняли хорошо, даже поаплодировали от души. Но вот от «Каприза» были просто в ошеломлении, надеюсь приятном. Всё понятно, переводчик из меня хреновый, надо над текстом вальса ещё поработать. Довгалевский и Розенберг были в восторге от моего выступления и обещали похлопотать о награде для меня. Интересно, что за награда? Неужто орден? Но это я конечно просто прикалываюсь. Попросил их просто написать благодарственное письмо в Одесскую Филармонию, что мол, выступаю тут, а не баклуши бью.

Мой небольшой спич после концерта о Франко-Советской дружбе был принят обоими сторонами с благосклонностью. А мой реверанс в сторону французов, что мол в Советском Союзе высоко ценят вклад французских музыкантов в мировую сокровищницу музыкальной культуры и даже в такое сложное для страны время изыскивают возможность отправлять своих молодых и подающих надежды музыкантов для дальнейшего обучения в лучшие учебные заведения Франции, вызвал у Премьера и Президента очень сильные эмоции, и думаю не показные. Оказывается, они и не знали, что я обучаюсь в Парижской музыкальной консерватории, да и откуда это им знать? Так что я их порадовал. А их дифирамбы в честь Поля Дюка́ я передам профессору и порадую уже его.

Накануне моего концерта мне позвонил Джейкоб Вонтобель и сообщил, что Эмиль Майстер закончил изготовление моего колье. Из его возбуждённого и восхищённого монолога я понял, что Эмиль создал настоящий шедевр и вскоре на страницах самых лучших глянцевых журналов Старого и Нового Света появятся снимки фотомоделей, демонстрирующих это произведение ювелирного искусства. Продажу колье Майстер планировал провести на рождественском открытом аукционе Кристи в Женеве, до которого оставалось чуть более месяца.

Для колье Майер приобрёл ещё один колумбийский изумруд чуть меньшего размера и все три огранил «изумрудной огранкой». По словам Вонтобеля колье получилось потрясающим и поистине королевским. Стоимость «сопутствующих» затрат тоже была «королевской», так как помимо трёх изумрудов в «Эсфирь» было использовано более пятидесяти мелких бриллиантов, обрамляющих и подчёркивающих красоту истинных изумрудов, расположенных в украшении по центру один над другим и формирующих три ряда этого колье.

По словам Джейкоба он такой красоты ещё не видел. По осторожной оценке Майера, резервная а в данном случае и стартовая цена колье на аукционе может начинаться от пятисот тысяч швейцарских франков при затратах ювелира в двести пятьдесят. Таким образом я могу рассчитывать на двести пятьдесят тысяч швейцарских франков за вычетом пяти процентов в пользу ювелира. Меня такая цена вполне устраивает, но пока помалкиваю. Видимо Вонтобель принимает моё молчание за недовольство и виновато сообщает, что во время торгов цена может вырасти, но всё зависит от будущих покупателей.

А затем интересуется куда бы я хотел вложить свои деньги и что он готов подготовить для меня список компаний чьи акции сейчас пользуются спросом и на его взгляд наиболее привлекательны для инвестиций. И вот тут я его ошарашиваю заявлением что все деньги вырученные от продажи украшения необходимо вложить в покупку золота. На пару минут Джейкоб замолкает, пытаясь переварить и осознать эту новость.

— Мсье Лапи́н, золото конечно надёжное вложение, но оно никогда не являлось объектом инвестирования. Я понимаю ваше желание сохранить свой капитал, но так вы никогда ничего не заработаете! Поверьте, Мишель, наша компания уже восемь лет на рынке у нас безупречная деловая репутация и хороший штат аналитиков. Может всё-таки мы подберём для Вас акции надёжных компаний что принесут Вам прибыль уже в ближайшее время? — в голосе моего брокера слышится плохо скрытое разочарование.

— Гер Вонтобель, а что говорят Ваши аналитики по поводу отмены в прошлом году «золотого стандарта» в Великобритании, Германии и Австрии? И введении свободно плавающих курсов английского фунта стерлингов, германских рейхсмарок и австрийского шиллинга? Наверное, вообще пока не рассматривали такой вариант? Но дурной пример заразителен и в некоторых других странах уже началась компания по отмене фиксированного обеспечения золотом национальных валют. Так что вынужден Вам напомнить, такого масштабного экономического кризиса что сейчас разразился в мире, ранее ещё не было и опираться на старые ориентиры в этом вопросе не стоит. Советую вашим аналитикам более тщательно проанализировать сложившуюся ситуацию.

— По моей оценке в ближайшие год-два от «золотого стандарта» откажутся Франция, Соединённые Штаты Америки, да и Швейцария тоже долго не продержится. Чем это грозит для золота вы хоть понимаете? Оно останется единственным надёжным средством для сохранения капитала и его привлекательность резко возрастёт, как и его цена. Так что прошу все вырученные от продажи колье средства вложить только в золото. Прав я или нет узнаем в ближайшие три-четыре года, во всяком случае от этого вложения я ничего не потеряю. Советую и Вам свои свободные средства также вложить в этот «презренный» метал.

Вонтобель не отвечает долго, наверное, обдумывает полученную от меня информацию. Действительно, такого резкого скачка цен на золото что случится после девальвации основных мировых валют в тридцатые годы в истории ещё не было. Да и в будущем подобное случится только один раз в семидесятые, когда цена на золото за четыре года с тридцати шести долларов взлетит до ста шестидесяти за троицкую унцию. Но до этого времени ещё надо дожить.

На этом наш разговор в общем-то и закончился, после пары-тройки дежурных фраз о погоде и самочувствии Джейкоб попрощался и отключился. Загрузил я дядю по самую маковку, ну да ничего, если уж в прошлом он сумел создать свою финансовую империю без всяких подсказок, значит и сейчас извлечёт выгоду из ситуации, надо только легонько ему подсказывать и наталкивать на правильные решения, очевидные для меня, но нетривиальные для других.

А незадолго до католического рождества в доме Лопато меня познакомили с поэтессой Марией Николаевной Волынцевой. Когда я впервые увидел эту статную женщину, первой моей мыслью было то, что она хорошо бы смотрелась в баскетболе. Очень уж она была «большая», я своей маковкой не доставал ей и до плеча. В свои «слегка за тридцать» она выглядела вполне прилично и, если бы не её высокий рост, можно было бы сказать, что она вполне симпатичная и приятная женщина.

Но к высокому росту прилагались и широкие плечи, и грубоватые черты лица. Всё то, что отличает баскетболисток от гимнасток. Последние и в зрелом возрасте относятся к категории «маленькая собачка до старости щенок», а первые и в молодости вызывают у мужичков чей рост «метр с кепкой в прыжке» чувство неуверенности в собственной полноценности «я столько не выпью». К тому же Марья Николаевна ведя малоактивный образ жизни начала слегка полнеть.

Лично у меня никаких отрицательных ассоциаций при виде высоких женщин никогда не возникает, возможно от того, что когда-то и сам был «большим». Мы с Людмилой как раз репетировали «Возвращение романса», когда к нам в комнату вошёл Илья Аронович, а вместе с ним и его гостья. Кроме меня все присутствующие в комнате были с ней хорошо знакомы и радостно её приветствовали. Вот хозяин нас и познакомил:

— А это Машенька и есть тот самый Мишель, написавший те романсы для моей дочери что так тебе понравились. Мишель, познакомься с госпожой Волынцевой. — поднимаюсь со стула, расшаркиваюсь и прикладываюсь к ручке госпожи Волынцевой, как подобает благопристойному юноше.

— Марья Николаевна написала новое стихотворение и сейчас нам его прочтёт! Поприветствуем нашу гостью. — и первым начинает ей аплодировать, остальные гости так же шумно выражают свою искреннюю заинтересованность.

Илья Аронович присаживается на диван слегка пододвинув «молодую поросль» из числа Люсиных подружек присутствующих на репетиции нового романса. Людмила уже поёт в ресторане «Казбек» на улице Клиши 12 у Вертинского. Такие вот дела, я пишу романсы, Люда их поёт, вся слава достаётся Александру Николаевичу. Завидовать грех, но ему завидую страшно и не оставляю мысли перетянуть Люсю в своё кабаре. Она уже не прочь, так как в ресторане она «на подпевках» и это её тяготит, а я обещаю девушке сольную программу. Осталось убедить Илью Ароновича, а это не так-то просто. Его категорически не устраивает график нашей работы.

Госпожа Волынцева становится у рояля откашливается и начинает читать. По моде этого времени слегка растягивая слова, немного заунывно и с трагическими интонациями. Мне такое декламирование никогда не нравилось, считаю его слишком патетическим и наигранным, но тут замираю и весь обращаюсь в слух. Да не может того быть… Это же «Институтка» Марии Веги! Но слова немного не те, что слышал в своём времени. Машинально подтягиваю к себе лист со словами «Романса» переворачиваю и схватив карандаш на чистой стороне начинаю лихорадочно записывать:

Расчерчиваю на листке нотную линейку и набрасываю первые аккорды. Ничего не замечая и слушая только поэтессу, записываю авторский текст и одновременно в трагических паузах продолжаю нотную запись. Над моими плечами опираясь на меня грудью и ладонями, но не замечая этого нависает Люся и прямо мне в ухо слышится её горячее дыхание и тихий шёпот. Люся уже пытается петь прямо с листа. Окончание декламации встречают бурные аплодисменты молодёжи и смущённое кряхтение господина Лопато:

— Машенька, но что ж Вы так-то уж трагично и, хм… фривольно. Здесь же дети! — и тут же возмущённо. — Люси! Немедленно слезь с мсье Лапина! Твоё поведение просто неприлично!

Мы одновременно удивлённо поднимаем глаза на Люсиного папу и девушка, ойкнув отпрыгивает от меня. Но тут же восклицает:

— Марья Николаевна! Папа́! Мишель только что на моих глазах написал музыку к стихотворению… Это гениально! Вы только послушайте! Мишель, сыграй? Ну пожалуйста…!

Взгляд у неё при этом как у шрековского котика, точнее кошечки, но ведь она этого мультика видеть не могла? И как это у неё получается?

— Люда, но романс ещё не готов. Надо и музыку поправить, да и слова с позволения Марии Николаевны тоже потребуется немного «причесать», иначе рифма с мелодией не совпадают. Тут ещё работать и работать!

Но все мои неуклюжие «отмазки» отметаются прочь. Мне просто неудобно отказывать Илье Ароновичу и Марье Николаевне, да и молодёжь требует немедленного исполнения романса, пусть и «сырого». Не каждый день приходится видеть, как «работает» настоящий музыкант. Спрашиваю разрешения у автора текста не некоторые «незначительные» изменения в тексте и получаю благосклонное разрешение. Поэтесса сама заинтригована таким быстрым воплощением в романс её стихотворения и ей не терпится посмотреть на получившийся результат.

После моих исправлений текста он становится похож на тот «канонический», что я слышал в своём времени, да и рифма с мелодией теперь «дружат». Помню, что вариаций этой «эмигрантской» песни в моём времени было более чем достаточно, от откровенно пошлых, до чересчур приторных. Исполнителей и исполнительниц тоже хватало, но не всем удавалось передать тот «дух опустошённости» что пронизывает эту песню. Этот романс не «раскаянье проститутки», и не «жалейка институтки», эта сама безысходность белой эмиграции. Наиболее достоверно на мой взгляд её исполнила Лайма Вайкуле. Но здесь и сейчас её поёт Людмила Лопато.

После исполнения романса комната наполняется криками и визгами возбуждённых девиц. Илья Аронович от «волнительных чувств» даже изволит рюмочку коньяка испить «вне графика», а госпожа Волынцева просто несказанно потрясена исполнением и даже вытирает платочком вдруг заслезившиеся глаза, хотя сама и написала этот романс. Людочка обнимает своего Папа́ и просит, даже требует, чтоб он разрешил ей исполнить этот романс со сцены и кажется отец готов уже сдаться. Тогда и я решаю внести в общий гам свои «пять копеек».

— Людмила Ильинична, я не против того, чтоб этот романс исполняли только Вы. Но! При условии, что это будет происходить на сцене кабаре «Жернис»! Мария Николаевна, Илья Аронович! Приглашаю Вас в кабаре за свой столик. Хочу, чтоб Вы сами убедились, что у нас вполне приличное заведение и к «красным фонарям» оно не имеет никакого отношения. Вы в любое время можете запретить Вашей дочери выступление в кабаре, но, уверяю Вас, что лично прослежу чтоб к Вашей дочери относились с тем почтением, которого она заслуживает.

Так двадцать четвёртого декабря тысяча девятьсот тридцать второго года, в субботу, на улице Пьера Шарона дом 54 в кабаре «Жернис» состоялось первое сольное выступление певицы Людмилы Ильиничны Лопато и одновременно премьера романса «Институтка». Об этом заблаговременно извещали афиши, расклеенные на городских тумбах. Вертинский обиделся на такое «предательство» Люси и на премьеру не пришёл, хоть и был мною приглашён лично. Да и чёрт с ним, на обиженных воду возят!

Весь вечер на сцене блистала несравненная Люси с моими романсами. А «Институтка» сразу же «ушла в народ» и бороться с этим плагиатом было просто невозможно, да и незачем.

Зима в Париже мало чем отличается от зимы в Одессе, разве что немного теплее, снег стаивает быстрее, но зато дожди идут чаще и слякоти больше. Рядом всё-таки Атлантический океан, а не Чёрное море, но для меня первые два зимних месяца выдались по-настоящему «жаркими». Никогда не думал, что быть совладельцем кабаре настолько хлопотное занятие.

Сравнивать мои проблемы с ансамблем в Одессе и содержанием кабаре в Париже, это всё равно что сравнивать небо и землю. К примеру, взять ту же программу выступления. В Одессе у нас было максимум два концерта в неделю. День отдыха и по три-четыре часа на репетицию в остальные дни. Да и сами концерты редко длились больше трёх часов. Обычно в два с половиной часа укладывались.

В нашем кабаре выступления идут ежедневно, и программа рассчитана на десять часов без перерыва! Открывается кабаре в пять часов вечера, но до начала шоу есть три часа чтоб гости могли насытиться. Для лучшего пищеварения со сцены лёгкую музыку играет инструментальный квартет. Начало представления в восемь вечера и длится оно до шести часов утра. Вызвано это тем, что в полшестого утра начинает работать парижское метро и от кабаре до ближайшей станции Георга V неспешного променада по утреннему Парижу не больше десяти минут. Для тех клиентов, кто решил уехать пораньше есть служба заказа такси.

Со временем придётся где-нибудь поблизости устроить парковку для машин состоятельных клиентов. Пока таких автолюбителей немного, но они паркуются возле кабаре у тротуара или прямо на нём. За что Лепле регулярно получает выволочки в муниципалитете восьмого округа Парижа. Пока всё ограничивается «строгими внушениями», а штрафами лишь грозят. Всё-таки Лепле не какой-то там «мелкий содержатель сомнительного заведения», но вполне респектабельный владелец дорогого и престижного кабаре. Посещение которого по карману только зажиточным любителям подобного «весёлого отдыха». Но и терпению муниципалитета когда-нибудь может прийти конец.

Поначалу Луи в штыки воспринял мою концепцию работы нашего заведения. Входная плата в пятьдесят франков? За что? Клиенты должны платить только за выпивку и закуски! Можно символически брать пять-десять франков, но не более, иначе клиентов в заведение не заманишь! И как это отказываться от «приватных танцев» в закрытых будуарах? Девочки на что жить-то будут? Да мы так без танцовщиц останемся!

С моим требованием запрета на курение танцовщицам и танцорам он нехотя соглашается, но понять, что кабаре — это не бордель никак не может. Сейчас в Париже все подобные заведения — это по факту бордели и есть. Только более цивилизованные и не такие откровенные. Хотя «Мулен Руж» широко известна не только красными крыльями своей «ветряной мельницы», да и сама площадь «Пигаль» уже имеет нарицательное значение, как центр квартала «красных фонарей».

Но споры с Луи и неприятности с парковкой — это ещё «цветочки», основные проблемы были с «ягодками» — нашими танцовщицами. Развозить всех девушек по домам на такси довольно дорогое удовольствие, как и привозить их на работу. А пустить всё на самотёк себе дороже выйдет. В семь часов вечера у них начинаются репетиции номеров и опоздания мне ни к чему, а при таком напряжённом графике они или ноги протянут или уйдут из кабаре.

Пришлось выкупать часть квартир второго этажа и превращать его в общежитие. Благо что в связи с экономическим кризисом стоимость жилья в домах упала. Но и забота о пропитании кордебалета тоже легла на наши плечи. Луи ругается и вновь грозится меня «поколотить», видимо его финансы тоже «поют романсы», но кафе на углу дома мы всё-таки выкупаем. Хоть в том, что надо покупать, а не арендовать, Лепле со мной теперь соглашается.

Но в середине января «финансовая пропасть», грозившая нам банкротством, благополучно отступила. За мой счёт, разумеется, но я вздохнул с облегчением. Тринадцатого января позвонил Джейкоб Вонтобель и сообщил что на мой депозит, открытый в его конторе, поступил окончательный расчёт от Эмиля Майстера. О том, что украшение на декабрьском аукционе Кристи ушло за баснословную цену я уже знал, об этом писали даже во французских газетах. Колье «Эсфирь» купил «сумасшедший американец», нефтепромышленник и миллионер, сцепившийся на торгах с арабским шейхом видимо тоже «не из бедного десятка».

Быстро «выбив» конкурентов, они продолжали торговаться вдвоём, в итоге подняв цену до девятисот пятидесяти тысяч швейцарских франков. После чего араб уступил, а я стал обладателем шестисот шестидесяти пяти тысяч, из которых презентовал пять тысяч Джейкобу «за представительство» моих интересов и шестьдесят тысяч попросил перечислить на мой счёт в отделении «Сосьете женераль» в Цюрихе.

На остальные шестьсот тысяч подтверждаю своё прежнее решение вложиться в золото. В этот раз гер Вонтобель со мной не спорит, видимо его аналитики всё-таки просчитали последствия отказа от «золотого стандарта» и согласились со мной, что в некоторых случаях золото тоже может выступать в роли «объекта инвестиций». Вот в понедельник двадцать третьего января мне и пришло извещение из банка с просьбой явиться в головной офис с документами подтверждающими мою личность.

В центральном офисе «SG» меня проинформировали, что в дочернем отделении банка в Цюрихе на моё имя открыт счёт на сумму в шестьдесят тысяч швейцарских франков. Банкиров интересует не хочу ли я конвертировать оба своих счёта в золото. При этом смотрят на меня как на советско-немецкого шпиона. Ни первых, ни вторых во Франции не любят, даже если они не шпионы, но пока терпят.

По французским законам я уже могу конвертировать свой счёт в золото. В пересчёте на французские франки денег мне хватает, но нафиг мне сейчас «слиток» в двенадцать с половиной килограммов? Если бы не «пропасть» маячившая на горизонте, скорее всего так бы и поступил, но мне срочно нужны наличные. От конвертации отказываюсь, снимаю со счёта десять тысяч швейцарских франков вежливо раскланиваюсь и покидаю банк.

Наши финансовые проблемы с кабаре на первое время решены. Кафе немного расширяем, превращая в столовую на два обеденных зала. Тот зал что побольше и с входом с улицы, для обслуживания обычных посетителей. Там же по примеру «Купола» устраиваем небольшой бар. Второй зал только для персонала кабаре, при этом для танцовщиц и танцовщиков специальное меню. В это время в моде «пышечки», но попробуй подрыгать ножкой, если в тебе с десяток лишних килограммов? Так что только строгая, но сбалансированная диета. Голодные обмороки на сцене мне тоже не нужны. Из «спец зала» отдельный выход на лестницу в «общежитие», чтоб девушки не нервировали посетителей своим полураздетым видом.

Выкупаем остальные квартиры второго этажа в нашем крыле здания и сносим межквартирные перегородки, оставляя только несущие стены и две двухкомнатные квартиры. В итоге получаем отличный зал для репетиций и место для хранения реквизита. А он начинает разрастаться, так как в составе кордебалета одиннадцать танцовщиц и четыре танцора. И у нас уже три подготовленные полноценные программы. Это не считая артистов приглашаемых на дивертисмент. Наши девочки не двужильные и, мы «разбавляем» своё шоу выступлениями комиков, цыган, фокусников и приглашённых со стороны вокалистов.

Людмила открывает программу своими романсами, ей аккомпанирует небольшой оркестр и выступление певицы неизменно встречают и провожают аплодисментами. Особым успехом у «русскоязычной» публики пользуется «Институтка» в сопровождении подтанцовки из нашего кордебалета. На выступлениях Люси очень много бывших моих соотечественников, поначалу они приходят к нам только чтоб послушать русские романсы в её исполнении, но потом остаются для просмотра всего Шоу, раз уж входной взнос всё равно уплачен.

После двухчасового выступления Люда получает свои семьдесят франков и на такси отправляем девушку домой. А затем настаёт моё время и Шоу начинается. Я ничего нового не выдумываю, заполняя паузы между выступлениями кордебалета по примеру Лещенко пою популярные в народе песни на французском языке перемежая их русскими. Вспоминаю наставления Фляйшмана и веду конферанс как задушевный разговор со зрителями, делая их невольными соучастниками представления. И похоже зрителям такой подход нравится.

Как Лепле не противился, но моё видение кабаре всё же победило. С пяти вечера мы работаем как ресторан, но очень дорогой, не каждому по карману оплатить здесь полноценный ужин. Но мы никогда не требуем, чтоб гости что-нибудь у нас заказывали. Они уже оплатили просмотр Шоу и требовать от них что-то ещё, это верх нахальства. Наше «кафе-столовая» работает до восьми вечера, но с пяти часов кухня начинает работать уже и на кабаре.

В «ночную смену» работает второй состав официантов и «бригада» поваров тоже другая. Где Лепле нашёл Шеф-повара для кабаре я не ведаю, но знаю во сколько он нам обходится. Благо что у меня организм молодой и изжогой на нервной почве не страдает. Но краснеть за блюда, приготовленные «шефом», нам ни разу не пришлось. Из зала кабаре есть коридор в кухню столовой и по нему шустро проносятся официанты, развозя на своих тележках заказы посетителей.

Никаких пошлых подносов в руках, только хромированные тележки с судками. Этот способ я подсмотрел ещё на лайнере, и он мне понравился. И функционально, и официант в полумраке ничего ни на кого не уронит, а выглядит всё как в лучших домах Европы. Чинно, благородно, аристократично. В полвосьмого вечера вся посуда со столов убирается, и они застилаются новыми бархатными бордовыми скатертями. Пришлось пойти на этот нехитрый трюк чтоб поторопить посетителей иначе замучаешься их ждать. А так они сами торопятся освободить столы от того что заказали, но не успели ещё употребить.

С этого времени можно заказывать на стол шампанское, коктейли, вино или более крепкие напитки но к ним только бутерброды с красной или чёрной икрой, лёгкие салатики, сырную и колбасную нарезку, клубнику, фрукты, конфеты и к ним кофе или чай. Столики круглые и к ним приставлены два полукруглых мягких диванчика с красной бархатной обивкой. Каждый диванчик рассчитан на двух зрителей и стоят они таким образом, чтоб половина стола, обращённая к сцене была свободна и не перекрывала обзора на Шоу. Свет в зале приглушается, только чтоб не споткнуться в темноте, а на сцену наоборот обрушиваются потоки света от дополнительных ламп.

Всего в зале сорок столиков на сто шестьдесят «посадочных» мест. Но по просьбе гостей мы можем к столику приставить ещё два диванчика и тогда там уместится восемь человек, но как они Шоу смотреть станут? Шеи-то не свернут? Так что если и ставили дополнительно, то обычно только один диван или мягкий стул-кресло, так смотреть ещё можно. Сцена большая, на первый танец выходят сразу шесть девушек кордебалета, два танцора на поддержку и одна из солисток. И ничего, места даже для Кан-Кана хватает всем и локтями они не пихаются.

У сцены есть небольшой «язык» подиума. Туда ставим микрофон, если выступает вокалист, или реквизит для фокусника. В это время хороший иллюзионист на вес золота, вот и приглашаем по возможности самых лучших. От идеи танцпола пришлось отказаться, зал всё-таки маловат, да и высота помещения оставляет желать лучшего. До кабаре в этом крыле здания располагался галантерейный магазин и потолки первого этажа значительно выше чем у второго, и всё равно маловато по моим меркам, но для этого времени вполне прилично. А Шоу посетителям нравится.

Хоть Лепле и ворчал поначалу, что мы разоримся сразу, а «балерины» разбегутся через неделю, но теперь успокоился и отказ от «приватных танцев в отдельных кабинетах» на доходах наших танцовщиц никак не сказался. А вот с некоторыми девицами жаждущих «острых» ощущений в побочной «подработке на стороне», мне пришлось расстаться вопреки их желанию. Пусть ищут приключений в борделях, там им самое место.

Если вместо того, чтоб после Шоу принять душ и лечь в кровать для отдыха ты отправляешься с богатым клиентом в надежде на продолжение весёлых развлечений и щедрого вознаграждения, а затем заявляешься в кабаре на репетицию с похмелья, да ещё с такими засосами, что ни один макияж не скроет… Ну и кто тогда сам себе злобный Буратино? Не хватало ещё какую-нибудь заразу на стороне подцепить и в коллектив притащить.

Все танцовщицы ежемесячно проходят медицинский осмотр, но это ещё не повод пускаться во все тяжкие. Хотя девушек хорошо понимаю и в чём-то даже сочувствую. Они очень сильно устают, им банально хочется отдыха, но не такого же? Да и мы с Лепле не звери, у танцовщиц по графику есть один выходной день в неделю и три-четыре выходных в месяц «в критические дни», между прочим, оплачиваемые как «вынужденный простой», то есть с половиной содержания дневного заработка. Для этого времени, неслыханная щедрость работодателя.

Когда мы только открылись на улице Пьера Шарона я понял, что девушкам просто необходимы уроки профессионального хореографа. Только рыженькая Мишель раньше занималась в балетной студии и кое-что в танцах понимает, остальные танцовщицы были «с улицы» и считали, что в кабаре надо как можно повыше задирать ноги и погромче визжать. Это в их понимании и был Кан-Кан. Пришлось приглашать госпожу Вронскую. После долгих уговоров, с очень высоким гонораром и «инкогнито». За четыре месяца она танцовщиц «натаскала», но балеринами не сделала. Зато теперь регулярно поставляет нам своих учениц, жаждущих славы и денег.

У меня появилась постоянная «подмена». Ею стала Жанетт, супруга нашего, можно сказать «штатного» врача, проводящего медицинские осмотры наших «птичек». Жанетт уже дама в возрасте, но меня она устраивает. Хорошая пианистка с хорошенькой фигуркой, знает ноты и играет прилично, а главное у меня теперь есть немного свободного времени. Если наши девицы плачутся, что они «пашут как на каторге», то мне и поплакаться некому. Луи полностью в хозяйственных заботах. Хорошо что хоть этот груз не на мне. Вронская занимается хореографией, рыженькая Мишель как-то незаметно стала моей «правой рукой» и помощницей.

На сторонний взгляд наш «творческий тандем» с Луи наверняка выглядит комично. Пятидесятилетний Лепле, рослый и представительный мужчина, очень серьёзный и официальный владелец кабаре, во всём что касается Шоу полностью соглашается с мнением невысокого, шебутного и непоседливого пианиста. Больше не пытаясь со мной спорить даже в том, как я подбираю девушек для Шоу.

Для меня же основные критерии подбора танцовщиц — это рост, привлекательность и пропорциональность телосложения, отменное здоровье и сияющая улыбка претендентки. Девушки принимаются по строго определённым правилам, рост метр семьдесят пять плюс минус два сантиметра и никаких «излишков» в талии и бёдрах. Остальное и так понятно.

Исключение сделано только для Мишель, она солистка, ведущая балерина кордебалета и моя верная помощница, так что её рост в один метр шестьдесят пять сантиметров для неё не помеха. Для танцоров, а их у нас уже четверо, «параметры» немного иные. Рост один метр семьдесят восемь сантиметров плюс минус те же два сантиметра. Ослепительная улыбка, брутальность и хорошая физическая форма, но без перекаченных мышц.

На их фоне я со своими метр шестьдесят девять выгляжу недомерком, но мои физические кондиции ничем не уступают этим профессиональным «балерунам», а мой сценический костюм с высокой шляпой-котелком и каблуками в три сантиметра хорошо маскирует мой не слишком высокий рост на фоне наших танцовщиц, тем более что с кордебалетом практически не танцую и вообще из меня «профессиональный» танцор ещё тот…

Когда я впервые увидел этих красавцев-мачо в мою душу закрались некоторые сомнения. Не приведёт ли такой мужской «квартет» к жестоким распрям в женской половине нашего ансамбля, на что Луи ухмыльнувшись ответил, что «нет, не приведёт». Эти «мальчики» на самом деле тоже «девочки» и у них есть свои постоянные партнёры. Так я впервые столкнулся с представителями «нетрадиционной» мужской ориентации. По первости меня это шокировало, но со временем свыкся и даже пришёл к выводу, что для нас это, наверное, самый оптимальный вариант. Тем более, что танцуют они просто великолепно и на публике своих пристрастий никак не афишируют.

В общем к концу января всё «устаканилось» и Луи впервые с облегчением переводит дух. Наши доходы в последние дни значительно превышают расходы. Но когда «отобьются» все деньги вложенные в кабаре сказать пока затруднительно. Заполняемость зала к концу января становится полной и, мы вынужденно «втискиваем» в зал ещё четыре столика. Только на «входных взносах» имеем не меньше десяти тысяч франков в день, ещё по пять франков «наценки» имеем с каждой проданной бутылки шампанского.

В последние дни таких бутылок за время Шоу стало «улетать» больше полутора сотен, одной икры уходит свыше десяти килограммов за вечер. Да и распробовав деликатесы что готовит наш «Шеф», публика всё активнее начинает делать заказы в ресторане. А может это связано с тем, что публика в кабаре пошла более солидная и денежная. Так что ночной смене официантов скучать и простаивать не приходится. Но до нашего ориентира, «Мулен Руж», нам ещё далеко и вряд ли мы когда-нибудь в ближайшем будущем сможем составить им конкуренцию. Но стараемся по мере сил «держать высокую планку».

Как бы там ни было, лишь февраль покажет, насколько наши ожидания и расчёты оправдаются. Лепле только кряхтит и чертыхается когда сводит суточный баланс. И слёзно умоляет меня пока «не расширяться». Меня расходы кабаре тоже впечатляют. Если по кухне и продуктам мы выходим в большой плюс и наши доходы от ресторана, бара и кафе уверенно приближаются к доходам от «входных взносов», то содержание артистов выливается в немаленькую такую «копеечку».

Танцовщицы кордебалета получают по пятьдесят франков за вечер, танцовщики и Микки, вторая солистка кордебалета, имеют по шестьдесят. Первая солистка Мишель — семьдесят. Ещё семьдесят франков получает Людмила, по сорок платим дивертисменту, а их каждый вечер выступает не менее двух-трёх человек. А ещё зарплата обслуживающего персонала, расходы на содержание дома, прачечная, питание кордебалета… в общем баланс впервые в хорошем плюсе, и мы довольны.

Лето и осень работали практически в ноль, но это объяснимо, на прежнем месте «контингент» посетителей был малоимущим и малочисленным. Переезд на новое место и новая программа выступления оказались правильной идеей. Своим «птичкам» по меркам этого времени мы платим очень высокую зарплату, но за эти деньги вправе выбирать самое лучшее для своих зрителей. У входа в кабаре сейчас постоянно толкутся желающие попасть на представление. Не все зрители оплатившие просмотр досиживают до конца Шоу. Для таких «торопыг» есть служба заказа такси, но их место тут же занимают счастливчики, ожидавшие своей очереди у входа.

Долго решали какую зарплату «положить» мне. Нужен легальный источник моего «нескромного» дохода, не вызывающий сомнений у моего «руководства». Сошлись с Лепле на тысяче франков в день. Запредельная сумма для обычного музыканта, но вполне реальная для «звёзды второго эшелона» в шоу-бизнесе европейского уровня. Естественно, эта сумма вычитается из моей доли дохода от кабаре. Но об этом опять же знаем только я, Лепле и наш нотариус.

Для сравнения, моя «зарплата» за январь этого года в рублях по курсу госбанка составляет семьдесят пять рублей восемьдесят копеек… в день. Это при том, что пианист играющий в Оперном театре Одессы получает двести тридцать рублей в месяц, а солист Большого театра Москвы имеет триста шестьдесят. В то время как зарплата рабочих в Одесском порту колеблется от девяносто до ста тридцати рублей, естественно тоже за месяц.

Но мы с Лепле теперь в будущее смотрим с оптимизмом. Он, потому что рад той известности и популярности, что пришла в его кабаре, я от того, что могу наконец-то заняться теми делами, что «запланировал» себе ещё в Одессе. Осталось только прикупить «колёса», так как меня реально задрало это пешее существование. Иногда за день мне приходится наматывать по Парижу не один десяток километров. Вроде бы все «марш-броски» на короткие расстояния, даже такси неудобно заказывать, но за день выматываюсь капитально.

Да ещё эти «романтики с большой дороги» напрягают. За последние полгода уже трижды нарывался на их «нескромный интерес». Два раза хватило просто одной демонстрации дерринджера чтоб этот «интерес» тут же «угас», но разок пришлось стрелять. С пяти метров, практически в упор… и промахнулся! Но хватило и этого, чтоб налётчик шустро ретировался восвояси. Теперь регулярно хожу в Булонский лес и отстреливаю по десятку патронов.

У пистолета дурацкий спуск. Мало того, что спусковую скобу надо давить на себя, так при этом её надо ещё и осаживать пальцем вниз. Иначе выстрел не произойдёт. Очень неудобно, от этого ствол пистолета непроизвольно наклоняется и пули идут в землю. Пришлось озаботиться и небольшим самодельным патронташем на четыре патрона. Как раз входит в тот же кармашек жилетки, где хранится пистолетик. А то очень себя неуютно чувствовал с одним патроном после выстрела. Теперь хоть перезарядиться можно будет в случае чего если, конечно, у меня на это будет время. Но лучше таких встреч вообще избегать, так что «колёса» становятся насущной необходимостью.

Машину пока брать не стоит. Могу, но не стану, не хочу «дразнить гусей», да и привыкнуть к технике тоже надо. В прошлом, как дальтоник права не получал, но за рулём конечно сидел. Друзья давали порулить за городом, но навыка вождения таким образом не получить, только небольшое представление о том, что такое «колёса». Решаю купить мотоцикл, были у меня в прошлом друзья фанаты «байков», так они на машины вообще смотрели с пренебрежением.

Вот и приглядел в каталоге немецкий BMW R-11. Выпускается три года, восемнадцать лошадей в движке, в полной экипировке весит больше ста восьмидесяти килограммов. Тяжёлый, но по бездорожью идёт хорошо, читал в журналах самые хвалебные отзывы от владельцев этого мотоцикла. Скорость вполне приличная, до сотни легко разгоняется. Хотя сомневаюсь, что для подобных «гонок» найду такую ровную дорогу в окрестностях Парижа.

Короче, заказал. Девушек на таком байке не покатаешь, но для меня сойдёт. Мотоцикл стоит две тысячи двести германских марок, за заказ и доставку в Париж отдал дилеру почти шестнадцать тысяч французских франков. Сначала хотел сам смотаться за мотоциклом в Баварию и выбрать по своему вкусу, но по телефону выяснил, что мотоциклы вполне себе однотипны. «Фирма» гарантирует качество, её представитель доставит мой заказ по железной дороге быстрее и надёжнее, чем я сам буду колесить по зимней дороге.

Мотоцикл оборудован багажником, но транспортировка даже не слишком объёмного груза на нём затруднительна. Тем более, что сейчас вводятся новые изменения в правила таможенных досмотров, пошлин, и мне лучше не рисковать. Ну, да. В пятницу двадцать седьмого января новым канцлером Германии назначен Адольф Гитлер. Не помню точно, когда это произошло в моей истории, но хорошо помню, что это произошло в тридцать третьем году. Что ж, похоже и тут история катится по наезженной колее.

Узнав об этом назначении из французских газет, звоню Вонтобелю и напоминаю о нашем прошлогоднем пари ехидно заметив, что «в скачках моя лошадь пришла первой» и Джейкоб теперь должен мне один франк. А также предупреждаю, что мой «прогноз» по банковской тайне остаётся в силе и Швейцарским финансистам пора бы «пошевелить булками». Если там ещё есть чем шевелить иначе их вскоре самих «пошевелят».

Помню по прошлому, что «любители макарон» где-то в это время уже сделали свой запрос, но не помню в какой банк, и вскоре первые двое итальянских бедолаг «загремят на рудники» в пожизненную каторгу. Вонтобель только тяжко вздыхает и молчит. Правильно, а что он может мне ответить? В финансовых кругах Швейцарии он пока что «никто и звать его никак».

Стараясь поддержать светский разговор, Джейкоб вежливо спрашивает, когда же он наконец сможет услышать мой «обещанный концерт». Невольно улыбаюсь и предлагаю приехать в Париж в конце второй декады февраля. Сообщаю что концерт состоится в полпредстве Советского Союза в воскресенье девятнадцатого февраля. Приурочен к пятнадцатой годовщине победы Красной Армии над немецкими войсками в восемнадцатом году. Вонтобель на минутку замолкает, а затем осторожно интересуется датой следующего концерта. Еле удерживаюсь от смеха, но невозмутимо информирую немца что следующее выступление запланировано на пятое марта.

Посвящается международному дню женской солидарности в борьбе за свои права. Слышу в трубку как Джейкоб нервно сглатывает и не дожидаясь его следующего вопроса бодро рапортую что в апреле тоже будет концерт. Посвящён дню рождения Владимира Ильича Ленина и состоится двадцать второго апреля. Гер Вонтобель некоторое время озадаченно молчит, а затем грустно сообщает что он, к сожалению, совершенно занят до лета и приехать в Париж никак не сможет.

На этом прощаемся, нас разъединяют, и уже не сдерживаясь ржу в полный голос. Да, вот так. Концерты в полпредстве даю каждый месяц, но все мои выступления чему-то «посвящены» и это не моя прихоть. Мне утверждают программу «сверху» не спрашивая моего мнения, я только её «озвучиваю». Хочешь меня услышать? Нет проблем, снимай идеологические шоры и приезжай, а уж приглашение на концерт я тебе устрою.

Заказ на мотоцикл и амуницию сделал в понедельник четвёртого февраля, а уже в пятницу днём встречаю на Восточном вокзале свой груз. Впервые взял в кабаре дневной выходной и всю субботу провозился с мотоциклом. Использовать каретный сарай под «гараж» мадам Бишоп мне милостиво разрешает за «чисто символические» двести франков в месяц. Старую и рассохшуюся карету мы с Жаком выкатили во двор, и он разобрал её на дрова. Гараж вместительный, там поместится и «Бентли», если когда-нибудь у меня будет подобное «авто», а пока стоят две фляги. Одна большая с бензином, другая поменьше с маслом.

Слава богу, права на управление мотоциклом пока не придумали, да и на машину экзаменов тоже нет. Достаточно просто сесть за руль и прокатиться по двору, не врезавшись в столб или забор. Вместе с мотоциклом мне доставили небольшой тюк с заказанной «спецодеждой». Если дилер и удивился моему дополнительному заказу, то своего удивления ничем не выдал.

Зимняя амуниция нынешних шофёров, а тем более мотоциклистов во многом напоминает лётную форму. Условия эксплуатации техники во многом схожи, вот и «красуюсь» в кожаном реглане с меховой подстёжкой, меховом лётном шлёме и сапогах с меховыми чулками. Очки и краги дополняют мой наряд. Ну что, дедушка «Урала», поехали кататься?

Париж — это какая-то совсем маленькая деревня. Не успел выехать, а уже приехал! И где я тут умудрялся так уставать? Если раньше я тратил больше часа на то, чтоб пешком добраться от своего дома до консерватории, то теперь у меня уходит всего десять минут! И это при том, что ещё не гоняю, а езжу осторожно. Навыков-то почти нет, но дорвавшись «до руля» за субботу спалил почти полный бак бензина.

А его хватает почти на триста километров. Устав петлять по парижским улочкам и «газовать» по проспектам, где всё-таки не очень-то и разгонишься выехал в пригород и уже там оторвался по полной. Эх! Какого же удовольствия я был лишён раньше! Всё, я влюбился в свой байк «и надеюсь, что это взаимно».

Вечером приехал в кабаре на мотоцикле, чем вызвал маленький фурор у кордебалета и охраны заведения, когда вошёл в зал в своей новой «униформе». Ничего, скоро привыкнут. Луи тоже походил вокруг мотоцикла, попинал колёса и заявил, что будет покупать себе «авто», мотоцикл для него «как-то несолидно». Небось просто боится, что не удержится на двух колёсах, но это я так… просто прикалываюсь.

Действительно, Лепле давно уж пора иметь свой «представительский» автомобиль, добавлю денег из своих если ему не хватит, потом отдаст. Но автостоянка нам теперь нужна позарез, пусть напрягает своих знакомых из муниципалитета. А то они что-то зачастили на Шоу на халяву, так пусть теперь «отрабатывают». Мотоцикл пока ставлю во внутреннем дворе дома, но много машин туда не войдёт. Вот и ещё одна проблема нарисовалась.

У нас с Луи в заведении есть «свои» столики, причём не в общем зале, а в кабинках рядом со сценой. У него по левой стороне, у меня по правой. Вместительные такие альковы с отличным видом на сцену, отгороженные от общего зала декоративными стенами, где за столом можно расположить человек пять-шесть без особой тесноты. Кроме того, «кабинеты» имеют выход не только в общий зал, но и в служебные коридоры.

Так что наши гости могут посмотреть представление не афишируя своего присутствия. В стенах «кабинетов» есть скрытые окошечки для наблюдения за реакцией публики на выступление артистов. Кроме того, в каждой кабинке установлен телефон по которому можно позвонить не только на кухню, но и в город. У Лепле в алькове вечно тусуются какие-то сомнительные личности из муниципалитета или полиции. У меня «кабинет» чаще пустует, изредка там бывает Илья Аронович с друзьями, что иногда приезжают посмотреть на выступление его дочери.

В январе как-то приходил Александр, секретарь из полпредства. Естественно «инкогнито» и то, еле его уговорил, пообещав никому не рассказывать об этом. У меня с ним хорошие отношения, дружескими их не назовёшь, но дружелюбными точно. Это он обычно мне звонит и сообщает на какое число планируется концерт и накануне по телефону согласовывает со мной программу, которую составляет Марсель Израилевич. Несмотря на явный «простой» моего помещения Лепле на «чужую поляну» не претендует. Оплата угощения «гостей» по нашему с ним уговору производится за счёт «принимающей стороны». Так что «плодить нахлебников» Лепле не собирается.

Звонок от Александра рано утром в понедельник если меня и удивил, то совсем не обеспокоил. Мало ли по какому поводу он звонит. Но Саша передал распоряжение от Довгалевского прибыть в полпредство к девяти часам утра. Пришлось напомнить, что вообще-то я учусь и по понедельникам у меня в десять утра встречи с моим профессором. Так что освобожусь не ранее часу дня и в полпредство смогу приехать только к двум часам. На это моё замечание Саша отреагировал как-то нервно. Предупредил, что распоряжение Валериана Савельевича не обсуждается и опоздание недопустимо, после чего отключился.

Делать нечего. Завтракаю, затем звоню в консерваторию и прошу сообщить профессору Дюка́, что его ассистент-аспирант Мишель Лапин сегодня не придёт, так как у него неотложное дело в полпредстве и прошу принести ему от меня извинения. Да, такие вот изменения в моём учебном статусе. После того, как я познакомился со своим профессором, он решил проверить, а достаточно ли я соответствую своему диплому оперного дирижёра и буквально завалил меня работой по разбору музыкальных произведений. Очень уж его смутил мой юный возраст.

Но спасибо Григорию Арнольдовичу Столярову и Николаю Николаевичу Вилинскому, я с честью разгрёб эти завалы и не посрамил своих педагогов. В конце года Поль Дюка́ пригласил меня на беседу и долго расспрашивал о моём увлечении музыкой и чем я планирую заниматься в будущем. Естественно, я почти не врал, когда рассказывал ему о своей любви к музыке, об обучении в Одесском Муздрамине, о своей работе в Филармонии и планах написания оперетт и мюзиклов. Опера меня не привлекает, а вот музыкальные постановки с песнями и танцами — это именно то, ради чего я приехал во Францию.

Этот седой, «бровастый» и усато-бородатый по моде этого времени, но с удивительно ясным взором и подтянутой кожей, шестидесяти шестилетний Мэтр, сам начал писать свои первые произведения в двенадцать лет. И видимо я чем-то напомнил ему его собственную юность и молодость, так как он проявил ко мне и к моему творчеству неподдельный интерес, посетовав на то, что не может прямо сейчас ввести меня в театральный оркестр консерватории, чтоб проверить мои практические навыки дирижирования. Вот тут и дёрнул меня чёрт за язык пригласить профессора на репетиции моего оркестра в кабаре в любое удобное для него время.

Вначале профессор просто посмеялся над моим предложением, мол, где кабаре и где музыка, но потом неожиданно согласился, когда узнал, что приглашаю его в «Жернис». Видимо профессор уже слышал о нашем кабаре, но не подозревал что там выступает его студент. Вот в конце января он и приехал к нам вначале на репетицию кордебалета и оркестра, а затем остался для просмотра всего Шоу в моём кабинете.

Попросил Лепле оказать моему профессору особое внимание и занять его в алькове, пока буду выступать на сцене. И Луи постарался не ударить перед именитым Мэтром в грязь лицом, как и наш Шеф-повар. Не знаю, что уж там мой компаньон обо мне нарассказывал профессору, хотя Лепле позже и клялся, что ничего кроме «дозволенных речей» он не вёл, но на следующий день все мои планы чуть не рухнули.

Профессор торжественно мне заявил, что моё обучение закончено и он готов подписать все мои бумаги и даже вернуть часть оплаты обучения, так как не видит, чему ещё можно меня научить. Обрадовал… Блин! Оказывается, профессор настолько впечатлился моими режиссёрскими способностями в постановке Шоу и дирижированием всем представлением на протяжении десяти часов, что готов хоть сейчас заключить со мной контракт о преподавательской работе в их консерватории.

Его останавливает только то, что советские дипломы о высшем образовании во Франции недействительны. Но он готов взять меня в свои ассистенты-аспиранты, чтоб за год подготовить для professeur associé, и вот тут я даю маху. Не то чтоб неправильно понял его предложение о подготовке к получению учёного звания доцента, но просто не просчитал сразу, чем это может для меня закончиться.

Просто с облегчением перевожу дух, что могу задержаться на законных основаниях во Франции ещё на год. А не собирать «в темпе вальса» свои манатки, чтоб «вечерней лошадью, галопом» возвращаться в родную Одессу. И вот с четвёртого февраля официально приказом по консерватории я закреплён за профессором как аспирант его кафедры. Учёба продолжается, мои планы не отменяются.

К полпредству подъезжаю с шиком, с визгом шины тормозящей по брусчатке и громкой перегазовкой, знай наших! Третий день за рулём, почти профи… ёптить! Но мою весёлость как рукой снимает, когда вхожу в приёмную. От чего-то хмурый Александр сочувственно кивает на моё приветствие и дав раздеться сразу же проводит в кабинет. Где меня встречают ещё три пары хмурых взглядов. Довгалевского и Розенберга знаю уже хорошо, а вот этого дядьку лет сорока с модными усиками и бородкой вижу впервые, но что-то знакомое в его лице есть.

Не обращая внимания на недобрую тишину начинаю к нему присматриваться и мои брови непроизвольно ползут вверх. Мать моя женщина… Да неужели? Это же сам Артузов Артур Христианович! Легендарный начальник контрразведывательного отдела ОГПУ. Его ещё Армен Джигарханян сыграл в фильме «Операция „Трест“». Но вспомнил о нём, конечно, не по фильму.

Как-то на одном тематическом интернет-форуме ещё в том, «моём времени», зацепились языками по поводу провалов советской армейской разведки в тридцатые годы, вот кто-то и выложил фотки этого легендарного человека. Мол, при Артузове в ИНО ГПУ таких провалов не было, поздно его к армейцам перекинули, да и зря. Там его Ворошилов и «съел» при помощи Ежова.

Интересно, а что он сейчас в Париже делает? Хотя, вообще-то понятно «что». Или свою агентуру в РОВС инспектирует, или на Берлин нацелился. Там сейчас такой «фигурант» во власти проявился, что мама не горюй! Но из такой «крупнокалиберной пушки» по такому «мелкому воробью» как я стрелять не станут. Значит он не по мою душу приехал и можно расслабиться. Облегчённо вздыхаю и на моей физиономии расплывается довольная улыбка.

— Миша, а чего ты так лыбишься? Тебе что, весело? — в голосе Довгалевского слышатся грозные нотки, но его глаза улыбаются. Он явно собирается за что-то сделать мне выволочку, но у нас с ним очень хорошие личные отношения и видно, что ему не очень-то приятна его обязанность. Решаю сделать общение ещё более неформальным и рассказать анекдот из своего будущего, адаптировав его к местным реалиям.

— Да вот, вспомнил недавний случай. Есть у меня знакомый, частенько к нам заходит, но денег обычно хватает только на чашечку кофе, а тут смотрю, просто сорит деньгами. И шампанское ему подайте самое дорогое, и клубника чтоб прямо с грядки была, а икру чтоб принесли не в вазочке, но в ведёрке из-под льда к шампанскому. Подсаживаюсь к нему за столик и спрашиваю: — Николай Петрович, а по какому такому случаю эти именины сердца и праздник желудка? Неужели наконец-то Ваша тётушка благополучно преставилась и богатое наследство племяннику оставила? А он отвечает:

— Миша, иду я к вам и гадаю что лучше. Просто чаю взять или загулять напоследок и взять к чаю булочку? А тут гляжу, над кофейней новую вывеску повесили, «Английский клуб». Дай думаю зайду, хоть погляжу как лимонники живут. Вхожу, осматриваюсь. В одном углу шары в биллиард гоняют, во втором сигары курят и бренди пьют. А в третьем вроде как в карты играют. Подхожу ближе, точно, в двадцать одно режутся!

— Думаю, а почему бы и мне не сыграть? Присаживаюсь, сдают мне две карты, десятку и девятку. Девятнадцать, мне хватит. Тут банкир себе сдаёт, тоже две карты и объявляет, что у него двадцать! А я ему и говорю, так ты карты-то засвети? Покажи мне сколько у тебя там выпало! А он мне сквозь зубы надменно так цедит. — У нас, в Английском Клубе, Джентльменам на слово верят! Миша, ты не поверишь… Тут ко мне карта как попёрла!

Дружный хохот трёх глоток разорвал тишину. Ну чисто как дети! Или как жеребцы стоялые…

— Мишка, ну ведь врёшь ты всё! У Вас там чашка кофе стоит дороже чем бокал коньяка в ином ресторане, да и не зайдёшь к вам просто так!

— Вру! — тут же покладисто соглашаюсь и многозначительно поднимаю вверх палец. — Но вру талантливо! Даже сам себе иногда верю… — и снова хохот, а что я сейчас-то смешного сказал? Чистая правда.

Довгалевский вытирает носовым платком слёзы, берёт со стола конверт с граммофонной пластинкой и протягивает мне.

— Можешь это объяснить?

Хм, Лещенко? И что тут надо объяснять? Вынимаю из конверта пластинку читаю этикетку и довольно улыбаюсь. Всё-таки Пётр Константинович выбрался в Англию. Фирма «Columbia» выпустила пластинку с его песнями. Оп-пачки? Так вот оно в чём дело! «Утомлённое солнце». Слова: Михаил Лапин. Музыка: Михаил Лапин. Хм, всё-таки Лещенко не решился приписать себе авторство. Своих музыкантов застеснялся, что ли? Ну, это его право, навязываться не стану. Да и нагоняя за это танго не боюсь, сегодня же оно в кабаре прозвучит в моём исполнении, а дальше Люда петь будет.

— А что объяснять-то? Я же Вам Валериан Савельевич рассказывал, что встречался с Петром Константиновичем во время своего путешествия на лайнере.

— Да, рассказывал, но ты ни слова не сказал, что написал для него танго! И как это понимать, что советский композитор пишет песни для белоэмигрантского певца? Ты хоть понимаешь, что ты натворил и чем это может для тебя закончится?

Довгалевский похоже разозлился не на шутку. Одно дело слушать пластинки «запрещённого» певца и наслаждаться его пением, не афишируя этого прилюдно, и совсем другое писать ему песни и, следовательно, открыто поддерживать его творчество. По нынешним временам это попахивает предательством со всеми вытекающими последствиями. Да уж… удружил мне Лещенко!

— Ну во-первых, Пётр Константинович просто иммигрант, причём не по своей воле и никак не «белый». Насколько мне известно в гражданской войне он не участвовал. То, что его творчество не всем нравится, это тоже не беда. Большинство советских граждан ни разу оперу не слышали и о Чайковском или Мусоргском понятия не имеют, но это не делает классическую музыку антинародной. А песни Лещенко пользуются спросом и популярны как раз у простого народа. А Вам о танго не рассказывал по той причине, что не хотел раньше времени хвастаться, так как не был уверен в успехе.

— Хвастаться? Вот это ты называешь успехом? — лицо Валериана Савельевича побагровело, даже опасаюсь, как бы его удар не хватил. Но продолжаю гнуть свою линию, мне терять нечего.

— Да, это успех! Впервые за пятнадцать лет советской власти крупная капиталистическая звукозаписывающая компания с мировым именем выпускает на западе пластинку с песней и музыкой советского композитора. Да, песня пока одна, но надеюсь, что это первая ласточка, а ещё жду выхода пластинок Вертинского. Если и там окажутся мои песни, то можно будет с уверенностью сказать, что мы прорвали эту стену неприятия советского искусства. Всё-таки согласитесь, пластинки с русскими композиторами, и с советскими, это две большие разницы!

Похоже, что с такой точки зрения выпуск этой злосчастной пластинки никто не рассматривал. Увидели мою фамилию рядом с фамилией Лещенко и сразу возбудились, а мне теперь отбрёхиваться приходится, а оно мне надо? Но Довгалевский задумывается, видимо тоже понимает плюсы такой интерпретации. Плюсики конечно сомнительные, но они есть. Перевесят они негатив или нет судить не берусь. Поживём, увидим, но мне сегодня разноса похоже уже не будет.

— А ты чего так вырядился? Обычно одет как лондонский денди, а сегодня выглядишь словно парижский таксит, тебе только куртку, очки и краги осталось до полного комплекта прикупить. — это уже Марсель Израилевич свои «пять копеек» вставляет, давая Довгалевскому время остыть и прийти в себя.

Ну да, бриджи на широких подтяжках, заправленные в лётные сапоги и свободный свитер грубой вязки на мне смотрятся как-то непривычно. Но главное, что мне самому нравится мой наряд, в нём себя уже ощущаю как лётчик, временно спустившийся с небес на землю. Вот только не могу понять чьи это ощущения, раньше-то мечтал о море, а не о небе. Но теперь без неба себя уже не представляю. Новая жизнь, новые юношеские мечты… Эх! И когда только повзрослею?

— Так это всё у меня уже есть, в приёмной на вешалке оставил. Я же себе мотоцикл прикупил, теперь на колёсах, а то всё пешком да пешком… уже ноги до коленок стёр! — небрежно хвастаюсь своим приобретением и вижу удивление в глазах моих собеседников.

— Да ты что? — в голосе Розенберга звучат завистливые нотки обычного пешехода перед обладателем колёс. — Что за марка? У кого и почём брал? — еврей он и в Африке еврей. Нет чтоб о скорости или мощности спросить, так сразу «у кого? почём?»

Немного красуясь, рассказываю историю приобретения и то, что мотоцикл доставили до самого дома за счёт компании, как и было указано в договоре. Но услышав конечную стоимость покупки все трое приходят в состояние близкое к ошеломлению.

— Миша, дружочек, а на какие такие шиши ты его купил? — думал уж и не спросит никто, но Розенберг остался верен себе, и тема финансов мимо него не проскользнула.

— Так я ж не только в консерватории обучаюсь. Вы же знаете, что в свободное от учёбы время ещё немножко подрабатываю музыкантом в кабаре и зарплату за это получаю. На что-то мне жить надо, а кроме музыки я больше ничего не умею. Но у меня получается хорошо, и хозяин кабаре меня ценит! — в моём голосе звучит лёгкая гордость за свои успехи.

— Да? И сколько же тебе твой хозяин платит? — в голосе Розенберга слышна ирония.

— Тысячу франков. — огорчённо вздыхаю и начинаю перечислять свои «должности» по одному загибая пальцы на руке. — За дирижирование оркестром — раз! — и мизинец пригибается к ладони. — За хореографию кордебалета — два! За вокал — три! За пианино — четыре! За написание песен — пять! — смотрю на сжатый кулак и печально продолжаю. — За режиссуру спектакля — шесть! За конферанс — семь!

— Что-то совсем не ценит тебя твой хозяин! — в голосе Розенберга слышна уже неприкрытая насмешка над незадачливым музыкантом.

— Подожди! Если твоя зарплата тысяча франков в месяц, то откуда ты взял шестнадцать тысяч на мотоцикл? Ты же всего семь месяцев живёшь в Париже? — в голосе Довгалевского прорезаются металлические нотки и появляются прокурорские интонации.

— А кто Вам сказал, что я получаю тысячу франков в месяц? — поднимаю на Валериана Савельевича удивлённые глаза. — Во Франции на твёрдом окладе только госслужащие, а в частных компаниях платят ежедневно. Инфляция же!

Где-то я уже видел подобную картину под названием «три соляных столпа». Другими словами, эту замершую в изумлении «группу товарищей» и не назовёшь. Просто физически ощущаю, как у них сейчас в мозгу со скрипом прокручиваются шестерёнки механического арифмометра, калькулируя цифры и переводя их в рубли. Тихонько кашляю, привлекая к себе их внимание и смущённо произношу:

— Марсель Израилевич, считаете, что я продешевил? Надо было запрашивать больше? Но этот Лепле такой скряга! Никак добавить не соглашается. — и добиваю. — С Лещенко за двенадцать выступлений с его оркестром на пароходе получил тысячу долларов, так маэстро меня ещё и благодарил! — немного помолчав со вздохом добавляю. — Жозефина Бейкер за одно выступление берёт пятьсот баксов! Но она чернокожая женщина… и банановой юбочки у меня нет. Да и танцевать в ней голышом я ни за какие коврижки не соглашусь! И до таких гонораров я ещё не скоро доберусь…

Да… Такого гомерического хохота этот кабинет, наверное, не слышал за всю свою долгую историю. Взрослые, солидные дядьки, а чуть ли не со стульев падают. Облегчённо про себя вздыхаю. Кажется, гроза мимо прошла, моя «официальная» зарплата озвучена и надеюсь теперь ко мне по этому поводу глупых вопросов не будет. А траты предстоят большие, не сразу прямо чтоб завтра, но в ближайшее время точно.

Автомобиль покупать всё равно придётся. До аэродрома и частной школы лётчиков Анри Фармана в Мурмелон-ле-Гран от Парижа около двухсот километров, на мотоцикле каждый день туда-обратно не наездишься. Есть ещё вариант обучения у Луи Блерио, во французском городе По. У него там тоже есть частная школа. Но от Парижа почти восемьсот километров, там только жить, но где на это взять время? Чем меня привлекают эти частные школы? В них нет ограничения по возрасту при приёме. Ребёнка конечно не примут, а вот шестнадцатилетнего юношу возьмут не колеблясь. Лишь бы платил за обучение.

И само обучение тоже построено интересно. Если есть деньги на аренду самолёта, летай с инструктором хоть каждый день с утра до вечера. Получив свидетельство гражданского пилота можешь летать в одиночку также с утра до вечера, лишь бы денег на бензин и аренду самолёта хватало, но механику за каждый обязательный осмотр перед вылетом придётся платить отдельно. В общем, меня это устраивает со всех сторон. Жаль только самолёт себе купить не могу. Точнее, не могу купить тот, что нужен мне. Новенький истребитель в Европе мне сейчас никто не продаст, это не Америка. Да и там с этим тоже есть определённые сложности.

Немного поговорили о моей работе в кабаре, Артузова больше всего интересует «контингент» посетителей. Кто, откуда, много ли приходит белоэмигрантов и о чём они говорят. В ответ только плечами пожимаю, я с ними вообще не общаюсь и разговоров не веду. Все мои встречи с белоэмигрантской богемой происходят только на вечерах у Лопато. Там да, встречи есть, но в основном с молодёжью, что обучаются вместе с Людмилой.

Иногда встречаюсь и знакомлюсь с гостями Ильи Ароновича, но они похоже до сих пор уверены, что я из Цюриха. Теперь вот в связи с выходом пластинки Лещенко могут начать интересоваться мною всерьёз. Что им говорить пока не знаю, но то, что я из Союза рано или поздно наружу выплывет. Так что особенно «шифроваться» смысла не вижу. Эксцессов для себя лично пока не опасаюсь, вряд ли кто-то станет сводить счёты с парнем, которому в гражданскую войну было от силы два года.

Но даже если начнут бойкотировать наше кабаре, нам с Лепле это не страшно. Столики на Шоу бронируют уже за две недели вперёд, так что небольшой отток посетителей нам сильно не повредит. К тому же «русскоязычные эмигранты» ходят в основном послушать Людмилу и посмотреть Шоу, какой-то там пианист и конферансье публику не очень-то интересует. Может известие о том, что в кабаре играет и поёт «советский шансонье» наоборот привлечёт любителей «пикантного».

Но в зале у нас хорошая охрана и на «фейс-контроле» тоже. Парни из местных, проверенные, крепкие и боевые. Из бывших военных и с Лепле с самого открытия ещё того, первого кабаре «Жернис». Практически ближние друзья и ничего не боятся. Так что беспорядки вряд ли ожидаемы, тут мы с Луи подстраховались. Имидж «добропорядочного заведения» не должен пострадать ни в коем случае, и охрана тщательно бдит за посетителями.

В общем ничего интересного для разведки я рассказать не смог, «дрючить» вроде бы пока тоже не за что и меня промурыжив почти час всё-таки отпускают восвояси. На встречу с профессором я уже опоздал, но для очистки совести всё-таки сгонял в консерваторию и не зря. Профессора застал, и мы с ним обсудили наши «творческие» планы на совместную работу. А работа предстоит большая. Для защиты учёной степени мне необходимо подготовить «дипломную работу» и профессора интересует, готов ли я взяться за написание крупного музыкального произведения.

Профессор объясняет, что обычно соискатели этого звания пишут Фугу. Чаще всего четырёхголосную и «коротенько так, минут на сорок-шестьдесят», почти как доклад у товарища Огурцова из «Карнавальной ночи». Осторожно интересуюсь у профессора, а нельзя ли мне написать что-либо другое? Объясняю своё желание тем, что «Фуга», конечно вещь хорошая, но кому она будет интересна кроме специалистов? Сколько таких фуг уже написано, но так и лежат никем не востребованные, за редким исключением произведений выдающихся классиков.

Мне до классиков как до луны, а вот музыкальный спектакль на классическое произведение французского автора несомненно привлечёт внимание не только музыкальных специалистов и критиков, но вызовет интерес у широкой публики. Профессор задумывается и немного поразмышляв соглашается, что такое может случиться. И в том случае, если кроме сценической составляющей у произведения музыка тоже будет соответствующей то, как «дипломный проект» будущий спектакль может быть мне зачтён.

— Только Мишель учти, второго шанса произвести «первое впечатление» у тебя не будет. Музыкальные критики камня на камне не оставят от твоего произведения и от тебя самого, если ты с первого раза не покоришь их чёрствые сердца. Я даю тебе три месяца на то, чтоб ты смог меня убедить в том, что твой спектакль будет иметь будущее. Ко мне можешь приходить в любое время, если у тебя возникнут вопросы или трудности с написанием, а пока будем считать, что ты в творческом отпуске. — на этом мы с профессором и расстаёмся.

В среду как обычно сижу за столиком в своём кабинете, пью кофе и отдыхаю перед финальным выступлением. На часах почти пять утра и на сцене выступает наша вторая солистка Микки с партнёрами и своим скетч-шоу. В основу её скетчей положены небольшие новеллы из «Декамерона» Джованни Боккаччо и публика с восторгом принимает эти коротенькие спектакли, «адаптированные» мною к показу в кабаре. С музыкальным сопровождением, эротическими танцами и фривольными песенками, высмеивающими ханжество и показную набожность обывателей.

Остаётся минут двадцать до моего выхода, когда моё внимание привлекает разговор за соседним столиком. Четверо изрядно нагрузившихся клиента, не обращая внимания на действо происходящее на сцене, довольно громко обсуждают свои дела. Разговор происходит на немецком языке и подвыпившие посетители видимо совсем не опасаются, что кто-нибудь их услышит или поймёт. Но до стенки моего «кабинета» от столика не более метра и немецкий язык я знаю очень хорошо.

Трое провожают четвёртого, и помимо обычных напутствий советуют тому в Берлине не особенно церемониться «с красной сволочью». Передают приветы «Карлу» и сожалеют, что «старина Эрнст» не позвал «на вечеринку» всех своих старых друзей. Из их разговора я понимаю, что группенфюрер СА Карл Густав Эрнст отзывает в Берлин своих верных и проверенных товарищей из штурмовых отрядов. По обрывкам разговора становится понятно, что в Берлине готовится провокация против немецких коммунистов.

Какой-то чокнутый голландец собирается поджечь Рейхстаг, о чём по пьяному делу проболтался в баре. А так как он бывший коммунист, то есть очень хорошая возможность наконец-то свалить «Рот Фронт» к «свиньям собачьим». Заодно насолить этому «тупому художнику» и показать, что на страже интересов нации по-прежнему стоят только штурмовые отряды. Их рано списывать в запас, а заигрывание НСДПА с аристократией верхушки рейхсвера до добра не доведёт.

Подслушивая разговор, чуть не опаздываю на своё выступление. Но слава богу успеваю на сцену вовремя и еле дожидаюсь финального Кан-Кана. После чего поручаю Мишель провести разбор выступления без меня и сославшись на неотложные дела, едва смыв сценический грим быстро переодеваюсь, прыгаю на мотоцикл и в полседьмого утра уже звоню в дверь охраны полпредства. Сообщаю что у меня есть срочные новости для Довгалевского, в приёмной присаживаюсь в его ожидании на стул и неожиданно засыпаю. Видимо это нервное.

— Миша, что произошло, что за спешка? — возле меня стоят с озабоченным видом Розенберг и Довгалевский, спустя минуту входит и Артузов. Они что, все трое тут ночуют?

Собравшись с мыслями, коротко пересказываю разговор в кабаре. От себя добавляю, что в одиночку такое большое здание поджечь проблематично. Наверняка штурмовики, заранее зная о поджоге подсуетятся и «добавят огоньку», чтоб происшествие вышло резонансным. Арест поджигателя, хоть и бывшего коммуниста, нанесёт непоправимый удар по репутации компартии Германии, чем обязательно воспользуется Гитлер, давно мечтающий расправится с оппозицией. Этого допускать никак нельзя.

Артузов вновь пытается выяснить у меня личности посетителей, на что опять только пожимаю плечами. Этих немцев вижу впервые, да и опознать говоривших в полумраке не представляется возможным. Отмечаю только то, что по всей видимости они не относятся к военной касте. Выправка сугубо штатская, а военнослужащие даже бывшие и в гражданской одежде выглядят как в мундире. Все трое переглядываются и отпускают меня домой отсыпаться. Ну да, у меня специфический режим дня и по утрам глаза сами закрываются.

Засыпаю в полной уверенности, что теперь-то я точно немного «подтолкнул» Историю в нужную сторону. На сто процентов уверен в том, что Артузов сейчас уже на дороге в Берлин и готовит какую-нибудь каверзу «коричневорубашечникам». В том, что у Артура Христиановича в Германии есть своя агентура и связи с немецкими товарищами, я ничуть не сомневаюсь. И даже немного горжусь своей причастностью, хоть и минимальной, к тому облому что ожидает штурмовиков Эрнста Рёма. Да уж… было бы чем гордиться.

В воскресенье в полпредстве играю очередной концерт и с горечью вспоминаю слова Фаины Раневской: — «Что-то давно не говорят, что я блядь. Теряю популярность», — первая фраза явно не про меня, а вот вторая — сто процентов. Это мой седьмой концерт в полпредстве и хорошо вижу, что интерес публики к моим концертам ощутимо упал. Честно говоря, они и мне уже набили оскомину, что уж тут говорить о зрителях.

Всё хорошо в меру, но если в первый раз концерт посмотреть и послушать интересно, во второй ещё терпимо, то в третий он вызывает одну скуку и раздражение. А многие зрители, особенно живущие в Париже, у меня уже в пятый, а то и в шестой раз. И репертуар практически не меняется, но это не от меня зависит. И мне не разрешают приглашать подтанцовку из кордебалета и нашу пианистку, а это уже просто обидно. К тому же играя на рояле не особенно и попоёшь-то. Жаль, что Марсель Израилевич этого никак понимать не хочет.

Каждый раз одно и тоже, «революционные, патриотические, народные». Никаких «жестоких романсов», никакого танго, фокстрота, чарльстона. В пору с тоски повеситься. Ещё пара таких концертов и в полпредство никого сдобным калачом не заманишь. После окончания концерта получаю свою долю вежливых аплодисментов, но не раскланиваюсь и ухожу, а поднимаю руку обращая на себя внимание зрителей.

— Уважаемая публика! Не знаю как Вы, но я уже устал от одного и того же репертуара. На пятое марта у меня запланирован очередной концерт на этой сцене, посвящённый нашим любимым женщинам. И пусть он называется днём женской солидарности, одно другому не мешает. В этот весенний день я хочу устроить праздник для наших верных подруг и соратниц. Приглашаю всех Вас на своё выступление с новым репертуаром, поверьте мне, Вы не пожалеете! — вот. Таких бурных аплодисментов я давно не слышал. Так что буду наслаждаться, пока жив.

— Это что ещё за демарш? Что ты о себе возомнил и что ты себе позволяешь? Ты кто такой? Что молчишь? Отвечай!

Кажется что Розенберга сейчас хватит удар. Таким взбешённым я его ещё не видел. Его просто трясёт от негодования. Какой смысл мне сейчас что-то ему отвечать? Пусть сначала проорётся. Концерт давно закончен, публика в предвкушении следующего концерта разошлась, по дороге обсуждая эту новость. А я остался и теперь внешне спокойно выслушиваю наезды своего «куратора».

О том, что надо менять репертуар, начал говорить буквально после третьего концерта. Но меня никто не захотел слушать и пока шла «ротация» публики ситуация была ещё терпимой, но судя по сегодняшнему выступлению свой «лимит интереса» уже исчерпал. Необходимо или срочно менять репертуар, или вообще прекращать концерты. Ко второму варианту я тоже готов.

В кабинете Довгалевского мы вдвоём. У Валериана Савельевича после моего сообщения о готовящейся провокации в Берлине обострилась язва и его положили в больницу. У врачей есть большое подозрение, что у него не язва, а рак. Теперь готовят к операции и остаётся надеяться, что всё пройдёт удачно. Хотя врачи в это время… Есть конечно и хорошие хирурги, но как мрачно шутил один знакомый из моего «прошлого»: — «Я поражаюсь нашим врачам. Не успели спасти одного больного, как тут же не успевают спасти другого».

Марсель Израилевич человек-то хороший, с этим я спорить не стану, но вот «идеологическая составляющая» у него развита чересчур. Это такие шоры на глазах, что мама не горюй! Я мало что знаю и помню о нынешних советских и партийных деятелях «второго эшелона», только то, что в школе нам преподавали или то, что сам случайно где-то прочёл. Но много ли мы знаем о нашем прошлом?

Вот то, что Артузов под репрессии попадёт, знаю точно. Но попробуй ему сейчас об этом рассказать, так он тебя же самого если и не «шлёпнет лично», так всю душу в застенках ОГПУ вынет, а потом скажет что так и было. «Жестокое время, дикие люди» © О Розенберге как-то читал, что он был первым официальным представителем от СССР в Лиге Наций. Сейчас ему тридцать шесть лет, но об его участии в ВОВ или послевоенном СССР ничего не слышал.

Скорее всего в конце тридцатых годов тоже попал под репрессии, но попробуй ему об этом намекни, где только собирать будут мои кусочки… Сейчас он остался «на хозяйстве» один и ему приходится сложно, а тут ещё я со своими амбициями. Но надо, иначе сам себя уважать перестану. Лучше бы, конечно, договариваться с Довгалевским. Но когда такая возможность теперь представится?

— Как ты мог делать такое заявление перед советскими гражданами, не посоветовавшись со мной? Ты забыл, что направлен в распоряжение полпредства и все твои выступления должны согласовываться и утверждаться? Кто тебе позволил заниматься анархией и махновщиной? Ты работник идеологического фронта! Весь твой репертуар тщательно отобран, согласован с Валерианом Савельевичем и утверждён мною! Никаких отступлений от утверждённого репертуара я тебе не позволю! — что ж, пора отвечать «куратору», а то он сейчас повторяться начнёт.

— Марсель Израилевич, а почему Вас самого не было на концерте? — вроде бы невинный вопрос, но глазки моего оппонента вильнули в сторону.

— Я был занят по работе. У меня много неотложных и важных дел, которые кроме меня никто сделать не сможет! — ну надо же, сколько пафоса в одной фразе.

— А может Вам просто надоела одна и таже программа? На первых двух выступлениях Вы присутствовали и дела Вам не мешали! — я перехожу в наступление.

— Не знаю, что обо мне говорил Валериан Савельевич, но мне рекомендовано выступать в среде белой эмиграции с целью популяризации советской музыки. — специально акцентирую «рекомендовано» и вижу по глазам Розенберга, что кое-что Довгалевский ему обо мне рассказал. — Так неужели Вы считаете, что имея такое разрешение я не в силах сам составить репертуар для своего выступления? Вы не доверяете мне, или нашим советским гражданам, работающим в капиталистическом окружении? А может считаете, что своим концертом я могу сбить их с пути праведного? — усмехаюсь и продолжаю методично долбить в «броню самомнения» этого сложного товарища.

— Я более чем уверен, что все наши советские граждане работающие за рубежом, посещают концерты иностранной эстрады, а не только театры оперы или балета. Да и в кабаре они наверняка заходят, а вот там сейчас действительно «Содом и Гоморра». Сегодня самое невинное и добропорядочное кабаре в Париже — это «Жернис», об этом пишут даже во французских газетах. Жаль, что Вы к нам не ходите, но могу это устроить. Поверьте, это настоящее Шоу артистов эстрады, но не какая-то пошлость и разврат.

— А то, что я сегодня анонсировал свою новую программу, так это давно назревшее решение и Вы сами это прекрасно понимаете. Мне просто больно видеть, как хорошая задумка медленно превращается в бюрократическую возню ради галочек в отчёте. Мне такое «искусство» даром не надо и «галочки» в отчётах мне тоже не нужны. Одесская Филармония направила меня для сольных концертов в распоряжение полпредства. Но если Вам мои выступления не нужны, так откажитесь от них. Но не сводите всё к формалистике и не пытайтесь удушить хорошую инициативу в тесных объятиях бюрократии.

Я специально понемногу нагнетаю напряжение в разговоре в расчёте на то, что и так взведённый моим «демаршем» Марсель Израилевич взбеленится и выгонит меня из полпредства вон, на этом прекратив наши прения и «творческое сотрудничество». Или согласится с моими «хотелками», меня устраивают оба варианта. Надежды на то, что выступления в полпредстве позволят мне получить хоть какую-то известность в Париже, полностью провалились. Кроме советских граждан на мои концерты никто не ходит. На них просто никого не приглашают. Боятся что ли?

«Жернис» в этом плане и то приносит мне популярности больше, как шоумену уже «широко известному в узких кругах», а перспектива написания и постановки «Нотр-Дам» даже на сцене концертного зала Парижской Консерватории намного перевешивают все минусы отказа от моих концертов в полпредстве. Только вот Марсель Израилевич ничего не знает о моих «коварных» планах и попадается в расставленные сети.

— А это ничего, что ты уже получил аванс за свои выступления? Говоришь, что тебе не нужны «галочки» в отчётах? А как ты собираешься отчитываться перед бухгалтерией своей Филармонии? Мне недолго аннулировать твоё направление на гастроли, только что ты будешь говорить при возвращении на Родину?

В словах Розенберга звучит неприкрытый сарказм и превосходство опытного чиновника над дилетантом-недоучкой, по глупой наивности вступившего на непрочный лёд казуистики. Я молча пожимаю плечами и неспеша достаю из саквояжа, где хранится мой сценический костюм, плотно упакованный бумажный пакет. Так же молча кладу его на стол и отступаю на два шага назад.

— Что это? — вопрос скорее удивлённый, чем заинтересованный.

— Деньги. Здесь шестьдесят тысяч французских франков, это весь мой аванс и суточные полученные в Одессе от Филармонии, рассчитанные по сегодняшнему курсу госбанка с учётом инфляции за год. Деньги не ворованные, мне их ссудил Луи Лепле на шесть месяцев под пять процентов. Ничего, проживу впроголодь, мне не привыкать. Не хочу быть никому и ничем обязанным.

— Надеюсь, Вы их примете по описи и найдёте как передать в Филармонию. Они правда выдавали мне аванс долларами, но в моём банке такую сумму мне обменяют с большим дисконтом. Не хочу терять деньги на ровном месте, мне их ещё отрабатывать надо. До свидания! — поворачиваюсь и просто ухожу. Розенберг в растерянности молча провожает меня взглядом.

Конечно, Лепле никаких денег мне не ссужал и снял их со своего счёта в банке. Но с Луи есть договорённость, что он подтвердит мои слова, если кто-нибудь его об этом спросит. Мой партнёр только головой качает, узнав о моих проблемах и вскользь замечает, что на моём месте он бы вообще плюнул на всех этих «кураторов» и вообще для меня лучше оформить французское гражданство и жить в свободной стране, не оглядываясь на своё прошлое. Ему-то хорошо так рассуждать, Луи живёт на своей родине. Он меня никогда не поймёт.

А потом дела в кабаре как-то так закрутились, что мне некогда стало вспоминать свой разговор в полпредстве, тем более что и они меня не беспокоили. Я полностью погрузился в репетиции новой шоу-программы и как-то совсем упустил из виду происходящее вокруг меня. Но двадцать восьмого февраля в Берлине полыхнуло в прямом и переносном смысле, да так, что я только диву давался. Дело дошло до баррикад и уличных боёв. Не знаю, что там пошло не так и в чём был просчёт Артузова, скорее всего немецкие товарищи его информацию приняли «к сведению» но решили поступить по-своему.

Двадцать седьмого февраля поджог Рейхстага всё-таки произошёл, но он не сгорел как в моём времени. «Случайно» оказавшаяся возле рейхстага «группа немецких коммунистов» вовремя заметили разбитое окно и проникли вслед за поджигателем в здание. Маринус ван дер Люббе был задержан на месте преступления, очаги возгорания были вовремя потушены, но вот при эвакуации людей из здания произошла накладка.

Скорее всего получив известие о готовящемся поджоге, немецкие коммунисты решили просто его предотвратить, но сделали это крайне непрофессионально. То ли они не смогли вовремя найти поджигателя, кстати, совершенно спокойно и с комфортом проведшего ночь накануне поджога в полицейском участке. То ли просто прошляпили его появление, не в состоянии проконтролировать все подходы к довольно большому зданию, но поджог состоялся. А случайный свидетель «несанкционированного» проникновения большой группы людей в здание Рейхстага вызвал полицию.

Прибывшие на место происшествия полицейские попытались арестовать поджигателя и задержать всю группу «злоумышленников», незаконно проникнувших в здание Рейхстага. Сначала завязалась словесная перепалка, затем переросшая в потасовку и закончившаяся стрельбой. В начавшейся перестрелке от случайной пули погиб сам несостоявшийся террорист и были легко ранены двое полицейских. Но вот один из «злоумышленников» скончался по дороге в больницу, а второй находился в тяжёлом состоянии.

На место происшествия немедленно выехал Герман Геринг, совмещающий обязанности председателя рейхстага и начальника Прусской полиции. Спустя некоторое время прибыли рейхсканцлер Адольф Гитлер и вице-канцлер Франц фон Папен. Гитлер сразу не поверил в «случайное» появление коммунистов возле Рейхстага, для него это был очевидный неудавшийся «террористический акт» давних оппонентов. Масла в огонь подлил Геринг, заявив, что это ответная акция коммунистов в ответ на недавние обыски полиции в их штаб-квартире.

Новость о попытке поджога Рейхстага мгновенно распространилась по ночному Берлину и к зданию начали подходить поднятые по тревоге отряды охраны Рейхсканцлера (СС) и штурмовики СА верные своему фюреру. Но и коммунисты, возмущённые гибелью товарища, не сидели сложа руки, начав стягивать к Рейхстагу сторонников «Антифашистской лиги» костяк которой составлял «Союз красных фронтовиков». Ночная встреча давних врагов привела к предсказуемому финалу и вылилась в кровопролитную схватку сначала у стен Рейхстага, а затем выплеснулась на улицы Берлина. К «веселью» подключились члены германского союза фронтовиков «Стальной шлём», крайне правой монархической организации поддерживающей НСДПА.

К утру Берлин заполыхал уже не в переносном смысле. Обыватели попрятались по домам боясь высунуть на улицу и носа. Вооружённые люди сначала стреляли друг в друга, а потом уж выясняли в кого попали. Коммунисты, социалисты и другие «левые» оказались в меньшинстве, но были вооружены ничуть не хуже своих врагов. Самыми подготовленными к вооружённому конфликту оказались штурмовики Эрнста Рёма. Но СА под шумок начали сводить счёты со «Стальным шлёмом» и СС, с которыми имели давние идейные разногласия.

Гитлер, получив об этом известие буквально взбеленился и отдал приказ немедленно арестовать начальника берлинской группы СА Карла Эрнста и начальника штаба СА Эрнста Рёма. Но первый был убит в ходе перестрелки, начавшейся во время его ареста, а второй попросту сам хладнокровно перестрелял прибывший за ним конвой и заявил, что теперь это он Фюрер доблестных штурмовых отрядов, которые немедленно преобразует в новую революционную армию.

И не «ефрейтору» отдавать приказы об аресте командующего армией. Это уже было серьёзным вызовом для Рейхсканцлера, так как за Рёмом стояли влиятельные люди в промышленности, финансовых кругах, да и часть верхушки рейхсвера его тоже поддерживали. Кресло Рейхсканцлера начало скрипеть и раскачиваться. Другой бы испугался и отошёл в сторону с пути такого «политического тяжеловеса» просто подав в отставку, но только не Адольф Гитлер.

Рейхсканцлер не зря считался непревзойдённым оратором и его двухчасовое выступление по берлинскому радио с трансляцией на всю страну всколыхнуло общественное мнение, перетянув на сторону лидера национал-социалистов большинство колеблющихся военных, «неопределившихся» штурмовиков и воодушевив приунывших сторонников. Не стесняясь в выражениях, он клеймил предателей-перерожденцев в руководстве СА, гнусных содомитов и наймитов «жидовского» капитала. Призывал к бойкоту жидо-массонов и изгнания этих «исчадий ада» с многострадальной немецкой земли.

Обещал самые суровые кары для отщепенцев, забывших людские и божеские заветы, призывал к немедленной расправе над педофилами, гомосексуалами и извращенцами всех мастей. Напоминал о семейных ценностях и клялся в верности немецкому народу, обещая ему рай на земле и процветание в новом, «тысячелетнем» Рейхе. Речь оратора изобиловала метафорами и цитатами из библии, вызывая слёзы умиления на глазах радиослушателей. Его предложения по спасению нации от сползания в пучину гражданской войны путём принятия ряда чрезвычайных «временных» законов вызвали в среде обывателей искренний восторг и поддержку.

Ещё три дня в Берлине шла стрельба, а затем начались погромы евреев. Обыватель не забыл, кого Фюрер назвал главным виновником недавнего безумия и теперь спешил отыграться за свой страх, и поправить материальное положение за счёт недавних соседей. К границам бывшего фатерланда потянулись вереницы обобранных до нитки, некогда зажиточных членов еврейских общин, в одночасье ставших изгоями и «персонами нон грата» в родной стране.

А в Рейхстаге в срочном порядке принимались законы «О защите народа и государства», «Против предательства немецкого народа и происков изменников родины», «О запрете коммунистической партии Германии». Адольф Гитлер виртуозно использовал свой шанс. Одним махом расправился с коммунистами и провёл операцию «Колибри», больше известную в моём времени как «Ночь длинных ножей», годом ранее чем в моей истории. Да и репетиция «Хрустальной ночи» в Берлине произошла так же на пять лет раньше. Бедолаге Рёму, мечтавшему о славе нового Фюрера немецкого народа ничего не оставалось, как только застрелиться.

Называется «подтолкнул» Историю… А она как норовистая лошадь тут же лягнула в ответку. И теперь остаётся только гадать, вернётся ли она в своё русло, или вильнёт в сторону. Что-то ничего у меня не получается, но изменений становится всё больше, уже боюсь что-либо предпринимать, чтоб не навредить ещё сильнее. Как в моё время по подобному поводу высказался один харизматичный политик: — «Хотели как лучше, а получилось, как всегда» ©

В четверг с раннего утра мне позвонил Александр и сообщил, что в воскресенье пятого марта концерт в полпредстве должен состояться обязательно. Это даже не обсуждается. И передал пожелание Розенберга выступить с уже утверждённым репертуаром, а для следующих концертов подготовить свои предложения по программе выступлений, чтоб обсудить их «на будущее». Чёртовы бюрократы! Всё настроение с утра испортили. Да не стану я больше выступать со старой программой! О чём и сообщаю порученцу, на прощание посоветовав больше мне не звонить, а Розенбергу самому выступить перед публикой и поздравить женщин от себя лично.

Катерину прошу больше меня к телефону не подзывать, если опять будут звонить из полпредства. А на все звонки отвечать, что мсье Лапин отсутствует. Или в консерваторию уехал, или отправился в кабаре с девочками развлекаться или вообще во все тяжкие пустился, загулял и дома больше не ночует! Достали уже. «Была без радости любовь, разлука будет без печали!» © Своим эмоциональным спичем рассмешил горничную до слёз и немного выпустив пар пошёл досыпать дальше.

Проснувшись и обедая перед отъездом на репетицию, выслушиваю сообщение Катерины, что мне из полпредства звонили трижды. В первый раз потребовали — «Чтоб немедленно подошёл к телефону!», но «Мсье Лапин уже уехал в консерваторию», во второй раз — «Срочно прибыть в полпредство!», но «Господин ещё не вернулся из консерватории». И в третий раз — «Чтоб как только появлюсь дома, обязательно перезвонил в полпредство». Но опять облом. «Мсье Лапин домой ещё не заезжал и видимо из консерватории поехал прямо в кабаре». Слава богу, в посольстве нет моего номера телефона в «Жернис», а то бы они и туда позвонили.

С удовольствием выслушиваю сообщение горничной, засовываю в кармашек фартука десять франков за труды «на конфеты», не удержавшись целую в зардевшуюся щёчку и благодарю за заботу. Мдя… Поцеловал бы не только в щёчку и не только бы поцеловал… Госпожа Вронская в последнее время меня как-то игнорирует, видимо у неё очередной роман и ей не до меня.

А мне молодому жить тоже хочется, но вот жить-то не с кем! В кабаре на меня десятки глазок смотрят с вожделением, только подмигни и сразу найдутся желающие обогреть, приласкать и утешить, но девочки из кордебалета — это табу. Иначе у них такая свара начнётся… Давно бы с Мишель интрижку закрутил, очень уж она мне нравится и, судя по её заинтересованным взглядам, она ко мне тоже не равнодушна, только понимаю чем всё это может закончиться. Нафиг-нафиг. Целибат — наше всё!

Вечером меня в кабаре ожидает сюрприз. После начала представления ко мне подходит Ни́колас, один из наших охранников на «фейс-контроле» и сообщает, что со мной желают встретиться два господина. Один из них уже был у меня «в гостях» и по словесному описанию узнаю в нём Александра. Прошу провести их в мой кабинет через служебный коридор, а сам ухожу на выступление. По дороге заглядываю к Лепле и прошу встретить моих гостей. Через полчаса возвращаюсь для отдыха и застаю в своём кабинете интересную картину.

Луи о чём-то оживлённо беседует с Розенбергом не забывая подливать тому коньяка. Александр скромно попивает кофе и в беседе участия не принимает. Судя по закускам, Лепле правильно понял, что в гости пожаловали «мои кураторы» и на угощение не поскупился, тем более что стол оплачивать мне. Александра у меня Луи уже видел, а то, что Марсель Израилевич — «Большой Босс» он и сам понял. На это у моего партнёра глаз намётан. Вежливо здороваюсь и интересуюсь не заказать ли моим гостям ещё чего-нибудь. Луи тихо испаряется, оставив нас наедине.

— Так значит это вот так ты «голодаешь»? — в голосе Розенберга ирония звучит вперемежку с сарказмом. — Что ж ты от нас бегаешь? Чай не чужие? Почему на звонки не отвечаешь? Зазнался? — похоже Марсель Израилевич совсем не закусывает, что-то его слишком быстро «повело». Намазываю два бутерброда маслом, сверху щедро приправляю икрой и пододвигаю тарелочку к Розенбергу.

— Александр, ты проследи чтоб Марсель Израилевич хорошо покушал, а то Луи его сейчас споит. Этого француза и бочкой вина с ног не свалишь, а у товарища Розенберга против него закалка не та. Хотите я вам горячего закажу на кухне, а то от холодных закусок похоже проку мало?

— Ты от вопроса не уходи! — Розенберг сверлит меня взглядом, но бутерброд всё-таки надкусывает.

— А что отвечать-то? — пожимаю плечами. — Я вам ещё на прошлой неделе всё сказал. Мусолить эту тему у меня желания нет. Вам принимать решение. Если «Да», то завтра же начну готовить наших лучших танцовщиц к выступлению в полпредстве. Если «Нет», то будьте моими гостями, посмотрите Шоу и на этом расстанемся. Деньги за аванс я уже вернул. Простите, но мне надо выступать! — поднимаюсь и выхожу в коридор. Там уже стоит Луи. Подмигиваю и тихонько шепчу:

— Дружище, выручай. Моего Шефа надо напоить до изумления! — Луи лыбится во все свои оставшиеся двадцать зубов и подмигивает в ответ:

— Сделаем!

На следующий перерыв ухожу за кулисы. Хочется просто отдохнуть, да и мешать Луи спаивать моего гостя не собираюсь. У Лепле просто талант «накачивать» гостей. Как говорится — «За чужой счёт пьют и язвенники, и трезвенники» © — а мне с Розенбергом трезвые разговоры вести не о чем, так что лучше пусть пьёт коньяк. Мне не жалко, тем более что сам крепкий алкоголь почти не употребляю, хотя в нашем заведении только самый качественный продукт. Дорого, но качественно! Это о нас.

Наши гости об этом знают и на высокие цены хоть и ворчат, но заказывают. Не фруктовыми же соками в кабаре пробавляться, хотя и соки, и минеральная вода у нас тоже есть. И лёгкое вино на любой вкус тоже имеется. В наше кабаре не только мужчины ходят, в последнее время и женщины зачастили, особенно после того, как мы приняли ещё двух танцоров и теперь у нас есть чисто «мужской» номер с элементами «лёгкого» мужского стриптиза. Мужчины в зале воспринимают этот номер с иронией, но вот их женщины просто в экзальтации, такого больше нет ни в одном кабаре.

После полуночи Марсель Израилевич всё-таки «спёкся». Правильно, попробуй-ка попить коньяк почти без закуски, а они на пару с Лепле два флакона уговорили и в третьем чуть на донышке осталось. Сильны орлы! Саша благоразумно налегал на горячие закуски, по моей просьбе им приготовили жаркое, да и выпил-то при мне не больше бокала шампанского. Вот и повёз своего чуть тёпленького шефа восвояси, благо таксисты по первому «свистку» появляются. Очень уж выгодные клиенты у нас в заведении «водятся».

А утром вновь звонок телефона и Катерина удивлённо передаёт мне распоряжение из полпредства. «Готовить праздничную программу концерта по своему усмотрению, но чтоб девочки были обязательно!» Девочки? Нихрена не понял… Это что, в полпредстве собрались Кан-Кан смотреть? Да они там совсем офигели, или после вчерашнего ещё не отошли? За такие танцы в полпредстве не только мне, но и Розенбергу голову как курёнку открутят.

Но программа для концерта в полпредстве почти готова. Возьму пару номеров из новой программы кабаре «A la Russe», что мы готовим всю последнюю неделю. Оплачивать выступление танцовщиц и оркестра буду из своего кармана. Да и фиг с ним, от одного раза не обеднею, а дальше уж пусть полпредство в затылке чешет, где деньги брать если захотят нас ещё раз увидеть.

Самым сложным оказалось не костюмы для новой программы пошить, с этим-то как раз проблем не было никаких, а вот уговаривать девушек надеть новое нижнее бельё я просто запарился. Оно, видите ли, «неприличное»! Вот уж от кого не ожидал этого услышать, так от своих танцовщиц. Как выступать в белых, розовых или красных панталончиках, заголяться при этом сверкая ляжками и крутя попками это допустимо.

А вот надеть синие трусики в стиле «бикини», это «неприглядно». Где логика? А если бы я им стринги предложил, они бы меня что, поколотили? И кто? Те самые девушки, что ещё полгода назад вовсю и наперегонки «приватные танцы» в закрытых кабинетах исполняли и не краснели? В чём проблема-то? Оказалось… в гигиене, точнее в её отсутствии. Хорошо что в этом вопросе меня поддержали Вронская и Мишель.

Обе балерины, ничуть не стесняясь моего присутствия и вогнав «режиссёра-постановщика» в краску интимными подробностями, доступно объяснили девушкам что брить паховую и лобковую зоны для танцовщицы просто необходимо. И ничего неприличного в этом нет. Забота о своём здоровье и красота тела не обязательно заключаются в наличии «мочалок» в паху и подмышках. Кстати, подмышки-то все наши танцовщицы давно уже бреют, это одно из обязательных к ним требований. С приходом Вронской начали брить и ноги.

Алиса их просто застыдила «зарослями», со смехом сообщив, что в Мариинском театре некоторые балерины и грудь себе брили, для этого даже приглашался специальный «женский» цирюльник. Офигеть! Никогда бы о таком не подумал и не поверил, если бы не услышал от самой балерины из этого театра. Так что пора сбривать и «плацдарм для лобковых вошек». Но мне пришлось пойти на компромисс и согласится с увеличением «треугольничка» на попе. Девушки буквально продавили это решение и ягодицы остались прикрытыми.

Концерт в полпредстве удался на славу, даже на мой искушённый взгляд. Наконец-то я не был «привязан» к роялю и у меня был нормальный аккомпанемент в виде небольшого оркестра. А под мои песни выступала наша подтанцовка из кабаре. «Утомлённое солнце» вообще бисировали. Очень уж зрителям понравилось томное и чарующее танго в исполнении Микки и Филиппа. Наша солистка и солист просто блистают на сцене купаясь в лучах зрительских симпатий и восхищения.

В «классической» составляющей нашего концерта значится «танец маленьких лебедей» из «Лебединого озера» Петра Чайковского. Наши танцовщицы ничем не уступают профессиональным балеринам, тем более что все они в прошлом балерины и есть, а номер ставила сама Алисия Вронская. Номер в принципе классический, за одним исключением, когда в финале три лебедя завершая танец становятся на правое колено и замирают прижав руки к груди, Мишель с прыжка садится на продольный шпагат и замирает в позе «умирающего лебедя».

Ну да, у нас всё-таки кабаре, а не театр оперы и балета. В оригинале там ещё и шпагаты в прыжке, и одеты танцовщицы не в пачки балерин. И визгов тоже хватает, но этого, конечно, в полпредстве не покажешь. Но что смогли, то показали, не особенно-то и выходя «за рамки приличий». Но немного и похулиганили на пару с Мишель, отплясывая зажигательный линди хоп. А что, зрителям нравится, может если б это была не сцена в полпредстве, то и сами бы в пляс пустились, вон как у них глаза-то горят!

Мне как «экономисту в прошлом», хорошо было известно о грядущей «конфискации золота» у населения в США, но сколько я не пытался подобрать «залегендированное обоснование», как об этом сообщить в полпредстве, решение так и не находилось. В газетах об этом не было ни строчки, да ни у кого «в здравом уме» и мысли такой в голову прийти не могло. Это же не диктаторский режим, чтоб принимать такие непопулярные меры.

Пророчеств о том, что правительство США тоже откажется от «золотого стандарта» хватало с избытком. Но вот в то, что демократическая страна решится на такой «недемократический шаг» не то, чтобы никто не верил, об этом не было даже слухов или каких-либо предпосылок. Так что сослаться на какой-нибудь значимый источник информации мне просто не представлялось возможным. Так что просто плюнул на поиск «источника» и решил создать его сам.

Понедельник — день тяжёлый, особенно если разговор предстоит непростой. Тринадцатого марта звоню с утра в Цюрих, немного поболтав с Гансом прошу позвать к телефону отца. После взаимных приветствий спрашиваю Джейкоба о делах в брокерской конторе и получив заверения, что лучше и быть не может, на пару минут замолкаю и собравшись с духом начинаю свою аферу.

— Джейкоб, как Вы относитесь к инсайдерской информации? — Джейкоб удивлённо хмыкает и безапелляционно заявляет, что лично он относится к этому крайне отрицательно.

— То есть, Вас это совершенно не интересует и мы эту тему можем даже не обсуждать, хоть она и касается финансового рынка? — мой голос звучит вкрадчиво, но стараюсь не переигрывать.

— Мишель, о какой информации идёт речь? — мой собеседник явно не ожидает от меня чего-то «выдающегося», но и не игнорирует, так как мой «прогноз по золоту» уже начал сбываться, и цена на золото медленно поползла вверх.

— Информация очень интересная. Вас, как человека связанного с финансовыми рынками, она непременно заинтересует. Но мне нужны гарантии, что моё имя не всплывёт ни в коем случае, даже если Вам приставят пистолет к виску. Иначе мне просто не жить. — немного патетики и трагичности в голосе не помешают.

— Мишель, всё настолько серьёзно? Это как-то связано с твоей работой или учёбой? Может тебе лучше переехать в Швейцарию? У нас тоже хорошие музыкальные школы и намного спокойнее, чем во Франции. — мой собеседник явно обеспокоен.

— Джейкоб, мне пока ничего не угрожает, моей информацией можно не пользоваться, тогда вообще ничего страшного не произойдёт. Но если «большие боссы» вдруг начнут доискиваться откуда произошла «утечка информации», то мне лучше самому спрыгнуть с Эйфелевой башни. Хотя бы не так долго и больно буду умирать. — Джейкоб молчит минуты три и я его не тороплю. Если всё настолько серьёзно и опасно, то и его может рикошетом зацепить, он не дурак и прекрасно это понимает. Так что пусть «созревает» сам. Наконец он решается:

— Хорошо Мишель, я тебе обещаю, что твоё имя нигде не прозвучит! — облегчённо перевожу дух и уже спокойно вываливаю на своего брокера ворох информации.

— Предположительно в первой декаде апреля, в самом начале, президент США объявит об обязательной сдаче золота и золотых изделий в банки США по действующей фиксированной цене. То есть по двадцать долларов шестьдесят шесть центов за тройскую унцию. Этот указ будет распространяться не только на граждан США, но станет обязательным для всех иностранных лиц и для всех частных компаний находящихся на территории Соединённых Штатов, хранящих или перевозящих золото. Исключение будет сделано только для филиалов иностранных банков в США. — вытираю пот со лба и слышу в трубку возбуждённый голос Вонтобеля:

— Мишель! Это абсолютно исключено! США демократическая страна, в ней просто невозможно принятие такого непопулярного закона. Рузвельт сразу же получит импичмент от парламента и парламент такой закон никогда не ратифицирует! Тебя просто обманули! — угу, так примерно все сейчас и думают.

— Гер Вонтобель, Вы не дослушали! Золото должно быть сдано в течение месяца, после этого все сделки с золотом будут запрещены. Разрешат оставить только обручальные кольца, серёжки и нательные крестики на чисто символическую сумму. За отказ от сдачи золота последует или штраф в десять тысяч долларов или десять лет тюрьмы. Или то и другое одновременно. Сдаче подлежит всё золото, включая семейные украшения и столовые приборы. — что-то даже в горле пересохло. Вижу куда-то идущую Катерину и жестами показываю, чтоб она принесла мне попить. Служанка понятливо кивает и вскоре приносит стакан чая. После продолжительного молчания Джейкоб интересуется:

— Мишель, я не стану спрашивать откуда у тебя эта информация. Понимаю, что ты не ответишь, но почему ты решил об этом рассказать мне? — во, уже не отвергает с ходу мою информацию. Прогресс налицо.

— Ну, так это естественно для инвестора заботится о благополучии своих вложений. Штаты, по сути, отказываются от своих обязательств. Все контракты и ценные бумаги номинированные в золоте будут выплачиваться бумажными деньгами и мне не хотелось бы, чтоб Ваша контора понесла финансовые убытки из-за этого. — слышу, как на противоположном конце провода Джейкоб негромко выругался по-немецки. Понятно, у брокерской конторы и такие бумаги есть.

— Но зачем это правительству? Экономическая ситуация в стране и так крайне напряжённая, а тут и среди населения волнения могут начаться? Как-то не логично это всё выглядит. — мой партнёр задумчив и размышляет вслух.

— Отчего же не логично? Наоборот, всё очень логично и легко объяснимо. Государство изымает всё золото у населения по двадцать долларов за тройскую унцию и отменяет «золотой стандарт». А когда котировки перестанут прыгать, года через два-три вновь проводит привязку к доллару, но уже по цене в тридцать-сорок долларов за унцию. И на «голубом глазу» решает сразу несколько своих глобальных задач. От накопления солидного запаса «дешёвого» золота, до решения собственных финансовых проблем и появления новой мировой резервной валюты. Неужели это не понятно?

— О, Майн Гот! Но это же бесчестно! — Вонтобель растерян как ребёнок, которого только что жестоко обманули.

— Эх, гер Вонтобель, читайте Маркса! — позволяю себе чуть усмехнуться. — На Вашем месте я бы осторожно поделился этой информацией с нужными людьми. А заодно направил бы Ваших аналитиков на поиск дополнительной информации. Возможно я что-то и упустил, но не думаю, что это что-то существенное.

— Мсье Лапин, а Вы не задумывались над тем, чтоб сменить поле своей деятельности? У меня для Вас всегда найдётся место в группе моих финансовых аналитиков! — мы дружно смеёмся и прощаемся.

Допиваю чай и вытираю пот со лба. Вот чёрт! Интересно, как это может так быть, чтоб одновременно и горло пересохло и пот глаза заливал, и рубашка вся взмокла? Ну, теперь осталось самое сложное. Репетиция прошла успешно, пора в полпредстве премьеру проводить. И что-то мне подсказывает, что убедить Розенберга будет намного сложнее, чем Вонтобеля. Хотя и тот до конца не поверил и скорее всего его аналитики зароются в бумаги и будут по-тихому материть «неизвестного доброжелателя». Да и к посещению полпредства надо тоже подготовиться.

— И что? Он вот так просто тебе позвонил и раскрыл государственную тайну? А ты не думаешь, что он просто использует тебя, чтоб дезинформировать советское правительство? И откуда он может знать, что произойдёт в совершенно другой стране через полмесяца? Он что, брат президенту или кум спикеру? Откуда такая осведомлённость? И почему именно ты, а не любой другой советский человек, я уж не говорю о полномочиях. — ох, что-то не к добру разбушевался Марсель Израилевич, как бы не огрести от него по полной, со срочным отбытием домой в Одессу.

— Марсель Израилевич, это не он мне позвонил. Это я звонил Гансу чтоб по-дружески поболтать, а Гер Вонтобель просто дома находился и к телефону подошёл. Его ещё с прошлой нашей встречи мои тетрадки заинтересовали, вот он и осведомился, что нового я узнал. Ему интересно, а мне не жалко. Вот слово за слово и разговорились. Он же финансист, его любая информация интересует, тем более что говорили мы об отмене «золотого стандарта» и последствиях такой отмены для курса мировых валют.

— Дожили! Финансист-капиталист советуется с каким-то заштатным пианистом о мировых финансовых проблемах! — ядом, что сочится от слов Розенберга можно десяток гадюк отравить.

— И что это за тетрадки, которые так интересуют швейцарского банкира? Там что, все мировые финансовые тайны? — вот же язва!

— Вот они. Я как знал, что Вы их затребуете.

Вытаскиваю из-за пазухи уже изрядно потрёпанные тетради со своими записями и передаю временному поверенному. Как же он меня уже достал своими придирками. Скорее бы Валериан Савельевич возвращался. Операцию ему сделали удачно, жить будет. Теперь больница, затем санаторий и через полгода опять как огурчик станет. Вот только вернётся ли во Францию? Буду надеяться на лучшее, мне с ним общаться и проще и спокойнее, а Розенберг всё же слишком импульсивен даже для еврея и чересчур недоверчив, хотя для еврея это как раз естественно.

— Позже на досуге просмотрю! — Марсель Израилевич небрежным жестом убирает тетрадки в стол.

Вот деловой! Взял к себе как так и надо было, и даже спасибо не сказал. Да и фиг с ними, с тетрадками. Для того и привёз чтоб на глаза ему попались, а там вся аналитика по финансовым рынкам на сегодняшний день, прогноз на ближайшие три года и перспективные кампании для финансовых вложений. Как европейские, так и американские. Мне не жалко, если что у меня дома дубликат имеется, два дня переписывал для себя.

В том случае, если эти тетрадки попадутся на глаза человеку соображающему в финансах, пользу они принесут обязательно. А в том, что они обязательно «уплывут» в Союз даже не сомневаюсь. Давно уже понял на какую контору «подрабатывает» Марсель Израилевич. Дипломатия — всего лишь прикрытие, это во все времена так было, есть, и будет. Дипломат и шпион — это две стороны одной медали.

— Так, а теперь вновь и по порядку. Что он тебе говорил? — да ё моё! Сколько можно-то? Два раза уже всё пересказал и каждый раз одним и тем же заканчивается! Ну не веришь, так и чёрт с тобой. Так и передай: Юстас — Центру: — «Я ему не верю!» — только уже отстань от меня!

— Марсель Израилевич, мне пора на репетицию. Всё что Вам нужно было передать, я передал. Дальше сами решайте. Оставить эту информацию в полпредстве или передать в Москву. Только я Вас убедительно прошу, не упоминайте Вонтобеля ни в коем случае. Он может в следующий раз просто промолчать. Вы же понимаете, что он рискует не только своей репутацией, но и головой.

— В конце концов просто почитайте мои тетради. Там есть вся аналитика по «золотому стандарту» и выводы по ближайшим перспективам. Передайте в Москву что это Ваша личная наработка, а информация по «золотой конфискации» поступила из непроверенного источника. В случае удачи все плюшки будут Вашими, я на них не претендую. Мне вообще категорически запрещено в шпионские игры играть. Ладно, идти надо, а то завтра ещё оперу писать.

— К-какому оперу писать? — что-то мой «куратор» даже заикаться начал.

— Не «какому», а какую! Дипломную работу писать начинаю, даже не заметил, что уже почти год во Франции прожил. Вот время-то летит!

Выхожу из полпредства и ощущаю себя выжатым лимоном. Господи, как же я всё-таки устал. Не физически, морально. Год напряжённой работы без выходных и отпуска. Вечная суета и спешка; кабаре, консерватория, полпредство и, вновь по тому же кругу. Домой прихожу только чтоб немного поспать и снова сажусь к роялю править тексты и ноты. Всё мне кажется, что я что-то упускаю и можно написать чуточку лучше.

А я хочу к морю! К тёплому Чёрному морю. В Одессу, к своим друзьям, к моей маме! Как же мне их всех не хватает. Мотоцикл катится по Парижским улицам, а мои губы машинально шепчут слова песни Валентина Куба услышанные ещё в моём «прошлом-будущем»:

Ещё в начале февраля, сразу же после того, как меня назначили аспирантом к моему профессору, и он взялся готовить меня к получению учёного звания professeur associé, у меня с ним состоялся разговор о «технической стороне» получения этого звания. Одной будущей дипломной работы «маловато будет» ©, необходимы были и другие «первичные» публикации. С собой у меня имелась только полностью готовая «Симфония Карибского моря», которую уже можно было опубликовать и исполнить.

К мюзиклу «Пиратов карибского моря» у меня готова лишь музыкальная партитура с незаконченным либретто на русском языке. Заниматься написанием либретто на французском языке у меня просто времени нет, да и заниматься этим банально не хочется. В том, что этот мюзикл поставят без моего участия, сильно сомневаюсь, а готовить к постановке сразу два мюзикла? Ну, не настолько уж я наивен и тщеславен. И опять же, где на это всё брать время и деньги?

Так что передал своему наставнику для ознакомления партитуры симфонии и незаконченного мюзикла с его развёрнутым синопсисом. На что профессор только хмыкнул и заявил, что «Карибская симфония» у него уже есть. Её год назад любезно предоставил Николай Николаевич Вилинский, когда договаривался о моей стажировке, а мюзикл не подходит, так как нет законченного либретто даже на русском языке. Ухватившись за эту оговорку, выяснил, что подойдут произведения и на русском языке, в том числе и песни.

Тут же написал в Одессу в Консерваторию, в Филармонию и Фляйшману. С одинаковой просьбой выслать мне партитуры моих песен. И получил ответ только от Вилинского и Фляйшмана. Филармония меня «продинамитила» не сочтя нужным ответить на мою просьбу. Николай Николаевич переслал мне около пятидесяти песен с нотами переписанными чьими-то трудолюбивыми руками, так как почерк хоть и был красивым, но явно не моим.

А вот Мендель меня удивил. Он прислал сборник моих песен, отпечатанный в Одесской типографии. И пусть тираж составлял только двадцать экземпляров, но в нём были все мои песни, что официально исполняла «Поющая Одесса», включая «жестокие романсы». Охренеть! Оказывается, за последние годы я «натворил» больше двухсот шедевров. И воспользовавшись моей просьбой Фляйшман таким образом «сохранил для потомков» наши «хиты». Ну да! Рукописи не горят, но их можно запретить… на время.

Вот этот сборник моего профессора удовлетворил полностью. И своим солидным «объёмом», и типографским исполнением, придававшим ему респектабельный вид. Сразу видно, что это не какой-то дешёвый «самопал», а добротное печатное издание на хорошей полиграфической основе. Не знаю, где Мендель достал такую дефицитную бумагу и во сколько ему обошлось издание моего сборника, но при встрече обязательно поблагодарю и возмещу все затраты. Фляйшман настоящий друг!

Моя «дипломная работа» фактически была готова ещё в прошлом году. Но сообщать об этом своему преподу, естественно, не счёл нужным. В середине мая, как и договаривались принёс Полю Дюка ́свои черновые наброски и синопсис к «Нотр-Дам». И вот тут-то мне пришлось изрядно попотеть, отстаивая саму идею постановки на сцене мюзикла по роману французского писателя. Профессор посчитал, что ничего нового по этому произведению создать уже просто невозможно.

Две оперы именитых композиторов уже поставлены на подмостках столичных театров во Франции и России. При этом, к Парижской опере «Эсмеральда» Луизы Бертен либретто любезно написал её друг и автор романа Виктор Гюго, а в Москве знаменитый русский композитор Александр Даргомыжский написал не только музыку к уже своей «Эсмеральде», но и сам сочинил к ней оригинальное либретто.

Балет с тем же названием не менее известного в музыкальном мире итальянского композитора Чезаре Пуньи с успехом прошёл вначале в Лондоне, а затем был перенесён на подмостки Большого театра в Санкт-Петербурге. И уже пять экранизаций романа по всему миру, по мнению моего профессора в достаточной мере раскрыли все стороны гениального произведения.

И не мне пытаться создать что-либо оригинальное по этой теме учитывая, что опыта таких постановок у меня естественно нет. Постановка Шоу в кабаре и дирижирование инструментальным оркестром в Одессе не в счёт, там совсем другая специфика режиссуры. Тем более, что кроме музыки претендую на хореографию и либретто к мюзиклу. Как говорится — «не по Сеньке шапка». Профессор просто не верит в мои силы и способности создать что-то стоящее, опасаясь моего позора и неизбежного «рикошета» по своему имиджу.

С большим трудом договариваюсь с профессором о том, что через две недели принесу ему готовую партитуру к первому акту спектакля, эскизы к костюмам и тексты к песням, а профессор приглашает комиссию из опытных преподавателей консерватории, чтоб экспертная оценка будущего «шедевра» не была субъективной. Но хорошо вижу, что сам профессор в мой успех не верит. Синопсис и черновые наброски его не впечатлили. Что ж, придётся «заходить с козырей». Либретто написано, партитура тоже давно готова, голос в порядке. Буду убеждать вокалом.

Мне, в общем-то, отступать некуда. Возможность поставить мюзикл на сцене театра консерватории даёт мне шанс не только заявить о себе как о композиторе, но и заинтересовать постановкой мюзикла театральных режиссёров. В идеале, конечно, мечтаю поставить мюзикл на сцене Гранд Опера́, для этого планирую пригласить на премьеру спектакля директора Парижской оперы мсье Жака Руше. Но это пока всего лишь просто мечты, а для начала надо прорваться через «отборочную комиссию», от решения которой и будет зависеть дальнейшая судьба мюзикла и время моего пребывания во Франции.

Понимая, что подготовка к спектаклю, репетиции и сама постановка потребует от меня напряжения всех сил, заранее начинаю «подстилать соломку». Ещё в середине марта обсудив эту тему с Луи, пришли к неутешительному выводу, что моя карьера в кабаре как шансонье и конферансье подходит к логическому завершению. Просто физически не смогу отдавать кабаре столько времени и сил, сколько потребно для нормальной работы этого увеселительного заведения. На своё место предлагаю нашу солистку Мишель.

Поначалу Лепле приходит в ужас от моего предложения. Чтоб «первое лицо» в кабаре было женщиной? Это немыслимо! Нигде в мире такого нет! Приходится напомнить о Жозефине Бейкер, что сама готовит и ставит свои номера. Пусть публика считает её всего лишь экстравагантной танцовщицей, но, по сути, она и хореограф, и режиссёр, и продюсер своих выступлений. А Мишель уже полгода является моей «правой рукой», активно участвует в «творческом процессе» и знает все мои задумки на год вперёд. Да и где сейчас взять подготовленного режиссёра для кабаре? В Париже такой только один и это я!

Луи хохочет над моими словами, но нехотя соглашается, что женщина-конферансье придаст выступлению определённую пикантность и привлечёт дополнительную публику, хотя бы для того «чтоб просто посмотреть и поржать». Уф! «Жениха» уговорили, остаётся уговорить «невесту». Мишель, услышав о новом контракте «от которого нельзя отказаться» поначалу впадает в панику и отказывается категорически.

Это только со стороны кажется, что работа конферансье «легка и беззаботна», на самом деле это тяжкий труд. Если конферансье к тому же и режиссёр спектакля, то труд тяжкий вдвойне. Пока кордебалет отдыхает за кулисами конферансье на сцене работает и непринуждённо «разогревает и подготавливает» публику к следующему номеру. Причём делать это надо деликатно, ненавязчиво и с долей здорового юмора. Иногда можно пошутить с публикой или перебросится парой фраз с постоянными клиентами, но так, чтоб не вызвать неприятия у остальных зрителей.

Пока танцует кордебалет или выступает дивертисмент конферансье опять же не отдыхает, но продолжает работу за кулисами решая массу мелких вопросов. От замены некстати порванной туфельки, до полноценной замены одного номера на другой. Причём делать это надо оперативно, не допуская больших пауз, в идеале вообще обходится без них. Мне в этом плане было проще, в случае необходимости мог сам выйти на сцену и спеть, или анекдот рассказать, а то и пошутить на злободневную тему.

У Мишель нет такого большого опыта выступлений перед публикой как у меня. Она танцовщица и в своей творческой жизни ей не приходилось выступать перед нэпманами, веселить в ресторанах подвыпивших курортников, которым начихать на твоё выступление, «лишь бы музыка играла громко» и вообще у неё нет опыта в разговорном жанре. Хотя музыкальный слух и довольно миленький голосок имеются. Ну так это понятно, не было бы слуха, она не стала бы танцовщицей, даже самой захудалой. Но она всё-таки «Прима», хотя теперь ей придётся не танцевать, а петь и разговаривать.

Вообще-то, на минуточку, это совсем другая профессия и замешательство девушки вполне понятно. Уйти из знакомого мира танца в неизвестность, да ещё стать «первооткрывательницей» в этом непростом жанре? Для этого нужен сильный характер и у Мишель он есть, а то, что страшно поначалу? Так не с завтрашнего же дня! Теперь остаётся только убедить публику, что «женщина тоже человек». И сначала приучить к мысли, что на сцене «умеют разговаривать» не только мужчины.

То, что женщины танцуют и поют всем давно известно и общепринято, но в разговорном жанре это пока нонсенс. И вот этот стереотип мы преодолевали в течение месяца. Вначале Мишель просто задерживалась после своего номера и «пыталась мне помогать» вести конферанс. Вызывая язвительный смех и колкие шутки в зале своей наивной неловкостью и моей наигранной строгостью к строптивой танцовщице. Естественно, всё это было тщательно срежиссировано и отрепетировано, но об этом публика поначалу даже не догадывалась и довольно ехидно воспринимала мою «соперницу».

Затем Мишель всё чаще стала появляться на сцене в роли моей «помощницы» и старательно пыталась меня копировать. Но это выходило так пародийно, что публика начала с восторгом воспринимать её появление на сцене, с удовольствием слушая и даже ожидая наши шутливые перепалки и мои колкие замечания к «добровольной помощнице». Костюм Мишель также постепенно трансформировался от обычного легкомысленного платья танцовщицы к более строгому.

И нам очень помогла Марлен Дитрих, впрочем, сама о том не ведая. Когда я впервые увидел фотографию голливудской дивы в брючном костюме на страницах журнала Vogue, а затем положил его перед Мишель, то услышал только одно слово:

— Когда? — и никакой паники в голосе, словно она уже ожидала от меня нечто подобное. Впрочем, так и оказалось, только Мишель ждала что я предложу ей фрак. Носить брючный костюм по нынешним временам для женщины довольно экстравагантный поступок. Почти на грани приличия, но вот фрак в кабаре, как сценический костюм для женщины, по мнению Мишель вполне допустим.

Спустя месяц наступает «момент истины» и мы стараемся обставить его как можно торжественнее. Люда спела свои романсы, но не уехала как обычно домой, а осталась в моём кабинете вместе с отцом, предвкушая выход на сцену новой ведущей и реакцию публики на её появление. Я хожу по сцене как бы в ожидании своей помощницы и угрожаю ей всеми небесными карами за «опоздание», вызывая сочувственный смех и язвительные реплики из зала. За нашим шутливым «противостоянием» в последнее время с интересом следит вся публика, гадая чем же оно всё-таки закончится.

Звучат фанфары кулисы расходятся, и владелец кабаре Луи Леплен, поддерживая актрису под руку, торжественно выводит её на сцену впервые в новом качестве. Я встречаю парочку посреди сцены и принимаю руку Мишель в свою. Придерживая за ладонь, веду взволнованную девушку к краю сцены и объявляю заинтригованной публике, давно ожидающей от нас чего-то подобного.

— Мадемуазель и мсье, дамы и господа! Прошу любить и жаловать — звезда «Жернис», несравненная Мишель Ренард!

Отступаю назад к Лепле, и в полной тишине замершего зала мы начинаем чуть слышно аплодировать новому концертмейстеру. Отныне Мишель официальный конферансье кабаре «Жернис» и «первое лицо» заведения. Естественно, я уже видел Мишель в новом сценическом костюме, и мы не один раз репетировали эту сцену, но сердце всё-таки предательски дрогнуло и замерло. Богиня!

Облегающий фрак из крепа глубокого чёрного цвета с лацканами из матового шёлка и белоснежным уголком платочка, выглядывающего из нагрудного кармашка. Высокая чёрная шёлковая шляпа-цилиндр, открытый пикейный жилет из белого шёлка в рубчик, белоснежная накрахмаленная блузка и такой же галстук-бабочка, рыжие вьющиеся волосы, выбивающиеся из-под шляпы и лёгкий макияж на лице. На руках белые лайковые перчатки, в руках элегантная чёрная тросточка с золочёным набалдашником, но главное — брюки!

Не «матросские шаровары», какие повсеместно рекламирует Коко Шанель, и не широкие бесформенные, скрывающие женскую фигуру как у Марлен Дитрих на снимках в журнале. А узкие, почти в обтяжку, но выгодно подчёркивающие изящные формы женского силуэта. А фигурка у Мишель такая, что просто глаз не оторвать. Жилет с глубоким V-образным вырезом так и притягивает мужские взгляды к высокой груди девушки, приподнятой за счёт бюстгальтера и специально подчёркнутой особым кроем блузки.

Приталенный фрак с высоко обрезанными передними полами выгодно обрисовывает тонкую талию и крутые бёдра девушки, прикрытые лишь высоким поясом брюк и подчёркнутые плавной линией обреза жилета. Брюки чуть-чуть не доходят до щиколоток, оставляя их открытыми. Вместе с «золотыми» босоножками на высоком тонком каблуке-шпильке это создаёт просто потрясающий эффект стройных женских ножек, растущих прямо «от ушей».

Всё публика в кабаре замирает, а присутствующие в зале дамы непроизвольно привстают, чтоб получше рассмотреть это чудо. Ну да, мало того, что брючные костюмы и женские фраки — это пока что ещё совсем редкая экзотика, так и шпилька в десять сантиметров — это вообще что-то из области фантастики. Когда я впервые нарисовал эскиз костюма, Мишель сразу указала на босоножки и заявила, что это очень красиво, но ходить в них будет невозможно.

Такой каблук сразу же сломается, а если не сломается, то подвернётся нога. Пришлось помучиться с заказом, но нашёл и токаря, выточившего металлические стержни-вставки в каблуки, и слесаря, изготовившего лёгкие стальные супинаторы для крепления шпилек и придания нужной формы босоножкам. А главное, договорился с мастером-модельером согласившемся принять столь необычный заказ. Оказывается, сейчас такую обувь никто не изготавливает, так как это считается невозможным.

Но мы заказали сразу пять комплектов. Во-первых, сценическая обувь должна быть сменной, во-вторых, она должна быть разнообразной и в-третьих… а вдруг и правда каблук сломается? Но деревянный каблук, обтянутый кожей и со стальной «спицей» внутри, ломаться не собирался, а чувство равновесия и профессиональная способность танцовщицы ходить на пуантах позволили ей легко освоить и «шпильки».

Уже через два дня Мишель вполне уверенно держалась на сцене, тем более что сцена была изготовлена из плотно подогнанных брусков, закрытых толстой фанерой и опасность застрять каблуком в щели, полностью отсутствовала. Конечно, Кан-Кан в таких босоножках не станцуешь, но это сейчас. В моём времени танцевали не менее «энергичные танцы», а шпильки были как бы не поболее десяти сантиметров.

Появление Мишель вызвало фурор, и публика совершенно не заметила нашего с Лепле «исчезновения». Мы с Луи просидели всё выступление в моём кабинете тщательно отслеживая реакцию зрителей на каждое появление девушки на сцене и остались вполне довольны. Публика приняла её доброжелательно и никакого негатива или возмущения на появление женщины-конферансье не последовало. Моя карьера шоумена в «Жернис» благополучно завершилась.

Насчёт моего партнёрства мы с Лепле договорились, что как только он уверенно «встанет на ноги», то сразу же выкупит «мою долю». Я его не тороплю, деньги у меня пока есть и «семеро по лавкам» дома не сидят. В случае необходимости Луи может звонить мне в любое время, помогу чем смогу, всё-таки не чужие. Вторая солистка Микки становится «Примой», а Мишель в последнее время и так была моей «правой рукой», что позволяет ей безболезненно занять моё место режиссёра-постановщика.

Значительная прибавка к жалованию примирила её с возросшей ответственностью и нагрузками. Конечно, тысячу франков в день Луи девушке не предложил, но сто пятьдесят франков — это такая сумма, о которой во Франции мужчины в это время могут только мечтать. Жанет со вздохом облегчения занимает свою, теперь уже постоянную должность штатного пианиста. На разборе после окончания Шоу-программы тепло прощаюсь с кордебалетом и желаю всем творческих успехов.

На прощание обнимаемся с Луи и хлопаем друг друга по плечам. После чего неспеша переодеваюсь и под завистливыми взглядами наших «птичек» демонстративно под ручку уходим с Мишель на её квартиру. Благо она находится в этом же доме и рабочие отношения нас больше не связывают. А что? Жить-то хочется, и жить хочется регулярно, теперь вот есть с кем. Не думаю, что наши отношения продлятся долго, для Мишель наша связь скорее «подтверждение статуса», чем романтическое увлечение, но пока нас обоих это устраивает.

На прошлой неделе звонил Джейкоб и сердечно благодарил за «инсайд по золотой конфискации» в штатах. По его словам, брокерская компания не только не получила финансовых убытков, но сумела на этом неплохо заработать. А сам Вонтобель в среде швейцарских финансистов неожиданно приобрёл репутацию финансового «провидца» и его рейтинг как удачливого брокера резко скакнул вверх, что привело в компанию новых денежных клиентов.

Его лёгкую обеспокоенность тем, что теперь он по всей видимости «должен Советам» и опасение, что его могут втянуть в какую-нибудь неприятную историю, я с лёгкостью развеял. Объяснив «инсайд» своей частной инициативой и уверив, что в Союзе даже не подозревают о существовании такой конторы в Цюрихе. Впрочем, об инсайде и в Швейцарии никто не заикнулся. Слишком уж неожиданным это оказалось для всего финансового мира и заподозрить, что кто-то мог об этом знать заранее кроме узкого круга посвящённых, никому и в голову не пришло. Заодно информирую Вонтобеля о том, что Рейхсканцлер Германии готовит новую пакость финансистам.

Несмотря на все его пафосные речи и заверения о том, что Германия выплатит все свои долги исполнив финансовые обязательства по Версальскому договору, платить ей в общем-то уже нечем. В ближайшее время надо ожидать нового закона, ограничивающего валютные перечисления из страны. По моему предварительному прогнозу кредиторы потеряют от четверти до половины своих вложений. Но это только мои предположения и лучше их проверить по своим каналам. На нервозное возбуждение своего поверенного отвечаю, что это информация опять-таки моя частная инициатива и к Советскому Союзу отношения не имеет.

Джейкоб успокаивается и обещает в случае подтверждения прогноза отблагодарить меня лично. Приятно, конечно, а вот в полпредстве мне даже «спасибо» не сказали. Естественно, что мои предположения по Германии, как и предыдущий прогноз по «золотой конфискации» наверняка в Союз ушли, как и мои тетрадки. Розенберг не настолько беспечен, чтоб не доложить о такой информации «наверх», но как там отнеслись к этому понятия не имею. Медаль не дали, но и в Союз «на ковёр» не отозвали, значит ставлю себе виртуальный плюсик. Где-то далеко от Парижа в моём досье появилась новая запись и надеюсь, что она положительная.

Концерты в полпредстве, посвящённые дню рождения Ленина и Первомаю прошли успешно, но скромно. «Девочек на подтанцовке» конечно же не было, хотя и намекал Марселю Израилевичу, что в честь первого мая можно было бы «и потанцевать». Это же не торжественный концерт в честь дня рождения Вождя Революции, но наткнулся на такой бешеный взгляд дипломата, что решил благоразумно заткнуться и больше на эту тему не вякать. Позже Саша «по секрету» мне поведал, что на Розенберга после восьмого марта столько кляуз «настрочили», что в посольстве все были уверены в его скором отзыве в Союз.

Спасло моего куратора только то, что Довгалевский угодил в больницу, а сам Розенберг уже плотно увяз в дипломатических интригах СССР против «пакта четырёх». Советский Союз категорически не устраивает создание альянса из Германии, Франции, Италии и Великобритании. «Оголять» такой важный участок «дипломатического фронта» и присылать новых «полномочных» или «временных» было бы крайне неразумно. Тешу себя мыслью, что и мои тетрадки вкупе с «прогнозом» тоже сыграли свою положительную роль. Всё-таки Марсель Израилевич умный и толковый руководитель… и расчётливый к тому же.

«Девочек» мне запретил, но использовать в концерте оркестр кабаре дозволил. Но, конечно же, опять за мой счёт. Благо что Луи отнёсся к моей просьбе с пониманием и небольшую «подработку» своим оркестрантам разрешил. Но что-то у меня язык даже не повернулся затребовать оплату с полпредства за «Шоу», уже зная как «влетело» его руководителю за «пошлую вакханалию» устроенную в честь восьмого марта.

И как только злые языки не отсохли от того яда и помоев, что они вылили на моего «заказчика». И меня не забыли, в красках расписывая «жестокие романсы» в моём исполнении и «запрещённые танцы с визжащими девицами из кабаре». Отдельно прошлись по Филипу и Микки описывая их «страстный и непристойный танец», в котором они «разве что не совокуплялись на сцене прилюдно».

Мдя… Вот откуда в людях столько зависти и злобы? Меня чуть на истерический смех не пробило, когда узнал об этих кляузах. Интересно, что бы написали «доброжелатели» о «разнузданной парочке» исполнявшей танго, если б узнали, что этот «похотливый самец» на самом деле нежная и ранимая «девочка», а «развратная обольстительница мужчин» вне сцены активная лесбиянка? И какое кому дело до того, что сарафанчики на девушках, исполнявших «русский хоровод в кокошниках» с такими «неприличными разрезами в самых нескромных местах», что трусики видно, когда они танцуют?

Я что, театральный реквизит ради одного выступления должен был заштопать, а затем вновь распарывать? А как иначе танцовщица «гранд жете ан турнан» исполнит или Кан-Кан станцует? Без таких глубоких разрезов в сарафанчике и ножку-то вверх не поднять не то, что шпагат в прыжке выполнить. Ну и «визгов-то» было всего один раз и тот понарошку. Это когда Мишель в финале танца маленьких лебедей с прыжка села на продольный шпагат. Ну не удержалась девушка, бывает. Так это у неё на уровне рефлекса на репетициях закреплено. Вот кто знает, может она себе что-нибудь «там» порвала или повредила во время исполнения, вот и взвизгнула. Сами попробуйте так на шпагат сесть, а потом уж и кляузы строчите.

Но слава богу, надеюсь, что все мои концерты в полпредстве всё-таки скоро закончатся. Если мюзикл получит «добро» в Консерватории мне будет уже не до «сторонних» выступлений. Только сейчас начинаю осознавать, какой груз на себя взваливаю. С утра до вечера дома репетирую все вокальные партии, но это как раз не сложно. А вот что делать с дирижированием? Никому не хочу отдавать премьеру, да и как-то странно будет выглядеть, если композитор не сможет управлять оркестром во время исполнения собственного произведения.

Но одно дело, когда это «камерный» оркестр каким по сути и был оркестр «Поющей Одессы», и совсем другое, когда это «настоящий» симфонический. Да у меня для него даже не для всех инструментов партии расписаны! Ну да, в Одессе и Париже ходил конечно и в оперу, и в музыкальный театр. Но как зритель, а не насчёт «посмотреть, как дирижёр палочкой машет». И своим-то ансамблем дирижировал скорее «словесно», а не «рукой водил». Надеюсь, что меня сразу за дирижёрский пульт не поставят, но готовиться к этому надо. И, кажется, уже знаю к кому мне следует обратиться.

Во вторник шестнадцатого мая в полдевятого утра припарковываю свой байк возле входа в Театр Елисейских Полей. По случаю солнечной и неожиданно жаркой для мая погоды, где-то около двадцати градусов тепла, сменил тёплый зимний реглан на лёгкую кожаную куртку, а вязаный свитер на мамину футболку. На самом деле до Елисейских Полей ещё больше километра пешего хода, но название театра давно прижилось хоть он имеет совершенно другой адрес, но мне это как-то безразлично. Важно другое, через полчаса в здании театра у меня назначена встреча с Пьером Монтё, главным дирижёром Парижского Симфонического Оркестра.

Оркестр созданный пять лет назад сегодня из-за экономического кризиса в стране переживает не самые лучшие времена. Материальная подпитка от муниципалитета скорее чисто символическая. Сам дирижёр, чтоб хоть как-то материально поддержать своих музыкантов, ещё год назад основал платную школу дирижёров и берётся за любые музыкальные постановки, лишь бы нашлись меценаты и деньги для музыкантов. Накануне днём совершенно случайно в газете наткнулся на его объявление о приёме на курсы для обучения дирижёрскому искусству.

Это уж потом в телефонном разговоре выяснились некоторые для меня интересные подробности. Из-за которых почти всю ночь проворочался в кровати обдумывая свои перспективы на мюзикл. Как бы мне того ни хотелось, но Гранд Опера́ — пока не мой уровень. С моим «свиным рылом» в этот «калашный ряд» и соваться не стоит. А вот оркестр консерватории уже меня самого не устраивает. Не смогут студенты, пусть все они там будут «вундеркиндами», исполнить такое произведение на должном уровне. А провал премьеры мне категорически противопоказан. Нужны крепкие профессионалы своего дела, желательно «с опытом работы».

Но где столько профессионалов набрать? В нормальный симфонический оркестр по-хорошему надо минимум полсотни музыкантов, а лучше восемьдесят-сто. Но тут уж всё в дирижёра упирается, сможет ли он, а в данном конкретном случае именно я, дирижировать таким большим коллективом? В телефонном разговоре Пьер сообщил, что на сегодняшний день в его оркестре пятьдесят один исполнитель, но в случае необходимости он легко отзовёт своих музыкантов с их «шабашек» и тогда оркестр вернётся к своему обычному составу в восемьдесят музыкантов.

Чтоб заинтересовать Консерваторию, массовку «на подтанцовку» желательно набирать в танцевальной студии, как и певцов искать среди студентов вокального отделения. Можно и десяток самых одарённых музыкантов привлечь. Для студентов получится хорошая практика выступления с настоящим оркестром, заодно и рейтинг «Альма-Матер» приподнимется, что мне тоже в плюс зачтётся. В случае успеха, в котором я не сомневаюсь, Парижский симфонический оркестр может и на гастроли выехать. Если брать вокалистов, «подтанцовку» и музыкантов с последнего курса, им это за практику зачтут и отпустят без вопросов. Всем хорошо… мне плохо.

Где брать деньги на аренду зала и репетиции музыкантов с актёрами? Моего оставшегося счёта в банке надолго не хватит. Репетиции займут минимум месяц-полтора, а то и все два и всё это время надо будет платить зарплату. Оформление спектакля тоже денег стоит. Где б теперь ещё найти хорошего художника способного воплотить мой замысел так как этого хочу я, а не его творческая натура. Короче, тут без меценатов не обойдёшься. И вдруг что-то щёлкает в моей уставшей головушке и на лице расплывается довольная ухмылка. Вонтобель! Вот ты и попался… с этой мыслью наконец-то проваливаюсь в долгожданный сон.

Мсье Пьер Бенджамин Монтё при личной встрече показался мне довольно приятным пожилым человеком и этаким «живчиком», чем-то напоминающего мультяшного «Карлсона» из моего прошлого. Такой же невысокий «в меру упитанный мужчина в полном расцвете сил» со смешинкой в заинтересованном взгляде. Кучерявые тёмные волосы, густые волнистые усы, чуть выпуклые большие карие глаза и характерная мягкая картавость не оставляют сомнений в его национальности. Увидев его впервые, я чуть не расхохотался, но всё-таки сумел удержаться чтоб не обидеть моего визави.

Да что ж такое-то? Почти все люди, с которыми в последнее время меня сталкивает провидение и которые чем-то для меня важны обязательно имеют еврейские корни. Пожалуй, один Лепле как-то выпадает из этого ряда, надо бы попытать его насчёт родословных бабушек-дедушек, возможно и там затесались подобные дальние родственники. Но мне это в плюс. Как вести переговоры с такими людьми мне давно известно, а какой-либо неприязни или неприятия они у меня не вызывают. Люди как люди, со своими «тараканами» в голове, в общем-то не злые, скорее «себе на уме».

Монтё ждёт от меня «предложение», которым пообещал его заинтересовать, и я его не разочаровываю. Меня волнует в какую сумму мне выльется «аренда» его симфонического оркестра и сколько времени потребуется чтоб разучить «этот опус». С этими словами вручаю ему партитуру мюзикла. И пока маэстро изучает нотную запись, присаживаюсь на стул и прикидываю свои следующие действия.

То, что с Вонтобеля просто так денег не получить, это и ежу понятно. Снимать деньги с «золотого депозита» очень уж не хочется, но видимо всё-таки придётся. Вопрос как их «залегендировать» для меня тоже не стоит. Но сможет ли такой финт провернуть Джейкоб? Деньги должны поступить на мой счёт именно как «помощь мецената». Оформлять их в виде «предоплаты заказа» на мюзикл ни в коем случае нельзя. Во-первых, не стоит даже гипотетически передавать или продавать права на него постороннему человеку, во-вторых, просто не имею на это права. После первого исполнения он автоматически станет собственностью Советского Союза.

Закон об авторском праве в СССР распространяется далеко за его пределы. И к денежным утечкам «в чужие карманы» моё отечество относится крайне щепетильно и ревниво, пусть это будут даже карманы автора. Чиновники сами посчитают мои заработанные денежки и решат сколько можно отсыпать автору от щедрот своих, а сколько осядет в надёжных «государственных закромах». Но это дома, за рубежом условия несколько другие, но интересы государства игнорировать всё равно не получится.

Так что и тут надо «соломки подостлать», чтоб не нарваться на неудовольствие моего куратора, а следовательно предстоящий визит в полпредство откладывать на долгий срок не стоит. Там ещё никто «ни сном ни духом» не в курсе изменений моего текущего статуса и моих ближайших планов. Пора бы и в известность поставить «причастных», чтоб не огрести себе неприятностей на ровном месте. Монтё наконец-то отрывается от партитуры и смотрит на меня как-то задумчиво.

— Это Ваше произведение? — в его голосе слышится некоторая толика сомнения.

— Да! Вас что-то смущает?

— Нет, что Вы! Просто как-то немного неожиданно… В столь юном возрасте и такое сложное сочинение? Честно говоря, я даже в растерянности. Несомненно, это вызовет фурор в музыкальном мире. Не могли бы Вы немного о себе рассказать? Я не сомневаюсь в Вашем авторстве, потому что даже чего-то подобного ранее не встречал. Но о Вас я тоже раньше ничего не слышал. И раз нам предстоит совместная работа хотелось бы познакомится немного ближе. Вы не против?

Что ж, сомнения маэстро понятны, чего-то подобного и ожидал. Вдруг откуда ни возьмись, как чёрт из коробочки, выпрыгивает неизвестный молодой композитор и размахивает партитурой шедевра. Тут поневоле засомневаешься… Пришлось поудобнее усесться на стуле и на полчаса удариться в воспоминания. Хм, а не пора ли дневник заводить? Глядишь и пригодится, когда за мемуары засяду. С такими людьми общаюсь, что сам себе не верю, а уж потомки-то как всё извратят!

После непродолжительных переговоров, устный предварительный «протокол о намереньях» мы с Монтё заключили. Первоначальная сумма «аренды» оркестра упала вдвое, когда мы договорились о том, что после премьеры, на которой дирижировать буду я, оркестр вновь перейдёт под управление Маэстро. И кроме полагающегося мне гонорара за концерты, как автору произведения и «небольшого роялти» моему государству, весь доход за исключением налогов останется оркестру.

Но! Сумму «роялти» надо будет уточнить в посольстве и какой она будет я понятия не имею. Кроме того, у оркестра не будет исключительного права на исполнение мюзикла. Возможно, а скорее всего так и будет, со временем у них появятся конкуренты так что если они хотят заработать, то пусть шевелятся и успевают снять сливки, где только смогут. Так что гастролями на первые год-два года оркестр будет обеспечен, но об артистах тоже стоит позаботится и не обижать их. Без них мюзикл будет обречён. Только музыка и вокал в тандеме могут принести доход. Об этом забывать не стоит и экономить на этом не следует.

Сама «аренда» оркестра на период репетиций мне обойдётся в четыре тысячи франков в день. Но после премьеры часть дохода от выступлений пойдёт на возврат потраченной суммы до полного её погашения. Монтё хоть и кривится от этого пункта, но признает его справедливым. По факту я буду оплачивать репетиции оркестра, в которых в первую очередь заинтересованы сами музыканты. Небольшой аванс в сто тысяч французских франков будет мною перечислен на счёт оркестра в первый день репетиции. Точная дата которой будет известна через десять дней. Ждём решение «комиссии» консерватории, после чего заключаем уже официальный договор.

Вновь звоню Вонтобелю, чтоб обрадовать его «добровольно-принудительным» меценатством. Узнав какая мне потребуется сумма, Джейкоб приходит в некоторое замешательство.

— Мишель, ты точно уверен в успехе своей оперы? В случае провала постановки деньги уже не вернёшь, тебе это надо? — вот блин! Немец, а торгуется со мной за мои же деньги как самый натуральный жид.

— Гер Вонтобель, если бы я не был уверен в успехе, я бы Вам не позвонил! Меня больше всего интересует сможете ли вы вывести с моего депозита восемьдесят две тысячи швейцарских франков и перевести их на мой счёт в «SG» в качестве мецената с целью поддержки моего проекта? Сами понимаете мою ситуацию. Всё должно быть легально и прозрачно, чтоб французские фискальные органы ко мне не имели претензий, как и моё государство. — терпеливо жду ответа от примолкшего Джейкоба.

— Мсье Лапин, это конечно возможно, но на Вашем месте я всё-таки предпочёл бы спонсорскую помощь. Если Вы так уверены в своём успехе, то в случае со спонсорством мы без излишней волокиты вернём часть денег на Ваш счёт. Если же это будет безвозмездная помощь мецената, изъять часть прибыли станет невозможно. Вы хотите её просто подарить Французскому правительству в виде налогов?

— Или Ваше государство изымет их у Вас, как нажитое незаконной предпринимательской деятельностью? Извините что так косноязычно выражаюсь, но мы только недавно начали изучать ваши финансовые законы и ещё не совсем до конца понимаем их сущность. Очень уж всё у Вас в государстве запутано с налогами.

Вот чёрт! Я же сам с Монтё договорился о возврате средств, потраченных на репетиции, а о разнице в спонсорской и меценатской помощи совсем запамятовал. Экономист хренов!

— О! Гер Вонтобель, спасибо за подсказку, конечно же лучше перечисление переводить как помощь от спонсора, и чем спонсор окажется «прижимистей», тем для меня лучше! — с облегчением перевожу дух. На ровном месте больше четырёхсот тысяч французских франков чуть в унитаз не спустил!

Вонтобель довольно хохочет. Утёр нос молодому! Нет ещё у этого мальчишки такого богатого опыта, как у прожжённого финансиста, хотя голова светлая и разумная. Ничего, со временем мальчик поумнеет!

— Мишель, счёт в банке сам не открывай, это будет выглядеть подозрительно для фискалов. Попроси кого-нибудь из своих знакомых, имеющих опыт в подобных делах, чтоб они открыли благотворительный вклад на твоё имя. Номер сообщишь мне и по мере необходимости мы станем продавать твоё золото и перечислять траншами на этот счёт. Так что не волнуйся, деньги на постановку у тебя будут в полном объёме. Но не забудь пригласить меня с братом на премьеру своей оперы, давно уж обещаешь, а всё никак не сподобишься. На этот раз не отвертишься, хочу сам убедиться в том, насколько ты хороший музыкант!

Уф! Ещё одна гора с плеч свалилась, теперь пора в полпредство.

Встреча в полпредстве началась буднично и с традиционного чаепития с печеньем. Передал очередные письма для мамы и для Менделя. Маме вновь расписал как я здесь хорошо живу, естественно, без всяких «ненужных» подробностей. О своей работе в кабаре не писал ей ни разу, от этой новости моя мама точно была бы не в восторге. Зачем расстраивать дорогого мне человека? В самом начале как-то написал, что нашёл хорошую подработку пианистом в ресторане и теперь «сыт, пьян и нос в табаке», за что и получил от мамы по полной программе. Представляю, что бы она мне написала, если бы узнала, что я работаю в кабаре.

И вообще, о моей личной жизни ей знать ни к чему, но вот о консерватории, своих занятиях и бытовых условиях каждый раз пишу подробно. Маму очень беспокоит хорошо ли я кушаю и тепло ли одеваюсь, у неё какой-то пунктик насчёт моего питания и здоровья. Мне мама пишет регулярно, два раза в месяц получаю от неё подробные отчёты о том, что нового произошло в Одессе и как идут дела у наших общих знакомых.

Но вот о голоде она не пишет совсем. Наверное боится, что начну волноваться и наделаю глупостей. Даже хотела отказаться от моей помощи, что ежемесячно пересылаю ей через посольство, но это оказалось не так-то просто, курьеры назад «корреспонденцию» не берут. Для меня две тысячи французских франков деньги небольшие, но в Союзе это довольно крупная сумма, больше полутора сотен рублей. Если бы пересылал через банк, то неизвестно ещё сколько бы до мамы дошло.

Вполне могли бы и «зажилить» часть денежных переводов, читал о таком в своём прошлом, да и лишний интерес «компетентных органов» мне ни к чему. А «посольские» деньги маме доставляют курьером, благо в Одессе есть консульский отдел и с передачей моих перечислений, конвертированных в рубли по курсу госбанка, проблем не возникает. Всё-таки хорошо иметь знакомство в «таких кругах». Да и маме лишний «плюсик в карму» от соседей не помешает.

Менделю в письме передаю новые тексты и ноты к песням написанных «в эмиграции». От него письма получаю очень редко, да оно и понятно, мы же не родственники, хотя и хорошие друзья. Из них узнаю об очередных новшествах и веяньях в официальной музыкальной политике. Пишет он осторожно, да мне и так понятно, что «гайки продолжают закручивать». Но некоторые мои новые песни в репертуар включить удаётся. Всё-таки я «советский композитор» и у меня с «Поющей Одессой» в лице Фляйшмана приоритетный контракт на все мои новые песни.

Но вот чай попили, письма передал, последние новости обсудили и пора приступать к непростому разговору, а то, что он будет именно таким, даже не сомневаюсь, или своего «куратора» не знаю? За прошедший год уже успел неплохо изучить непростой характер этого дипломата со всеми его нюансами и тонкостями. Даже иногда пытаюсь незаметно пользоваться этим знанием себе на пользу.

— Как это концертов больше не будет? Да у нас график на твои выступления до конца года расписан и уже утверждён! Люди концертов ждут, они тут от Родины оторваны, а ты снова фордыбачишь? Опять анархией занимаешься? Да что ж ты за человек-то такой!

Вот чисто по-человечески мне Марселя Израилевича жалко. Глаза ввалились, мешки под глазами и цвет лица какой-то нездоровый, не дай бог ещё и он заболеет. Хрен знает кого пришлют на его место, а то мне и небо с овчинку покажется. Хоть бы помощника какого завалящего с «большой земли» прислали бы. Так-то они с Довгалевским дружно в пару справлялись хорошо, но один Розенберг явно зашивается, это мне и невооружённым глазом видно.

— Так просто физически не смогу! Я же Вам ещё в прошлый раз говорил, что сажусь оперетту писать, у меня выпускной спектакль на носу. Это Вам не песенку спеть, это полноценное театральное представление! Вы хоть представляете себе, какой там объём и сколько работы? Музыканты, хореография, вокальные партии… а ещё художника где-то искать надо. А деньги на это откуда взять? Кстати, вот смета на спектакль, чем мне полпредство помочь сможет? Мне сейчас каждый франк в кассу пойдёт. Ужас сколько и чего надо!

Розенберг не глядя берёт листок с расчётами сметы и продолжает меня «воспитывать»:

— На песенки в кабаре у тебя время находится, а как для родного государства выступить так тебе двух часов в месяц жалко? Совсем ты Миша тут обуржуазился, пора тебе на Родину возвращаться, пока развратная и разгульная жизнь тебя окончательно не сгубила! — тут его взгляд утыкается в расчёты сметы, брови ползут вверх, и он переводит на меня ошарашенный взгляд.

— Эт-то что такое? Миша, ты что, совсем сбрендил в своём кабаке? Какие такие четыреста пятьдесят тысяч франков? Ты шо, больной на всю голову, что столько нулей нарисовал? Ты случаем с мотоцикла на днях не падал? Головой об дорогу не стукался? Может Вы там своё кабаре в карты проиграли, и ты дела так поправить решил? Мальчишка! Да я тебя завтра же в Одессу первым пароходом отправлю! Ты где такие цифры писать научился?

Вот орёт-то! Аж заслушаться можно! Больной-больной, а вскочил и руками машет как здоровый! Как бы в ухо мне ни зарядил по запарке, на всякий случай отсаживаюсь подальше. Один такой возбуждённый кадр и через стол умудрился мне в скулу засветить, до сих пор забыть его не могу и «добрым незлобивым словом» иной раз вспоминаю. Может он там заикой от моих поминаний станет. Всё мне радость какая-никакая.

— Марсель Израилевич, нельзя мне сейчас на Родину, у меня премьера на носу! Вы хоть понимаете, какие деньги в казну государства пойдут? Это же валюта! Нельзя всё взять и просто похерить, я уже год к этому иду! И кабаре Вы мне зря вспоминаете, я уже больше месяца как из заведения уволился. Нет у меня время на досужие развлечения. Жалко, конечно, терять такой заработок, но что поделать, весь в работе с утра до ночи. Меня сюда не развлекаться направили, а учиться. А филармония ещё и как на музыканта на меня надеется. Никак нельзя мне не оправдать такого высокого доверия!

— Но деньги на постановку мне действительно очень необходимы. Иначе весь мой труд насмарку пойдёт, а где их взять ума не приложу, хоть на паперть иди с протянутой рукой, но там и за всю жизнь столько не насобирать. Так поможете мне или как?

— Миша! Ты хоть соображаешь сколько ты просишь? И на что? На то чтоб своё честолюбие потешить? Государство сейчас каждую копеечку считает, а ты чуть ли не пол миллиона франков предлагаешь взять и на ветер выбросить? Даже и не мечтай! Если и поможем, так тысяч пять-десять выделим, на большее даже не рассчитывай. Ишь что удумал, французов опереттой удивить! Да они этих опереток насмотрелись до отрыжки!

— Их уже тошнит от них так же, как меня от их одеколона! Иди Миша, и с глупостями ко мне больше не приходи, а за отказ от концертов с тебя в Филармонии ещё спросят, это я тебе обещаю! — вижу, что Розенберг действительно расстроен, видимо мой отказ от выступлений нарушает какие-то его планы, но и пойти на попятную тоже не могу. Нет у меня времени на эти концерты.

— Марсель Израилевич, деньги на постановку я всё равно найду. Только боюсь, что Вам не очень понравится, где я возьму их. И не говорите потом, что к Вам я не обращался. Лучше сделайте запрос в Москву, может там смогут хоть чем-нибудь мне помочь. Речь идёт не только о моей репутации как композитора, но и о музыкальном престиже наше Родины! Вы представляете какой это будет грандиозный успех, если оперетта советского композитора завоюет признание на родине автора произведения? И как это поможет в укреплении международных отношений между СССР и Францией?

Замираю в ожидании ответа и гадаю, «клюнет» Розенберг на мою подсказку, или не заметит её? То, что такую сумму в полпредстве мне не выделят даже не сомневаюсь. В том что в Москву Марсель Израилевич о моих «хотелках» обязательно сообщит тоже уверен, как и в том, что Москва ответит: — «Денег нет, но Вы держитесь!» © Или вообще промолчит, похохотав над наивным простачком. Но мой куратор на мой намёк «клюёт» и мысленно вздыхаю с облегчением.

— Всё Миша! Иди и не мешай работать, я без твоих подсказок разберусь, что и как мне сделать лучше. А деньги на постановку… деньги ищи сам, я не против. Можешь даже к своим швейцарским банкирам обратиться, говорят они любят помогать «молодым дарованиям». — в голосе Розенберга звучит неприкрытый сарказм, он ни на минуту не сомневается, что денег с «банкиров» я не получу ни копейки. — Но вот обращаться за помощью к белоэмигрантскому отребью я тебе запрещаю категорически!

— Ну да, так они и разбежались мне помогать! Да я сам от них ни копейки не возьму!

Моё возмущение не наиграно, действительно ничего хорошего от такого обращения не жду. Замираю в раздумье. Просто так денег мне, конечно, никто не даст, но вот насчёт благотворительного фонда идея Вонтобеля здравая. К кому обратиться? К Лепле? Мой компаньон человек, конечно, надёжный, но вот репутация содержателя кабаре как-то не вяжется с основателем благотворительного фонда. А что, если обратиться к Лопато? Илья Аронович человек надёжный, с хорошей репутацией и связями. Да и мы знакомы уже не первый день. Кое-что интересное он мне о своей жизни рассказывал. Попробовать что ли?

— Марсель Израилевич, а как вы относитесь к тому, если я попрошу денег у Лопато Ильи Ароновича?

— Миша! Да ты охренел? Я ж тебе русским языком сказал, чтоб никаких связей с белой эмиграцией! Ты что, плохо слышишь?

— Угу. «Никаких связей», а у кого мне тогда деньги брать? Вы же не даёте! Между прочим, Илья Аронович, проживая в Харбине, во время голода в двадцатом году на свои средства закупил муку с крупой и безвозмездно отправил два эшелона в Россию. Два эшелона, а не два мешка! Один в Петроград, второй в Москву. И ничего, приняли и спасибо сказали несмотря на то, что он эмигрант. Да и какой он эмигрант, если всю свою жизнь в Харбине прожил? К тому же он промышленник, а не военный, наверное, к нему и надо обращаться!

— И что? Думаешь, что раз ты с его дочкой шашни крутишь, так табачный король в благодарность тебе мешок франков отсыплет? Да он тебе плетей пропишет, а не франков! Удивляюсь как ты-то до сих пор ещё жив-здоров при таком папаше твоей пассии. Вон, твой дружок Вертинский уже в Германию смотался от греха подальше. Говорят, что купчина этого певца со своей дочуркой в номерах возле вашего кабаре застукал и это почему-то его очень расстроило.

Ох и не понравился мне этот скабрёзный смешок Розенберга. Так бы и врезал в эту ухмыляющуюся рожу! Стоп! Хм… Я что, ревную? Так сразу же для себя решил, что с Людой никаких отношений у меня не будет. Хорошая девочка, не хотелось ей жизнь портить. Но и без меня нашёлся прохиндей, который её испортил. Ну козёл! Попадёшься ты мне, изуродую нахрен… Как бог черепаху! Видимо буря чувств отразившаяся на моём лице Розенбергом была замечена, и он истолковал её правильно.

— Миша, ты извини меня за этот смех. Неправильно это, надсмехаться над чужими чувствами, но и сам пойми. Будущего у вас с Людмилой всё равно бы не было. Ты в Советский Союз вернёшься, я в этом даже не сомневаюсь, но ей там не место. Ты парень умный, газеты читаешь и понимаешь, что ничего хорошего её там не ждёт. Она привыкла к этой беспечной и обеспеченной жизни и представить её в Советском Союзе я просто не могу. Она там выжить не сможет. Увянет и угаснет.

— А насчёт сбора денег на твою оперетту от меценатов? Я немного слышал о той истории с вагонами продовольствия от какого-то купца, но не знал, что этот человек живёт здесь, в Париже. Что ж, может он действительно чем-нибудь тебе поможет, но сомневаюсь, что даст столько сколько тебе требуется, но попробуй. Я возражать не стану. Ну и полпредство тебе сколько-нибудь выделит. Мы тоже заинтересованы в твоём успехе. Зря ты о нас плохое подумал, но тут не я решать буду. Уж извини! — Розенберг виновато разводит руками и на этом мы заканчиваем наш разговор.

К Лопато приезжаю уже под вечер. Сегодня вторник, а не четверг и визит выходит неурочным, но надеюсь меня примут. Ждать ещё два дня у меня просто терпежа не хватит, и так всё «на тоненького». Пока что одни только устные договорённости, а действенной конкретики нет. Хочется уже какой-нибудь определённости, но очень опасаюсь, что переговоры с Ильёй Ароновичем могут окончиться ничем. Фиг знает, о чём сейчас думает отец Людмилы, может он вообще меня не примет, посчитав косвенно виновным в грехопадении своей дочери. Обещал ведь ему…

Но меня принимают, и прислуга проводит в гостиную, где вижу Людмилу. Правда в ответ на моё приветствие она вспыхивает румянцем и порывисто встав с дивана молча выходит из комнаты. Илья Аронович только обречённо машет ей в след рукой и приглашает меня присесть. Как-то он сдал в последнее время, а вроде бы и шестидесяти лет ещё нет. Видимо слишком близко к сердцу принял несчастье любимицы. А как ещё для отца можно назвать связь восемнадцатилетней дочери с женатым мужчиной, которому давно перевалило за сорок лет? Только несчастье и никак иначе.

Некоторое время мы сидим молча и думаем каждый о своём. Наконец Илья Аронович тушит папироску в пепельнице и тут же прикуривает следующую. Прокашлявшись и разогнав рукой дым от табака, он вопросительно на меня смотрит. И как только курит такие крепкие папиросы? Там же такой ядрёный табак, что даже у меня глаза режет, хоть и сижу на другом краю стола. Но пахнет приятно, явно какой-то хороший сорт хотя в них не разбираюсь. Никогда не курил и начинать не собираюсь.

— Миша, у тебя ко мне какое-то дело, или так просто зашёл полюбопытствовать? Наверное, уже знаешь, что учудила моя Люся? Только не говори, что не слышал. Об этом, наверное, уже во всём Париже судачат. Косточки мне перемывают. Вот, не уследил на старости лет! — в голосе этого враз постаревшего человека слышится горечь и сожаление. — И что мне теперь делать? Как с этим жить-то?

— И знаешь, что самое обидное? Я ведь к нему поначалу как к порядочному человеку отнёсся. С уважением. Можно даже сказать с почитанием его таланта. А он? Подлец! И молчал ведь что женат, и жена ему развода не даёт. Ну если воспылал ты страстью, так приди ко мне, как к отцу предмета обожания. Неужто мы, два взрослых мужчины не нашли бы способа как решить эту проблему?

— Так нет, крадучись втёрся в доверие, меня обманул, Люсю соблазнил и думал, что на этом всё просто так и закончится? Хорошо, что нашлись добрые люди и открыли мне глаза на низость этого человека. А когда всё вскрылось, так закрутился как уж на сковородке. Клятвы давал, что сам всё решит, развод от жены получит и Люсеньке предложение сделает как порядочный человек… А сам в Германию сбежал! Ничего, пока я жив ему теперь нигде покоя не будет, так и пробегает всю оставшуюся жизнь! — Илья Аронович вновь закашлялся и с отвращением затушил папироску в пепельнице полной окурков.

— Что пришёл-то? Совсем я тебя заговорил по-стариковски, но вижу, что у тебя какая-то нужда имеется и ты что-то сказать хочешь? — в глазах моего собеседника проснулся интерес и он поудобнее уселся на стуле.

— Да тут такое дело… — немного заминаюсь, не зная с чего начать, но затем махнув рукой на политесы начинаю рассказывать о своих проблемах с постановкой мюзикла. Илья Аронович слушает с нескрываемым интересом, иногда кивая мне, иногда удивлённо приподнимая брови, в нужных местах улыбается и даже пару раз хихикает, когда я пересказываю свои встречи и разговоры в Консерватории или Полпредстве. В общем, оказывается идеальным «собеседником», если вам необходимо просто выговориться.

Даже как-то облегчённо перевожу дух и у меня действительно становится немного спокойнее на душе, когда заканчиваю своё печальное повествование. Давно надо было вот так прийти к хорошему человеку и просто рассказать ему о своих наболевших проблемах. Никогда раньше не понимал людей, бегающих к разным «психотерапевтам», но видимо в этом что-то есть. Не зря же мы изливаем свои души случайным попутчикам в купе поезда, зная, что никогда более их не увидим.

— Так значит ты уверен в успехе своей оперы и тебе нужны только деньги на постановку?

— Не! Основную сумму мне спонсоры выделяют, но они желают, чтоб во главе благотворительного фонда стоял уважаемый человек имеющий опыт работы в подобной сфере деятельности. Для открытия счёта на благотворительные цели достаточно первоначального взноса в десять тысяч франков. Деньги у меня есть, Вас хочу попросить взять на себя управление этими средствами.

— Значит мне ты доверяешь? И не боишься, что я с твоими деньгами сбегу за границу или промотаю их на девочек? — Лопато тихонько смеётся, видимо опасаясь снова закашляться.

— Вам, Илья Аронович, я доверяю полностью. Ваша репутация самая лучшая гарантия сохранности счёта, тем более что Вам не привыкать управлять такими фондами. Вы же состояли в Харбине и в попечительских советах и благотворительных. Знаете, как правильно распоряжаться этими средствами. Я-то могу чего-нибудь напортачить от неумения, а Вам с Вашим опытом и карты в руки!

— И ты не хочешь, чтоб фонд привлекал средства соотечественников-эмигрантов? А как же тогда я? По сути, я тоже эмигрант! — прищуренный глаз собеседника смотрит на меня испытывающе и чуть насмешливо.

— Илья Аронович, это не моя прихоть, это требование полпредства моей страны. Вы же знаете какое отношение у Советского Союза к белоэмигрантам, а Вы хоть эмигрант, но не «белый» и один раз уже оказывали помощь моей Родине и там это помнят. Пусть и не очень любят, но уважают. Моё мнение конечно мало кого интересует, но думаю, что пройдёт какое-то время и народ примирится. Слишком уж много бывших подданых оказалось вдруг за пределами своего отечества.

— Конечно, те кто потерял в братоубийственной войне своих близких родственников, к примирению никогда не придут, что с той, что с этой стороны. И дети их вряд ли будут дружить, но вот внуки или правнуки к этому будут способны. Так что примирение возможно, хоть и не ранее чем через три-четыре поколения, но оно произойдёт обязательно. Если, конечно, не сеять между людьми вражду специально, а наоборот, постепенно сглаживать острые углы. И музыка обязательно послужит этой цели.

— Я всего лишь первая ласточка, прилетевшая на разведку. Вижу, что стужа ещё не ушла, но пытаюсь «чирикать», чтоб напомнить о лете и надеюсь, что моё «чириканье» это лето приблизит. — Уф! Даже вспотел и опять в горле пересохло. Никогда бы не подумал, что так сложно говорить о простом.

— Люся, принеси нам чаю! Я всё равно знаю, что ты стоишь под дверью и подслушиваешь нас. Так что хватит дуться на отца и перед гостем неудобно. Он тебе ничего плохого не сделал, а ты ведёшь себя как нерадушная хозяйка! И скажи маме, что я на неё больше не сержусь! — Илья Аронович заговорщицки мне подмигивает и прикладывает палец к губам чтоб я молчал.

За дверью слышится тихое сердитое фырканье рассерженной кошки и тихие удаляющиеся шаги. Лопато вновь закуривает свою папироску и расслабленно откинувшись на спинку стула пускает серые колечки дыма, о чём-то напряжённо размышляя. А я просто сижу и наслаждаюсь покоем и уютом этого большого гостеприимного дома. Минут через десять наше умиротворённое молчание нарушено появлением небольшого самовара, внесённого служанкой.

Затем в гостиную входит Зинаида Михайловна, супруга хозяина. С первого взгляда на эту миловидную женщину в возрасте «слегка за пятьдесят» становится понятно в кого уродилась такая дочь прелестница. И даже становится как-то по-доброму немного завидно, что этого пожилого человека с самой его молодости и до самой старости окружают такие красавицы. А потом мы пьём чай с вареньем и ведём обычные разговоры «ни о чём». Вместе с нами сидит и Людмила, слегка смущённая моим присутствием, но я и вида не подаю, что замечаю это её смущение. Напившись чаю женщины нас покидают, а мы продолжаем прерванный разговор. Видимо Илья Аронович специально брал паузу, чтоб обдумать мои замыслы.

— Миша, я готов принять твоё предложение и взять под своё попечительство создаваемый благотворительный фонд. Я верю, что без веских оснований ты бы не затеял такую постановку, тем более что твоя предварительная подготовительная работа вызывает у меня восхищение. Договориться с Парижским Симфоническим Оркестром, найти генеральных спонсоров готовых внести всю необходимую сумму и даже получить разрешение в Вашем полпредстве, это дорогого стоит!

— Но что ты будешь делать, если твои профессора не одобрят оперетту и не разрешат использовать в постановке своих студентов? — хитрый прищур глаз моего собеседника, за плотной завесой дыма от папиросы явно даёт понять, что он, в общем-то, догадывается о моём ответе и вопрос звучит чисто риторически. Усмехаюсь в ответ и не разочаровываю своего собеседника.

— В этот проект вложено уже столько моих сил и средств, что их разрешение мне больше не потребуется. Я не сомневаюсь в положительном решении. Но даже в случае маловероятного отказа, найти в Париже семь главных исполнителей для мюзикла, сегодня большого труда не составит, а массовку уж тем более. Так что спектакль состоится в любом случае. Но лучше, конечно же, делать это под патронажем Парижской Консерватории. Всё-таки для меня лично, как для соискателя учёной степени, это важно.

— Что ж, в таком твоём ответе я не сомневался, но почему бы не привлечь средства любителей оперетты анонимно? Сомневаюсь, что советское посольство сможет запретить такие пожертвования, это практически невозможно отследить, да и кому это нужно?

— Илья Аронович, я не располагаю такой возможностью для привлечения средств и сомневаюсь, что кто-то не знающий меня лично, согласится внести деньги и, по сути, приобрести «кота в мешке». Я никому совершенно не известен в Париже как музыкант. Вряд ли кто согласится вкладываться в такой проект. Даже мои знакомые из Цюриха, хоть и знают меня, но деньги дают не как меценаты, а как спонсоры. Им нужна реклама, да и часть средств они затем вернут из будущих доходов от постановки.

Лопато заразительно расхохотался.

— Вот! Ты сам в свою постановку веришь, своих спонсоров убедил, даже Пьера Монтё заинтересовал, а его на простую авантюру не разведёшь. Этот еврей сам кого хочешь в воздухе переобует, подмётки срежет и ему же продаст. Но в моих способностях ты значит сомневаешься? А у меня очень много знакомых, больших любителей и ценителей оперы и оперетты. И в Париже, да и не только во Франции. Взять хотя бы твоего земляка Артура Антоновича. Недавно с ним встречался и о тебе рассказывал. Хвалил твоё кабаре. Жаль, что ты там уже не работаешь, а то мы с ним в гости к тебе завалились бы.

— Какого земляка? Я только одного человека знаю с таким именем и отчеством, но по слухам он где-то в Италии. — в недоумении смотрю на Лопато гадая о ком это он говорит?

— Анатра в Италии? Да бог с тобой, Мишенька! У него с Бенито какие-то давние личные разногласия, чего ему там делать? Здесь он, в Париже.

— Что? Анатра в Париже? — от неожиданной новости подскакиваю на стуле. — Илья Аронович, миленький, пожалуйста познакомьте меня с ним! Это ж такой человек! Его до сих пор в Одессе помнят! Он же первый аэроклуб в Империи создал! — от возбуждения не нахожу себе места и то вскакиваю, то опять на стул падаю. — Нифигасе! А мне в Одессе говорили, что он в Италию уехал. Это же такой фанат самолётостроения и полётов, что уверен на сто процентов он и тут этим же занимается. Да его сам Бог мне посылает! А я тут целый год дурака валяю!

— Ты чего так возбудился-то? Ты же его знать не можешь, молод ещё, и зачем тебе самолёты? Ты же музыкант! Как говорят у вас в Одессе, это две большие разницы. — Лопато откровенно ржёт, глядя на моё возбуждённое состояние. — Ладно, успокойся. Познакомлю я Вас. Артур Антонович так же на стуле подпрыгивает, когда о своих самолётах рассказывает. Не юнец уже, за полтинник давно перешагнул, а тоже ведёт себя как мальчишка. — а я ликую. Небо близко!

От Лопато отправляюсь в кабаре. Что-то у меня сегодня весь день в разъездах и чтоб я делал без своего байка? В заведении я не был уже недели три и мне интересно что там происходит, да и просто с Луи пообщаться захотелось, поделиться своими планами. С Мишель мы встречаемся регулярно пару раз в неделю, но по утрам, когда кабаре уже закрыто и она сама почти что «клюёт носом». Конечно, кое-что она мне рассказывает, но на долгие разговоры её не хватает, после бурного секса и непродолжительных нежных ласк девушка просто засыпает в моих объятиях и будить её у меня рука не поднимется. Но мне и самому интересно посмотреть, как без меня кипит жизнь в заведении.

Ни́колас проводит меня в мой бывший кабинет, где сейчас хозяйничает Мишель. Она за кулисами проверяет готовность к выступлению и отдаёт последние распоряжения кордебалету. Через полчаса выступление Людмилы с романсами и времени у кордебалета ещё достаточно, но обычно так и бывает, что всякие непредвиденные случайности вылазят именно в самую последнюю минуту. По себе знаю, что спокойно вздохнуть можно будет только после завершения последнего номера. А в кабинете произошли изменения, появилось большое зеркало и столик с парфюмерией. Теперь сразу видно, что это не просто рабочий кабинет конферансье, но и уютный женский будуар.

Меня встречает Лепле, и мы с ним по-дружески обнимаемся. Вижу, что мой партнёр искренне рад моему появлению и возможности услышать свежие новости от первоисточника, а не от «испорченного телефона», каким для нас выступает Мишель. Просто поболтать по телефону у нас получается крайне редко. Мы с Луи сейчас существуем в «противофазе». Вообще не представляю, как сам-то раньше жил в таком режиме, а ещё умудрялся и учиться и в полпредстве бывать и даже концерты там давать.

Вальяжно сижу на диване на правах гостя и попивая хороший кофе слушаю своего партнёра, решившего сделать мне небольшой отчёт «о проделанной работе». Радует, что дела в кабаре идут успешно. Мишель уже без меня подготовила новую программу и на следующей неделе её представят публике. Мои слова о том, что Шоу должно обновляться не реже одного раза в квартал, упали на благодатную почву. А в планах моей девушки уже обрастает деталями каркас следующей программы.

Луи ухмыляется и подначивает меня тем, что я никак не могу насовсем расстаться с кабаре и регулярно «провожу инструктажи» нового режиссёра-постановщика. Да так, что она после моих «наставлений» еле ноги переставляет, но энергия из неё так и брызжет. Восхищается моей прозорливостью в выборе ведущей Шоу-программы и со смехом рассказывает, что у Мишель уже появились подражательницы и в Парижских кабаре и даже в Германии.

Но там это дело быстро пресекли на государственном уровне. Немецким женщинам не только запретили посещать кабаре, но даже носить макияж «очень не рекомендуют». Вскоре, наверное, и сами кабаре прикроют как заведения «неподобающие арийскому духу». Согласно киваю и добавляю, что в Рейхе уже начались преследования гомосексуалов и лесбиянок. Уголовную статью за однополую любовь в Германии не отменяли, как это сделали во Франции. Так что скоро из Германии побегут не только евреи, но и гомики. А кто не побежит тот будет уничтожен, как и те, кто этому потворствует. В том числе владельцы кабаре и борделей. Весёлое настроение Лепле как-то сразу улетучивается.

Мрачное молчание, повисшее в кабинете, прерывается появлением Мишель. Она с тихим визгом виснет у меня на шее и не стесняясь Луи мы с ней обмениваемся страстными поцелуями. Мой партнёр опять оживает и весело поблёскивая глазами показывает мне два больших пальца за спиной моей подруги. Как мне не хочется потискать Мишель подольше, всё же со вздохом выпускаю её из рук. Она хихикает и потрепав мою шевелюру поправляет у зеркала макияж, а затем убегает открывать программу послав мне на прощание воздушный поцелуй.

Со сцены звучат романсы Людмилы и под их аккомпанемент мы с Лепле ведём неспешную беседу. Рассказываю о своих планах по постановке мюзикла, о препонах возникающих на пути к воплощению замысла. О том что уже сделал и что ещё предстоит сделать. Луи сочувственно кивает, но заявляет, что верит в меня и моё будущее. Это его жизнь подходит к концу, а у меня всё ещё впереди. Вздыхает и неожиданно произносит:

— Твоя протеже тоже скоро меня покинет, — в голосе Луи звучит сожаление. — её отец уже купил небольшой ресторанчик и Люси́ будет петь там. Я понимаю, что девушке так будет проще и отцу спокойнее, но вместе с ней уйдёт и часть моих русских клиентов. Нет, убытков я не опасаюсь, всё-таки основную прибыль мне приносят соотечественники, но мне становится как-то грустно. Мы вновь становимся самым обычным кабаре. Всё-таки в вас, в русских, есть какая-то загадочная притягательность, а в ваших женщинах свой неповторимый и пленительный шарм. Я уже скучаю по тебе и твоим песням, а скоро начну скучать по Люси.

— Луи, так ты же ни одного слова по-русски не понимаешь, как же ты можешь скучать по русским песням? — от печального вида моего компаньона мне становится немного смешно. Тот пожимает плечами:

— Слов я может и не понимаю, но о чём говорится в песне я вижу по глазам твоих соотечественников и по той мелодии что звучит. — и вдруг предлагает. — Мишель, спой со сцены песню для меня? Знаешь, есть у меня такое предчувствие что мы с тобой больше можем не увидеться. Ты сейчас занят своим спектаклем, затем скорее всего поедешь с гастролями, может даже в Америку. Потом в свой Советский Союз вернёшься, а у меня возраст такой что загадывать далеко вперёд уже не стоит.

— Нет. Ты не подумай чего-нибудь плохого обо мне, чувствую себя хорошо и здоровье вроде бы в порядке, но понимаешь, вот тут, — Луи прикладывает руку к сердцу, — щемит и какая-то тревога лежит. Я же вижу, что в Европе опять что-то нехорошее назревает. Что случится я не знаю, но у меня на душе как-то маетно. Уважь меня напоследок?

Мне даже самому становится как-то тревожно и грустно от слов моего компаньона. Конечно назревает! Да такое, что никому мало не покажется. Только рассказать об этом никому не могу, не поверят! От этого меня берёт такая тоска что слов нет. Но песню конечно же спою, уважу своего компаньона. Тем более, что она отчасти и обо мне. Моё прошлое и настоящее словно два берега той реки, о которой в ней поётся. Люда заканчивает своё выступление и на сцену с гитарой выхожу я. Но не в своём сценическом костюме, он у меня уже дома, а в своей униформе, только свитер снял, оставшись в галифе и обычной рубашке. Но меня узнают и встречают аплодисментами.

— Мадам и Мсье! Дамы и Господа! Я не планировал сегодня выступать, но мой хороший друг мсье Луи Леплен попросил исполнить для него эту песню, поэтому прошу мне извинить мой внешний вид. Эта песня на русском языке, мои соотечественники её поймут, остальная публика может наслаждаться мелодией. Это не моя песня, слова написал Юрий Евгеньевич Рыбчинский, музыку Владимир Фролович Засухин. Сегодня они находятся очень далеко отсюда. Надеюсь, что песня затронет вашу душу так же, как когда-то затронула мою.

Неожиданно к моему соло на гитаре со второго куплета подключается оркестр кабаре. Не знаю, сами они так решили или Лепле подал им знак, но включились они органично. Эту песню мы никогда не репетировали, но вышло по моему мнению неплохо. В оркестр музыкантов подбирал сам, и они уже хорошо изучили мою манеру исполнения. Неужели я стал настолько предсказуем, что и песни своего прошлого неосознанно аранжирую в одном стиле? А ещё Людмила подключилась на припеве. Вот не помню точно, звучал в моём времени второй голос или нет? Но то, что Люся меня поддержала, это радует. Ни к чему мне с ней досадная размолвка.

— Да ё-моё! Что ж такое-то? Просто зла на Вас всех не хватает. Какие ещё нафиг каникулы? Да Вы о чём это сейчас вообще говорите? Да за всю свою учёбу в Одессе я ни одного дня на каникулах не отдохнул, даже когда у Вилинского в ассистентах ходил. Эх! Сюда бы моих преподов, они Вас всех быстро уму-разуму научили бы. Вы бы в столовую ходили строем и с песней! — вот так бурча и костеря Парижскую Консерваторию покидаю это здание.

Комиссия собралась вовремя и даже не очень-то меня донимала своими придирками. Эскизы костюмов приняли, музыку не особо-то и вникая в неё похвалили, либретто одобрили, даже петь не пришлось, зря только готовился. А всё почему? Да потому что один умник сразу преподов огорошил тем, что он уже и оркестр нанял и площадка для репетиций есть и готов взять в оркестр десяток перспективных музыкантов-старшекурсников. Для самого спектакля потребуется семь вокалистов вместе с консерваторским хором, а в придачу полтора десятка танцоров… и понеслось!

Какая нафиг «объективная оценка»? Они там чуть не подрались, за «вакантные» места для своих студентов. Не, я понимаю, что вы их учите и заинтересованы чтоб они «засветились» перед публикой, но может и мнение композитора тоже стоит выслушать? Хрен там. Никому моё мнение не интересно. «Мальчик уйди, не мешай!», послушал весь этот гвалт, плюнул и действительно ушёл… из аудитории. И полчаса сидел на подоконнике в коридоре с грустью размышляя о превратностях бытия, пока до «комиссии» не дошло, что «заказчик» куда-то делся.

Не, так-то мне понятна реакция преподавателей. Во Франции репутация у Монтё специфическая. Любит экспериментировать. И оркестр набрал из молодых музыкантов, на момент основания самому «старому» не исполнилось и двадцати пяти лет. И предпочитает исполнять музыкальные произведения новых, молодых и неизвестных авторов, этим видимо и выбор моей кандидатуры обусловлен. Но дирижёр великолепный и раз взял мою оперетту то, чего её обсуждать-то? Провал будет на его совести, а вот в случае успеха все будут помнить чьи студенты играли на премьере. Тут сам бог велел подсуетиться.

И только выпустив пар спохватились, что «этот мальчик» куда-то подевался и ринулись на мои поиски. Только после этого пошёл конструктивный диалог, а не базарная свара. Вот тут-то и выяснилось, что всё откладывается до осени. Выпускной курс сдаёт экзамены и разъезжается по театрам, а тем, кому не повезло с вакансиями, едут домой отдыхать. Остальные уже разъехались и собрать кого-то для прослушивания вряд ли получится. Каникулы! Продлится этот бардак до конца августа и только с понедельника двадцать восьмого начнутся занятия в Консерватории. Подстава!

С тяжёлым сердцем еду к Пьеру Монтё объяснять возникшую ситуацию и совместно искать выход из этого трудного положения. А ничего объяснять оказывается и не надо, оркестр «сидит на чемоданах» в ожидании «отмашки». У них наклюнулись гастроли в Бельгии, какие ещё нахрен репетиции? Я офигеваю, как они вообще тут работают? А договорённость? Но оказывается, если «на словах», так это и не договор вовсе, а лишь «намеренье». Чтоб ответственность наступила надо письменный договор составлять. Выпадаю в осадок и понимаю, что мне срочно нужен опытный крючкотвор. Иначе разведут меня на бабки и кинут как последнего лоха.

Илья Аронович хохочет и успокаивает охреневшего от такого беспредела композитора-терпилу тем, что «всё к лучшему в этом лучшем из миров». Ага, тоже мне философ нашёлся. Но выпив пару стаканов чая всё же успокаиваюсь и признаю доводы Лопато разумными. Начало репетиций намечаем на середину сентября. К этому времени проведу кастинг актёров и определюсь с составом исполнителей. Для первых репетиций с ними подойдёт и сцена театра консерватории. А с возвращением оркестра с гастролей приступим к полноценной подготовке к спектаклю.

К этому времени глава моего «Благотворительного фонда» и договор с Парижским оркестром оформит такой, что «шаг в сторону» от его буквы будет считаться «побегом» с крутыми денежными компенсациями в пользу моих спонсоров. Я как бы вообще буду «не при делах», чтоб ни у кого не возникло бы даже малейшего искушения каким-нибудь образом на меня надавить или на мне нажиться.

Вот, теперь воочию вижу разницу между советской и капиталистической системой ценностей. В Союзе сейчас рулит идеология, на западе в фаворе меркантильность. На моей Родине пофиг на любую выгоду, если она не отвечает идеологическим установкам. На западе всё что прописано в договоре — свято. И пофиг на любую идеологию, если невыполнение договора грозит штрафами.

Автор в своих произведениях может ориентироваться на идеологию правящей элиты и зарабатывать на этом политические дивиденды, может писать бестселлеры и хиты в угоду настроениям и чаяньям праздной толпы и получать успех коммерческий. Но разве это является подлинным мерилом успеха? Я так не считаю. Только вложив частичку своей души в произведение мы вдыхаем в него жизнь и получаем признание.

У меня опять три свободных месяца! Сообщать об этом в полпредство даже не собираюсь. Нафиг! «Умерла так умерла» ©, а то опять концертами нагрузят или ещё чего-нибудь придумают. Официально я готовлюсь к премьере спектакля, вот и буду «готовиться»… в свободное время, но пока всё своё «свободное время» провожу на лётном поле в Ле Бурже. От моего дома в Пасси до аэродрома меньше двадцати километров, это двадцать минут неспешной езды на моём байке.

Лопато, как и обещал, познакомил меня с Артуром Антоновичем и первые три дня с раннего утра до позднего вечера пропадаю в его лётном ангаре помогая механику проводить техническое обслуживание самолёта, заодно получаю практические знания. В теории-то я «давно профессор», а вот на практике вновь оказываюсь «студентом». Зато в благодарность за помощь мне разрешают посидеть на месте пилота и немного «порулить» самолётом, правда только в ангаре и при выключенном двигателе. Мдя…

У Анатры своя почтовая авиакомпания «Poste aérienne Anatra», в которой четыре самолёта. Все они бывшие лёгкие бомбардировщики Бреге-19, прошедшие конверсию. После Великой Войны, как здесь зовут Первую Мировую, большинство самолётов, как и лётчиков оказались не у дел. Часть самолётов ушла под разделку, а те, что не выработали свой ресурс и более-менее пригодны к эксплуатации, активно продаются в частные руки после их разоружения. При этом цена самолёта зачастую гораздо ниже его себестоимости. Государства стремятся избавиться от стремительно стареющего «балласта» и по всей Европе и Америке, как грибы в дождливый год множатся конторы частных авиаперевозчиков.

К тому же в обществе царит устойчивое мнение, что современные самолёты так же легки в управлении, как и автомобили, а иметь свой личный самолёт престижно и вскоре станет доступно всем. Об этом вовсю трубят и жёлтые газеты, и пишут аналитические обзорные статьи серьёзные журналы. Не без оснований подозреваю, что в этом ажиотаже замешены как самолётостроительные компании в поисках новых заказов, так и правительства стран, обладающих большим самолётным парком и лелеющие мысль поскорее от него избавиться. Во всяком случае, у Артура Антоновича тоже есть свой собственный «гоночный» самолёт NiD-42S фирмы «Ньюпор-Деляж». Причём абсолютно новый.

Зачем он предпринимателю не имею ни малейшего понятия, так как Артур Антонович сам на нём не летает, а для перевозки почтовых сообщений самолёт не годится из-за дороговизны такой «авиаперевозки». Наверное, только для того «чтоб было» и самолюбие своё потешить. Понты, они дорогого стоят, что в этом времени, что в будущем. Но меня в кабину «порулить» пустили, помечтать о будущих полётах разрешили и даже «повилять хвостиком» дозволили. Как и предполагал, на первый взгляд управлять нынешними самолётом ненамного сложнее чем мотоциклом. Эх! Поскорее бы к практическим занятиям приступить, Артур Антонович обещал…

А пока аэродром готовится к наплыву самолётов и авиаторов с конструкторами. Семнадцатого июня открытие очередного авиасалона. Жаль, что на прошлогоднем не побывал, просто не знал о нём. В моём времени на этом поле он будет проводиться только по нечётным годам, но сейчас проводится ежегодно. Ожидается прибытие представителей авиакомпаний почти со всей Европы, возможно из Америки тоже кто-нибудь приплывёт пароходом, а возможно даже и прилетит, так что увижу большинство авиановинок всех интересующих меня фирм. Может и в кабине посидеть разрешат, буду под восторженного юнца «косить», авось прокатит. Вот наших самолётов не увижу, Советский Союз в этом Шоу не участвует.

На прошедшем авиасалоне в Ле Бурже не оказалось ни одного штатовского самолёта, только представители американских авиакомпаний с рекламными буклетами. Мировой кризис диктует свои условия и везти за океан старые самолёты или «сырые» прототипы новинок без всяких шансов на их продажу экономически неоправданно. Так что на авиашоу в изобилии были представлены только европейские модели. Естественно, никаких «военных» самолётов не было и в помине, только «гражданские модификации». Во всяком случае так их представляли неискушённой публике.

А та часть зрителей что была «искушена», надев цивильные костюмы, но забыв спрятать военную выправку с интересом осматривала и оценивала немецкий «транспортно-пассажирский» Ю52, французский «гоночный» NiD.82C1, английский «спортивный» Hawker Fury, итальянский «почтово-пассажирский» Caproni Ca.97 и другие не менее «гражданские» самолёты. Для этих «людей в цивильном» война была смыслом их жизни, и мирный период они рассматривали лишь как подготовку к грядущим битвам. Именно с этой целью осматривались и оценивались будущие бомбардировщики, истребители и разведчики.

В последний день показа на авиасалоне произошло лётное ЧП, к счастью для пилота итальянского «Фиата» он отделался сравнительно легко. Мелкие ушибы, порезы и перелом ключицы сравнительно небольшая плата за аварию при посадке. Я всё видел своими глазами, так как в этот момент находился на лётном поле в числе зрителей, наблюдавших за показательными полётами, а затем и за аварийно-спасательной операцией аэродромной службы.

У «Фиата» CR.32 довольно высокая посадочная скорость и в момент приземления резкий порыв ветра сильно накренил самолёт на правый борт. Полутораплан «клюнул носом», чиркнул законцовкой верхнего крыла о грунт, «заякорился» в него, уткнулся носом в землю и тут же скапотировал, даже не коснувшись колёсами посадочной полосы. Винт в щепки, движок в утиль, хвостовая часть от удара в мочало. Пилоту повезло в том, что стойки крыльев не подломились и верхнее крыло биплана, принявшего на себя первый удар, сработало как подушка безопасности и сохранило ему жизнь.

Всё обошлось «малой кровью», вот только новенький, ещё не пошедший в серию самолёт разбит в хлам. Но, как ни странно, эта авария в последующем только укрепила имидж компании, спроектировавшей самолёт, сохранивший жизнь пилоту. Чем-то это ЧП мне напомнило аварию нашей «Сушки» в этом же Ле-Бурже в июне девяносто девятого. Су-30МК вдребезги, но оба пилоты живы и реклама российским спасательным катапультам запредельная, как и нашему самолёту.

Разбитую машину отбуксировали к ангарам, обломки подобрали и полёты продолжились. Вот только я уже не наблюдаю за ними, а прицепился «с дурацким предложением» к Артуру Антоновичу и «проедаю» ему плешь. Новенький «Фиат» не купишь ни за какие деньги, а вот выкупить разбитый самолёт и реанимировать его, используя местную производственную базу попробовать можно.

— Миша! Ну на кой ляд тебе сдался этот хлам? Если уж так приспичило и деньги девать некуда, то давай купим тебе хороший французский самолёт. Будешь учиться летать на нём! — мы в лётном ангаре, Анатра сидит за рабочим столом в своём кресле курит вонючую сигару и снисходительно на меня поглядывает.

— А давайте купим «Девуатин 500», он меня вполне устроит! — сижу на стуле и сложив руки на столе как прилежный ученик преданно заглядываю в насмешливые глаза моего визави. От моих слов Анатра впадает в лёгкую прострацию, неожиданно чихает и даже забывает затянуться своей «гаваной».

— Вообще-то я имел в виду что-нибудь попроще. Например, Ньюпорт. Зачем тебе современный самолёт? Ты что, с кем-то воевать собрался? Никто тебе новейший истребитель не продаст, они даже в серию ещё не пошли и на них заказ от ВВС ожидается. Ты сначала на простеньком самолёте летать научись, потом уж на новинки облизывайся! — Анатра вытирает глаза и нос платочком и осуждающе качает головой.

— На простеньком? Да Вы мне ещё Фарман времён Великой Войны предложите! Проще этой этажерки, по-моему, вообще нет ничего. Только на них уже лет сто никто не летает. — Моему возмущению нет предела. Нафиг мне это старьё?

Действительно, меня даже новые модели, представленные на выставке, сильно разочаровали своим убогим видом. Современное самолётостроение развивается стремительными темпами, конструкторская мысль просто бурлит и новые идеи с ходу внедряются в производство всё новых самолётов. Но ещё нет чёткого представления о том, что всё-таки потребуется от воздушных сил в ближайшем будущем.

Если транспортные самолёты уже доказали свою необходимость хотя бы в гражданских перевозках почты и пассажиров, о чём свидетельствуют многочисленные компании авиаперевозчиков, созданные практически во всех странах Европы и Америки. То с остальной авиацией «всё сложно». Первая мировая война показала насущную необходимость воздушных сил, но по их применению до сих пор нет однозначного мнения.

Есть понимание что нужны «разведчики» и разрабатываются скоростные и высотные двухместные бипланы. Ну, «скоростные и высотные» это конечно относительно первых самолётов Великой Войны. Бомбардировщики тоже постепенно выделяются в отдельный класс самолётов и в свою очередь подразделяются на «тяжёлые», предназначенные только для нанесения бомбовых ударов по наземным и морским целям и «лёгкие», несущие небольшое количество бомб. Но за счёт крупнокалиберных пулемётов способные работать «по земле» как штурмовики и «по воздуху», как тяжёлые истребители.

И, собственно, сами истребители, предназначенные для перехвата бомбардировщиков и противодействию истребительной авиации противника. Современная военная мысль рассматривает истребители как две самостоятельные группы с различными боевыми задачами. Первая, это скоростные легковооружённые самолёты способные перехватить противника, остановить его и связать боем в ожидании подхода подкрепления. И вторая, это «тяжёлые истребители поддержки» более тихоходные, но имеющие мощное вооружение и цель которых «медленно-медленно спуститься с горы и поиметь всё стадо».

Ставка на бипланы и недооценка монопланов сегодня просматривается у большинства авиастроительных компаний. Преимущества монопланов раскроются только при массовом применении дюралюминия в цельнометаллическом самолётостроении, но сейчас он сравнительно дорог и применяется в основном только для обшивки капота и частично кабины пилота. Крылья современных самолётов, как и фюзеляж в своей массе обтянуты перкалем. Хотя тот же «выставочный» Ю52 уже полностью цельнометаллический и обшит гофрированным дюралем.

Через открытые ворота ангара вижу, что возле «останков» Фиата собралась небольшая группа людей и видимо обсуждает дальнейшую судьбу обломков. Прекратив бесполезное препирательство с Анатрой, выхожу «погреть уши» и присоединяюсь к механику итальянской команды, хмуро оценивающему последствия аварии. Прототип обшит перкалем и при более тщательном осмотре выглядит совсем уж безнадёжно. Двигателю, естественно, кранты, на такое «экстренное торможение» он явно не рассчитан, но и остальные повреждения выглядят столь же фатально. Чудо что лётчик вообще жив остался.

Руль направления и горизонтальное оперение при капотировании приняли на себя основной удар, да ещё и послужили «отвалом», затормозившим скольжение самолёта по грунту. От удара всё естественно расщепилось, а ткань перкаля с хвоста самолёта задрана до самой кабины, словно юбка у бесстыжей девки, обнажив погнутые элементы конструкции фюзеляжа. Уцелела только приборная панель, ни один указатель даже не разбился. Перкаль на верхних крыльях порван в клочья, а правое крыло вообще размочалено и полностью подлежит замене. Мдя… действительно, зачем мне этот хлам? Своими силами самолёт не восстановить.

К нам подходит Артур Антонович и по-дружески здоровается с итальянцами. Ну да, сам-то он родился в Одессе, но его дед родом из Палермо. Переговоры «земляков» происходят на языке «родных осин», или что там заменяет «осины» у итальянцев? Разговор я понимаю через пень-колоду, слишком уж быстро и эмоционально они разговаривают. Приходится напрячься, чтоб понять о чём идёт речь. Главой итальянской делегации оказывается сам Челестино Розателли, авиаконструктор этого самого невезучего Фиата.

Сеньор Розателли очень расстроен неудачей своего детища и, как он считает, провалом показательного выступления на которое возлагал большие надежды. По его мнению, репутации фирмы «Фиат» нанесён значительный ущерб и заказов на эти самолёты в ближайшем времени ожидать не стоит. На предстоящей по окончании авиасалона пресс-конференции журналисты обязательно обратят внимание на единственное лётное происшествие и раздуют его до вселенских масштабов.

— Синьор Розателли, по-моему, Вы напрасно так негативно расцениваете этот инцидент. Ваш самолёт прекрасно показал себя в воздухе, а его авария при приземлении лишь в очередной раз доказала надёжность и безопасность конструкции для пилота. — дождавшись паузы в разговоре «старших» вставляю свои «пять копеек», чтоб приободрить приунывших представителей итальянской фирмы.

— Свидетели в один голос утверждают, и я видел это своими глазами, что ошибок пилота в управлении самолётом во время показательного выступления не было. А сильный боковой порыв ветра у земли во время приземления, это «неизбежные на море случайности», от которых никто не застрахован. Но Ваш самолёт прекрасно сконструирован и несмотря на аварию он выполнил свою основную функцию, спас жизнь пилоту. — на минуту замолкаю, переводя дух и оглядывая небольшую группу инженеров Фиата.

— Самолёт, конечно, жалко, он денег стоит, но жизнь пилота вообще бесценна. Об этом, наверное, и стоит напомнить журналистам. Биплан в очередной раз наглядно показал своё преимущество, на этот раз с точки зрения безопасности. Капотирование моноплана на такой скорости неизбежно повлечёт за собой гибель пилота, его просто размажет по земле. А чтоб избежать травмирования Ваших пилотов в такой ситуации стоит, наверное, на привязные ремни с внутренней стороны сделать обычные жёсткие вставки, набитые конским волосом и немного увеличить ширину самих ремней.

Конечно, понимаю, что мои дилетантские рассуждения и предложения главному конструктору «Фиата» до лампочки, да и нет у меня цели внести какие-то новшества в конструкцию самолёта, этим пусть Розателли занимается сам. Но вот подбодрить его и укрепить во мнении что биплан «верх эволюции» в самолётостроении попытаться стоит. Вот совсем мне ни к чему, чтоб этот толковый авиаконструктор разочаровался в бипланах и начал проектировать монопланы. А он и такое сможет, если захочет.

Всё-таки бипланы как истребители, это тупик. Пожалуй, только за исключением испанской войны, где советские бипланы «Чато» (И-15) на равных с советским же монопланом «Моска» (И-16) проявили себя с самой лучшей стороны. Не помню, а точнее даже и не знаю, как воевали итальянские бипланы во второй мировой, но хорошо знаю о советских «Чайках», участвующих в обороне Москвы в составе войск ПВО. Всё-таки хорошие книги в молодости читал и фильмы смотрел.

К началу Великой Отечественной они морально и технически устарели и на равных вести бой с немецкими истребителями уже не могли, но и «лёгкой мишенью» тоже не выглядели. А для немецких Юнкерсов встреча с советским истребителем зачастую заканчивалась обломками на земле. Но советские бипланы нашли свою нишу как лёгкие ночные бомбардировщики. Именно на бипланах Поликарпова «ночные ведьмы» наводили страх и ужас на немецких солдат.

— Ну что, Миша? Твоё желание купить эти обломки и собрать из них «шедевр» ещё не пропало? — Анатра с ухмылкой смотрит в мою сторону.

Печально оглядываю «остатки былой роскоши» и горестно вздыхаю:

— Увы, Артур Антонович, Вы правы. К сожалению, этот самолёт годится только на слом, но если сможете уговорить синьора Розателли чтоб он продал мне такой же, то буду премного Вам благодарен. Вы же знаете, что деньги у меня есть и не думаю, что он стоит больше, чем семь-восемь тысяч долларов. — с надеждой заглядываю в глаза Анатры, уже понимая всю бесперспективность своей просьбы.

— Миша! И что за дурная привычка у тебя появилась? Почему в последнее время ты всё оцениваешь только в долларах, а не во франках или рублях? Откуда такое преклонение перед заокеанской валютой?

Анатра возмущённо пыхтит недовольный отсутствием у меня «патриотизма». Кстати да, что-то в последнее время я всё чаще стал цены переводить в доллары, мне уже и от Розенберга пару раз «прилетело» за это. И как им объяснить, что на сегодня это уже одна из наиболее стабильных валют в мире, разве что швейцарский франк ещё более стабилен, как и советский рубль, но рубль не котируется за рубежом и учитывать его в перерасчётах не имеет никакого смысла.

— Синьор Розателли, молодой человек интересуется сколько может стоить Ваш самолёт. Вы не могли бы удовлетворить наше любопытство? — конечно, Челестино слышал наш разговор, но мы с Анатрой говорили по-русски и вряд ли он что понял.

— О! Молодой человек хочет приобрести мой самолёт? — Челестино лыбится во все тридцать два зуба, видимо моя предыдущая короткая реплика о его бипланах пролила целительный бальзам на израненную душу авиаконструктора.

— К моему глубокому сожалению, эти самолёты в частные руки не продаются, и стоимость «Фиата» ещё окончательно не определена. Если Вас интересует, то у меня сейчас есть парочка свободных CR.20В. Это двухместные учебно-тренировочные бипланы. Вторая кабина предназначена для пилота-инструктора, но органами управления оборудованы обе кабины. По сути, это «летающая парта» и разрабатывалась специально для обучения молодых пилотов. Если Вы, сеньор Анатра, планируете открыть лётную школу, то этот самолёт создан прямо для Вас, и мы можем обсудить этот вопрос более предметно.

Розателли прямо-таки излучает радушие и готовность «обсудить этот вопрос» незамедлительно. Видимо сегодняшняя авария и необходимость покрытия «непредвиденных расходов» подтолкнули его на такой экстраординарный шаг. Его предложение выглядит явно спонтанным, иначе бы он сразу привёз на авиасалон обе «летающие парты». Меня же его предложение поначалу приводит в лёгкое ошеломление, но затем поняв, что Челестино не шутит прихожу в полный восторг.

На мой умоляющий взгляд «шрековского котика» Анатра только насмешливо фыркает и приглашает земляка пройти в свой ангар «на чашечку чая» в кабинете. Через час оба итальянца выходят из кабинета Артура Антоновича во вполне благодушном настроении и судя по их слегка покрасневшим лицам и бурной жестикуляции «переговоры» прошли не только под «чай», там однозначно присутствовали и более «горячие» напитки.

— Ну что, Миша? Ты всё ещё готов выкинуть двести двадцать три тысячи франков на свою мечту? — в голосе Артура Антоновича сквозит неприкрытый интерес и скепсис, видимо он не до конца уверен в моей платёжеспособности. Одно дело знать, что у меня где-то в Швейцарии есть «свой банкир» готовый проспонсировать мой мюзикл и совсем другое убедиться в том, что тот готов оплатить столь дорогую «игрушку» своему протеже.

Быстро пересчитываю в уме франки на доллары и получаю в результате больше девяти тысяч. Однако! Этот Розателли оказывается ещё тот делец, совсем не делает скидок на «кота в мешке». Ещё неизвестно в каком состоянии находится самолёт и способен ли он вообще подняться в воздух. Может он уже окончательно заржавел или сгнил и годится только на выброс. Видимо гамма чувств, отразившаяся на моём лице, вполне понятно отразила моё сомнение и Челестино спешит успокоить потенциального покупателя:

— Мсье Лапин, хочу Вас уверить, что самолёты полностью исправны и готовы к полётам. Им чуть больше двух лет и кроме первичного облёта они вообще не эксплуатировались. Вся последняя партия самолётов была построена под заказ, но авиашкола, для которой строились эти два биплана, так и не открылась, а самолёты всё это время хранились в нашем ангаре. Так что вы не пожалеете, если приобретёте один из них. Фирма «Фиат» дорожит своей репутацией, и мы реализуем только качественные изделия!

О-хо-хох… Где-то я уже слышал этот слоган. Но «Фиат» действительно фирма солидная и не растерявшая своей репутации за все последующие годы. Не знаю какие самолёты они делали в будущем, просто как-то не интересовался этим, но автомобили они выпускали действительно хорошие. «Жигули», собранные на «ВАЗе», построенном при помощи «Фиата», на долгие годы оставались самым массовым советским автомобилем.

Правда тут на ажиотажном спросе и отсутствие особого выбора у советских потребителей сказалось, но мне даже в двадцатом году двадцать первого века однажды довелось встретить «копейку» семидесятого года выпуска. «Полвека в строю» — это вам «не соседский кот чихнул», это «качество, проверенное временем». Хм… опять чей-то слоган. К чему бы это?

— Синьор Розателли, а сколько вы платите своим пилотам? — если мой вопрос и удивил главного конструктора, то он этого не показал.

— Всё зависит от того, чем занимаются пилоты. В пересчёте на ваши франки они обычно получают до четырёх тысяч в месяц. Но испытатели и шеф-пилоты естественно получают больше, всё зависит от того, чем конкретно они занимаются. А чем вызван такой Ваш интерес?

— Видите ли синьор Розателли, помимо самолёта мне понадобится Ваш пилот на пару недель в качестве инструктора. Его командировку я готов оплатить из собственных средств и мне надо на что-то ориентироваться. Вы же понимаете, что Ваши самолёты лучше всех знают именно Ваши пилоты. И если мы подпишем контракт на покупку CR.20В, то я хотел бы, чтоб обучение проводил именно Ваш лётчик. Готов оплатить обучение по двойному тарифу! Только прошу выделить действительно хорошего пилота.

— Других у меня нет! — Челестино на минуту задумывается и затем сам себе кивает. — Хорошо, это возможно. В какие сроки Вы сможете провести оплату? — теперь уже задумываюсь я.

— Сегодня же позвоню своему банкиру и в течение двух-трёх дней он перечислит деньги на Ваш счёт. Для Вас это приемлемо?

— Нет мсье Лапин, такой вариант для меня не подойдёт. Пусть Ваш банк переведёт деньги на счёт компании синьора Анатры. Я всё-таки не могу продать истребитель, хоть и конверсионный, частному лицу. А вот для компании-авиаперевозчика таких ограничений нет. Думаю, Вас это устроит?

Устроит ли это меня? Да я от нежданно привалившего счастья готов просто в пляс пуститься! Выигрываю почти целый год в лётной подготовке. Мог ли об этом мечтать семь лет назад? В то время даже загадывать на пару лет наперёд боялся, чтоб не сглазить удачу. И теперь могу сам себе признаться, что так до конца и не был уверен в благополучном завершении своей авантюры. Но кажется всё сбылось и в ближайшее время моя мечта исполнится. Лишь бы в последний момент, как это обычно и бывает, не произошла какая-нибудь непредвиденная пакость. Помолиться что ли?

Но никаких пакостей не произошло. Вонтобель поинтересовавшись назначением столь крупного перевода на счёт компании-авиаперевозчика только лишь изумлённо присвистнул и пробормотав что-то насчёт «чокнутого композитора», и «хозяин-барин» перевод денег подтвердил в течение ближайших трёх дней. Анатра полученный перевод сразу перенаправил на расчётный счёт «Фиата» и всего через неделю после наших переговоров с Розателли на аэродром в Ле Бурже приземлился итальянский самолёт. Мой самолёт!

Пилотировал новенький CR.20В сеньор Джузеппе Боттичелли, второй лётчик-испытатель Фиата. Когда я впервые увидел пилота то чуть в ступор не впал. Из самолёта на землю спрыгнул… помолодевший Семён Фарада! Сходство было настолько ошеломляющим, что я даже растерялся и при знакомстве брякнул по-русски:

— Добрый день, Семён Львович! — хорошо, что этого не слышал Анатра, а итальянец просто не понял русского языка.

Из кабины инструктора Джузеппе достал баул со своими вещами, и вот тут я сразу наглядно оценил преимущество самолёта перед мотоциклом. Теперь есть где хранить свои вещи при перелётах, если они у меня будут. Биплан подогнали к ангару, и мы с Николаем Евсеевичем, механиком Анатры приступили к осмотру техники, а пилот вместе с Артуром Антоновичем ушли в кабинет оформлять акт передачи «Фиата» в собственность компании «Poste aérienne Anatra».

После завершения формальностей Анатра уехал в Париж «ставить транспортное средство на учёт» и получать необходимые для его эксплуатации документы, а Джузеппе присоединился к нам давая необходимые пояснения по ходу осмотра. Состоянием Фиата я остался доволен, самолёт действительно не только выглядел «как новенький», по сути, он и был таким. Единственный недостаток, который сразу отметил Николай Евсеевич, это сложность доступа к двигателю самолёта.

Даже раскапотировать и просто осмотреть двигатель несмотря на подсказки итальянца оказалось нетривиальной задачей. И мы убили на это почти всё оставшееся светлое время суток. И нафиг мы вообще туда полезли? Ещё хорошо, что при последующей сборке не оказалось никаких «лишних» болтиков, гаечек, шайбочек и прочей мелочи, способной отравить жизнь даже опытным механикам впервые разбирающих незнакомый двигатель. Вместе с самолётом была доставлена вся техническая документация необходимая для регламентных работ и даже «Наставление по пилотированию».

Как понял, что-то наподобие «Руководства для чайников». Всё на итальянском языке, но я пообещал Евсеевичу что сделаю перевод документов на русский язык в самое ближайшее время. Вообще в почтовой компании Анатры работают только русские пилоты, но это легко объяснимо. Все они были хорошими знакомыми Артура Антоновича ещё с дореволюционных времён и когда-то летали на его самолётах. Вот в трудную минуту и помог Анатра своим соотечественникам с трудоустройством. Работа у них аховая, почти без выходных дней, но они и сами не стремятся «загорать» без дела. Это настоящие фанаты полётов, не представляющие своей жизни без неба.

Всем пилотам авиакомпании «хорошо за сорок», но они как-то выдерживают такой темп и летают практически в любую погоду, разве что сильный снегопад, ливень или гроза могут их «приземлить» на некоторое время. Четыре самолёта постоянно находятся в воздухе прерывая полёты только на техосмотр и регламентные работы. География полётов включает все столицы и крупные города Европы. От Лондона и Стокгольма на севере, до Афин и Алжира на юге, от Лиссабона на западе и до Праги с Бухарестом на востоке. Естественно, дальние перелёты проходят с посадками на промежуточных аэродромах.

Несмотря на мощную конкуренцию почтовая авиакомпания процветает и Артур Антонович подумывает о дальнейшем расширении. Так что на «мой» самолёт у Анатры тоже есть свои планы, я об этом догадываюсь, но не имею ничего против. Наоборот, покупать или арендовать ангар для хранения своего самолёта считаю напрасной тратой средств, а за использование ангара Анатры отдать «в аренду» свой Фиат для местных перевозок почты на короткие расстояния полагаю наиболее приемлемым вариантом. Тем более, что впереди постановка мюзикла и мне полгода минимум точно будет не до полётов.

На следующий день Анатра привёз все необходимые документы и мой «Biposto» (двухместный) включили в список самолётов, допущенных к полётам. Ле Бурже сегодня уже пригород Парижа, но по-прежнему считается деревней хотя вовсю застраивается каменными двух и трёхэтажными домами. Вот в одном из таких домов в уютную однокомнатную квартирку и заселили итальянского лётчика, чтоб ему не далеко было ходить до взлётного поля. И полёты начались!

Далеко за полдень немного мандражируя забираюсь в переднюю кабину самолёта и Джузеппе сам регулирует мне кресло пилота по высоте, подгоняет «стремена» на педалях и проверяет натяжение ремней безопасности. А затем показывает на шток бензонасоса и поясняет как им пользоваться. На предыдущих моделях отдельного бензинового бачка и насоса для запуска двигателя не имелось и пуск двигателя был прост до примитивности.

Открывали кран подачи топлива из основного бака. При помощи специального шприца-лейки заливали бензин в выхлопные патрубки, прокручивали винт для засасывания топливной смеси в цилиндры двигателя, устанавливали винт на компрессию и рывком за лопасть раскручивали двигатель. После чего крутили ручку пускового магнето подавая искру на свечи зажигания и заводили мотор. Или подгоняли автостартер и заводили с его помощью. Это было намного безопаснее, но такие стартеры были не на всех аэродромах, а уж в полевых условиях их не было точно.

Убедившись, что всё в порядке и «клиент» не выпадет из кресла самолёта итальянец ободряюще похлопывает меня по плечу и устраивается в инструкторской кабине. Немного поёрзав, подгоняет по себе привязные ремни и проверяет ход педалей. Я предупреждён чтоб сам даже не вздумал на них давить. К аварии это конечно не приведёт, но в следующий раз полечу уже без педалей. Понимаю, что Джузеппе так шутит, но серьёзно киваю что всё мол понял.

Порядок моих действий в кабине пилота с моим наставником оговорён заранее, да и сам прекрасно всё понимаю и помню. Французское наставление по курсу лётной подготовки пилотов мною изучено от корки до корки ещё год назад. Итальянское пособие «для чайников» тоже вчера успел проштудировать. Чувствую, как носки обеих педалей отклоняются вниз, зажимая тормозные колодки колёс и Джузеппе хлопает меня по плечу. Пора! Глубоко вздыхаю и смотрю на нашего механика, стоящего у правого крыла, а затем подаю первую в своей жизни команду пилота:

— К заливке!

Евсеевич шутливо козыряет и лихо отвечает:

— Есть к заливке! — делает шаг к винту, поднимает на меня глаза и спрашивает в свою очередь:

— Магнето выключено?

Смотрю на тумблер подключения магнето в данный момент опущенный вниз. Вскидываю руки вверх и развожу в стороны:

— Выключено!

Механик дублирует ответ:

— Есть выключено!

И опять я:

— Провернуть винт к заливке!

Евсеевич:

— Есть провернуть винт к заливке! — и начинает прокручивать винт, а в это время я работаю штоком бензонасоса впрыскивая топливо в цилиндры двигателя. Убедившись, что бензин поступает, открываю краник подачи топлива из основного бака и подаю следующую команду:

— К запуску!

— Есть к запуску! — Евсеевич заканчивает прокручивать винт, ставит его на компрессию и напоминает: — Контакт!

Берусь за рукоятку пускового магнето и отвечаю:

— Есть контакт! — и следом подаю новую команду: — От винта!

— Есть от винта! — механик рывком прокручивает винт, отскакивает назад и отходит в сторону.

В это же время одновременно с раскруткой винта включаю тумблер и начинаю вращать ручку пускового магнето. Мотор простуженно чихает, свирепо взрыкивает, из выхлопных патрубков клубами вырывается синий дым, но спустя несколько мгновений двигатель уже не чихает и рычит, а умиротворённо урчит как большая и довольная кошка. Это только в фильмах всё происходит очень быстро. «Контакт! Есть контакт! От винта! Есть от винта!» и самолётик шустро растворяется в небесной синеве. На самом деле подготовить самолёт к взлёту — это целая эпопея.

Всё. Моя работа «пилотом» на данном этапе окончена и теперь «командует парадом» итальянский лётчик. Я обычный пассажир и у меня простые «покатушки». В первый день полётов Боттичелли обещает только показать мне на что способен «Фиат», а основная учёба начнётся с завтрашнего дня и будет длиться с раннего утра и до позднего вечера. Джузеппе не возражает, он полностью «мой с потрохами» и не только из-за двойного оклада. Вчера вечером увёз его в «Жернис», и мы проторчали там до самого закрытия.

Я остался у Мишель, а Джузеппе в расстроенных чувствах пришлось возвращаться на свою квартиру. У нас «неправильное кабаре» и в нём «неправильные пчёлы девочки». Нет «приватных кабинетов», и никто из танцовщиц утром не пожелал скрасить одиночество бравого пилота. Но я шепнул ему адресок одной весёлой вдовушки в самой деревеньке, что будет от лётчика просто в восторге. Слышал от наших пилотов, что у неё «пунктик» на этот счёт и, судя по довольному виду этого потомка легионеров, он уже адресок навестить успел и не прогадал.

Педали возвращаются на исходную позицию, тормоза отпущены, самолёт вздрагивает и начинает движение. Вот вроде бы и ровная взлётная полоса, а меня всё равно трясёт как припадочного. Это хвостовой костыль находит всякие бугорки-ямки и так нервно на них реагирует. А может это от волнения? Фиг знает. Рычаг газа слегка уходит вперёд и довольное урчание большой кошки сменяется грозным рычанием, хищник вышел на охоту. Педали поочерёдно двигаются взад-вперёд, поворачивая руль направления «вправо-влево» и самолёт катится зигзагами, это инструктор осматривает взлётную полосу на предмет непредвиденного препятствия.

Но эти манёвры придают самолёту ещё большее сходство с опасным хищником, высматривающим потенциальную добычу. Но вот жертва замечена, рычаг газа уходит вперёд до упора, и грозная кошка победно взревев начинает свой разбег. Ручка управления самолётом немного пошла вперёд и хвост «Фиата» отрывается от земли, трава по обочинам взлётной полосы сливается в сплошной тёмно-зелёный ковёр. «Фиат» словно приподнимается на цыпочки и лишь слегка касается колёсами взлётной полосы. Мгновение, и вот он уже в воздухе. Я лечу!

Ручка управления возвращается в нейтральное положение и несколько секунд мы летим на высоте двух-трёх метров. При этом Джузеппе вновь слегка «отдаёт» от себя ручку вперёд, не позволяя самолёту взлететь, пока тот не набрал необходимую скорость. Это так называемое «выдерживание», предохраняющее самолёт от преждевременного взлёта без достаточной для этого скорости. Но вот ручка вновь возвращается в нейтральное положение и плавно продолжает движение «на себя», отклоняет руль направления в положение набора высоты. Нос самолёта задирается вверх, и мы начинаем подъём.

Хочу обернуться назад и взглянуть на ангар возле которого остались Евсеевич и Анатра, но этот чёртов итальянец так затянул привязные ремни что не могу даже пошевелиться. Сапоги надёжно «зафиксированы» стременами педалей, бёдра ремнями туго притянуты к сидению, а туловище к спинке пилотского кресла, словно я буйно помешан и опасен для окружающих. Ещё бы кляп в рот и кожаную маску на лицо. Был бы вылитый Ганнибал Лектор из «Молчания ягнят».

Хотя нет. Руки-то у меня свободны и на них краги. На голове лётный шлем и лётные очки. И вообще я красавчик! Жаль зеркала заднего вида не предусмотрено, не могу полюбоваться на себя любимого. Надо будет куда-нибудь его пришпандорить. И боковые зеркала тоже! Нифига не вижу ни взад, ни вперёд. И вообще обзор хреновый. Вверх мешает смотреть широкое верхнее крыло, вниз нижнее, а в бок весь вид перекрывают широкие в профиле стойки-раскосы крыльев. Назад не обернуться, обзору вперёд мешает высокая стальная стойка крепления защитного стекла, окантованного широкой жестяной полосой.

Мамочка моя родная! Да как же они летают-то на таком угрёбище? На что я вообще себя подписал? И это истребитель? Кого он может «истребить» кроме себя? Да тут и врагов никаких не надо, сам при посадке убьёшься. Не видно же ни хрена! И этот грохот… Если бы не плотно затянутый меховой шлемофон давно бы оглох. Хорошо ещё что на мне реглан с меховой подстёжкой, а то так задувает, что в одной рубашке давно бы околел. И как это пилоты во время ВОВ летом летали в одних гимнастёрках? А! У них же кабины были закрытыми. Точно!

Ручка управления возвращается в нейтральное положение, а рычаг газа сбрасывает обороты двигателя, и мы некоторое время летим горизонтально строго по прямой. Затем педали начинают поочерёдно плавно меняться местами, самолёт «рыскает» по курсу и летит «Змейкой». Оба-на? А так-то видимость лучше! Это что же, всё время так и летать? Но тут самолёт вновь переходит в прямой горизонтальный полёт, и ручка управления плавно идёт назад. «Фиат» круто устремляется вверх и забирается на такую высоту что двигатель начинает натужно реветь словно задыхаясь от недостатка воздуха.

И когда кажется, что сейчас он совсем задохнётся, Джузеппе вновь возвращает ручку в нейтральное положение, переводит самолёт в горизонтальный полёт и тут же подаёт ручку от себя. Самолёт устремляется к земле и набирает скорость словно конь, скачущий под гору. Точно! Это же «Горка» и есть, одна из первых фигур пилотажа. Ага! Вон что мне хотел показать итальянец. Ну, меня-то этим не удивишь. И посложнее фигуры видел! Со стороны правда… на авиашоу.

Словно услышав меня самолёт разогнавшись на горке вновь уходит в набор высоты. Что, ещё одна горка? Но нет, в этот раз и скорость повыше и горка покруче. Очень круч… Да куда ж ещё круче-то? Мать моя женщина! Мотор щас заглохнет! Что он творит… Мля! Мы же сейчас перевернёмся! С ужасом смотрю вперёд и ничего кроме неба не вижу. Чёрт! Такое ощущение что я завис вниз головой. Точно! Так и есть, сейчас выпаду нахрен из кресла и прощайте мечты о небе… Чтоб ни дна ему ни покрышки, небу этому… И итальянцу хренову!

Но центробежная сила, согласно чьим-то дурацким законам, вжимает мою закаменевшую от страха задницу в кресло и спасает мою паникующую душу. А навстречу уже несётся земля и встреча с ней кажется неизбежной. В ужасе широко раскрываю глаза, щас шваркнемся… И места мокрого от нас не останется! Но нет, этот итальянец, гад, точно кудесник какой-то, и мы вновь летим горизонтально. Уф! Что-то я аж вспотел. Только спустя какое-то время до меня доходит что это была самая обычная «Мёртвая петля».

Хорошо ещё что нет зеркала заднего вида и Джузеппе не видит мою перекошенную рожу… Стыда потом не оберусь! Вскидываю вверх обе руки в крагах и показываю сжатые кулаки с поднятыми большими пальцами. Надеюсь итальянец поймёт этот жест. Нас, русских, такими дешёвыми трюками не проймёшь! Главное в профессии шоумена умение держать покер-фейс, даже если всё пошло не по плану и сам уже готов в штаны напрудить. Слава богу у меня до этого не дошло. В ответ самолёт слегка покачивает крыльями, мол Джузеппе жест понял.

Следующие мгновения моей жизни превращаются в один нескончаемый фильм ужасов, где «главной темой» солируют крутые американские горки, а «жертвой» ужастика выступаю я. Не успеваю отдышаться от «мёртвой петли», как итальянец вновь лезет «в гору», но в этот раз уже не «петля», а подряд две «бочки» после разгона на спуске. И мне остаётся только молиться, чтоб привязные ремни оказались крепкими и удержали меня в кресле, когда центробежная сила упорно пытается вышвырнуть меня за борт.

А затем вновь набор высоты и начавшаяся «петля» продолжается «полубочкой» превращаясь в «иммельман», но об этом догадываюсь уже после завершения манёвра и пары жадных глотков воздуха. На фоне таких пируэтов «ранверсман» меня как-то даже уже не впечатляет, но пару неприятных моментов в момент разворота тоже пережил. Очень уж неуютно себя чувствуешь, когда самолёт при наборе высоты «горкой» практически теряет скорость и начинает сваливаться на крыло. Пилот-то знает, что так и должно быть, но вот «пассажир»…

Но по сравнению со следующей фигурой «хаммерхед» в исполнении этого чокнутого итальянца, предыдущий «ранверсман» показался мне вообще детской забавой в песочнице. Когда мы практически свечой взмыли в небо, то ожидал от инструктора очередной «петли», но этот сумасшедший «макаронник» продолжал давить «на газ» и не думал никуда отворачивать до тех пор, пока мы практически почти не зависли в воздухе. Вертикально! Хвостом вниз! Практически без скорости. Всё! Амба! Бипланы хвостом вперёд не летают…

Время для меня замедлилось и лишь лёгкий ветерок слегка обдувает моё разгорячённое лицо, даже не сдувая крупных капель пота, собравшихся над верхним обрезом очков. Самолёт лишь слегка подрагивает, как бы размышляя, рухнуть хвостом на землю сразу, или ещё и покувыркаться при этом. Очевидно второй вариант ему кажется более забавным и нос начинает откланяться назад, одновременно кренясь на правое крыло. Но видимо в последний момент всё-таки передумывает и решает «кувыркнуться» носом вперёд.

На какое-то время всё вокруг вообще замирает и только зависший самолёт под весом двигателя продолжает крениться на правый борт, но тяги винта уже не хватает, и он начинает валиться на землю продолжая свой крен. Двигатель всё-таки перевешивает более лёгкий хвост и самолёт развернувшись в вертикальной плоскости практически на месте с победным рёвом устремляется к земле. Слава тебе Господи, кажись пронесло! В смысле конечно же это не меня «пронесло», а уберегло самолёт от аварии. Но ещё пара таких трюков и «пронесёт» уже меня.

Разогнавшись в пикировании самолёт практически сходу вновь лезет на «Горку» вдавив меня в кресло пилота. Твою ж мать… Это какие же запредельные перегрузки испытывают лётчики! И это в обычном «показательном» полёте, а что они чувствуют в бою? Когда надо не только самолётом управлять, но и за противником следить и стрелять тоже. А куда стрелять-то? Ничего же не видно! Самолёт переходит в горизонтальный полёт и неожиданно сделав «полубочку» несколько секунд летит в таком перевёрнутом состоянии.

Рычаг газа возвращается назад, скорости «на горке» почти нет, а ручка управления уже идёт на себя. Нос самолёта «клюёт», и он из положения «вверх колёсами» резво устремляется к земле делая полупетлю. В нижней точке газ вновь утоплен до упора и самолёт набирая скорость завершает манёвр переходя в горизонтальный полёт. Газ вновь сброшен. А! Это же был «Сплит», или «обратный Иммельман». Тоже хорошая боевая фигура высшего пилотажа, в отличие от «Мёртвой петли» или «Хаммерхеда» превращающих твой самолёт в удобную мишень для противника. Впрочем, и обычная «Бочка» тоже не очень удачная фигура в боевых условиях в отличие от «Бочки размазанной».

Но «размазанную Бочку» так и не увидел. Видимо мой инструктор посчитал свою задачу на сегодня выполненной и повернул к аэродрому так как все фигуры пилотажа мы выполняли над полями подальше от населённых пунктов. Сделав круг над посадочным полем и покачав кому-то крыльями Джузеппе повёл самолёт на посадку. Я приготовился к жёсткому приземлению, но сели мы мягко. Видимо пилот уже привык садиться «на ощупь», так как «взлётку» даже я из передней кабины различаю плохо, а на что ориентируется итальянец вообще не имею представления.

Подрулив к ангару Джузеппе вновь хлопает меня по плечу и очнувшись от своих мыслей заканчиваю свой первый «день пилота». Перекрываю краник подачи топлива и дождавшись остановки пропеллера отключаю тумблер магнето. На ступеньку фюзеляжа у моей кабины поднимается Евсеевич и помогает мне отстегнуть привязные ремни и расстегнуть «стремена» на педалях. На кой ляд они сдались? Что-то раньше не читал и не видел, чтоб лётчиков так основательно «приковывали» к самолёту.

Спускаюсь на землю, делаю первый неуверенный шаг и попадаю в крепкие объятия сначала Евсеевича, а следом продолжает «обнимашки» Анатра. К ним присоединяется Боттичелли и довольно хлопает меня по плечам. Все трое наперебой поздравляют меня с первым полётом. Приятно, чёрт подери! Снимаю насквозь промокший шлемофон и расстёгиваю реглан, меховую подстёжку которого хоть выжимай. Подставляю лицо под ласковые лучи солнца. Сквозь прищуренные глаза смотрю ввысь на небесную синеву. Вот мы и познакомились!

Со следующего дня началась настоящая учёба. Теперь мы с инструктором отрабатываем каждый элемент полёта по отдельности. Но Джузеппе убедившись, что теорию я знаю не хуже него уже на второй день позволяет мне самостоятельно произвести и взлёт, и посадку. Кстати, я оказываюсь прав насчёт «стремян», опытные пилоты их не затягивают. Только новичков «пристёгивают намертво» чтоб они ножками не сучили и в полёте не создавали проблем инструкторам. Ремнями тоже только «пассажиров» так стягивают из тех же соображений безопасности полёта. Так что на следующий день летал уже «распоясанным»… и без парашюта, за неимением оного в наличии. В первый день полётов как-то в суматохе и на нервах подзабыл об этом девайсе. Вспомнил только в воздухе, когда уже поздно было метаться…

Отсутствие парашюта в комплектации самолёта Джузеппе объясняет просто. Он туда и не входит, в смысле в «комплектацию» не входит, а не в самолёт. Так что если без него летать опасаюсь, то должен сам позаботиться о приобретении спасательного средства. По словам Джузеппе, если у самолёта откажет двигатель или его повредят в бою он легко спланирует и сядет на любую поверхность даже в случае ранения пилота, лишь бы это был не лес, но и там прогалины имеются. Если пилота тяжело ранят или убьют, то парашют тем более не понадобится. И вообще парашюты — это лишний вес и придумали их трусы! Мдя… Слышал уже такое в прошлой жизни, только там речь шла о тормозах.

Но приобретением парашюта пришлось озаботиться, благо у Анатры все пилоты летают с парашютами и для меня один «лишний» тоже нашёлся. «Я не трус! Но я боюсь…» © Конечно, я не Семён Семёнович Горбунков, но фраза из старого кинофильма для меня актуальна. К парашюту надо привыкать сразу, чтоб не ощущать его в последующем «лишним весом», да и сидеть на нём удобнее и мягче, чем на кожаной подушке плотно набитой овечьей шерстью. А насчёт «трусости»… Как говорил один мой знакомый в прошлой жизни: — Бывают трейдеры рискованные, а бывают трейдеры старые. Но не бывает старых рискованных трейдеров.

Уже на третий день обучения выполнил свою первую и самую простую фигуру высшего пилотажа. «Мёртвую петлю». А ведь она появилась всего двадцать лет назад и до Петра Нестерова все попытки её выполнить заканчивались фатально. Да что там говорить, мне и на этом вполне современном и надёжном биплане было ссыкотно её исполнять, что уж говорить о тех аэропланах, на которых летали двадцать лет назад.

Затем была «Бочка», тоже самая простая фигура, исполнение которой также не требует большого ума. Сначала крутил её влево, затем вправо и только освоив «Бочку» и «Петлю» легко сделал их гибрид. Сначала «Иммельман», а затем «Сплит». «Горку» вообще за фигуру не считал, настолько легко было её исполнить. Вот с «Ранверсманом» или «боевым разворотом на горке» повозиться пришлось, очень уж там тонкая грань между разворотом и сваливанием, работать приходиться и педалями, и ручкой управления. Синхронизировать работу элеронов и руля направления поначалу было сложно. Но освоив простой «Крен» и «Ранверсман» осилил, а затем и «Хаммерхед» с «Виражом».

Преодолев первоначальный мандраж и вполне понятное волнение от начавшихся полётов в дальнейшем от обучения пилотированию получаю только сказочное удовольствие и ни с чем не сравнимое блаженство. Мне управление самолётом вообще даётся легко. Мысленно-то «летаю» уже давно и не раз представлял себя в кабине самолёта, тем более что имею чёткое понятие на что способен самолёт и его двигатель. Во Франции проблем с приобретением журналов и справочников авиационной тематики не возникало, хотя мои подозрения насчёт «открытости» информации начали сбываться. Авиаконструкторы стали засекречивать свои разработки самолётов, так же, как и двигателисты, но основные направления я знаю хорошо.

Джузеппе через неделю наших занятий уже практически не вмешивается в мою работу во время полётов, но естественно всё держит на контроле. Но как же он удивился, когда в разговоре с Анатрой случайно узнал, что я вообще впервые «за штурвалом». Он отчего-то считал, что у меня уже есть опыт полётов, но на других самолётах и я всего лишь осваиваю новый для себя тип летательного аппарата. Его сбило с толку моё «профессиональное» обсуждение нюансов авиадвигателей и конструкции самолётов ведущих авиакомпаний и особенности поведения их самолётов в воздухе.

Каждый мой вылет Анатра фиксирует в «Лётном формуляре пилота», заведённом на моё имя, а Евсеевич заполняет технический формуляр «Biposto». Официально по документам мой самолёт является собственностью компании «Poste aerienne Anatra» и меня это устраивает со всех сторон. Тащить этот самолётик в Союз даже и не думаю, он уже сейчас морально устарел, да и как его там легализовать? Слишком-то уж наглеть не стоит. Одно дело мюзикл и совсем другое самолёт. Тут уж на «спонсоров» не покиваешь, мне мигом хвост прищемят за «нетрудовые доходы». Это на подработку в кабаре «сквозь пальцы» посмотрели, пожалев «наивного украинского хлопца».

Через две недели, как и договаривались, мы с Джузеппе вылетаем в Мурмелон-ле-Гран, там уже находятся Артур Антонович с Николаем Евсеевичем выехавшие на автомобиле с утра пораньше. У меня экзамен и принимает его сам Анри Фарман, авиаконструктор и «по совместительству» владелец школы пилотов. Об обучении в Ле Бурже «на базе» почтовой авиакомпании и сдаче лётных экзаменов в Мурмелонской школе пилотов договаривался Анатра. Благо он с Анри хорошо знаком с давних времён, всё-таки мир авиаконструкторов довольно тесен. Они или знакомы друг с другом, или хорошо наслышаны друг о друге.

Полёт занимает сорок пять минут, тут чуть больше ста сорока километров по прямой. После посадки ещё раз осматриваем самолёт на пару с Боттичелли и убедившись в его полной исправности подходим к «приёмной комиссии». Сколько же за последние годы у меня уже было этих «комиссий»? А всё равно волнуюсь, в этот раз аж слегка потряхивает. Вот уверен на все сто процентов, что и в этот раз экзамен сдам без проблем, а всё равно мандражирую. Но беру себя в руки и встав по стойке «смирно» докладываю:

— Добрый день уважаемые члены экзаменационной комиссии. Курсант Мишель Лапин прибыл для сдачи выпускных экзаменов по курсу «Лётная подготовка» и «Практическое управление летательными аппаратами»! Самолёт «Фиат» CR.20В полностью исправен, заправлен и к полёту готов! — замираю и жду команды.

— Добрый день мсье! Поздравляю Вас с благополучным прибытием на лётное поле в Мурмелон-ле-Гран. Как Вы летаете мы увидим чуть позже, а пока прошу в класс на теоретический экзамен. — Анри Фарман показывает рукой на отдельно стоящий домик у взлётной полосы.

Проходим всей толпой в дом. Внутри действительно оказывается класс с развешенными по стенам плакатами с изображением различных узлов планера самолёта и его двигателя. Естественно, это оказываются эскизы деталей самолёта «Фарман», но для пилота это не существенно, так как все узлы как бы они ни выглядели у различных типов самолётов в принципе выполняют одни и те же функции. Анри берёт в руку указку и начинает блиц-опрос о том какую роль выполняет тот или иной узел или элемент. Отвечаю без запинок. Ничего сложного в этих вопросах нет, для меня это азбука.

Далее уже следуют вопросы из практического применения навыков пилотирования. Подробно рассказываю о подготовке самолёта к полёту, во время полёта и при его посадке. Каверзных вопросов пока не задают, но я к ним готов. Следует блок вопросов по конструкции авиадвигателя и тут сильно удивляю членов комиссии подробным перечислением знакомых мне моторов с краткой характеристикой их достоинств и недостатков. Технические журналы у меня в комнате уже некуда «складировать» и они не только прочитаны, но изучены «под микроскопом». Такого от начинающего пилота здесь явно не ожидали.

Заинтересованный Анри Фарман на свою голову задаёт вопрос об известных мне типах самолётов. «И тут Остапа понесло»… Заткнуть мой «фонтан красноречия» смогли только через полчаса, но я мог бы «задвинуть лекцию» и часа на четыре, очень уж много интересной информации накопилось в моей голове, даже сам не ожидал такого. Но конструктора заинтересовало моё явное пренебрежение бипланами и чуть ли не восторженная ода моноплану. И у нас с ним разгорается настоящая полемика. Теперь уж нас обоих пришлось «затыкать» общими усилиями остальных членов комиссии.

— Мсье! Я совсем забыл, что мы принимаем экзамен у начинающего пилота. У меня сложилось такое впечатление что беседую с опытным авиационным инженером, да что там с инженером… С конструктором! Такие широкие познания в специфичных технических вопросах, что я просто поражён глубиной знаний этого юноши. Какие к нему могут быть вопросы? Пожалуй, только два. Какое учебное заведение Вы окончили и нет ли у Вас желания поступить инженером к нам на фирму?

Наступившую после вопроса Фармана тишину нарушает судорожный всхлип и сдавленный смех Артура Антоновича.

— Анри, бога ради простите мне этот смех. Вы не поверите, но у этого юноши нет технического образования! Он музыкант и сейчас продолжает своё образование в Парижской Музыкальной Консерватории. А то, что он демонстрирует такие технические познания, так это благодаря самообразованию. Мишель просто не мыслит себя без неба и страстно увлечён полётами. Это его «хобби», как выражаются наши друзья за каналом. Я сам бы хотел, чтоб юноша работал у меня, но это невозможно. Он увлечён музыкой так же как небом и уже написал оперетту. Надеюсь, что в ноябре мы сможем её увидеть и услышать.

— Невероятно! Зачем музыканту самолёт? — в голосе Фармана звучит удивлённое сожаление.

— Люблю скорость. Да и время жалко на дорогу тратить. Сюда я долетел за три четверти часа, а на автомобиле дорога заняла бы часа три-четыре. А если надо отправиться куда-то далеко? Ответ очевиден, только самолётом!

Анри смотрит на часы и удивляется:

— Надо же! Рассчитывал уложиться в полчаса, но потратили уже два! Очень интересный у нас с Вами получился разговор надеюсь, что когда-нибудь мы его продолжим. У меня вопросов по существу больше нет. Считаю, что теоретическую подготовку курсант освоил в полном объёме и может быть допущен до практического лётного испытания. Какие мнения у членов комиссии?

Естественно, «теорию» мне засчитали на «отлично». Осталась «практика».

— Кстати, мсье Анатра, какой налёт часов у курсанта, и кто был его инструктором? — это Анри Фарман интересуется подробностями моего обучения у «руководителя полётов».

— Налёт составил восемьдесят часов, всё отражено в лётном формуляре. Инструктором обучения является синьор Джузеппе Боттичелли, второй лётчик-испытатель фирмы «Фиат». — в голосе Анатры звучат горделивые нотки. Мол, а мы такие! А не «хухры-мухры» какие-нибудь.

— Однако! — Фарман с интересом смотрит на меня, а затем на моего инструктора. — И что, синьор Розателли согласился отпустить своего второго пилота для обучения курсанта в чужой стране?

— Парень того стоит! — Джузеппе флегматично пожимает плечами. — Такие пилоты как Мишель, штучный товар и они достойны самого лучшего. — ну спасибо дружище, сравнил называется! Меня в «товар» записал, а себя в «самое лучшее». Но всё равно приятно.

— Хм, что ж пойдём посмотрим, ради кого Челестино отправил своего пилота в командировку на два месяца! — в голосе Анри слышна заинтересованность.

— Мсье Фарман. Я обучал курсанта всего две недели, а не два месяца. Но к самостоятельным полётам под моим контролем юноша приступил уже на второй день. Это были взлёт-посадка и полёт по кругу, но тем не менее это был самостоятельный полёт. Меня так же, как и вас ввела в заблуждение его хорошая теоретическая подготовка. Я посчитал что у мсье Лапина уже есть лётная подготовка и он лишь осваивает новый тип самолёта.

— Всего две недели? Действительно, за это время можно освоить только лишь «взлёт-посадку». Что ж, пойдёмте посмотрим, как это выполняет Ваш подопечный. — Анри Фарман явно разочарован услышанной информацией.

Мы с Боттичелли ещё раз осматриваем самолёт и забираюсь в кабину пилота. За предстартовой подготовкой внимательно наблюдают члены комиссии тщательно фиксируя все наши действия. На лице Анри Фармана застыла скука, да и остальные «члены» восторга не выражают, для них это всего лишь рутина и потеря времени. Даже Анатра не в курсе моих лётных успехов, так как «взлёт-посадку» мы выполняли на аэродроме, а вот «фигуры крутили» далеко за пределами видимости и по моей просьбе Джузеппе не сообщал подробностей, чтоб не волновать Артура Антоновича. Не дай бог ещё и летать бы запретил, с него станется!

«Контакт! Есть контакт! От винта! Есть от винта! И самолётик шустро растворяется в небесной синеве». Конечно, мой «Фиат» никуда не «растворяется», все фигуры будут выполняться над лётным полем, на максимально низкой, но безопасной высоте, чтоб их можно было хорошо рассмотреть и оценить с земли. Но об этом не знает даже мой инструктор, ему тоже хочу сюрприз устроить.

Чтоб спорил меньше, что можно в бою, а чего нельзя. Тоже мне, «ветеран» нашёлся. Великая Война давно уже окончена, а её участники по-прежнему живут «былым» и новое с трудом пробивает себе дорогу. Буду убеждать на собственном примере. Последовательность фигур тщательно продумана и начнётся с самых лёгких фигур с их последующим усложнением. А пока самые простые; «Полёт по кругу», «Змейка», «Горка», «Крен».

Время выполнения каждой фигуры тщательно выверено. Каскад фигур рассчитан по секундомеру и окончание одной фигуры является началом следующей. Ну что Тигра, поехали? Моя «кошечка» предвкушающе мявкает и разогнавшись на «Горке» мы уходим на «Петлю». Выход из «Мёртвой петли» продолжается правой «Бочкой» над самым аэродромом и заканчивается новой «Горкой». Опять «Бочка» над взлётной полосой, но закрученная уже через левое крыло. Вновь «Горка» и после разгона следует «Иммельман», переходящий в «Сплит».

Мдя… а высоты хватило-то в самый обрез. Показалось что моя «тигрица» даже испуганно поджала лапки, чтоб не чиркнуть колёсами по взлётке. На такой скорости это чревато крупными неприятностями и это ещё мягко сказано! Но высоты хватило и это главное. Вновь лезем в «Горку» делаем «Ранверсман» после чего «Вираж» над лётным полем и свечой уходим в небо на «Хаммерхед». Это уже финал Шоу, и он должен быть красивым.

Моя «Тигра» замирает в верхней точке и словно позирует для придирчивых и ревнивых ценителей кошачьей красоты и грации. Вдоволь искупавшись в лучах славы «Фиат» лениво разворачивается через правое крыло и чихнув устремляется к земле. Всё, показ окончен, теперь можно садиться. Захожу на взлётную полосу и перед самой землёй кручу ещё одну «Бочку». Самолёт успевает сделать полный оборот и выровняться в горизонтальной плоскости. За счёт «Бочки» скорость сброшена до минимума, и моя «кошечка» мягко приземляется на лапки.

Подруливаю к старту, глушу двигатель и покидаю кабину самолёта. Оправляю реглан и слегка красуясь, небрежным жестом перемещаю лётные очки на лоб шлемофона. Строевым шагом подхожу к членам комиссии и приложив ладонь к шлемофону хочу доложить председателю комиссии Анри Фарману о завершении экзаменационного полёта, но мой инструктор срывается с места и разрушает всю торжественность момента.

— Мишель! Сукин ты сын! Чокнутый композитор! — бурное словоизвержение моего уже бывшего инструктора подкрепляется крепкими объятиями и сильными тычками. Джузеппе от избытка чувств так мощно колотит по моим плечам, что будь он хоть немного покрепче в телосложении и множественные переломы мне были бы обеспечены.

— Мишенька, мальчик мой! Ну нельзя же так пугать людей, у меня ж сердце чуть не остановилось! — Артур Антонович вытирает лицо уже насквозь мокрым платком и жалобно на меня смотрит.

— И Вы говорите, что он учился всего две недели? Да в это невозможно поверить! Мсье Анатра, Ваша родина поистине страна талантов! Я помню только одного своего ученика, за три дня научившегося летать. И это был Ваш земляк, мсье Пьер Ефимов! Но это? Это вообще уму непостижимо! — Анри Фарман в восхищении разводит руками.

Слова окруживших меня людей словно заполошная стайка воробьёв на крошки хлеба несутся на меня со всех сторон. Сняв шлемофон подставляю разгорячённое лицо под тёплые солнечные лучи и лёгкий ветерок. Сквозь прищуренные глаза смотрю на такое далёкое и одновременно такое близкое небо. Я сделал это… Я Лётчик!

В далёком детстве, когда ещё бредил морем и совсем не помышлял о небе однажды услышал песню, которую затем частенько напевал и для себя, и в дружеских компаниях. В мою молодость эту песню любили и пели все. Казалось, что не было человека, который не знал хотя бы одного её куплета или строчки. Умели же песни писать! И в нашем истребительном полку её любили и пели, хотя у истребителей не штурвал, а ручка управления самолётом, но от этого песня хуже не становилась.

И спасибо замечательному советскому композитору Александре Пахмутовой, её мужу поэту-песеннику Николаю Добронравову и его соавтору Сергею Гребенникову за появление этой песни. А чистое и проникновенное звучание в исполнении Льва Барашкова с его приятным сочным баритоном только придавало достоверности и задушевности словам что спустя долгие годы вновь ожили в моей памяти.

Вечером с Анатрой, Боттичелли и Лопато завалились в Жернис, где и «отметили» моё посвящение «в пилоты». Получив свою порцию поздравлений от Лепле и Мишель на радостях и с подачи Джузеппе немного «перебрал» с напитками, но отдохнул хорошо и отсыпался, пока Мишель меня не растолкала. Ей пора бежать на репетицию, а мне топать домой досыпать. С виноватым видом выслушиваю ворчание подруги по поводу «раннего алкоголизма», но в итоге всё-таки прощён и даже поцелован после клятвенного заверения «немедленно завязать» и «вдвойне наверстать упущенное» в нашу следующую встречу.

А с утра принимаюсь за «модернизацию» своей «кошечки». Все самолёты авиакомпании радиофицированы, а мой Фиат нет. Надо исправлять это упущение, тем более что есть место куда радиостанцию поставить. По договорённости с Артуром Антоновичем на пару с Евсеевичем демонтируем кресло инструктора и ручку управления самолётом, превращая вторую кабину в «багажное отделение». Приборную панель решили не демонтировать, она в принципе не сильно-то и мешает. Жестяной короб встал в кабину «как родной». Вот на его задней стенке и смонтировали радиостанцию.

Сама станция не сильно-то и тяжёлая, основной вес приходится на аккумуляторы, но теперь они закреплены отдельно на поддоне. В передней кабине на панели появился ещё один тумблер для включения-выключения радиостанции и два гнезда для подключения штекеров ларингофона и наушников от шлемофона. Антенна немного коротковата, всего лишь от мачты, прикреплённой к задней стенки короба и до киля самолёта, но и её хватает для связи на дальности в двадцать километров. Станция настроена только на волну аэродрома и настройка на другую волну в полёте не предусмотрена.

Но это пока, всё-таки военно-учётная специальность у меня «радиотелеграфист» и в будущем планирую смонтировать для себя нормальную с моей точки зрения радиостанцию. Надо только журналы почитать, освежить знания и деталюшки присмотреть. Как-то раньше об этой проблеме не подумал. Но раз радиостанции есть, то и детали нужные подберу, а принципиальную схему своей первой радиостанции я ещё помню. Сегодня «Дорожное радио» по ней конечно не услышишь. Но «Радио Париж» поймать вполне возможно. Хоть что-то.

Проводив Джузеппе домой и закончив за неделю с «модернизацией» получаю от Анатры первое задание. Отвезти почту в Лион. Мешок с почтой и три небольших опломбированных деревянных ящика загрузили в короб, притянули к днищу «багажника» ремнями и кабину сверху закрыли брезентовым пологом. Как в моё время закрывали коляску мотоцикла. Накануне весь вечер просидел с Артуром Антоновичем изучая маршрут. Узнал много интересного. На что ориентироваться в полёте по маршруту, где можно сесть на вынужденную посадку и даже к кому обращаться в случае необходимости. И само собой получил свою первую полётную карту.

Вообще-то Анатра сильно рискует, я не его работник и случись со мной хоть что-нибудь во время полёта, отвечать придётся ему. Самолёт-то по документам числится за авиакомпанией. Но Анатра в меня верит, да и необходимость заставляет. Ящики — груз срочный, а все лётчики в разгоне. Выгоду упускать неохота, а мешок с почтой, это уже «попутный груз». Но как меня «легализовать» в авиакомпании Артур Антонович теперь будет «крепко думать». Один-то раз такой номер пройдёт, но, если полёты начну совершать регулярно, кто-нибудь обязательно «стуканёт» и владельцу компании не поздоровится за «нелегального работника».

На аэродроме в Лионе меня уже ждут. Экспедитор, проверив пломбы на ящиках груз забирает и, выдав квитанцию о получении укатывает восвояси. Почтари тоже никаких претензий не предъявляют. Мешок опечатан, печать цела, чего придираться? Но свой «мешок до Парижа» тоже всучили «попутным грузом». Обменялись квитанциями и расстались к взаимному удовольствию.

Диспетчер никаких лишних вопросов не задавал, сделал мне отметку о времени прилёта и об убытии. Но предварительно заплатил в кассу «аэродромный сбор», оплатил заказ на сто пятьдесят литров бензина и заявку на использование автостартера. Тут никто мне руками винт крутить не станет. Механизировано всё, как и положено в солидной организации. Подъехал грузовичок, мне помпой быстро перекачали заказанный бензин из цистерны в бензобак, автостартер крутнул винт и убедившись, что двигатель завёлся тоже укатил по своим делам.

На обратном пути ветер был попутным и долетел до Парижа на пятнадцать минут быстрее, чем до Лиона. И вообще погода в этот день была на редкость отличной. Солнце, высоко в небе лёгкие редкие облачка на всём пути, но я летел ниже и плутать не пришлось. Туда-обратно чуть больше чем восемьсот километров. Управился за четыре с половиной часа и совсем не устал. Наоборот, даже какая-то эйфория от полёта появилась. Так почти за часовую стоянку в Лионе и отдохнуть успел, и кофе выпить. Хех! А мне нравится работа пилотом почтовых авиалиний!

Весь июль и август «подрабатывал» на авиаперевозках залегендированных под «частные прогулки». Пришлось составлять «договор об аренде» и платить Анатре «арендную плату» за пользование самолётом, которую он мне тут же возвращал «чёрным налом». Оказывается, такие схемы — это вовсе не изобретение моего времени, они в ходу давным-давно. Зато нет никаких вопросов. Есть «арендатор» и есть «свободный самолёт», лётные корочки в наличии, и куда решил прокатиться «арендатор», это его сугубо личное дело и никого не касается, как и то, что он везёт в своём «багажнике», о наличии которого ещё надо догадаться.

Летал только над территорией Франции и за полтора месяца успел облететь почти всю. Специально выбирал разные направления и этому было своё объяснение. На каждый полёт выдавались полётные карты и в отличие от обычных на них была координатная сетка. Указаны все аэродромы по пути следования с краткой их характеристикой, а также полётные ориентиры в виде рек с мостами через них и железных дорог со своими станциями. Не говоря уж о городах и крупных посёлках. Фиг знает, пригодится это или нет, но пользуясь беспечностью Артура Антоновича обычно накануне полёта брал полётную карту домой, «чтоб лучше изучить маршрут».

А вечером дома «играл в шпиона» фотографируя «секретную информацию». Пришлось вспомнить краткое детское увлечение фотоделом. К концу августа у меня собралась приличная «коллекция» фотографий и что с ней делать пока не решил. Ясно одно, фотоальбомы надо будет передать в полпредство. Но тогда придётся объяснять появление у меня доступа к этим картам, и вся моя легенда о «подготовке к мюзиклу» рухнет в тартарары. Ещё неизвестно, нужны ли такие карты Розенбергу, но моё обучение «пилотированию вместо музицирования» вскроется и за этот обман могу получить так, что мало мне не покажется. Однако, опять дилемма. Решаю подождать удобного случая. «Сдаться» всегда успею.

В перерыве между полётами выклянчил у Анатры разрешение «покататься» на его «игрушке». Очень неохотно Артур Антонович моей просьбе уступил, и я наконец-то опробовал моноплан, пусть и с верхним расположением крыла. И он мне категорически не понравился. Во-первых, оказался на четыреста килограммов тяжелее моей «кошечки». Во-вторых, из-за возросшей скорости оказался менее манёвренным при исполнении фигур, да ещё и проявил склонность к штопору. В чём убедился на собственном опыте при выполнении глубокого виража. Хорошо ещё что все фигуры выполнял на высоте четырёх километров и при срыве в штопор не успел испугаться.

При глубоком вираже, когда самолёт летит одним крылом к земле, а вторым почти вертикально в зенит, работа руля направления и руля высоты «меняются местами». Чтоб поднять нос самолёта вверх надо не ручку управления брать «на себя», а «давать вперёд» правую или левую педаль, в зависимости от направления виража. Вот я и «затупил» при завершении фигуры, а несущей плоскости киля оказалось недостаточно, чтоб удержать самолёт. Произошёл «срыв потока» и мой самолёт потерял управление. Скорость упала и началось «сваливание» с переходом в неуправляемый штопор.

Я скорее удивился, чем растерялся или испугался. Вообще-то выход из штопора уже давно изучен и входит в обязательную подготовку военных лётчиков, но меня-то этому никто не учил, я же «гражданский». Штопор считается очень сложной фигурой. Во время непроизвольного штопора, вызванного ошибкой пилотирования, для неподготовленного лётчика обычно всё заканчивается очень плачевно. Но я-то «подготовленный» хоть и теоретически. Поэтому вернул педали и ручку управления в нейтральное положение, а газ убрал на минимум дав самолёту самому занять устойчивую позицию и поймать этот чёртов «поток воздуха» хотя бы и в непроизвольном пикировании.

Это как при заносе автомобиля. Если судорожно выкручивать руль в сторону от заноса, то вообще потеряешь сцепление колёс с землёй. Лучше его вообще не трогать, или выворачивать в сторону заноса, делая его управляемым. Вот примерно это, но на самолёте и попытался выполнить, переведя неконтролируемое падение в управляемый штопор. Совершив три витка самолёт перешёл в отвесное пикирование с вращением по своей продольной оси, но с широкой амплитудой вокруг неё.

А это уже похоже на «размазанную бочку», только направленную вертикально вниз. Добавив газ парировал вращение элеронами и добившись обычного пикирования вывел самолёт в горизонтальный полёт. Глянул на землю и удивился, до неё оставалось ещё больше двух километров. Ха! А не так страшен Чёрт, как его малюют! Но продолжать выполнение фигур прекратил и направился к аэродрому. Нафиг! На сегодня уже достаточно воздушных приключений. И только сев за стол в кабинете Анатры почувствовал, как меня начало трясти.

— Миша! Что с тобой? Ты весь побледнел! Заболел что ли? — мой «шеф» ждёт подробностей от полёта. Обещал ему рассказать о своих ощущениях и замечаниях по любимой «игрушке» ещё перед полётом, но как-то мне сейчас совсем не до разговоров.

— Артур Антонович, коньяк есть? Нальёте рюмочку? — Анатра в полном изумлении поднимается, достаёт из шкафчика бутылку и две рюмки. Наполнив обе, молча ждёт пока я выпью свою и с тревогой спрашивает:

— Что случилось? Рассказывай!

— Нечего рассказывать, штопор случился.

— Ох, ёб… — и тут Артур Антонович выдаёт такую замысловатую конструкцию, что я поневоле восхищаюсь, с усмешкой вспоминая бедный лексикон Одесских биндюжников. Залпом выпив свою рюмку «шеф», несмотря на мои возражения, наливает по второй. — Надо Миша. Надо! Полётов пока не будет. Будем изучать теорию.

В общем, утром как ни старался, так и не припомнил, приступили мы вчера к изучению теории или ещё нет. Мдя… однако «ранний алкоголизм» уже близок. Вечером «внепланово» навестил Жернис и моё настроение пришло в норму, как и мои нервы. Через день появился на аэродроме и Артур Антонович всерьёз принялся за моё обучение. Вот я идиот! Воспринимал Анатру как удачливого бизнесмена и толкового менеджера, а о том, что он в первую очередь авиаконструктор совсем из моей головы вылетело.

Его лекциями по основам пилотирования можно было заслушаться. Он знал и рассказал столько для меня нового и интересного, что ни в одном учебнике этого не прочитаешь. Тем более, что он и практик, сам когда-то летал. И «воды» в его рассказах практически не было. Только «сухие факты», но рассказанные живым языком и с яркими примерами. Да уж! Однако, много времени я зря потратил на свои журналы и книжки, живое общение со специалистом намного продуктивнее. Так и потекло моё время, полёты по маршруту, между полётами пилотаж, а в свободное время лекции. Через две недели Анатра сам отправил меня в пробный полёт на Бреге-19 после его тех обслуживания.

— Лети Миша! Изучай новую технику. И никогда на достигнутом не останавливайся. Кто знает, что может тебе пригодиться в жизни? Авиация, как и музыка на месте не стоит и пауз не терпит. Остановка, это падение и смерть. Жизнь только в постоянном движении. В движении к новым вершинам и дальним горизонтам! — хм… да Вы поэт, Артур Антонович!

Лето подошло к концу, а вместе с ним закончились мои каникулы и «воздушная акробатика». Всё последнее время занимался отработкой только фигур боевого пилотажа, доводя выполнение «Ранверсмана», «Иммельмана», «Сплита» и «размазанной Бочки», до автоматизма. С возвращением оркестра Монтё с гастролей, а студентов Консерватории с каникул, «Тигра» превратилась в обычного перевозчика почтовых отправлений, а её пилот переквалифицировался в дирижёры и вплотную занялся мюзиклом.

Наконец-то мой проект стронулся с мёртвой точки, и всё завертелось в таком темпе, что я даже слегка ошалел. Кастинг актёров прошёл в первую неделю сентября и с точки зрения педагогов консерватории закончился почти скандалом. На пять вакантных мест главных героев претендовало двадцать три студента с вокального факультета двух последних курсов, но с первого просмотра успешно прошли только трое! Хорошо хоть проблем с хором не возникло, возьмём всех желающих, лишь бы на сцене вместились и действию актёров не мешали. Но с выбором главных исполнителей пришлось повозиться.

— Жюли, вот скажи мне, зачем в спектакле нужна Эсмеральда, которая даже фламенко танцевать не умеет? Она у нас кто? Это кто такой умный и сказал, что она «француженка»? Ты? Молодец! По знанию предмета — пять. Но вначале спектакля герои об этом знают? Нет! По сценарию Эсмеральда у нас цыганка, причём из Испании, так что будь любезна показать мне танцующую цыганку! А иначе как ты собираешься очаровывать и влюблять в себя мужчин? Мазурку или гавот танцевать? Нет уж, тогда лучше Кан-Кан. И нечего тут смеяться! Твой голос просто великолепен, но, если не научишься танцевать фламенко, об участии в мюзикле можешь забыть навсегда!

— А Флёр-де Лис? Как может быть такое глубокое контральто у шестнадцатилетней девушки? Кто сказал, что Флёр де Лис двадцать два года? Опять ты? Садись! На этот раз тебе двойка по истории. В те благословлённые времена в благородных семействах в двадцать два года «одинокими девушками» могли быть только вдовушки… или монашки. И по сценарию ей всего шестнадцать! Сам станешь сценаристом, прописывай актрисе хоть тридцать лет. Полин, я понимаю, что у героини личная трагедия, и ты умеешь петь в этом диапазоне. Но по сценарию, героиня — совсем юная девушка, а не престарелая дева. Ты своим нежным вокалом должна очаровывать жениха, а не пугать его… до мокрых подштанников!

— Лапочка, я почти уверен, что и выше спеть тебе вполне по силам, так что «раскачивай» голос. И, мадемуазель, вот не надо так испепеляюще на меня смотреть! Я вообще весь огнеупорный, от своего мнения не откажусь. На меня такие жгучие взгляды не действуют. Но свои эмоции и чувства запомни, они тебе ещё пригодятся, когда станешь требовать от своего возлюбленного Феба, казни ненавистной тебе соперницы, вот там и посверкаешь глазками… на своего изменщика. — и в таком же духе почти по всем вокальным партиям. Разве что на роли Клода Фролло и Пьера Гренгуара, актёры мною были приглашены со стороны.

В поисках театрального художника обратился к Алисе Вронской. Наша короткая любовная интрижка давно в прошлом, но друзьями остались. Видимо, сейчас совсем другое время, и охлаждение чувств не всегда ведёт к напряжению в отношениях, как это у меня случалось ранее, в независимости от того, по чьей инициативе расставание происходило. Вот с подачи Алисы и начал разыскивать в парижских театрах очередного еврея, Льва Васильевича Зака, но в этот раз что-то не срослось, и «божественное проведение» дало сбой.

Поиски художника привели меня в «Ателье». Театр, принадлежащий Шарлю Дюллену, однако я не сумел заинтересовать художника, готовящегося к своей персональной выставке в парижской галерее Quatre Chemins. Но, в свою очередь, он посоветовал мне обратиться к Жаку Дюпону, молодому французскому художнику, ещё в двадцать четвёртом году работавшему в составе оформителей для «Русских сезонов» в Париже у Сергея Павловича Дягилева. И наши переговоры с Жаком закончились к общему удовлетворению. Дюпон получил хорошо оплачиваемую работу, а я отличного сценографа, без излишних амбиций.

И в том же «Ателье», блуждая по его коридорам, совершенно случайно натыкаюсь в буфете на двух молодых актёров, обсуждающих последнюю оперетту в театре «Буфф-Паризьен». Заинтересовавшись интересным обсуждением, беру чашечку кофе, присаживаюсь за соседний столик и, что называется, «грею уши». Актёры, заметив мой интерес и принимая меня за неофита, начинают травить байки на театральные темы с трагическими и кровавыми финалами. Чем вызывают мой искренний смех. Мы знакомимся, и… я тихо офигеваю. Одним из актёров оказывается Жан Маре! Второй представляется как Жан Саблон, но это имя мне ни о чём не говорит.

Маре учится на актёрских курсах у Шарля Дюллена и уже имеет опыт театральных выступлений. На моё предложение попробовать себя в качестве певца он соглашается охотно и тут же в кафе напевает по куплету из предложенных партий. Оказывается, в молодости у «фантомаса» был прекрасный голос! Тут же предлагаю ему роль Клода Фролло в новом музыкальном спектакле. С работой в Париже сейчас «некоторые затруднения» и Жан охотно принимает моё предложение. А вот его друг, удивил меня так удивил.

С интересом прослушав вокал Жана и дождавшись окончания наших переговоров, Саблон берёт листочек с текстом «соборов» и выдаёт такой мощный рефрен, что я пугаюсь за сохранность буфетной посуды, такого глубокого и чистого баритона я ещё не слышал. Буфетчик укоризненно качает головой, но никак не комментирует поведение артиста, видимо уже привыкнув к подобным выходкам посетителей театрального буфета. Надо ли говорить, что следующие четверть часа ушли на уговоры потенциального Пьера Гренгуара? Саблон — опытный актёр, хоть и довольно молод. Ему всего двадцать семь лет, но он уже имеет богатый опыт игры в опереттах.

«Театральная труппа», собранная «с бору по сосёнке», начинает репетиции, и тут возникает новая коллизия: мой советский диплом, дающий право на преподавательскую деятельность, во Франции, недействителен. Но, кроме меня в консерватории никто не сможет объяснить вокалисту, что от него требуется по авторскому замыслу. Кроме того, начавшиеся репетиции требуют присутствия режиссёра.

«Подтанцовку» пришлось отдать на откуп хореографу театра консерватории. Банально не успеваю везде поспеть, но и пускать всё на самотёк не собираюсь. В итоге бурных обсуждений меня со скрипом утверждают в должности «приглашённого преподавателя» консерватории. А после начала совместных репетиций студентов с оркестром Монтё, со скрипом и зубовным скрежетом в должности старшего преподавателя.

Все эти «пляски с бубном» мне до одного места, но эти бюрократы от музыки в первую очередь беспокоятся о своих креслах. Ну, не имеет права «посторонний человек» чему-то учить детей в консерватории. Хех! Сам-то я буду помладше большинства своих «учеников», зато теперь всё согласно букве закона. А «старшего» дали из-за «чрезмерных нагрузок», у меня в «обучении» и танцоры с музыкантами, и вокалисты вместе с хором.

Таким составом руководить обычному преподавателю «не по чину». За этим бдительно следит профсоюз работников учебных музыкальных заведений. Однако, какой же у меня тут стремительный «карьерный рост» образовался! Высоко взлетел, как бы крылышки на солнце не обжечь. Прецеденты были… Взять, к примеру, того же Икара. Но мой «карьерный рост» строго лимитирован и оговорён лишь на время репетиций и предстоящей «практики» студентов.

Преподы вовремя спохватились, что «перспективных» студентов пытаются банально переманить и увести из «Альма-Матер» досрочно. В Консерваторию приглашается Монтё и после долгих бурных дебатов принимается компромиссное решение. После премьеры и месяца «практики» в концертных выступлениях всё возвращается «на круги своя». То есть студенты обязуются вернуться в консерваторию. И только после завершения обучения их разрешается вновь ангажировать. По моему мнению, это ересь, но я скромно молчу в тряпочку.

Если с музыкантами всё очевидно и они вольются в Парижский симфонический оркестр, то куда будут «вливаться» танцоры и вокалисты, совершенно непонятно. В театр комедии? Сцена зала «La Comedie» тоже находится в Театре Елисейских Полей, но актёров там не ждут и оркестр — это не филармония. Но, судя по всему, это совершенно никого не волнует. С тем, что студентам обучение необходимо закончить я полностью согласен, но похоже, что ангажемента им пока не видать. Разве что Монтё найдёт для спектакля хорошего продюсера, он сам в этом будет заинтересован.

Вообще-то, такая моя авантюра со спектаклем в Советском Союзе была бы совершенно невозможна. Опять сказывается различие в подходах к обучению. В Союзе изначально готовят «солистов», во Франции — оркестровых музыкантов. В первом случае упор сделан на индивидуальное исполнительское мастерство, словно гениальных исполнителей только и ждут с распростёртыми объятиями за стенами консерватории. Ага, как же! Где только взять столько оркестров для «гениев»?

Во втором случае студентов сразу ориентируют на коллективное оркестровое исполнение. Это, по моему мнению, честнее. Сможешь выбиться «в гении»? Честь тебе и хвала, но начинать будешь как все, с самых «задворков» оркестра. По крайней мере, не будет того разочарования в профессии, когда «гению смычка» поначалу в оркестре достаётся последний пульт, во втором десятке вторых скрипок.

Мне проще — я пианист. Это уже по определению лидер в оркестре. По крайней мере, до появления ударных установок так и было. Весь оркестр играл или «по роялю», или по «первой скрипке», если оркестр был струнным. К тому же, по устоявшемуся мнению, обычно именно пианисты, чаще остальных музыкантов, обладают абсолютным музыкальным слухом и невербально дирижируют оркестром во время исполнения произведений. Хотя, на мой взгляд, это довольно спорное утверждение.

В своей жизни встречал музыкантов с таким слухом, играющих на самых различных инструментах. Как по мне, так среди скрипачей обладателей абсолютного музыкального слуха ничуть не меньше, чем среди пианистов. Мендель вообще хорошо играет только на баяне и поёт в основном частушки с куплетами, но слух имеет абсолютный. Может, именно благодаря слуху я и стал дирижёром ансамбля. Кто знает?

Как бы там ни было, но репетиции начались и по моему настоянию в приоритетном порядке спешно разучиваем первые шесть песен; «Соборы», «Красавица», «Аве Мария», «Поклянись мне», «Двор чудес» и «Терзания Феба». Вначале Монтё приходит в недоумении от такого моего решения, но, узнав подоплёку этого выбора, вообще выпадает в осадок. Такого ещё не было, чтоб часть песенного репертуара оперетты выходила на граммофонных пластинках ранее, чем прозвучало само произведение.

Но у меня нет выбора, времени на раскрутку и раскачку мюзикла в обрез, а подобный промоушн проверен временем. Мне нужна хорошая реклама накануне спектакля и громкий пиар ход привлечёт к спектаклю внимание публики. Удовольствие, конечно, не из дешёвых. В Париже я вообще не нашёл подходящей звукозаписывающей студии, и по моей просьбе Джейкоб отправляет кузена Маркуса Майера в Берлин. Благо у него там были свои дела, связанные с отельным бизнесом.

При нынешних технологиях на одной стороне миньона можно записать только одну композицию длительностью в четыре-пять минут. У нас шесть песен, и значит, нужны три двухсторонние пластинки в конвертах и картонная коробка для альбома из трёх пластинок. Этим Маркус и занимается, он теперь мой «продюсер», кучу проблем с меня снял. Хорошо, что я когда-то его встретил.

Зарабатывать на продажах граммофонных пластинок не собираюсь, это не мой профиль, но и упускать свою выгоду тоже не хочу. Маркус подписывает договор с берлинской студией «Парлофон» на выпуск двухсот record album на их условиях. В случае если компания в дальнейшем решит сделать допечатку дисков, то договор будет пересмотрен. Без пересмотра договора допечатка тиража запрещена. Слишком уж они задрали ценник на изготовление пластинок.

В это время в переводе на более мне «классово близкие» доллары, исполнитель получает от двух до четырёх центов с одной граммофонной пластинки. Одной пресс-формы хватает для печати тысячи пластинок. Цена новой пластинки в штатах колеблется от двух-трёх долларов за «миньон», до шести-восьми за «гигант», всё зависит от популярности исполнителя. Некоторые «гиганты» и по десять баксов в розничной продаже идут. Разница в цене для изготовителя и исполнителя офигительная. Но производство дисков действительно дорогое удовольствие. Вот мы и оплачиваем «производство».

Студия не рискует выпустить обычную партию пластинок с песнями неизвестного композитора за свой счёт на обычных условиях, но теперь, если и решит, то точно вернёт мне все потраченные деньги. С одной стороны, мне понятна эта предосторожность. Чтоб производство окупилось и принесло прибыль, надо минимум тысячу пластинок выпустить, но если их не купят… Кто убытки покроет? Вот и подстраховываются, но наглеть-то зачем? Больше шестидесяти тысяч франков за двести альбомов! Это почти по четыре доллара за миньон… при том, что мы выкупаем сразу весь тираж. Живоглоты! Так и норовят на мне нажиться.

А мне ещё билеты туда-обратно «выездной бригаде» оплачивать и гостиницу на двадцать человек на сутки арендовать, и питание за мой счёт. Хорошо хоть лазейка в бюджете фонда нашлась — списали на рекламу мюзикла этот «нецелевой расход». А что? Реклама и есть. Пластинки получили за десять дней до премьеры и сразу развезли «по точкам». Первой, естественно, оказалась частная радиокомпания «Радио Париж». Самая популярная на сегодняшний день радиовещательная студия Франции.

Чтоб в «музыкальной паузе» прозвучали наши песни, даже не пришлось никого «стимулировать». Альбом с песнями настолько понравился меломанам, что пластинки с утра до вечера постоянно крутят «по просьбам радиослушателей». Ну и по крупным магазинам развезли, граммофоны есть во всех торговых залах. Продавцам и покупателям бесплатная музыка, нам ненавязчивая реклама мюзикла. Не обошёл стороной и «Жернис», в кабаре теперь по вечерам, во время ужина публика тоже к прекрасному приобщается. А уж как Лепле расписывает мой будущий мюзикл, этого словами не описать. Такое впечатление, что он его уже где-то успел «спиратить» и посмотреть.

Презентовал пять альбомов библиотеке консерватории. И свою родную «Альма-Матер» не забыл. Посылки с пластинками отправлял через посольство, чтоб вопросов не возникло ни у кого. Ушли пластинки и в Одессу к маме, и к Менделю, и в Филармонию. Даже о Столярове не забыл, пусть и Григорий Арнольдович порадуется за своего ученика. Я на него не в обиде за то, что он мне не ответил. Мало ли какая у него там ситуация. Возможно, ему сейчас вообще не до постановок. Время-то сложное, трудно что-то наперёд загадывать. Это я тут пока что могу, ни на кого особо не оглядываться, а в Союзе каждый свой шаг приходится согласовывать.

Розенберг «цветёт и пахнет», и в то же время весь на нервах. Похоже, что он больше меня опасается провала. Очень уж его напрягает пресса со своими критическими статьями по поводу будущей премьеры. Но деньги на постановку дал, шестьдесят тысяч франков. Вот только «терзают меня смутные сомненья», а не те ли это деньги, что я ему для Одесской Филармонии передал? А насчёт критики журналюг в мою сторону? Да пофиг на них, для пиара любая критика сойдёт, даже самая лживая и грязная. «Мне все равно, что обо мне говорят, лишь бы фамилию правильно писали» ©

Для меня самым сложным оказалось даже не дирижирование, а просто первая встреча с оркестрантами. Таких настороженных взглядов я за свою жизнь ещё не видел. Для музыкантов оркестра «дирижёрство вообще тёмное дело» © Стоит непонятный человек, машет палочкой, а зачем машет? Кому сигналит? Для чего он вообще нужен музыкантам? Есть концертмейстер, и этого достаточно. А этот «регулировщик» только отвлекает и музыку играть мешает! Но это мнение музыкантов, а публика считает, что дирижёр в оркестре главный. Но публике тоже свойственно ошибаться.

Конечно, концертмейстер, (первая скрипка) очень важен для оркестра, и если неопытный дирижёр начнёт «лажать», то первая скрипка вполне может «потянуть на себя одеяло» и выправить ситуацию, но это в оркестре. А на сцене? Не зря дирижёр стоит к публике спиной. Это не из-за неуважения, это вынужденная мера. Так проще управлять музыкантами, имея перед глазами их преданные и одухотворённые лица, а не ощущать спиной их скорбные и язвительные взгляды, да и слышно так лучше. И чтоб там себе не думали музыканты, именно от хорошего дирижёра зависит успех всего выступления, особенно если это представление театральное.

То скрипки вперёд убежали, а кларнеты замешкались, то трубы проспали, а тарелка вообще банально упала и покатилась по полу, весело звеня и нагло наплевав на композиторский замысел о тревожной паузе. А то и певица слова попутала или вообще всё забыла. Только дирижёр в состоянии справится с этими накладками и свести музыку, вокал и хореографию воедино. Его же не только музыканты, но и вокалисты видят и слушаются, даже если он в оркестровой яме спрятался. Конечно, если оркестр сыгранный, роль дирижёра минимальна. В начале двадцатых годов в Советском Союзе лет пять существовал оркестр вообще без дирижёра, но не прижилось.

В большом творческом коллективе, особенно в среде «музыкальных гениев», просто необходим человек, против которого все сразу захотят «дружить». Если его нет, то надо обязательно назначить… это объединяет коллектив. И дирижёр, больше всех других на эту роль подходит. Это я давно знаю, просветили, когда ещё только начинал в Одесской Филармонии работать. Наш ансамбль был исключением, там меня любили и баловали. Это я мог на всех рычать на репетициях, а мне только Мендель мог подзатыльник отвесить. Ну, так у нас почти семейные отношения сложилась за шесть-то лет совместных выступлений. Эх, как же я сейчас по ним скучаю!

Кто в оркестре для музыканта может быть хуже дирижёра? Только композитор, вставший за дирижёрский пульт! Это вообще мрак и ужас, шок и трепет, особенно если у него музыка ни на что не похожа. Два акта и пятьдесят музыкальных отрывков. Коротких, рваных, да ещё у каждого отрывка своя мелодия имеется. Это ж без ста граммов играть невозможно! Но ничего… обвыкли. Даже похваляться начали, что и без нот сыграют, мол, всё уже выучили наизусть. Хорошо, убрали ноты, начали играть… и облажались. Это я могу без партитуры дирижировать, но и то не рискую, а вам то куда?

Но всё когда-то заканчивается, и плохое, и хорошее. Спасибо Монтё за поддержку на первом, самом сложном для меня этапе. Он-то своих музыкантов хорошо знает и крепко держит в кулаке, точнее, это они его уважают. Вот Пьер и порычал на них немного, а уж в процессе репетиций и я стал на них по привычке порыкивать, если тупили не по-детски. Так что ближе к премьере всё наладилось. Притёрлись, сработались… не спились.

В последние дни репетиции вообще шли с девяти утра и до семи вечера, и ничего, никто не возмущался и профсоюзом не стращал. Наоборот, все старались выложиться на полную катушку. Всё-таки мой мюзикл для этого времени довольно необычный формат. И музыка сложная, как для исполнения, так и для восприятия публикой. Оценят ли? Скоро узнаю, недолго мне мандражировать. «Осталось всего три репетиции до позора!» ©.

Да ещё эти писаки в последние дни, как с цепи сорвались. Первые публикации о звучащих в самых крупных парижских универмагах саундтреках «неизвестной оперетты» появились уже на второй день после начала рекламной акции. Вначале в рубрике забавных курьёзов, затем в хронике происшествий, тоже как курьёз, хотя уже не столь забавный. В одном из магазинов меломаны настолько активно начали выяснять отношения с противниками прослушивания наших синглов, что всё закончилось массовой дракой между посетителями торгового центра, прекратить которую смогла лишь прибывшая на место происшествия полиция.

И всё бы ничего, если бы не борзописцы, раздувшие эту историю. Автор статьи в «Фигаро» на голубом глазу утверждал, что драка произошла между сторонниками двух основных противоборствующих политических течений в современной Франции. С одной стороны, по мнению журналиста, участвовали «левые», приверженцы «свободы, равенства и братства». Их оппонентами выступали «правые», требующие запретить «пропаганду» анархии и вседозволенности, которую они углядели в этих песнях. Особой пикантности публикации добавляли отсылки к «ордам варваров, стоящих у ворот Парижа», с тонким намёком на Германию. И сравнивание «политических метаний» нынешней Франции с Фебом, предавшим «светлое чувство любви» и выбравшего «презренный металл».

Не знаю, что курил автор статьи, где и как он нашёл аналогии и политическую подоплёку в текстах мюзикла, так как ни я, ни тем более Виктор Гюго о подобном даже не помышляли. Теперь вот размышляю, о чём интересно думал Люк Пламондон, сочиняя своё либретто? Вспоминал двухсотлетнее прошлое Франции или, наоборот, предугадал то, с чем столкнётся страна через двадцать лет? Невероятно, но факт предвиденья налицо. Или послезнания о будущем? И как это не удивительно, но тексты песен созвучны и нынешнему времени. Как бы то ни было, но эта статья плеснула бензинчику в разгорающийся костёр, и обыватель массово повалил в магазины, чтоб лично прослушать то, о чём пишут в газетах. С предсказуемым результатом и последствиями.

Поначалу владельцы магазинов радостно потирали руки при виде неожиданно нахлынувших покупателей и резко возросших продаж товаров, но вскоре призадумались. Стоит ли этот бум тех неприятностей, что пришли вместе с ним? Разбитые вдребезги проигрыватели, а кое-где и витрины, побитые лица персонала и озлобление парижской полиции, вынужденной постоянно разнимать массовые драки, привели к тому, что проигрывание пластинок с песнями мюзикла повсеместно прекратилось. Но своё дело они сделали, ещё до премьеры мюзикл получил бешеную популярность, пусть и скандальную. Все билеты на спектакль разобраны на месяц вперёд. Аншлаг!

Все мысли побоку, важен только оркестр и то, что я за дирижёрским пультом. Вчера на генеральной репетиции меня ощутимо потряхивало от волнения, но сегодня состояние какое-то отрешённое. Перегорел, что ли? Обвожу музыкантов взглядом и не замечаю никакого волнения. Передо мной собранные сосредоточенные лица, и в них даже какое-то непонятное мне предвкушение просматривается. Перевожу взгляд на сцену и вижу Саблона, сидящего на бутафорской ступеньке «Собора» в непринуждённой позе. Заметив мой взгляд, Жан улыбается уголками губ и ободряюще мне подмигивает. Вот же нервы, просто канаты стальные!

В зале гаснет свет, стихают приветственные аплодисменты публики, и наступает тишина. Через пару мгновений раздадутся первые торжественные аккорды увертюры, и после её окончания сразу вступает Гренгуар с запевом «соборов кафедральных». Поднимаю глаза вверх. Господи, Помоги! Рука плавно поднимается, мгновение… и остаётся только музыка! Та музыка, что в моём мире написал Риккардо Коччанте, воплотил в словах Люк Пламондон и принёс в этот мир я. Михаил Лапин.

Премьера мюзикла состоялась в субботу четвёртого ноября. На ней присутствовал Альбер Лебрен, президент Франции и Эдуар Даладье, премьер-министр или, как сейчас, называют эту должность во Франции, Председатель Совета Министров. Помимо них присутствовали и политики рангом пониже, но политическим весом практически не уступающие «тяжеловесам». Интерес политиков к моему спектаклю объяснялся довольно просто: с подачи журналистов к мюзиклу намертво приклеились ярлыки «антифашистский» и «антинацистский».

По этому поводу накануне спектакля даже был вызван «на ковёр» в полпредство, имел нелёгкий разговор с Розенбергом и еле отбрехался. С Германией мы сейчас «дружим» и Союзу не нужны осложнения с «партнёром». Знал бы Марсель Израилевич чем закончится эта «дружба» и кто будет командовать немецкими «панцерами», раскатывая в тонкий блин нашу пехоту, в совершенстве изучив советскую тактику в советских же танковых училищах… Жечь наши самолёты и бомбить советские города, пройдя обучение, опять же в наших лётных училищах… Но он этого не знает, зато знаю я. И втайне даже немного горжусь, хоть и незаслуженно, что у моего мюзикла именно такая скандальная репутация.

Зал полон, раскуплены все места, даже в очень недешёвых ложах и партере, что уж тут говорить о галёрке! Хорошо хоть что заранее озаботился местами для своих гостей рядом с «правительственной ложей». Розенберг с супругой, семья Вонтобелей и чета Майеров делят одну ложу с семьями Анатры и Лопато. Хорошо, что ложа большая и вместила всех, ещё и для Луи Лепле с Мишель местечко нашлось. Вообще-то деление на «ложи» чисто условное, в этом времени только «правительственная» отделена от остальных небольшим барьерчиком, остальные «ложи» представляют собой обычные галереи в три яруса с мягкими креслами и стульями.

«Спонсоры» прибыли утром за два дня до премьеры, а днём совместно с Пьером Монтё и Ильёй Ароновичем в полпредстве «подбивали бабки» и делили «шкуру неубитого медведя». Розенберг хотел поиметь со спектакля семьдесят процентов роялти с прибыли, но в итоге «поимели» его самого. Шестьдесят тысяч франков на постановку мюзикла полпредством было выделено «безвозмездно», как помощь «мецената».

Лопато предоставил полный отчёт по использованию средств «Фонда», где кроме полпредства фигурировало более пятидесяти «жертвователей» и только три фамилии было «раскрыто». Это сам Лопато, как основатель «Благотворительного фонда» с суммой взноса в пятьдесят тысяч франков, Анатра с аналогичной суммой и Лепле с теми же пятьюдесятью тысячами. Вот они-то и составили «правление фонда».

Все остальные меценаты проходили «инкогнито», и общая сумма пожертвований составила более трёхсот тысяч. Я даже немного растерялся, услышав такие цифры. Одно дело пожертвования знакомых мне людей и Советского Полпредства, и совсем другое — почти сто тысяч франков от полсотни анонимных меценатов. Никак не ожидал столь щедрой поддержки от незнакомых мне людей.

На остаток в двадцать три тысячи франков на счету фонда, Илья Аронович тут же выписывает чек Вонтобелю, в счёт первого погашения средств «Генерального спонсора», потраченных на постановку спектакля. Розенберг только нервно сглотнул, поняв, какую оплошность он допустил со своим широким «безвозмездным» жестом. Далее уже Маркус Майер «добил» Марселя Израилевича знанием советских законов в области «Авторского права в СССР».

Представительства ВУОАП СССР[6] во Франции нет. Полпредство, как полномочный представитель Советского Союза, вообще не имеет никаких имущественных или финансовых прав на музыкально-драматическое произведение советского автора, созданное и впервые исполненное за рубежом. Но ориентируясь на законодательство Швейцарии в этой области, изучив закон СССР об «Авторском праве» учитывая, что полпредство СССР во Франции является официальным и единственным полномочным его представительством и в знак добрых намерений «Генеральный спонсор» готов поступиться частью своего «возмещения затрат» и уступить двадцать пять процентов в пользу полпредства.

На Розенберга было больно смотреть, по сути, ему «подали из милости». Если в течение месяца спектакль не покроет «затраты» спонсора, то свои-то «убытки» полпредство наверняка закроет, но вот большую прибыль вряд ли получит. Так что тут радоваться нечему, за это не похвалят. Так что в следующий раз полпредство или будет «биться» за более длительный срок контракта, или возьмёт на себя «спонсорство». Хотя это маловероятно, всё-таки у полпредства «гранаты не той системы».

А меня наповал сразил щедрый подарок Джейкоба. Вонтобель выкупил у своего брата автомобиль и подарил его мне! Как он объяснил, за мой инсайд по «золотой конфискации» в штатах и за своевременное предупреждение о махинациях германского правительства с платёжными обязательствами иностранных кредиторов. Брокерская компания не только не понесла никаких финансовых убытков, но и хорошо «наварилась» на этих аферах. Кроме подаренного автомобиля, мой депозит так же пополнился ещё на пятьдесят тысяч швейцарских франков, естественно, в золоте.

Кстати, золото в цене продолжает стабильно ползти вверх, но я подтверждаю свою уверенность, что продавать его рано. Надо дождаться привязки к нему доллара, только после этого его стоит полностью продавать и сразу же покупать акции нефтедобывающих, автомобильных и авиационных компаний, но только в США. На недоумение Джейкоба таким моим выбором, поколебавшись, сообщаю, что, судя по политической обстановке в Европе, выходу Германии из Лиги Наций в прошлом месяце и затягиванию переговоров на Женевской конференции по разоружению, в ближайшие пять-шесть лет, Европу вновь ожидает большая война, и к этому времени желательно свои активы перевести за океан.

Джейкоб в шоке от таких выводов, но он уже убедился в точности моих прогнозов и не верить мне у него оснований нет. Тем более, что я говорю только о своих деньгах и вправе ими распоряжаться так, как мне заблагорассудится. По автомобилю договариваемся, что мне «сделают подарок» после премьеры, так будет логичнее, да и вопросов возникнет меньше. Майер и Вонтобель продали свой семейный гостиничный бизнес в Швейцарии и Германии, после чего Джейкоб вложил свою долю в золото, а Маркус решил заняться продюсированием.

Вначале хотел вложиться в киноиндустрию, но, попробовав себя в качестве моего музыкального продюсера, теперь колеблется. Как обезьяна, не знающая, куда ей приткнуться, «то ли к красивым, то ли к умным». Но в любом случае, по его мнению, надо ехать в Америку. Именно там сейчас есть возможность хорошо «раскрутить бизнес» и поиметь приличную прибыль. Угу… или остаться без штанов, но это уже моё мнение. Я бы и сам не отказался махнуть за океан, вот только повода сделать это легально у меня нет.

Премьера предсказуемо закончилась грандиозным скандалом. Отзвучали последние аккорды финальной песни, и мы приготовились «бисировать», для чего я выбрал «Красавицу». На сцену уже вышло наше мужское трио для исполнения песни, но… не сложилось. По ходу спектакля нас уже пытались освистывать и прерывать криками, но мы были готовы к этому и невозмутимо продолжали выступление.

В этом полностью заслуга Пьера Монтё. Ещё накануне он предупредил меня о возможных провокациях и чтоб я не обращал на них внимание, сосредоточившись только на дирижировании мюзиклом. На предпремьерном собрании всей труппы актёров и музыкантов, Пьер напомнил нам историю о премьере на подмостках этого самого театра «Весны священной» Игоря Стравинского в тысяча девятьсот тринадцатом году.

— Я имел честь дирижировать той премьерой. Публика не приняла новаторство композитора и хореографа. Она просто негодовала и неистовствовала, премьера была сорвана. В меня кидали различную гадость, но на хорошие вещи тоже не поскупились. На память о той премьере у меня осталась вот эта табакерка, которой я получил по спине! — Пьер со смехом демонстрирует небольшую серебряную коробочку. — Можете сами убедиться: презент миниатюрный и довольно миленький, но тем не менее достаточно увесистый!

— Как Вы все знаете, в последующем балет не имел у зрителей успеха и не завоевал симпатии. Общество просто ещё не доросло до понимания столь высокого искусства. У нашего мюзикла сложилась скандальная репутация ещё до его премьеры. Так давайте покажем нашей публике настоящий спектакль! Не будем разочаровывать зрителя, может, ещё что-нибудь не менее ценное прилетит нам «на память» от восторженных поклонников! — последние слова Монтё утонули в дружном и громком хохоте молодёжи. Вот жешь оратор! Воодушевил коллектив «на подвиг», как опытный комиссар бойцов перед боем.

Не, табакерки не прилетели, но вот всякой дряни действительно хватало. Я стоял сразу за небольшими перильцами, отделяющими оркестровую яму от публики, был по грудь хорошо виден зрителям, и оказался для особо возбуждённых «поклонников» хорошей мишенью. Вот в меня в основном и целились. Пока музыканты спешно ретировались за кулисы, я невозмутимо принимал «огонь на себя». В основном бросались буклетами и скомканными программками, но эти «подарки» падали на головы зрителей в первых рядах партера.

До меня долетело только несколько дрянных зажигалок и один ручной фонарик, разбившийся при падении. От них, как заправский бэттер в бейсболе, отбивался скрученной в трубку дирижёрской партитурой, посылая прилетающие зажигалки назад «в поле» или просто сбивая их на пол. Каждый мой удачный отбив публика встречала свистом, улюлюканьем и аплодисментами. Но ни одной табакерки так и не прилетело. Измельчал народ!

Дождавшись, когда все музыканты покинут оркестровую яму, неторопливо поднимаюсь по ступенькам на сцену. Оглядываюсь на зал, оценивая творящуюся там вакханалию, и в этот момент замечаю летящий мимо меня небольшой округлый предмет зеленоватого цвета. Мне отчего-то показалось, что это теннисный мяч. Инстинктивно выбрасываю руку в его направлении и в последний момент успеваю перехватить. Но это оказалось яблоко!

Машинально понюхав «добычу», улавливаю тонкий фруктовый аромат. Пожимаю плечами и, обтерев яблоко о рукав фрака, с хрустом надкусываю. А вкусно! Показываю большой палец в сторону, откуда прилетело яблоко, прикладываю руку к груди и шутливо склоняю голову в благодарном поклоне. А что? Кто-то же меня «угостил»? Как тут не поблагодарить! Публика мой жест встречает восторженным рёвом и аплодисментами, переходящими в овации. Так, под крики одобрения вперемежку с аплодисментами и ухожу за кулисы, напоследок обернувшись и отвесив публике уже настоящий поклон. Как и учили когда-то в Одесской Консерватории.

А за кулисами меня вновь встречают аплодисментами. Это уже музыканты оркестра и актёры труппы выражают мне своё одобрение. Пьер Монтё, обняв меня за плечи, поздравляет с Премьерой и первым публичным успехом. Ну да, он же не слышал тех аплодисментов и оваций, что сопровождали каждое выступление нашего ансамбля в Одессе. Настоящим шоком для меня явилось появление за кулисами двух великих русских композиторов современности: — Игоря Фёдоровича Стравинского и Прокофьева Сергея Сергеевича.

Даже и не предполагал, что они оба сейчас находятся во Франции, но Монтё это знал и мэтров на мюзикл пригласил. Конечно, он же дирижировал премьеру «Весны священной» Стравинского и был знаком с её автором, как и с Сергеем Сергеевичем. Уже немного позже в разговоре с Пьером узнал, что и третью симфонию Прокофьева тоже впервые дирижировал именно он. С какими людьми я знаком в этом времени!

Народу за кулисами прибавилось, это до нас наконец-то добрались мои «гости» и преподаватели консерватории, посетившие премьеру мюзикла. Вновь посыпались поздравления и комплименты. Оркестру, труппе и, конечно же, дирижёру. А затем появились Президент и Премьер, вызвавшие небольшой переполох среди студентов и их преподов. Да и музыканты выглядели слегка ошеломлёнными, нечасто их удостаивают таким вниманием со стороны «власть предержащих».

Теперь комплименты достались и преподавательскому составу консерватории, за «столь блестящую и новаторскую организацию учебного процесса» и воспитание «настоящих патриотов Франции». Оркестру в лице Монтё от имени правительства пообещали много новых «вкусных плюшек», а директору театра Луи Жуве «возмещения всех убытков от вандалов». Ну да, сам видел, как по залу летали обломки стульев, в том числе и в полицию, растаскивающую разбушевавшихся «галльских петухов».

Отдельно «поручкались» с Прокофьевым и Стравинским, выразив им своё восхищение творчеством и признательность за то, что они внесли «весомый вклад в музыкальную сокровищницу Франции». Не забыли и обо мне. Потрепав по плечу и высказав своё одобрение моему искусству композитора и дирижёра. А затем, «раздав всем сёстрам по серьгам», удалились восвояси, «с чувством глубокого морального удовлетворения» прихватив с собой Розенберга.

Пообщался немного с Мэтрами, дико стесняясь и комплексуя по поводу их похвал в адрес «моего» мюзикла. Давая себе зарок больше никогда не использовать в творчестве «ворованный материал» и одновременно осознавая, что это сродни, «зарекалась свинья, грязь не жрать». Уже сейчас вижу, что история в этом времени начинает понемногу изменяться. И что теперь делать? А вдруг та музыка и те песни, о которых я знаю, в этом мире, так никогда и не прозвучат? С «пуси-муси» и чёрт бы с ними! Но ведь и хорошей музыки знаю много. Мдя… Дилемма, однако!

Последствиями громкого скандала на премьере, стало присутствие полиции на последующих спектаклях. Несмотря на возмущение публики с третьим звонком в зал входило около двадцати полицейских, и они рассаживались на стульчики, поставленные специально для них. Ещё двадцать человек «группы быстрого реагирования» оккупировали буфет до антракта. Так как обе группы после антракта менялись местами, недовольства среди полиции не наблюдалось, а публике пришлось смириться. Впрочем, через неделю полицию убрали, хоть они и рвались «ещё подежурить на всякий случай».

По настоянию Монтё я дирижировал мюзиклом в течение всей первой недели. Пьер объяснил, что в случае замены дирижёра после столь громкого скандала на премьере, публика может решить, что я испугался, а это в дальнейшем скверно отзовётся на моей репутации как дирижёра. С такой аргументацией не поспоришь, и мне пришлось согласиться. Финал моей первой премьеры мюзикла имел и для меня неожиданный «побочный эффект».

На следующий день, стоило мне только появиться на сцене и начать спуск по ступенькам к дирижёрскому пульту, как в зале раздались бурные аплодисменты, а по рядам зрителей поплыла корзина, полная отборных яблок, которую мне и вручили под хохот и аплодисменты всего зала. Пришлось раскланиваться с публикой, приложив руку к груди. Всё-таки, это подарок от чистого сердца, хоть и с намёком. Парижане без этого не могут, шутники, блин!

А через неделю неожиданно нарисовался антрепренёр из Америки. По виду жулик-жуликом, но по документам солидный деловой человек в области Шоу-бизнеса. Пришлось звонить в Цюрих и срочно вызывать Маркуса Майера.

— Ты же хотел заниматься продюсированием? Нате Вам, кушайте полными горстями, только не обляпайтесь. С одним «посольским» евреем справился? Вот и отлично. Теперь справляйся с другим, «бродвейским». Я только с Одесскими имел дело, тут я пас!

В четверг шестнадцатого ноября отвёз Маркуса Майера на Восточный вокзал и проводил домой. Неторопливо направляюсь в Советское Полпредство. Два дня жарких переговоров с заокеанским шоуменом Джейкобом Шубертом закончились вчера с неплохим для нас результатом. У меня появился легальный повод выехать в США, что радовало. Но предстоящая морока с переводом и литературной обработкой англоязычного либретто к мюзиклу слегка напрягают. Всё-таки это не обычный «технический» текст. Надеюсь, что моих прежних лигвистических познаний хватит и я справлюсь. Когда-то и английскую версию мюзикла смотрел, и «Гамлета» в подлиннике осилил, и стихи Роберта Бёрнса читал не только в переводах Самуила Маршака.

Проблему с визой в США брался решить Шуберт. У Советского Союза нет дипломатических отношений с Соединёнными Штатами, но у меня есть виза во Францию, а во Франции есть полпредство СССР и посольство США. Джейкоб обещал «подёргать за ниточки» свои связи в госдепе и «выбить» мне «рабочую визу», дающую официальное право работать в качестве дирижёра и режиссёра будущего спектакля. Всё-таки трудовое законодательство в штатах довольно драконовское, особенно по отношению к нелегальным работникам. Работодатель легко может нарваться на внушительный штраф, а работник «огрести» тюремный срок. Оно нам надо?

Следую тем же маршрутом, что и полтора года назад, но тогда я шёл от вокзала в полпредство пешком, а сегодня сижу за рулём. Освоить «Бентли» после «Фиата» оказалось несложно. Права на управление автомобилем получил после «экзамена» в мэрии шестнадцатого округа, куда территориально входит, а собственно, его и образует район Пасси. Да и какой там «экзамен»? Просто приехал на своём автомобиле, немного покрутился на площади перед мэрией, показал «свидетельство пилота», дарственную на автомобиль и спустя пару часов получил «свидетельство на право управления экипажем».

Проезжая мимо кафешки, в которой когда-то попробовал вкусные куриные крылышки, решил остановиться и перекусить. Обед был давно, а сколько я проторчу в полпредстве и когда смогу поужинать, мне неведомо. Саша по телефону только передал просьбу Розенберга заехать сегодня обязательно, мол, есть разговор, но о чём он, секретарь меня не предупредил. После премьеры мюзикла отношение ко мне у Марселя Израилевича резко переменилось в лучшую сторону. Я как-то «значительно вырос» в его глазах, и он стал относиться ко мне более серьёзно, а не как к мальчишке, которым можно было легко управлять и командовать.

На это несомненно повлияло то, что Розенберг увидел, как ко мне относятся музыканты оркестра и преподаватели Консерватории. Да и мой разговор с мэтрами музыкального олимпа мимо его ушей не прошёл. Похвала в мой адрес со стороны композиторов мирового уровня Стравинского и Прокофьева, дружеское и уважительное отношение со стороны именитого дирижёра Пьера Монтё, директора Театра Елисейских Полей Луи Жуве и «примкнувшего к ним» Жака Руше, директора Парижской оперы, видимо, укрепили моего «куратора» во мнении, что «мальчик» неожиданно повзрослел.

А «подарок» моих спонсоров вообще на какое-то время выбил Марселя Израилевича «из колеи». Такие «игрушки» серьёзные бизнесмены в это время даже своим детям не дарят. Это он ещё не знает о моём самолёте и полётах. На всякий случай, пока и сам помалкиваю, и Артура Антоновича об этом попросил молчать. Ни к чему эту информацию знать сейчас моему куратору, у него и без меня забот хватает.

Припарковываюсь у тротуара, немного не доезжая до дверей заведения, и выхожу из машины. У входа в кафешку к стене прислонён какой-то небольшой куль. Странно, обычно мусор выносят на задний двор. Делаю пару шагов по направлению к двери и замираю в недоумении, переходящем в шок. «Мешок» начинает шевелиться, а из него на меня смотрят глаза! Мне уже доводилось в своей жизни видеть подобный обречённый взгляд.

Так смотрит на человека брошенный щенок. В его взгляде читаются одновременно, и робкая надежда на то, что его сейчас приласкают и покормят и понимание безнадёжности такой надежды. Если щенка приласкать и покормить, то он будет бежать за тобой до тех пор, пока не выбьется из сил и не упадёт. Если просто пройти мимо, то он долго будет смотреть тебе во след, как бы недоумевая на твоё безразличие, а потом ляжет, опустит мордочку на лапы и заплачет. Люди не замечают этих слёз, потому что никогда не заглядывают в глаза брошенных щенков.

Присаживаюсь на корточки, и теперь понимаю, что, то, что поначалу принял за мешковину, на самом деле заношенное до ветхости детское платьице, прикрытое сверху таким же ветхим и грязным женским платком. И это вся одежда ребёнка! В ноябре! Из-под рванья ко мне протягивается синюшная от холода и почти прозрачная тощая детская ручка, сложенная лодочкой. Заветренные губы пытаются что-то произнести и на грани слышимости различаю:

— Мсье, пожалуйста, дайте хлебушка… — на этом ребёнок замолкает, видимо, исчерпав запас своих небольших сил.

— Люси! Ты опять тут? Сколько раз тебе говорить, чтоб ты сюда больше не шлялась? Проваливай немедленно! — в голосе выскочившего из кафешки гарсона слышится злобное недовольство. Это не тот гарсон, что был тут в прошлый раз, видимо, не его смена.

— Мсье, прошу нас извинить за это досадное недоразумение. Попрошайки совсем обнаглели! Уже и днём сюда таскаются. Гонишь их, гонишь, а им всё неймётся! — голос гарсона становится заискивающим. — Прошу пройти внутрь. Ноябрь нынче выдался холодным, а внутри тепло, мы на отоплении для посетителей не экономим. У нас великолепный выбор блюд, Вам обязательно понравится!

Люси? Вот так встреча! Но в первое наше свидание ты не выглядела такой запущенной. Прошло почти полтора года, а совсем ведь не изменилась. Такая же маленькая и худенькая. Беру девочку на руки и поднимаюсь. Господи, да она же совсем ничего не весит! Вношу девчушку внутрь и усаживаю за первый попавшийся стол. Посетителей в зале нет совсем. Время обеда давно прошло, а ужинать ещё рано.

— Мсье, вы зря брали её на руки. У неё наверняка полно насекомых, и они переползут на Вас! И зачем Вы её сюда занесли? У нас респектабельное заведение и всяким оборванцам тут не место. Меня могут уволить, если поступят жалобы от посетителей. Новый владелец заведения очень строгий господин, он уже уволил несколько работников за попустительство к бродяжкам. — в голосе гарсона явно слышна злость на меня и опасение за своё место.

— Принеси стакан тёплого молока, горячую отварную куриную грудку и белую сладкую булку. Чем быстрее будешь шевелиться, тем быстрее мы покинем вашу забегаловку. И хватит скулить, ты меня уже раздражаешь! — меня переполняет злоба, вот только на кого мне злиться?

И на гарсона зря сорвался, с работой в Париже очень непросто. Вот и выживают как могут. Хозяин сказал: «Гнать в шею!», значит, будут гнать и плевать им, что на верную смерть. Но что же с тобой делать, малышка? Мне понятно, что твоя мамочка наверняка уже закончила своё бренное существование на этой грешной земле. Иначе бы ты здесь в таком виде не оказалась. Даже самая распоследняя шалава в Одессе своего ребёнка будет тянуть из последних сил, пока тот не встанет на ноги, или пока мамаша сама ноги не протянет.

Отвезти тебя в полпредство? Не выгонят, конечно, но сдадут в сиротский дом, а там для тебя верная смерть. Это в Союзе детей хоть и впроголодь содержат, но всё-таки кормят. Во Франции смертность от голода в детских приютах запредельная, в своём прошлом читал об этом, так что знаю. Отвести к Лепле? А кто за тобой там будет приглядывать? Девушки, существа конечно добросердечные, но из них «мамаши»… те ещё. Поиграются и надоест.

Лопато? Вот уж Илья-то Аронович обрадуется такому «подарку»! Не, такой обузой обременять его не стоит, как и Анатру. Вронская? Тоже «мимо кассы», ей такая «радость» и даром не нужна. Что же делать-то? Гарсон приносит молоко и начинаю осторожно поить Люси. Стараясь, чтоб она не захлебнулась. Девочка вцепилась в стакан обоими руками и давится даже мелкими глотками. Но тут приносят куриную грудку и булку в виде рожка. С трудом отобрав стакан из рук девчушки, отщипываю мелкие кусочки грудки и скармливаю их ребёнку.

Ополовинив грудку и допив молоко, в булку Люси вцепляется обеими руками, но не доедает и до половины. Её разморило в тепле, и она начинает засыпать. Привалившись к моему боку, она сонно вздыхает и, доверчиво обхватив мою руку, отключается. Много ли надо оголодавшему и обессиленному ребёнку? Только чтоб приласкали, покормили… и чтоб потом не бросили! Чёрт! Что делать-то? Гарсон умоляюще смотрит на меня и даже не заикается об оплате. Он, наверное, и сам готов мне приплатить, лишь бы я поскорее исчез из его жизни. Отсчитываю сто франков и достаю визитку:

— Я забираю Люси. Если кто-нибудь девочкой будет интересоваться, дашь номер моего телефона с визитки. Если сможешь найти её метрику, получишь ещё сто франков. Если мне позвонит какой-нибудь вымогатель, переломаю ноги и ему, и тебе. Если метрика окажется фальшивой, сломаю тебе руку. Ты всё понял? — требовательно смотрю на гарсона. Мне денег не жалко, но тупые разводы надо пресекать на корню.

— Да кто ей будет интересоваться-то? Инессу уже месяца два никто не видел, а кроме неё девчонка никому не нужна. Но насчёт метрики поспрашиваю, хозяйка обычно всё, что остаётся после жильцов, загребает себе, если метрика была, то выкуплю. — сомневаюсь, что именно выкупит, но искать станет наверняка. Сто франков на дороге не валяются.

Осторожно встаю со стула и снимаю с себя куртку, в машине холодно, а девочка в тепле разомлела. Пытаюсь забрать из руки Люси недоеденный рожок, но это бесполезно, вцепилась в него намертво, хоть и спит. Хорошо хоть что в рукав куртки детская ручка пролезает беспрепятственно вместе с булкой. Поднимаю девочку на ноги, ставлю на стул и укутываю своей курткой, как часового постовым тулупом. Настоящий часовой… даже не проснулась! Переношу её в салон и укладываю на заднее сидение дивана, Люси безмятежно посапывает, привалившись спиной к стенке.

Давлю на газ и Бентли несётся по проспектам Парижа, как на пожар. Надо завезти девочку домой и успеть в полпредство. Как быть с Люси решу попозже, а пока попрошу Катерину присмотреть за ребёнком до вечера. Очень надеюсь, что она не откажет, иначе и не представляю, что мне делать. Хорошая машина Бентли. Несётся этот монстр по проспекту, и все встречные машины к тротуарам жмутся, а попутки, словно кузнечики в летний день, из-под ног в разные стороны порскают. Ещё бы! Такого носорога нечасто встретишь на дорогах Франции.

— Катерина! — видимо интонации моего голоса так пугают женщину, что она выскакивает из своей комнатки, даже забыв надеть фартук и чепчик горничной.

— Да, Михаил Григорьевич. Я слушаю Вас! — с непривычки морщусь. Вот категорически нельзя женщинам газет читать! Полтора года был просто Мишей, или Мсье Лапин, если приходилось официально обращаться. А как начиталась газет, да узнала, что я не просто студент-пианист, а дирижёр оркестра, так и превратился сразу в «Михаила Григорьевича» и бесполезно ей что-либо объяснять. Так воспитана. В почитании старших и начальников, кем бы они ни были.

— Помоги мне, пожалуйста! — протягиваю ей свою ношу и тут Катерина замечает в моих руках куртку, из которой торчат детские ножки. Она вскрикивает и прижимает ко рту ладонь.

— Сбили? — в широко раскрытых глазах женщины плещется ужас.

— Да типун тебе на язык! — суеверно сплёвываю три раза через левое плечо. — Никогда так не говори, сглазить можешь! Мне в полпредство срочно надо, а Люси оставить не с кем. Сирота она, мать погибла, отца нет. Так получается, что кроме меня она никому и не нужна. Я тебе потом всё подробно расскажу, может, и ты мне чего посоветуешь? Куда её положить? Спит она, я её немного покормил, а она в тепле и сомлела. Её бы потом, как проснётся, молоком напоить, а то она в последнее время голодала. И — да, она, наверное, обовшивела, так что будь с ней поаккуратнее, а то сама нахватаешься.

— Положите её сюда на кушетку, я разберусь, не беспокойтесь. Но куда же Вы? А как же куртка ваша, Михаил Григорьевич? — это Катерина замечет, что я направляюсь к выходу, но только беспечно отмахиваюсь. В вязаном толстом свитере и сапогах не замёрзну, а переодеваться в «цивильное» времени нет. Опаздывать в полпредство не стоит. По пустякам Марсель Израилевич меня дёргать не станет, знает, что у меня работы и так невпроворот.

В полпредство подъезжаю к шести вечера. Конечно, немного поздно. Но в последнее время посольские работают чуть ли не круглосуточно, хотя официально рабочий день заканчивается в пять вечера. Но попробуй тут, уйди. А вдруг важный звонок из Москвы, а тебя нет на месте? Потом не докажешь, что ты не верблюд, и трудовым законодательством не прикроешься. Не то время, не те люди. Тебя просто не поймут, а выводы сделают. Вот и сидят до девяти вечера, зато уйму работы успевают переделать.

Прохожу в кабинет Розенберга и вижу, что он рад оторваться от текучки и передохнуть, но глаза выдают какое-то внутреннее его напряжение. По уже сложившейся традиции начинаем с небольшого чаепития, за которым рассказываю о том, как прошёл день и о своих ближайших планах. Заодно передаю письма для мамы и Менделя. Письма, как обычно, незапечатанные. Как-то ещё Довгалевский поинтересовался, почему я их не запечатываю. Я только криво усмехнулся, «чтоб нашим особистам было меньше работы». С тех пор никто вопросы не задаёт. Сами прочитают, сами заклеят, зачем лишний раз людей утруждать?

— Миша, сегодня Соединённые Штаты официально признали Советский Союз! — новость, конечно, хорошая и долгожданная, но не за этим же вызвал меня Розенберг? Вопросительно на него смотрю, ожидаю продолжения и не ошибаюсь.

— Мои знакомые сообщили, что твой начальник в Одессе отстранён от должности и уволен. — Марсель Израилевич внимательно отслеживает мою реакцию и, как я понимаю, обескуражен отсутствием оной.

— Хм… А вот тут я что-то не совсем понял? Какой «мой начальник»? У меня таких в Одессе нет! — поднимаю на Розенберга насмешливый взгляд и ухмыляюсь: — Если Вы имеете в виду Юрия Моисеевича, так он мне не начальник. Я ж сразу предупреждал, что мой приезд — это не спецоперация ОГПУ. А насчёт Перцова я могу сказать только одно: человек он верный и преданный, но водка и бабы любого до цугундера доведут.

— Так ты знаешь, что он арестован не по политическим мотивам? Но откуда, Миша? — тяжко вздыхаю. Да откуда ж я могу это знать? В это время так обычно и практиковалось. Редко кого сразу арестовывали «за политику», традиционно сначала снимали за развал работы или за пьянку. Затем уж арестовывали по уголовным или бытовым «мотивам», а дальше уж как «повезёт». Могли и «забыть», а могли и политику пришить. Всё зависело от конъюнктуры «текущего момента».

Был у меня в прошлом хороший знакомый, отличный фотолюбитель и большой бабник. У него только официальных браков было три, не считая «неофициальных», так что «в женском вопросе» он был «профессионалом». Как-то показывал мне свои первые фотографии и со смехом рассказал их историю, довольно занимательную на мой взгляд, и чем-то перекликающуюся с современной мне сейчас действительностью.

— Представляешь, Миша, у всех моих девушек был какой-то «пунктик» насчёт моих фотографий. Стоило очередной пассии чуток у меня обжиться, так первым делом она проводила «ревизию» в моих фотоальбомах. Все прежние фотки моих подруг, даже самые невинные, вдруг потихоньку начинали «исчезать». Хорошо, что все мои плёнки с негативами хранились на дачном чердаке, туда никто из них ни разу заглянуть не догадался. И что их всех так напрягало моё прошлое? И не лень же было пересматривать все мои альбомы и рвать фотки, даже просто случайных знакомых, с которыми у меня вообще ничего не было!

Тогда мне это действительно показалось смешным. Но сейчас уже не кажется. Во время революции и гражданской войны нынешняя власть наворотила много чего недостойного и постыдного. Как только немного оклемались, так сразу же кинулись наводить глянец. И первым делом вычищать «грязь», пятнающую «светлый облик» молодого государства. Так и попали под первую «зачистку» самые одиозные и кровавые фигуры, но не все. Некоторые успели так высоко забраться и обзавестись такими связями, что «сковырнуть» их оттуда было очень непросто.

Начавшаяся внутрипартийная борьба за власть привела к тому, что многие сохранившиеся «фотографии» также попали под «ревизию», как и самые первые «ревизоры», знавшие слишком много «ненужного». Да что там говорить, если даже из высшего состава руководства «карательных органов» только Дзержинский и Менжинский «успели» помереть своей смертью. Да и то, смерть Дзержинского вызывает немало вопросов. Но хотя бы не был расстрелян, как большинство его «сменщиков». И эти «порванные фотографии» по новой уже не отпечатаешь.

Не знаю, что хотел от меня услышать Розенберг, но неприятный осадок от этого разговора остался. Вот вряд ли его «знакомые» просто так сообщили ему о Перцове. Зачем? Посмотреть на мою реакцию? Наверняка в сейфе Юрия Моисеевича обнаружили моё досье и озадачились вопросом: а кто, собственно, такой, этот «Музыкант» и почему ему были такие «преференции» при выезде за границу? И что теперь они будут с этим делать? Да чёрт с ними, пусть думают и делают, что хотят!

Но был и совершенно неожиданный и приятный момент от посещения полпредства. Марсель Израилевич торжественно передал мне три(!) сборника моих песен с нотами, выпущенных в Москве тиражом в пять тысяч пятьсот экземпляров каждый! Один сборник с «лирическими песнями» и два с «патриотическими и революционными». Честно признаться, ничего подобного не ожидал. В первый момент так растерялся, что еле удержался от непрошеных слёз. И только немного успокоившись, понял, о чём мне говорит Розенберг.

Оказывается, в появлении моих песенников полностью заслуга Столярова Григория Арнольдовича. Не зря мой наставник заставлял меня писать партитуры ко всем моим песням. Уезжая в Москву, он забрал с собой часть архива моих песен, уже тогда планируя выпустить их отдельными сборниками. И не пожалел своего времени на то, чтоб подготовить их к печати, а главное, сумел это «пробить». Даже не представляю, чего это ему стоило. Песенники получились тоненькими, каждый не толще двух обычных школьных тетрадок, но это были первые официальные, печатные и реально ощущаемые результаты моей работы в этом времени, если не считать «Поющую Одессу». Господи! Как же я благодарен судьбе, что она свела меня с такими людьми!

Дом встречает меня уютной тишиной. Пройдя в свою комнату и переодевшись в домашнее, откидываюсь на спинку кресла и блаженно вытягиваю ноги. Вроде бы и пешком почти не ходил, но что-то устал за сегодня. Отдохнув пять минут, спускаюсь на первый этаж и стучусь к Катерине. Обо всём, что меня тревожит сегодня, подумаю завтра, а сейчас надо решать, что делать с Люси. Честно говоря, даже не представляю, как быть дальше. Но знаю одно: Люси на улице жить не будет. Найду ей няньку и сниму для них квартиру. Деньги у меня есть, не обеднею. Но это на полгода, а потом я уеду. И что дальше?

Даже если найдётся метрика, всё равно удочерить девочку мне не позволят, слишком для этого молод, а без такого документа никто не разрешит забрать Люси с собой, да и что она будет делать в Америке? Опять жить с нянькой? А как её потом забрать в Союз? Мама-то против не будет, у неё сердце большое и для маленькой девочки местечко найдётся. Я свою маму знаю, но знаю и те препоны, что стоят на этом пути. Где-то на краю сознания мелькает подленькая мыслишка: «Вот поехал бы другой дорогой, и проблем бы не было!» Сердито хмурюсь и прогоняю эту мысль прочь.

Дверь открывается, и Катерина, приложив палец к губам, чуть слышно произносит:

— Тс-с! — после чего пропускает меня в свою комнату и тихо говорит: — Она спит. Я искупала её и накормила. Девочка совсем ослабшая, где она живёт?

— На улице, Катя, на улице… Мать была проституткой, снимала квартиру. Два месяца назад пропала с концами, и хозяйка выставила Люси за дверь. Я сегодня случайно на девочку наткнулся и бросить не смог. Извини, что доставляю тебе беспокойство. Завтра найду няньку, сниму квартиру и заберу девочку. Пусть она побудет у тебя до утра? — смотрю на Люси, спящую в кровати Катерины. Девочка свернулась в маленький комочек и почти незаметна под одеялом.

— Михаил Григорьевич! Миша… не надо няньку! Пусть Люси живёт у меня. Хоть какая-то отрада у меня будет на старость лет. Ты же знаешь, у меня дочка была, но не уберегла я её. — Катерина всхлипывает, а я замираю в растерянности.

— Катя, подумай своей головой, ты же рассудительная женщина. Ты молодая, видная, ещё и замуж выйдешь, и своего ребёночка родишь. А что тогда с Люсей делать станешь? Девочка совсем чужая, зачем она тебе? Опять на улицу? — вздыхаю, понимая состояние женщины. Муж Катерины вначале служил у атамана Краснова, затем у Деникина, погиб в двадцатом году, едва успев эвакуировать молодую жену с грудным ребёнком в Константинополь. Но дочь в эмиграции заболела тифом и умерла, вокруг незнакомые люди, она и замкнулась в себе. А тут ребёнок беспомощный, вот и всколыхнуло Катерину.

— Да что Вы такое говорите! Как можно такую кроху на улицу выставить? И замуж я больше не собираюсь, вместе с Петром Тимофеевичем и моя любовь умерла. Не нужен мне больше никто! А Люся мне вместо дочки будет! — Катерина наклоняется и поправляет одеяло, при этом смотрит на Люси так, что у меня в горле комок встаёт и нос подозрительно щиплет. Видел я такой взгляд. У моей мамы. Ладно, завтра на свежую голову поговорим серьёзно. Чувствую, что сегодня разговора не получится, Катерина от Люси глаз не отводит.

Вот так и появилась у меня «младшая сестрёнка». До Люси я вообще с детьми дела не имел, за исключением своего детства, но это совсем другое. Сестёр и братьев у меня никогда не было, даже двоюродных, за неимением дядек и тёток, своих детей тоже завести не удосужился. Зато сейчас сполна наслаждаюсь этим «счастьем». Обвыкнув на новом месте, Люся, а мы так стали звать нашего «приёмыша», превратила мою размеренную жизнь в нескончаемый фейерверк и праздник.

Сама мадам Бишоп отнеслась к появлению новой «жилицы» безразлично, она в последнее время совсем сдала и почти не покидает своей комнаты. Старушке оставалось уж недолго жить, и все вокруг это понимают. А вот её компаньонка Полин попыталась «взбрыкнуть», мол, она не потерпит детского шума и гама и категорически против того, что горничная решила приютить ребёнка своей умершей подруги. Так мы решили «залегендировать» появление Люси у Катерины.

На что мне пришлось напомнить этой мегере, что по договору найма я имею право пользоваться роялем и проводить свои репетиции в холле. Если это тоже «громко и шумно», то я готов съехать на новое место жительства после возвращения мне задатка, уплаченного вперёд. А репетировать действительно приходится много и каждый день. Объём перевода — колоссальный, пятьдесят песен за полгода. Да ещё и литературно обработанных, и положенных на ноты. Менять музыку в угоду стилистики я не собираюсь, вот и «шлифую» слова песен с утра до вечера.

Возвращать задаток Полин не захотела, но для «компенсации расходов» за дрова и воду пришлось отдать шестьсот франков за полгода вперёд. Деньги для меня смешные, но вот вымогателей терпеть не могу. Кстати, метрики Люси нашлись и за сто франков вернулись к своей законной хозяйке. В самом начале февраля Катерина официально удочерила Люсю, в этом нам поспособствовали Лопато и Анатра, без их связей эта канитель растянулась бы на весь год, а нас уже время поджимало, так что тысячу франков для «смазки» ржавого механизма французской бюрократии отдал без звука.

Катя решила ехать с дочкой в Америку, точнее, в Канаду, это уже я так посоветовал. Мадам Бишоп вскоре встретится с богом, а что делать одинокой женщине с ребёнком и без жилья? То, что Полин откажет горничной от места, это «и к бабке не ходи». Да и оставаться под германской оккупацией? Тут и «коренным-то» жителям придётся несладко, что уж говорить об эмигрантах? А Катерина — женщина молодая, здоровая, хуторская казачка, её сельскохозяйственными работами не испугаешь.

Наоборот, даже обрадовалась, что вновь «в деревню» вернётся. В Канаде много русских и украинцев живёт, в том числе и казаков. Может, ещё и счастье своё встретит, рано она на себе крест поставила. Тем более, что денег на обзаведение даю. Сначала и брать не хотела, но настоял. Сказав, что хватит мыкаться по углам. Пусть обзаводится своим крепким хозяйством и работников нанимает. Природная смётка у неё есть, хорошее домашнее образование тоже получила, по-французски читать и писать сама выучилась, уже тут, в эмиграции. Так что пусть обустраивает свой собственный «хутор». Уверен, она с этим справится, а деньги потом Люсе на приданное сгодятся.

Жизнь снова вошла в размеренную колею. Студентам «продлили практику», и мюзикл «гремел» до рождественских праздников, вызывая восхищение у одних зрителей и зубовный скрежет у других. Но «громких» скандалов больше не происходило, полиция свою работу выполняла на «пятёрку». Я занимался переводом и «шлифовкой» текстов, устав от которых ездил «развеяться» в «Жернис» или в Ле Бурже, где гонял на своей «Тигре» до изнеможения.

Анатра всё-таки приобрёл ещё два Бреге-19. Самолёты начали активно списывать из воздушного флота по смешной цене, чем Артур Антонович и воспользовался, прикупив два, пусть и не новых, но технически исправных и крепких самолёта по цене одного. Пришлось дважды смотаться на военную базу и пока Анатра оформлял документы, мы с механиком принимали технику. Вначале на земле, а затем уже в воздухе. Никаких сложных элементов я не демонстрировал, но простейшие фигуры крутил.

На аэродром в Виллакубле мы приезжали втроём на Бентли, а затем вместе с Николаем Евсеевичем на бывшем бомбардировщике, прошедшем конверсию и ставшим обычным почтовым самолётом, возвращались в Ле Бурже. На «шоу» по испытанию бипланов в воздухе высыпал посмотреть весь наличный персонал расположенной там военной авиабазы. Так я познакомился с Рене Поль Фонком, французским лётчиком, вторым по результативности ассом Великой Войны и пилотом номер один во Франции. Поль Фонк оказался нормальным дядькой сорока лет, если, конечно, делать скидку на его французскую вздорность характера и некоторое насмешливое высокомерие при разговоре с «зелёным пилотом».

Чем я и воспользовался, вызвав его на учебно-тренировочный воздушный поединок. Мне уже не хватало обычного «боя с тенью». Пилотаж, как я считал, мною отработан на отлично, но вот проверить его в реальной обстановке было не с кем. Ле Бурже — сугубо мирный аэродром, а на военный мне ходу не было, и упускать такой случай было грех. Правда, чуть не помешал Анатра, который поначалу хотел мне категорически запретить такой «бой».

Всё-таки юридически мой «Фиат» — собственность его почтовой авиакомпании. Но язвительные шуточки Фонка по поводу «робости» итальянцев вообще и «неуклюжести» итальянских самолётов в частности, не по-детски зацепили ранимую душу моего «шефа» и перевесили его природную осторожность. Я получил не только благословение на «бой», но и горячее напутствие «общипать хвост этому галльскому петуху».

В воскресенье, четвёртого февраля тридцать четвёртого года погодка выдалась как на заказ. До этого два дня лил дождь, но сегодня солнечно и, как говорят лётчики, видимость «миллион на миллион». Немного прохладно для февраля, всего шесть градусов тепла, но мне уже жарко от волнения. В девять утра, взлетев на своей «Тигре» с аэродрома в Ле Бурже, уже через десять минут захожу на посадку в Виллакубле. С учётом облёта Парижа по дуге тут чуть меньше сорока километров. Осталось дождаться своих «секундантов». А пока есть время, пошёл «позырить», на чём будет «гоняться» Рене Поль Фонк, лучший ас «Антанты».

Да… вот она, моя «мечта»! Девуатин 500, лучший на сегодняшний день истребитель Франции. На аэродроме в Виллакубле стоят два таких красавца, их пригнали на лётные испытания, вот Поль Фонк и будет «испытывать» истребитель на мне. Одна пара крыльев, расположенных внизу фюзеляжа, привычный для меня вид низкоплана. Три лопасти винта, а это скорость! У Деуватина она достигает почти трёхсот семидесяти километров. У него даже «крейсерская» скорость без форсажа свыше трёхсот км, мою «Тигру» с её двумястами пятьюдесятью км он «сделает как стоячую».

Потолок высоты полёта одиннадцать тысяч километров, против моих восьми. Но это существенно в реальном бою, а мы будем «крутиться» на двух-трёх километрах, чтоб зрители бой видели. Мой самолётик легче на четыреста килограммов, это его единственное преимущество, а ещё он биплан и манёвреннее этого Монстра. Девуатин по сравнению с моим Фиатом, это как Бентли против мотоцикла БМВ. Если догонит, то раздавит, а он догонит обязательно, значит, будем крутиться как белка в колесе. Всё-таки этот «бой» — проверка моих способностей, а не сравнение самолётов. С теми-то как раз всё понятно.

Прибыли мои «секунданты», больше полутора часов ехали. «Пробки, сэр!» Но это шутка, дорога после дождей превратилась в болото, по городскому асфальту ещё ничего, проехать можно, а вот по просёлку просто беда, не погазуешь, иначе мигом в кювете очутишься. Вот и ещё один плюсик в пользу авиации. Кинули монетку, мне выпало «убегать» первому. Хоть тут повезло, догнать-то всё равно не смогу, только «согреюсь» и опозорюсь. Но это я иронизирую так. А народу-то собралось! Откуда только и прознали про учебный бой? «Азартные Парамоши», уже и ставки делают.

Заняли позиции, мне «убегать» навстречу солнцу. Добрым словом вспоминаю Джузеппе и его прощальный подарок. Мой инструктор «подогнал» мне на память свой шлемофон и очки. Летом в моём меховом шлемофоне было жарко, а вот в обычном кожаном «от Боттичелли» очень даже комфортно. Там и матерчатый сетчатый вкладыш специальный есть, чтоб не голой кожей по волосам потным елозить. Вынул подшлемник и легко простирнул. С меховым так не получится. Но главное — это жёлтые светофильтры на стёклах очков. Глаза совсем не устают, и солнце почти не слепит.

Накануне навёл о Фонке кое-какие справки, да и его мемуары о прошедшей войне ещё в прошлом году прочёл. Он не просто Ас, он снайпер. Подходит вплотную и почти в упор наверняка расстреливает противника. Его недолюбливают за излишнюю резкость в суждениях и чрезмерное хвастовство, но уважают за храбрость. Кто-то подсчитал его результативность и получил цифру в девять патронов на один сбитый самолёт! Да, это не простое везение, это именно хладнокровие и точный расчёт, подойти вплотную к врагу, у которого тоже пулемёты имеются, и срезать его одной короткой очередью. Молодец, уважаю!

Но кое-что не менее интересное о нём тоже выяснил, что может мне помочь. Фонк, рассуждая в своих мемуарах о личной храбрости и смелости пилота в бою и о том, что сам любил сбивать врага в одиночку, как-то «скромно» умалчивает о том, что у него всегда было два ведомых. А это может означать только одно: он никогда не опасался за свой тыл и с противником, «севшим» ему на хвост дел не имел. Вот на этом и попробую «сыграть». Музыкант я, или просто погулять вышел?

Оглядываюсь назад и прикидываю скорость соперника, тот прёт «на всех парусах», выжимая из двигателя всю доступную мощность. Конечно, ему же надо «сделать» меня быстро и красиво, иначе сослуживцы просто не поймут своего капитана. И всё-таки зеркальце заднего вида надо куда-нибудь пришпандорить, а то всю шею сотру. Хорошо хоть догадался шёлковый шарф на шею намотать. Читал, что помогает от потёртостей. «Стрелять» Рене начнёт метров с пятидесяти-восьмидесяти, он так уже привык. Ближе подходить опасно, на такой скорости можно и столкнуться. Значит, подпускаю на триста метров и начинаю «цирк».

Самолёт переворачивается через правое крыло и начинает «бочку». Представляю, какая сейчас довольная ухмылка на лице у Фонка. Эта фигура высшего пилотажа с вращением вокруг продольной оси самолёта практически бесполезна в бою, тем более при снайперской стрельбе. Крылья-то вращаются, как у вентилятора, а вот фюзеляж, как центр этого «вентилятора», остаётся на месте. И «убегать от снайпера, это умереть уставшим», ещё в своём прошлом услышал эту пословицу и полностью с ней согласен.

Но тут к элеронам подключается руль направления, и «бочка» становится «размазанной». Теперь уже сам ухмыляюсь, представляя выражение физиономии Рене, когда «центр вращения», вместо того, чтоб оставаться в прицеле пулемёта, начинает «рисовать» вокруг него окружность. Вот теперь попробуй, попади. Стрелять-то можно, но куда? Твой самолёт в горизонтальном полёте на такие эволюции не способен. Разве что попадёшь в кончик крыла, да и то случайно. Он же в профиль совсем «тоненький», да и бесполезно это, самолёт таким образом не собьёшь.

Сделав полную бочку и по расчёту времени пропустив соперника над собой вперёд, выравниваю «тигрицу» в горизонтали и тут меня основательно встряхивает, да так, что зубы клацнули. Блин! Это ж я в воздушный спутный след от Девуатина угодил… мать моя женщина, я же чуть Рене не протаранил! На пару-тройку секунд раньше бы манёвр завершил, и сейчас оба к земле кувыркались бы. Пипец! Он же теперь меня на земле прибьёт! Но улыбку держим, ручкой приветливо машем и показываем обозлённому сопернику, что он уже сбит. И вообще всё так и было задумано. А чем докажет обратное?

Теперь «догонять» моя очередь. В реальном бою только бы перекрестился и помахал на прощание ручкой улетающему вдаль Девуатину. Я ему не соперник, но бой-то учебный, и кто сказал, что атаковать — это обязательно догонять? Летаем-то мы по кругу. Так что не спеша делаю «Иммельман» и уже сверху лечу на встречу с Рене. А вот он явно этого не ожидал, но спохватился и, круто задирая нос самолёта, летит ко мне на рандеву. Только один маленький нюанс. Он скорость при наборе высоты теряет, а я при спуске наращиваю. Для него я «шустрый и вёрткий», а он для меня неповоротливый и почти стоячий. Вообще-то и меня он может сбить из такого положения, но чаще происходит наоборот, и в учебном бою победу засчитают мне.

Теперь вновь моя очередь «убегать». Рене разозлился не на шутку, закладывает крутой вираж и несётся за мной, как исполнительный лист за злостным алиментщиком. Мне бегать лениво, начинаю забираться на горку и вижу, что Фонк тоже начинает набирать высоту, и это правильно, вдруг я сейчас опять «Иммельман» зафигачу? Но у меня другие планы, делаю обычный «разворот на горке» и с пологим снижением, но полностью убрав газ, лечу навстречу. Ух, как сейчас хищно прищурился глаз Рене, как бы в азарте он и правда не вдавил в гашетку пулемёта. Это у меня «конверсия», у него-то самолёт самый настоящий, боевой.

Между нами остаётся чуть больше четырёхсот метров, когда продолжая снижение, начинаю делать сначала «размазанную бочку», следом «полубочку» и сразу ухожу на «сплит». Представляю, как вздрогнул Рене при виде начала моей «размазанной бочки» и как выматерился, когда «Фиат» после переворота «к верху пузом» резко пошёл носом вниз. Он не успевает! Если даже у меня при полностью убранном газе за счёт разгона с высоты скорость оказалась великовата для сплита и её пришлось гасить «размазнёй», то Фонку, чтоб загнать меня в прицел пулемёта, нужно уходить практически в отвесное пике.

Если на той скорости, что у него сейчас есть, он пойдёт за мной вертикально вниз, то из этого пике, если и выйдет, то у самой земли, но только если успеет вывести самолёт из самоубийственной атаки. Но этот вариант для смертника. А у меня скорость маленькая, мой самолётик лёгонький, как пушинка, вёрткий и юркий, а моя кошечка ласковая и послушная… Это я так уговариваю свою Тигру на форсированный выход из сплита и «догонялки» с Фонком. Всё-таки перегрузки при таких эволюциях запредельные, даже в глазах темнеет.

А соперник меня потерял. Девуатин идёт «змейкой», и пилот осматривает заднюю полусферу, но меня не видит, мы с Тигрой подкрадываемся снизу, и когда Рене нас замечает уже поздно пить боржоми. Расстояние, между нами, не больше ста пятидесяти метров и медленно, но сокращается, а вот не надо было скорость сбрасывать. Моя кошечка совсем запыхалась, пока «мышку» догоняла. Поднимаю кисть правой руки в жесте «пистолет», делаю «выстрел» и «сдуваю» с краги «дым после выстрела». Вопреки моим ожиданиям, Фонк хохочет и покачивает крыльями.

А затем принимается за меня всерьёз, всё-таки опыт — это сила. А сила, помноженная на мощь техники, это сила сокрушительная. Раз за разом он оказывается у меня на хвосте. Спасает только «размазанная бочка», но теперь с выходом из неё не тороплюсь. Нафиг! Пусть подальше улетит, у меня на сегодня нет планов врезаться в землю. Сколько всего сделал бочек, иммельманов и сплитов? Фиг знает, не считал, для меня время просто замерло. Но вот взлетает красная ракета, означающая окончание боя, и мы заходим на посадку, вначале Рене, а потом уж я. Хотел перед посадкой крутануть бочку, но воздержался. Устал. Да что там устал… просто вымотался до полусмерти!

Евсеевич помогает покинуть кабину самолёта. Сам бы вряд ли без посторонней помощи это осилил. Ноги подгибаются, руки трясутся, горло пересохло так, что и каркнуть не могу. Подхожу к капоту и обнимаю его обеими руками, даже сквозь реглан и краги ощущая жар двигателя. Спасибо тебе, Тигра, не подвела! Металл, остывая чуть слышно потрескивает и словно успокаивающе мурчит, напоследок глажу крыло и направляюсь к Фонку. Предстоящего «разбора полётов» не опасаюсь, главное для себя уже выяснил. Я на правильном пути. Теперь бы более скоростной самолёт освоить. Во Франции «Девуатин» мне не светит, остаётся только Америка.

Наши «догонялки» с Фонком не остались без последствий. За воздушным поединком с земли наблюдали не только мои «секунданты», но и сам авиаконструктор Эмиль Девуатин и министр авиации Франции Пьер Жюль Кот. В очередной раз убеждаюсь, что «мир тесен», а мир авиаконструкторов — вообще «толкучка». Эмиль Девуатин и Артур Анатра — давние знакомые. Более того, оказывается, что до революции Эмиль два года работал в Одессе на заводе Анатры инженером и многому там научился, прежде чем начать своё собственное производство.

Разбор полётов был проведён «на самом высоком уровне». Учебный бой Фиата с Девуатином, практически промелькнувший для меня в одно мгновение и по сути превратившийся в сплошные «прятки и убегание» на самом деле длился более двух с половиной часов. То-то я так удивился, увидев в небе сигнальную ракету. И только после этого обратив внимание на указатель топлива, замерший почти возле ноля. А раньше полной заправки баков мне хватало на три часа полётов, правда и летал не так интенсивно. Поль Фонк, отличный лётчик-истребитель и титул «Ас» носит по праву. Гонял он меня по всему небу, как «сидорову козу». Если бы это был настоящий бой, то шансов у меня практически бы не было.

Каково же было моё удивление, когда мне помимо первых трёх «побед» приписали ещё одну. Вот ей-богу не припомню, чтоб я где-то успел ещё раз «сбить» Рене, но «секундантам» виднее. Всего насчитали тринадцать «стычек», и восемь из них закончились в пользу французского лётчика, а ещё одна «вничью». Так как, по мнению наблюдателей, из того положения что занимали самолёты во время атаки, Фонку в реальном бою добиться поражения «Фиата» было бы проблематично. Общий итог побед — «четыре против восьми» удивил всех участников этого «шоу» и меня в первую очередь. Честно говоря, сам не ожидал, что смогу так удачно «выступить».

Пьер Кот, немного позубоскалив насчёт «новейшего истребителя», еле справившегося со «старичком итальянцем» в целом, очень положительно о нём отозвался и пообещал Эмилю Девуатину всестороннюю поддержку в правительстве при рассмотрении вопроса о приобретении этих самолётов. Мой восторженный отзыв о новом истребителе и сожаление по поводу невозможности приобретения такого красавца в личную собственность у моих собеседников вызвал искренний смех и дружеское пожелание Фонка о моём скорейшем поступлении на службу в воздушные силы Франции с обещанием принять меня в свою эскадрилью и выделить самый лучший самолёт.

Пока мы с Рене в сторонке обсуждали детали нашего поединка и подробно разбирали каждый эпизод, авиаконструкторы тоже общались со своим министром. Итогом этого общения стало согласие Артура Антоновича на открытие частной школы гражданских пилотов, при полной поддержке министра. Однако Анатра «мужик не промах», на ходу подмётки режет. И дело выгодное начинает, «дав себя с трудом уговорить» и субсидии с преференциями «на развитие» от министерства получит. Вот, сразу видна «Одесская выучка»…

Одного курсанта моему «шефу» министр авиации тут же «сосватал», посетовав, что «юноша из хорошей семьи» давно о небе мечтает, но в силу обстоятельств пока не может осуществить эту мечту. И поступление в школу пилотов гражданской авиации, которую откроет Анатра, поможет эту проблему решить. Меня соглашение об открытии школы тоже касалось. С удивлением узнаю, что Артур Антонович на должность нештатного инструктора рассматривает мою кандидатуру. Принять меня в штат компании по французскому законодательству он не имеет права, как иностранного подданного, но как «инструктора-консультанта» вполне. Чем-то это напоминает моё «временное» исполнение обязанностей старшего преподавателя в Парижской Консерватории.

Четыре месяца, пока длились репетиции и шёл сам мюзикл в Театре Елисейских Полей, я считался старшим преподавателем Консерватории и даже зарплату за это получал. Но с нового года вновь числюсь только ассистент-аспирантом у своего профессора, хотя обучение по факту окончено. В мае жду формального экзамена и аттестации на учёную степень. Мне-то она в Союзе мало чем пригодится, но раз уж так получилось, то пусть будет. Не отказываться же теперь? Кто ж знал, что получу предложение от Шуберта и разрешение на гастроли от родного государства.

Но я оказался «тоже не промах». Поняв, что Пьер Кот отчего-то сильно заинтересован в обучение «нужного» курсанта, а Эмилю Девуатину не с руки отказывать своему министру и всё упирается в школу пилотов Анатры, внаглую вытребовал себе право пройти обучение пилотированию на «Девуатин 500» под руководством Рене Фонка. Эмиль немного поворчал, но под «мягким» нажимом своего министра согласился и в целом все остались довольны. Разве что за израсходованный бензин платить придётся опять мне и продолжительность полётов не более одного часа в день. Всё-таки у самолётов свой регламент испытаний и мои «покатушки» как-то в этот регламент не очень-то вписываются. Но сорок часов общего налёта мы всё-таки согласовали. Хм… а нафиг мне теперь ехать в Америку? «Нас и здесь неплохо кормят» ©

Знакомство с моим первым курсантом состоялось через неделю, и мне стали понятны «некоторые обстоятельства», что препятствовали его обучению профессии лётчика. Альберт принадлежит к древнему австрийскому аристократическому роду Виндишгрецов. В его родословной было столько титулованных родственников, что я только диву даюсь, как он их всех помнит. По его рассказам выходит, что в его роду основным занятием мужчин было озаботится рождением наследника и героически погибнуть на очередной войне. Во всяком случае, из близких родственников по мужской линии у Альберта на сегодняшний день оставался только двоюродный дядя, после Великой Войны эмигрировавший в южную Америку.

Дядя, как и отец Альберта, служил военным лётчиком, но ему повезло больше: отец моего курсанта погиб на второй год после начала войны, а вот дядя ни разу не был даже ранен, хотя дважды был сбит. После окончания войны и запрета для Австрии иметь свой воздушный флот, он эмигрировал в Мексику и основал там своё дело. Альберт собирается работать в его почтовой авиакомпании, но столкнулся с тем, что в Европе не смог пройти обучение и получить свидетельство пилота. Его просто отказались принимать и в школу гражданских пилотов Анри Фармана, и на курсы пилотов у Луи Блерио. В европейские военные лётные училища австрийскому подданному путь был закрыт, в самой Австрии и Германии таких школ не было вообще. Поступить в какое-либо итальянское гражданское лётное училище даже и пытаться не стоит, учитывая ту взаимную кровавую мясорубку, через которую прошли эти страны.

Мать Альберта приходится дальней родственницей нынешнему французскому министру авиации и, приложив немало труда, сумела убедить последнего «помочь мальчику» получить профессию. На моё недоумение по поводу того, что такое обучение можно было бы пройти в той же Мексике на базе дядиной авиакомпании, Альберт только с досадой махнул рукой. Видимо, «не всё спокойно в Датском королевстве», и у дяди есть веские причины для того, чтоб быть против такого обучения единственного племянника. Но в семейные тайны я посвящён не был, а проявлять излишнее любопытство посчитал излишним.

С Альбертом мы сдружились. Он на два года старше меня, но оказался отличным компаньоном, несмотря на весь его апломб и некоторый налёт «аристократического флера». Порой он просто ставит меня в тупик некоторыми своими высказываниями и суждениями. Для него на первом месте «рыцарство и честь», даже и не знаю, как такой «древний мамонт» смог уродиться в это беспринципное время. Мне отчего-то казалось, что теперь таких людей «уже не делают», но я оказался неправ. Мой товарищ по всем вопросам имеет своё суждение и, не стесняясь его высказывает. Совершенно не заботясь о том, к каким последствиям это может привести.

По этой причине за прошлый месяц мы дважды ввязывались в драки в кафешках в Ле Бурже, куда заходили перекусить после полётов. Дело в том, что мы с Альбертом немного внешне схожи, как бывают похожи близкие родственники. Оба среднего роста, белобрысые и синеглазые. Да ещё и одеты в одинаковую лётную форму, что делает нас почти что близнецами. Так что наши «оппоненты» особенно не разбирались, кто из нас являлся зачинщиком конфликта. Я-то обычно веду себя вежливо и культурно, но вот «мой родственник» относится к персоналу и посетителям с пренебрежением урождённого аристократа, как к прислуге, недостойной его внимания. К тому же предпочитает разговаривать исключительно на немецком языке, хотя и французский знает неплохо.

Такое отношение «истинного арийца» провоцирует неизбежные стычки, и мне постоянно приходится «разруливать» конфликты. Но дважды эти «разборки» заканчивалось мордобоем с посетителями. А учитывая, что Альберт тоже неплохо знаком с боксом и убегать «с поля боя» считает ниже своего достоинства, то оба раза «мы победили», что и зафиксировали полицейские протоколы. И только благодаря связям Анатры эти «инциденты» не получили продолжения, и мы отделались только штрафами. Но кафешки в Ле Бурже для нас теперь «закрыты», и Альберт предупреждён, что третьего «китайского предупреждения» больше не последует, он будет просто отчислен с курсов пилотов.

В свободное от полётов и занятий вокалом время занимаюсь «рационализацией», пытаясь скрестить «ужа и ежа» и превратить списанную самолётную радиостанцию, выданную мне «на опыты», во что-то более удобоваримое с моей точки зрения. Но фиг там! Это в моё время почти все радиодетали имели миниатюрный вид, а их выбор был обширен. Сейчас эти современные «диоды», «триоды» и «пентоды» имеют очень скудную номенклатуру, но при столь внушительных габаритах, что поневоле проникаюсь уважением к инженерам, умудрившимся так компактно запихать громоздкие радиолампы в корпус радиостанции. И где взять привычные мне радиодетали понятия не имею. В продаже их нет.

Так что вся «рационализация» свелась к замене перегоревших радиоламп и смене корпуса станции с деревянного на алюминиевый. Всё крепление осталось на прежнем эбонитовом основании. Вот не знаю, изобрели уже или ещё нет печатные платы. Они бы существенно облегчили и саму станцию, и её сборку, но в парижских магазинах ничего подходящего не обнаружил, а «изобретать» что-то своё? Нет уж, лучше «тут проволочкой подкручу, а тут верёвочкой привяжу» ©.

Неправильный я попаданец. В прошлом был «пользователем» радиостанции, а не её изобретателем. И без современных мне технологий прогресс вперёд не подвинешь. Но станцию назад всё-таки собрал и немного до ума довёл. Вес уменьшился почти на четверть за счёт замены одного только корпуса. Анатра, впервые увидев разложенные на рабочем столе «внутренности» радиостанции, некоторое время постоял в молчаливой задумчивости, раскачиваясь с носков на пятки, посмотрел на это непотребство, а потом обречённо махнул рукой:

— Всё равно выбрасывать хотел!

Но вот в тетрадочку свои мысли по применению самолётных радиостанций записал, как и требования к ним, и что, по моему мнению, требуется «изобрести и придумать» в первую очередь. Три раза переписывал, чтоб стало похоже на рассуждение дилетанта, нахватавшегося «верхов» в радиоделе. Основные мысли изложил сумбурно, но понятно. Если тетрадка попадётся на глаза сведущему человеку, он без труда мои «наивные мечтания» поймёт и возможно применит. Я даже не знаю уровень современной радиопромышленности в СССР, но раз радиолюбители в Союзе есть, значит что-то производится. А то, что тетрадка окажется в Союзе, даже не сомневаюсь. Что-то мне подсказывает, что Розенберг и Артузов «одного поля ягоды».

Первоначальное обучение курсанта проводил на «Фиате». Пришлось вытаскивать «багажник» и опять монтировать на прежнее место кресло и ручку управления для инструктора. Евсеевич, увидев, как перед первым вылетом я тщательно «заковываю» и привязываю «клиента», понимающе ухмыляется и заговорщицки мне подмигивает. Хм… вот интересно, а он также подмигивал Джузеппе, или нет? Что-то этого не припоминаю, но хорошо помню свои первые ощущения во время полёта и от того не сильно усердствую во время выполнения каскада фигур высшего пилотажа, давая время «перевести дух» невольной жертве «ужастика». Но вытаскиваем ошалевшего «клиента» из кабины мы с Евсеевичем вдвоём.

— О, mein Gott! — это первое, что смог членораздельно произнести пришедший в себя «покоритель воздуха». Ободряюще хлопаю его по плечу.

— Альберт! Причём тут Бог?

— Das ist fantastisch! Nicht wahr? Как говорят у вас, немцев — Это фантастика! Не так ли?

— О, нет! У нас так не говорят!

— Как это нет? А что говорят ваши фрау, провожая из квартиры сантехника? — и ржу, видя дикий, непонимающий взгляд Альберта и задумчивый моего механика. Темнота! Они же ни разу немецкую порнушку не смотрели, да и сам тоже больше не увижу. Но от этого смех разбирает меня ещё сильнее и еле успокаиваюсь. Что-то в последнее время я стал совсем нервным. Ох, и не к добру такие нервные срывы на ровном месте. А затем обучение вошло в нормальную колею. И нервное возбуждение постепенно сошло на нет. Чему и регулярные поездки в кабаре поспособствовали.

Опыта в обучении пилотированию ни у меня, ни у Анатры до этого не было, вот и отрабатываем методику на своём первом «подопытном кролике». Артур Антонович читает лекции по аэродинамике и конструкции планера Бреге-19. Я — по его двигателю и практическим навыкам пилотирования. На чём в Мексике будет летать «тевтонец» мы и понятия не имеем, но надеемся, что, получив навык полётов на одном самолёте, наш «подопечный» и другой тип тоже сможет освоить. А он просто горит желанием повторить мой «рекорд» и освоить полёты за две недели.

Приходится немного охладить пыл курсанта и объяснить, что прежде чем взлететь, я три года изучал теорию и только после этого сел в кресло пилота. Помогает мало, Альберт просто мне не верит и рвётся в небо. Но прошло больше месяца, прежде чем я доверил ему первый самостоятельный полёт на «Фиате». Самолёта реально жалко, но, если этот торопыга угробит мне самолёт — это ещё полбеды, вот если сам угробится, это будет уже настоящая беда. Ещё через месяц Альберт впервые совершил самостоятельный полёт на Бреге-19. Анатра категорически запретил мне обучение курсанта фигурам высшего пилотажа. Всё-таки мы учим его на гражданского пилота, хоть и на бывших военных самолётах. В этом с Анатрой я полностью солидарен, пусть лучше Альберт возит почту и грузы, чем когда-нибудь в будущем встанет у меня на пути в воздушном бою.

После начала самостоятельных полётов, своего курсанта передаю на попечение Артура Антоновича и сам становлюсь курсантом у Рене Фонка. К настоящему времени Жюль Кот уже оставил пост министра авиации, но Эмиль Девуатин своё слово держит и по часу в день на полёты мне выделил. Ощущаю жуткую нехватку времени. С утра несусь на аэродром в Вилла-Кубле, отлетав свой час, ещё столько же трачу на то, чтоб послушать лекции Фонка. Рассказчик он знатный, иногда и на два часа его «лекции» растягиваются, но слушаю с интересом. После лекции направляюсь в Ле Бурже проверить уже своего курсанта и пообщаться с Анатрой. А затем уж можно и домой.

Дома меня встречает радостный визг «сестрёнки» и нежные обнимашки. После чего на полчаса выпадаю из реальности слушая «важные новости», что накопились за время моего отсутствия. Если погода хорошая, то предупреждаю Полин, что мы едем «по делам» и забираю Катерину с дочкой на прогулку в Булонский лес или на озеро Энферьёр. От дома это десять минут езды на машине и, если погода солнечная и безветренная беру напрокат лодку, и мы катаемся. После чего идём на детские аттракционы или смотреть выступления клоунов и жонглёров. Прогулка длится не более пары часов, после чего заезжаем в ближайшую кафешку и, наевшись сладостей, возвращаемся домой. Наградой для меня являются сияющие глаза моей сестрёнки и благодарная улыбка Катерины. Жаль, что не могу позволить себе такое удовольствие слишком часто. Работу за меня никто другой не сделает.

Дважды сводил своего нового товарища в «Жернис». Альберту понравилось всё, кроме «неправильных пчёл», но водить его по злачным местам Парижа нет никакого желания. У меня есть Мишель, и менять её на какое-то другое «сомнительное удовольствие» даже ради нового товарища не считаю нужным. Тем более, что в связи со скорой предстоящей разлукой у моей подруги проснулся какой-то «нездоровый аппетит», и ей уже мало наших обычных двух дней в неделю. Но как я не отнекивался, всё-таки не устоял перед настойчивыми просьбами «озабоченного барона», и в один далеко не прекрасный вечер мы с ним отправились на бульвар Клиши в знаменитую «Мулен Руж».

Меня в первую очередь интересовало само шоу, обстановка в зале и обслуживание публики. Если бы не явная навязчивость «птичек», то поставил бы заведению самую высокую оценку. Всё-таки «Красная Мельница» — это брэнд, по праву заслуживший свою славу. Дорого-богато… Я бы даже сказал «красиво и шикарно», и само Шоу на высоте. Долго разглядывал молодого виртуоза-пианиста, пытаясь понять, кого же он мне напоминает. И только когда тот, заметив моё пристальное внимание, скорчил мне несколько уморительных рож, я чуть не охренел. Да быть того не может… это же Луи де Фюнес!

В перерыве выступления мы с пианистом немного пообщались и воочию убедился, что оказался прав. В своём прошлом даже и не предполагал, что будущий знаменитый французский комик в молодости не только играл на пианино в «Мулен Руж», но являлся руководителем небольшого джаз-оркестра этого заведения. Нифига себе! Если бы не мой скорый отъезд на гастроли в Нью-Йорк, то обязательно попытался бы перетащить этого талантливого француза в наше заведение.

Пока мы общались с Луи «на профессиональные темы», мой друг уже успел «посмотреть приватный танец» и теперь вежливо скучал в ожидании окончания нашего разговора. За исключением военных маршев, музыка у Альберта ничего кроме скуки не вызывала, что ж, и такие люди встречаются, хотя и редко. Дождавшись, когда мы с Луи начали прощаться, мой приятель направился к выходу. Спустя три минуты выхожу на крыльцо, чтоб только успеть заметить, как он сворачивает с бульвара в какой-то переулок.

Я не стал брать свой Бентли для поездки в это увеселительное заведение. Охраняемой стоянки для автомобилей у них нет, а оставлять свою машину без присмотра? Ну, не настолько уж я самонадеян и беспечен, так что воспользовались таксомотором. И вот куда сейчас понесло Альберта? Ведь предупреждал его, чтоб от меня никуда и на шаг не отходил! Ночью площадь Пигаль и прилегающие к ней улицы «красных фонарей» — не то место, где можно себя вести беспечно. Тем более, такому «отмороженному рыцарю», как мой курсант. Обязательно нарвётся на приключения для своей «пятой точки». И матеря вполголоса своего компаньона быстрым шагом пытаюсь его нагнать.

Ого! А вечер-то «перестал быть томным»… Альберт лежит, привалившись спиной к стене дома, а над ним нависает внушительная фигура, явно не «брата милосердия». Уличный фонарь не горит, и в лунном свете мне сложно разобрать, что тут происходит. Но большого ума, чтоб об этом догадаться не требуется. Отработанным движением выхватываю из жилетки дерринджер и рявкаю налётчику:

— Стоять, босота! Одно твоё движение, и я стреляю!

Но, то ли я был не слишком убедителен, то ли грабитель глуховат. Только на моё требование не последовало никакой реакции. Зато справа от себя скорее ощущаю, чем различаю в темноте какое-то неясное движение и уже в развороте замечаю тусклый отблеск стали и щуплую фигуру. Звучит выстрел, и фигурка со стоном падает к моим ногам. Млять! Это девчонка! Раздаётся глухой рык, и в мою сторону начинает распрямляться фигура грабителя. Звучит ещё один выстрел, и вторая фигура уже молча падает на застонавшего под её тяжестью Альберта. Несмотря на темноту, на ощупь привычно перезаряжаю пистолет и уже после этого осматриваю трупы.

Пуля вошла девушке точно в сердце, хотя бы перед мгновенной смертью не мучилась бедняга, но мне её совсем не жаль. Знала на что шла, да и стилет, лежащий возле дамской сумочки, не оставляет сомнений, что будь я немного нерасторопней и он сейчас торчал бы во мне. Пуля грабителю попала точно в глаз, хотя стрелял по силуэту и как он умудрился так её словить, понятия не имею. Освобождаю Альберта от тяжести и помогаю ему подняться. Мой товарищ морщится от боли и прижимает ладонь к груди. Убираю ладонь в сторону и осматриваю грудь.

Мдя… На куртке разрез, рубашка тоже разрезана и уже намокла от крови. Но сам порез груди опасения у меня не вызывает, хотя осмотр у врача необходим. Складываю носовой платок и этим «тампоном» закрываю рану. Быстро осматриваю карманы грабителя, и в одном из них нахожу портмоне Альберта. Больше ничего существенного там нет, а вот в сумочке «подельницы» обнаруживаю пачку франков, серебряный портсигар и серебряную зажигалку. Явно эти аксессуары не принадлежат женщине, и под изумлённым взглядом товарища без зазрения совести опускаю их в свой карман.

Два громких выстрела в ночной тишине на пустынной улице ничьего внимания не привлекли. Полиция, конечно же, делает в этом квартале свои «рейды». Но, видимо не сегодня, а любителей «сделать селфи» в этом времени как-то не наблюдаю. Недавняя война отучила обывателей от излишнего любопытства и от выстрелов бегут, опасаясь попасть под случайную раздачу. Это не моё будущее время, когда «фотолюбители» стремились запечатлеть себя на фоне горящей машины или только что начавшейся перестрелки, воспринимая это как «экстрим» и бравируя своей «крутостью».

На наше счастье почти сразу удаётся поймать свободное такси, и мы направляемся в «Жернис», вызвав ухмылку на лице таксиста, принявшего нас за двух загулявших молодых повес. В кабаре сразу проходим в «медицинский кабинет», и Николас по телефону вызывает нашего лекаря, но первой прибегает Мишель, вся «в слезах и соплях». Ей передали, что её парня только что видели всего в крови, а Николас вызывал к нему врача. Ну, кровь-то у меня была только на руках, немного испачкался, когда раздевал Альберта, но такое неподдельное сопереживание подруги тронуло мою душу. А спустя пару минут Мишель ещё раз «тронула» меня, но уже физически… влепив оглушительную пощёчину. Узнав при каких обстоятельствах мой товарищ получил ранение.

Альберт отделался легко, заполучив «на память» всего лишь четыре шва и напутствие неделю обходиться без физических нагрузок. Мне же всю неделю пришлось ударно доказывать своей подружке, что у меня и в мыслях не было, чтоб изменить ей, а поездка «к конкурентам» имела для меня всего лишь «разведывательный интерес», но никак не поползновение «сходить налево». Вот жешь… вечная фигня с этими женщинами! Сами себе придумают, сами обидятся, а ты потом оправдывайся… Но иначе бы с ними и не так интересно было. У меня, кроме Мишель близкого друга во Франции нет, и терять её по глупости не хочу.

— А ты знаешь, что Микки и Филипп теперь парочка? — Мишель уютно устроилась у меня под боком и благосклонно принимает мои нежные ласки.

— Конечно знаю. Я же сам их в пару поставил, очень уж сексуально они выглядят в парных танцах, как будто бы специально друг для друга созданы.

— Нет! Я имею ввиду, что они теперь ПАРОЧКА! Микки уже три месяца как рассталась со своей подругой и очень тяжело переживала этот разрыв, а Филиппа его друг бросил две недели назад. Луи опасался, что парень что-нибудь с собой нехорошее сделает, и попросил Микки за ним присмотреть, она-то уже прошла через такое и справилась с разлукой.

— Да? И что дальше? — мне действительно интересно, что может произойти между активной лесбиянкой и пассивным гомиком, переживающими разрывы с партнёрами.

— Что-что… — девушка фыркает, — Сначала изливали друг другу свои души и проклинали изменщиков, а потом напились… И переспали! — Мишель тихонько смеётся, видя моё непритворное изумление.

— Два дня «пьянствовали и предавались разврату», пришлось отменять их номера, но Луи распорядился их не тревожить и дать отдохнуть. Типа отпуск им дал. А вчера эти голубки выползли из своего номера чуть живые и помятые. И Микки предупредила девушек, что загрызёт любую, кто на Филиппа глаз положит. Он теперь только её парень. Весь кордебалет в шоке, о таком никто и не слышал никогда! — нихренасе! Я тоже не слышал, но скорее рад за нашу «Приму» и её партнёра, может у них наконец-то в мозгах всё на место встало.

Навестил и своего курсанта на его квартире. Передал пачку журналов авиационной тематики, чтоб тому было нескучно «болеть». Альберт идёт на поправку, рана оказалась поверхностной и неопасной. Пусть учит теорию, экзамены через три недели никто не отменял. По моему мнению, лётчик из него получится, но только вот в мозгах у него полная каша. Парень не нацист, но «расовое превосходство» находит в его душе отклик. Хотя тут скорее обида за то унижение, что Австрия получила по итогам Версальского договора. Этот договор многим немцам, даже вполне разумным и адекватным, «как тупым серпом по нежным причиндалам». Вот и получили в итоге Адольфа, обещавшего это «унижение нации» искоренить и отомстить за него.

— Мишель. Ты жестокий человек… Убил двух гражданских и даже глазом не моргнул, да ещё и ограбил их! Это мародёрство! — нифига себе наезд!

— Альберт, я что-то пропустил? Тебя в переулке дубинкой по голове случайно не приголубили? Ты где там «двух гражданских» увидел? Это были вооружённые налётчики, и они получили то, что заслужили. Или ты предпочёл бы, чтоб тебя прирезали как свинью, и мне надо было просто пройти мимо? — моему изумлению и возмущению нет предела. Вместо того, чтоб сказать «спасибо», он меня ещё и мародёром обозвал!

— Но там была девушка! Как у тебя рука не дрогнула? Это низко, убивать беззащитных женщин!

— Беззащитных? Да у неё стилет в половину твоего локтя! Если бы она его успела мне воткнуть, нас обоих уже давно бы отпели, или ты думаешь, что тебя оставили бы в живых? Даже не обольщайся! Меня вот интересует, а какого хрена ты вообще попёрся в тот проулок? Я же тебе немецким языком внятно сказал, от меня не отходить ни на шаг! Что у тебя за натура такая, вечно приключения искать на свою задницу? Почему ты считаешь, что самый умный и не слушаешь ничьих советов?

— Может тебе и лётное наставление не указ? Так могу тебя заверить, оно написано кровью погибших пилотов и если будешь своевольничать, то следующую строчку впишут уже твоей кровью. — меня действительно раздражает тупое упрямство Альберта в некоторых вопросах, где он ставит на первое место не безопасность, а своё извращённое понятие о «рыцарской чести». Тот же парашют с большим трудом заставил надевать перед полётами. Мол, «отец никогда его в полёт не брал!» Ну, и где теперь папа?

— Всё равно, убивать женщин — это не по-рыцарски! — блин! Опять за рыбу деньги!

— Альберт! Да где и когда мне было разглядывать в темноте, кто там на меня напал? Увидел кинжал и выстрелил. И вообще, раз она напала, значит она враг! Хотела убить? Вот и получила то, что хотела. И чтоб закрыть эту тему и не возвращаться к ней в будущем, хочу чтоб ты запомнил, «мародёрство» — это ограбление убитых на поле боя посторонними лицами, непричастными к смерти этих людей. А то, что забирает боец с убитого им лично врага, это трофей. И осуждать за это попросту глупо. На войне, как на войне! Или ты предпочёл бы вызвать полицию и передать ей наши трофеи, чтоб они разобрались, кого успели ограбить эти бандиты?

— Благородно, не спорю. Только одно НО! У нас уже есть два штрафа за хулиганство и предупреждение от полиции. Ты хоть представляешь, какая шумиха поднимется в газетах? Немец и русский, нацист и большевик, в пьяном угаре убили двух мирных французских граждан, совершающих вечерний променад, в том числе невинную девушку и благонравную прихожанку! Да нам по минимуму светит лет по десять каторжных работ и можешь навсегда проститься с мечтой о небе. Не поможет даже твоё благородное происхождение, а известие о том, что твой отец и дядя на прошедшей войне бомбили французов, только усугубит твоё положение. Ты этого хочешь?

— Я не нацист!

— Да неужели? А что зафиксировано в полицейских протоколах ты уже забыл? Кого ты там называл «вонючими лягушатниками», «сраными петухами» и «тупыми обезьянами»? Ладно бы «лягушатниками и петухами» это ещё понятно, но при чём тут «тупые обезьяны»? А ведь это и есть нацизм!

— Этот грабитель, прежде чем ударить ножом, тоже обозвал меня «колбасником» и «свиньёй собачей». — Альберт набычился. — Меня! Барона Виндишгреца!

— Ага! И ты обиделся? Интересно, а откуда он вообще узнал, что ты немец? Может он провидец? — мне-то всё понятно. Обычно грабители на убийство идут неохотно, всё-таки чувство самосохранения им тоже присуще. Видимо Альберт «очень постарался» разозлить налётчика, а он это может, когда захочет, в этом я уже убедился. Парень совсем за языком не следит. Когда-нибудь нарвётся за это не по-детски, но объяснять ему что-либо совершенно бесполезно. Он считает, что в своём праве раздавать ярлыки направо и налево и совсем не считается с чужим мнением и тем более чувствами. Ничего, скоро сдаст экзамены и укатит к своему дяде в Мексику. «Баба с возу, кобыле легче!» ©

Всё-таки как быстро летит время! Стою на палубе «Иль-де-Франс» и вместе со своими спутницами любуюсь на морской закат. Маркус остался в своей каюте и работает с документами. Через двое суток океанский лайнер прибудет в Нью-Йорк, и наше путешествие закончится. Люся о чём-то щебечет с Катериной, старательно выговаривая русские слова. Пока получается плохо, но Катя терпеливо учит девочку правильному произношению, и первые успехи в обучении уже есть. Смотрю с улыбкой на «младшую сестрёнку» и вспоминаю свои последние месяцы в Париже.

Маркус Майер ещё в прошлом году в Париже подписал предварительную договорённость с Джейкобом Шубертом о постановке «Нотр-Дам» на сцене его бродвейского театра. Осталось согласовать детали, но это произойдёт уже на месте, после осмотра сцены театра и знакомства с театральной труппой. Вот Майер и набрасывает окончательный вариант соглашения. Продюсер у меня серьёзный, и хотя опыта в составлении именно таких «театральных» договоров пока не имеет, но через его руки прошло немало подобных документов в бытность его работы главным управляющим сети отелей в Швейцарии и Германии. Мне кажется, что Шуберту достался достойный соперник.

Это какой-то Рок! Такое впечатление, что в этом времени меня окружают одни только евреи. Разве что мой бывший партнёр Луи Лепле клятвенно меня заверил, что в их роду этого «крапивного семени» отродясь не было. Я не антисемит, наоборот, отношусь к этому народу спокойно и доброжелательно, тем более что представить себе Одессу без евреев вообще невозможно, иначе это будет уже не Одесса. Но Франция? Америка? Откуда их здесь столько?

Всё-таки, что ни говори, но музыкальность у них в крови, впрочем, как и склонность к финансам… и авантюрам на этой почве. Джейкоб Шуберт оказался даже не столько евреем, сколько самым натуральным и отъявленным жидом. Я просто наслаждался «переговорами» Розенберга с этим потомком выходцев из России. Ага, папа и мама Яши Шуберта тоже оказались эмигрантами из бывшей Российской Империи. Куда не глянь, всюду «наши»… Мюзикл наделал много шума не только во Франции, его отзвуки долетели за океан, и первыми ответными «брызгами» стало появление на французской земле этого бродвейского шоумена.

После близкого знакомства с этим дельцом от шоу-бизнеса мне стало понятно, что можно быть полным профаном в музыке, но иметь хорошее финансовое чутьё и коммерческий успех тебе обеспечен. За каждый доллар своего будущего гешефта Яша бился как остро нуждающийся жених за приданное будущей жены. Но «тёща» в лице Розенберга оказалась «дамой неуступчивой» и ни в какую не желала, чтоб лишние деньги ушли «из семьи». Мнение «невесты», мечтающей поскорее «выйти замуж», тут никому не было интересно, оттого сидел молча и не отсвечивал.

На «трёхсторонних переговорах», прошедших в середине ноября прошлого года, Маркус Майер представлял мои интересы как мой официальный агент и, надо сказать, представлял довольно успешно. Два процента с продажи билетов в течение полугода должны были составить довольно приличную сумму учитывая, что зал «Театра Шуберта» вмещает тысячу семьсот зрителей. И битва между «женихом» и «тёщей» шла только за роялти для моей страны. Марсель Израилевич вошёл во вкус и, «содрав» с Монтё двадцать пять процентов чистой прибыли в пользу родного государства, вознамерился поиметь с Шуберта все семьдесят.

Но тут нашла коса на камень. Если по нашему договору с Парижским симфоническим оркестром Пьер Монтё выплачивал моим «спонсорам» семьдесят процентов с чистой прибыли в счёт погашения затрат на постановку спектакля, из которых двадцать пять шли моей стране, то в Нью-Йорке никаких спонсоров не предполагалось. Шуберт хорошо знаком с газетчиками, и рекламу спектакля они ему обеспечат. Хорошо зная театральный мир Бродвея, его музыкантов и актёров, за полгода оставшиеся до премьеры, Джейкоб рассчитывает подобрать наиболее достойный состав исполнителей, а все предварительные расходы берёт на себя.

Премьеру мы запланировали на середину июля тридцать четвёртого года. На репетиции отводится всего четыре недели, и к их началу я должен буду предоставить англоязычный текст песен. Это оговаривалось особо, так как ранее на Бродвее уже проводились попытки постановок пьес на французском языке, но особого успеха они не имели. Я с пониманием отношусь к такому условию контракта от того, что и сам заинтересован в коммерческом успехе. Английским я владею на достаточно хорошем уровне, так что перевод песен особой сложности для меня не представлял, и готовое либретто везу с собой.

«Эпическая битва» двух евреев закончилась со счётом пятьдесят на пятьдесят, однако Розенберг посчитал именно себя в выигрыше и ходил гоголем. Ещё бы! У меня по Бродвейским театральным меркам максимальный возможный срок контракта в целых шесть месяцев ангажемента, у Советского государства — увеличение роялти вдвое по сравнению с первым мюзиклом. Но что-то мне подсказывает, что Яша нагрел моего куратора, и неплохо так нагрел. По факту, с мюзикла он поимеет гешефта намного больше, чем заработал Монтё. А «чистая прибыль» — это такое коварное понятие, что в «затраты» можно записать всё, что душе угодно, сведя ожидаемую прибыль к нулю. Это в Париже за расходами следил «благотворительный фонд» и всё было «чисто и прозрачно», в Нью-Йорке столь неблагодарная задача ляжет на плечи представителя Советского консульства, и как он с этим справится, ещё не известно.

Моё нежелание дирижировать оркестром «высокими договаривающимися сторонами» было нагло проигнорировано, а ушлый Яков тут же прописал в контракте пункт о моём дирижировании в течение первой недели после премьерного показа. Ну, премьеру-то по-любому планировал дирижировать сам, а затем уж по-тихому «слинять» по своим делам, из-за которых, в общем-то, и выбрал гастрольную поездку в Америку, а не постановку мюзикла в Мадриде или Вене. Были у меня и такие предложения, но, «наступив на горло песне», и похерив собственные амбиции всё-таки предпочёл Нью-Йорк. Откуда мне было знать, что у меня всё так удачно сложится с Эмилем Девуатином? Но контракт уже подписан, и с этого «поезда» уже не сойдёшь.

Моя «учёная защита» в Консерватории прошла успешно. Теперь я «доцент», правда, только французский. В Союзе это учёное звание необходимо подтверждать, но стоит ли? У меня совсем другие планы. А вот то, что подтверждать не надо, но может мне аукнуться на Родине, так это звание «Почётного профессора Парижской Консерватории». И не отказаться от него, французы просто не поймут. Так, как наградили от чистого сердца, «За заслуги перед Консерваторией». Этот титул ни к чему не обязывает и не несёт никаких преференций. Оно сродни нашей «Почётной грамоте». Но! Это самое пресловутое «но»… Чувствую, что ещё хлебну с этим званием лиха. Да и чёрт с ним!

Месяц назад проводил Альберта в Мексику. Как-то незаметно мы с ним сдружились, и расставание вышло грустным. Двое молодых одиноких парней, оказавшись в отрыве от своих прежних друзей и семей, но связанные одним общим интересом, поневоле вынуждены оказывать друг другу поддержку. В одиночку жить можно, но вдвоём веселее. За три месяца, что шло обучение в школе пилотов, постарался хоть немного «промыть мозги» этому «рыцарю без страха и упрёка». Что-то удалось, и барон уже не так презрительно относится к окружающим его «плебеям».

Меня вообще подозревает «в благородном происхождении», которое я тщательно скрываю. Но расспросами не пытает, списывая мои отговорки на «семейную тайну». Перед самым отъездом торжественно поклялся прийти мне на помощь в трудную минуту, считая своим спасителем от неминуемой смерти. После нашего разговора и прощания немного поразмыслил и пришёл к тому же выводу, что и Булгаков — «Человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что иногда он внезапно смертен. Вот в чём фокус!» © После чего смотался на два дня в Цюрих, оставил «на сохранение» свои «цацки» и составил завещание. Вонтобель, ознакомившись с текстом, только изумлённо присвистнул и озадаченно почесал затылок, но пообещал всё исполнить в соответствии с моими распоряжениями.

Пройдя под руководством Рене Фонка полный курс «лётной практики» на французском истребителе, неожиданно получил «Свидетельство пилота», дающее право на управление самолётом «Девуатин 500». А это, на минуточку, военный самолёт-истребитель! Причём новейший и только-только начавший поступать на вооружение ВВС Франции. Теперь я не только «гражданский пилот» и инструктор по пилотированию, но и пилот военного самолёта, хоть и не военнообязанный, и даже не гражданин Франции.

Подозреваю, что этот «финт ушами» Эмиль Девуатин провернул с подачи Артура Антоновича, знающего о моей мечте. Но учёба шла «без дураков», и Рене Фонк оказался отличным инструктором. Он рассказал и показал мне многое из того, о чём в учебниках не пишут, но с чем ему лично пришлось столкнуться в реальных боях. Мы с Рене друзья, даже несмотря на огромную разницу в возрасте и опыте. Свои-то ровесники Рене недолюбливают, а вот мой неподдельный юношеский восторг от «откровений» опытного пилота явно пришёлся ему по вкусу. Ну, прибрёхивает иногда, так что из того? Я что, рыбаков и охотников никогда не слышал? На их фоне Фонк просто «кристально честный» рассказчик. «Не любо, не слушай, а врать не мешай!» ©.

Самым сложным и тягостным было прощание с Мишель. Мы оба понимаем, что расстаёмся навсегда. Через полгода, сразу после завершения моего контракта на Бродвее, прямо из Нью-Йорка пароходом уплыву в Одессу. Моя виза во Францию истекла, да и нет причин сюда возвращаться. Как же мне тяжело даются расставания с моими женщинами! Что в моей прошлой жизни, что сейчас. Когда наша связь только начиналась, мы оба считали, что это лишь «временно». Но не зря же говорят, что «нет ничего более постоянного, чем что-то временное». © Прошло меньше двух лет с нашей первой встречи, а как-то за это время «прикипели» друг к другу, да так, что расставаться безумно тяжко. Вот тебе и «временно»! Хоть совсем с девушками не знакомься…

Перед отъездом переговорил с Лепле, и мы переписали наше соглашение «О партнёрстве». Из «моей половины» двадцать процентов отходит к Луи и тридцать к Мишель. Пора ей становится самостоятельной и «младшее партнёрство» первый шаг на этом пути. Мне всё равно из Союза до этих денег не дотянуться, да и не нуждаюсь я сейчас в деньгах. Мюзикл во Франции дал хорошую прибыль, в Америке ожидаются ещё более крупные гонорары. А что будет на Родине, так это только время покажет. Пригласили Мишель и ввели в суть дела, вызвав у неё шок. Никто в кабаре даже не предполагал, что я являюсь совладельцем заведения. Теперь и она владеет частью прибыли от заведения и это хороший для неё стимул. Но без слёз, конечно, не обошлось, а я имел просто феерическую ночь. Мишель постаралась, чтоб «запомнил её на всегда». Малышка, да разве я смогу когда-нибудь тебя забыть?

Всю неделю перед отъездом наносил «прощальные визиты» своим знакомым. Анатра, Лопато, Вронская, Лепле, Мишель, Дюка… Сколько же у меня здесь хороших людей в близких друзьях! И вряд ли когда-нибудь я вновь их увижу. Мы это понимаем и прощаемся с печалью. Люда вообще меня всего слезами облила. Девушка! Что с неё возьмёшь? Хотя она молода, и с ней-то может ещё и встречусь. Кто знает, как судьба нами распорядится в будущем?

Простился с преподавателями и студентами Консерватории, всё-таки за это время мы стали хорошими друзьями. Даже небольшую пирушку закатили с бывшими актёрами и музыкантами моей труппы, вот только Саблон и Маре на ней не присутствовали. Оба уехали за океан, получив по окончанию мюзикла заманчивые ангажементы. И на сколько мне известно, не прогадали. Жан Саблон стал в штатах популярным певцом и теперь востребован на радио. Не прошло и полгода, а его уже иначе, как «Серебряный голос Франции» не зовут.

Да и Жан Маре, по моему совету принявший предложение от киностудии в Голливуде, уже снимается в каком-то вестерне. Этот фактурный красавчик на вторых ролях долго не задержится. Конечно, он не Арнольд Шварценеггер, но мускулатуру имеет не менее впечатляющую и на лицо фотогеничен, самое то, чтоб сделать карьеру брутального мачо на «фабрике грёз».

Последний визит с некоторым опасением нанёс в полпредство, для него у меня особые «прощальные подарки». Не везти же мне моего «монстра» в Америку? Передаю Марселю Израилевичу дарственную для полпредства на «Бентли». Вот для посольства Советского Союза такая шикарная машина будет в самый раз. Покатался — и хватит, пора и честь знать. Ничего, я себе в Америке «Форд» куплю. Чтоб на полгода тоже «колёса» были, к хорошему быстро привыкаешь. Мотоцикл подарил Александру, пусть катается.

К моему удивлению и внутреннему облегчению радиостанция, собранная на базе «телефункена», Розенберга не заинтересовала. Ну подумаешь, чуть легче, чем немецкая, её же всё равно не на себе носить. Рациями сейчас никого не удивишь. Но «спасибо», всё-таки сказал. И мои тетрадки с описанием, схемами и рекомендациями по применению забрал, пообещав передать специалистам. За «фотоальбом» с полётными картами, получил вполне ожидаемую взбучку и выволочку. Оказывается, Марсель Израилевич давно в курсе моих «похождений», но не подозревал, насколько далеко я умудрился «зайти».

Доброжелатели «засекли» меня на аэродроме ещё во время авиашоу, о чём сразу и доложили Розенбергу. Но в тот раз он лишь пренебрежительно отмахнулся от этой информации, мол, какой пацан не мечтает о небе? Вот только принадлежащие мне «корочки» пилота после их просмотра вывели моего «куратора» из себя, и я многое узнал о «безответственном разгильдяе и махровом анархисте», не признающем авторитетов и не понимающем всех последствий того вреда, что мог нанести себе и своей Родине. О том, что я обучаюсь пилотированию, он не знал и даже не предполагал от меня такого «пренебрежения оказанным доверием».

Подозреваю что, если бы не мой отъезд завтра спозаранок и не красавец «Бентли», припаркованный внутри «Почётного двора», простой выволочкой я бы не отделался. Но прооравшись и спустив пар Розенберг успокаивается и даже на прощание желает мне счастливого пути и успехов в моей дальнейшей работе. Пожимая при расставании руку задерживает её на минуту, изучающе взглянув в мои глаза и словно спрашивая:

— Кто ты Миша? — и уже отводя взгляд в сторону чуть слышно шепчет: — Знать бы ещё, на кого ты работаешь… — вопрос риторический и ответа не требует. Потому что ответ очевиден.

— На Родину, Марсель Израилевич. На Родину!

Темнеет и становится немного прохладно. «Иль де Франс» шикарный океанский лайнер и просто поражает своим великолепием и роскошными каютами. Наша небольшая компания стоит на прогулочной палубе и любуется закатом в ожидании последнего солнечного луча. Говорят, что он зелёного цвета и счастливчику, увидевшему зелёный луч от заходящего в море солнца, обязательно повезёт в жизни. Вчера было пасмурно, но сегодня ясная погода и мы надеемся на чудо.

При отплытии из Гавра Катерина с Люсей разрыдались, точнее, это Катя лила слёзы, навсегда прощаясь с Европой и надеждой когда-нибудь вернуться домой на родину. Люся поддерживала маму из «женской солидарности». Для неё наше плавание было просто большим интересным приключением, тем более что «старший брат» стоял рядом и бояться было нечего. Маркус Майер тоже смотрел на берег с задумчивостью, здесь остаётся его родина и ещё неизвестно, как сложатся дела в Америке. А я просто навсегда прощался с Францией и своей девушкой.

Lapin (фр.) — кролик.

https://youtu.be/-qiK2WUBhJg

https://youtu.be/9f1_tP0zuEo?list=RD9f1_tP0zuEo

https://youtu.be/TI87K4E_eZE

https://youtu.be/jwfEyUkeZ1U

ВУОАП — Всесоюзное управление по охране авторских прав.