Настоящая статья, опубликованная на английском языке в журнале «First Things» (April 1996), представляет собой что-то вроде краткого конспекта некоторых идей выдающегося французского философа, антрополога и литературоведа Рене Жирара, автора книг «Ложь романтизма и правда романа» (1961), «Достоевский. От двойника к единству» (1963, рус. пер. — 2012), «Насилие и священное» (1972, рус. пер. — 2000), «Сокровенное от сотворения мира» (1978), «Козёл отпущения» (1982, рус. пер. — 2010), «Театр зависти: Вильям Шекспир» (1991).

Теория, которую Жирар развивает в этих работах, имеет несколько аспектов — психологический, антропологический, исторический, литературно-критический, теологический. В основе ее лежит понятие «миметического желания». Суть этой идеи проста: наши желания неоригинальны, они суть копии чужих желаний, выступающих в качестве образцов для подражания. Но такое подражание неизбежно оборачивается «скандалом» — соперничеством за объект желания, итогом которого оказывается взаимное насилие и — если борьба охватывает целое общество - так называемый «жертвенный кризис» (эта тема рассматривается Жираром в самой известной его работе — «Насилие и священное»). Преодолеть его удается только благодаря механизму «козла отпущения», более подробно изученному в одноименной книге Жирара.

Таким образом, круг насилия замыкается: взаимная ненависть и война «всех со всеми» уступает место единению «всех против одного» — единению, описанному во множестве мифов, лежащему в основе всех древних религий и дающему начало всей цивилизации. Другими словами, основанием мира является тотальное Зло, природу которого, как мне представляется, Жирар понял глубже, чем кто бы то ни было до него. Можно было бы назвать его философию современной версией гностицизма — учения о «злонамеренном» или по меньшей мере «слепом» демиурге (хотя сам Жирар открещивается от гностицизма, такой аспект в его философии, на мой взгляд, присутствует). Но в черном царстве зависти, конкуренции и насилия Жирар находит просвет — и этим просветом является евангельский текст, идущий, по его мнению, вразрез с мифологической традицией, канонизирующей и сакрализирующей насилие. Кстати, у Жирара есть последователи среди современных католических теологов — например, швейцарский иезуит Раймунд Швагер и англичанин Джеймс Элисон (некоторое время бывший членом доминиканского ордена), - развивающие его идеи применительно к таким традиционно богословским вопросам, как первородный грех, Страсти Христовы и страшный суд. Но и сам Жирар в своих текстах (в частности, в «Козле отпущения») все чаще обращается к богословской, в частности христологической, проблематике.

Читателю Жирара может показаться, что мрачные картины гонений, жертвами которых становятся разного рода «козлы отпущения», обвиняемые в чудовищных и как правило абсолютно фантастических злодеяниях, - дело более или менее отдаленного прошлого. Но это не так. Ведь психологическая основа зла остается неизменной: ею является миметическое желание — «желание желания другого». И необходимость найти крайнего — того, кто возьмет на себя ответственность за все прегрешения и станет мишенью для накопившейся в обществе агрессии, отведя ее в «нужное» русло - актуальна и поныне. Примеров масса. Один из самых свежих — принятие федерального закона об уголовной ответственности за пропаганду гомосексуализма… т. е., прошу прошения, «нетрадиционных сексуальных отношений», уже спровоцировавшее вспышки насилия в отношении гомосексуалистов в разных регионах России. Трудно отделаться от впечатления, что сексуальные меньшинства, угрожающие не то растлением малолетних, не то пресечением рода человеческого (именно такой вывод делаешь из высказываний официальных лиц), в данном случае выполняют ту же функцию, что и ведьмы, наводящие порчу и потраву, евреи, отравляющие колодцы, «враги народа», подсыпающие битое стекло в масло, и прочие «злодеи» прежних времен.

С самого момента зарождения христианства сходство евангельских мотивов с некоторыми мифами использовалось как антихристианский аргумент. Но, хотя языческие апологеты официального пантеизма Римской империи утверждали, что миф о смерти и воскресении Христа принципиально не отличается от мифов о Дионисе, Осирисе, Адонисе, Аттисе, им не удалось воспрепятствовать распространению христианского вероучения. Однако в последние два столетия, когда антропологи обнаружили по всему миру основополагающие мифы, также имеющие сходство с историей страстей и воскресения, представление о мифическом характере христианства закрепилось окончательно – даже среди самих христиан.

Все эти мифы начинаются описаниями грандиозных космических и социальных кризисов, их кульминацией служат страдания загадочной жертвы (нередко подвергаемой насилию со стороны ожесточенной толпы), а завершаются они триумфальным возвращением страдальца, часто оказывающегося божеством. Тот тип антропологических исследований, которые проводились до второй мировой войны и ставили своей целью объяснить сходство между мифами, ныне объявлен «метафизической» ошибкой большинством современных ученых. Однако это вовсе не поколебало скептический настрой антропологов – напротив, каким-то загадочным образом еще сильнее ослабило достоверность религиозного учения, которое раньше должна была заместить научная теория: коль скоро сама наука не в состоянии сформулировать универсальные истины в отношении человеческой природы, то утверждения религии, которая от науки явно отстает, стоят даже меньше, чем мы думали.

Такова современная интеллектуальная ситуация, с которой имеют дело христианские мыслители, когда читают Священное Писание. Событие Распятия не имеет параллелей, равно как и то, что его жертва – Сын Божий, но в остальном это событие человеческой истории. Анализ этого события, исследующий антропологические аспекты Страстей, которые мы не можем игнорировать, если всерьез принимаем догмат о воплощении Бога в человеческом теле, не только обнаруживает ложность скептической позиции, занятой современной антропологией в отношении человеческой природы, но и полностью дискредитирует представление о мифологических основаниях христианства. Мифы народов мира не дают никакого ключа для истолкования евангельского текста; наоборот – евангелия дают нам ключ к пониманию мифов.

Конечно, Иисус сравнивает собственную историю с некоторыми другими, когда говорит, что его смерть будет как смерть пророков: «…да взыщется от рода сего кровь всех пророков, пролитая от создания мира, от крови Авеля до крови Захарии» (Лука, 11:50 – 51). Но следует спросить: что в действительности означают эти слова? В рассказе о страданиях раба в книге Исайи (52 – 53), чья смерть поразительным образом напоминает Страсти, мы видим толпу, объединившуюся против своей одинокой жертвы, – и точно такие же толпы выступают против Иеремии, Иова, рассказчика покаянных псалмов и т.д. Иосифа в «Книге Бытия» изгоняет толпа завидующих ему братьев. Эти эпизоды имеют одну и ту же структуру «все против одного».

Поскольку Иоанн Креститель – пророк, можно ожидать, что и его гибель будет похожа на гибель его предшественников; и действительно, Иоанн умирает, потому что гости царя Ирода превращаются в толпу убийц. Сам же Ирод склонен сохранить Иоанну жизнь, подобно Пилату, склонному сохранить жизнь Иисусу, но лидеры, у которых нет духу противостоять толпе гонителей, вынуждены присоединиться к ней, что и происходит как с Иродом, так и с Пилатом. В древности самым миметическим из всех искусств считался ритуальный танец, сплачивающий участников жертвоприношения против ожидающей смерти жертвы. Всеобщая вражда по отношению к Иоанну возникает как результат танца Саломеи, организованного Иродиадой именно с целью добиться этого, ожидаемого, результата.

Танец Саломеи не имеет аналога в Страстях, но миметическое или имитативное измерение здесь все же есть. Толпа, выступающая против Иисуса – это та же самая толпа, которая с восторгом приветствовала его в Иерусалиме несколькими днями ранее. Такая неожиданная инверсия типична для нестабильных толп: речь идет не о глубоко укорененной ненависти к жертве, а о волне заразительного насилия.

Красноречивой иллюстрацией миметической заразительности служит рассказ о св. Петре. Окруженный людьми, враждебно настроенными к Иисусу, он имитирует их враждебность. Подобно Пилату и Ироду, он в конечном счете подчиняется той же миметической силе. Даже разбойники, распятые вместе с Иисусом, покоряются ей и чувствуют необходимость присоединиться к толпе. И все же, я думаю, Евангелия не пытаются заклеймить ни Петра, ни разбойников, ни толпу в целом, ни еврейский народ, но вместо этого выставляют напоказ чудовищную силу миметического заражения – откровение, проливающее свет на всю цепь убийств, тянущуюся от Страстей вглубь веков, до самого «основания мира». Авторы Евангелий имели весьма вескую причину постоянно ссылаться на эти убийства, и это касается двух принципиально важных и при этом странным образом игнорируемых слов – «скандалон» и Сатана.

Традиционный английский перевод «камень преткновения» (stumbling block) значительно превосходит робкие современные переводы, поскольку греческое слово «скандалон» обозначает некое неминуемое препятствие, которое почему-то становится более притягательным (и одновременно отталкивающим) всякий раз, когда мы натыкаемся на него. Когда Иисус в первый раз предсказывает свою насильственную смерть (Матфей, 16:21 – 23), его заявление ужасает апостола Петра, который пытается внушить учителю мирское, честолюбивое желание («будь милостив к Себе, Господи!»): вместо того чтобы подражать Иисусу, Петр хочет, чтобы Иисус подражал ему. Если каждый из двух друзей подражает желанию другого, они оба начинают желать один и тот же предмет. А если они не могут разделить этот предмет, то начинают соперничать за него, становясь друг для друга одновременно моделью и препятствием. Конкурирующие желания взаимно усиливают друг друга, что ведет к эскалации миметического соперничества; восхищение сменяется негодованием, завистью, ревностью, ненавистью и, в конечном итоге, насилием и местью. Начни Иисус подражать желанию Петра, они оба стали бы соперничать за лидерство в политизированном «движении сторонников Иисуса». Чувствуя такую опасность, Иисус резко обрывает Петра: «Отойди от Меня, сатана! ты Мне соблазн [скандалон]!»

Чем больше наши модели препятствуют нашим желаниям, тем более привлекательными они становятся в качестве моделей. Соблазн (скандал) может иметь сексуальный характер, но с таким же успехом он может касаться честолюбивых устремлений. Его следует определять не в терминах его объектов, а в терминах модели/препятствия, вызывающего его эскалацию: миметическое соперничество является движущей силой человеческого конфликта, ведущего к физическому насилию и страданию. Упустив из виду проблему миметического соперничества, мы можем ошибочно принять предписания Иисуса за некую социальную утопию. Но истина состоит в том, что скандалы представляют собой опасность, которой нужно избегать любыми средствами. И в первую очередь нам следует уступать оспариваемый предмет нашим соперникам в борьбе за него и соглашаться с их самыми оскорбительными требованиями: мы должны «обратить другую щеку» своему обидчику.

Выбирая в качестве модели для подражания Иисуса, мы одновременно выбираем его собственную модель – Бога Отца. Не присваивая себе никаких желаний, Иисус провозглашает возможность освободиться от соблазна. Но если мы выбираем собственнические модели, мы обрекаем себя на бесконечные соблазны, ибо нашей подлинной моделью становится Сатана. Искуситель, предлагающий нам желания, более всего способные породить соперничество, Сатана мешает нам завладеть предметом, желать который он нас одновременно побуждает. Он превращается в «дьяволов» (еще одно слово, обозначающее модель/препятствие миметического соперничества). Сатана – это персонифицированный скандалон, что ясно формулирует Иисус в своем упреке Петру.

Поскольку большая часть человечества не следует примеру Иисуса, соблазны (scandals) оказываются неизбежными, и их распространение ставит под угрозу выживание человеческого рода – ведь никакое общество не в силах противостоять чудовищной силе растущего миметического желания. И все же, хотя многие общества гибнут, на их месте удается возникнуть новым, а ряд уже существующих обществ находит пути для выживания или регенерации. Должна быть какая-то противодействующая сила – путь недостаточно мощная, чтобы остановить соблазны раз и навсегда, но способная, тем не менее, смягчить их воздействие и удержать под контролем.

Такой силой является, я полагаю, мифологический козел отпущения – жертва, которую описывают мифы. По мере того как скандалы растут и ширятся, люди оказываются настолько одержимы своими соперниками, что теряют из виду предмет борьбы и концентрируют все свое внимание и весь свой гнев друг на друге. И поскольку заимствование объекта чужого желания уступает место заимствованию ненависти конкурента в борьбе за этот объект, мимесис обладания уступает место мимесису антагонизма. Все большее количество людей ополчаются против все меньшего количества врагов, пока наконец это количество не сводится к одному-единственному. Все верят в виновность этой последней жертвы и обращают против нее всю свою ненависть – и поскольку эта жертва теперь одинока и беспомощна, можно преследовать ее, не опасаясь ответного насилия с ее стороны. В результате ни у кого из членов этого сообщества не остается врагов. Скандалы прекращаются, и вновь устанавливается мир – до поры до времени.

Защитой обществу от порождаемого соблазнами, ничем не ограниченного насилия служит миметическая коалиция против одинокой жертвы, ведущая к насилию лимитированному. Насильственная смерть Иисуса является, с человеческой точки зрения, примером этого странного процесса. Еще до его начала Иисус предупреждает своих учеников (в особенности Петра), что они «соблазнятся» о нем[1] (Марк 14:27). Тем самым он дает понять, что миметическая сила, приводящая в действие механизм насилия всех-над-одним – та же, что подталкивает людей к миметическому соперничеству. Поскольку распятие предотвращает мятеж и рассеивает толпу, оно служит примером катарсического жертвоприношения. В Евангелии приводится одна замечательная деталь, демонстрирующая катарсический результаат миметического убийства – и позволяет нам установить различие между ним и тем результатом, который имеет распятие Христа.

В конце своего рассказа о распятии Лука пишет: «И сделались в тот день Пилат и Ирод друзьями между собою, ибо прежде были во вражде друг с другом» (23:12). Это примирение внешне напоминает единение христиан в их вере – ведь оно тоже происходит от смерти Христа, – и все же оно не имеет ничего общего с этим последним. Это лишь катарсический эффект – результат миметической эпидемии.

Гонители Христа не сознают, что они миметически воздействуют друг на друга. Их неведение не снимает с них ответственности за содеянное, но смягчает ее: «Отче! прости им, ибо не знают, что делают», — восклицает Иисус (Лука 23:34). Сходная формулировка в Деяниях апостолов (3:17) показывает, что эти слова нужно понимать буквально. По словам Петра, поведение толпы и ее лидеров объясняется их неведением. Его личный опыт овладевающего толпой миметического принуждения не позволяет ему считать себя невосприимчивым к заразе виктимизации.

Роль сатаны как персонификации соблазнов помогает нам понять миметическую концепцию евангелий. Ответом на вопрос: «как может сатана изгонять сатану?» (Марк 3:23) ответом служит: посредством единодушного избрания жертвы.

С одной стороны, сатана – зачинщик соблазна, сила, дезинтегрирующая общество; с другой стороны, он есть разрешение соблазна посредством единодушной виктимизации. Этот трюк, благодаря которому источник зла оборачивается противоядием от него, позволяет князю мира сего спасать свое царство в минуту крайней опасности, когда существование этого царства висит на волоске из-за посеянного им самим раздора. Будучи одновременно и принципом беспорядка, и принципом порядка, сатана находится буквально в раздоре с самим собой.

Знаменитая сцена убийства Иоанна Предтечи приводится – и Марком и Матфеем – как ретроспекция. Начав с рассказа о том, как царь Ирод жадно цепляется за слухи о воскресении Иоанна, и только после этого переходя к его смерти, Марк и Матфей показывают источник маниакальной уверенности Ирода в том, что он сыграл решающую роль в этом убийстве. Евангелисты дают краткий, но весьма ценный отчет о зарождении мифа, об упорядочивающей власти насилия, его способности учреждать культуру. Вера Ирода, безусловно, рудиментарна, но тот факт, что она упоминается в двух евангелиях, на мой взгляд, доказывает евангельское происхождение теории, усматривающей корни мифологии в миметической виктимизации.

Современные христиане часто испытывают дискомфорт из-за этого ложного воскресения, которое так напоминает настоящее, но у Марка и Матфея оно не вызывает никакого замешательства. Вместо того чтобы приглушить сходство между ними, они, наоборот, привлекают к нему наше внимание – примерно так же, как это делает Лука, когда он привлекает наше внимание к сходству между единением христиан и порочным союзом Ирода и Пилата в результате смерти Христа. Евангелисты видят нечто очень простое и фундаментальное – то, что и нам следует увидеть. Как только мы признаем сходство между насилием в Библии и в мифах, мы можем понять и разницу между ними: насколько радикально отличается реакция на насилие, описанная в Библии, от реакции, описанной в мифах.

Начиная с истории Каина и Авеля Библия заявляет о невиновности мифических жертв и вине их гонителей. Живя в эпоху широкого распространения евангельского учения, мы находим это естественным и не задумываемся над тем, что классические мифы утверждают обратное: в них гонители всегда имеют веские основания для преследования своих жертв. Дионисийские мифы даже самое жестокое линчевание считают легитимным. Пенфей был растерзан своей матерью и ее сестрами, поскольку его неуважение к богу Дионису было достаточно серьезной виной, чтобы оправдать его смерть. Эдип также заслужил свою участь. Согласно мифу, он действительно убил своего отца и женился на матери и поэтому действительно нес ответственность за эпидемию чумы, поразившую Фивы. Его изгнание – не просто дозволенный акт, это религиозный долг.

Даже если они не совершали никаких преступлений, для смерти мифических жертв всегда есть достаточное основание, и их невиновность не делает эту смерть менее легитимной. В ведическом мифе о Пуруше, например, не упоминаются никакие его прегрешения – и тем не менее его разрывание на части является благим деянием. Части тела Пурушы нужны, чтобы создать из них три великие касты – фундамент индийского общества. В мифе насильственная смерть всегда оправдана.

Если насилие мифов имеет чисто миметический характер – если оно подобно Страстям, как говорит Иисус, – то все эти оправдания ложны. Но, постоянно переворачивая соотношение невинности и вины, мифы не могут быть полной фикцией. Конечно, они лгут, но это специфическая форма лжи, вызванная миметической заразительностью – ложное оправдание, которое миметически распространяется среди взбудораженного человеческого сообщества в кульминационный момент, когда оно ополчается против одного-единственного козла отпущения, чья смерть воссоединяет это сообщество.

Нет ничего загадочного в тех объяснениях, которые предлагает миф: когда толпа ищет козла отпущения, оправдание для насилия над ним всегда найдется. Но в евангелиях механизм виктимизации становится абсолютно прозрачным, поскольку наталкивается на противодействие и теряет прежнюю эффективность. Сопротивление заразе миметизма не позволяет мифу оформиться. В свете евангелия становится неизбежным вывод: миф – это голос общества, повально пораженного эпидемией виктимизации.

Такую интерпретацию подкрепляют оптимистические финалы мифов. Слишком часто мифы связывают между собой наказание виновной жертвы и восстановлением мира в обществе. Единственное возможное объяснение состоит в том, что перед нами – искаженная репрезентация единодушной виктимизации. Насилие не будет эффективным, если его очевидцы не будут введены в заблуждение, и доказательством того, что это происходит, в случае мифов служит гармоническое и катарсическое завершение, к которому приводит единодушное коллективное насилие.

Мы постоянно слышим сегодня, что каждый текст и каждое событие допускает бесконечное количество интерпретаций, более или менее эквивалентных. Миметическая виктимизация показывает абсурдность этой точки зрения. Существуют только две возможные реакции на миметическую эпидемию, и между ними есть огромная разница: мы либо поддаемся ей и присоединяемся к толпе гонителей, либо сопротивляемся и отказываемся присоединиться. Первый путь – это путь коллективного самообмана, который мы называем мифологией. Второй путь – это дорога истины, которой следует Библия.

Вместо того чтобы возлагать вину за виктимизацию на жертвы, евангелия возлагают ее на гонителей. Библия раскрывает то, что систематически утаивают мифы.

Разница между ними вовсе не является «моралистической» (как полагал Ницше), как не является она предметом субъективного выбора; это вопрос истины. Когда Библия и евангелия требуют пощадить жертвы, они делают это не просто из «жалости». Они разрушают иллюзию единодушной виктимизации, которую основополагающие мифы используют в качестве механизма разрешения конфликта и примирения членов сообщества.

Когда мы рассматриваем мифы в свете Евангелия, становятся понятными даже их самые загадочные детали. Возьмем, к примеру, всевозможные физические отклонения и недостатки, которыми часто отмечены мифологические герои. Эдип хромает, как и многие другие герои и божества. Среди них есть одноногие, однорукие, одноглазые, слепые, горбатые и т. д. Некоторые отличаются непомерно высоким или, наоборот, низким ростом. Другие страдают отвратительными кожными заболеваниями или источают невыносимый смрад. В толпе даже незначительные отклонения и особенности вызывают чувство дискомфорта и тревоги, а их носители становятся кандидатами на роль жертв. Преобладание среди мифологических героев уродов и калек, вероятно, представляет собой статистическое следствие того типа виктимизации, который порождает мифологию. Отсюда же – преобладание «чужаков»: во всех изолированных группах чужие всегда возбуждают любопытство, которое в момент паники легко превращается во враждебность. Миметическое насилие отличается принципиальной дезориентацией: не имея под собой уважительных причин, оно выбирает себе жертвы на основании мельчайших отличительных признаков и псевдопричин, которые можно определить как предпочтительные знаки виктимизации.

Библия отклоняет ложные или несущественные причины мифического насилия одним простым и обобщающим утверждением: «возненавидели Меня напрасно» (Иоанн 15:25), в котором Иисус цитирует и по сути обобщает 35-й псалом – один из «псалмов козла отпущения», фактически выворачивающих наизнанку оправдание толпы в мифологиях. Вместо голоса толпы, оправдывающей свое насилие причинами, которые она считает легитимными, мы слышим голос жертвы, объявляющей эти причины ложными.

Для объяснения архаических мифов нам нужно лишь следовать методу, предложенному Иисусом, и заменить этой «безосновательностью» ложные основания мифов.

В Византийской империи, насколько мне известно, трагедия о царе Эдипе интерпретировалась как аналог Страстей. Если это правда, то первые антропологи, предложившие эту интерпретацию, ставили правильный вопрос, но подходили к его решению с неправильного конца. Их редукция Евангелия к обычному мифу отводила от мифологии свет, пролитый на нее евангельским текстом. Чтобы достичь нашей цели, нам нужно прочесть мифы в свете этого текста.

Коль скоро единодушная виктимизация примиряет и заново упорядочивает общество в прямой пропорции к степени ее замаскированности, то она должна терять свою эффективность в прямой пропорции к ее раскрытию. Публичное разоблачение мифической лжи ведет к тому, что поляризация скандала теряет свой единодушный характер, а социальный катарсис сводится на нет. Вместо того чтобы заново сплотить сообщество, виктимизация интенсифицирует противоречия и разногласия.

Можно предположить, что эти разрушительные последствия должны ощущаться в Евангелии – и они действительно ощущаются. Так, в Евангелии от Иоанна все, что говорит и делает Иисус, вызывает рознь. Отнюдь не пытаясь скрыть это обстоятельство, автор постоянно привлекает к нему наше внимание. У Матфея (10:34) Иисус говорит: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч». Если единственный мир, какой доступен человечеству, зависит от единодушной виктимизации, понимание ее механизмов, которое привносит Евангелие, оказывает на этот мир разрушительное воздействие.

Образ сатаны как «лжеца и отца лжи» (Иоанн 8:44) также выражает эту оппозицию между мифологическим сокрытием и евангельским разоблачением виктимизации. Распятие как поражение сатаны, пророчество Иисуса, что «пришел конец» сатаны (Марк 3:26) означают менее упорядоченный и спокойный мир, чем тот, в котором правит сатана. Вместо того чтобы завершаться обещанием мифической гармонии, Евангелие открывает апокалипсическую перспективу – как в Откровении Иоанна Богослова, так и в синоптических евангелиях. Чтобы установился «мир Божий, который превыше всякого ума» (К Филиппийцам 4:7), человечество должно отказаться от прежнего, частичного, мира, основанного на виктимизации, а это чревато беспорядком. Апокалипсическое измерение не является чужеродным элементом, подлежащим устранению из Нового Завета ради «усовершенствования» христианства – это неотъемлемая часть откровения.

Сатана пытается заставить Иисуса замолчать с помощью того самого процесса, который Иисус низлагает. У него есть веские основания думать, что его старый миметический трюк – с Иисусом в качестве жертвы – как всегда сработает, произведя еще один миф обычного типа – закрытую систему миметической лжи. У него есть веские основания думать, что миметическая эпидемия, направленная против Иисуса, снова окажется неотразимой, и попытка открыть истину будет подавлена.

Ожидания сатаны не сбываются. Евангелия делают то же, что делала Библия, реабилитируя несправедливо обвиненных пророков, жертвы виктимизации. Более того, они придают этой реабилитации универсальный характер. Они показывают, что от основания мира все жертвы, чьи истории сходны с историей Страстей, были жертвами той же самой миметической эпидемии, что и Иисус. Евангелия делают откровение полным. В дополнение к библейскому осуждению идолопоклонства они демонстрируют, как именно создаются ложные божества и культурные системы, основанные на насилии. Это и есть недостающая истина мифологии, истина, низвергающая систему насилия, правящую этим миром. Будь евангелия мифами, им не удалось бы прийти к знанию, которое демифологизирует мифологию.

Но христианство не сводимо к логической схеме. Разоблачение единодушной виктимизации не может затронуть все сообщество – иначе не перед кем было бы ее разоблачать. Можно рассчитывать лишь на нонконформистское меньшинство, достаточно смелое, чтобы бросить вызов официальной истине, однако слишком малое, чтобы предотвратить новые эпизоды почти единодушной виктимизации. Такое меньшинство, однако, крайне уязвимо: миметическая эпидемия почти неизбежно поглощает его. С практической точки зрения, откровение оказывается невозможным.

В большинстве библейских текстов этого меньшинства несогласных не видно, в евангелиях же оно совпадает с группой первых христиан. Евангелия показывают человеческое бессилие перед миметической эпидемией, настаивая на неспособности учеников Христа (в частности апостола Петра, трижды отрекающегося от Иисуса во дворе дома первосвященника) противостоять толпе во время Страстей. И однако же, после распятия, которое еще больше усугубляет эту ситуацию, жалкой и бессильной горстке христиан неожиданно удается сделать то, на что они были неспособны, когда Иисус еще был с ними и мог им помочь, – в открытом противостоянии гонителям смело заявить о невинности жертвы, стать апостолами и миссионерами ранней церкви.

Объяснением этой перемены служит, конечно же, Воскресение, но даже это, самое поразительное, из чудес вряд ли смогло бы изменить этих людей столь радикально, будь оно лишь изолированным чудом, а не первой манифестацией искупительной силы Креста. Антропологический анализ позволяет нам сказать, что точно так же, как откровение жертвы Христа отличается от мифологических откровений, поскольку оно не связано с иллюзией виновности жертвы, так и Воскресение Христа отличается от мифологических воскресений, поскольку его свидетелями становятся люди, которые в конечном счете преодолевают эпидемию виктимизации (такие, как Петр и Павел), а не те, которые уступили ей (как Ирод и Пилат). Воскресение Христа необходимо для антропологического объяснения и разоблачения единодушной виктимизации и для демифологизации мифических воскресений.

Гибель Иисуса является источником благодати, потому что его жизнь и смерть служат образцом, который, будь он усвоен всеми, навсегда покончил бы со скандалами и порождаемой ими виктимизацией. Иисус жил так, как следовало бы жить всем людям, если они хотят обрести единство с Богом, истинную сущность которого он открывает. Точно следуя предложенным им антимиметическим предписаниям, Иисус не имеет ни малейшей склонности к миметическому соперничеству и виктимизации. Парадоксальным образом, он погибает именно из-за своей абсолютной невинности, становясь жертвой того самого процесса, от которого он хочет освободить человечество. Когда человек в одиночку следует законам Царства Божьего, это кажется возмутительной провокацией всем тем, кто этого не делает: такой человек автоматически становится их жертвой. Этот парадокс полностью раскрывает «грех мира», неспособность человека освободиться из круга насилия.

При жизни Иисуса меньшинство тех, кто сопротивлялся насилию, фактически сводится к одному человеку – самому Иисусу, одновременно являющемуся самой случайной жертвой (поскольку он заслуживает своей насильственной смерти менее, чем кто бы то ни было) и самой неслучайной жертвой (поскольку миром насилия его совершенство воспринимается как непростительное оскорбление). Он обречен стать козлом отпущения, агнцем Божьим, которого мы бессознательно выбираем в качестве жертвы, даже не имея такого намерения.

Когда Иисус умирает в одиночестве, оставленный своими апостолами, гонители снова испытывают единодушие. Если бы евангелия хотели поведать нам миф, истина, которую пытался высказать Иисус, была бы похоронена раз и навсегда, чтобы подготовить сцену для триумфального воскресения жертвы, выступающей в качестве божественного источника обновления социального порядка посредством «хорошего» насилия над козлом отпущения, которое приостанавливает плохое миметическое насилие, угрожавшее существованию общества.

Непосредственной причиной того, что этот миф о смерти и воскресении на сей раз не сложился, и что сатана в конечном счете потерпел поражение, служит внезапный прилив мужества у последователей Христа. Но необходимая для этого сила появилась не сама по себе. Ее источник – невинная смерть Иисуса. Божья благодать позволяет апостолам уподобиться Иисусу, который перед смертью предсказал, что Святой Дух поможет им. Вероятно, это одна из причин, почему Евангелие от Иоанна называет Святой Дух Параклитом, Заступником – это греческое слово буквально означает защитника обвиняемого на суде. Таким образом, Параклит – это противник Обвинителя, дух истины, опровергающий ложь сатаны. Вот почему Павел в Первом послании к коринфянам (2:7 – 8) пишет: «… проповедуем премудрость Божию, тайную, сокровенную… которой никто из властей века сего не познал; ибо если бы познали, то не распяли бы Господа славы».

Истинное воскресение базируется не на мифической лжи о виновности жертвы, заслуживающей смерти, а на исправлении этой лжи, осуществляемом истинным Богом, заново открывающим каналы коммуникации, которые человечество само же закрыло, заперев себя в тюрьме своих, основанных на насилии, культур. Одна лишь Божественная Благодать способна объяснить, почему после воскресения Иисуса его ученики смогли образовать меньшинство несогласных в океане виктимизации и понять то, чего они не понимали раньше: невиновность не только Иисуса, но всех подобных ему жертв миметического насилия от основания мира.

Буквально: «будут скандализированы».