Смертные часто полагают, что темнота приносит избавление. Что она прячет от хищников, дарует отдых. Что темнота, в конце концов — это обещание рассвета.

В моём случае темнота была лишь болью. И не болью тела — его я перестал чувствовать едва ли не раньше, чем закрылись глаза. Враждебные потоки божественной природы расщепляли меня на куски.

Яд и сладость Эллеферии, поглощённые ради силы, вступили в борьбу, и яд побеждал. Его поддерживала рана, нанесённая Ольгой. Из огненного осколка по моей сущности медленно, но верно расползалась яркая золотая нить, выжигавшая причудливую паутину.

Я ощущал её распространение, как, должно быть, заражённый личинкой овода ощущает копошение в своих внутренностях. Демоническая суть истаивала, её обрывки уносились в пустоту и пожирались в ней временем. Крошечное послесловие ангела — сколько боли оно принесло!

Едва удавалось взять под контроль кусочек своей сущности в одном месте, в другом его тотчас начинало уничтожать влияние Эллеферии. Она, глупышка, была не виновата; просто так вышло, что не все эмоции, составлявшие её, были со мной совместимы. Я метался из одного угла в другой, как загнанный зверь, стараясь предотвратить развоплощение, и не понимал, за что хвататься.

Всё расползалось, расходилось, растворялось. Туман Эфирия, составлявший мою природу, испарялся под действием враждебных сил. Места для неопределённости не оставалось — её уничтожала окончательность божественного.

При этом сдаваться я, разумеется, отказывался. И пусть каждый миг борьбы приносил с собой болью, которой я не испытывал ни разу за многие тысячи лет жизни, я продолжал борьбу.

И нащупал выход.

Я бы засмеялся, если бы у меня было горло. Само побуждение, впрочем, показывало, насколько я свыкся с материальным телом. Тревожный звоночек: оно ведь стало моей клеткой.

Но клетка лучше небытия.

Меня спасло клеймо Ткачей. Иронично, не правда ли?

Оставленный ими отпечаток успешно сопротивлялся развеиванию, напротив — уплотнился, чтобы противостоять слиянию божественных сил, бурливших во мне. Он с лёгкостью вставал на пути этих бушующих волн, и они разбивались об него, как штормовой океан разбивается о скалы.

Моё сознание влилось в него, преодолело отвращение, которое всегда проявляется при работе с тем, чего коснулась Изнанка. Сразу стало легче. Если бы я был наивным дураком, то решил бы, что Ткачи предвидели будущее и подготовили почву для моего спасения.

Дураком я не был, однако, может, у Ткачей действительно имелись на меня определённые планы.

Это всё могло подождать.

Прежде всего я собрал волю для контратаки. В яростном порыве, едва не стоившем окончательного развоплощения, изгнал последние капли Эллеферии, что оставались во мне.

Если продолжать смертные аналогии: после того как телу отсекли руки и ноги, одну руку ему пришили обратно. И тело даже смогло ею управлять.

Всё ещё бесконечно далеко от победы, но это маленькое достижение отодвигало меня от последней грани на достаточное расстояние, чтобы порадоваться.

За первым рубежом последовал второй, и так по мысленному списку. Стабилизировать свою сущность было невероятно тяжело. Близкое соседство с драной тряпкой, которую пятнала кровь Иешуа, на пользу моей сущности определённо не пошло.

Распятый бог Земли был чудовищно силён, куда сильнее любого бога, что попадались до этого. Ничего хорошего планете его воскрешение бы не принесло; скорее всего, она раскололась бы под его пятой. Хотя Ольга и не собиралась его возвращать — она планировала перезапуск. Но вряд ли она продумала, во что он выльется.

Я не жалел о том, что помешал ангелу, овладевшему ей. Да что там, злорадство — это единственное, что позволяло двигаться дальше!

Злорадство и опыт. Не надо думать, что за тысячелетия жизни меня никто ни разу не пробовал прикончить. Порой я восстанавливался из сущего клочка былого себя — и никогда не забывал, кому был обязан этому состоянию.

Проблема заключалась в наложении божественных волн. Позаимствованная суть Эллеферии, ожог от повязки Иешуа и проклятый осколок ангела убивали по-разному, но в одном они сходились с ужасающей точностью. Поле их встречи, демон по имени Малдерит, должен прекратить существование.

После того как я избавился от подарка мёртвой богини, пришёл черёд Иешуа. Тех кратких мгновений, что я провёл в сокровищнице, облучаясь его аурой, менее могучему демону хватило бы, чтобы навсегда исчезнуть. А я не просто не исчез — я обратил поток силы обратно в повязку, пропустив некоторую его часть сквозь себя.

Невероятный подвиг, если вдуматься. Я даже готов был бы назвать себя героем, если бы не одна мелочь. Нельзя стать героем, если ты не погиб героической смертью. Вот в чём беда: геройские поступки всегда ведут к гибели. А я хотел жить.

И потому вместо дальнейшего бахвальства вгрызся в свою эфирную плоть, вырывая поражённые столпом божественного проявления участки. Легко догадаться, что боль оказалась чудовищной, но я справился.

Я вообще целеустремлённый разумный во всём, что касается личного выживания.

И настал чудесный момент, когда я понял… нет, не что я был чист. Прощальный подарок ангела по-прежнему светился в моих условных потрохах, как опухоль, простирая во все стороны тончайшие светлые нити.

Я понял, что достиг предела. Всё, дальнейшие изменения приведут лишь к развоплощению. Два из трёх топоров, занесённых над моей головой (вновь эта материалистичность сравнений!), исчезли. Оставшийся же, хоть и угрожал неминуемой смертью, пока что притих. Он перестал прорастать внутрь и теперь тихо пульсировал в том, что осталось от моей сущности.

По крайней мере, этот комочек неприятностей был достаточно галантен, чтобы не охватывать тело целиком. Он облюбовал в нём отдельный угол и угнездился в нём, периодически опаляя огненным присутствием.

И я ничего не мог с ним поделать. Вырвать его означало умереть. Я и без того находился на пределе возможностей, от меня сохранилась едва ли пятая часть. Восстановление займёт прорву времени, а до тех пор придётся свыкнуться со странным соседом.

Тем более что он потерял настроение уничтожать меня прямо здесь и сейчас. Рождённые им щупальца мучили меня, пульсируя в фиолетовой дымке таинственно и угрожающе, однако этой болью можно было пренебречь.

Как только мы пришли к молчаливому согласию, я позволил себе расслабиться. Безбрежный мрак, в котором я всегда плавал, пока спало эльфийское тело, рассеиваться не спешил.

Забавно выйдет, если все мои усилия пропадут втуне из-за того, что эльфу вздумается подохнуть. Или его казнят за проникновение в сокровищницу. Или растерзает разъярённая толпа.

Что за толпа? Понятия не имею. Смертные обожают сбиваться в толпы и громить что-нибудь или кого-нибудь. Это заложено в их стадном инстинкте.

Интереса ради я попытался проснуться, но ничего не вышло. Похоже, смертной тушке пришлось ничуть не лучше, чем мне. Что ж, пусть о ней позаботится Лютиэна.

Я искренне надеялся на то, что сестре хватит умения вытащить меня с того света. И желательно, чтобы чудесное воскрешение состоялось не только для того, чтобы меня повели на плаху — за нарушение всех мыслимых и немыслимых запретов.

А пока оставалось только отходить от шока, связанного с потерей почти всей сущности. Соседи подобрались отвратительные: загадочный отпечаток Ткачей, их неприступная крепость, в которой я нашёл временное пристанище; сотканный из света и мысли паразит; и каким-то чудом переживший последние события Нани.

Выжать из его разума удалось немногое. Он попривык к нынешнему состоянию, и выдавливать из него эмоции становилось труднее. Тем не менее он всё же подарил мне каплю ненависти вдобавок к морю страха. Так себе угощение, но я не отказался и от него.

Восстановление — нелёгкий процесс.

Для смертного разума это ожидание, подстёгнутое неопределённостью, показалось бы мучительным. Я же погружался во тьму всякий раз, когда тело засыпало, и, конечно, за многие эпизоды одержимости привык развлекать себя. Что касается неопределённости… по сути, любой сон для смертных мог закончиться гибелью по тысяче причин, но они всё равно ложились спать.

Иногда нужно принимать риски.

Эта простая мудрость досталась мне с боем — первую тысячу лет я суетился куда больше, ограждал себя от любой мелочи, способной навредить.

Постепенно я осознал. Принял элементарную истину, которую трудно постигнуть всем обречённым на умирание; всем, кто трясётся над отмеренной им сотней-другой лет.

Скука может быть хуже смерти.

А жизнь, распланированная до последней мелочи, быстро навевала скуку.

Оттого я, убедившись, что не развоплощусь, вновь обрёл присутствие духа. Что бы ни случилось в дальнейшем, я встречу это без страха и колебаний, как пристало высшему демону Эфирия.

Хорошо, Лютиэна могла бы и поторопиться. Всё-таки положение, в котором мы очутились, было весьма щекотливым. Без моего надзора вещь и инструменты наверняка наделают глупостей. Даже если не желают этого.

У них просто отсутствует необходимый багаж прожитых миллениумов.

М?.. Это по моей вине всё сложилось так, как сложилось?

Вообще-то, я спас мир. Если бы не я, Ольга бы притащила к алтарю Ладу и, залив камень кровью, обратила бы Землю в выжженную пустыню или что похлеще. И никакого Иешуа бы при этом не воскресила.

Игры с прошлым никогда не заканчиваются хорошо.

Так что я с полным на то правом мог гордиться тем, что остановил цепную реакцию, случившуюся, когда кровь бога и его мысль соприкоснулись.

Возможно, если бы я знал побольше об ангелах…

К счастью, увлечение сослагательным наклонением и самоедство не входило в число моих пороков. Последнее, правда, не совсем верно — я же откусил куски своей сущности, поражённые божественным влиянием. Так что здесь самоедство — это метафора, заменяющая рефлексию. Сравнение? Эвфемизм?

Темнота вдруг побледнела, предвещая пробуждение.

Как вовремя! Не хватало ещё заблудиться в языковых дебрях.

К прогулкам в литературных лесах я приобрёл стойкое неприятие, когда вляпался в одну хитрую ловушку, которой маг защищал содержимое своего фолианта. Я был молод и глуп, но это меня ни капли не оправдывает.

Из той западни я выбирался целых шесть лет.

А впрочем, пора прекратить пустые рассуждения и вернуться в реальный мир.

Встретил он меня душной, пыльной тяжестью на груди. Я немедленно закашлялся и с наслаждением убедился, что ещё остались горло, чтобы кашлять, грудь, где болели лёгкие, и трахея, которую словно наждачкой поскребли.

Простая и понятная радость — тело, которое не развалилось на куски.

Жаль, что на этом приятные новости заканчивались. Я был слаб, так слаб, что с трудом сумел откинуть придавившее меня одеяло. Частично это объяснялось тем, что одеяло было монструозным. Пушистое, слепленное из кучи слоёв, кровавое-красное с золотой вышивкой, оно мешало нормально дышать.

На попытку сбросить его волей отозвался светлый паразит, поселившийся в боку. Наградил вспышкой чудовищной боли, от которой позвоночник выгнулся дугой, а на губах запузырилась слюна вперемешку с кровью.

Эта тварь била не только по демонической сущности! Она наказывала и тело. Честно говоря, с таким я столкнулся впервые.

От слабости и мучительной боли закружилась голова. Я откинулся на обвитое бахромой стадо подушек, прибившееся к изголовью. Вязаные кисточки немедленно полезли в нос, отчего я принялся отчаянно чихать. Чихание же пробудило новую волну мучений в теле, и ком этот нарастал с ужасающей скоростью.

Запоздало проснулся желудок, который свело от голода.

Наверное, я бы так и умер от болевого шока, если бы не скинул все телесные страсти на Нани. Стало куда легче.

А вот то, что на ближайшее время об использовании воли можно было смело забыть, явилось неприятным сюрпризом. Лишь сейчас я в полной мере оценил масштаб того, как сильно пережитое изувечило мою сущность.

Оценил и то, как близко приблизился к возможностям обычного смертного. Непривычный холодок коснулся внутренностей.

Страх? Или предвкушение новых переживаний?

Помещение, где я проснулся, явно обустраивал какой-то извращенец. Вся мебель в нём была кричащих алых и жёлтых расцветок. На ножках неуклюжих столов вспухали бесчисленные золотые нашлёпки, спинки стульев были резные, вычурные, невероятно безвкусные. Вот правильное слово — безвкусица, аляповатая и жгучая.

Стены покрывала багровая парча, а картины на них непременно обрамляли уродливые золотые рамы. С картинами за место соперничали гобелены, массивные, тяжеловесные, давящие. Даже хрустальная люстра подхватила кровавый оттенок.

Вдоль стен выстроились пунцовые комоды с золотыми ручками.

Отчего-то слабо пахло дымом.

С третьей попытки я спихнул одеяло и откинул балдахин, мешавший увидеть комнату целиком.

В лучшую сторону она не изменилась. Окна тоже не принесли ожидаемого облегчения. Вечерело, и в них рвался закат, лил на паркет лужи красного и рыжего света.

По крайней мере, я приметил двери. Громадные, сделанные из тёмного дерева — в нынешнем состоянии трудновато будет сдвинуть их створки.

Но упорства мне не занимать.

Если бы я вечно полагался на смертных в вопросах выживания, то не протянул бы так долго. Они не могли спастись от старости, куда им защищать меня!

С невероятным усилием я поднялся, встал голыми пятками на прохладный пол. Оглядел руки и с удовлетворением заключил, что кончики пальцев мне восстановили. Не хотелось бы сверкать голой костью.

Одежды на тушке не обнаружилось, даже исподнего. Это воодушевило. Я так и не смог до конца смириться с прикосновением ткани к коже, в лучшем случае загонял недовольство вглубь сознания.

Пошатываясь, сделал пару шагов к дверям. Кусок ангела в боку отозвался на движение тошнотворной пульсацией. От слабости подкашивались колени.

Признаться, я не мог вот так определить, кому было хуже: эльфийскому телу или демонической сущности. Досталось нам обоим. По предварительной прикидке выходило, что некто восстановил как минимум десятую часть эльфа буквально с нуля. Хорошо бы не для того, чтобы устроить показательную казнь.

А ещё лучше было бы, если бы кто-нибудь наловчился лечить демонов. Бытие в виде кучи наспех склеенных клочков чуть-чуть напрягало.

Ладно, надо быть реалистом. К истинной сути своей я бы не подпустил никого. Слишком велика опасность, что доверие обернётся развоплощением.

Потихоньку я приближался к заветной цели и уже начинал прикидывать, что именно буду использовать в качестве рычага для открытия…

И двери, протяжно скрипнув, распахнулись. На пороге замер не кто иной, как Аркарис — ректор Петроградской академии и по совместительству крайне могущественный маг.

Которому на данный момент я мало что мог противопоставить.

А ещё эти покои, по всей видимости, принадлежали ему. Болезненная тяга к красному (а одет Аркарис был в алый костюм и ядовито-красные брюки) достигла логического завершения в убранстве жилища ректора. Удивительно, что я ещё не обжёгся.

Мгновение мы молча разглядывали друг друга. Затем Аркарис тряхнул копной рыжих волос и страдальчески произнёс:

— Почему от тебя столько неприятностей?

Я пожал плечами. Стоять оказалось куда приятнее, чем идти. От дверей тянуло сквозняком, и он приятно остужал разгорячённое после убийственно-толстого одеяла тело.

— По крайней мере, ты мог бы одеться, — продолжил Аркарис и мотнул подбородком в сторону разлапистого кресла. На его сидении аккуратной стопкой лежал комплект студенческой униформы.

— Да мне и так удобно, — хрипло сказал я. Связки в горле царапнуло болью.

Было ли во мне хоть что-то, что не болело?

Драные ангелы! Драные боги!

А ректор с видом смиренным и терпеливым (Не верить! В нём извергался целый вулкан негодования) произнёс:

— Если бы я не пообещал твоим родителям, что присмотрю за тобой, то задушил бы тебя сам.

— Я сирота, — сообщил я Аркарису, — несчастный случай при родах. Много криков, много взрывов. Выжили только мы с сестрой.

— А воспитывал вас, надо понимать, медведь?

— Нет, одна сибирская фея.

И без того не отличавшийся тихим нравом ректор начал буквально вскипать. Я впитывал его злость и чувствовал, как потихоньку отступает боль. То, что нужно измученному демону.

Аркарис взял себя в руки.

— Оденься уже. Хватит позориться.

— Позор — это про отсутствие одежды или смерть родителей? — уточнил я, проковыляв к креслу.

Может быть, в этот раз тряпки поддержат меня, вместо того чтобы сковать. С каждой секундой стоять прямо становилось всё труднее.

Увы, рубашка не помогла. Она обхватила меня, словно я был котёнком, которого засунули в мешок, чтобы утопить в ведре. Острый воротник тотчас принялся натирать шею.

— С родителями у тебя полный порядок. Примчались сюда, едва я рассказал… И почему-то решили, что это моя вина — что ты попёрся в дьяволову сокровищницу.

Закончив натягивать штаны, я царственно опустился в кресло — едва сдержав стон, рухнул в него и растёкся выброшенной на берег медузой. Кресло было неудобным: слишком много выпуклостей там, где их не ждёшь. Вещица для услады глаз, не для использования.

Правда, порадовать взор она могла бы разве что нуворишу, поднявшемуся из грязи. Те с молоком матери впитывают священную формулу нищих и бандитов: больше золота — лучше.

Я молчал, и Аркарис, не дождавшись отклика, продолжил:

— Когда меня попросили приглядеть, чтобы ты не натворил глупостей, я согласился. Что может наворотить парочка эльфов, подумал я. А потом мне сообщили о том, что кто-то перебил целую кучу людей около Петергофа — к счастью, преступников. Я едва с ног не сбился, заминая дело. Дальше — больше. Жульничество на экзаменах, драки чуть ли не до смерти…

— Учебные поединки, — вставил я.

— Потом тебя чуть не прикончило взрывом, и я до сих пор понятия не имею, кто его устроил, хоть теперь и появилась парочка догадок…

— Ольга.

Ректор отмахнулся от моего милостивого и полностью правдивого дара, словно я сказал полную чушь. В раздражении похрустел костяшками и, не найдя, куда ещё устроиться, сел на кровать. Закинул ногу на ногу и испытующе уставился на меня:

— Этого было, разумеется, мало. Тоден до сих пор носится с остатками целительного зелья, словно котелок ему вручил сам Иешуа. И вскоре я узнаю из доверенного источника о том, что на юге города устроили очередную резню. Угадай, кто попал в подозреваемые?

А ведь ректор не упомянул уроки чернокнижия. По всему выходило, что Кристина держала слово и никому не поведала об одном экспериментальном призыве.

Хорошо для неё — не придётся наказывать.

Хорошо для меня — в текущем состоянии наказание стало бы… затруднительным.

Лицо ректора в гневе было подвижно; даже, пожалуй, чересчур. Его плоть напоминала пластилин, которому невидимые пальцы придавали одно выражение за другим, стремительно и суетливо. Презрительно вздёрнутые брови формировали горестные складки на лбу, слабовольный изгиб рта противоречил острым, хищным скулам.

Всё это оставалось фасадом. Значение имела лишь огненная натура Аркариса.

— Красный? — перебил я парня, продолжавшего перечислять мои грехи. Он моргнул, недоумевая.

— Как вас там… кровавик, правильно? — исправился я и был вознаграждён пронзительным взглядом глаз, которые на мгновение обрели золотой оттенок. В их центре появился щелевидный зрачок.

— Какая разница? Речь не обо мне.

— Лишь красный дракон согласился бы обставить своё жилище с такой убогой помпезностью.

Аркарис был стар по человеческим меркам. А вот по меркам кровавиков — очень и очень юн. Источник его внутреннего пламени рвался наружу, и, по правде говоря, находиться поблизости становилось неуютно. Температура в комнате ощутимо повысилась.

Я вытер пот со лба. Увидел, как Аркарис, кипящий от злости, открывает рот, и предупредил:

— Никакого дыма. Не хватало ещё задохнуться. Вдох, выдох. Спокойнее.

К чести ректора, он последовал совету, и где-то минуту мы сидели в тишине. Я — набираясь сил, а дракон, что притворялся человеком — выжимая из своей души все крохи терпения, что в ней заблудились.

Кровавики никогда не могли похвастать выдержкой.

Это играло мне на руку. Я пил его эмоции и восстанавливался. Требовалось лишь определить грань, за которой меня превратят в шашлык, и не переступить её.

Бессилие так утомляло!

— Вопрос не в том, почему я оказался в хранилище, — заметил я, — а в том, почему охрана и лично ты бездействовали. Я спас мир от катастрофы. Где благодарность, где парад в мою честь?

Аркарис снова завёлся.

— Спас? И это ты называешь — спас?! — Он осёкся, почесал нос. Элементарный трюк, призванный отвлечь внимание, когда сказал слишком много, — Впрочем, последствия исправимы. Временные трудности, не более. У меня всё было под контролем. После открытия хранилища Ольгой я готовился сковать её и…

— Что-то не заметил тебя там. Прятался в тумане?

Аркарис закусил губу.

— Хайман не предупредил, что княжной овладел ангел. Это стало небольшой неожиданностью. Пока я выбирал подходящие… инструменты, в сокровищницу попали вы, и всё пошло наперекосяк. Твоя кровь сняла последнюю защиту, недоумок!

Сазевул, хитрый выродок, в какую игру ты играл? Я вспомнил, как он рассказывал, что ректора не будет — он-де умотал на симпозиум. Чего на самом деле добивалась гончая?

Вряд ли собственного обезглавливания. Паук, что запутался в своей паутине; есть ли более жалкое зрелище?

Допустимо ли, что Сазевул действительно хотел помочь княжне? Или Хайман имел больше свободы, чем полагала гончая, и исподволь влиял на поступки хозяина?

— Не будь меня, взяли бы Ладу. Ты знал о предстоящем ограблении и не предотвратил его, — заключил я, — Получается, ты сообщник. Не боишься, что правда выплывет наружу?

Губы Аркариса искривила горькая усмешка.

— Будто мне бы поверили. Род Трубецких слишком влиятелен, чтобы заявиться к императорскому двору и заявить — князь, ваша дочь собирается проникнуть в святая святых академии! Остановите её, или мне придётся оставить её на второй год. Таких берут только с поличным.

Я отбил на подлокотнике кресла незатейливую мелодию, соображая, насколько сказанное может быть правдой.

— Нет. Не пойдёт. Тогда достаточно было бы застать её у сфинксов.

— По-твоему, я лгу? — В голос Аркариса прокрались недобрые интонации.

Хотя он сам по себе не был добрым. Моральные устои драконов крайне редко совпадают с представлениями о приличиях у других разумных.

Взять хотя бы эту комнату! Она же отвратительна.

— Недоговариваешь. И пусть я всего лишь эльфийский сопляк, догадаться не так уж сложно. Я слышал, что у ректоров академии есть ключ, который позволяет снять — или обойти — печати. Вопрос в том, насколько этот ключ совместим с тем, кто не является человеком? Скажем, с кровавиком. С одним из Ат’Эде, которых люди откровенно недолюбливают. И вдруг дракон — глава престижного учебного заведения, хранитель невероятно могущественного артефакта человеческого бога… убитого нами.

Я отлип от спинки кресла и наклонился к нему. Понизил голос:

— Как долго ты готовился к этому? Через что прошёл, чтобы тебя не вычислили? И что собирался сделать с повязкой: сжечь, присвоить как трофей, отправить за Пелену?

Громко стучало сердце, отмеряя мучительную тишину. Глаза ректора вновь превратились в живое золото, а в душе его бурлило сладкое варево эмоций.

Аркарис фыркнул, и в воздух взметнулся сноп огненных искр. Я поморщился.

Предупреждал ведь.

— Всё-таки в тебе есть что-то от отца, — заявил дракон, добродушно прищурившись.

Почему отца? Я думал, ведущую роль в родительском тандеме играла властная мать.

— Жаль, что проницательность не уберегает тебя от идиотских поступков.

Дело ведь не в проницательности. Просто я кое-что понимал в законах мироздания. Никто не будет изготавливать ключ, которым могли бы воспользоваться враги.

И что значит это его «идиотские поступки»? Моё поведение продиктовано высшей необходимостью, имя которой — развлечение.

Но переубеждать глупого дракона я не собирался. Вряд ли ему больше четырёхсот лет, а в этом возрасте понятия чести, долга и взрослого поведения ещё что-то да значат.

— Как бы то ни было, — сменил тему Аркарис, — твоё пребывание в академии подходит к концу. Повсюду рыщут инквизиторы, намечается скандал мирового уровня: когда люди не знают, кого винить, они винят тех, кто им не нравится. А церковникам не нравятся Ат’Эде. Понимаешь ли, ни патриарху, ни престольному кругу не больно-то пришлась по душе версия с ангелом-предателем. Зачем валить несостоявшийся апокалипсис на начальство, когда под боком есть эльфы? Если вас поймают, то показательно осудят и казнят. Может быть, уничтожение реликвии даже стало бы поводом для войны, но сейчас…

Он замолчал, задумчиво потирая подбородок.

— У поступка Ольги объявилось одно неприятное последствие. Устранимое, конечно, однако неприятное. Думаю, в ближайшее время Маат'Лаэде договорятся с русскими и европейцами о сотрудничестве, потому что запускать проблему нельзя, она может коснуться всех. И всё же вам лучше убраться подальше, пока воспоминания ещё свежи. Иначе вас пустят под нож вместе с любыми разговорами о перемирии.

— Ты так тщательно избегаешь любого уточнения, что же конкретно запустила Ольга, что становится ясно: дело серьёзное.

— Нет, всё не так, — поморщился ректор, — но незачем наводить панику. Зачисткой займутся умные и проверенные специалисты. Любая болтовня об этом сейчас не даст ничего, кроме раскручивания спирали слухов, а это к добру не приведёт. И тебя вся эта история не коснётся в любом случае. Ты вернёшься за Пелену и просидишь дома сотню-другую лет, набираясь ума.

Такой исход меня не устраивал. А вот слова о зачистке, что бы под этим ни подразумевалось, зацепили слух. Я вспомнил монструозный поток силы, вырывавшийся из сокровищницы. С таким запасом энергии можно много чего устроить — в том числе парочку живописных выжженных пустошей размером с местный материк.

Стоило ли давить дальше, чтобы разузнать подробности? Чутьё подсказывало, что дорога выведет к очередному заговору богов, а разбираться с ним я в текущем состоянии… не хотел.

И дело было вовсе не в том, что мне трудно было даже лишний раз пошевелить ладонью! Всё дело в организации жизненного пространства. За каждым приключением должен следовать отдых, это непреложный закон. Бросаться навстречу приключениям без промедлений и остановок могут лишь герои, а герои, напомню, получают это звание посмертно.

Итак, прочь из головы Ольгу и её загадочные козни. А вот за Пелену отнюдь не хотелось. Вкус человеческой жизни, лёгкость и доступность человеческих эмоций привлекали гораздо больше изолированного, замкнутого мирка.

Людей на Земле расплодилось столько, что я никогда не потеряю доступ к свежим игрушкам. Как можно променять это на заточение в родовом поместье?

Если бы не сокрушительный удар по демонической сущности, я бы с лёгкостью ускользнул и от сидевшего передо мной дракона, и от любых других охотников. Как же поступить в нынешней ситуации?

Выхода не оставалось. Я не хотел прибегать к этому оружию, считая его и слишком опасным, и слишком унизительным для себя. Одно то, что я задумался о нём, показывало всю глубину моего отчаяния, ибо не было на свете разумного, который не презирал бы его применение.

Речь идёт, естественно, о дипломатии.

— За Пелену я пока не собираюсь, — начал я, собрав всю накопленную за тысячи лет тактичность, — и если ты считаешь, что вправе переправить меня туда без моего согласия, то сильно об этом…

— Во имя Первояйца, избавь меня от своих угроз, — отмахнулся Аркарис, — Тебя заберут родители. Я бы и пальцем о палец не ударил, чтобы тебе помочь, если бы не моё к ним уважение. Анайрэ и Лютиэна чуть не надорвались, собирая тебя по кускам и отращивая сожжённые внутренности. Погляди им в глаза и скажи, что чихать хотел на их труды и готов хоть сейчас намотаться на посох ближайшего инквизитора.

Потянувшись вглубь сознания, я выудил стенавшего на его задворках Нани и слегка встряхнул. Из эльфийского балбеса послушно вывалились нужные сведения: Анайрэ звали его мать. Отец же носил звучное имечко Финголфин. Всё-таки не зря он показался мне похожим на филина.

Нани-Нани, социальное ты отребье! Столько ныть, грозить мне, умолять меня отпустить тебя — и ни разу не вспомнить тех, кто подарил тебе жизнь. Во всяком случае, я этих имён точно раньше не слышал.

Не то чтобы я давал себе труд прислушаться к его лепету.

Тем не менее наказать его за непочтительность к семье стоило.

В следующий миг Нани залился мысленным визгом, напитывая меня столь нужными сейчас силами. Его порядком поистрепавшийся разум мало что мог предложить, однако немного боли и страха он всё-таки подарил.

Интересно будет поглядеть, как он станет себя вести, когда я наконец верну ему тело. Я ведь милостивый демон. Просто учил его последствиям неправильно проведённого ритуала.

Золотой червь, засевший в боку, заёрзал, когда его коснулись негативные эмоции. Я подавил порыв вырвать его с корнем.

— Полагаю, они и так в курсе, что я не горю желанием возвращаться, — пробормотал я скорее для себя, чем для кровавика, — Ведь иначе меня бы давно переправили в имение.

А следовательно, либо родители сообразили, что удержать меня в стерильной безопасности родового особняка не удастся, либо сестра нашла время, чтобы донести до них эту мысль. Она достаточно долго пробыла со мной, чтобы уяснить: ничем хорошим моё заточение не обернётся.

Конечно, ещё оставалась вероятность, что родители появились на Земле в том числе из-за последствий проказ ангела и попросту не успели сплавить меня домой. Как минимум отец состоял в каком-то там Крайне Важном Совете Эльфийских Болтунов, что позволило Нани беспрепятственно заниматься чернокнижием семьдесят лет.

— А вот и они, — выдохнул Аркарис, когда в дверь тихо постучались.

Воссоединение семьи вышло трогательным. Мать бросилась ко мне и порывисто обняла. Интересно, поступила бы она так же, если бы я не оделся? Повадки у местных остроухих и не такое допускали.

— Ты очнулся! — возвестила Анайрэ очевидное.

Есть у смертных странная привычка — дублировать приятные вести, словно в попытке удвоить приток счастья.

Радость матери вблизи от моей израненной природы мгновенно всколыхнула во мне желание свернуть ей шею. Она обжигала почти физически. Но поблизости, у суетливо копавшегося в документах отца, стояла Лютиэна. В руках она держала поднос с тарелкой супа. Я улыбнулся вещи и стерпел ласку.

К тому же мне вряд ли хватило бы сил убить лапавшую меня дамочку.

Божественный паразит же присосался к светлой ауре Анайрэ.

Так эта тварь ещё и расти собралась!

Кое-как я оборвал её контакт с матерью и вытер мгновенно вспотевший лоб. Моё учащённое дыхание и блуждающий, рассеянный взгляд насторожили Анайрэ. Она отстранилась — волшебный миг! — и сказала:

— Ты едешь домой, Нани.

— Никаких Нани, — подчеркнул я, принимая суп от сестры. Есть я не любил, но телу требовалась пища, иначе желудок сожрёт меня изнутри, — Если уж хочется сократить, зови Атаном. И, само собой, никуда я с Земли не поеду.

— Я же говорила, — кивнула сестра.

Мать бросила на меня страдальческий взгляд и обернулась к отцу.

— Скажи что-нибудь!

Финголфин, высунув изо рта кончик языка и использовав в качестве опоры папку с документами, прилежно строчил что-то на бумажке. Оклик жены застал его врасплох, и он, слегка подпрыгнув, завращал головой, как испуганная сова.

— Что-нибудь? — не то повторил, не то исполнил просьбу буквально он.

— Вразуми его. Объясни, почему ему нельзя оставаться здесь.

Было похоже, что Анайрэ и сама не рада тому, что о чём-то попросила отца. Лицо её враз осунулось, словно пребывание между двумя пульсарами глупости облучило её смертельной болезнью.

— Если ты останешься, тебя убьют, — мягко, как ребёнку, сообщил Финголфин, — За святотатство, убийство дворянки, подделку документов и отсутствие регистрации… как они нас называют?.. да, нужна регистрация нелюдя. Тебя распнут, колесуют, четвертуют, вытащат кишки, и сварят их в кипящем масле, если не ошибаюсь в последовательности… Или они перешли на расстрелы? За людьми никогда не поспеваешь! Поэтому из России тебе лучше уехать.

Ложка поскребла дно тарелки. Я тщательно соскрёб остатки супа и сказал:

— За Пелену я не вернусь.

— А куда ты хочешь? — задумался он, почёсывая брови пером, — В Паназиатское Содружество лучше сейчас не соваться. Они опять пересобачились и устроили грандиозную резню. Веришь ли, некоторые офицеры состязаются, кто быстрее убьёт сотню человек! У них это надолго. И Маат'Лаэде там не любят. Российская Империя тоже отпадает. Европейская Антанта?

Он вдруг замялся.

— Там пока нечего делать. Что остаётся?

Отец нахмурился, выдавая напряжённую работу мысли. И тут его осенило. С видом смертного, отыскавшего на улице полный кошелёк золота, он предложил:

— Манхэттен! У меня как раз закончились внедрённые туда агенты. Не хочешь поработать на Совет, сынок?

Предложение Финголфина заинтриговало меня — не в хорошем смысле, естественно. Уж больно настораживал выбор слов. Просто так агенты не заканчиваются. Их непременно кто-то должен заканчивать. Чтобы этого не допустить, и существовала такая вещь, как секретность.

А секретность и Финголфин жили в разных вселенных. Взглянуть на его встрёпанную причёску, на мечтательную пустоту его взгляда — натуральный блаженный идиот.

Или идеальный шпион, если предположить, что это всего лишь личина.

Отец уставился в окно, казалось, позабыв о том, что только что сказал. Его рука продолжала выводить закорючки на бумаге, словно обрела собственную волю.

Для довершения картины не хватало ниточки слюны изо рта.

Если он притворялся, то чересчур хорошо.

— Ты хочешь отправить его к этим отщепенцам?! — воскликнула Анайрэ, — Да ещё не просто так, а чтобы он для тебя разнюхивал их планы? Ты вообще дорожишь сыном?!

— Дорогая, успокойся. Да, манхэттенские Дома придерживаются… нестандартных позиций, но прежде я не посылал к ним Маат'Лаэде. Ты сама должна понимать, что их доктрина запрещает причинять вред нашему виду, в отличие от других Ат’Эде. Мальчику ничто не угрожает. В худшем случае его пожурят или посадят под домашний арест. Всё просчитано! Инквизиция не сунется на территорию Триумвирата.

Изрядно померкший после упоминания агентов Совета Аркарис кашлянул и произнёс:

— Я, пожалуй, пойду. Нужно решить некоторые вопросы, уладить дела, подготовить почву…

Каждый синоним приближал его к выходу. Громко скрипнула створка, и дракон покинул нас.

Непонятно, сбежал ли он из-за того, что не хотел услышать чересчур много — обычно тайны разведки охранялись до последнего трупа причастного… или потому что участвовать в семейном скандале полагалось лишь членам семьи.

Тем временем мать кипятилась.

— Ты же понимаешь, что если туда поедет Нани…

Я швырнул в неё ложку. Она поймала её, продолжая смотреть на отца взглядом, в котором смешались возмущение и жалость. Аккуратно положила ложку на поднос.

— Если туда поедет Атан, то за ним увяжется Люти. Им там промоют мозги, а то и насильно запихнут в партию, и что тогда? Что ты будешь говорить коллегам? Мои дети поддерживают манхэттенские идеи, давайте снимем Пелену и начнём мировую войну? Подумай об ущербе нашей репутации…

— Ладно, ладно, — опечалился отец, тряхнув головой, — Если ты так против… Просто это была бы замечательная возможность — пристроить детей к делу и заодно держать руку на пульсе Триумвирата.

— Неужели закончились более… расходные фигуры?

— Другие не Маат'Лаэде, а значит, Триумвират может их убить, не нарушив принципов. Рано или поздно при таком раскладе поток добровольцев иссякает. Но как пожелаешь, дорогая. Никаких заданий. Однако Манхэттен всё ещё хороший выбор. Достаточно далеко от Европы и России, чтобы о детях со временем забыли. Поживут у Фаниэль, пока мы не разберёмся…

— Фаниэль, — простонала мать, — Она сведёт их с ума раньше, чем Триумвират.

— А мне нравится тётушка, — вставила Лютиэна, невинно улыбаясь.

— Ещё бы она тебе не нравилась. Настоящее посмешище, а не эльфийка! Я тебя не виню, Люти, но надо всё-таки отказываться от младенческих воспоминаний. То, что приемлемо для ребёнка, непростительно для взрослой Маат'Лаэде.

— Вообще-то, Манхэттен звучит как отличный выбор, — сказал я, понятия не имея, где находится этот городишко. Меня зацепило отчаяние, которое забурлило в матери, стоило его упомянуть.

К тому же я сомневался, что на Земле может существовать место скучнее, чем родовое поместье.

Анайрэ сникла, точно всю вихрящуюся в ней энергию куда-то мгновенно слили.

— Хорошо, — сказала она после паузы, — Так и быть. Манхэттен так Манхэттен. Но никаких игр в шпионов! Поживёте у Фаниэль, пока не уляжется пыль. И никаких контактов с Триумвиратом, не то вам забьют головы их бестолковой чушью.

— Замечательно! — обрадовался отец компромиссу, — Я предупрежу Фаниэль, чтобы вы не стали нежданным сюрпризом. Теперь надо подумать, как доставить вас до межконтинентального портала, чтобы по дороге вас не перехватили инквизиторы или не зашевелились лейб-гвардейцы…

В комнату ворвался Аркарис. Одного вида его предельно серьёзного, молчаливого варианта хватило, чтобы мать с отцом переключились из родительского режима в чиновничий.

— Началось? — спросила Анайрэ, — Так быстро? Группа не успела?

Дракон мазнул по мне с Лютиэной взглядом, отчётливо показавшим, что дальнейшее не предназначается для наших ушей. Я не возражал. Норма богоборчества на ближайшее время выполнена. Пока я не приду в себя и не избавлюсь от осколка ангела, лезть в дальнейшие разборки с Иешуа будет глупо.

— Вас готовы выслушать.

Мать прерывисто вздохнула, а Финголфин погладил папку с документами. Было в его облике что-то потерянное, как у ребёнка, которого обманули с подарком.

— Не думал, что дойдёт до…

Анайрэ положила руку на плечо отцу. Он вздрогнул и выронил бумаги, разлетевшиеся по всей комнате. Секунду никто не шевелился. Затем Лютиэна покачала головой и стала собирать (предположительно) жутко секретные и важные листы. Отец бросился к ней и начал помогать, встав между ней и моим креслом.

Мать возвела очи горе, показывая, как утомили её выходки мужа.

Вскоре Финголфин вновь держал в своих руках пузатую папку — вцепился в неё, как гном в кружку пива.

— Вы дети самостоятельные, — пробормотал он, отчаянно стараясь сохранить хоть каплю достоинства, — Знаете ведь, где находится главный терминал Петрограда?

Сестра кивнула, и он с облегчением улыбнулся.

— После перехода в Америку Фаниэль будет ждать вас в манхэттенском терминале. Я позабочусь о том, чтобы она вас встретила. Отправляйтесь туда как люди, тогда вами не заинтересуются.

Родителей окутало зеленоватое свечение, и лица их преобразились, став людскими. В отличие от меня и сестры, им не требовались кольца, чтобы скрываться.

— Открой окно, — сказал я, когда мы остались одни, и Лютиэна распахнула ставни.

Тотчас в комнату влетела Дженни, рассерженно трепеща крыльями. Зависла передо мной.

— Я уж думала, вы не догадаетесь! Знаете, какие толстые тут стены? Почти ничего не слышно, даже если вжаться ухом! — пожаловалась она и показала упомянутое ухо, испачканное в пыли.

— Как ты узнал, что она там? Вы разве установили связь? — спросила Лютиэна.

Не говорить же ей, что я ощутил нетерпение и негодование, злым потоком прошибавшие кирпичи? Я пожал плечами.

— Потрясающая интуиция, помноженная на недюжинный ум. К слову, хотя бы малую связь установить давно пора.

— Можно сразу великую, — оскалилась Дженни, — Ради такого я даже готова потерпеть пару молний.

Она скрестила руки на груди и отвернулась, рассерженно хмыкнув.

— По-твоему, я забыла, как ты говорил, что из меня нужно сделать щит?

— Но ты и впрямь не пострадала, в отличие от остальных, — заметила сестра.

Пикси уставилась на неё с выражением крайней досады.

— И ты, Лютиэна…

— Малая связь, — прервал я пустую болтовню. Хлопнул в ладоши, — Ты всё-таки подтвердила свою полезность. Возможность отыскать друг друга и позвать на выручку явно не будет лишней.

Фея нахмурилась.

— Подтвердила полезность… Обходительности тебе не занимать. Нет, ни в коем случае не занимать, а то растратишь её, как растратил свою. Извинись передо мной. Встань на колени, и я подумаю.

— Ты мой фамилиар, — напомнил я, а Лютиэна добавила:

— Перестань дурачиться. У нас на хвосте инквизиция. К этому моменту они могли вычислить, где мы находимся. Если мы останемся тут, ожидая, пока враги наберутся храбрости, чтобы полезть к Аркарису, конец будет предсказуем.

Пикси ещё немного повыделывалась, но всё же уступила. Я поставил поднос на пол и встал. Фея замерла у моего лица, внимательно изучая своё отражение в моих глазах. Затем, кивнув неведомым мыслям, она укусила своё запястье — глубоко, до крови, крошечные струйки которой побежали по предплечью, закапали на ковёр.

В который раз я убедился, что самая большая угроза для пикси — это они сами.

— Помочь? — ухмыльнулась Дженни и, не дожидаясь разрешения, подлетела к моей ладони. Вцепилась в неё. Тотчас на коже вспухла капля крови. Я собрал её, стараясь не размазать, и промочил ей губы. В свою очередь Дженни завершила приготовления со своей стороны — и порхала передо мной, как маленький злой калибри, как юркая угроза, как обещание неприятностей.

Разметавшиеся кудри и влажные от крови губы придавали Дженни облик дикого, неприрученного существа. Создавать с ней пусть даже малую связь сразу показалось поспешной идеей, но я не привык отступать на полпути.

Я перехватил взгляд серых глаз Дженни — в них плескалось штормовое море, подпираемое свинцовыми небесами. Что и говорить, она тоже не робкого десятка.

Мы вдохнули и, почувствовав, как нас оплетает тонкая нить, пришедшая на обоюдное желание, одновременно сказали:

— Одна кровь, один путь, один конец.

Это была не магия — по крайней мере, не магия в том смысле, что подразумевался на Мундосе или Земле. В понятных смертным терминах это можно описать как договор с призывом в свидетели самого бытия.

Дженни подлетела ближе; я подался вперёд. Наши губы соприкоснулись в комическом поцелуе — таковым он выглядел со стороны. Как-никак сказывалась разница в размерах.

Меня пробрала знакомая по прошлому дрожь, промчалась от коленей к горлу, взорвалась ледяным жаром в черепе.

На грани восприятия, по соседству с плачущим Нани, возник новый гость — тёплый, живой комочек. От него тянулось чувство родства к Дженни; теперь и с закрытыми глазами я ощущал её, как далёкую часть себя, мог найти её и, если поднапрячься, распознать, что она чувствует, будь она хоть в нескольких километрах.

Свои же эмоции я надёжно экранировал от неё, едва ритуал завершился. На это Дженни показала язык, облизнулась и улетела к балдахину, чтобы слепить из ткани подобие гамака.

Эльфийское тело постепенно наполнялось, становясь чем-то вроде дома призрения. Или, если сподобиться на низкую аналогию, анекдота: собрались как-то демон, ангел, Ткач и пикси в эльфе…

Накатила слабость, и Лютиэна придержала меня за локоть. Сочувственно приобняла и сказала:

— В таком виде ты не то что до терминала не доберёшься, ты из комнаты выйти не сможешь. Надо тебя подзарядить.

— Стоило сделать это пораньше. Я едва ложку держал.

— Зато неплохо ею кидался, — отметила она, безжалостно хватаясь за основание моей шеи, — Любой поступок имеет свою цену. Если тебя вечно опекать, не давая прочувствовать последствия авантюр, так и будешь бросаться в пекло.

Ответить я не успел. Лютиэна затянула полупеснь-полузаклятье. Её горячий шёпот принёс облегчение ноющим мышцам, потушил внутренний жар, пожиравший внутренности, и погасил вездесущую боль. С груди будто булыжник убрали, и впервые за долгое время я вздохнул свободно.

Нет, её лечение не исцелило меня окончательно, но оно убрало досадные симптомы. К сожалению, это была наименьшая из проблем. Демоническая сущность всё так же страдала, и её страдания нельзя было погасить обычным заклятьем.

Сестра пошатнулась. Роли сменились; я обнаружил, что не даю ей упасть. Лютиэна побледнела, под глазами залегли тени.

Любой поступок имеет свою цену.

Не удержавшись, я поцеловал вещь в щёку, вознаграждая за заботу, посадил в кресло, в котором ранее растекался сам. Эльфийка пробовала возражать, но ей явно следовало немного отдохнуть. Моё же внимание привлекла бумажка, опасливо приткнувшаяся к ножке кресла. За всеми нашлёпками и завитушками она надёжно скрывалась от беглого взгляда со стороны.

Похоже, отцовская. Будет забавно, если это какой-то сверхважный проект или секретная записка, содержания которой непосвящённый не должен увидеть ни при каких обстоятельствах.

Конечно, я прочёл содержимое бумажки, которое писала прыгающая, поспешная рука.

На лицо сама собой наползла улыбка.

Буквы в некоторых местах безнадёжно наложились, кое-где лист пятнали кляксы. За постскриптумом шёл неровный ряд чисел, в котором после некоторого раздумья я признал даты и время — видимо, ближайшие рандеву со шпионом.

А ведь я не чувствовал, чтобы Финголфин хитрил или замышлял что-нибудь эдакое. Он был искренним простофилей, в котором прятался умный политик. Интересно, в какой момент он решил подбросить задание? Уж не с самого ли начала, когда самозабвенно строчил что-то, забыв про внешний мир?

Сестру моя находка обеспокоила. Она перечитала письмо несколько раз, убрала чёлку со лба и задумчиво протянула:

— Снова отец чудит.

— Звучит весело.

Она поглядела на меня как на придурка.

— Чем опаснее, тем лучше?

— Просто что-то новенькое, — честно признал я.

Как бы ни старался я разнообразить пребывание в материальном плане, всегда находилось что-то, чего я ещё не пробовал; по крайней мере, менялись декорации.

Не то чтобы я никогда не участвовал в подковёрных интригах, однако в последний раз это было так давно, что я почти позабыл их вкус. Помнил лишь, что дело было на юге Мундоса, среди песков и раскидистых пальм; что тогда на встречах предпочитали длинные задушевные разговоры за распитием чая; и что в чайниках нередко прятались секции, где ждал рокового часа быстрый яд, не оставлявший следов.

Или дело было восточнее? А впрочем, не всё ли равно…

— Поговорим об этом в Америке, — решила Лютиэна и поднялась. Бледность покинула её щёки, сменившись здоровым румянцем. Хорошо быть молодой!

Дженни вылезла из самодельного гамака и устроилась на плече эльфийки. Спросила:

— А когда ждать остальных?

— Каких ещё остальных? — озадачился я.

— Я пообещала Петру и Кане, что они отправятся с нами, — сказала Лютиэна, — У инквизиции возникли вопросы к ним. Виктория кое-как смогла отговориться, а вот брату её встречаться с церковниками совсем не с руки: вынюхают Эллеферию и прихлопнут. А Кану просто так прихлопнут, потому что она простолюдинка и её жизнь ничего не стоит. Люди же измеряют эффективность расследования в количестве казнённых по его итогам.

— Я, вообще-то, первая спросила! — возмутилась пикси и стукнула кулачком по уху эльфийки. Та из вежливости потёрла его, вряд ли ощутив удар, и сказала:

— Да должны бы уже объявиться…

Я задумался. С одной стороны, и Пётр, и Кана не показали большой пользы как инструменты. С другой — как ни крути, а Эллеферия однозначно пригодилась. К тому же, брось я их тут, роман с ней так и остался бы упущенной возможностью.

Пожалуй, в роли придатка к богине их присутствие допустимо.

На эти рассуждения светлый червь в боку пошевелился. Его покоробило моё пренебрежение, подумать только! Ну-ну, поучи меня сопереживанию, дрянь.

Отвлёкшись на паразита, я не сразу почувствовал появление эмоций в коридоре. А когда ощутил — стало поздно.

Со звучным грохотом двери, казавшиеся нерушимыми, выбили. Одна створка повисла на чудом уцелевшей петле. Другая улетела к кровати и обрушила столбики, на которых висел балдахин.

Поднялась пыль, и я, не сдержавшись, чихнул.

В комнату шагнула девушка, за которой следовали штук пять серьёзных, похожих до безобразия мужчин. В руках они держали посохи. За людьми волочились длинные тёмные плащи, расшитые белыми крестами. Плащ девушки скрепляла у горла брошка в виде циркуля и наугольника, чьи кончики соприкасались.

— Не ждали русской инквизиции? — спросила девушка, оглядывая покои, — Что ж, никто не ждёт.

Она подняла посох и ударила им по паркету, с видом торжественным и едва ли не церемониальным провозгласив:

— Богопротивные нелюди, во имя и славу Господа Непрощающего, вы заключаетесь под стражу Святейшей Инквизиции.

В предводительнице клириков меня привлекли две особенности.

Во-первых, внешне она воплощала опасность. Угловатые черты лица добавляли ей странной, хищной привлекательности, делая похожей на обнажённый клинок.

Каштановые волосы были обстрижены ещё короче, чем у меня. На левой щеке белёсым бугорком проступал шрам. Весь облик девушки свидетельствовал о несгибаемости характера, твёрдости помыслов — и ходящего с этими свойствами фанатичного косномыслия.

Во-вторых, несмотря на всячески демонстрируемый ею праведный гнев и готовность покарать врагов церкви, внутри она испытывала лишь… настороженность и странную в этих обстоятельствах лёгкую жалость.

Девушка не ненавидела эльфов — по крайней мере, лично к нам она не испытывала никаких сильных чувств. Я даже уловил краткую вспышку заинтересованности, мелькнувшую в ней, когда она пристальнее вгляделась в меня.

Приятно встретить в религиозной организации разумного, который не является её бездумным винтиком!

Хотя особых преимуществ нам это не давало. Ведь, в конце концов, мужчины испытывали как раз те эмоции, которые полагалось испытывать дуболомам на побегушках у бога. И как раз они и собираются брать нас под стражу.

Их священная ненависть пролилась бальзамом на мою измученную сущность. Натёртые до блеска медные кресты, свисавшие с их шей, напомнили рабские ошейники.

Я потянулся было к куклам Иешуа волей, предвкушая, сколько страха, боли и ярости инквизиторы подарят мне, перед тем как умереть… и шевеление паразита одёрнуло меня. Он не проявил избыточную настойчивость, которая бы указывала, что он против гибели этих конкретных смертных. Нет, мерзкая дрянь протестовала против любого использования воли.

Ты — раб и остаток раба, бестолковая дрянь, ведомая своим господином, мысленно обвинил я осколок. Потому-то тебе противно любое движение разумного, что не связан чужой моралью.

Осколок не отозвался.

Тем временем меня и Лютиэну взяли в клещи. Четыре инквизитора наступали, выставив перед собой посохи. Пятый свёл ладони, оставив меж пальцами крошечную щель. Он быстро шептал слова не то молитвы, не то заклинания. Над его руками вспухала, искрясь и наливаясь пронзительно-голубым, шаровая молния.

Вероятно, этого припасли в качестве решающего аргумента.

Предводительница церковников осталась на месте и, казалось, лишь наблюдала за действиями подчинённых. Ладонь её сжимала брошку.

Лютиэна вскинула руку, пробормотала заклятье. Ничего не произошло.

— Глушилка, — констатировала она, — до второго, а то и третьего ранга. Хорошо подготовились.

Ну, конечно, в такие моменты людская магия не могла нас выручить. Я и не сомневался. Апофеоз урезанности земного мышления, продукт слепоты поколений — вот что такое местная людская волшба. Навыдумывали детских приёмчиков, разработали не менее детские штуковины, чтобы эти приёмчики блокировать…

Но, вообще-то, становиться узником церкви я не хотел. Особенно после того, как уничтожил одну из главных реликвий этой самой церкви. Поступить так — всё равно что признать поражение, когда взял на абордаж купеческий корабль и почти закончил вырезать охрану…

…может быть, мой последний (нет, уже предпоследний) призыватель был не рыбаком, а пиратом. Я всегда путал эти занятия, настолько они были в своей сути похожи. И то, и другое основывалось на убийствах ради выгоды.

Тут мои размышления прервал набалдашник посоха, устремившийся к лицу. Я увернулся — и напрягся, ощутив, какого труда мне это стоило.

Святоши обвешались артефактами, которые усиливали их. По-другому такая скорость была обычному человеку недоступна.

На меня обрушились выпады: один, другой, третий. Я уходил в сторону, пятился, кое-как избегая подворачивавшейся под ноги мебели.

С голыми руками против вооружённых не повоюешь.

Я, впрочем, попытался. Швырнул ближайший стул в одного церковника, плюнул в глаза другому. Тот на мгновение застыл, и я врезал ему по челюсти, отчего его повело.

Увы, из боя он не вышел. Эльфы не славились силой, способной вырубить раздутого от артефактов бойца.

Как ни странно, мне помогала Дженни. Носилась среди инквизиторов, запутывала их, норовила пролезть к уязвимым местам, а разок вцепилась в нос святоше с такой яростью, что оторвала его кончик.

Внезапно проснувшаяся в пикси преданность удивляла, но я быстро сообразил, что боролась она скорее за Лютиэну, чем за меня.

Сестра же пряталась за моей спиной и что-то торопливо колдовала. Её отчаяние подбадривало меня, однако на сей раз, ради разнообразия, я бы предпочёл, чтобы в эльфийке было побольше уверенности в себе.

Она ведь была нашим ключевым шансом на победу.

Вдруг девушка, похожая на клинок, вздрогнула. От неё дохнуло страхом.

— Остановите её! Негатор не…

В следующий миг произошло сразу несколько событий.

Мне в висок прилетел удар посоха. Мир мгновенно окрасился в тёмные тона, от боли закружилась голова.

Лютиэна выпалила последние слова заклятья, и изо всех деревяшек (многие из которых совместными усилиями меня и инквизиторов превратились в щепы) в клириков устремились тонкие древесные нити. Или правильнее назвать их стрелами? Во всяком случае, парочка клириков мгновенно превратилась в истекающих кровью ежей.

Маг, что управлял молнией, воздел руки, готовясь обрушить на нас трескучую смерть.

Из коридора прямо в гущу битвы влетел Пётр Белавин. Он сшиб с ног предводительницу инквизиторов. Эффект был примерно как от груженой повозки, которую столкнули с холма на идущего внизу человека.

Девушку отбросило на мага, тот потерял контроль над молнией, и она упала на него, угодив в плечо. Оно мгновенно исчезло, словно его слизнули.

Запахло палёным мясом.

Маг заорал — дико, визгливо, захлёбываясь.

На ногах остались два инквизитора, и о них можно было сказать так лишь номинально. Одному древесная стрела пробила живот, пришпилив к стене, и он пускал кровавые пузыри. Последний счастливчик почти не пострадал от эльфийской магии, но Лютиэна подхватила посох, который выронил один из его товарищей, и вбила его кованое окончание человеку в зубы.

Тот подарка не оценил, сложился пополам, опираясь на своё оружие.

Из-за дверной рамы в комнату заглянула Кана. Охватила последствия схватки, позеленела и спряталась обратно.

Покачиваясь на волнах сотрясения, я приблизился к инквизитору. Схватил за шею и рванул вверх, вынуждая разогнуться.

О, теперь этот придурок растерял львиную долю куража, подстёгиваемого ненавистью. Её вытеснил страх за свою жалкую жизнь — сладкий, сладкий страх. В его глазах я увидел своё отражение.

Я схватил его за горло и треснул о стену. Сжал пальцы, отчего клирик захрипел, заскрёб пальцами по моему запястью.

Эта плесень покусилась на меня и мою вещь. Будет только честно, если она умрёт, подарив немного радости своими страданиями.

На плечо легла рука, стиснула его.

— Родион, не надо, — прогудели неуверенно откуда-то сверху.

Я поднял голову и поймал взгляд Петра. От соседа по комнате — теперь уже, вероятно, бывшего — тянулась тонкая нить неуверенности.

Он не знал, как вести себя с новой, остроухой версией Родиона. Но, похоже, мысль о том, что я на его глазах убью беззащитного человека, ему претила.

Я посмотрел на Лютиэну. Та была бледна и облизывала пересохшие губы: за воззвание к эльфийской магии пришлось заплатить.

Я вспомнил наш разговор у поместья Нагиба. Как нащупать ту тонкую грань, где я мог развлекаться и при этом продолжать удерживать вещь у себя без необходимости держать её в цепях?

Оковы не подошли бы сестре — да и меня тюремная эстетика не прельщала. Все эти сырые подземелья, чьи камни впитали в себя крики бесчисленных заключённых… не для меня. Я предпочитал простор, открытое небо над головой.

Я встряхнул головой и отпустил инквизитора. Тот сполз по стене мешковатым кулем. О чём я вообще думаю? Неужели от удара мозги эльфа вконец скисли, и это как-то повлияло на мышление? Полная чушь.

Следовало признать, что бессилие заострило меня. Не потому ли, что я попал под вселенское правило, которое заставляет униженных и оскорблённых искать кого-то униженнее, чем они сами?

Настроение наказывать мужчину исчезло, и на смену ему явилось исконно малдеритское милосердие. Я похлопал Петра по ладони, намекая, что пора бы разжать её. Серьёзно, на плечо будто пару приличных каменюк положили — размерами Белавин-младший уходил от людей в сторону полуогров.

Сестра тем временем забрала у предводительницы отряда брошку и, повозившись немного, разломала её надвое. Бросила обломки к ногам девушки, к моему удивлению, оставшейся в живых.

— Сколько веков прошло, а блокировать нас ваши негаторы так и не научились, — сказала сестра и вдруг пнула её под рёбра. Девушка громко всхипнула, и её вырвало. От былой величественности не осталось и следа. Она свернулась комочком, дрожа, по её лицу бежали слёзы. В общем, она представляла собой жалкое зрелище.

Всё это было притворством.

О, страх присутствовал. Любой бы боялся, оказавшись на её месте. Но она владела собой куда лучше, чем стремилась показать. Я не видел её мыслей, но готов был поклясться, что она просчитывает шансы на спасение, прикидывает, как бы вырваться.

Эльфийку Пётр останавливать не стал, лишь бросил укоризненный взгляд, который та проигнорировала. Он-то не испытывал того, что испытала она — ощущения смыкающейся западни, которая возвещает скорую гибель.

Нельзя держать месть в себе, особенно если отомстить можно без особых усилий.

Инквизиторша ещё легко отделалась, утратив лишь гордость и ужин. Пётр связал её вместе с условно выжившим товарищем, лишившимся почти всех зубов.

Лютиэна протянула мне кольцо перевоплощения, надела своё, и мы вновь натянули людские образы.

В груди вскипела знакомая истома. Я подавил приступ желания обнять сестру, уткнуться ей в волосы, поцеловать…

Эльфийский инстинкт выбирал очень неподходящее время для того, чтобы проявить себя во всей красе. Хуже всего было то, что, как я подозревал, Лютиэна испытывала примерно те же чувства.

Уже в коридоре около дворянина материализовалась Эллеферия, выглядевшая куда плотнее, чем раньше. Ей приключение в сокровищнице пошло на пользу. Тех крох силы, что достались богине после совместной молитвы, хватило, чтобы добавить ей блеска в глаза и румянца на щёки.

— Хорошо, что я посоветовала Петру отыскать вас! Я переживала…

Её заявление заставило ухмыльнуться. Переживала Эллеферию за свою паству, не более. Впрочем, не сказать, чтобы чувства богини были целиком фальшивыми. Чем мертвее бог, тем большую потребность он испытывает в общении со смертными.

Вскоре Эллеферия спряталась обратно.

Особняк Аркариса располагался в академическом комплексе, в отдалении от основных зданий. Его скрывал живописный парк с зеркалами прудов и монументальными деревьями, чьи стволы достигали в толщину несколько охватов.

Основный комплекс порядочно изменился с тех пор, как я в последний раз его видел. Попадали статуи, на тротуарах валялись обломки камней. Административное здание, где скрывался вход в хранилище, лишилось большей части крыши и обзавелось симпатичной дыркой в стене.

Ох уж эти смертные! И с чего бы им затевать грандиозный ремонт в такое время? И они совсем позабыли про строительные леса.

Терминал с межконтинентальным порталом находился на юге Петрограда. К счастью, Аркарис распорядился выделить нам машину: на выходе из академии нас остановил вертлявый человечек, оказавшийся личным шофёром ректора.

Ему повезло, что он успел представиться, перед тем как его раскатали по земле тонким слоем. После общения с инквизиторами нашу компанию охватила определённая… нервозность.

Я полагал, что ничто не мешало инквизиции установить блок-посты или вовсе отследить все дороги, ведущие к терминалу. В конце концов, церковники осмелились ворваться в дом к Аркарису, который явно был не последним разумным в империи. Я поделился соображениями со спутниками. Как ни странно, откликнулась Кана — и возразила:

— Я слышала, что у господина Аркариса хорошая репутация при императорском дворе. И его императорское величество Николай Третий последовательно урезал права и свободы церкви, так что этот налёт смахивает на жест отчаяния. Если кто и организует полномасштабную охоту, то это лейб-гвардия.

Во мне крепло стойкое подозрение, что светская власть Российской империи имела крайне мало оснований для того, чтобы преследовать нас. Как-никак любое ослабление позиций церкви — это усиление императора. Уничтожив реликвию, я оказал ему услугу.

На публике он, разумеется, будет призывать наказать мерзких нелюдей, посягнувших на святое. Однако на деле ему, вероятно, будет не до нас. Не зря же Финголфин и Анайрэ приехали сюда.

Что-то случилось после выброса энергии, что-то такое, что заставило эльфов и людей пойти на переговоры. Скорее всего, они пройдут втайне, и, скорее всего, если мы не попадёмся по собственной глупости, о нас предпочтут забыть.

Потому-то инквизиция прыгнула выше головы, вторгшись на территорию академии.

Поездка соответствовала ожиданиям. Патрулей не попалось, никто не остановил машину для досмотра и поиска опасных врагов человечества.

Старый город, эфирно-карамельный, изящный, сменился новым — нагромождением каменных джунглей. Среди высотных зданий и прятался терминал перемещений.

Внешне он напоминал скучную бетонную коробку. У входа толклись люди, над площадью перед зданием стоял гомон множества голосов.

К счастью, шофёр Аркариса провёл нас по служебному входу. Приветствие, пара многозначительных кивков, продемонстрированная эмблема — три языка пламени — и несколько купюр позволили обойти осмотр и проверку документов.

Кабинка для телепортация была утилитарной стеклянной кабиной, у которой расположился терминал с кучей кнопок, инкрустированных самоцветами. Судя по тому, что до нас помещение пустовало, это был резервный зал.

Техники споро запустили машину, переругиваясь между собой, объяснять ли нежданный запуск проверкой или сбоем диагностического оборудования.

Никогда бы не подумал, что таинство магии можно так зверски изнасиловать налётом обыденности.

Изобретательность землян уступала лишь их страсти опошлять всё, до чего они могли дотянуться.

Подготовка закончилась, нас пригласили внутрь. С тихим шипением сомкнулись двери. На потолке кабины в обрамлении проводов загорелся синеватый кристалл, ему вторили десятки крошечных огней.

Воздух наполнился тихим гудением.

Нити реальности растянулись, формируя проход.

Последовала вспышка, я рефлекторно закрыл глаза — и открыл уже в другом зале. В отличие от резервной комнаты, он был большим, в нём теснились десятки кабин, подобных той, где стояли мы. На дальней стене у выхода висело огромное полотно с деревом, схематично составленным из нескольких ромбов. Отчётливо выделялись три ветви.

Прозрачные створки разошлись в стороны, выпуская нас.

От каждой кабины тянулись красные ленты, поддерживаемые столбами. Они образовывали коридоры, которые вели к будкам.

Первым делом в глаза бросилось то, что по манхэттенскому терминалу спокойно разгуливали Ат’Эде.

Вторым — презрительный оскал гоблина, сидевшего в предназначенной для нас будке.

— Кто такие? Цель визита? Почему кривой проход? Дворяне среди вас есть? Вижу, шо нет. Ну, живее, людиш-ш-шки, — выплюнул он гроздь вопросов, высокомерно задирая длинный острый нос.

На лацкане его пиджака пристроился жёлтый значок в виде звезды. Осознанно или неосознанно, гоблин-таможенник теребил его заскорузлыми пальцами.

Тут я сообразил, что разговаривает он на ломаном эльфийском, которого, само собой, ни Пётр, ни Кана не знали. А значит, отдуваться придётся либо мне, либо Лютиэне.

Поскольку у меня сразу возникло желание сплющить нос возомнившей о себе твари при помощи регистрационной стойки, я предпочёл оставить переговоры сестре. Уж она-то найдёт с ним общий язык.

Лютиэна подбоченилась.

— Кто дал тебе право разговаривать на языке Маат’Лаэде, животное?

— Берега попутала, шлюха? — взвился таможенник. Нажал на кнопку перед ним, — Третий пункт, гряз-з-зные терты не желают отвечать на вопрос-с-сы.

Он ухмыльнулся, обнажив пеньки зубов.

— Ща тя трахнут. А после смены я тя трахну. Поняла, терт?

Раздался выстрел, в просторном холле прозвучавший как раскат грома. Половину черепа гоблину как ветром сдуло. Сестра отпрыгнула, едва не испачкавшись в серо-красном месиве. Кто-то испуганно вскрикнул.

— Спокойнее! Волноваться не о чем, — послышался повелительный голос, говоривший на безупречном эльфийском, и на сцене появилось новое действующее лицо.

К нам шёл мужчина-эльф, одетый в чёрный военный мундир, на котором ярко выделялись серебряные пуговицы. На сгибе левого локтя он нёс фуражку. На её тулье расправила крылья сова, а ниже, на околыше, скалился череп.

В правой руке эльф держал пистолет, который на ходу убирал в кобуру.

— Прошу извинить за накладку. Ваш облик смутил секта, и он допустил вольности в ваш адрес, — Эльф обезоруживающе улыбнулся. В глубине голубых глаз блеснула смешинка, — Надеюсь, его невежество не повлияет на первое впечатление. Давайте начнём с самого начала. От лица Триумвирата и составляющих его Домов я, Ардовен эт’Иильубер, приветствую вас в вольном городе Манхэттене, Атананиэль и Лютиэна эт'Мениуа.

И он артистично взмахнул фуражкой. Левый рукав его мундира обвивала тёмно-зелёная повязка, на которой виднелся тот же символ, что на стене — белоснежное древо, собранное из ромбов.

— На мой взгляд, черепной символизм — это всё-таки перебор, — заметил я, отступив от стойки. У неё начинала собираться лужа крови и мозгов.

— Если разумный не внемлет гласу мудрости, — сказал Ардовен, мягко постучав по сове на фуражке, — тогда он заслуживает смерти, чтобы не портить жизнь остальным. Особенно если остальные — это праймы. Простая логика, не правда ли?

Череп молча скалился, соглашаясь с доводами. На его месте я бы так не спешил. Многие империи посыпались из-за того, что выбирали своей символикой понятия, слишком близкие к тому, что тогда считалось злым. Это позволяло объединяться не против абстрактного врага, но против пособника Абсолютного Зла. Священные походы всегда собирали уйму народу.

Хотя бы потому, что каждый, кто шёл в священный поход, знал, что его не будут останавливать, если он переусердствует с насаждением добра. И с грабежом, разумеется.

Ведь злодеи не заслуживали пощады.

Как ни крути, а я знал мало цивилизаций, где изображения костей считались чем-то хорошим. Конечно, существовали общества, где совершенно нормальным считалось выкопать труп своего почившего родственника, чтобы отметить с ним праздник. Однако это всё же исключения из правила.

Обычно заигрывать с атрибутикой смерти не торопились. К тому же мне всегда казалось это пошловатым. Жизнь смертных и без того коротка, чтобы напоминать о её бренности.

В общем и целом подход Триумвирата к организации жизненного пространства мне не понравился. Хотя не оценить красочности расправы я не мог.

К будке подскочили два человека, ухватили труп гоблина и потащили к открытой двери служебного помещения. Ардовен покачал головой, разглядывая тянувшийся кровавый след.

— Натопчут же, — осудил он и нахлобучил фуражку на светлые, практически выцветшие волосы.

Я стянул кольцо перевоплощения; так же поступила Лютиэна.

С инкогнито у нас не заладилось — как, впрочем, и в прошлый раз.

Посетители терминала потеряли к происходящему интерес. Лишь, проходя мимо эльфа и нас, уважительно кланялись. На Петра и Кану, глубоко шокированных увиденным, никто особого внимания не обращал.

Впитав бурлившие в инструментах эмоции, я ощутил прилив благодушия. В эффектности методам Триумвирата не отказать, как и в способности обставить появление с размахом.

И всё же — черепа…

— Вот это правильно, — одобрил Ардовен, увидев наши истинные обличья, — теперь вас не будут путать с тертами. Уверяю, у нас мирный город, но чего совершенно точно не стоит спускать никому, так это оскорбления праймов. Чего стоит общество без простой и понятной иерархии?

— Нас не посвящали в подробности вашего… обустройства, — сказала Лютиэна.

— Ох… это извечное замалчивание Пелены! В таком случае я буду рад подвезти вас до квартиры вашей тётушки и ответить на все вопросы. Но прошу простить мои манеры, — спохватился эльф и перешёл на русский, звучавший в его исполнении таким же лощёным, каким казался облик эльфа.

Наш новый знакомый представился Петру и Кане.

— Вам понадобится инсигния, чтобы вас не путали с тертами, Пётр и Кана Белавины.

Наверное, все боги Земли вместе взятые не смогли бы объяснить, откуда у Каны взялась смелость поправить эльфа, который только что пристрелил Ат’Эде за скандал при регистрации.

— Но я не…

Взгляд Ардовена мгновенно заледенел, и бедняжка подавилась на полуслове. Мгновение эльф рассматривал её, как насекомое, которое случайно раздавил ботинком и теперь прикидывал, как бы отскрести от подошвы. Потом улыбнулся — и презрение исчезло, будто роса к полудню.

Он щёлкнул пальцами, и к нему подскочил гоблин, похожий на убитого, как брат-близнец. Я бы не удивился, если бы он и оказался братом. И не удивился бы, если бы он забыл имя своего двойника, как только внутренний мир того стал достоянием общественности.

У гоблинов не считалось нужным помнить умерших родственников.

— Инсигнии, пожалуйста, — неожиданно мягко сказал Ардовен, и гоблин, едва из кожи не выпрыгивая от усердия, вытащил две жёлтые звезды. Протянул их Петру и Кане. Те поколебались (не в последнюю очередь потому, что не хотели касаться бугристой, бородавчатой кожи) и забрали подарки.

— Носите их на видном месте, и все будут видеть, что вы секты. Документы на право ношения завезут в апартаменты чуть позже, а до тех пор порекомендую вам не покидать гостеприимных покоев Фаниэль. Это не относится к вам, Анатаниэль, Лютиэна, — усмехнулся он и, игнорируя недоумение, которым лучились люди, пригласил нас идти за ним.

Оказавшись на улице, я быстро осознал, что Манхэттен отличается от Петрограда не только видовым разнообразием.

Всюду цвело буйство металла, стекла и бетона. Многие дома Петрограда казались мне огромными — что ж, Манхэттен бросал вызов небесам. Шпилевидные здания тянулись на сотни метров вверх, царапая верхушками брюха облаков. Тысячи стеклянных панелей перебрасывались солнечными зайчиками. Если в России густели сумерки, то тут день лишь подумывал уступить ночи.

Стекло, металл и бетон — священная формула Манхэттена, его второй, внутренний триумвират.

У терминала был припаркован вытянутый, словно зализанный автомобиль. Ардовен галантно открыл нам дверь, скользнул на место последним. Дал отмашку водителю, и мы поехали.

Как-то само собой получилось, что наша компания разместилась с одной стороны, а эльф напротив.

Ядовито мерцали вывески, машины мчались по закованным в асфальт дорогам, но тут и там среди безжизненного, выхолощенного городского пространства виднелись пятна зелени. Одиночные деревья, парки, длинные засаженные аллеи — эльфийское владычество накладывало ощутимый отпечаток на проектирование города.

— Наверное, после спокойствия старого Петрограда здесь всё кажется суматошным, — нарушил молчание эльф, вольготно устроившийся на сидении.

— Я бы сказал «опасным», — выдавил ухмылку Пётр.

Ему было не по себе находиться рядом с тем, кто только что убил разумного, пусть и гоблина, из-за пустяка.

— Никакой опасности нет, — возразил Ардовен, — пока вы соблюдаете простые правила. Носите инсигнии и не встревайте в дела праймов, не грубите нам, не переходите нам дорогу, и Манхэттен покажется вам самым безопасным городом на свете.

— Так кто такие праймы? — спросила Дженни, разлёгшаяся на подголовнике.

— Праймы — первые граждане Манхэттена. В основном это Маат’Лаэде. Вернее будет сказать, что нет Маат’Лаэде, который не является праймом. Даже если прайм не входит в Дом, составляющий Триумвират, он имеет право пользоваться всеми благами этого статуса. Например, только праймы могут владеть недвижимостью или бизнесом…

— Или безнаказанно убивать, — вклинился я.

— Прошу вас не злоупотреблять этим, — улыбнулся Ардовен, — помните о мудрости. Те, кто следует её путём, безвинны. Убийства ради убийств у нас не поощряются.

Вообще-то, я думал, что он заявит, мол, лицензия на казни — это прерогатива местных военных. Но, пожалуй, так даже лучше.

— Секты — вторые граждане Манхэттена, — продолжал эльф, — Они стоят на ступеньку ниже праймов и имеют право носить инсигнию, подтверждающую их статус. По умолчанию сектом считается любой Ат’Эде, кроме Маат’Лаэде, а также российские дворяне. У нас, видите ли, договорённость с вашим императором.

Он подмигнул Петру и Кане.

— В отличие от праймов, сектов можно лишить их положения, так что будьте аккуратнее. Треты, же, как легко догадаться, являются низшей ступенькой манхэттенского общества. Они бесправны, любой прайм или сект могут поступать с ними так, как им заблагорассудится. В эту категорию попадают все люди, которые не смогли получить статус секта. Но прежде чем вы начнёте возмущаться, — поднял он указательный палец, — это вовсе не значит, что мы относимся к людям плохо. Нет, они рады своему положению. Стремясь идти дорогой мудрости, Триумвират заботится обо всех гражданах. Более того, на мой взгляд, здешние люди куда счастливее, чем их сородичи в так называемых человеческих государствах…

Ардовен вдруг хохотнул.

— Прошу прощения. Не хотел портить день политикой.

Ничего удивительного, что родители не хотели, чтобы мы связывались с Триумвиратом. Я сходу раскусил, что здешние эльфы куда более деятельны, чем те, кто живёт за Пеленой. И местные явно не согласны ждать, пока человечество вымрет после очередной атомной войны. Похоже, Триумвират не против возглавить его — на правах абсолютного хозяина.

Это именно то поведение, которое так не нравилось мне в эльфах Мундоса. Их вечное стремление к контролю, к навязыванию своих порядков остальным видам. Их неостановимое желание совать нос во все разборки.

С другой стороны… Я поглядел на оскалившийся череп, что уставился на меня с фуражки. Посмотрел на оттиск ромбовидного древа на дверях автомобиля.

Триумвират не стеснялся демонстрировать истинное лицо. Не пытался воздействовать исподволь, быть лицемерным безошибочным светочем, оставлявшим лишь видимость свободной воли.

Я поймал себя на мысли, что не отказался бы познакомиться с обществом Манхэттена поближе.

Как славно, что я овладел эльфом!

— Откуда ты узнал, что мы прибудем в Манхэттен? И уж тем более — когда прибудем? — внезапно спросила Лютиэна.

Эльф почесал подбородок. Выглядел он застигнутым врасплох.

— Мы на ты? А, почему нет? — Он хлопнул в ладоши, словно ставил печать на контракте, — А что до твоего вопроса… У всех свои маленькие тайны, Лютиэна. Я ведь не пытаюсь вызнать секрет твоей красоты, а ты, между прочим, очень красива.

— Лесть вместо ответа тоже входит в программу Триумвирата? — поинтересовалась сестра, и эльф ухмыльнулся. Было в нём что-то бесшабашно-дикое, прятавшееся за внешней прилизанностью.

— В мире гигантов выжить одному маленькому вольному городу непросто. Особенно в периоды, когда под боком начинает играться в войнушку очередное поколение диких индейцев. Так что нам пришлось обзавестись отличной разведкой, чтобы быть готовыми ко всему.

Он лениво ткнул в кнопку на двери, и из неё выкатился мини-бар. Ардовен вытащил бутылку изо льда.

— Будете?

Все отказались. Естественно, кроме меня.

Я захотел подыграть.

— Вот это правильно! Отличное сицилийское, пятнадцать лет, горячее, как кровь итальянских девушек.

Вино провалилось в горло жидким пламенем. Ни я, ни Нани не привыкли к алкоголю. Я — потому что презирал потребность смертных в еде, Нани — потому что был чернокнижником-затворником, полностью запоровшим любой намёк на социальную жизнь.

Итог наших объединённых усилий был очевиден: вино мне не понравилось. Кислая дрянь, от которой в желудке ощущение, будто проглотил уголёк.

Если такова была на вкус кровь итальянок, я искренне сочувствовал тамошним людоедам.

Ардовен же с видимым удовольствием смаковал напиток. Эльф практически терялся на фоне сидения: чёрный мундир и тёмные брюки с высокими сапогами сливались с кожаным салоном.

Кусочек темноты. Летающие руки и голова без тела.

Нет, я определённо не мог захмелеть от одного бокала.

— Лучше, чем разведка, у Триумвирата поставлена лишь одна вещь, — сказал Ардовен, когда все уже приготовились к тому, что остатком поездки завладеет тишина.

— И что же это? — без особого желания поинтересовался я.

— Контрразведка, — многозначительно бросил эльф и рассмеялся, словно отмочил отличную шутку.

Его никто не поддержал.

А я разглядывал свой бокал и думал, что если в вине вдруг окажется яд, то я даже не буду обижаться на смерть. Напоследок убью ублюдка, конечно, но в своей преждевременной кончине буду виноват лишь я.

И с чего меня потянуло распивать алкоголь?

Знал ли Ардовен, какую роль поручил мне Финголфин? И почему мог не знать, если с лёгкостью предугадал наше появление и возник именно тогда, когда у нас начались неприятности?

— Ещё вина? — предложил эльф, и я мотнул головой в знак отказа.

Он пожал плечами и налил себе добавки.

— Берите от жизни всё, пока молоды, — сказал он, изучая жидкость на просвет, — И держитесь в стороне от политики. Политика — удел взрослых, разве не так?

От его лица на мгновение повеяло жутью. Затем он снова стал собой — улыбчивым весёлым Маат’Лаэде, чьи принципы позволяли убить, и глазом не моргнув.

Не то чтобы я имел моральное право осуждать его.

— Фаниэль поможет вам развеяться, ручаюсь за неё. Она всегда была эксцентричной особой. Пусть её пути не совпадают с путями Триумвирата, мы приветствуем разнообразие… пока оно не мешает.

Высадили нашу компанию возле очередного дома-башни, который Ардовен обозвал небоскрёбом. Я подивился точности прозвища — действительно ведь подпирал небосвод.

Подбросивший нас эльф был так добр, что сообщил номер этажа, где жила тётушка. Квартиру говорить не стал; ограничился заявлением, что мы сами всё поймём, едва увидим.

И действительно, понять было легко. Но сперва пришлось пережить поездку на лифте.

Лифты я не любил. Они навевали болезненные воспоминания о рассказе знакомого. Тот когда-то был вынужден ютиться внутри бутылки на дне моря вместе с одним джинном, оказавшимся до жути унылым соседом.

Кроме того, джинн, как порождение огня, был невероятно обидчивым и вспыхивал при любой возможности.

Едва знакомый выбрался из бутылки, как прикончил джинна. До чего сладостный был миг!

Так вот, лифт преизрядно напоминал спёртое пространство бутылки. Где-то рядом то и дело позвякивало, кабину потряхивало, как кувшин, который задевала хвостом рыба.

Бр-р-р…

Опознать жилище Фаниэль сумел бы даже ребёнок, никогда в жизни не видевший эльфов.

Потому что тётушка заграбастала целый этаж небоскрёба в личное использование.

А ещё потому, что просторную прихожую перед лифтовой площадкой оплетали лианы. Они тянулись по стенам, обвивали бесстыдно распахнутую дверь, которую вряд ли получилось бы закрыть.

Громко играла музыка — словно внутри бесчинствовало целое племя с духовыми трубками и барабанами. Ставить на это, впрочем, я бы не стал: скорее всего, запись.

Не могла же Фаниэль и впрямь притащить к себе племя дикарей?

Закончив с первичным осмотром, я направился вперёд. Люди отчего-то оробели, а вот Лютиэна рассматривала внутреннее убранство (если это можно назвать убранством; вряд ли тут хоть кто-то убирался за последние лет так десять) с таким видом, словно ничего иного и не ждала.

Некогда белоснежные стены пятнали кляксы. Кто-то пробовал нарисовать не то рунические круги, не то схематичных зверей да бросил дело на полпути.

Стоял интимный полумрак, освещённый тусклыми фиолетовыми лампами. Периодически они мигали, внося в происходящее дополнительную толику хаоса.

В воздухе носился аромат жжёной травы.

Я шёл на звук — комната сменялась комнатой, и постепенно песнопения приближались.

Вообще-то, если я что-то понимал в домах смертных, раньше эта квартира стоила целое состояние. Панорамные окна во весь рост с видом на город; дорогая мебель, безнадёжно испачканная или скрытая грудами тряпья, книг, раскрытых на середине, или остатков еды; тут даже был свой маленький бассейн.

И всюду виднелись кадки с маленькими деревьями или цветами.

Хозяйка квартиры нашлась в большом зале. Она медленно напевала тягучую мелодию под протяжный аккомпанемент, доносившийся из огромных музыкальных коробок, стоявших по углам.

Избытком одежды Фаниэль себя не обременяла. Набедренная повязка да скромный бюстгальтер составляли весь её гардероб. Смуглое, почти тёмное тело эльфийки испещряли волнообразные рисунки.

В руках она держала орлиные перья, водила ими над бездымным костром. Кружилась вокруг него, пританцовывая.

В волосы эльфийки были заплетены разноцветные ленты.

Вокруг неё вились десятки, а то и сотни крошечных сияющих шариков — на зов Фаниэль ответили духи. И она говорила с ними.

При нашем появлении Фаниэль повернула к нам лицо — отрешённое, даже одухотворённое.

— Углы. Зачем существуют углы? — торжественно вопросила она, покачивая бёдрами, — Разве будет не лучше, если их убрать? Сгладить, сточить, чтобы сохранить лишь волну.

Возле её ног лежала тарелка. В ней покоился труп изрядно объеденного кактуса.

Расширенные зрачки тётушки практически не оставляли места для радужки.

Да уж, в таком состоянии нечего было и думать о том, чтобы встретить нас в терминале.

— Надвигается ночь, и звёзды готовятся падать, — пропела Фаниэль, обнимаемая духами. Гуще всего её облепили в районе груди.

Оптимист бы решил, что их привлекло её сердцебиение. Они им питались — точнее, той энергией, что создавало живое сердце. Но вряд ли мотивы всех шариков были столь безобидны.

Извращенцев среди духов тоже хватало.

— Ушло соцветие, урожай под ударом врагов. Так потанцуем, пока дьяволы ещё далеко…

И тётушка наступила прямо в костёр. Языки пламени ласково облизали ступни, не причинив вреда.

Интересно, как происходящее воспринималось остальными? Они-то не видели пульсирующих комочков, что прилетели на зов эльфийки. Впрочем, духи или нет, Фаниэль была напрочь потеряна для реальности. Что не такой уж минус, если учесть, чем она занималась.

Если она ещё не вопит от боли, значит, у неё получается игнорировать материальный мир.

Многим не хватало всей жизни, чтобы научиться входить в настоящий транс, в котором размывалась грань меж сном и явью. Хотя шаманизм в основном практиковали орки, огры, гоблины и люди — разумные, которые не могли похвастать большой продолжительностью жизни.

Требовался либо большой талант, либо порядочное количество времени, чтобы освоить духовные практики. У тётушки, судя по тому, с каким энтузиазмом к ней льнули бестелесные призраки, нашлось и то, и другое.

Похоже, Лютиэне было не по себе из-за зрелища Фаниэль, которая самозабвенно кружилась в огне. Я её понимал: если шаманка-любительница вдруг очнётся, у неё назреют серьёзные проблемы.

Хотя эльфийское лечение и не такое перемалывало.

Преодолевая жар, сестра вытянула руку и поймала Фаниэль, выдернула из костра и оттащила от него подальше. Не удержавшись, упала и увлекла за собой тётушку. Получилась куча-мала. Жалкое тряпьё, делавшее вид, что скрывает внушительные достоинства Фаниэль, сдалось и открыло то, что должно было скрывать.

Кана мгновенно запунцовела, хотя её-то зрелище никоим боком не касалось. Пётр приглушённо выругался и подался вперёд, чтобы помочь Лютиэне, затем передумал; видимо, представил, что выйдет, если он начнёт разнимать эльфиек.

К тому же он ещё не преодолел тревогу и предосудительность, естественные для подданного государства, которое вело политику открытой вражды с Ат’Эде.

Посему Белавин-младший предпочёл остаться в стороне — отвернулся и направился к дальней стене, притворившись, что его что-то заинтересовало там.

Затем заинтересованность стала непритворной. Я ещё немного понаблюдал за попытками сестры утихомирить тётушку, которая размахивала руками и лепетала что-то бессвязно-счастливое, и присоединился к нему. Встал чуть ближе, чем позволяли приличия, выжимая из Петра приятную порцию беспокойства. Он отстранился и заговорил:

— Не думал, что встречу здесь что-то подобное.

На стене висело ружьё. В отличие от штуковин, которыми владели немёртвые солдаты давно сгоревшей войны, его не затронуло тление утилитаризма.

На металлическом каркасе были вытравлены замысловатые узоры, а деревянное утолщение на одном из концов блестело многочисленными позолоченными нашлёпками, среди которых притаилась голова льва, украшенная короной.

Осторожно коснувшись ружья, точно оно могло огрызнуться в ответ, Пётр снял его с крючков. Ладони его пробежали по стволу, он изучил спусковой механизм и слегка встряхнул оружие. Присвистнул.

— Оно заряжено! Вдобавок к тому, что смазано и ухожено. Не подозревал, что на свете ещё остались такие раритеты.

— Что в нём особенного? — спросила Эллеферия, которая материализовалась рядом со мной. Вытянула голову, едва не уткнувшись мне в плечо.

Призрачное дыхание богини практически коснулось моей одежды. Я счёл это хорошей новостью: Эллеферия потихоньку наливалась жизнью. Возможно, если организовать ей крошечный культ, вскоре доведётся узнать, каковы на вкус губы свободы.

Громко фыркнув, мёртвая богиня отрезала:

— И не мечтай!

Вот они, поборники равенства и справедливости. Дай слабину, и они заползут тебе в мысли, чтобы осудить их и перекроить на свой лад.

Забавно, что она не отодвинулась.

Пётр краткого разлада между мной и своей возлюбленной не заметил. Его внимание целиком заняла винтовка. Он покачивал её на руках, как младенца. Удивительно, что не затянул колыбельную.

— Полностью рабочее. Одиннадцатый век. Из Чехии! В Америке, конечно, зон Гюдена почти нет, но чтобы провезти его сюда, придётся пересечь как минимум несколько. Значит, оно тут оказалось ещё до Отечественной! Хотя, понятное дело, до воздвижения зон притащить его сюда через портал было легче лёгкого. И всё же…

Он аккуратно повесил винтовку обратно. Обернулся ко мне, сверкая воодушевлением в глазах. На мгновение он даже забыл, что я эльф.

— И что такого в этом чеховском ружье? — скуксилась Эллеферия, почувствовав, что жизненно необходимое внимание Петра перешло с неё на железяку, и мгновенно взревновав.

— Чешском, — поправил её дворянин, — Это ведь привет из прошлого. Из тех времён, когда всё было просто и понятно. Когда никто не знал, что за победы требуется платить страшную цену. Оно гораздо старше тебя. Прояви немного уважения.

— Никогда не попрекай девушку её возрастом! — взвилась богиня и в возмущении притопнула ножкой. Зелёный беретик сполз ей на лоб, скрыв один глаз, и в таком виде Эллеферия показалась мне невероятно милой.

На этот раз мои мысли вызвали у неё прилив гордости и самодовольства.

— Это был комплимент, — сказал Пётр и в смущении поскрёб щёку, — Хотя тебе двести лет, но для богов это вроде как не возраст…

Она застонала, и я окончательно убедился, что у них ничего не выйдет.

Внимательно прислушивавшаяся к нашему разговору Кана, похоже, сделала те же выводы. Она покачала головой и слабо улыбнулась.

Тем временем Лютиэне удалось отвлечь Фаниэль от костра. Тётушка прилипла к панорамному окну, изучая поток мельтешащих внизу машин, и восторженно бормотала на смеси языков. Периодически духи пытались напомнить о себе и слегка поднимали её над полом.

Это ввергло в шок сестру, но не меня. Бедная вещь, видимо, совсем не увлекалась традициями других народов Ат’Эде, иначе её бы не удивляли трюки, которые показывал каждый второй объевшийся мухоморов шаман.

К слову, считалось ли шаманство магией на Земле? На Мундосе оно относилось к разряду фокусов или, в лучшем случае, особой разновидности дрессировки, где повиновению учили духов. Никто не воспринимал всерьёз шаманов, потому что маги при помощи Изнанки или демонологи могли достичь куда большего.

Но здесь, вероятно, все эти игрушки стоят как минимум наравне с людским магическим кадавром.

Стараясь вновь утянуть Фаниэль в мир одурманенных грёз, духи носились по её коже, играли с тряпками, прикрывавшими тело эльфийки. Хотя сейчас прикрывать они его перестали; лишь уныло свисала набедренная повязка, обвив кончиком бедро. Рассмотреть толком грудь не получалась, поскольку тётушка вжалась ею в окно. Зато её округлый зад демонстрировал себя всем собравшимся без всякого смущения.

Да и не из-за чего было смущаться. Он был хорош.

Лютиэна перехватила мой взгляд и закатила глаза.

— Хорошо, что не попросила тебя помочь. Ты бы тут устроил…

От костра тянуло теплом, на лице сестры блестел пот. С некоторым запозданием и я почувствовал, что мне жарко. Привычно обратился к воле, чтобы убрать влагу с тела и, наткнувшись на молчаливую готовность светлого паразита атаковать, передумал.

— Есть идеи, в какой стороне здесь уборная? — подал голос Пётр, почёсывая нос в попытке скрыть смущение.

Лютиэна пожала плечами вместо ответа.

— Тебе повезёт, если тут есть унитаз, — хмыкнула она, заставив гиганта залиться краской, — Но если я хоть что-то знаю о тётушке, то одной ванной она не ограничилась. Когда она жила у нас, то вечно ныла, что у нас всего одна ванная комната на этаж. Не удивлюсь, если для себя она отгрохала как минимум три. Можете использовать одну с Каной для ваших потребностей. Только скажи потом, какую вы облюбовали, чтобы я туда не заходила.

На бедного Петра тяжело было смотреть: он так светился от стыда, что казалось, вот-вот сгорит дотла. Я с признательностью обнял сестру, поцеловал в висок в качестве благодарности за подарок. Мне бы и в голову не пришло бить по этой слабости человеческой расы — всё же я старался не думать о том, насколько несовершенны материальные тела.

Лютиэна поставила мне щелбан. Ну, конечно, она расстроилась, что я загляделся на Фаниэль. И, наверное, на то, что не пришёл на выручку. И вообще, что лез к ней на глазах у всех.

Её букет чувств оказался приятным дополнением к эмоциям Петра.

В боку шевельнулся паразит. Глухая, жаркая боль промчалась по демонической сути, заставила меня содрогнуться. Что-то вывело эту тварь из спячки. Не нравится, когда я поглощаю эмоции смертных?

— Я помогу найти ванную, — сказал я Петру.

С каждым мгновением ощущение пота на лице становилось всё омерзительнее.

«Умыться, умыться, умыться!» — заколотилась требовательная мысль.

Пётр удивился, но не возразил, и мы двинулись в поисках ванной комнаты. Сквозь мусор и завалы — через тернии к звёздам.

Спустя пару минут бесплодных колебаний дворянин спросил:

— Вы действительно брат и сестра?

— Верно.

— А эльфы правда…

— Ага.

Гигант помотал головой, точно идея не укладывалась в его голове.

— Чудно это как-то.

Я небрежно взмахнул рукой.

— Не секрет, что у людей это весьма распространённый фетиш. И вас ещё сдерживает собственная биология, требуя оставаться в рамках фантазий! Нас же она подталкивает к этому. Мысли шире, парень, не позволяй антропоцентризму[1] взять верх.

Пётр споткнулся на ровном месте и едва не влетел лицом в стеклянный столик, заставленный безделушками.

— Ч-ч-что? Я не-не о том!.. Я про туалеты! Вам же не надо?..

— Мы — высшая раса более чем в одном отношении.

— Смотрю, идеи Триумвирата успели тебя заразить, — нахмурился Пётр.

— Не надо обманываться. Триумвират лишь довёл до логического завершения идею, которая живёт в разуме каждого эльфа.

— Ты будто агитируешь возненавидеть вас.

— Будь реалистом, — воздел палец я, — ненавидь всех в равной мере. Мир этого заслуживает.

Фыркнув, Пётр расслабился. По какой-то причине, мне неведомой, разговор со мной его успокоил.

К счастью для людей, в апартаментах Фаниэль нашлось место для туалетной комнаты. Возможно, она досталась тётушке по наследству от прошлых хозяев — я подозревал, что она выкупила этаж целиком и провела перепланировку. А может, унитаз предназначался для гостей. В любом случае Петру и Кане сильно повезло. На их месте я не стал бы гулять по городу без документов, подтверждавших, что они действительно секты.

Я же занял ванную комнату, расположившуюся по соседству. Правда, комнатой помещение могло называться с натяжкой — скорее, оно походило на баню.

Как только я вошёл, бок царапнуло болью. Осколок ангела заворочался, и исходящие от него нити запульсировали, обжигая.

Игнорируя недовольство твари, я приблизился к умывальнику… и остановился. Что-то странное происходило со мной. С чего бы такая мелочь, как пот, взволновала меня так сильно, чтобы тотчас побежать искать воду?

Я тщательно проверил мироздание вокруг себя, исследуя связанные со мной нити, но следов манипуляции, как в случае с уроком истории и арками, не нашёл. Слабая вонь божественного влияния исходила лишь от ангельского червя, но она сопровождала меня с тех самых пор, как я получил рану.

И всё же меня не покидало чувство, что здесь что-то нечисто. На границе восприятия звенел тревожный колокол.

Прохладная вода принесла коже ощущение свежести. Я перевёл взгляд на огромное зеркало, висевшее над рукомойником. На меня уставился симпатичный эльф, в чьих глазах прятался призрак неуверенности.

Это мне не понравилось. Совсем не понравилось. Предположим, большую часть рискованных и откровенно недальновидных поступков я совершил, прекрасно осознавая дремлющей частью сознания, что поступаю так лишь оттого, что подход всезнания давным-давно потерял свою новизну.

Но сейчас что-то изменилось, и я впервые задумался над тем, что именно.

Впервые я оказался не на Мундосе, однако это было не так уж важно — смертные везде одинаковы. Ими всегда движет одно и то же, их мотивы неизменны — забраться повыше на социальной лестнице, чтобы оставить побольше власти потомкам или запечатлеть себя в истории.

Но почему я проглядел такую простую и такую опасную вещь? Я не мог выбраться из материального тела. Не мог сменить его, сменить перспективу.

Мы, демоны, суть переменчивость, и долгое пребывание в одном облике не может пройти для нас бесследно. Как мы влияем на бытие волей, внося коррективы в мироздание, так и бытие способно влиять на разум, запертый в ловушке. А это означало лишь одно: я не просто рисковал развоплотиться, если не вернусь в Эфирий в течение тысячи лет.

Эльфийская физиология, эльфийское мышление, сам эйдос эльфийскости будет влиять на меня, запирая в своих границах, хочу я этого или нет. И пусть пока прошло не так уж много времени, но важное обстоятельство — невозможность вырваться — ускорит процесс трансформации.

Переменчивость уступит постоянству.

Я не знал, к каким последствиям это приведёт. Ни один демон, насколько мне было известно, не утруждал себя исследованиями в этой области. Мысль о том, чтобы оставаться в одном теле и никогда его не покидать, показалась бы моим сородичам абсурдной.

Материя была игрушкой духа, и никак иначе. Никто бы не желал всерьёз стать игрушкой. Они служили развлечением, не предметом для подражания.

Почему я вообще задумался об этом только сейчас? Всё из-за осколка света, который проявлял себя всё активнее. Он ограничивал меня, иными словами, покушался на мою свободу. А это одно из величайших преступлений, которые можно совершить против демонов.

Но что, если влиял на меня не только осколок? Что, если смертная клетка воздействовала на меня, как, быть может, Хайман воздействовал на Сазевула?

Тварь в боку шевелилась всё активнее. Я скрипнул зубами, обрывая нити, ползущие вглубь моей сущности, поморщился от боли. Снова взглянул в зеркало.

Моего отражения в нём не было.

Вот оно что.

Вот в чём крылась ошибка. Я проверил лишь себя, убедился, что на меня ничто не влияло, и успокоился.

Но что, если реальность меняли для другого? Что, если ловушку бытия подготовили на червя, привели сюда его, а я лишь припёрся следом? Притом полагая, что раз верёвки нет на моей шее, значит, поводка не существует вовсе.

Из зеркала на меня пялилась жуткого вида тварь, словно вырвавшаяся из ночного кошмара смертного.

От привкуса божественности во рту стало кисло.

Из шеи существа вырастали четыре головы: человеческая, львиная, орлиная и бычья. Их внимательные и бесстрастные взгляды сходились на мне.

Мешанина голов переходила в тело, составленное из свитков. Их пятнали кляксы нечитаемых символов. Посреди условной груди ангела — а это был, вне всяких сомнений, ангел — мигал гигантский глаз, сразу напомнивший о многочисленных глазах, усеивавших кольца, из которых состоял ангел Ольги.

Одна пара крыльев обнимала странное тело, вторая была расправлена, вылезая за пределы зеркала, словно существо парило.

Несколько секунд мы рассматривали друг друга. Затем я поднял руку, приготовившись разбить зеркало. Человеческий лик разлепил губы.

— ПАДШИЙ ЗАБЫТ, — прогрохотало в черепе, и присутствие божественного усилилось. В глазах потемнело, так сильно эта скотина давила своим присутствием, — ЕРЕСЬ ИСКОРЕНА. ЕЁ ОСТАТОК В ТЕБЕ.

— Собираешься мстить? — оскалился я, прекрасно осознавая, что открытого противостояния сейчас не потяну. Но до чего эта подстилка Иешуа бесила!

Боги омерзительны. А раскормленные, самодовольные боги, подмявшие под себя мир, омерзительны вдвойне.

— ПОСТУПОК ПРАВЕДНИКА ВЗЫВАЕТ К НАГРАДЕ. ЧУЖАК, ТЫ ПОСЛУЖИЛ ОТЦУ.

Всю свою жизнь я служил себе и только себе. Даже когда меня призывали, сковывая обязательствами, я всегда стремился найти брешь в оковах, чтобы разбить их и примерно наказать зарвавшегося демонолога. И уж тем более я не стал бы служить по своей воле богу, хотя, не скрою, порой мои интересы пересекались с интересами этого племени. Но и тогда речь не шла о повиновении; это были временные и шаткие союзы, основанные на необходимости.

Собственно, Эллеферия будет моим первым проектом воспитания бога под себя. С мертвецами работать намного проще, особенно если они чем-то обязаны тебе.

— Чужак? Что ты знаешь обо мне?

Синева радужки гигантского глаза вспыхнула ярким светом.

— ДА ВОПЛОТИТСЯ В ТЕБЕ ЕДИНСТВО НАЧАЛ, ВЕРНЫЙ ГЕРОЛЬД. НЕСИ ЗНАМЯ СЛАВЫ В ПЕРВЫХ РЯДАХ ЗАЩИТНИКОВ.

Казалось бы, ярче стать не могло — и всё же стало. Ослепительный свет отпечатал на сетчатке картину: ангел раскрывает крылья, что обнимали тело, и письмена заструились по свиткам, которые охватил огонь.

А в следующий миг по нитям, исходившим из паразита, побежала боль. Колени подкосились, и я навалился на раковину, с трудом избежав падения. Приступ длился недолго, но за это время я возненавидел божественных ублюдков с удвоенной силой.

Боль схлынула так же внезапно, как пришла. Пару мгновений я не шевелился, лишь тяжело дышал. Запоздало вспыхнула ярость, и я ударил чистой волей по зеркалу. По нему пробежала паутина трещин, и с тихим треском оно рассыпалось на сотню осколков.

Поздно — посланец Иешуа убрался в загадочные эмпиреи, как только достиг цели. А что это была за цель…

Я замер, прислушиваясь к себе. Самодовольная тварь, угнездившаяся во мне, не дёрнулась, когда я применил волю. Она проросла дальше, фактически заняв всю демоническую сущность. Тонкие нити пронизали меня насквозь, облепив даже душу Нани.

И тем не менее боль не приходила. Хуже того, свет не просто не обжигал — каким-то образом в нём чудилось пугающее родство.

— Так, — сказал я, наблюдая, как пространство, которому я не приказал закрепить изменения, медленно исцеляет свои шрамы, — очень интересно.

Неведомым образом крылатый выродок скрепил противоположности. Обычно этим занимались Ткачи.

Как удобно быть мыслью бога, которому принадлежит планета! Для тебя нет ничего невозможного.

Но если серьёзно, то напрашивался вывод: слияние провернули через эльфа. Он выступил посредником, мостом между божественным и демоническим. Следовательно, если я покину это тело…

Но вот покинуть его я никак не мог. И к тому же проросшие корни света вряд ли удастся извлечь без чудовищной боли.

И это в том случае, если в произошедшем не поучаствовала Изнанка. Но хоть я и носил на себе отпечаток, её союз с богом крайне сомнителен.

Я запрокинул голову и задумался.

Шелестели осколки зеркала, вставая на предназначенные им места.

Пожалуй, оно и к лучшему, что я сильно пострадал во время схватки в хранилище. Рано или поздно моя сущность восстановится до прежних размеров. Достаточно изолировать нарастающую суть от огненных щупалец. Когда время придёт, я попросту оторву от себя поражённый участок. Да, это варварство, но я уже проделал нечто похожее совсем недавно.

Это лучше, чем таскать в себе подарок Иешуа.

Потому что хуже, чем козни богов, могут быть только их подарки. За них всегда приходится платить, и цена, которую устанавливают боги, как правило, чрезмерна.

Есть и второй план, если не удастся сдержать рост паразита. Пристроить к делу Эллеферию, пропустить себя через неё и выжечь всё лишнее — вместе с огромным куском своей сущности. Это куда более болезненный и трудоёмкий процесс, чем в первом варианте, однако рабочий.

Я вымыл ладони, смочил растрепавшиеся волосы и пригладил их. Подмигнул отражению в полностью восстановившемся зеркале и волей осушил руки.

До чего приятно не чувствовать себя калекой!

Обманчивое впечатление.

Да, теперь осколок мысли не препятствовал мне, но это не означало, что я вернулся на пик возможностей или хотя бы обладал теми же силами, какими обладал, когда овладел эльфом.

Мысленно я поставил себе отметку: поискать пути окончательного убийства Иешуа.

Интриги его рабов меня изрядно достали.

Верный герольд, как же! Я покажу ему верных герольдов.

Существование богов вроде Иешуа злило до невообразимости. А уж то, что его мысли то и дело вмешиваются в мои дела, хуже того — в мои условные внутренности…. Невыносимо!

На выходе из ванной я столкнулся с Петром. Выглядел он встревоженным и косился в сторону раковины, хоть и старался этого не показывать. Но скрытность и Белавин-младший были водой и маслом — не слипались.

— Что-то случилось? Я слышал шум, будто стекло разбилось.

— Где же веник и совок? И, самое главное, где твой передник? А то ты, похоже, успел устроиться сюда горничной.

Пётр сконфуженно почесал затылок и пробурчал:

— Да я что… я ничего. Мало ли какая помощь была нужна…

Я постучал его по груди, намекая отодвинуться. Окончательно сбитый с толку, дворянин посторонился и дал пройти.

Итак, что мы имеем? Я был заражён остатком ангела. Затем другой ангел подстроил реальность так, что я остался один, и подстегнул опухоль, отчего та расползлась по всему телу. Поражённая сущность больше не испытывала боли, но я, конечно, не был настолько наивен, чтобы верить в подарки без подвоха.

Хорошо хоть волю теперь ничего не ограничивало. Ну, кроме моей собственной временной слабости из-за потери большей части себя.

Осталось разработать план действий на ближайшее время. И первым делом я захотел выбраться в город. Конкретнее — отыскать бар, указанный в записке Финголфина. Не для встречи с агентом. Пока не для встречи.

Я не собирался заходить туда. Хватит и того, что отмечу его на будущее.

В любом случае нужно разведать Манхэттен. Прочувствовать его душу, нащупать пульс. Бар — направление не хуже прочих.

На всякий случай я тщательно проверил реальность вокруг себя в поисках свидетельств того, что мной могли манипулировать. Но нет, ничего, кроме остаточной божественной вони. Её одной, впрочем, с лихвой хватало, чтобы убраться отсюда подальше, пока бытие не рассеет это гнилостное излучение.

Хотел ли я влезать в разборки между Пеленой и Триумвиратом? Пока что чёткого ответа на это у меня не было.

Найду бар и прогуляюсь в округе. Может, наткнусь на лёгкие деньги.

Тётушка, судя по квартирке, не бедствовала, но выпрашивать у неё довольствие я не собирался. Это было бы слишком скучно.

И не менее скучно было бы проигнорировать записку папаши.

Хотя Ардовен знал — или очень хорошо догадывался — о том, что мы здесь не просто так. Из чего вытекал очень разумный, очень правильный вывод: держаться подальше от политики и наслаждаться жизнью…

Я скрипнул зубами. Ограничения, всюду ограничения! Всюду эта липкая, боязливая осторожность! Не сказать того, не сделать этого, не соваться туда — и будешь цел, проживёшь ещё один день… Трусливая логика смертных, которая предполагает минимизацию рисков, потихоньку впитывалась в меня.

Будь я на пике своих сил, имей я возможность покидать тело, я бы никогда не задумался об этом. Ни один демон не позволит покушения на свои свободы; они — часть нашего стиля жизни. Мы чересчур привыкли потакать прихотям.

В этом мы походили на богов.

Нельзя пойти наперекор принципам, которым следовал тысячи лет, и при этом не предать себя. Да и не только в принципах дело. Эфирий — это изменчивость, это всеобъемлющая свобода субъективности, чистый потенциал.

Поиск новых впечатлений, новых переживаний — это одно. Отказ от них ради шанса сберечь шкурку — совсем другое. Я мог бы солгать себе, сказав, что изучаю умеренность, но такая ложь привела бы к стагнации. Это уничтожило бы меня как порождение Эфирия.

Исследование пути смертных не означало уподобления им.

Посему я помахал на прощание сестре (та бросила попытки пробудить в Фаниэль сознание и просто следила, чтобы тётушка не учудила чего-то опасного для себя и окружающих), кивнул остальным и был таков.

Без присмотра меня не оставили. В последний момент в кабину лифта залетела Дженни, пропищала ругательство (её чуть не защемило створками) и уселась мне на плечо.

— А ты тут зачем?

— Кто-то должен за тобой присмотреть! — громче, чем следовало, ответила она и прислонилась спиной к моей щеке. От неё исходил жар.

Тут и дурак догадался бы, что она успела посетить кухню тётушки и развести в воде сахара.

По крайней мере, пикси не стала раздеваться. Это внушало надежду на то, что выпить она успела немного.

— Куда идём? — с пьяным энтузиазмом поинтересовалась фея и задрыгала ногами.

Её пятки отбивали по мне весёлый, но совершенно беспорядочный мотивчик.

— Поверить не могу, что Лютиэна послала тебя. Ты и себя контролировать не в состоянии.

— Что значит не в состоянии?! — оскорбилась фея и мгновенно встала на ноги, — Смотри и учись.

Она зашагала вперёд по моему плечу, и получалось у неё не так плохо. По крайней мере, её не мотало из стороны в сторону все три шага, которые она успела сделать, прежде чем плечо кончилось и она смело поставила ногу на пустоту.

Потеряв равновесие, Дженни свалилась. Про крылья она, похоже, позабыла совсем.

Я перехватил её у пояса. Прикинул, не лучше ли ей посидеть в кармане, однако сжалился и вернул на исходную позицию.

— Ты мой спаситель, хозяин, — промурчала пикси в ухо. Приникла к нему и потёрлась, как кошка.

Наверное, я недооценил количество употреблённого сахара.

Перед выходом на улицу я надел кольцо перевоплощения. Незачем будоражить местных и облегчать жизнь слежке из Триумвирата.

Уже ступив на тротуар, я сообразил, что не знаю, где находится «Под знаком незаконнорождённых». Инструкции отца опустили местоположение. Я выцепил человека из толпы и расспросил.

Странное дело, но терт не очень-то смахивал на бесправного раба. Мужчина улыбался и с готовностью отвечал на вопросы, ни капли не озаботившись тем, что я нагло присвоил его себе.

Сначала я списал это на привитую готовность подчиняться любому, кто выкажет уверенность в том, что ему обязаны служить. Тертов ведь наверняка дрессировали.

Но тогда он испытывал бы униженную покорность, может быть, злился про себя — и питал бы тем самым меня. Его же наполняло рыхлое, противное благодушие.

Потом я заметил лихорадочный блеск его глаз, мелкую дрожь пальцев, бусинки пота на верхней губе — и понял, что терт явно что-то принял. Что-то такое, что привило ему неестественное дружелюбие.

Каждый убивает себя как хочет. Я, к примеру, собирался встретиться со шпионом Пелены, а их тут, судя по всему, зачищали без лишний сомнений.

Это не прибавляло мне благоразумия в том смысле, который подразумевали смертные.

Разговору мешала Дженни — она вставляла в разговор комментарии разной степени пошлости, и я периодически накрывал её ладонью, чтобы не угомонить.

Под конец разговора воздух наполнил низкий гул.

Я поднял голову и увидел, что небо расчертила белая полоса, тянувшаяся к яркому огоньку.

Что-то вроде падающей звезды, но эта звезда не падала — напротив, упрямо ползла вверх, устремляясь в синеву.

— А это ещё что?

— Ракета, — пожал плечами терт, — груз доставляет. Они часто летают.

— Какой груз? Куда?

Мужчина честно задумался, но, по видимости, его эти вопросы никогда не интересовали. Выдать внятного ответа он так и не смог.

Зато, следуя его подсказкам, я отыскал бар в два счёта. Не так уж далеко он располагался от дома тётушки. Новый слой алиби на будущее: я просто забрался в первое попавшееся заведение, никаких тайных встреч!

Не то чтобы я рассчитывал, что шпики Триумвирата на это купятся.

Хвоста за мной не было. Я честно попетлял по улочкам, проверяя это, после чего занял скамейку в парке напротив заведения.

Солнце потихоньку клонилось к закату. В кроне дерева, под которым расположилась скамейка, чирикала пичужка.

— Что мы тут забыли? — недовольно нахмурилась пикси, когда заскучала.

— Что ты забыла тут без инсигнии? — поправил я её.

Многие Ат’Эде разгуливали по городу без жёлтой звезды, но терты всё равно уступали им дорогу, получая в ответ порцию высокомерного презрения. Похоже, инсигния предназначалась в первую очередь для тех, кого внешне могли спутать с человеком. А персонал терминала вынужден был нацепить их как часть униформы.

Или же Ат’Эде держали при себе документы, которые могли подтвердить их принадлежность к сектам.

Или же знали, как избегать проверок.

Из наблюдения за городской жизнью я вынес несколько любопытных фактов.

Во-первых, многие люди употребляли какую-то дрянь, которая подпитывала в них искусственное счастье.

Во-вторых, Ат’Эде не разделяли этого увлечения тертов.

Вряд ли те же гоблины по своей воле отказались бы от дурмана, но ни один зеленокожий уродец, попавшийся мне, не был одурманен.

Из всех козней эльфов эта показалась мне самой оригинальной. Подсадить человечество на наркотики, чтобы управлять им! Мундосовским консерваторам никогда не хватило бы смелости на подобное.

Да и эльфы за Пеленой такие методы, похоже, осуждали. Весьма лицемерно с их стороны, если вспомнить, что они потирали ладони, ожидая вымирания людей, и готовы были поспособствовать в нём.

Жаль, что в этом вопросе придётся занять сторону Пелены. Эмоции наркоманов, как и эмоции пьяниц, вызывали у меня отвращение.

За рассуждениями я совсем перестал следить за окрестностями. Опомнился лишь тогда, когда на меня упала тень. Я поднял голову и едва не подскочил от неожиданности.

Надо мной нависал мужчина. За ним стояли две туманные фигуры, объятые тусклым золотистым пламенем. У них не было глаз, и они смотрели прямо на меня.

Мы разглядывали друг друга, пока мужчина не нарушил молчание:

— Не возражаешь, если я присяду?

— Возражаю. Но что-то мне подсказывает, что это ничего не изменит.

Он коротко усмехнулся — словно раскололся камень — и устроился рядом со мной, на расстоянии вытянутой руки. Туманные фигуры переместились, вновь встав у него за плечами. Одна из них вытянула подобие руки, коснулась его затылка. Он вздрогнул и суетливо провёл по кучерявым волосам.

Крючковатый, облупленный нос; смуглая кожа и седая щетина; морщины, ущельями рассекавшие щёки и собравшиеся в уголках губ; волевой подбородок и затравленное выражение на лице.

Меня всегда приводила в изумление способность людей выглядеть побитыми жизнью всего-то в сорок-пятьдесят лет.

— Даже не знаю, с чего начать, — признался он.

— Можно представиться.

— Да. Да, верно. Я Евсей.

Наверное, сейчас не лучший момент, чтобы разбрасываться эльфийскими именами.

— Родион.

По фигурам за спиной Евсея пробежала рябь. Они распознали ложь.

Ещё бы. Это ведь были боги.

Древние, слабые и позабытые, практически не менявшие мир вокруг себя. Практически не источавшие характерного для их племени запаха.

Но всё же боги.

Интересно, сумею ли я с ними расправиться сейчас? С одним — может быть, даже в текущем состоянии. Однако их было двое, и они черпали уверенность друг в друге. Между ними существовала связь.

По какой-то причине ко мне так и липла эта напасть. Может быть, паразит привлекал их? Они чуяли родную энергию или, напротив, конкурента?

От них не веяло угрозой. Я расслабился и перевёл взгляд на мужчину.

— Веришь ли ты в богов, Родион? — спросил Евсей. Задумался на мгновение и перефразировал, — Веришь ли ты в то, что боги снисходят до наших молитв?

Туманные фигуры подступили ближе. Исходившее от них сияние на секунду усилилось.

— Честно говоря, предпочёл бы не верить. И не связываться. Неизвестно, какую цену они запросят в обмен на свои услуги.

Необоснованно высокую, я знал это из личного опыта. Но едва ли Евсей согласится принять такой ответ. Он, судя его спутникам, по уши замарался в божественной дряни.

Меня куда сильнее интересовало, подстроили ли эту встречу или предугадали. Если первое — я готов был наброситься на них. Меня изрядно достало, что уже второй раз боги нагло влезают в моё личное пространство.

Если второе, то это, по крайней мере, интриговало. Зачем бы им, ослабшим, истончившимся, заниматься пророчествами, лишь бы угодить этому парню?

Ответ прост: они надеялись восстановить за его счёт силы. Чем беспомощнее бог, тем больше внимания он старается привлекать к себе. Эти пока были живы, однако мало чем отличались от Эллеферии.

— А что, если иного выхода нет? Если потратил большую часть жизни, но ничего не добился? Если позвал — и почувствовал, что на зов ответили. Разве хуже не иметь шанса вовсе?

— Не сказал бы, что у меня загруженное расписание, но неохота тратить несколько часов на разговоры с городскими сумасшедшими.

Я поднялся на ноги, и Евсей вскочил следом. Протянул ладонь, словно желал опустить меня обратно. Я посмотрел на его руку, прикидывая, не сломать ли её; видимо, мужчина что-то прочёл в моём взгляде, раз отдёрнул её.

Одна из туманных фигур прижалась к его щеке.

— Я предлагаю заработать. Ты получишь деньги, много денег, если подсобишь мне.

— С чего ты взял, что меня интересуют деньги?

Вопрос поставил его в тупик. Он вскинул брови, моргнул, скрывая неуверенность.

— Они интересуют всех. И я… просто знаю, что тоже их хочешь. Такое вот смутная, не основанная ни на чём уверенность. Можешь назвать её интуицией или догадкой сумасшедшего.

А Евсей, похоже, и не подозревает, что его ведут. Странные призраки не являлись к нему вживую, однако нашёптывали подсказки — или приказы, или указания — и следили, чтобы он не сбился с курса. Как овца, которую подгоняет обученный пёс.

Предположим, что я действительно подумывал о том, чтобы разжиться средствами. Означало ли это, что я согласен поработать на богов — сразу после того, как ангел самого могущественного из них что-то сделал с моей сущностью?

Я прислушался к себе и убедился в том, что мою волю они не прогнули. Будь иначе, почувствуй я манипуляцию, набросился бы на них и порвал бы, невзирая на откат.

Очень уж утомили игры втёмную.

Отказаться же от выгодного краткосрочного союза было куда сложнее.

От союза — и от выражения лица мужчины, когда тот поймёт, что его использовали те, кого он призвал.

— Допустим, я тебя выслушаю, — кивнул я и вновь развалился на скамейке.

История Евсея мало чем выделялась среди сонма похожих историй смертных. Родился он на юге Балканского полуострова (я не уточнял, где это) в многодетной семье, проживавшей на территории маленького государства. В государстве между собой боролись голод, преступность и миротворческие силы ближайших стран, грабивших то, что не успели разворовать многочисленные правительства этой дикой земли.

К десяти годам Евсей потерял трёх братьев, к четырнадцати — ещё двух, единственную сестру и отца. К девятнадцати они остались втроём: Евсей, его мать и младший брат, Орест. Мысля рационально, этот расклад можно было счесть удачей, так как родители Евсея и Ореста из кожи вон лезли, чтобы накопить хоть какие-то деньги для побега к сытым соседям. На гигантскую семью их бы не хватило. На маленькую, впрочем, тоже, но шансы значительно возрастали.

Само собой, Евсей и Орест не чурались любой работы, которая принесла бы им деньги. Означало это, что они проворачивали такие дела и участвовали в таких схемах, от которых жителя стабильного государства вывернуло бы наизнанку. Мало-помалу сумма росла, а с ней росли и перспективы. Иногда, собравшись все вместе, они мечтали, как уедут далеко-далеко, купят рыболовное судно и начнут маленькое семейное дело.

Пока Орест не сунулся туда, куда соваться не следовало. Нет, не так: пока он не попался, чудом переведя стрелки на брата.

Узнал об этом Евсей, когда его подстерегли неизвестные. А узнав и уйдя от погони — рванул к матери, чтобы увести её из-под удара.

Мне эта подробность показалась сомнительной, особенно когда я узнал, что заработанные деньги братья хранили именно у неё вместе со сбережениями отца. Может быть, Евсеем двигала совсем не любовь к родителю. Но человеческий разум любит обелять мотивы своих поступков, а копаться в чужом грязном белье я не собирался.

И без того становилось скучновато. Дженни даже захрапела на моём плече, сморённая сахаром и неторопливым повествованием.

Когда Евсей добрался до дома, то обнаружил, что тайник разграблен, а мать убита. Притом убита возле тайника, словно бы загораживала его собой, и следов борьбы в комнате не обнаружилось.

Это ещё не говорило в пользу того, что накопления украл Орест. А вот то, что он в спешке покинул страну, соря деньгами направо и налево, чтобы раздобыть фальшивые документы, было куда подозрительнее. Об этом Евсей узнал по своим каналам.

Следующие десятилетия он посвятил тому, чтобы выбраться из догорающей страны и выследить Ореста. Однажды у него даже получилось нагнать его — встреча окончилась потерей пальца для брата и дыркой в лёгком для Евсея.

Валяясь в медикаментозном бреду, он впервые услышал голоса, которые звали его. Они пообещали ему поддержку, ибо их восхитила его целеустремлённость, его жажда мести, пылавшая в нём не меньше, чем начавшееся заражение крови.

Евсей выздоровел, но о голосах не забыл. Многие списали бы их на бред, но он вырос в стране, где раньше поклонялись целому пантеону богов, порой бесцеремонно влезавших в жизнь смертных. Более того, сам он был суеверен — последствие участия в войне всех против всех. На войне атеизм или даже скептицизм долго не живёт; до первой пули, остановленной иконой, до первого удара клинка, который пришёлся на счастливый амулет.

Шёпот во снах привёл его в Америку, по прериям которой он блуждал не один год. А когда остановился в Манхэттене, то поиски его закончились. Орест обосновался здесь, в вольном городе Триумвирата, обзавёлся легальным бизнесом — парой рыболовных шхун — и его нелегальным близнецом.

Под ним ходили лощёные парни, ещё вчера грабившие других тертов. Орест нашёл покровителя среди эльфов, ведь без Маат’Лаэде открыть в Манхэттене своё дело было нельзя. Вряд ли этот контроль проистекал из потребности в деньгах, скорее, эльфам просто нравилось чувствовать себя хозяевами. Напоминание о том, что они главные, грело им душу.

Вот здесь и возникла трудность. Евсей был не в том возрасте, чтобы в одиночку штурмовать логово преступников (разве для этого существует подходящий возраст?). Он прорабатывал и отбрасывал один план за другим, пока не осознал, что его усилия тщетны.

Тогда Евсей отбросил рациональное мышление и взмолился небесам. Взмолился страстно и отчаянно, вспоминая слова, которым его учила прабабка.

И голоса ответили на зов.

На этом моменте мужчина замялся. Я прекрасно понимал, что голодные боги склонны приходить к тем, кто жаждет их помощи; и что они непременно попросят больше, чем просящие готовы отдать. Меня не интересовали подробности сделки, которую Евсей заключил с теми, кого не мог увидеть.

Но именно они поведали ему, где искать соратника.

Всё верно, им был я.

История не особенно впечатляла. С другой стороны, мне захотелось узнать, чем она закончится. Что заберут боги у отчаявшегося старика, который положил жизнь на то, чтобы убить единственного оставшегося родственника?

Ах да, и деньги. Деньги играли важную роль.

Мало что сравнится с чувством, что помогаешь восстанавливать вселенскую справедливость и неплохо на том зарабатываешь.

И к тому же предстоящее никак не относилось к политике, а Ардовен предостерегал лишь от неё.

Эффектнее появления на местной светской сцене и не придумать.

Я хлопнул себя по коленям и сказал:

— Надеюсь, логово твоего братца рядом. Не хочу гулять по улицам ночью.

От хлопка Дженни проснулась, потёрла веки и недоумевающе уставилась на Евсея. Наверное, подумала, что он ей приснился.

Евсей вскинул брови:

— Вот так сходу? Никакого планирования?

— Не потребуется, — отмахнулся я, — У меня припасён отличный козырь в рукаве.

На это пикси покрутила пальцем у виска, но промолчала.

Станут ли сопротивляться громилы, если я пойду к ним в облике эльфа? Сомнительно. Скорее, забьются по углам и будут дрожать от страха, пока я убиваю их главаря.

В способностях Триумвирата к дрессировке я не сомневался.

Мужчину охватила неуверенность, даже страх; похоже, он всерьёз задумался, не ошиблись ли его хранители, познакомив со мной. Но нет, он по-собачьи встряхнулся, сбрасывая колебания. Вот так и вписываешься с безумные авантюры, слушая голоса.

— Ты хоть примерно представляешь размеры Манхэттена? Поедем на такси.

Мне повезло: у таксиста оказалась при себе карта Манхэттена. Пока мы ехали к цели, я изучал её, открыв для себя много нового.

Оказалось, что город огромен. Вытянутый остров, составлявший его центральную часть, официально звался Йорком, а неофициально — Эльфятником, потому что здесь, среди небоскрёбных чащоб, предпочитали селиться Маат’Лаэде. Фаниэль жила на южной окраине Йорка, а Орест обосновал свою базу юго-восточнее — на севере Брулина, в злачной дыре под названием Бронсвилл.

Бронсвилл был той ещё помойкой. Здесь селились терты из тех, кто не мог позволить себе лучшей доли, а также те, кому вредило лишнее внимание, — даже при наличии покровителя.

Здесь было грязно и уныло. Скучные бетонные муравейники, кучи мусора на тротуарах, ржавые остовы брошенных и сожженных автомобилей навевали тошнотворную атмосферу. Немногочисленные прохожие старались казаться незаметными, и порой у них получалось — по улицам словно тени ходили.

— Вот мы и пришли. Что дальше? — спросил Евсей, когда мы остановились возле трёхэтажного дома со следами копоти на стенах. Я послал Дженни на разведку, и она вернулась, доложив, что ловушек у дома не расставлено.

Путь нам преграждала стена, но я перемахнул через неё без особых усилий. Евсею же пришлось постараться. Спрыгнув, он закряхтел — явно дало в колени.

Его раздражение было моим слабым утешением.

— Если твой план заключался в том, чтобы нарваться на охрану и сдохнуть… — начал он, но я вскинул руку, затыкая его.

К нам направлялся толстый, обрюзгший мужик, на ходу вскидывая двуствольное ружьё. Казалось, он никак не мог выбрать, в кого выпалить первым.

Я помог ему, стянув с пальца кольцо перевоплощения.

Эффект оказался потрясающим. Толстяк резко остановился, словно наткнулся на невидимую стену. Чтобы показать ему, что это не фокус, я подёргал за кончик уха, и он отбросил оружие, словно то превратилось в змею.

Евсей же, приглушённо выругавшись, потянулся за пазуху — вероятно, к припрятанному ножу. Его моя трансформация тоже впечатлила — и изрядно напугала.

— Я-я-я… Вы не думайте, господин… вы, это… я не… Я думал, тут лазают всякие, а вы…

Я приблизился к толстяку — он сделал пару шагов назад, затем бухнулся на колени.

Напомню, что Маат’Лаэде здесь обладали правом убить за косой взгляд в их сторону. А этот придурок направил на меня ружьё.

Вполне логично, что он обмочился от ужаса. Я остановился возле него, впитывая эмоции. Челюсть у недоумка задрожала, глаза наполнились слезами. Я улыбнулся ему и пнул его в живот.

Заскулив, охранник повалился навзничь. Для острастки я наступил ему на ухо, упиваясь тем, что светлый паразит больше не противится моим развлечениям.

Сзади кашлянули, и я обернулся к Евсею, по-прежнему удерживая ступню на голове толстяка. Туманные фигуры в восторги от моих действий не остались: золотистое сияние, исходившее от них, стало ярче.

Они испытывали… нетерпение.

Но должно же быть в этом приключении что-то для меня? Деньги я не считал. Это сугубо материальные игрушки.

Толстяк, к слову, остался жив. Я ведь милостивый демон.

Внутри дом был куда ухоженнее, чем снаружи. Ни облезших обоев, ни щербатых каменных лестниц — приличная обитель приличных дельцов. Его обитатели то и дело высовывались поглазеть на нарушителей, но моей обаятельной улыбки и остроконечных ушей было достаточно, чтобы они резво находили дела поважнее.

Орест встретил нас менее дружелюбно — выстрелом из пистолета. Я едва успел перехватить пулю волей. Осуждающе покачал головой, заходя в кабинет бывшего беженца, который умудрился слепить американскую мечту на костях своей семьи.

Когда Орест разглядел, в кого стрелял, то посерел от страха. Когда увидел брата — колени его подогнулись, и он плюхнулся в кресло.

В кабинете стоял интимный полумрак, лишь горела одинокая лампа на большом письменном столе. В стену был вмонтирован сейф. Я отметил его на будущее.

Дальнейшую свою роль я представлял слабо, но на всякий случай сковал волей Ореста, чтобы Евсей без проблем мог его помучить, если ему вздумается начать с этого.

Орест перевёл взгляд на меня.

— Почему… кто ты… что я сделал?.. У меня связи, позвоните… — с трудом шевеля языком, прохрипел он.

Я передёрнул плечами. Мне было плевать и на него, и на его брата. Если кто и мог подарить любопытное зрелище, это были туманные фигуры, одна из которых направилась к Оресту. Вторая приникла к замершему Евсею.

Помолчав, Евсей произнёс:

— Не знаю, что сказать. Я обвинил тебя в прошлую встречу. Обвинить ещё раз? Зачем?

Он вдруг постарел на десяток лет.

— Я думал, что обрадуюсь, когда увижу, как ты корчишься передо мной, беззащитный. Но…

Обнявшая Евсея фигура коснулась его глаз, и он замер на полуслове.

Та же, что встала у Ореста, затрепетала, как огонь свечи на ветру.

Мгла, составляющая её, начала густеть, а золотая аура съёжилась, формируя человекоподобный образ. У неё появилось лицо — маска из золота.

Орест завизжал. Теперь он тоже увидел бога — точнее, богиню.

Вряд ли он был готов к этому. Его и появление эльфа подкосило, что уж говорить о внезапно материализующихся жутких девушках.

Дженни отреагировала с неожиданной для неё смекалкой: сиганула за дверь и исчезла в коридоре.

— Вопрос мой первый: правда ль, что ты мать убил? — спросила богиня.

Орест поднял четырёхпалую ладонь, словно желая заслониться от света, который она источала. Свет сминал его волю. Яростно сопротивляясь и рыдая от усилий, Орест вымолвил:

— Да, правда. Я убил.

Богиня дотронулась до его груди.

— Теперь сказать должен, как убил её.

— Скажу. Своей рукою в горло меч вонзил.

Туманная ладонь погрузилась в его грудь.

— Кто так велел? Кто дал тебе совет такой?

На губах Ореста появилась кровавая пена.

— Я… сам…

— Приговор тебе вынесла я, Эриния. Умри и смертью своей исполни месть.

Орест выгнулся, затрясся в кресле, и с губ его сорвался протяжный стон. Несколько долгих, бесконечно долгих секунд он корчился от боли, щедро расплёскивая её, а я впитывал её.

Когда он умер, Эвменида извлекла ладонь из его груди. Теперь она мало чем отличалась от обычной женщины, если не считать исходившего от неё сияния.

Кормить богов можно по-разному.

Евсей плакал, и слёзы капали на тогу второй богини, нежно обнимавшей его. Она поглощала его горькое облегчение, и грусть, и какую-то странную, светлую безнадёжность. Странное дело — на мгновение показалось, что и я способен её выпить.

Прерывисто вздохнув в последний раз, Евсей обмяк в её объятиях.

— Милосердие свершено, и порукой тому я, Эвменида, — прошептала она и осторожно положила труп.

К ней подошла Эриния, встала рядом.

Обе богини, в которых бурлила украденная энергия, посмотрели на меня. Кабинет сразу превратился в ужасно неуютное местечко.

Воздух пал смертью и табаком. Почему табаком? В пепельнице на письменном столе тлела недокуренная сигара. Касательно же смерти, думаю, пояснений не требуется.

Пора произвести переоценку своих возможностей. Смогу ли я расправиться с двумя сущностями, только что получившими силы от жертвоприношения?

Разумеется. Конечно. Определённо. Не зря же я великий Малдерит.

Но что мешает сперва попробовать дипломатию — кроме моей к ней нелюбви?

— Перед тем как мы начнём громить здесь всё, напомню, что я вам не поклоняюсь, никаких сделок с вами не заключал и, пожалуй, ничего против вас конкретно не имею. Я собираюсь забрать то, что положено мне по уговору. Не больше и не меньше.

Богини переглянулись, и забравшая жизнь Евсея изящно тряхнула плечом. Мановением ладони создала вокруг себя золотистую тогу и приблизилась ко мне. И хоть от неё не исходило ощущения угрозы, в отличие от её сестрички, прикончившей Ореста, я насторожился. Ткань реальности натянулась, почувствовав волю.

Я был готов ударить в любой миг.

Подошедшая Эвменида, должно быть, догадалась по состоянию бытия, что её ждёт, если она атакует. Богиня усмехнулась — золотая маска оставляла открытыми губы и подбородок. В карих глазах светилось самодовольство.

— Ты помог свершиться милосердию, неправильный эльф. Облегчив сердце человека, ты послужил мне. Наградой тебе станет совет. Ищи памяти книгу. В ней найдёшь ты знания, что тяжелее целого мира.

Естественно, я не был так глуп, чтобы просить подробностей или расшифровки. Большая часть предсказаний или напутствий мистична по определению, без этого условия они не могут появиться на свет. Если же предсказатель объясняет их, они либо теряют свою силу, либо оборачиваются чем-то совершенно неконтролируемым и ужасным.

Во-вторых, любопытство имеет цену. Может быть, конкретно это указание может быть объяснено, но с меня наверняка потребуют плату. И судя по тому, как действуют девчушки, они не стесняются забирать самое дорогое, что принадлежит разумному — его жизнь.

К тому же они были всего лишь провинциальными богинями, которых их же народ предал забвению. Если бы не прабабка Евсея, они бы, может, ещё десятилетиями скитались по планете, одинокие, голодные и рассвирепевшие из-за отсутствия паствы.

Поэтому я просто кивнул. Не благодарить же Эвмениду? Ещё чего.

— Будет ли подарок от тебя? — спросил я Эринию. Та расхохоталась.

— Нет. Не по нраву ты мне. Что-то знакомое зреет в тебе, но всё же совсем ты другой. Мы исправим ошибку, которой являешься ты.

Я перевёл взгляд на Эвмениду.

— Мы?

Она развела руками.

— Кем я стану, если не поддержу плоть от плоти своей?

Она безбожно (нет, как раз таки вполне божественно) врала. Никакой плотью в их случае и не пахло, один сплошной дух, для удобства принимавший удобную форму. Я мог допустить, что они были половинками цельной сущности, но…

Волна света вырвалась из-под пальцев Эвмениды и едва не вшибла меня с ног. Я успел отвести её, однако для полноценного ответа не хватило времени. В бой вступила Эриния — стена рядом со мной вспучилась, лопнула каменным крошевом.

Вспышка, волна жара.

Внутри меня встрепенулась сеть, проросшая из осколка ангела.

Я зацепился за тлевший кончик сигары, извлёк эссенцию огня — жалкую крупицу, затесавшуюся туда — и раздул волей. Пришла знакомая боль, однако на неё времени не оставалось.

В руке Эриния появился длинный и тонкий хлыст, сотканный из золотистого света. Она взмахнула им, и я метнул в неё всполохи пламени, вынуждая закрыться. Попутно попытался перехватить реальность под ногами Эвмениды — сотворить расщелину или растопить камень, чтобы запереть в нём богиню.

Увы, она контролировала окружение и, хуже того, бросилась в ответную атаку. Несмотря на относительное дружелюбие ранее, дралась она так же грязно и самозабвенно, как и её сестра.

Пришлось зажмуриться, чтобы не упустить пространство вокруг себя. Зрительная картинка с её мельтешением изрядно сбивала концентрацию — вот только теперь я не видел богинь. Истинное же зрение показывало мешанину энергий, бурлящие фонтаны силы, что перемалывали и перекраивали бытие. Я с трудом различал в этом хаосе два активных пульсара, которые набросились на меня: кусали быстрыми атаками и скрывались за буйством стихий.

Слух помогал куда лучше. Я ориентировался на него, избегая физических выпадов. К сожалению, и у него были свои недостатки. Например, он совершенно не учитывал ни стен, ни мебели.

Нет, если правильно натренироваться, то и они не станут помехой — можно улавливать отражающиеся звуковые волны и всё такое… Но я действовал на эльфийских инстинктах, а доставшееся мне тело было телом не воина, но затворника-чернокнижника.

В общем-то, удивительно, что меня ещё не располовинили.

Над ухом прожужжал злой воздушный поток, практически срезав его кончик. Влага в организме забурлила, лёгкие сжало жесткой хваткой — паскудные богини пытались высушить меня. Я выбросил щупальца их стремлений из себя, сотворил из воздуха острый диск и метнул в шею Эринии. Та с издевательской лёгкостью перехватила его — мы боролись за обладанием им несколько томительных секунд. А потом подкравшаяся Эвменида пнула меня в живот, и я отлетел к двери, снёс её и вывалился на лестницу.

Паразит ощутимо нагрелся, разгоняя своё тепло по моей сути.

От боли я распахнул глаза. А ведь страдания доносились лишь от моей сущности, все проблемы оболочки я тут же передавал Нани! Представляю, каково ему сейчас.

На губах стало мокро от крови, в животе что-то мерзко квакало. Я мельком оценил повреждения — пока не смертельны. Даже кости не сломаны.

Из кабинета выступила Эриния, и стенки лестничного проёма стали сдвигаться, грозя раздавить меня. Кое-как я отпихнул их и покатился вниз, даже не пытаясь подняться — это дало бы время богиням добить меня.

К счастью, внизу околачивалась парочка полудурков, которым не хватило ума сбежать, когда началась схватка. Я схватил за горло одного, врезал лбом ему в нос. Бандит заскулил от ужаса, и его распахнутое, растерянное сознание подарило себя мне.

Стало попроще. Я отбросил труп и занялся вторым идиотом, но его оставил в живых — сломал обе руки, так, что показались желтоватые, в пятнах крови кости.

Перестарался — смертный грохнулся в обморок, лишив меня сладких эмоций. В раздражении я пнул его в висок, и голова бандита повернулась под неестественным углом.

До чего бесполезные твари всё-таки эти люди! Ни один Ат’Эде не расклеился бы после такой мелочи.

Весь этаж затопило ревущее пламя, обращая в пепел столы и кресла, картины и неведомо как затесавшееся сюда дряхлое фортепьяно… Кто-то из здешних недоумков любил поиграть, или Орест притащил его сюда статуса ради?

Плевать.

Ноги тронуло холодом. Отражая огонь, я чуть не пропустил вторую, тайную часть атаки. По щиколоткам ползла вода, плотная, как слизь. Брюки от неё мгновенно окаменели.

Я оттолкнул воду от себя, обратил её в ледяные веретена и послал наверх. С треском проломив потолок, стрелы устремились к богиням — связь с водой пропала, едва она скрылась из виду.

Очень подло со стороны богинь нападать вдвоём, да ещё после кормёжки! Я бы ни за что до такого не опустился.

Я бы ударил в спину, не объявляя, что собираюсь убить.

Сердце колотилось в груди загнанным зайцем. Всегда думал, что самоирония — привилегия, доступная только победителям. Получается, я побеждал?

Каменное крошево и пепел поднялись в воздух, устремились ко мне, норовя проникнуть в лёгких и разорвать их изнутри. Я отбил их натиск, едва не рухнув от усилия. Демоническая суть вопила от напряжения. Кое-где в ней наметились первые прорехи.

Свет, которым лучился ангельский червь, начал зашивать их, и от этого нелепого симбиоза меня затрясло.

Нет уж, я не уступлю! Не позволю развоплотить себя каким-то заштатным курицам! И пусть от них несло древностью, я был уверен, что всё же постарше обеих вместе взятых.

Живых людей поблизости больше не наблюдалось. А жаль, их… участие пригодилось бы.

Сквозь дыру в потолке спустились Эриния и Эвменида — изящно спланировали вниз. Им сражение тоже далось не без труда: они потеряли в форме, края их фигур обратились в туман.

— Тупицы! Ради чего всё это? Мы могли бы разойтись миром.

Не то чтобы я всерьёз ждал ответа. Поведение богов зачастую лежало за гранью логики и осмысленности поступков — точно так же, как их тела лежали за пределами материального мира. Боги, особенно старые, обожали заглядывать так далеко, что прекращали видеть, что творится под их носом. А когда обращали внимание на ближние пределы, реакция их зачастую была далека от адекватной.

И да, сейчас совершенно не то время, чтобы задавать неудобные вопросы. К примеру, напали бы два демона на ослабшего бога, если бы представилась такая возможность.

Скорее всего, мы бы передрались между собой за право добить его.

Богини, похоже, решили поберечь силы и перестали разбрызгивать вокруг себя флуктуации реальности. Вместо этого они сосредоточились на ментальном — в мой разум будто из корабельной пушки выстрелили. Раз, другой, третий — эти шлюхи разбивали мне сознание с безжалостностью кузнечного молота.

Я перехватил очередной выпад, подправил кое-что в векторе, и Эриния, на которую обрушился отражённый удар, схватилась за голову.

Наглое враньё! Сознание у богов вовсе не там. Если у неё остались силы на притворство, значит, дела мои и впрямь хуже некуда.

Больше они не оставляли мне шанса отзеркалить атаку. Вместо залихватских, мощных ударов они совершали быстрые, колкие набеги, потихоньку отщепляя от меня кусочки.

Одежда на мне насквозь вымокла от пота. Он склеивал ресницы, лез в глаза, а я не мог даже смахнуть его — если бы отвлёкся, гибель стала бы неизбежной.

То есть вот так? Я остановил мысль Иешуа, задумавшую уничтожить планету, чтобы меня развоплотила пара случайных клуш? Да, я сильно ослаб — но неужели этого достаточно, чтобы сломить мою решимость?

Да нет, с решимостью был полный порядок. Просто беда заключалась в том, что к ней должна прилагаться сила, иначе толку от неё ни капли.

Лёгкие захлёбывались от недостатка воздуха. Я едва мог выделить время, чтобы вдохнуть. Ощущение, будто меня засунули в мешок вместе с парой камней и сбросили в океан.

Отчаянно цепляясь за свой разум, за свою суть, я дотронулся и до капилляров, которые раскинул во мне паразит.

Тело пронзила судорога.

Не потому, что его скрутило от боли.

На меня обрушилась волна наслаждения, подобная той, что приходит с обладанием вещью — истинной вещью, а не её заменителем.

Тонкие нити, исходившие от червя, впрыскивали в меня силу. Странную силу, непривычную, неправильную — ту силу, которая должна была стереть мою сущность.

Потому что в ней чувствовался привкус бога.

Я вцепился в этот нежданный дар, как утопающий за деревяшку.

Мироздание, совсем недавно неуступчивое и жестокое, подчинилось мне, изменчивое, как горячий пластилин. Я небрежно вскинул ладонь. В ней материализовался клинок чистого света, яркого настолько, что ослепил бы любого смертного, посмевшего взглянуть на него.

У меня же это сияние вызвало незамутнённую эйфорию.

Как прекрасно быть могущественным!

Я плохо умел уговаривать реальность, это был путь богов. Но странное дело, хоть кипевшая во мне сила была божественной, я обращался с ней так, словно она принадлежала демоническому началу. Я подмял под себя весь дом за пару мгновений.

Эриния и Эвменида сообразили, что ситуация обернулась не в их пользу, когда тела богинь пронзили десятки пламенных стрел.

Их крики были музыкой для моих ушей.

Торжественно и неотвратимо я воздел клинок, чтобы обрушить его мощь на идиоток, посмевших встать на моём пути. Облизнул губы, представляя их гибель — и резко взмахнул мечом.

От меня к богиням помчалась зыбь, обращавшая всё на своём пути в ничто. Сладкий миг возмездия — вспышка! И…

Я застонал.

Они умудрились удрать. Разорвали себя на несколько частей и ускользнули, хоть я и сжёг практически все.

Меч из чистого света мигнул и исчез.

Проклятье! Я был так близок! Что стоило подготовить ловушку немного тщательнее, чтобы не оставить им выхода? Почему я поторопился?

Нет, не то… Что это было? Что со мной произошло? Откуда эта власть?

Похолодев от догадки, я ощупал свою сущность. Она не изменилась, на неё не влияли извне, однако нити, которые питал ангельский червь, стали толще.

Каким-то образом Иешуа не просто подгадил мне, внедрив частичку своего раба. Он свершил невозможное — нет, я не про управление божественными силами. В хранилище я применил Эллеферию схожим образом.

И это меня едва не развоплотило. Ведь божественное влияние уничтожало демонов.

А вот сила, которой я только что воспользовался, ощущалась родной. На первый взгляд, она целиком состояла из божественного, и всё-таки я направлял её, как волю.

Мог ли Иешуа контролировать меня через червяка? Соглашусь ли я воззвать к этой силе ещё раз?

Она не шла ни в какое сравнение с мощью, которой я обладал на Мундосе. Сравнивать её следовало с моими возможностями до посещения сокровищницы академии.

И больше всего волновал экстаз, который появлялся при применении этой силы. Уж не хотели ли меня выдрессировать за счёт заёмных способностей?

От этого предположения во мне вспыхнула ярость, но она быстро утихла.

По сути, ничего не изменилось. Я всё равно вытащу из себя паразита, когда восстановлюсь. Однако с этого момента надо вдвойне осторожнее относиться к тому, что происходит внутри.

К слову об этом… Сверлящая боль, прятавшаяся в глубине демонической сути, набросилась на меня, едва я обратил на неё внимание. С ней столкнулась эльфийская истома, пришедшая после горячки боя.

Я стиснул кулаки и пробежался по дому. Отыскал в душном чулане одинокого мужчину, размазывавшего слезы по грязной роже.

Он подарил мне облегчение своей медленной смертью.

К тому времени как я закончил с ним и покинул изрядно запачканный чулан, желание близости сошло на нет. Игнорировать его было куда проще, чем позывы духа.

Благодушно окинув взглядом руины, я глубоко вздохнул. Смешно, но ведь я и правда не хотел доводить до этого.

Чудом сохранившиеся часы напомнили мне, что я подзадержался. Пора бы найти Дженни и отправиться домой. Для первого дня приключений вышло с избытком.

Интересно, уцелел ли сейф?..

Если бы меня спросили, то я бы сказал, что вид разгромленной, подплавленной и кое-где обрушившейся базы Ореста служил достаточным доказательством того, что со мной не стоило связываться.

Увы, жителям Бронсвилла этого показалось мало.

Отчасти я их понимал: одинокий человек тащит увесистый чемодан, в котором что-то заманчиво побрякивает. Кто устоит перед искушением? Особенно если этот кто-то не видел, при каких обстоятельствах человек завладел чемоданом.

Может быть, если бы я не надел кольцо перевоплощения, для некоторых аборигенов жизнь продолжила идти своим чередом. Едва ли кто-то посмел бы напасть на эльфа; я подозревал, что смерть Маат’Лаэде послужит отличным основанием для того, чтобы разнести весь район по камешку. А обитателей его, ясное дело, перебить всех до единого.

Увы, для наблюдателей я был всего лишь человеком. А для наблюдателей, которые увидели меня вдали от базы Ореста — уязвимым человеком с чемоданом, застёжки которого натянулись так, словно его вот-вот вырвет.

Каков же улов? Кучка бумаг — запутанных договоров, намеренно составленных так, чтобы разобраться в них мог лишь тот, у кого на руках больше оружия. Горка побрякушек — колец, ожерелий, брошек, серёг. Они пестрели драгоценными камнями, среди которых преобладал жемчуг. Парочка золотых слитков с полустёртой пробой; я не особо надеялся, что они многого стоят. И, конечно, куда обойтись без денег — того, что на Земле подразумевали под деньгами.

То есть банкнот с написанными на них числами. Стопки отчётливо зеленели: ох уж эта страсть остроухих к природе! Называлась валюта даларами, и я даже приблизительно не представлял курса обмена к рублю. Но даларов было много, так что даже если они ценились невысоко, добыча всё равно внушала.

А вот что не внушало, так это то, что поблизости не было ни одного такси. Да что там — даже обычных машин! Парень, который добросил сюда меня и Евсея, должно быть, слыл среди своих отчаянным сорвиголовой.

А скорее, дело было в подкрадывавшейся темноте.

Так вот, как только я послал Дженни на разведку — отыскать автомобиль и пригнать его ко мне, здешние отбросы зашевелились.

Первой ласточкой недружелюбности их намерений стал арбалетный болт, пущенный из подворотни.

Второй — троица крепких бугаев с шипастыми дубинами, которая ломанулась ко мне с разных сторон.

Их самоотверженная жажда к смерти растрогала меня. Болт я перехватил волей у лба и, не озаботившись тем, чтобы развернуть, отправил обратно. Предварительно, разумеется, ускорив его. Итогом стали подвывающий стон, донёсшийся из переулка, и больше меня оттуда не беспокоили.

Трудно, наверное, ползти куда-то, когда у тебя из глазницы торчит деревяшка. Даже если железный наконечник при этом находится с другой стороны.

Громилы приостановились, сообразив, что дельце им подвернулось мутноватое. С удовольствием развлёкся бы с ними подольше, если бы на дворе стоял день. Однако вечерело, путь предстоял неблизкий, так что я просто спеленал их и, одному за другим, отсёк все конечности. Бедолаги прекрасно видели, что происходит с товарищами, но не могли пожаловаться на горькую свою долю, поскольку рты я им заблаговременно позатыкал.

Они так и остались валяться на улице жалкими человеческими обрубками. Кровотечение я им остановил, чтобы они не умерли в сумрачном забытье. Нет уж, пусть усвоят урок.

Лишь праведными поступками можно чего-то добиться в жизни. А ограблениями беззащитных прохожих добьёшься разве что потери рук и ног.

По правде говоря, им это послание уже не пригодится. Вряд ли тут найдётся хоть один бескорыстный человек, чтобы взвалить на себя уход за полутрупами.

Зато оставшимся наблюдателям урок мог и пойти впрок. Правда, раз они не бросились на меня всем скопом, то, вероятно, видели, что я сотворил с жилищем Ореста. А эти неудачники был из тех, кого забыли предупредить — или подставили под мою разящую длань.

Мало ли какие интриги процветали в Бронсвилле.

Я не возражал против небольшого развлечения. Бандита из кладовки было маловато, чтобы восстановить силы.

Рано или поздно заканчивается всё — и хорошее, и плохое. Закончился и Бронсвилл: постепенно замусоренные, грязные улицы с приземистыми копчёными домами сменились широким авеню, по которому без боязни разъезжали машины.

Где-то здесь мы с пикси и встретились. Она остановила автомобиль и, раздражённо вереща, тыкала в сторону Бронсвилла. Видимо, у неё это считалось уговорами — переговорами? Убеждением?

Зеркало на передней дверце было опущено, и из него торчала клыкастая рожа тролля. Он с видимым наслаждением переругивался с феей.

Я кинул водителю стопку даларов, которую заранее, ещё перед выходом из дома Ореста, сунул в карман. Судя по округлившимся глазам тролля, далары ценились как минимум среди сектов.

Не дожидаясь приглашения, я открыл пассажирскую дверь и плюхнулся на переднее сидение. Положил на колени чемодан и позволил Дженни усесться на него.

— Выкинешь какую-нибудь шуточку — пришибу, — пообещал я троллю.

Их манера разыгрывать ближнего своего была мне знакома не понаслышке.

Тот громко сглотнул и предупредил:

— Бардачок не открывайте.

Адрес апартаментов тётушки Фаниэль я узнал, когда изучил карту Манхэттена в такси, так что с этим сложностей не возникло.

Сложности начались, когда меня на пороге встретила Лютиэна. Выяснилось, что она вбила себе в голову, будто я вышел прогуляться на часок, хотя я никаких обещаний не давал.

Также ей не понравились синяки на моём лице, порванная одежда (я не дал себе труда восстановить её) и огромный чемодан, наполненный деньгами и драгоценностями. Мой трофей вызвал у неё страдальческий вздох.

— По крайней мере, честным путём такого не накопить, — сказала она, захлопнув чемодан.

— Веришь или нет, но на меня напали первыми.

Сестра неразборчиво промычала что-то грубое обо мне и привлекла к себе, чтобы исцелить.

— Ты хоть знаешь, что будешь делать со всем этим? — поинтересовалась она.

Светло-зелёная аура лечения, исходившая от её ладоней, придавала лицу эльфийки измождённый вид. На деле она сердилась и вполовину не так сильно, как пыталась это показать.

Лютиэна просто вредничала.

Я неопределённо мотнул головой. Деньги как таковые меня не особенно интересовали.

— Можешь забрать их себе и купить что-нибудь.

— Ох, спасибо. Непременно понесу в скупку парочку ожерелий подороже. Жаль только, что на них нет следов крови. Не мог постараться?

— Будто в Манхэттене тебя посмеют расспрашивать.

— Тоже верно, — фыркнула она и отстранилась.

Я ощупал лицо, теперь свободное от ссадин и синяков, и поймал в объятия Лютиэну. Родной запах вещи взбодрил меня. Всё же была в кажущейся хрупкости эльфийки своя притягательность. Её дыхание обожгло мне шею.

Пару мгновений мы провели так, без движения; мои руки на её спине, её — на моём затылке и боку.

— Пойдём спать, — сказала Лютиэна, проведя пальцем мне по щеке, — Знаешь, как трудно было уложить Фаниэль? Ей вечно виделись говорящие орлы, которые порывались сообщить ей что-то очень важное.

— Кстати, ты убрала сахар?

На секунду в ней загорелось недоумение.

— Нет, с чего бы…

Недоумение сменилось пониманием — и досадой.

— А-а-а…

— Дженни прилично приложилась к нему, перед тем как полететь за мной.

— Ну, пусть порадуется. Утром уберу сахарницу.

В глубине апартаментов раздался отчётливый грохот — словно со стола сбросили россыпь кружек.

— Сахарный алкоголизм — это не шутки.

Лютиэна отлипла от меня и тяжко вздохнула.

— Третья дверь налево отсюда. Если пройдёшь дальше, повернёшь направо и потом налево, то выйдешь на ванную. Да, ещё одну. Вымойся и ложись спать. Я поговорю с Дженни.

Чемодан я занёс в указанную комнату. В ней стояла уютная полутьма, создаваемая тёплым рассеянным светом двух ночников. Он ласкал силуэты маленьких деревьев, устроившихся в расписных кадках.

Помывшись, я вернулся обратно и нырнул в постель — надо признать, в ней с лёгкостью поместились бы штук пять разумных околоэльфийских размеров.

Устраивала ли тётушка оргии? Если и устраивала, то вряд ли ограничивалась одной кроватью, пусть и роскошной.

От одеяла слабо пахло чем-то знакомо-цветочным. На прикроватном столике разместилась батарея баночек и безделушек.

Не успел я устроиться удобнее, как показалась Лютиэна. Она протяжно и без какого-либо стеснения зевнула, показав ровные белоснежные зубы, и потянула футболку через голову.

— Разве я приглашал тебя в свою комнату?

— Понятия не имею, — хмыкнула она, расстёгивая бюстгальтер, — однако я по доброте душевной пустила тебя в свою. Только с чего ты решил, что твоё место в кровати? Ложись на коврик, он в меру пушистый. Не думаю, что замёрзнешь на нём.

Для подтверждения своих слов она притопнула по коврику.

— Да и подогрев тут есть. Не простудишься. Брысь отсюда! — Сестра взмахнула ладонями, точно прогоняла чайку.

Я дотянулся до выключателей ночников, и комната погрузилась в темноту. Не сказать, чтобы это смутило Лютиэну; эльфы хорошо видели там, где был хотя бы проблеск света. А шторы я задёргивать не стал.

Ловким пинком Лютиэна отправила чемодан под кровать и запрыгнула на неё, вынудив меня подвинуться. Завозилась, сгребая одеяло под себя, и со стоном облегчения растянулась на постели.

Я положил ладонь ей на живот, подтянулся, чтобы поцеловать плечо.

— Я устала, у меня болит голова, ты наказан, не хочу, лень…

— Мне уйти?

Она беззвучно рассмеялась.

— Да нет, я же показала тебе, где коврик…

Я приподнялся на локтях, навис над Лютиэной, чтобы посмотреть ей в лицо. В изумрудных глазах эльфийки блестело лукавство.

— Чур сегодня не кусать, — сказал я, — теперь-то можно не сдерживаться.

— Не хочу будить остальных.

— Они же не маленькие, всё поймут.

Она ущипнула меня за нос.

— В этом весь ты. Мерзкий, мерзкий эгоист. Что в детстве, когда ловил всех лягушек и не делился ими. Что позже, когда заперся в своей дурацкой каморке, чтобы заниматься скучным чернокнижием. Что сейчас — совершенно не заботишься о чувствах товарищей.

Моя рука медленно заскользила вверх от живота, взобралась на упругий холм. Указательный палец обвёл твёрдую вершину — момент перед триумфальным возведением флага.

Как демона, меня полностью устраивала и такая близость к вещи. А вот эльфийскому телу этого было откровенно мало.

Я склонился над Лютиэной и поцеловал её.

Странное дело — вкус губ эльфийки совсем не надоедал.

Утром меня из безбрежной черноты вырвал настойчивый голос Петра. Дворянин отирался у дверного проёма, в нетерпении постукивая по косяку.

— К тебе гости, — сообщил он, когда убедился, что я продрал глаза, — Очень сильно хотят тебя видеть. Сгорают от нетерпения.

На его щеках появился слабый румянец, когда он заметил смятую постель рядом со мной, свежие отметины на предплечьях и груди. Скорбно покачав головой, Пётр удалился.

А вот, похоже, и мой билет в общество Манхэттена. Пора знакомиться с местными властями. Не в тюрьму же меня собрались засовывать за вчерашнюю шалость? Глупости!

А если собрались, то я им, понятное дело, не дамся.

К гостям я вышел без особой подготовки — то бишь не удосужился даже накинуть халат. Если нельзя отбросить общественные нормы в своём доме (или доме родственника), какой вообще смысл иметь частную собственность?

На площадке у лифта околачивались трое смертных. И если два терта в тёмных униформах с блестящими значками, на которых красовалось слово «полиция», меня не заинтересовали, то их предводитель был по-своему необычен.

У него было волевое лицо разумного, который привык добиваться поставленных целей. А вот во взгляде его плескалась усталость и какая-то… тоска? В отличие от своих коллег, он был одет небрежно, почти неряшливо: условно-белая рубашка торчала поверх брюк. Верхние пуговицы были расстёгнуты, а у верхнего кармана устроилась инсигния. С шеи свисал галстук, петлю которого ослабили до такой степени, что его легко можно было снять, не задев волос.

Он пах табаком и шерстью.

При моём появлении брови парня взметнулись — единственный признак удивления. Он почесал двухдневную щетину и спросил:

— Атананиэль эт’Мениуа?

— Он самый.

— Я офицер Бигби из Особого департамента. Хотел бы задать вам пару вопросов.

— В них входит то, почему я явился перед вами голый?

Он моргнул.

— Нет.

— Плохо. Здесь же разрешено многобожие?

— У праймов есть карт-бланш практически на всё.

— Отлично. Видишь ли, я приверженец богини Эллеферии — богини свободы и равенства. Я верю, что нельзя отказывать себе в маленьких удовольствиях из-за других. А ещё я верю в равенство разумных.

Я послал тертам за его спиной очаровательную улыбку. Они переглянулись и уставились в потолок. Их смущение не было подавлено наркотиками; видимо, на общественные службы требовались люди в здравом уме.

— Надо ли понимать, что вчера вы прикончили Ореста и его служащих из компании «Род-Айленд Групп» во славу равенства и свободы?

— Смерть — великий уравнитель, что тут сказать.

Бигби вытащил из кармана пачку сигарет, хлопнул по низу, выбивая одну. Поймал мой взгляд.

— Не возражаете, если я закурю?

— Не люблю дыма.

С видимым разочарованием офицер убрал пачку обратно.

— Могу я поинтересоваться, зачем вы их убили?

— Разве они не были преступниками? Я оказал Манхэттену услугу.

— А ещё их деятельности покровительствовал другой прайм. Слышали о Гаэмельсе эт’Вольклеруне?

Я неопределённо хмыкнул. Зачесались царапины, и я поскрёб грудь.

— Он был очень расстроен, когда ему сказали о ваших действиях.

— И что дальше?

— Он попросил меня наведаться к виновнику его расстройства. Вам следует извиниться за убийство его тертов. И он упомянул, что если извинения будут искренними, то всё… добытое вы можете оставить себе.

Типичное эльфийское высокомерие — Гаэмельса задело не то, что он лишился чего-то, а сам факт покушения на свою сферу интересов.

Скорее всего, если бы я разбил на его выставке какую-нибудь редкую вазу, он бы возмущался точно так же.

— Если ему хочется пообщаться со мной, пусть приходит сам, а не присылает цепных псов, — сказал я и подмигнул Бигби, — Оборотень ведь?

— Маленькая девочка, — по-волчьи оскалился офицер, — Жаль, что вы не хотите замять инцидент. К вам проявили снисходительность как к новичку в городе.

— Сомневаюсь, что личная встреча с пострадавшим — это невыполнимое требование.

— Рад, что вам достаёт оптимизма требовать что-то. Я передам ваши слова. А пока — заберите.

Бигби вытянул руку, и ближний полицейский вложил в неё папку. Офицер вручил её мне.

— Здесь документы на трёх сектов и специальная инсигния для пикси — обычная для фей великовата.

Он коротко кивнул.

— На этом прощаюсь с вами. Надеюсь, если доведётся встретиться, обстоятельства будут приятнее.

Я отсалютовал ему и вернулся в апартаменты.

Из стены вынырнула Эллеферия — угрожающе выставила палец, останавливая меня.

Щёки богини пунцовели от ярости. Зелёный беретик съехал, закрыв одно ухо.

— И что это было? Хочешь, чтобы моё имя связывали с эльфом-нудистом, у которого пух вместо мозгов?!

Как обычно, доброе дело не осталось безнаказанным.

Тем не менее это не означало, что мне оставалось лишь молча выслушивать абсурдные выпады богини. Я же старался ради неё.

— Если бы ты задумалась о том, что я сделал ради тебя… — Особых надежд возлагать на это не стоило. Эллеферии всего двести, к тому же она, как всякая сущность, порождённая противоречиями людской природы, излишне эмоциональна, — То поняла бы, что мой план безупречен. Прорекламировал тебя перед теми, кому по роду деятельности нельзя упускать ни слова — стражникам. Или как их там… полицаям? Так вот, полицаи натренированы на то, чтобы фиксировать мельчайшие детали. Твоё имя точно не пройдёт мимо их внимания. Более того, они столкнулись со зрелищем, которое явно не входит в их рутину. А именно, с голым эльфом. Такое западает в память, знаешь ли.

Лишь сейчас Эллеферия спохватилась, что на мне нет одежды. Вместо того чтобы отвернуться или хотя бы потребовать прикрыться, она с вызовом посмотрела мне в глаза. Ах да, француженка… Во французах было что-то общее с тем болотным народом, поклонявшимся Гигантской Лягушке. Не только язык, я вот о чём.

Что ж, она хотя бы покраснела.

— Если ты думаешь, что это должно меня впечатлить… — начала она, но я перебил её, решив не уточнять, имеет ли она в виду мой внешний вид или мою жертву:

— Полицаи наверняка расскажут коллегам или семьям о придурковатом прайме, который откинул гордость и предубеждения во имя своей богини. Что за богиня, спросят заинтересованные слушатели, и им ответят: Эллеферия, богиня равенства и свободы. Часть с переменами я опустил. Эта идея местному обществу может прийтись не по вкусу. Или придётся ему чересчур по вкусу. А получить тут целые революционные ячейки и масштабную борьбу против угнетателей я не хочу. У меня слишком длинные уши для того, чтобы лезть на баррикады ради человеческих свобод. Но равенство — это товар, которого Манхэттену жутко недостаёт. Достаточно пустить слух, и если он упадёт в благодатную почву, рано или поздно ты получишь последователей — десяток, сотню или тысячу. Всё благодаря мне.

— Ты можешь не желать этого, но без революции всё равно не обойдётся, — покачала головой Эллеферия, — Если я наберусь здесь сил, то события помчатся стремительно, даже в том случае, если я буду против.

— Сперва тебе нужно воскреснуть, прежде чем менять реальность вокруг себя, — отмахнулся я, — А если так уж получится, что вспыхнет восстание… Да и пусть. Это случится не раньше, чем лет через десять. К тому времени меня тут уже не будет. Правда, я так полагаю, что и тебя.

— В каком это смысле? Когда я воскресну, то не буду зависеть от вас!

— Ты же не считаешь, что я поддерживаю тебя задаром?

Она побледнела, когда я подступил к ней. Коснулся тонкого запястья, ощутив гладкость атласной кожи. Эллеферия, безусловно, окрепла за то время, что путешествовала с нами. Раньше я не мог рассчитывать на прикосновение к призраку; сейчас это удалось с небольшим воздействием воли.

Эллеферия вздрогнула, когда мой большой палец погладил запястье в том месте, где у смертных пролегали нити вен. Богиня не поддерживала полноценную иллюзию. Вряд ли считала подражание ниже своего достоинства, молодым богам нравилось уподобляться тем, кто породил их. Скорее, ей пока не хватало силёнок для подобного.

Её рука не производила впечатления устойчивой плоти. Пока не производила. Я будто ласкал силовое поле, податливое, но всё же предполагавшее слабый отпор в точке касания.

— Будет справедливо, если мы начнём с наставничества. Я вправе потребовать и вассалитета, однако ты мне нравишься.

Эллеферия отступила, широко распахнув глаза. Предложение застало её врасплох.

— Как ты посмел даже предложить это, смертный! Чтобы я подчинилась тебе?!

— Способен ли смертный коснуться тебя? Способен ли воспользоваться твоей силой?

— Тогда кто ты?

— Задумай я ложь, сказал бы, что апостол или аватар. И тебе пришлось бы поверить. Ты слишком юна и мало что знаешь о мире. Не лучше ли будет, если я объясню тебе основы?

— До меня доносятся обрывки твоих мыслей, когда ты думаешь обо мне. Ничего хорошего в них нет.

Я шагнул к ней, наклонился, будто намеревался поцеловать. Она пискнула и вжалась в стену, ненароком наполовину провалившись в неё.

— Будь всё так, как ты говоришь, ты бы сбежала сейчас, а не строила из себя жертву. Тебе по меньшей мере любопытно, что я могу предложить.

Богиня заморгала, покосилась на стену и с досадой прикусила губу. Она действительно имела лёгкий путь к отступлению — и не воспользовалась им.

— Наставничество звучит слишком интимно…

— О, на этот счёт не беспокойся. Предпочту подождать, пока ты оживёшь. Кадавры меня не привлекают. И к тому же вассалитет предполагает куда большую степень власти, а его я от тебя пока что не требую.

— Подождать? — Она обожгла меня нарочито яростным взглядом, — Мне казалось, тебя устраивает Лютиэна.

— Я отлично приноровился различать мирское и горнее. Она никогда не даст того, что можешь подарить ты.

— Крайне заманчивое предложение, — фыркнула богиня и попыталась отпихнуть моё лицо. Увы, она была недостаточно материальна; вышло так, словно она его поглаживает. Эллеферия залилась краской.

— Верно. Последователи, воскрешение, знания — в обмен на наставничество. Я бы назвал это сделкой века, но в твоём случае это станет сделкой двухсотлетия.

— Это ниже моего достоинства — соперничать с какой-то смертной… самкой. А ты жаждешь именно этого, хочешь, чтобы за тобой увивались.

— Отнюдь, — пожал плечами я, — не возражаю сохранить наши рабочие отношения в секрете.

— Значит, вынашиваешь план адюльтера[2]? Как мерзко, — нахмурилась богиня, но внутри неё зашевелилось сомнение.

Как и всякая порядочная француженка, Эллеферия ценила идею любовной измены. Не могла не ценить — национальные особенности народа впитались в неё при рождении. Это накладывалось на определённую… заинтересованность во мне, ведь она так и не разгадала, каким образом я свершаю то, что неподвластно смертным. Не надо судить её строго: для бога отношения со смертным были подобны союзу человека и обезьяны или гнома и безалкогольного пива. Такое случалось, но крайне редко.

Сородичи бы не поняли.

Потому богиня поступила единственным, в сущности, остававшимся ей образом: пнула меня между ног (мимолётное касание сквозняка) и, состроив возмущённую рожицу, исчезла в стене.

Забавно, но Эллеферия правда верила в то, что отказывает мне. Лишь позже посеянное зерно даст всходы, и она заколеблется, вспомнив, как прекрасно быть живой; а подаривший ей самосознание эгрегор заставит поверить в то, как прекрасно быть любимой.

Требовалось лишь ждать.

Нагота более не играла важной роли, потому я пошёл одеваться. По пути бросил папку с документами подвернувшейся Кане. Та взвизгнула, увидев меня без одежды.

— Неужели я такой урод? — расстроился я, собирая эмоции девушки, — Здесь все документы на тебя, Петра и Дженни. Отдай ей инсигнию, когда встретишь.

В спальне меня перехватила Лютиэна. Вырядилась она так, будто собралась в город. В руках она держала сумочку, из которой панибратски высовывало язык полотенце. Глаза сестра прятала за большими тёмными очками.

— Я на пляж!

Я слегка растерялся. Честно говоря, подзабыл, что с пляжами делали.

— Зачем?

— Загорать и отбиваться от многочисленных поклонников. Может быть, меня немного растлят — совсем чуть-чуть! — Сестра хихикнула.

— А пойду-ка я с тобой.

— Что это — ревность? Я польщена. Но тогда тебе придётся таскаться со мной по куче приёмов, на которые нас уже пригласили. С утра завалили письмами. Почти все жутко скучные, естественно. Но, возможно, парочку посещу.

— Разве уже не поздновато для того, чтобы набирать загар?

Лютиэна отмахнулась.

— Пустяки! Погоду ещё несколько дней обещают солнечную, а воду на пляже для праймов прогревают. Да и в целом создают все условия для того, чтобы понежиться на песке.

— Звучит как реклама.

— Вряд ли тётушке приплачивают за бесплатные посещения.

— Фаниэль проснулась?

Эльфийка улыбнулась.

— Не просто проснулась, но уже успела запереться в своей комнате, чтобы помедитировать. С тех пор как её зацепила индейская культура, она совсем одичала.

Копаться в развлечениях Фаниэль мне не хотелось, а вот поехать с Лютиэной, чтобы уберечь вещь от осквернения посторонними — хотелось ещё как. Увы, один из недостатков живой вещи — необходимость следить, чтобы ей не воспользовались другие. Как только я повторил, что не прочь поехать с ней, сестра встряхнула сумку.

— Значит, не зря прихватила с собой два комплекта.

Ближайший специально оборудованный для праймов пляж располагался в Бронке, к северо-востоку от Йорка, и по какой-то причине звался Фруктовым Древом. От посторонних взоров пляж скрывала лесная полоса, но ни одно дерево не было фруктовым — сплошные дубы и клёны.

Фруктовое Древо представляло собой практически идеальный полумесяц из белоснежного песка, тщательно просеянного от осколков ракушек. Обслуживали место восхитительно вышколенные секты, которые не заговаривали первыми и стремились предвосхитить наши желания, что было легко. Мы всего-то хотели улечься на песок.

Тихо шумело море, облизывая побережье. Пеламская бухта, вспомнил я карту. На другом берегу высились далёкие небоскрёбы.

Пляж был безлюден, если не считать обслуги. Как выяснилось, открытые водные процедуры и возможность сжечь кожу под открытым солнцем были не стандартным развлечением местных, а частью круговорота моды. И прямо сейчас мода диктовала отсутствие загара.

На ум пришла смуглая Фаниэль. Похоже, в нашей семье привыкли плевать на чужое мнение.

В воде я плескаться не стал, лишь зашёл туда по щиколотки. Шепот океана напомнил далёкие, далёкие времена прошлого призыва. Ностальгия была внезапна и горька. Я тосковал по утраченной возможности — по выходу из тела, по недоступным пока силам. Грустил и по старому, дряхлому, целиком понятному Мундосу, где не водились боги, способные мыслью сокрушить весь мир.

Лютиэна старалась затянуть меня в плаванье наперегонки, однако я отказался и вернулся на берег. Растянулся на полотенце — по негласному решению мы проигнорировали и специальные деревянные лежбища, и раскидистые шёлковые зонты.

Светило солнце, дул слабый ветерок. Я разглядывал безоблачное небо и прикидывал, какой магией воспользовались эльфы, чтобы поддерживать на пляже приятную температуру. До входа во Фруктовое Древо было ощутимо холоднее.

Какой принцип использовали здешние маги? Весами перегнали излишек из другого места? Сомнительно, чтобы в лоб разогревали пространство, это сожрало бы кучу энергии.

На всякий случай я проверил: Фруктовое Древо не было зачатком пространственного кармана. Для того чтобы разобраться в подробностях, нужно было копаться в нитях реальности, вникать в местную систему, а меня от земного волшебства тошнило.

Понять бы сам принцип… Но без осознания реализации хотя бы в общих чертах это невозможно.

Вернулась Лютиэна, воодушевлённо шлёпая по песку. За ней тянулись мокрые следы. Сестра плюхнулась на своё полотенце и зарылась в сумку.

На свет появился тюбик, пасту из которого эльфийка принялась растирать по коже.

— А это?..

— Крем. Защищает от ожогов, помогает загару.

— Ты ведь можешь исцелить себя.

— Могу. И тебе бы стоило научиться, а не бить баклуши. Но, вообще-то, зачем доводить до ожогов, когда их можно запросто избежать!

Лютиэна стянула верх купальника и стала намазывать грудь. Поймала мой взгляд и спросила:

— Поможешь со спиной?

Я кивнул, забрал тюбик и перебрался на её полотенце. Выдавил немного крема на ладони и положил пальцы на плечи сестры. Провёл по лопаткам, скользнул по ложбинке спины, ощупал напрягшиеся мышцы.

— Три, не лапай.

Я дошёл до поясницы, оттянул лямку трусиков и забрался в них. Лютиэна повернулась, чтобы пихнуть меня локтем.

— Я предупреждала!

В ответ на столь явную агрессию я повалил эльфийку, прижал к полотенцу. Набрал ещё крема и дотронулся до ключиц. Лютиэна закрыла глаза.

— С этим и я бы справилась, — проворчала она.

— Но так интереснее.

— Здесь я уже…

И всё же я повторил путь, проложенный ею. От груди двинулся к животу, дошёл до пупка и обвёл его круговым движением. Лютиэна напряглась, и едва намечавшиеся силуэты кубиков превратились в отчётливую карту.

Лютиэна подтянула ноги, и я оказался в ловушке зажавших меня бёдер — притягательной, следует признать, ловушке. Я склонился над эльфийкой — и поймал её эмоцию, от которой так и несло светом.

Поймал — и неосознанно впитал.

В первое мгновение я не понял, что произошло. Осознание пришло чуть позже, суровое, обжигающе-ледяное.

Я не просто собрал эмоцию, я её усвоил. Усвоил так, будто ничего естественнее для меня быть не могло.

За исключением того, что демонам светлые чувства были противопоказаны.

Тотчас накатила паника, подавить которую удалось с трудом.

Что конкретно сотворила со мной тварь, забравшаяся в зеркало? Как именно извратила мою сущность?

Настроение развлекаться пропало. Я рассеянно поцеловал Лютиэну в щёку — не такого продолжения она ожидала.

— Между прочим, спину ты мне толком и не намазал, — пожаловалась она, хоть это и была неправда. На мой взгляд, я справился отлично.

Срываться на вещи я не стал — да и не мог. Если, конечно, во мне осталось хоть что-то демоническое. Если я по-прежнему Малдерит, а не сшитый из несовместимых обрывков монстр.

К счастью, за то время, пока мы с сестрой дурачились, на пляже появилась новая фигура. По линии прибоя, избегая языков океана, прогуливалась девушка. Широкополая шляпа бросала тень на лицо, но не скрывала ушей.

Во Фруктовом Древе, закрытом для всех, кроме Маат’Лаэде, находился человек.

Это заинтриговало. Если девушка нарушила правила, будет правильно, если я убью её? Хотя… Я покосился на Лютиэну. Она и без того крайне подозрительно отнеслась к моим силам якобы из Запределья. Я пообещал сестре не убивать без нужды; ещё разборок с вещью сейчас не хватало.

Существуют способы развлечься и без смертей. Милостивый я демон или нет?

Просто хотел переключить внимание с неприятного открытия. Оно мало что изменило в планах (выдрать из себя паразита), но дополнительное доказательство божественного влияния было противным известием.

Потому я пошёл навстречу девушке. На ней было простое кремовое платье, совершенно неподходящее для пляжных прогулок. У её шеи краснела рубиновая заколка в виде совы.

Заметила меня девушка, лишь когда до неё оставался пяток шагов. Тонкие брови сблизились к переносице; незнакомка вздёрнула нос и брезгливо скривила губы.

— Снова от Гаэмельса? Не думала, что кто-то из праймов согласится работать у него на побегушках. Надеялась, что хоть здесь меня оставят в покое… Мой ответ окончателен: я не продам сад и не соглашусь на покровительство. Беги к своему хозяину, мальчик.

И она с видом победительницы отмахнулась от меня, точно от мухи.

Пожалуй, лишь присутствие Лютиэны позволило сохранить мне приличную долю дружелюбия, а незнакомке — несколько конечностей вкупе с жизнью.

Это — и упоминание Гаэмельса. Судя по её реплике, они явно не дружили, и в этом я с ней сходился. И хоть у нас могли быть разные причины для раздора (мало кто ненароком разносит чужое имущество во время схватки с древними богинями), это не помешало мне ощутить некое родство с девушкой.

Достаточное, чтобы не наказать её за дерзость.

— Нас с Гаэмельсом не назовёшь закадычными приятелями. Вернее, я его знать не знаю, несмотря на то что успел ему досадить. Однако на твоём месте я бы вёл себя поосторожнее. Во-первых, за оскорбления праймов тут убивают. Во-вторых, ты пролезла на пляж для эльфов. Сомневаюсь, что местная система правосудия отнесётся к вторжению с большим благодушием, чем к грубости по отношению к эльфам.

Она усмехнулась — ехидно и задиристо, и за ехидством и задиристостью никто не разглядел бы печали.

Не разглядел бы и я. Я её ощутил.

Незнакомка постучала по рубиновой сове.

— Раз уж ты не знаешь, что это значит, тебя действительно не посылал Гаэмельс. Уж кого-кого, а болванов он при себе старается не держать. Это нелегко, когда сам болван, но он очень старается. Я — такой же прайм, как и ты. Местная знаменитость, полустёртая подпись на древнем договоре, о котором сильно хотят забыть, но пока ничего не выходит. Хотя, наверное, древний этот договор лишь для меня. У вас представления о времени куда… эластичнее.

— Я в Манхэттене второй день и не подозревал, что праймами могут быть не только Маат’Лаэде. Потому предлагаю извиниться, пока я не разозлился за болвана — уверяю, терпение у меня бездонное, но и истощается быстро.

Мгновение девушка размышляла, склонив голову. Затем встряхнулась и слепила улыбку, в которой почти не было вымученности. Тщательно непокорный локон, выбивавшийся из замысловатой причёски, коснулся уголка её губ. Он был выкрашен в рыжий и выделялся на фоне других, белокурых прядей.

— Я, Анна ван Ранеховен, прошу прощения за неосторожно брошенные слова. За то, что назвала тебя болваном, мальчиком (ты же старше меня?) и невежей.

— Последнего не припомню — по крайней мере, напрямую.

Улыбка Анны стала шире и естественнее.

— Существуй в мире такой чудесный и малопостижимый трактат, как кодекс светского этикета, в нём наверняка содержалось бы положение, согласно которому мужчина представляется первым.

В эту секунду я понял, что мне расхотелось сердиться на Анну. Жила в ней эдакая смесь непосредственности и утончённости, которая меня развлекала. Не говоря уже о том, что печаль из её сердца никуда не пропала. Её закопали глубоко-глубоко, задвинули в самый дальний уголок души, однако она саднила там, как незаживающая рана.

Анна привыкла страдать. Какой демон откажется познакомиться поближе с подобным чудом?

— Атананиэль эт’Мениуа к вашим услугам.

Я поймал её изящную ладонь, оценил её умилительную хрупкость, царственную бледность кожи и голубизну проступающих вен, стремительное биение пульса. Перевёл взгляд выше. На меня настороженно взирали широко распахнутые карие глаза, у зрачков которых сверкали золотистые крапинки. Под глазами залегли тени, замаскированные притираниями.

Я просто не мог не поцеловать руку Анны, прекрасно при этом осознавая, что Лютиэна теперь должна мчаться сюда на всех парах.

Ван Ранеховен мужественно стерпела поцелуй и убрала ладонь не раньше, чем положено по правилам. Понравилось ли ей — совсем другая история. Не думаю, что она сама это поняла.

А я понял, что ладонь ей не целовали. Да и кто бы стал? Маат’Лаэде чересчур горды, чтобы снисходить до признания человека, пусть и формально равного им, а с сектами и уж тем более тертами не стала бы церемониться сама девушка.

— Эт’Мениуа. Действительно не из Триумвирата, они требуют брать одну из фамилий их Домов при вступлении — хотя мало на свете эльфов, которые родились не в Манхэттене и честно разделяют их устремления.

— По мне так милый городишко.

— Не для тех, кто одержим желанием подарить всю Землю человечеству. И не для тех, кто считает, что человечество — зараза на теле планеты, которую следует перетерпеть.

— Так что там с садом? У тебя — у вас — у тебя неприятности?

— Рада, что в тебе запоздало проснулся такт. Опечалена, что он так быстро умер. Пожалуй, пойду по твоим стопам и убью свой. Дела моей семьи не предназначены для того, чтобы за их счёт утоляли праздное любопытство скучающие эльфы.

Анна окинула взглядом подошедшую Лютиэну. Обменялась с ней приветствиями, как бойцы на дуэли обмениваются пробными выпадами. Сестре не пришлась по душе чрезмерная вычурность Анны, а ван Ранеховен молчаливо осудила распущенность эльфийки, ведь та и не подумала натянуть верх купальника. На том и разошлись.

— Не буду мешать вам развлекаться, — сказала Анна, когда устала от натянутого пустословия. Мы отпустили её, и она пошла дальше вдоль берега, ни разу не оглянувшись на нас.

— Потрясающе самодовольна для человека, — заметила Лютиэна.

— Но достаточно ли для прайма?

Встреча с Анной отложилась в памяти — и как загадка, отгадать которую я не против, и как источник сладких, придушенных эмоций. Ван Ранеховен стремилась не выказать слабости, держаться достойно и величественно, а внутри неё горел крошечный костерок растерянности и отчаяния. Выпускала наружу она его лишь перед сном — подтверждением тому служили круги под глазами.

На девушку давила ответственность, которая оказалась ей не по силам.

Не то чтобы её судьба надолго отвлекла меня от главной цели сегодняшней поездки — отдыха в компании сестры. Её присутствие затмило на время паразита, угнездившегося в демонической сущности.

Наконец она засопела рядом, подставившись солнцу.

И всё же с осколком ангела надо было что-то делать, и как можно скорее. Я ведь не знал, как быстро он преобразует меня и насколько сильны изменения. Смогу ли я удержать его от вторжения в новонаращенные участки? Если нет, то придётся резать по-живому, умещаться буквально в крохи самого себя.

Я стану не сильнее самого обычного смертного, и как долго займёт восстановления из этого состояния, можно было лишь предполагать.

Иной вариант включал в себя убийство разросшегося червя голодом. Боги не впитывали эмоции так, как это делали мы. Тем не менее обращение паразита с привязанностью Лютиэны чересчур напоминало моё обращение с чувствами — за исключением того, что я нацеливался на другую половину спектра.

Ощущать себя подопытной свинкой было в диковинку. Но я бы предпочёл, чтобы эта роль досталась другому, чтобы я мог изучать состояние пациента извне.

Если не кормить червя светлыми эмоциями, он ослабнет, как ослаб бы я без эмоций смертных. Но может ли это навредить мне или просто лишит той мощи, которой я поразил Эринию и Эвмениду?

За тысячелетия жизни для меня практически не осталось тайн, достойных изучения. Потому-то я так гнался за новыми переживаниями. И вот пожалуйста: Земля вывалила целую груду секретов на мою голову, отчего-то вознамерившись заставить меня опробовать их на себе лично.

Но не этого ли я искал, когда выбирался за Пелену?

Я искал способ вернуться в Эфирий, а также инструмент, с которым развоплотить Карнивана и его ищеек стало бы плёвой задачей.

Теперь к этим целям добавились убийство Иешуа (а убить уже мёртвого могущественного бога практически невозможно) и разборки с Ткачами.

Приближал ли меня к достижению этих пунктов Манхэттен?

Небо наполнилось далёким гулом. Я посмотрел вверх и увидел ракету, которая рвалась к звёздам сквозь синее небо.

В этом стремлении, в этом пламенеющем порыве просматривалось нечто символичное.

Я поднял ладонь и, закрыв яркую точку, сжал пальцы.

Когда Лютиэне надоело валяться на пляже, мы вернулись в наше пристанище. Сестра отправилась в душ, а меня привлекли эмоции, горевшие в сердце апартаментов. В гостиной (одной из тех, что выглядели более-менее прилично) я застал прелюбопытную сцену.

Фаниэль, вырядившаяся в нелепую плетёную юбку, поверх которой натянула груботканую рубаху, нависала над бедным Петром, как волна цунами над прибрежным городком. Бедолага сжался в комочек на краешке роскошного дивана (с его габаритами смотрелось потешно) и выглядел так, будто вот-вот потеряет сознание.

Завидев меня, Фаниэль обрадовалась.

— Давно не виделись, племянничек, — подмигнула она, — Не поможешь ли уговорить этого молодого человека на один эксперимент? Видишь ли, для проведения темаскаля нужны как минимум три разумных. Дженни уже согласилась, а Пётр всё колеблется. Будто я его собираюсь съесть!

И она жизнерадостно рассмеялась, положив ладонь на плечо Петру. Ей оставалось совсем немного до того, чтобы плюхнуться ему на колени.

В отличие от Лютиэны, которой передалась утончённость матери, тётушка располагала внушительным женским арсеналом. И она совсем не стеснялась пускать его в ход.

Я вежливо кашлянул.

— Знаешь, это меньше похоже на приглашение к ритуалу и больше — на соблазнение.

— Правда? — Фаниэль задумалась и, миг спустя, просияла, — Чудесно! Я так и задумывала.

— Он же человек, — сообщил я очевидный факт и удостоился от Петра благодарного взгляда. Должно быть, это первый случай в истории, когда представитель рода человеческого обрадовался принижению со стороны эльфа.

Его мотивации я не понимал. Не считать же за неё вздорную влюблённость в Эллеферию? Ещё меньше я понимал Фаниэль. Обычно Маат’Лаэде относились к идее секса с людьми не лучше, чем люди — к идее секса с козами или гоблиншами.

Это случалось. Но крайне редко.

— У него такие широкие плечи, и есть военная выправка, — отметила эльфийка и погладила Белавина-младшего по щеке. Тот дёрнулся, вжавшись в подушки, — Люблю мужчин в форме. Иначе с чего бы мне переезжать в Манхэттен? Вкус в выборе одежды у Триумвирата не отнять.

— У них черепа на фуражках, — счёл нужным заметить я.

— И на парадных костюмах!

В конце концов, она занималась шаманизмом. Откуда в ней зародиться здравому смыслу?

— Я готов подменить Петра.

Пару секунд Фаниэль разглядывала меня опытными глазами торговки на базаре. Затем мотнула головой, отчего зарябили цветные ленты в волосах.

— Вид у тебя не такой внушительный. К тому же Лютиэна расстроится, если мы с тобой развлечёмся. А вот чудесный мужчина передо мной совершенно свободен, не так ли?

Красный до корней волос Пётр пробормотал что-то невнятное. Смущение дворянина нарастало тем сильнее, чем ниже спускалась рука Фаниэль с его плеча.

Наслаждение от этого зрелища портила лишь одна мысль.

Вокруг Петра крутилась Кана, за ним, как за владельцем брошки, следовала Эллеферия. А теперь в игру вступила Фаниэль.

Белавин-младший, сам того не сознавая, умудрился набрать более разнообразный гарем, чем я.

Досадно. Крайне досадно.

Нужно поскорее прибрать к рукам мёртвую богиню. Не то пострадает гордость — я привык быть в центре внимания.

— Что такое темаскаль? — спросил я, чтобы отвлечь тётушку от Петра.

Та купилась на уловку и воодушевлённо начала:

— О, это восхитительный ритуал очищения тела и души! Я слегка изменила его. В изначальном варианте участники заходят в палатку, в которой прогреваются мокрые камни. От них поднимается пар, наполненный экстрактами трав. В полной темноте все пьют особый настой, и шаман поёт духам, пока те не придут, чтобы наладить связь участников с планетой. Мой же ритуал включает в себя поедание пейота[3] и многочасовую оргию, в процессе которой выправляется энергетика. Это происходит за счёт…

Я прервал её.

— Не лучше ли тогда взять Кану вместо Дженни? Будет куда удобнее в плане размеров.

Фаниэль посмотрела на меня умудрённым взглядом эльфийки, разменявшей не одну сотню лет.

— Уверяю, ты и не подозреваешь, на какие ухищрения способны пикси.

Не так давно вдрызг пьяная Дженни пыталась соблазнить меня, и я отверг её, памятуя о прошлых опытах с феями. Так что мой совет проистекал из сугубо практических соображений. Но что с тётушки, которая ценила в мужском теле лишь квадратность форм и солдафонскую натасканность?

Сжалившись над Петром, я сказал, что его ищет Кана. Он уцепился за отговорку и мгновенно выскочил из гостиной, оставив меня наедине с Фаниэль. Тётушка проводила дворянина понимающим взглядом, который показывал, что от своих планов она не отказывалась.

Может быть, получится принять удар на себя? Спасти его от цепкой хватки Фаниэль — и от нарождавшегося гарема.

В комнате наступила тишина, которую прервал я.

— Кто такая Анна ван Ранеховен?

— Глава обнищавшего рода ван Ранеховен. Кажется, они из немцев, которые после падения Германского Союза подчинились французскому оккупационному правительству и перебрались под Париж. Спаслись от ядерных ударов Ночи Падающих Звёзд и переехали в Америку, под основание Манхэттена — в том виде, в каком он существует сейчас. Раньше здесь обитали индейцы, но их прогнал созданный вскоре после Исхода за Пелену Триумвират. Бедная девчушка — ей приходится в одиночку тащить на себе тяжесть целого рода.

— Почему она прайм?

Фаниэль пожала плечами.

— Не вдавалась в подробности. Прапра… не помню, сколько этих пра, люди скоротечны… в общем, прадед Анны, Людвиг, был учёным, который помог основать Триумвирату его космическую программу. В награду за это его и сделали праймом, и это звание передавалось по наследству. Меня, если честно, никогда не интересовали разборки Домов. Их суета так отвлекает от главного.

— Чего же?

— Поиска, как бы повеселиться, — улыбнулась Фаниэль, и я вернул ей улыбку, почувствовав в эльфийке родственную душу. Хотя направление тётушка избрала крайне нестандартное.

— А в чём заключается космическая программа Триумвирата?

Фаниэль задумалась, приложив пару пальцев к подбородку. Плюхнулась на диван и растянулась на нём, подняв ноги, отчего бесстыже заголились бёдра.

— Как там этот проект зовётся… Перводрево? Первосила? Ах, нет — «Яблоко Прасущего». Дурацкое название, знаю, но у Триумвирата никогда не было особых побед на публичном фронте, за исключением дизайнерских…

Похоже, для болтовни с тётушкой требовалось море терпения. Она чересчур легко сбивалась на любимые темы.

— И какова конечная цель «Яблока Прасущего»?

Фаниэль невинно захлопала глазами.

— Странно, что Финголфин не ввёл тебя в курс дела, перед тем как прислать сюда. Раньше у его рассеянности были границы. Триумвират давно вынашивает мечту заняться терраформированием Луны, чтобы перевезти туда всех Ат’Эде — то есть тех, кто готов ему подчиниться. Вот ракеты и летают туда, доставляя грузы на лунную базу.

Земная космология показалась мне по-своему обворожительной. Ещё в первые дни пребывания в новом мире я выяснил, что Земля представляет собой огромную шарообразную глыбу, плавающую в необъятной пустоте. Разительное отличие от дискообразного Мундоса, накрытого твёрдым небосводом, в который билась праматерия, не правда ли?

Суета здешних планет, мчавшихся по древним орбитам вокруг не менее древних звёзд, которые в свою очередь двигались вместе с галактикой… Куда же спешили галактики, я выяснить не успел: Фаниэль надоело просвещать пещерного жителя, не обладавшего и долей общеизвестных знаний.

Тем не менее общую идею я ухватил. Между Землёй и Луной лежали сотни тысяч километров, и рассчитать стабильные точки входа-выхода для портала на постоянно двигавшийся спутник с постоянно двигавшейся планеты было невозможно. Не говоря уже о том, что прямой проход с земной поверхности на лунную могло вызвать настоящую катастрофу.

Всё это не отвечало на вопрос, зачем Триумвирату так заморачиваться. Должны же быть более реалистичные пути для обретения жизненного пространства, чем колонизация Луны. После разговора с тётушкой я изучил глобус, обретавшийся в местной библиотеке, и нашёл на нём достаточно необитаемых песчаных и ледяных пустынь.

Но, в общем-то, меня не касалась политика манхэттенских эльфов. Они получили одобрение от предшественников российского императора на освоение космических просторов. Для русских это был прекрасный выход: пусть все отвратительные Ат’Эде уберутся подальше и оставят Землю людям. После этого с местного космодрома всё чаще стали запускаться ракеты.

Часть меня, та, что не брезговала достижениями смертных, хотела увидеть запуск вблизи своими глазами. Оценить совместные плоды от смеси техники и местной пародии на магию, изучить проекты насыщения атмосферы Луны и последующего её терраформирования. Это определённо было чем-то новеньким.

Но я сильно сомневался, что Триумвират даст мне залезть в его разработки и как следует покопаться в них. К счастью, его разрешение и не требовалось. Крепло подозрение, что именно за этими проектом следили за Пеленой, соответственно, Финголфин послал меня услышать последние новости от его шпиона.

Не расследовать же распространение наркотиков среди тертов. Вряд ли кому-то из Совета есть дело до того, чем травят себя люди — или что в них впихивают насильно.

Если шпион всё ещё жив и после визита к нему меня не начнёт преследовать репрессивный аппарат целого города, рано или поздно я докопаюсь до любопытных подробностей.

А пока что всё это можно смело выбросить из головы.

Первое рандеву было назначено на завтра. Зная, что встреча состоится во второй половине дня, я позволил себе поваляться в постели, переоткрывая мягкость одеял и топкую податливость шёлковых подушек. Эксперимент оказался удачным, но повторять его я в ближайшее время не собирался — выяснилось, от долгого лежания в кровати тяжелеет голова.

А ещё выяснилось, что к Фаниэль на огонёк заглянул гость. В большой гостиной, на диванчике возле потухшего кострища, сидел эльф в чёрной униформе Триумвирата. Знаковая фуражка с черепом и совой мирно устроилась на его коленях; в руках эльф держал фарфоровые блюдце и чашку и, перебрасываясь с тётушкой ничего не значащими фразами, потягивал травяной настой. Одна нога гостя расположилась на краю столика, на котором стоял чайник.

При моём появлении эльф повернул голову ко мне. Сверкнули запавшие глаза: один бледно-голубой, холодный, бесстрастный; второй — карий, налитый кровью и устремивший пустой взгляд сквозь меня.

Помимо гетерохромии, внешность гостя была заурядной. Его нельзя было назвать красивым — по меркам эльфов. Лопоухий, с чересчур широким подбородком на чересчур узком бледном лице, он производил впечатление этакого человеческого простофили, невесть зачем напялившего на уши удлинители. Даже кобура с пистолетом не вызывала ощущения угрозы.

Куда интереснее дела обстояли с внутренним миром гостя. Прежде я встречал такое всего несколько раз, и ни один из переживших особый ритуал не был способен к осмысленной речи, не говоря уже о функционировании в обществе.

Я имею в виду, конечно, расщепление духа.

Потому что своей души у эльфа оставалась всего половина. Она, источающая чистую муку и гнев, была грубо сшита с другой душой, насколько я мог судить, тоже эльфийской. Получившийся монстр был жутко уродлив и источал столь концентрированные страдания, что меня едва не скрутило от блаженства.

По эльфийским меркам существо передо мной было лишено чести называться Маат’Лаэде. Оно являлось продуктом бесчестного и безжалостного надругательства над сутью разумного существа.

И нет, это вовсе не походило на мои отношения с Нани! Его я мог изгнать в любой момент. А вот две несчастных эльфийские половинки некто обрёк на нераздельное сосуществование. Если вытащить нити, скреплявшие их, разум гостя непременно распался бы.

Если честно, я не понимал, как эльф ещё мог двигаться.

И вот это восхитительное чудовище, к которому я тут же ощутил глубокую симпатию, ибо оно насыщало мою суть, аккуратно поставило чашку с блюдцем на столик, чтобы поприветствовать меня.

— Если не ошибаюсь, Атананиэль.

— Верно.

— Гаэмельс эт’Вольклерун. Хотел бы добавить — к вашим услугам, но, боюсь, услугу мне задолжали вы.

Тут вмешалась Фаниэль.

— Вы о политике? Или будете бодаться, как молодые олени по весне, выясняя, кто кого облапошил? В любом случае мне с вами не по пути.

Не дожидаясь ответа, тётушка поднялась, изящно крутанув бёдрами, и прошла мимо меня к выходу. Я услышал её тающий шёпот: «Не будь идиотом», — на том участие Фаниэль в моём благополучии закончилось.

Я присел на нагретое эльфийкой место и потянулся к чайничку.

— В настое есть самогон, — предупредил Гаэмельс, — а вы ещё не достигли совершеннолетия, насколько я помню.

Его предупреждение пришлось кстати. Памятный вкус вина ещё жил призраком в моём желудке, и повторять опыт в ближайшее время не тянуло совсем.

М?.. Я должен был выпить просто назло Гаэмельсу? Но я же не ребёнок. Если бы мой поступок вызвал у него негодование, я бы, может, ещё подумал; но и тех эмоций, которые гость разбрызгивал вокруг себя, с лихвой доставало для того, чтобы получать истинное удовольствие.

Не так уж часто встречаешь разумных, которые владеют собой так идеально, что ничем не выдают боли, которая сопоставима с предсмертными муками.

Пожалуй, стоило бы насторожиться. Но вместо этого я боролся с желанием облизать губы. Противиться потоку мортидо[4], очаровавшему меня, было трудно.

— Между прочим, ваш коллега Ардовен спаивал меня вином.

Видите? Я даже обратился к нему на вы!

— Коллега? Мы с ним из разных… ветвей. Но он всегда тяготел к бесшабашности и не особо обдумывал свои поступки. В этом вы с ним схожи.

— Предпочитаю импровизировать.

— Да, у вас неплохо получилось разнести здание, принадлежавшее моему служащему.

— Спасибо. Правда, извиняться всё равно не планирую, не уговаривайте, — предупредил я, растянувшись на диване.

— Это грубо и, вообще-то, неприлично. Вы убили ни в чём не повинных людей.

— С каких пор невинные люди стали селиться в Бронсвилле? И с каких пор вымогательство и крышевание стали порядочным бизнесом? Не убеждайте меня, что все эти мордовороты ходили на шхуне за рыбой.

Гаэмельс тонко улыбнулся.

— Значит, вы всё-таки изучили материал, перед тем как соваться громить здание… или после этого.

Я не ответил. Он помолчал, собираясь с мыслями или пережидая очередной приступ душераздирающей боли.

— Понимаю, я вас кипит молодость, жажда творить безумства, чтобы порисоваться или просто из интереса — знаете, как некоторые человеческие детишки жгут муравьёв лупой… Через это проходили все, я в том числе.

Это куда же надо влезть, чтобы очутиться с развороченной душой?

— Но это была ваша последняя выходка подобного рода в Манхэттене. Необоснованные покушения на имущество праймов недопустимы. Я не потерплю дальнейшего ущерба своей репутации.

В его здоровом глазу на мгновение промелькнула ярость; второй же остался мертвенно-пустым.

— Не могу этого обещать.

Он наклонился вперёд, убрав ногу со столика.

— Это была не просьба. И не укоряющая речь. Расценивайте это как предупреждение.

Я пожал плечами.

— Приму к сведению.

В иных обстоятельствах я бы, может, напал на него за такую дерзость или как минимум возмутился ультиматуму. Но находиться рядом с ним было так приятно. Я плавал в океане благодушия, упиваясь тем, как быстро восстанавливается демоническая сущность.

Если моя легкомысленная отговорка и смутила Гаэмельса, то он не подал виду. А жгучая боль обеих душ смывала любые намёки на слабые эмоции.

— Теперь о том, как вы возместите нанесённый вред.

Вопиющая наглость. Я уже готовился приложить зарвавшегося эльфа отповедью и, возможно, парой воздушных пощёчин, чтобы не зарывался. Но его следующие слова заставили задуматься:

— Я желаю, чтобы вы выручили Анну ван Ранеховен. Она находится в затруднительном положении, но отказывается от любой помощи. Сердце разрывается, когда я вижу, как некогда великий род ван Ранеховен закапывает себя всё глубже.

— С чего бы Маат’Лаэде помогать человеку?

— Здесь, в Манхэттене, — усмехнулся Гаэмельс, — действуют иные законы. Здесь и я, и она — праймы, равные по статусу. А ведь моё знакомство с родом тянется ещё с тех смутных, печальных времён, когда только отгремела Ночь Падающих Звёзд. Людвиг ван Ранеховен был выдающимся учёным, своего рода гением. Его проекты немало помогли сформировать сегодняшний вольный город. Можно сказать, придали направление, в котором он движется и поныне. К тому же его можно назвать неплохим музыкантом, а это — серьёзная похвала в устах Маат’Лаэде, разменявшего пятую сотню лет. Его симфонии до сих пор собирают полные залы по всему миру.

— То есть дело в ностальгии?

Естественно, я бы ни за что не поверил, что проживший полтысячелетия эльф станет руководствоваться в своих действиях давно похороненной дружбой.

Гаэмельс поднял чашечку, сделал тщательно отмеренный глоток.

— Ах, в дикарстве есть своё очарование. Ничего удивительного, что Фаниэль увлеклась индейскими обычаями.

Он налил себе ещё.

— В некотором роде Анна напоминает Людвига. Уверен, если бы дела рода не были так плохи, когда она вступила в наследство, то она бы что-нибудь придумала. Но ей досталась на редкость несчастливая доля. За сотни лет ван Ранеховен пришли в упадок. Похоже, гений Людвига выпил всю живость ума из последующих поколений. Одно неудачное решение влекло за собой другое, бизнесы разорялись, имущество разворовывали нерадивые управляющие, состояния тратились на безделицы или азартные игры…

Эльф покачал головой, изображая сожаление. Испытывал ли он его действительно, было неясно, однако я предпочёл не поверить. Тем временем повествование, перемежаемое аккуратными глотками, продолжилось.

— В конце концов ван Ранеховен остались с одним старым имением на границе города. Единственный источник дохода рода — это большой вишнёвый сад, а он, как легко догадаться, ненадёжная ставка в нашем климате. Я не раз предлагал Анне продать сад мне, сулил огромные деньги за него — и всякий раз наталкивался на отказ. Я не настолько щедр, чтобы заниматься благотворительностью, но в память о Людвиге я был готов расстаться с умопомрачительной суммой. Всё, чего я просил — это сад, чтобы отдать его под застройку, и принятие моего покровительства, чтобы род ван Ранеховен находился под надёжным присмотром.

— Выглядит как великолепное предложение, — из вежливости сказал я.

Наверняка за ним крылась какая-то уловка, второе дно. Чем старше становились эльфы, тем изощрённее подготавливали почву для успеха за чужой счёт.

— Несомненно. Увы, Анна — та ещё гордячка и, более того, испытывает к вишнёвому саду неуместную для главы рода сентиментальность. Она могла бы возродить ван Ранеховен, но предпочитает забиться в покосившуюся усадьбу и забыть о внешнем мире.

— И моя роль?..

— Очень проста. Убедить её принять мои условия. Вы не из Триумвирата и новичок в городе, может быть, с вами как с посредником она внемлет к голосу разума. Или, например, вы могли бы предложить деньги и покровительство от своего имени. Убеждён, что где-то внутри вас есть дипломатическая хватка, вы просто отказываетесь прибегать к ней.

— На свете есть мало вещей хуже пожирания заживо, и одна из них — дипломатия.

Эльф заморгал.

— Надеюсь, вы судите не по собственному опыту.

Бывали в моей жизни и такие эпизоды, чего таить. Да взять хотя бы недавнюю операцию с демонической сущностью.

Дипломатия означает необходимость проявлять вежливость и готовиться к уступкам. Ни то, ни другое не впечатлит ворона настолько, чтобы от оторвался от пожирания твоих кишок, и он вряд ли похвалит тебя за чудесные манеры. А ведь в конечном счёте всё сводится к силе — что у смертных, что у нас.

Гаэмельс бросил взгляд на роскошные наручные часы, с сожалением отставил опустевшую чашку.

— Вы берётесь за задачу?

В его интонация было слишком мало вопроса и слишком много — уверенности, что всё пойдёт по рассчитанному им сценарию. Я прикинул разные исходы нашей встречи и понял, что наиболее занимательным окажется тот, где я вновь встречусь с Анной.

Не потому что так пожелало чудовище передо мной — а потому что меня начала увлекать история рода ван Ранеховен, завязанная на давно умершем человеке. Человеке, благодаря которому сегодня на Луну летали ракеты. Человеке, который выбил для своей семьи право стоять наравне с эльфами — в городе, который законодательно утвердил их величие. Наконец, во мне крепло ощущение, что «Яблоко Прасущего» было не совсем тем, чем его пытаются выставить.

Серьёзно, видный учёный в конце опустошительной войны сбегает в другую страну, чтобы помочь ей смыться на Луну? Попахивало абсурдом.

И пусть мир смертных во многом был абсурден, влезть поглубже в дела Триумвирата никогда не помешает. Он сам приглашал к этому. Разве я, памятуя о записке отца, мог отказаться?

Я протянул руку Гаэмельсу. После секундного замешательства тот пожал её.

— Постараюсь в ближайшее время нанести визит Анне. Уверен, сотрудничество окажется весёлым, — улыбнулся я.

— Предпочёл бы назвать его плодотворным, — сухо заметил эльф, перед тем как нацепить фуражку. Поправил её отточенным движением, проверил пистолет, оправил мундир — по излишней тщательности легко было догадаться, что настой ударил в голову.

— Имение ван Рахенховен, Увер-Тьюр, лежит к западу от города, между поселениями Денвил и Роквей.

Он протянул прямоугольную картонку, на которой чернел оттиск цифр.

— Моя визитка. Свяжитесь по номеру, когда достигнете каких-то успехов. Он прямой, попадёте лично на меня.

Сунув бумажку в карман, я мгновенно забыл о ней. Телефоном обзавестись всё равно не успел.

Я не смог отказать себе в удовольствии проводить эльфа до выхода. Лишь когда за ним захлопнулась дверь, я сумел взять себя в руки. Сладость его мучений восхитила меня неимоверно.

Что шло дальше по списку? Ах да, визит в «Под знаком незаконнорождённых» к агенту под псевдонимом Сирин.

Если выяснится, что он раскапывал не подноготную космической программы Манхэттена, а что-то неимоверно скучное вроде запасов городского вооружения — лично сдам его Триумвирату.

Встреча с Гаэмельсом зарядила меня бодростью. Как здорово представить, что двоедушие распространено у эльфов Триумвирата!

По пути к лифту меня перехватила Лютиэна. Узнав, куда я собрался, заявила, что отправится со мной, но я осадил её. Достаточно и одного эльфа, который пытается неузнанным заявиться в бар для тертов и сектов, чтобы пробудить подозрения. Когда же этих эльфов двое… ну… любые шансы удержать маскировку пропадают.

Зато сестра поделилась со мной секретом. Правда, я подозревал, что секретом это являлось лишь для меня: создаваемую при помощи кольца перевоплощения внешность можно менять.

Я немного потренировался перед зеркалом, слепив такого урода, что Лютиэна высунула язык от отвращения. Подмигнул ей выпученным, слезящимся глазом и поменял облик на более стандартный — и менее приметный.

Вряд ли это спасёт от хорошей слежки, однако нельзя сдаваться, не попытавшись, не так ли?

Прилежно отыгрывая роль бравого разведчика, я проверил, следили ли за мной. Если наблюдение и велось, его я не заметил, что было вполне логично, учитывая малый опыт в этой области.

Уличная прогулка завершилась у ступеней, ведущих в полуподвал «Под знаком незаконнорождённых».

Бар меня не впечатлил. Душное, скованное фальшивым кирпичом помещение, в чьи стены навеки въелся полумрак вперемешку с копотью. Дымили в «Под знаком незаконнорождённых» напропалую. Над занятыми столами густел сизый смог, от которого в носу засвербело.

Тусклый свет немощных светильников поглаживал потёртые столы.

Сверкала лишь барная стойка, отполированная поколениями неудач, которые приводили сюда разумных.

В основном помещение занимали терты. Попалась и парочка сектов — пожилой гоблин, тянувший пиво, да скособоченный тролль.

Фальшиво дребезжала музыкальная коробка, выдавая одну пластмассовую мелодию за другой.

Эмоции собравшихся тут разумных портил алкоголь. Многие люди к тому же явно не чурались принимать ту же дрянь, что и терт, с которым я разговаривал на улице. Они мало чем отличались от преисполненных химическим счастьем овощей.

Проку от таких было мало.

К счастью, мне нужны были не они.

Опознать же тех, с кем предполагалось встретиться, было легко. Хоть я, вообще-то, предполагал, что агент явится один. Нет — он устроился на угловом диванчике, наполовину отгороженный его плечом от зала, вместе с какой-то малышкой, поглощавшей мороженое в фигурной вазочке.

Мои чаяния, как и необходимость соблюдать конспирацию, его не заботили.

По крайней мере он, в отличие от остальных тертов, не употребил наркотика.

От дыма в горле совершенно пересохло. Прежде чем подсаживаться к Сирину, я заказал единственный безалкогольный напиток, что тут подавали. А именно, шипучий, трескучий, невменяемо-сахарный лимонад, который тут же дал в нос.

С бокалом этого пойла, что дало бы фору любому дрянному пиву по части мерзости, я и подсел к Сирину.

— Дуб — дерево, роза — цветок, олень — животное, воробей — птица, Земля — наша планета, — оттарабанил я нелепо трюистичный пароль.

— Смерть неизбежна, — отозвался шпион, и хрипотца в его голосе заставила предположить, что он верит в судьбоносность приговора, — Гувберт Гувберт.

— Что?

— Меня так зовут. Гувберт Гувберт.

Я оглядел его. Обычный, среднестатистический человек: лёгкая лысина, лёгкий перевес в талии, лёгкая близорукость, заставлявшая щуриться и наклоняться ближе. Не веяло от него романтикой шпионских игрищ.

Перед ним скучало нетронутое пиво, белея остатками пенного налёта.

— Не слишком-то профессионально — представляться вот так.

— Что толку от профессионализма? Все профессионалы мертвы, а я жив. Значит, иду верным путём.

Девчушка, которая до того старалась делать вид, что нас её разговор не интересует, фыркнула в своё мороженое, покрытое шоколадно-тянучковым соусом. Одной рукой она держала в меру фривольный журнальчик, другой — ложку, облизывая губы с затаённым лукавством. Была она разнузданная, с мутными глазами, с русой шапкой волос; болтала ногами в такт музыке, напустив на себя цинично-озорной дух.

— Это что, лимонад? Почему не пиво? — поинтересовалась она, вытянувшись ко мне и продемонстрировав тем незаурядную гибкость спины. Кончик чёрного в белую горошинку платка, повязанного на её шее, едва не угодил в бокал. На голом, медового оттенка плече расползлось тёмно-коричневое родимое пятно. Курточка девочки лежала подле неё, нещадно скомканная.

— Лотта, хватит, — одёрнул её Гувберт, а она, вернувшись на место, зачерпнула полную ложку мороженого и кинула на меня укоряющий взгляд.

Нимфетка находилась в том возрасте, когда нежелание распивать алкоголь приравнивалось к слабости.

— Музыку хочу, — потребовала она.

— Она играет.

— Нормальную! — широко распахнула глаза Лотта, будто изумлённая тем, что её не понимают, — Хоть бы и Эдди, а можно и Джо.

Со вздохом Гувберт отсыпал ей монет, и она выскочила из-за стола, двинулась к автомату, сочетая в движениях грацию и вульгарность, хмарь и прыть.

Пару мгновений спустя она прилипла к ярко освещённому стеклянному навершию музыкальной коробки, зашарила ладонью в поисках щели. Мотив оборвался, чтобы смениться другим — сладкой, знойной какофонией, вслед которой невидимый исполнитель загнусавил слова. Лотта застыла у коробки, и в лице её, подсвеченном снизу, отразилась нежная мечтательная детскость, совсем не вязавшаяся со взрослым содержанием песни.

— Иногда мне кажется, что она способна свести с ума меня, её отца. Что же будет с другими?

Я видел, как Гувберт смотрел на Лотту. Не у всякого демона нашлась бы подобная пылкость в отношении к вещи. Я, впрочем, не вдавался; и тяжесть сдвоенного имени, и девчушка могли быть частью гениального маскарада, осознать гениальность которого в силах лишь тот, кто сделал прятки своей профессией.

Я наблюдал за Лоттой, качавшей головой и притворявшейся, что она вовсе не двигает острыми локтями и острыми коленями под завывания Джо, а может, и Эдди, пока Сирин не прокашлялся:

— Ну?

Дразнить Гувберта было одно удовольствие. Лишь тот, кто познал прелесть и боль обладания живой вещью, мог понять его беспокойство.

А впрочем, было ли нужно таиться? Что говорил закон? Я посчитал бестактным интересоваться на эту тему у Гувберта. Иначе он, чего доброго, разорётся или сбежит, вынудив отлавливать его и извлекать сведения путём, который неизбежно привлечёт внимание прохожих.

Меж тем в бар завалилась группа гномов, пьяных, как это у них водится, и желающих напиться сильнее. Они загалдели, заставив Лотту оторваться от коробки, чтобы показательно скривиться.

Для меня же с Сирином шум означал, что мы сможем поговорить без того, чтобы нас подслушали.

— Предполагалось, что ты вывалишь на меня целый ворох свежих данных.

— Ворох не обещаю, — предупредил Гувберт, — Ворох остался у коллег, которые задержались в Манхэттене и попали под чистку. Я же колесил по Востоку, собирая слухи, сплетни, прочую чушь, которая не стоит того, чтобы проснуться с пулей во лбу. Знал бы, что за нас принялись всерьёз, не приезжал бы вовсе.

— Но ты не уехал.

— Первые сутки — самое страшное. Потом привыкаешь бояться, видишь, что ничего не случается, и страх намертво впитывается, становится частью тебя, — сказал Гувберт, изобразив глоток пива. Его взгляд не отрывался от Лотты, — Бежать становится некуда. Страх попасться не снаружи, он внутри.

— У этих тертов, похоже, есть ответ на страх.

— Моны грамм — и нету драм, — явно процитировал кого-то шпион, — Не мой путь, и тебе бы не рекомендовал. От эльфийской пыльцы нет спасения.

— Хватит о наркотиках. Какие сведения по проекту?

— Полёты стали чаще. Намного чаще, — наконец заговорил Сирин о деле. Сердце радостно подскочило — всё же вынюхивать шпиона отправили о полётах.

Гувберт продолжил, не подозревая о моей радости:

— Резко подскочила потребность в металлах, особенно в тех, которые не импортировать из-за зон Гюдена. Налаживали связи с поселениями, обновляли старые контракты с теми, кто уже поставлял им необходимое. Даже подступались к индейцам. Те, конечно, дали эльфам от ворот поворот. Сильны злопамятностью, этого у краснокожих не отнять. На подконтрольных им территориях есть несколько приличных рудников. Полагаю, если бы Манхэттен хотел, то развязал бы маленькую победоносную войнушку. Но отчего-то медлит — и вот это самое странное.

— Почему?

— Если бы им требовались долгосрочные поставки, то захват рудников и обустройство соответствующей инфраструктуры, то же экранирование, чтобы рабочие не погибали, были бы делом времени. Однако пока что Триумвират стягивает силы лишь к краю контролируемой им территории, к озеру Хопатконг. Это западнее Роквея, если ты не в курсе.

Благодаря визиту Гаэмельса я имел некоторое представление о Роквее. А конкретно — о том, что где-то в этих краях располагался Увер-Тьюр, имение ван Ранеховен, которое мне поручили выманить у Анны.

Не то чтобы я собирался строго держаться этого направления работы… Гаэмельс был восхитителен, но чутьё подсказывало, что из него многого не вытащить, даже если прилежно сотрудничать с ним.

Сотрудничество вообще давалось мне с трудом, особенно если другая сторона считала себя выше меня.

— Он хочет захватить Увер-Тьюр?

— Триумвират? — Гувберт недоумённо шлёпнул губами и, по видимости, подавил смешок, — Нет, Увер-Тьюр и так находится в городских пределах… Просто у озера издревле собирались племена индейцев Востока. Они делали так ещё до прихода эльфов, а уж после это стало священной обязанностью. Так они показывают, что рано или поздно вернут отнятые земли. Как легко понять, ежегодная традиция редко обходится без кровопролития, но Триумвират не рискует, или не считает нужным вводить полноценный запрет. В итоге получится грандиозная резня, а воевать против целого континента не захотят даже эльфы.

— Как-то же у индейцев отбили Манхэттен?

— Проблемы отдельных племён Востока. А вот посягательства на традицию — это угроза основам быта всех краснокожих. Хотя я бы сказал, что в этот раз положение куда серьёзнее. Прибыли многие западные племена, которых не видели на берегу Хопатконга с сотню лет. Не знаю, решили ли они попугать остроухих, показав, что с ними надо считаться, или правда планируют начать повальную войну.

С каждой секундой гномы становились всё невыносимее. Они заняли несколько диванов, обмениваясь похабщиной и пивной слюной, застревавшей в бородах.

Охочая до громогласности Лотта постреливала взглядами в гномов. Их бесшабашность сломала её внутренние барьеры: под очередную песню её ножки занялись отчётливой жестикуляцией. Она то наступала левой на подъём правой, то скрещивала голени отведением пятки назад. Покачивалась, обрисовывала шаблон будущего танца и безжалостно стирала серию, начиная с чистого листа.

И соседство с гномами, и интерес к ним Лотты действовали на нервы Гувберту, но он пока держался.

— Итак, Триумвирату нужны ресурсы, причём прямо сейчас, а не в отдалённой перспективе, — резюмировал я.

— Верно. А это, согласись, странно, когда речь идёт о колонизации толком не подготовленного спутника. Может, проблемы на базе? Прорыв, обрушение? Перебои с энергопоставками?

— Что можешь сказать о ван Ранеховен? Есть ли у них связи с индейцами?

Гувберт заморгал, сбитый с толку резкой сменой темы.

— Кроме того, что на заре становления города Людвиг ван Ранеховен пытался примирить индейцев и эльфов, никаких. Организовывал переговоры в своём имении, но успехом они, как легко догадаться, не увенчались. А после его смерти положение рода пошло под откос. Да и эльфы вовремя подсуетились, выкупая всё имущество, принадлежавшее Людвигу и уходившее с лотка за долги. Нынешняя старшая рода Анна — самая бедная из праймов. У неё остался лишь Увер-Тьюр с садом.

Что ж… можно подытожить.

Эльфам отчего-то срочно понадобилось усилить поставки ресурсов и оборудования на лунную базу.

Это совпадало с суетой, в которую погрузились мои отец с матерью, а также, судя по всему, правящая семья Российской империи.

Что-то заставило Триумвират срочно захотеть переехать на Луну.

Вместе с тем племена индейцев, и без того не отличавшиеся миролюбием, встали у границ Манхэттена, всем своим видом показывая, что с ними шутки плохи.

Род ван Ранеховен сбежал из Французской республики, чтобы влиться в высшее сословие Манхэттена. Взамен его глава, Людвиг, основал космическую программу вольного города — и успел к тому же отметиться связями с индейцами.

А теперь эти самые индейцы стояли у границ имения рода. Это же имение вместе с вишнёвым садом жаждали заполучить эльфы, которые в силу странных причуд не прибегали к элементарному убийству.

Или же не могли убить.

Поскольку… Анна могла располагать важной информацией, от наличия которой (или же сокрытия) они зависели.

Ох, Фаниэль, моя разлюбезная тётушка! Настало время твоему неблагодарному племяннику вспомнить о почтительности, припасть к фонтану твоей мудрости и выскрести из тебя всё, что ты знаешь об индейцах этих краёв.

В особенности — о племенах, которые контактировали с Людвигом ван Ранеховен около двухсот лет назад.

На музыкальном фронте наметились перемены. Парочка гномов прикатилась к Лотте, сковав её хмельным разговором. Поначалу она откидывалась от коротышек традиционными ужимками, находя их обществу если не интересным, то хотя бы занимательным. Посматривая на Гувберта, она положила одному из них ладонь на плечо — невинное движение, которому грациозность придала пошловатый оттенок.

Гувберт кусал губы, и в нём росла решимость вмешаться, но я не отпускал его. Отчасти потому, что желал вызнать некоторые подробности путешествия, отчасти — поскольку наслаждался противостоянием изворотливо-порочной нимфетки, намеренно изводившей Сирина, и отнюдь не отцовских эмоций того.

Постепенно настроение сменилось. Гномы настойчиво добивались безраздельного внимания Лотты. Она смеялась над их полусвязными речами и потихоньку ступала прочь от музыкальной коробки. Гномы следовали по пятам. Лотта наклонила голову, имитируя беспомощный хохот, повернулась и двинулась к нам.

Ближайший к ней коротышка ухватил её за тонкое запястье. В девчушке вскипел страх пополам с болью — налётчик надавил на выступающую косточку. Мгновенно скуксившись, она растеряла всё обаяние, всю расхлябанность, весь налёт беспредметной безалаберности — и дёрнулась, как пришпиленная булавкой бабочка.

Этого Гувберг не стерпел. Он вскочил, прихватив с собой по-прежнему полный бокал. Дальнейшее моментально предстало передо мной в ярчайших красках, словно я обзавёлся даром предсказания.

Итак, опережая события на треть секунды.

Вот Гувберт подходит к компании, требует, приказывает, взывает — отпустить дочь.

Вот его отвергают — в самых непристойных выражениях, которые, несомненно, были отлично известны Лотте.

Вот гном тянет платьице девочки, очерчивая трогательно-угловатые контуры её фигурки.

И в нос ему прилетает бокал, который взбешённый Гувбер буквально впечатывает в него.

С прощальным звоном стекло размазалось по роже пьяницы, хруст — и капли пива и крови, разлетевшиеся с мимолётным запозданием.

Пророчество воплотилось.

А в следующий миг в драку ворвался я.

Расправиться с коротышками волей? Да запросто!

Правда, это целиком разрушит те жалкие остатки конспиративности, что ещё теплились в баре. Предполагается, что обычный человек не способен проламывать потолок довольно-таки увесистыми, кряжистыми гномами.

Потому я начал с малого.

Запустил в одного гнома кружкой с остатками лимонада. Удар пришёлся прямо в лоб, и пьянчуга яростно зафыркал — видать, не понравился вкус.

Слишком мало алкоголя.

Противно заскрипел стул, когда в него врезался Гувберт. Мужчину отбросило после парочки тумаков, которыми его наградил коротышка, облитый пивом.

Случайный посетитель, который возвращался к своему столику с бокалом, отшатнулся, врезался в барную стойку.

Кто-то закричал.

И я догадывался, кто именно.

Ведь засранцы, пристававшие к Лотте, были всего лишь авангардом доблестного гномьего воинства, что пришло сюда нажраться и помахать кулаками.

Естественно, товарищи парочки не желали отставать.

Я обернулся как раз к моменту, когда один бородатый смельчак оторвал стол от пола и врезал им по скособоченному троллю.

А ведь он не просто так скособочился.

Ведь это был не равнинный тролль, а горный.

Дело в том, что горные тролли большие.

Очень большие.

Удивительно, как он вообще пролез в дверь.

Тролль разъярённо завопил, схватил гнома за грудки и впечатал его в стену, оставив на ней расчудеснейшую вмятину.

Ну, теперь никто не будет задавать вопросов, если бар слегка поменяет планировку.

Будь я на месте гномов, то не стал бы мутузиться с первым попавшимся противником. Особенно если этот противник — гигантский горный тролль, который никого не задевал и преспокойно потягивал мерзкое пойло.

Но моё мнение гномов не интересовало, а меня не интересовала их дальнейшая участь.

Как и их равнинные собратья, горные тролли обожали обманывать ближнего своего. Но, в отличие от меньших братьев, были в состоянии подкреплять розыгрыши внушительной физической комплекцией. И очень, очень плохо относились к тем, кто грозил им расправой.

Если бы они озаботились наличием девиза, он звучал бы следующим образом: юмор и обманы не должны заканчиваться насилием, не то…

Верно, вот это самое невысказанное обещание и таилось в мускулах горных троллей.

Так вот, к чему это я?

Путь к лестнице, ведущей из «Под знаком незаконнорождённых», на ближайшее время оказался перекрыт. Прогноз на будущее — интенсивный гномопад. Берегите голову, не то её снесёт вместе со шляпой!

Я прыгнул к покрытому лимонаду карлику, поймал его запястье, когда он почти вытащил длинный нож, выкрутил руку и воткнул клинок ему в ляжку. Не слишком глубоко, но крайне неприятно. Двинул лезвие вверх, вспарывая ногу. Во все стороны полетели брызги, в ноздри ударил запах крови вповалку с болью — увы, безнадёжно испорченной пивными парами.

Увы для меня, но не для них. Поблизости не было Лютиэны, и я мог забыться. Наверное, это тоже плохо бы закончилось для тайной встречи с агентом.

Кстати, гномы вовсе не таскают повсюду гигантские молоты и кирки. Это глупый миф, порождённый живущими на поверхности расами.

В тесных, сумрачных штольнях не слишком удобно размахивать кувалдами с длинными рукоятями, а какой прок в коротких? Уж лучше проткнуть живот врагу кинжалом. Вид собственных кишок действует на многих отрезвляюще.

Побулькивая, гном завопил — отвратительный, громкий звук в замкнутом помещении. А уж для того, кто приник к коротышке, мерзость вопля удваивалась.

Этим кем-то был, к сожалению, я.

Я изо всех сил треснул пьяницу по затылку черенком ножа, прибавив для ускорения волю. Глаза буйного идиота закатились, и он рухнул подрубленным деревом, наконец-то заткнувшись.

У меня появилось время, чтобы оценить обстановку на других направлениях.

Многие терты заползли под столики, забились под диваны. Некоторые, в которых смесь моны и пива окончательно отбила тягу к самосохранению, заменив её тупой безразличностью, продолжали сидеть. Иногда в них кто-то врезался. Получалась куча мала с неопределённым количеством конечностей.

Лотта добралась до нашего стола и приткнулась к дивану, наблюдая за дракой с изумлённым упоением. Более всего внимание девчушки притягивал Гувберт, которого в этот момент продолжал обрабатывать разъярившийся коротышка. Ледяное злорадство боролось в нимфетке с горячей слезой, и я ни за что не сказал бы с уверенностью, болеет ли она за гнома или за Сирина.

В достоинства тайного агента точно не входил бой без правил с противником, которому наплевать на боль. После пары крепких ударов, пусть и лишённых точности, Гувберт зашатался. Из рассечённой кожи на лбу потекла кровь, заливая глаза. Гном схватил Сирина за талию и треснул им о барную стойку. И ещё. И опять.

Голова Гувберта безвольно болталась при каждом ударе. Рожу коротышки озаряла безумная улыбка того, кто упивается победой.

Потом он остановился.

Трудно держать на весу человека, когда в спине торчит нож.

Дёрнувшись, коротышка выпустил Гувберта, который не потерял сознания и тотчас отполз от гнома подальше. А я, справедливо полагая, что одной железки малому не хватит, чтобы угомониться, приложил того харей о стойку.

Несколько раз.

Кровь растекалась по полированному дереву, как пролитая выпивка. Если бы не воля, я бы вряд ли сумел вбить в пьянчугу немного манер, а вот с ней дело пошло на лад. Он выпучил буркала, сплюнул красной слюной и сполз сосредоточенной тушкой к ножкам чудом уцелевшей табуретки. Вытащив клинок из спины, я бережно вложил его в ладонь гнома.

Пусть погадает, как умудрился сам себя достать, когда очнётся.

В том, что гадёныш выживет, я не сомневался ни на секунду. Чтобы прикончить гнома, требовалось нечто посерьёзнее, чем заурядная поножовщина. Например, сухой закон.

На мой взгляд, всё это заняло от силы десять вдохов-выдохов.

Мимо меня прошествовал, краснея ссадиной на зелёной щеке, пожилой гоблин. Других следов недавнего буйства на нём не было.

Он флегматично перебрался через остатки стойки, открыл кран с пивом и подставил под него рот. Жадно задёргался кадык. Пена лилась мимо, капала на пол, но деду было наплевать. Он плевался и рыгал, зажмурившись от наслаждения и заливавшей глаза жидкости.

Бармен его не остановил, поскольку ещё в начале сражения куда-то смылся. Надо понимать, сбежал через чёрный ход. Вскоре сюда заявится полиция: в отличие от стоявших выше законов праймов, преступления сектов или тертов всё ещё стоили расследования.

Гувберт растирал виски с видом человека, который не мог сообразить, снится ли этому ему всё или просто даёт о себе знать лёгкое сотрясение. Когда он пришёл к какому-то выводу, вероятно, устроившему его, он нетвёрдой походкой подошёл к укрытию Лотты. Наклонился, схватил её под локоть и вытащил из-под столика, как нашкодившего котёнка.

Мятость ситцевого платья подчёркивала мягкий очерк её скромной, полудетской груди. Эта откровенность пробудила во мне лёгкий отголосок знакомой истомы, недовольной отсутствием поблизости эльфиек. Я постучал пальцами по табуретке, несколько секунд переходя взглядом от туфелек и голых голеней к яркому, блаженно-коварному лицу и обратно к загорелым ножкам. Неужели тело подумало, что я находился в опасности?

Тут сзади подозрительно зашумело, как будто с горы скатывались валуны. Меня обдало разгорячённым дыханием.

Я повернулся и встретился взглядом с горным троллем, который только что закончил укладывать на послеполуденный сон группу буйных коротышек.

Он нависал надо мной, как небоскрёб над деревом, заполнив собой пространство до потолка и неловко горбясь. Ему бы не помешало чуть больше простора.

Здоровенные ручищи, каждое толще моей талии, были напряжены, рот изогнулся в недоумённом оскале. Он раздумывал, вколачивать ли меня в землю вслед за придурками, которые помешали его культурному отдыху.

— Мы не с ними, — честно сказал я и показал на стонущих коротышек, плещущихся в собственных телесных жидкостях и алкоголе. Ну, стонал только один. Второй пребывал в обмороке или заснул.

Воздух густел от их крови. Так себе запашок, если честно.

— Мать вашу, вашу мать… — лепетали в глубине бара. Похоже, кое-кто из тертов очнулся от сладких дрём, навеянных моной, и обнаружил, что вокруг стало сыровато.

Тролль хмыкнул, утопив меня в кислых парах, и пожал плечами.

— Лады.

На этом зарождавшийся конфликт можно было считать исчерпанным.

Никогда не устану повторять, что многих трагедий можно избежать, если вовремя поговорить начистоту. Разумные на то и разумные, чтобы не размахивать кулаками почём зря.

Ура дипломатии, на которой зиждется цивилизация!

Напоследок тролль попытался поставить мне подножку, но с нашей разницей в габаритах это смотрелось скорее брошенным посреди дороги бревном. Я переступил через массивную голень, кивнул на объяснение: «Попытаться стоило», — и направился к Гувберту и Лотте.

Более сюрпризов тролль не чинил (видимо, оставил заготовки дома) и с неожиданной прытью устремился к выходу. Вжался в дверной проём, почти его не раскурочив, — то ещё зрелище.

Не больно-то тролль горел желанием распинаться перед полицией, возмещать ущерб и к тому же платить за выпивку. Я его понимал: разливали здесь отменно дрянное пойло.

Меж тем Гувберт распекал Лотту, тихо, на грани даже моего тонкого, деликатного слуха. Я улавливал лишь обрывки жгучих фраз: «… сдать тебя… думаешь, я не… чем закончилс… знуть, не научил Кей Кей…»

Если я правильно ухватил суть, Кей Кей — это имя или прозвище. Легко углядеть в его повторяемости роковое сходство с Гувбертом Гувбертом. Уж не ревность ли звучала в голосе ретивого папаши?

Выслушивала самопровозглашённого отца девчушка с гордой непокорностью в изгибе губ и лютой ненавистью в глубине зрачков. Я прокашлялся, и оба человека обратили внимание на меня — едва ли не с возмущением! Я не возражал, ведь их ссора насыщала меня. Но, вообще-то, согласно людской логике, Лотте следовало испытывать ко мне благодарность за то, что вырвал из топи нравоучений, а не злобно надувать щёки.

Мы покинули гостеприимный «Под знаком незаконнорождённых», с потолка которого теперь многозначительно капало. Спрятались в ближайшем проулке. Я хотел задержать Гувберта Гувберта, направиться в какое-нибудь кафе, однако суетливая тревога пожирала Сирина изнутри.

Он, вероятно, разбирался в основах конспирации с учётом текущих технологий больше меня, и его неудержимо тянуло смыться как можно дальше. Я не знал, как платил ему отец и платил ли вообще, потому мимоходом сунул в его ладонь тугую пачку даларов.

Изначально она планировалась как взятка за сведения, если Сирин вдруг заупрямится и будет неподходящая обстановка, чтобы выбить из него всё силой. Однако он, а скорее, его роковая дочурка… Они подарили мне занимательный коктейль их взаимоотношений, и это настроило меня на благодушный лад.

Перебрав с десяток личин, я помахал агенту и девчушке, изумлённым творящимися со мной переменами, на прощание и выбрался из переулка, чтобы пойти прогулочным шагом вдоль дороги. Мимо визгливо промчались тёмные машины, на крышах которых перемигивались огни.

До апартаментов тётушки меня добросило такси — жёлтый в чёрную крапинку автомобиль, похожий на металлического жука.

В отличие от Петрограда, который во всех направлениях разрезали железные дороги, Манхэттеном безоговорочно правили такси.

Встретила меня счастливая Дженни, которая тотчас полезла целоваться. Её губы оставляли липкий сахарный след, и пахло от неё беззаботностью. От меня же, по признанию раздосадованной пикси, которая на миг отстранилась, несло, как от последнего пропойцы. Сам я не чувствовал запаха, успев притерпеться к нему в баре. Счистил с одежды кровь и на том успокоился.

— Где Фаниэль? — спросил я.

Чем скорее она выложит расклад по индейцам в регионе, тем быстрее я пойму, что вообще происходит в Манхэттене.

— Она? Тебе нужна она? — обиженно высунула язык фея, которая до того бормотала что-то о том, как суровый хозяин вот-вот принудит её к чему-то глубоко неправильному. У бедняжки, когда она перебирала с сахаром, мысли всегда текли в одном направлении.

Поникнув, Дженни шлёпнулась на моё плечо, уронив на колени сплетённые руки. Полупрозрачные крылышки трепетали, выдавая её разочарование.

— Верно.

— Не слежу за ней. Где-то в доме шастает. Видела её возле ванной. Остальные-то уехали смотреть город, одна я осталась…

И на пикси накатила чистая, светлая грусть от осознания глубины своего одиночества. В отличие от алкоголя, сахар не пятнал чувств. Неосознанно я потянулся к эмоциям Дженни — и в последний момент одёрнул себя.

Такого рода грусть мне не подходила. Не должна подходить. Ею питается паразит.

Чтобы вывести фамилиара из неусваиваемой хандры, я легонько коснулся пальцем спины Дженни, взлохматил ей волосы.

— Ну, я-то тут.

Пока она ворчала, приглаживая кудри, спустился ниже и поддел нагрудную повязку, заставляя её сползти. Фея пискнула, резво перекатилась и бросилась на палец. По нему пробежала череда укусов — слабых, не пробивших кожу, хотя Дженни пока что контролировала себя в достаточной мере и могла при желании добраться до крови.

Вероятно, это показывало, что к ней вернулось благодушное настроение. Тоска точно ушла, сменившись каруселью чувств, копаться в которых я не стал.

Дженни умчалась в глубину квартиры, напевая под нос хрустально-кристальную мелодию. Она навеяла образ полураскрытых цветков в каплях росы, ласкаемых утренним ветерком.

Сам не знаю, зачем озаботился тем, чтобы вернуть Дженни душевное равновесие. Скорее всего, потому что соседство с источником светлой грусти поблизости нервировало — его тепло совсем недавно обожгло бы мою сущность. А ныне… Ныне я страдал от заражения божественным червём.

Крайне важно не поддаваться его тлетворному влиянию.

Нельзя путать собственное милосердие и навязанную пародию на него, проистекающую от каких-то нелепых, высокомерно-добрых установок.

Разложив всё по полочкам, я отправился разыскивать ванную комнату. Нужно же смыть с себя пивной дух.

Удача улыбнулась мне в первой же ванной — точнее, кафельной душевой с рядом шлангов, служившей предбанником перед гигантским бассейном. Судя по тому, что тётушка воспользовалась именно этим залом, она либо споласкивалась перед тем, как погрузиться в бассейн, либо недавно покинула его.

Фаниэль подставила лицо струям воды, сбегавшим по тонкой шее, срывавшимся с подбородка и волос на внушительную грудь. Меж двумя всхолмьями вода собиралась в ручеёк, мчавшийся ниже, по ровному полю живота, огибавший тёмный провал пупка и терявшийся в точёных голенях, в дугах крутых бёдер.

Волнообразные рисунки, испещрявшие идеальную смуглую кожу Фаниэль, казалось, оживали, когда на них попадала вода. Змеиными движениями они перетекали с одной привлекательной выпуклости на другую.

Освобождённые от цветных лент влажные волосы тётушки облепили её фигуру, напоминавшую точёную статуэтку. По моему мнению, от отсутствия этих дурацких ленточек она только выигрывала.

Дерзкое вторжение не смутило Фаниэль. Она склонила голову, разглядывая меня.

Я же принялся раздеваться.

— Занято.

— Всегда мечтал потереть кому-нибудь спину. Но в родовом особняке этим занимались слуги.

— Глупый мальчик. Ты принадлежишь Лютиэне.

— Ну, во-первых, принадлежу я себе. Во-вторых, что во фразе «мечтал потереть спину» может её возмутить? К тому же у меня к тебе есть деловой разговор. Важный-преважный. Не хотелось бы, чтобы его подслушали.

С этими словами я стянул остатки тряпок и, наслаждаясь восхитительной свободой наготы, ступил на мокрый кафель.

Некоторые могут рассудить, что я и впрямь собирался соблазнить тётушку, и на фоне кое-каких моих поступков это предположение легко было бы счесть справедливым. В действительности же я не собирался покушаться на честь Фаниэль: пусть тело моё реагировало на присутствие красивой эльфийки должным образом, я твёрдо решил, что не дам ему помыкать собой.

К тому же здешние эльфы, в отличие от сородичей на Мундосе, относились к идее внутрисемейной интимности с невероятным легкомыслием. Ни капли не сомневаюсь, что Фаниэль от покушения на мою добродетель останавливала лишь чувство ответственности за Лютиэну.

Это… и странные вкусы.

Серьёзно, она заявила, что предпочла бы меня Петру! На такое способна лишь отпетая извращенка.

Конечно, нечего было и пытаться смутить Фаниэль — земные эльфийки с опытом столетий повидали столько всего, что их целомудренные братья и сёстры на Мундосе, несомненно, попадали бы в обморок, лишь представив эти образы. Так отчего я выбрал именно такую тактику?

Ну, я же должен был помыться. Очищать себя волей не так весело, когда компанию в душевой составляет фигуристая остроухая родственница.

Никогда не мешает стать ближе к родне. Иногда это приносит неожиданные открытия.

Потому я подхватил пару полотенец. Притянул волей две приземистые табуретки и указал на них Фаниэль:

— Места готовы.

Она смотрела на происходящее с непоколебимым видом, лишь смешинкой в глубине глаз выдав каплю заинтересованности. Закрываться она и не думала.

Что, в общем-то, логично. Стыдливость проистекает либо из комплекса неполноценности (найти эльфа с таковым попросту невозможно; ушастые — существа во многих вещах близкие к совершенству), либо из ощущения, что показываешь себя разумному, который этого не достоин. Насчёт этого у меня с Фаниэль было полнейшее взаимопонимание.

— И что ты собираешься делать?

Я сложил полотенце в несколько слоёв и перекрыл душ. Без тёплой воды на коже стало прохладнее, и я поднял температуру в комнате на несколько градусов, добавив влажности. Фаниэль взглянула на меня с лёгкой оторопью.

Верно, надо было пробормотать что-то под нос и поводить руками, изображая пассы.

Ох уж эта жалкая карикатура на магию.

Фаниэль изящно повела плечом, показывая, как утомили её мои детские игры. А ведь и правда — по эльфийским стандартам тело Нани всё ещё сущее дитя.

Тётушка царственно присела на табуретку, поправила волосы, льнущие к её груди в нелепой попытке на цензуру. Она убрала их за спину, предоставляя взору всё, что они стремились скрыть.

— О чём ты хотел поговорить?

Будто этого было мало, она положила ногу на ногу, положила локоток на колено, изобразив позу внимательного слушателя.

— Начнём с того, что тебе стоит отвернуться, — заметил я, намыливая полотенце.

— Я тебя смущаю?

— Ещё секунда этих глупостей, и я пожалуюсь Лютиэне, что это ты хочешь соблазнить меня, — пригрозил я, — Уговор был на спину. Верю, что спереди ты способна обслужить себя сама.

Она засмеялась, запрокинув голову, чтобы показать точёный контур шеи.

— Ужасный выбор слов. Отметь, что удостоился этого смеха сугубо из вежливой жалости. Или жалостливой вежливости?

— В чём разница?

Тётушка задумчиво потёрла подбородком ключицу — ни намёка на лишнюю складку. Эльфийская подтянутость брала своё, несмотря на не слишком-то здоровый образ жизни Фаниэль.

— Всё-таки первый случай. Второй предполагает, что мне не всё равно.

Она развернулась, подставив спину. Я сел на вторую табуретку и смочил полотенце.

Разумеется, можно очищать себя магией или волей. Но это убирает из мытья важный социальный аспект — налаживание связей зачастую приоритетнее размазывания по себе пенной воды.

Ну, и кому-то просто нравится плескаться.

Я аккуратно положил полотенце на основание шеи тётушки. Прикинул, как вести маршрут, и решил идти сверху вниз и слева направо.

Забавную штуку нагота проделывает с сознанием. Всё предстаёт таким… беззащитным. Хрупким. Надави посильнее на ту мышцу, что тянется вдоль лопатки, и смешливость Фаниэль обернётся…

В этом пока не было потребности. Стряхнув влагу, которая лезла в глаза, я помассировал плечи тётушки и повёл полотенце вниз.

— Как давно ты интересуешься индейцами?

— О, заманить обещанием важного разговора, чтобы перевести его в плоскость хобби? Неплохо, племянник, — похвалила меня тётушка, по-прежнему в плену иллюзий относительно того, зачем я к ней ворвался, — Показать заинтересованность в личности, а не теле, — это всегда плюс.

— Так что с ответом?

— Лет, может, сто пятьдесят назад я услышала мелодию, которая заинтриговала меня своей пронзительной искренностью. Аборигены, видишь ли, упрямо держатся наиболее простых музыкальных инструментов: они используют стручки акаций, набивают высушенные тыквы семечками, режут тростник и делают на нём насечки — это называется гуачаррака… Я уж молчу про погремушки из сушёных плодов и раковин цельнодеревянные барабаны. Пусть изящества в музыке, которую они порождают, не найти, её недостаток с лихвой окупается внутренним огнём исполнителей. Это было вскоре после основания Манхэттена — по крайней мере, Манхэттена Триумвирата. В те времена в определённых кругах началась мода на всё индейское. Она быстро схлынула, но я успела перебраться вслед за зовом духовых трубок в Америку. И вот я здесь.

— То есть ты не застала сражений Триумвирата и местных племён?

— Не застала даже примирения! Разве что самый его краешек. Точнее, в хрониках Триумвирата это называется усмирением, и, как легко догадаться по названию, довольной итогами осталась лишь одна сторона.

Тем временем я добрался до поясницы Фаниэль. Как следует натёр её, спустился ниже, заслужив предупреждающее хмыканье, и пригладил верх соблазнительной полуокружности.

— Не замечал, какие широкие у тебя бёдра.

— О, традиционная индейская юбка хорошо скрывает особенности фигуры.

— Хотя при нашем первом появлении на тебе почти не было одежды. Мельтешение духов оттягивало всё внимание на грудь.

Фаниэль вздрогнула. Откинулась назад, положив голову мне на плечо, взглянула в глаза. Её дыхание обожгло щёку.

— Ты видишь духов прерий без подготовки?

— Тот день стал днём откровений и для меня. Гордишься мной?

— Теперь — чуть больше, — ухмыльнулась она, — Не хочешь попробовать себя на стезе шамана? У тебя дар.

— Я ещё не закончил со спиной, — Мои пальцы упёрлись ей в ложбинку позвоночника, и она нехотя отодвинулась. Я принялся за вторую половину спины.

— Вернёмся к прошлому. Где-то между увлечением музыкой и шаманскими ритуалами зияет пропасть.

— Тут ничего интересного. Я пообщалась с пленными, в обмен на послабления они согласились выдать мне кое-какие секреты, используя которые я смогла впоследствии пожить в свободном племени.

— И как быстро ты пришла к наркотическим дополнениям?

— Практически все духовные практики индейцев включают раскуривание особой травы и поедание кактусов пейота. Я не придумала ничего нового, всего-то увеличила дозировки. Никто не запрещал ритуалам быть весёлыми, особенно если это позволяет проникнуться пониманием.

— Того, что реальность — это один большой сон?

— Я бы назвала её чередой снов. Мы — сны живых, призраки — сны мертвецов, а духи…

— Те, кто снится сам себе?

— Свои собственные сны? Оригинально.

Если бы я задумал посвятить тётушку в подробности своей истинной природы как демона Малдерита, то объяснил бы ей, что духи — это крайне отдалённые родственники демонов. Где мы — чистая потенция, там они — это сон изменчивости, кристаллизировавшееся непостоянство.

Но это потребовало бы слишком долгого экскурса в основы мироздания.

Закончив намыливать спину Фаниэль, я омыл её и легко коснулся локтя, призывая поднять руку. Она повиновалась, расслабленная рассказом и моим умеренным поведением.

В этот раз я повёл полотенце от верха бедра к подмышке. И там, в начале внутренней стороны плеча, у самой впадины, ведущей к груди, притаилась крошечная татуировка, едва заметная на фоне своих извилистых, змееподобных братьев.

Циркуль и наугольник, чьи кончики соприкасались, создавая из совместной фигуры вытянутый ромб.

— Расскажи подробнее об индейцах, которые жили здесь, — сказал я, смывая мыльную пену.

— О могиканах? Это конфедерация племён алгонкинской группы, той самой, что подмяла под себя большую часть Востока. Она была наголову разбита Триумвиратом, её остатки рассеялись среди дальних алгонкинов, поддерживая в них тлеющий дух реваншизма. Однако последняя крупная стычка между ними и Триумвиратом случилась больше века назад. С тех пор этот постоянно затухающий и разгорающийся конфликт превратился в развлечение высших чинов военной ветви Триумвирата — эт’Иильубер. Они обожают говорить на званых вечерах, как здорово было бы покончить с угрозой нашествия… Зануды.

На шелковистой коже тётушки чернела крошечная метка принадлежности к русской инквизиции. Или нет? Я мог бы спросить у Петра чуть позже. Незачем пробуждать в Фаниэль нездоровый интерес.

Тем не менее открытие было важное. Тётушка не чуралась работать с людьми. Ошибки молодости? Или она хотела, чтобы все думали, что она заодно с русскими?

Когда я закончил, Фаниэль развернулась и обезоруживающе улыбнулась.

— Ты так мастерски подделываешь интерес к индейцам, что я близка к тому, чтобы купиться на это. И ты действительно потёр мою спину. Наверное, я должна отблагодарить тебя?

— Твоя очередь, — кивнул я и предоставил свою спину умелым рукам эльфийки.

— Тоже вариант, — согласилась она и взяла другое полотенце.

— Кто был главой могикан на момент окончания войны?

— Лекция по истории продолжается? Секунду… Кажется, вождь по имени Вождь.

— Как-как?

Имело ли странное сдвоение Гувберта что-то общее с традициями краснокожих?

— Такие уж имена у алгонкинов. Хотя согласна, что зря дала перевод, это сбивает. Буду держаться транслитерации и обзову его Аннавоном.

— Так, значит, могиканин по имени Аннавон заключил мир с Триумвиратом.

— Попытался. Но трудно говорить о мире, когда к твоему горлу приставили клинок, — беззаботно отозвалась Фаниэль, приникнув ко мне. Полотенце прилипло к спине и поехало вниз без участия рук тётушки — её ладони лежали на моих плечах.

Особая магия, в которой упругость сочетается с большими размерами.

— Кто на кого здесь покушается?

Полотенце резко взлетело вверх, и в правое ухо прошептали:

— Если долго не точить лезвие, оно затупится. Если долго не тренироваться…

По позвоночнику промчалась огненная волна.

— Тебе подарили Петра.

— Он скорее под землю провалится, чем попросит разрешения потереть мне спину. Я работаю над этим, но он вечно находит способ сбежать от меня. А ещё в мой сон влезла девчушка, которая настойчиво потребовала держаться подальше от её последователя.

Эллеферия смогла провернуть такой трюк? Набирается сил.

— И ты согласилась?

Напор сзади ослабел. Полотенце вновь поползло вниз. Сильные пальцы эльфийки принялись мять мою кожу. Массаж оказался очень кстати.

— Намекнула ей, что у меня есть парочка ловушек для духов, которые при некоторых модификациях сработают и на ней. Она растерялась и сбежала.

— Грубо.

— Эффективно.

— Вернёмся к могиканам. Аннавон хотел договориться с Триумвиратом, но у него не вышло. А посредником на переговорах был Людвиг ван Ранеховен?

Лишь краткая пауза выдала перемену в настроении Фаниэль. Голос её остался игривым, дыхание не сбилось, даже не остановилось продвижение полотенца. Когда тётушка хотела, она могла быть собранной.

Но эта мимолётная остановка сказала мне всё. В истории могикан и ван Ранеховен крылось большее, чем казалось на первый взгляд.

— Может быть, из тебя выйдет лучший лектор, чем из меня, — фыркнула эльфийка.

— У тебя есть то, чего никогда не будет у меня: свидетельство из первых рук. Ты была знакома с Людвигом?

— М-м-м… Не припомню. Разве что видела его на званом вечере однажды — мельком. Он не любил пышных сборищ.

— Что случилось с Людвигом после капитуляции могикан?

— Продолжил работу с Триумвиратом, хотя их отношения сильно охладели после всей этой истории. Видишь ли, в те времена военная ветвь требовала продолжения наступления, несмотря на риски тотальной войны, которое несло это решение. Эхо Ночи Падающих Звёзд ещё не успело утихнуть. Некоторые эт’Иильубер намекали, что неплохо было бы раздобыть атомную боеголовку и сбросить на индейцев, чтобы те не вздумали лезть к ним. Людвиг протестовал, даже грозил отказом разорвать сотрудничество. Он прочувствовал, каково это — видеть толпы, обращавшиеся в прах и пепел. Впечатления были чересчур свежими, чтобы обречь на это даже дикарей.

— В его смерти было что-то необычное?

Пальцы Фаниэль, скользившие по моим бокам, на секунду замерли.

— Он умер от старости. Обычная людская доля. И прежде чем ты начнёшь обвинять Триумвират — хоть они и чудаки, но не настолько. Верхушка была крайне недовольна тем, что его не удалось спасти. А я способна понять, когда недовольство настоящее.

Забавно, как тётушка, недавно утверждавшая, что почти не помнит Людвига, вдруг вытащила на свет столь отчётливые подробности. Видимо, нестандартная обстановка и мои начальные расспросы, касавшиеся её увлечений, усыпили бдительность эльфийки. Но появления подозрений стоило ждать с минуты на минуты.

Людвиг разошёлся с Триумвиратом, когда стало ясно окончательно, что эльфы ни во что не ставят людей. Полагаю, он мог примириться с тем, что из них сделают подсевших на наркотики тертов, пока он будет наслаждаться статусом прайма. К этому он привык, это было естественно для человеческой цивилизации — топтать неудачников железной пятой, упиваясь роскошью, купленной их кровью.

Но вот как беженец, видевший то, как целые города стирают с лица земли, он не желал такой участи даже дикарям.

Людвиг в одиночку превратил бойню в подкрашенное гуманизмом поражение. Как? Он работал на Триумвират, курировал «Яблоко Прасущего»… Нет, следует пойти по другому пути.

Чем Людвиг занимался во благо Французской Республики?

Что Людвиг разрабатывал для Триумвирата, из-за чего эт’Иильубер поступились гордостью и позволили могиканам отступить?

И были ли у могикан гарантии?

— Дружил ли Людвиг с Аннованом или другими индейцами? Доверил бы он им важный секрет?

Зря я сказал это вслух. В Фаниэль всколыхнулась подозрительность — хоть и запоздало, но она сообразила, что происходящее вышло за пределы дурачества прямиком к серьёзным расспросам.

Не может быть, чтобы она работала на людей. Но вполне может быть, что её изначальный интерес к индейцам был вызван не только количеством ритуалов, которые включали в себя поедание галлюциногенных кактусов.

Циркуль и наугольник.

Она бы не показала татуировку, если бы не была уверена, что я не смогу опознать символ.

Тайное общество?

Но при чём тут дурочка-инквизиторша, которая едва не лишилась жизни, самонадеянно посмев помешать мне?

— Я мало интересовалась подробностями этой возни, — с ленцой бросила тётушка, окатив меня водой, — Куда больше я переживала, что послевоенные индейцы не допустят меня до причащения к их духовной жизни. К счастью, я смогла завоевать их доверие — до определённой степени.

Само собой, если я в лоб спрошу у Фаниэль, знает ли она подноготную отношению ван Ранеховен и Триумвирата, тётушка лишь пожмёт плечами. С чего бы ей доверять мне? Только потому, что я её родственник?

Как раз поэтому она постарается уберечь меня от тайн, которые могут навредить. Поэтому — и из-за теоретической принадлежности к тайному обществу. Эти ребята обожают пускать пыль в глаза, вне зависимости от эпохи, расы и обстоятельств.

— Знаешь, мы так и не добрались до важного разговора, — сказал я, потянувшись и чувствуя приятную расслабленность в мышцах.

— Мои увлечения часто вызывают интерес. Не удивлена, что ты выбрал их, — отозвалась Фаниэль, одарив меня рассеянной улыбкой. Она поднялась, представ передо мной во всей своей нагой красоте.

Крепкая, подтянутая, выставляющая напоказ роскошные формы, эльфийка воплощала в себе грациозную зрелость.

И, на мой взгляд, проигрывала хрупкой грации Лютиэны.

Были ли эти предпочтения выбором тела Нани или моими собственными?

Нет, конечно, я не имел к этому отношения. Демоническая суть лишена пола. Вне эльфийского сосуда мои ориентиры ограничены сугубо теоретическими познаниями без всякой пристрастности.

Если только долгое присутствие в одном теле исподволь не деформировало меня.

Как, возможно, Хайман деформировал Сазевула.

Эта мысль зажгла в груди пожар, вынудила вскочить. Какой бред! Великого Малдерита не подчинит себе плоть.

Я не жалкая ищейка Карнивана.

Я выше любых преград.

Я вырвусь из темницы, отброшу гнилой дар ангела и печать Изнанки.

В груди нарастала злость.

Взгляд упал на Фаниэль, которая не спешила одеваться. Уж не взыграло ли в ней желание продолжить беседу в иной плоскости? И не только потому, что я вдруг стал её привлекать. В конце концов, в постели у разумных развязывается язык.

Если тётушка понадеется на то, что я сболтну лишнего… Или хотя бы посчитает нужным убедиться, что я не копаю под её обожаемых могикан…

На что будет похожа её боль?

Я протянул к ней руку и…

— Чем это вы тут занимаетесь?!

А ведь я закрыл за собой дверь.

Закрытая дверь — священный символ, показывающий, что разумные требуют, чтобы их оставили в покое.

Во что превратилась бы жизнь, если бы каждый недоумок ломился к тем, кто хочет отдохнуть, несмотря на их открытые протесты?

Это низко и вульгарно. Лично я бы ни за что так не поступил.

И не стоит вспоминать события получасовой давности. Что было в прошлом, в нём и должно остаться. И вообще, если все начнут поступать, как демоны, во что превратится материальный план? Правильно, в сущий балаган.

Итак, в проёме, распахнув дверь, которую я точно закрывал (но запирал ли?), стояла Лютиэна. Её привлекли наши голоса — как ни крути, а душевая плохо подходит для повседневного трёпа. На ум сразу приходят разные сценарии, ничего общего с реальностью не имеющие.

Ревность читалась в зло сведённых бровях сестры, в её приоткрытом ротике — не то для крика, не то для подходящего заклятья, которое взорвёт половину комнаты. И что самое печальное, для гнева не было ровным счётом никаких причин!

Сказать по правде, появление Лютиэны скорее спасло Фаниэль, чем нарушило покой тайного любовного гнёздышка. Возможно, сестра только что предотвратила трагедию, объяснить которую было бы крайне тяжело.

И что лучше, оно напомнило мне, что я, в сущности, милостивый демон и могу оставить тайны тётушки в покое.

Увы, очаровательная вещь не понимала глубины моего добросердечия. Она наверняка прокручивала в мозгу сюжет, что однажды был сыгран в душевой Петроградской академии. За тем исключением, что её место заняла Фаниэль.

К своей чести, доселе я ни разу не попадал в такие нелепые обстоятельства. Обычно окружающие видели, что имеют дело с демоном. Оттого моё взаимодействие со смертными ограничивалось верёвками из страха, боли, зависти и жадности, которыми я прочно приковывал их к себе.

Понимать, что меня ревнуют, было освежающим опытом.

А теперь нужно найти выход из положения.

Оправдываться? Нет, какая чушь! Оправдываясь, ты показываешь, что виновен, и отдаёшь себя на милость разоблачителя.

— Ты опоздала, — строго сказал я, — мы уже закончили мыться.

И добавил мягкости в голос.

— Но если поторопишься, то я потру спину и тебе.

Так-то лучше. Ничего плохого не произошло, обыкновенная сцена, иллюстрирующая семейную идиллию — тётя и племянник помогают друг другу избавиться от дневной грязи.

И ведь это было правдой. Ну, не полной, поскольку я пытался вытащить из Фаниэль нужные сведения. Однако это никак не касалось романтического аспекта.

— Как будто я тебе поверю, — горько сказала Лютиэна.

— Это может прозвучать нелепо, но он прав. Мы просто потёрли друг другу спины. Клянусь Перводревом, больше ничего. И мы ничего не планировали, — поддержала меня Фаниэль.

Её свидетельство пришлось как никогда вовремя. Сестра уже замахивалась чем-то грозным. Я был бы вынужден отбиваться. Возможно, снова отшлёпал бы её. Это превратило бы происходящее в ещё больший цирк, и на этот раз Лютиэна вряд ли простила бы меня так легко, как в прошлый.

Сестра замерла. Задумчиво закусила губу. Тряхнула чёлкой.

— Хорошо. Тебе я верю.

— А мне, выходит, нет. В самое сердце! — воскликнул я, схватившись за грудь.

В меня перекрестьем вонзились два скептических взгляда.

Разве заслужил я подобное обращение?

Ведь они даже не подозревали, что эмоции Лютиэны питают меня, а значит, не осознавали, что вся ситуация сложилась в мою пользу.

Но играть с чувствами сестры долго я не собирался — душевная стабильность вещи означала, что с ней проще сладить. А это влекло более лёгкую управляемость. Вот и всё.

Нет смысла ломать добрую волю смертного, который и так подчиняется тебе — пусть он и рассуждает при этом о таких понятиях, как долг, верность или любовь. Для меня они — лишь средства контроля.

Где-то глубоко в моей сути запульсировал осколок ангела. Я не поддался на его провокации. Ему не переиначить меня. Даже если я каким-то невероятным образом оказался способен на впитывание положительных эмоций, это не означало, что я научусь им.

Верно? Верно.

Нет ничего глупее, чем привязываться к смертным игрушкам. Они ведь рано или поздно умрут.

Так что мной вовсе не руководила забота о Лютиэне. Смехотворное предположение! Она была эрзац-вещью, тем её роль и ограничивалась. Не большим и не меньшим.

Хоть её присутствие и дарило радость, она…

Я оборвал неожиданно сумбурный поток мыслей. Он никуда не вёл.

Я — это я. Не мысль бога, не эльф и не носитель клейма Ткачей.

Я — высший демон.

Никогда прежде я не испытывал сомнений в себе, и сейчас им точно так же не место в моей сущности.

После внезапного сеанса самоанализа я вернулся к эльфийкам. Оказалось, Фаниэль уговорила Лютиэну присоединиться. Та неспешно раздевалась, рассказывая, что посетила сегодня с Петром и Каной Музей Соломона. Он располагался в самом центре Йорка и мог похвастаться одной из крупнейших коллекций магического искусства в Америке.

А ещё он находился напротив Триока — главного правительственного комплекса Манхэттена. Само собой, этот музей находился под покровительством Триумвирата; он был продолжением средоточия эльфийской власти, призванным поражать воображение в равной мере эт'Ада и людей.

А ещё он напоминал гигантскую реторту, перевёрнутую вверх тормашками.

Я ожидал, что Фаниэль начнёт одеваться и оставит меня наедине с сестрой. Однако, как выяснилось, предварительное мытьё было необходимо, чтобы попасть в джакузи. Что это такое, я и понятия не имел — очередной техномагический выкидыш Земли, вероятно. Но почему бы не узнать?

Лютиэна объявила, что в качестве наказания (за что? её мнительность?) я был обязан вымыть её. К этому я подошёл со всей ответственностью. И ни одного неприличного поползновения! Я гордился своей выдержкой.

На деле мне просто хотелось разочаровать Лютиэну, которая была уверена, что я полезу к ней; она бы остановила меня и получила бы удовольствие от того, что я остался с носом.

Но в конечном счёте победителем из этого нелепого состязания вышел я.

Кстати, джакузи пряталось в том же зале, что и огромный бассейн, оттенённое его размерами. И, по сути, это был тот же бассейн, только куда меньше, круглый и наполненный бурлящей водой, которая, несмотря на грозный вид, не кипела.

Идея напомнила мне соляные источники одной истлевшей империи на Мундосе.

Фаниэль и Лютиэна болтали; сестра продолжала делиться впечатлениями от прогулки по городу. А я лежал, откинувшись на гранитный бортик, и старался ни о чём не думать. В особенности — о подозрениях, которые возникли, когда я увидел Лютиэну.

Как мог ангел научить демона любви? Сомнительно, чтобы отродье Иешуа само понимало, что это такое. Иешуа был воинственным, яростным богом, которому чужды были идеи милосердия, прощения и любви.

Кажется, не так давно я уже задумывался над этим и пришёл к выводу, что увлечённость вещью не тождественна любви. Это именно что восхищение, может быть, почитание непостижимого и законченного, но не любовь. Какая разница, если заменитель жив? Никакой.

Тем более что это всё притворство, иллюзия ради того, чтобы иметь якорь, удерживающий от излишней экспрессивности.

После джакузи, расслабленный горячей водой и буйством пузырьков, я завернулся в чистое полотенце и ступил в лабиринт тётушкиных апартаментов. Это вовсе не преувеличение — со всеми лианами, свисающими с потолка, с неожиданными дырами в стенах и тупиками там, где предполагались двери, квартирка Фаниэль могла озадачить даже бывалого путешественника.

Особенно когда выяснилось, что у неё всё это время был второй этаж.

Я не удивлялся дикой планировке апартаментов. В джакузи тётушка поведала, что ей периодически становится скучно жить на одном месте и она приглашает строителей, которые перекурочивают помещения до неузнаваемости. После этого она блуждает по изменившимся коридорам, наслаждаясь краткосрочной новизной.

Что ж… жизнь в большом городе неизбежно должна была повлиять на мозги эльфов. Кто-то общался с духами, чавкая пейотами, а кто-то носил чёрные мундиры и порабощал людей.

В одной из кухонь я наткнулся на Кану. Она опиралась о мраморную колонну, торчавшую посреди комнаты, и обхватила обеими ладонями кружку с чаем. Вид девушка имела понурый; в глазах её стояла тоскливая растерянность человека, который не понимал, куда движется его жизнь.

Из чего проистекал простой вывод: с Петром ей сблизиться пока не удалось.

Незатейливый вкус её горя привлёк меня. В отличие от других разумных из моей компании, Кана и Пётр оставались молодыми людьми, использование которых было задачей элементарной. Не приходилось сильно хитрить и изощряться; ничтожный жизненный опыт делал их уязвимыми.

Моё появление Кана прошляпила и заметила меня лишь тогда, когда я вежливо прокашлялся. Она встрепенулась и едва не пролила на себя чай. Иной бы затеял скандал (как можно подкрадываться!), но робость Каны подавила слабый намёк на гнев. И она здорово терялась, общаясь с эльфами. Это тоже помогало.

— Грустишь? — спросил я, зная ответ. Он витал в воздухе и был сладок.

Слушая сбивчивый отчёт Каны о том, как она старалась привлечь внимание Белавина-младшего, я размышлял о том, что девчушке, в сущности, крупно повезло. Я собирался отнять Эллеферию у Петра. Разбитый горем, парень приникнет к первой попавшейся жилетке, чтобы выплакаться, и вряд ли ей станет Фаниэль. Тётушка любила военную форму и уверенных в себе мужчин, а не распускавших нюни подростков, которых оставила первая любовь.

Любовь… Слово вязло на зубах. Совсем недавно я пребывал в уверенности, что оно никак меня не коснётся. Однако я научился поглощать её наравне со страданиями. Означало ли это, что я мог в теории познать её?

Явись передо мной портал в Эфирий, я бы бросился в него без раздумий. Лишь бы очиститься от примесей, которых нахватался на Земле.

В общем, как ни крути, а если Кана проявит смекалку, то точно сумеет заполучить Петра. Я сказал ей об этом и получил в ответ недоумевающий взгляд.

— Но он любит Эллеферию… Я не хочу мешать им… Когда я догадалась, то перестала пробовать. Зачем мешать чужому счастью?

— Счастью? — переспросил я, тряхнув головой, — Какое счастье ждёт смертного и богиню? Даже если предположить, что его увлечённость вызовет ответные чувства, их отношения будут наполнены болью, непониманием и горечью…

Ещё немного, и я заставлю Эллеферию полезть в объятия к Петру. Нет-нет, она важна для моей программы воспитания богини под себя. Как ни приятны были бы их страдания, моя цель важнее.

— Им не суждено быть вместе. Эллеферия это прекрасно понимает. К тому же её восприятие сильно отличается от человеческого. Смертному не постичь того, что видит и ощущает она. Полубоги — это всегда итог мимолётного развлечения богов, а не результат их долгих страстей.

— Ты здорово разбираешься в этом.

Из уст кого-либо другого это прозвучало бы насмешкой или зачатком подозрений, но простодушная Кана говорила искренне.

— Довелось пожить на свете. В общем, не переживай, Эллеферия вскоре отвергнет Петра. Такое у меня предчувствие.

Ещё немного поболтав с девушкой, я вдохнул в неё немного надежды, и она резко поскучнела для меня. Но не для паразита — я наскоро попрощался с Каной, уловив, что осколок потянулся к ней.

Поймать своенравную богиню было сложнее. Прежде я встретился с Петром, который вновь прилип к чешскому ружью — изучал его со страстью младенца, дорвавшегося до любимой погремушки.

От дворянина мне требовалась в первую очередь информацию.

— Циркуль и наугольник? Нет, ничего не приходит на ум, — нахмурился он, когда я описал ему татуировку Фаниэль, опустив, где увидел её.

— Они могут быть связаны с инквизицией?

— Я не специалист, но символ Святейшей Инквизиции — это ихтис[5]. Схематичная рыбка: с одной стороны заострённая мордочка, с другой — хвост.

И Белавин-младший изобразил в воздухе фигуру. С натяжкой её можно было подвести под ромб, но — нет, не то.

— Мне надо поговорить с Эллеферией, — сказал я, прощупав Петра и убедившись, что он ничего не утаивает.

— Она не показывалась на глаза с тех пор, как мы отправились в город…

— Просто отдай брошь.

Пётр в нерешительности почесал подбородок. Ох, зачем вспоминать былое?! Не собирался я ломать последнее пристанище мёртвой богини. Не теперь, когда у меня появились на неё конкретные планы.

Поколебавшись, дворянин открепил брошку и передал мне. Я сжал её в ладони, согревая малахит, и сконцентрировался. Потребовалась лишь капля воли, чтобы скрутить нити реальности должным образом — и перед нами предстала Эллеферия.

Возможно, предстала — не совсем верное слово. Она едва не рухнула нам на головы.

Я не утруждал себя мягким призывом.

Было ли это поводом, чтобы поймать её в падении? Разумеется, нет! Вряд ли.

И всё же, ощупывая богиню, я с удовлетворением констатировал, что процесс обретения псевдоматериальности шёл полным ходом. Вскоре её сможет коснуться даже Пётр — не то чтобы я подарю ему возможность.

У окрепшей Эллеферии имелись и недостатки. Например, кулачок, прилетевший в мой нос. Я едва успел перехватить его.

И вот так она платит за заботу!

— Это приватный разговор, — объяснил я Петру, и он с неохотой отошёл, продолжая подозрительно коситься.

— Как видишь, я не соврал. Мой трюк пошёл тебе на пользу. И это лишь малая часть потенциала, который я могу пробудить в тебе, — сказал я, протянув Эллеферии беретик, который свалился с неё в полёте. Она выхватила его так, словно опасалась, что угодит в капкан, если промедлит.

— Я бы и сама чудесно справилась!

— Не глупи. Чем меньше ты будешь упрямиться, тем скорее начнёшь развиваться.

И приносить пользу. Этот пункт я опустил.

Эллеферии до жути надоело быть мёртвой. Это понял бы и ребёнок. Но она набивала себе цену, отказываясь соглашаться легко. Эти социальные танцы могли продолжаться долго, очень долго. У богов всегда было плохо с чувством времени, а мёртвые боги совершенно переставали обращать на него внимание. Потому я счёл нужным подстегнуть Эллеферию.

Конкретно — взял её ладонь в свои, вынудив её проникнуться касанием. Ранее любой напор разрушил бы иллюзию. Сейчас же я слегка сжал пальцы без боязни провалиться под призрачную кожу.

Овладевая телом, демоны на какое-то время терялись в потоке ощущений, которые приносит материальный план. Боги воспринимали реальность иначе, однако и для них идея прикосновения, влияния внешнего на их оболочку оставалась заманчивой штукой. А если это мёртвая богиня, отвыкшая от подобного…

Ничего удивительного, что Эллеферия вырывалась лишь для проформы и вскоре замерла. Она смотрела на меня испытующе и немного испуганно, растеряв боевой пыл.

Я лишь слегка лгал ей. Если бы не воля, касания бы не состоялось. Но какой торговец откажется выставить свой товар в наилучшем свете?

— Прекрати дразнить Петра, — сказал я твёрдо, — Ты знаешь, что причиняешь ему боль неопределённостью, и чем дольше это продлится, тем хуже окажется похмелье, которое придёт на смену влюблённости. Он не перестанет верить в тебя, если ты ему откажешь. А даже если перестанет — ты уже не в темнице и не вернёшься туда. Ты не исчезнешь. Не цепляйся к его напрасным надеждам. Не приковывай его к себе лишь потому, что боишься одиночества. Поступая так, ты вредишь свободе Петра, а значит, предаёшь своё естество. Так ты никогда не сумеешь вернуться к жизни. Это мой первый урок: не иди наперекор тому, что породило тебя.

Эллеферия промолчала, опустив взгляд.

Осторожно высвободилась — я не мешал.

Погладила кисть, будто втирала в неё фантом прикосновения.

— Я бы и сама догадалась до этого.

— Когда-нибудь, — согласился я, — Когда-нибудь ты научишься использовать смертных, не впадая в зависимость от них. Пройдёшь по тернистой тропе, которой идут все боги, — или окончательно исчезнешь в процессе.

— С каждой такой репликой в тебе всё меньше от эльфа.

— Сомневаюсь, что на свете отыщется хоть один эльф, способный обучить богиню.

— Даже не отрицаешь… — Она вдруг схватила меня за щёку, потянула, точно рассчитывала стянуть кожу и увидеть, кто же на самом деле стоял перед ней.

Я дал ей пощипать меня пару мгновений, прежде чем отстранился. Чем скорее Эллеферия привыкнет к телесному контакту, тем лучше. Это пойдёт на пользу и её воскрешению, и моим личным целям.

— Мы договорились?

Эллеферия не желала признавать поражения. Однако оно таилось в её прищуре, выдавало себя в закушенной нижней губе и паузе перед ответом:

— Ты узнаешь.

Кивнув, я прошёл мимо неё и вручил брошку Петру.

В скором времени его ждёт серьёзный разговор, а меня — формальное признание как наставника.

С этим разобрались. На очереди — визит к Анне.

Новый день принёс новые сюрпризы.

Во-первых, едва позволив телу пробудиться, я почувствовал, что у меня что-то не так с головой. Нет, не с её наполнением, ибо разум мой был чист и светел, как и всегда.

А вот причёске досталось.

Гадать о том, кто заплёл мои волосы в тысячи косичек, долго не пришлось. Ехидное хихиканье пикси, оценившей результаты своих неправедных трудов, улетело вслед за самой феей в коридор, куда я выскочил, чтобы поймать мерзавку.

До чего злопамятное создание! Всего-то отверг её пьяные поползновение, и вот результат. Волосы напоминали дремучую чащу, с которой не справилась бы ни одна расчёска.

Во-вторых, Лютиэне кошмарная причёска понравилась, и сестра отказалась распутать её для меня. Зато она вволю позабавилась, теребя мои кудри, пока я с тоской разглядывал себя в зеркале. И утешительный поцелуй в щёку от неё ни капли не помог разобраться с напастью.

К сожалению, воля в таких случаях пасовала. Потому я потратил битый час на то, чтобы избавиться от колтунов. В процессе я, кажется, лишился порядочной порции волос, ибо на середине слегка разозлился и стал дёргать их безо всякого опасения.

Хорошо, что хотя бы Фаниэль никуда не умотала. Болтовня с ней немного отвлекала.

Ах, если бы у меня не было важных дел, то я бы попросту махнул рукой на приведение себя в порядок. Однако нельзя совершать важные визиты с птичьим гнездом на макушке: тебя не будут воспринимать всерьёз.

Когда я кое-как привёл себя в порядок, то безуспешно порыскал по комнатам в надежде поймать Дженни и преподать ей урок. Увы, джунгли тётушкиных апартаментов надёжно скрыли в себе крошечную фею.

Потому я наскоро позавтракал, наказал Лютиэне убрать весь сахар и ни в коем случае не выдавать его Дженни, сопроводил поручение солидной стопкой даларов на безделицы (другую пачку заблаговременно кинул под кровать) и выбрался на улицы Эльфятника. За мной по воздуху неспешно плыл пузатый чемодан.

Накрапывал редкий противный дождь, и это подмачивало и без того отнюдь не радужное настроение. Я мельком подумал, что стоило бы вернуться, напоследок обнять вещь, чтобы поймать волну присущего мне добродушия. Однако поблизости сверкнула жёлтая молния такси. В ответ на поднятую руку приветливо распахнула дверь, которую шашечным порядком пятнали чёрные квадратики.

Лучше так, чем метаться туда-сюда, впустую растрачивая силы на то, чтобы отгонять дождевые капли.

— В Увер-Тьюр, — бросил я, усевшись на переднее сидение. Чемодан вплыл следом, аккуратно приземлившись на колени.

Водитель, приметивший мои заострённые уши, был предельно вежлив и молчалив, но от удивлённых взоров, бросаемых украдкой, удержаться не смог. Видимо, местные эльфы редко пользовались общественным транспортом. В самом деле, они же все до одного принадлежали к высшему классу; вспомнился Ардовен с его личным шофёром.

Выходило, что я выделялся среди родичей предельным аскетизмом. Мысль одновременно щекотала самодовольство и была неуютна: может, стоило жить на широкую ногу?

Водитель включил радио. Наигранно радостные голоса принялись выплёвывать миллионы новостей, которыми разродился за сегодня Манхэттен. Как ни пытался, не ощущал в этой штуковине, транслирующей голоса на тысячи приёмников, ни капли магии. Все извивы материи, позволявшие существовать радио, порождались сугубо физическими, сугубо низменными причинами.

Небоскрёбы за окном сменились плотной застройкой многоэтажных близнецов, смазанных многочисленными парками. Затем, когда такси выехало за городскую черту, на первый ряд выплыли древесные ландшафты с вкраплениями дач и просторных полей. К самой дороге жались разве что бесчисленные закусочные.

Проехали Денвилл — кряжистый городок, где к каждому двухэтажному домику была приписана личная лужайка, а каждая улица непременно снабжалась флагштоком, где развевалось знамя Триумвирата.

Свернули на змеистую полутропу, лишённую асфальта. Расстановка деревьев потеряла в дикости. Стволы выстроились ровными рядами, которые, впрочем, портила плотная поросль. Тем временем дождь превратился в бурный и сладостный ливень, который терзал порыжевшую листву.

Имение Увер-Тьюр отбросило всякий стыд и представало перед внешним миром обнажённым. Не было ни поста на дороге, ни самых захудалых ворот с символическим заборчиком. Сама усадьба возвышалась над обступившим её садом; подставившись всем ветрам, воссела на холме, чьи покатые склоны были покрыты высокой травой. Её усеивались штук шесть клякс — бывших клумб, совершенно одичавших, и выжили в этих островках лишь кусты сирени и жёлтой акации.

Такси остановилось на площадке перед усадьбой. Сухо хрустнул гравий, когда я выбрался из машины, кинул далары водителю. «Ваша сдача», — заикнулся тот под хлопок двери.

Воздух пах свежо. От пейзажа веяло деревенским уютом, который не под силу было смыть ливню. Я вдохнул полной грудью, осмотрел окрестности, проводил взглядом ковыляющее прочь такси, и зашагал по побитой каменной лестнице.

Как бы ни были легкомысленны владельцы Увер-Тьюра (или, что ближе к правде, легкомысленно бедны), парадный вход в усадьбу был заперт на ключ.

Изнутри доносился слабый отзвук музыки.

Поразительное негостеприимство! Я заколотил в двери, с которых посыпалась позолота.

Когда-то дом смотрелся эффектно.

Те годы безвозвратно прошли.

По крайней мере, они оставили после себя беседку, что высилась в глубине сада, и стальной пруд, отражавший стальные небеса.

В глубине усадьбы послышались шаги: щелчок каблука по паркетному полу, клацанье трости, неуверенный шелест, с которым подтаскивали ногу.

Зазвенела связка ключей, клацнул замок, и на пороге показался, подслеповато щурясь, дряхлый старичок. Рука с ключом подрагивала, вторая вцепилась в навершие простой трости.

Старик прокашлялся, вытянул тонкую шею, изучая меня. Заметил заострённые уши и оторопело заморгал. Нащупал карман потрёпанного пиджака, сунул туда связку, оправил белый жилет.

— С визитом?.. Но госпожа занята… Просила никого.

— Я её давний знакомый. Против меня она не будет возражать.

На лицо старичка наползло виноватое выражение человека, который не расслышал, что ему говорят, но переспрашивать боится или считает бестактным.

— Как вас представить? — пробормотал он, укутанный растерянностью. У него стреляла нога, болело в пояснице и странно клокотало в лёгких — пожалуй, впервые на Земле я оказался так близко к человеку, который отчётливо готовился к смерти от старости.

Старик был жалок, и в приступе милосердия я едва не избавил его от мучений. Всё же взял себя в руки и сказал:

— Я сам себя представлю.

Уверенно оттёр его в сторону и направился к источнику музыки. Сзади вновь заиграл, безнадёжно отставая, тоскливый ритм: щёлк, клац, шурх.

— Постойте!..

В усадьбе царило едва ухоженное запустение. Главный коридор если и убирался, то спустя рукава, а побочные комнаты практически все пустовали — явный признак того, что имущество распродано. И лишь зал, в котором я обнаружил Анну, выбивался из затхлого уныния, свойственного умирающим родам.

Наверное, в давние времена это было место для концертов. Сейчас от былого величия осталось лишь возвышение, на котором стояло ухоженное фортепиано. За комнатой тоже следили: ни пыли на занавесках, ни грязи на картинных рамах. Сквозь вымытые окна в зал проникал сумеречный ливневый свет.

Анна ван Ранеховен играла, и из-под её пальцев выходила задумчивая, меланхоличная мелодия, которая прерывалась паузами — и следующими за ними острыми, пронзительными нотами.

Я не испытывал особого пристрастия к музыке. Фортепиано же были сравнительно недавним изобретением на Мундосе. Во всяком случае, я застал их появление при прошлом посещении, но обстоятельства не позволили познакомиться с ними поближе.

Так что я понятия не имел, какое звучание считалось нормой, а какое — гениальным исполнением. Тем не менее игра Анны показалась мне достаточно искусной, чтобы не прерывать её.

Ван Ранеховен заметила наше появление: в паре аккордов прозвучали высокие обвинительные нотки. Но девушка не прервалась, пока не закончила.

Я захлопал, и моя похвала гулко разлетелась по залу.

— Фирс, я же предупреждала, чтобы ты никого не впускал!

Бедный лакей так спешил, что едва не врезался в чемодан, парящий за моей спиной.

— Не послушал меня господин… Отпихнул да ворвался, а как такого догнать?..

Анна окинула Фирса взглядом, и негодование в нём сменилось жалостью.

— Ты прав. Иди завари чаю.

Пока старик, бормоча под нос невразумительные оправдания, покидал зал, мы с Анной молчали. На девушке было безыскусное платье — не то, что на пляже, но похожее. Единственным украшением по-прежнему служила рубиновая сова, яркой красной каплей выделяясь в тусклой комнате.

Когда мы остались одни, она заговорила:

— Разве я тебя приглашала? Ужасно нетактично приходить в гости без приглашения.

— Меня привели дела. Видишь ли, тот самый Гаэмельс, которого ты записала в моё начальство, попросил меня выкупить имение — и усадьбу, и вишнёвый сад. Этим он не ограничился и передал, чтобы ты приняла его покровительство. Или же, если тебе покажется удобнее, моё. Якобы род ван Ранеховен в таком упадке, что за ним нужен глаз да глаз — может разбиться в любой момент.

— Об одном жалею, — вздохнула Анна, — что отпустила Фирса. Надо было приказать ему спустить тебя с лестницы.

— Учту на будущее, что стоит остерегаться этого боевого старика. Но разве я заявил, что намерен держаться сценария Гаэмельса?

— А разве нет? Вы, эльфы, удивительно едины, когда дело касается выскочек, желающих встать с вами наравне. Уж не думаешь ли ты, что никто из моей семьи не смог связать сотни лет неудач с вмешательством в наши дела? Когда прямое, когда косвенное — но всегда направленное на то, чтобы потопить нас, завладеть всем, что нам принадлежит.

Анна коснулась совы, на мгновение заигравшей отблесками.

— Ты, может, и не знаешь, хотя я сильно в этом сомневаюсь, но принять покровительство для прайма невозможно. Он стоит на общественной вершине, и над ним не может быть ни покровителя, ни господина. Гаэмельс слабо завуалировал требование стать его сектом, отдать титул и земли — в обмен на что? На деньги? На безопасность?

Она вздёрнула подбородок, шагнула ко мне, побуждая отступить. Даже вытянула руку, будто намеревалась пихнуть.

— Меня ничуть не заботят планы Гаэмельса, — беззаботно отозвался я, оставшись на месте.

Ладонь Анны коснулась моей груди, толкнула её.

— Тогда зачем ты здесь?

— Прежде всего — выразить восхищение игрой.

— Соната № 5 до минор, adagio molto. Из сочинений Людвига. Он бы гордился, что удостоился похвалы от эльфа, если бы она была искренней. Но, подозреваю, эта лесть — разменная фишка в переговорах, которые ты хочешь навязать.

Я мотнул головой.

— Никаких переговоров. Я слишком ценю своё время, чтобы возиться с ними.

Чемодан подлетел ко мне, опустился на пол и раскрылся.

— Это подарок.

Анна окаменела. Внимательно изучила содержимое чемодана. Я помог ей, выложив на поверхность золото и драгоценности.

— Если ты полагаешь, что этого хватит, чтобы рассчитаться с долгами… то ты недалёк от истины. Их хватит на самые несносные. Где же договор? Сколько пунктов мелким шрифтом мне придётся прочесть, прежде чем швырнуть его тебе в лицо?

— Никаких договоров, — Я пожал плечами, — Безвозмездно и без условий. Хотя если я верно понимаю внутреннюю кухню Манхэттена, то кое-какое соглашение заключить всё же следует. Не об этой мелочи, но о партнёрстве.

Если прежде Анна была ошарашена, то теперь была близка к обмороку. Девушку можно было понять. Партнёрство праймов воспринималось как серьёзный финансовый и политический союз, и тот, кто покушался на одного члена этого соглашения, фактически нападал на всех.

А эльфы не особо любили бороться с соплеменниками.

Иными словами, партнёрство со мной давало ван Ранеховен защиту (пусть не идеальную) от будущих поползновений, но при этом не лишало её статуса прайма. Связь равных не принижала участников.

Спасибо, тётушка! Твой утренний трёп оказался полезен. А вот будет ли полезная вчерашняя беседа, покажет время.

В замешательстве Анна ухватилась за рыжую прядь, намотала её на палец. В хмурых карих глазах девушки ярко вспыхнули золотые крапинки. Перспективы сбили её с толку. Застарелое отчаяние, с которым она сжилась, которое почти не беспокоило её днём и отыгрывалось за бездействие по ночам, это отчаяние треснуло под робким напором надежды.

— Если это какой-то хитрый план… О чём это я, конечно, это план, ловушка, которая захлопнется, если…

Расчётливая часть сознания Анны решала загадку — где выгода, зачем и для чего, и раз за разом приходила в тупик. Нынешняя глава рода с детства привыкла полагаться лишь на себя, её вело по жизни железное правило, что никто и никогда не придёт ей на помощь. И вот, когда она полностью свыклась с обречённым положением, впитала его без остатка, как свыкается с грядущей смертью моряк, выброшенный штормом за борт, на горизонте появилась узкая полоска земли.

И буря в душе Анны была волшебна. Отчаяние и надежда — когда-то похожая смесь спасла Эллеферию.

А ведь тогда надежда причиняла мне вред. Сейчас же я в полной мере оценил её красоту. Да, стоило бы отказаться от неё, ибо она усиливала паразита… Но я не стал.

Не смог.

Минута слабости простительна даже великому Малдериту.

Я выбрал компромисс — то, что осквернит светлые чувства Анны или хотя бы принизит их.

Растерянная, Анна не сопротивлялась, когда я привлёк её к себе и склонился для поцелуя. Меня встретил контраст ледяных пальцев и сухих горячих губ — краткого ступора и растущей паники. Холодный страх и жгучий гнев встретились в сердце девушки, и она отпрянула, отступив на пару шагов, опустошённая.

К чести Анны, она не закричала и не устроила сцену — то ли оттого, что понимала тщетность усилий (что она и старый слуга сделают эльфу?), то ли потому, что ей понравилось. Хотя водоворот отвращения, поднявшийся в ней, говорил в пользу первого варианта.

— Чего ты этим добиваешься? — наконец спросила она.

— Может быть, хочу сказать, чтобы ты заткнулась и дала спасти себя?

— Звучит рациональнее, чем версия с сумасшедшим насильником. Но насколько правдивее?

— Я не слишком рациональный разумный.

От порока рациональности пришлось избавляться не одно столетие. Я не намеревался в ближайшее время снова им обзавестись.

— Значит, разумность можно подвергнуть сомнению.

— Предпочитаю разделять рацио и разум.

Анна вздохнула, отправила платье.

— Всё же хотелось бы знать, какая логическая цепочка привела к поцелую.

Всё просто: меня привлекло её несчастье.

— Меня привлекла твоя красота.

И раз уж в мои планы входило избавить её от несчастья, почему бы напоследок не впечатать его в глубину её души?

Девушка с вызовом рассмеялась — зал подхватил эхо театрального хохота.

— Будто я поверю, что человек способен заинтересовать эльфа.

— Можешь не верить, — разрешил я, упиваясь гаммой эмоций, которую моя выходка вызвала у Анны, — Однако моё предложение ещё в силе. Я согласен подписать соглашение о партнёрстве и передать тебе деньги. Видишь ли, я не совсем правильный эльф. И точно не такой, к каким ты привыкла в Манхэттене.

Это заставило её задуматься. Она даже закусила губу от усердия — и потом, вспомнив, что на ней ещё хранился оттиск моих губ, стёрла его тыльной стороной ладони.

— Что ты хочешь взамен?

— Поговорить. Меня интересует история. Особенно та её часть, которую старательно пытается замять Триумвират.

Томительные мгновение мы сражались взглядами. Если бы недоверие могло ранить, я бы уже истекал кровью.

Незримую дуэль прервали характерные звуки: щелчок, клацанье, шелест. В зал вошёл Фирс, коротко поклонился, с трудом согнув спину, и возвестил:

— Дождь кончился. Если желаете, накрою чай в беседке.

— Многого не жди, — сказала мне Анна и добавила Фирсу, — Печенье не выставляй.

Я сидел на деревянной скамье, прихлёбывал чай и размышлял, слушая отдалённый птичий щебет. Печенья мне так и не дали — не то потому, что Фирс всерьёз воспринял шуточное (я почти верил в это) замечание Анны, не то потому, что во всём имении не сыскать было угощений для гостей. И то сказать, вряд ли сюда, в родовое гнездо праймов-изгнанников, часто захаживали знакомые; а может, ван Ранеховен опустились так низко, что у них не нашлось денег даже на печенье.

Обслуживал меня всё тот же Фирс, совершенно один. С кряхтеньем приволок по аллее пузатый самовар. Светясь непонятной гордостью, заявил, что это — трофей со времён русской кампании. За самоваром последовали фарфоровые чашечки; та, что со сколом у кромки, досталась мне, целую Фирс поставил для Анны.

Хозяйка усадьбы присоединяться к моему отдыху не спешила. Она заявила, что ей нужное кое-что прихватить. Затем взяла чемодан с поспешностью, выдававшей в ней страх, что я могу передумать, и исчезла в недрах усадьбы, оставив меня на попечительстве слуги.

Против отсутствия печенья я не возражал (каждый приём пищи ещё сопровождался неприятными воспоминаниями из прошлого), а вот чай пришёлся кстати — в горле пересохло.

Подсохший плющ обвивал неуклюжие колонны беседки. Эта круглая, каменная беседка вырастала посреди вишнёвого сада полузабытым, неухоженным надгробием — лирическим памятником людям, которые надеялись обрести в Америке второй дом.

Она стояла на берегу пруда, раздувшегося после дождя. Рассекая его гладь, куда-то плыл маленький выводок уток. Кроме этого да тихого трепета, который вызывал ветер у крон вишен, ничто не оживляло монотонной картины. Будь на моём месте разумный впечатлительнее, им бы наверняка овладела грусть, подкреплённая уверенностью, что он непременно проживёт и умрёт в безвестности.

В паре слов, тоскливый пейзаж.

Наконец появилась хозяйка. Она всё никак не могла определиться, что же чувствовать: радость оттого, что многие её проблемы сегодня будут улажены; хмурую серьёзность, присущую дальнейшим переговорам; или же острую подозрительность, которой надлежало тыкать в меня, как ножом, пока я не выдам всех тайн и не извинюсь за неподобающее поведение. Посему она избрала все три варианта. Уголки губ Анны то и дело поднимались в слабой улыбке, но взгляд девушки оставался сосредоточенным и хмурым.

Не удосужившись даже налить себе чаю, она шлёпнула на стол маленькую стопку бумаг. На пальце сверкнул сапфиром перстень. В зале перстень Анна не носила.

— Договор, — пояснила она и, взяв свою кружку, крутанула кран самовара.

Первоначально я не придал значения соглашению, но Анна решила перестраховаться и в качестве закрепляющего документа использовала лист, фиксирующий отпечаток ауры. Это не грозило моим разоблачением, поскольку демоническое присутствие на ауру не влияло, но подчёркивало серьёзность намерений. Самые строгие аурные договоры включали в себя наказание за нарушения — вплоть до превращения нарушителя в кучку разлагающейся плоти.

В этом случае о подобном речи не шло, да и при обычных обстоятельствах меня не остановил бы самый строгий запрет, обходившийся элементарной сменой тела. Сейчас же я дважды прочёл договор, чтобы удостовериться, что в нём действительно не скрыт смертельный подвох.

Закончив с этим, я перевёл взгляд на Анну, которая потягивала чай, наблюдая за утками. Черты её лица смягчились, всё увереннее себя показывала улыбка — казалось, девушка вовсе позабыла обо мне.

Её искренне радовал вишнёвый сад.

— Здесь кое-чего не хватает, — заметил я.

Анна перевела взгляд на меня, слегка нахмурилась.

— Чего же?

— Нашей женитьбы.

Надо отдать ей должное: прежде чем поперхнуться, она поставила чашку на стол.

— С какой радости я?..

— Я-то думал, что партнёрство предполагает взаимную выгоду. Здесь же указаны сплошные преимущества для тебя и никаких — для меня. Судя по тому, что брать с тебя особо нечего, остаётся лишь твоё тело.

— Разве ты не занимаешься благотворительностью?

— Я ненормальный эльф, но не сумасшедший.

— Допустим… — Слово упало с её губ тяжким камнем неверия, — Но жениться на человеке? Ты сам заметил, что не сумасшедший.

— Если не тело, то остаётся информация. Полная и без прикрас. Уверен, ты собиралась накормить меня недомолвками, а то и просто ложью, кое-как приодетой в тонкий слой правды.

— Иными словами…

— Иными словами: я подпишу договор на нескольких условиях. Первое — это честно ответить на мои вопросы. Ложь я почувствую, так что советую не юлить.

Ну, не то чтобы я мог почувствовать ложь. Эмоциональные перемены в девушке — запросто. Но прирождённые лгуны и прочие ответвления политиков с лёгкостью могли верить в свои же слова, оставаясь спокойными, пока несут полнейшую околесицу.

Ничего из этого Анне знать было не обязательно.

— Что ещё?

— В Увер-Тьюре есть разумные, помимо тебя и Фирса?

Она на мгновение запнулась.

— Н-нет. Были слуги, много слуг, однако они в отпуске.

— Неоплачиваемом и неопределённом по срокам?

Сверкнув глазами, Анна побарабанила пальцами по блюдечку.

— Позволь угадать, второе условие — это полный финансовый отчёт ван Ранеховен за все годы после переезда?

— Не совсем. Второе условие — это придержать договор. Не махать им в высших кругах. На несколько дней, а желательно до тех пор, пока я не уеду. Видишь ли, когда Гаэмельс направлял меня сюда, он предполагал, что я загоню тебя в тупик, а не покажу выход из лабиринта.

Не трудно было предположить реакцию Триумвирата на то, что Анна с моей помощи избежит уготовленной ей участи. Если бы в имении оставалась прислуга, я бы и заговаривать об этом не стал. Шпионы эльфов в первый же вечер передали секрет своим хозяевам, как бы ни таилась девушка. Но поскольку подле Анны находился один Фирс и старик не смахивал на предателя — да и на того, кто способен запомнить, как одевался этим утром…

— Если это можно назвать выходом…

— Неужели поцелуй так обидел тебя? Мне понравилось.

— С одной стороны, я готова пережить десяток таких, лишь бы вернуть роду величие. С другой, целовать даму без её согласия — это домогательство и, вообще-то, преступление против этики, эстетики и государства.

В жизни не поверил бы, что Анна выбрала формулировку первого предложения случайно. Она была достаточно здравомыслящей девушкой, чтобы избежать простейших ловушек. А значит…

— Раз ты готова, я буду только рад скрепить договор поцелуем.

На щеках девушки проступил румянец, но со смущением он имел мало общего. Хотя бы потому, что я ощутил негодование, бурлившее в Анне.

Наверное, это её подсознание выдало себя. А гнев — защитная реакция сознания, которое пыталось убедить себя, что ему не понравилось.

Да, именно так.

— Немалый шаг вперёд — спросить разрешения, — язвительно бросила она.

— Разве попасть в девичье сердце можно лишь по пропуску?

— Женское сердце очаровывают, а не берут в осаду. Это все условия?

Долгоиграющих планов на Анну у меня не было. Природа нашего соглашения перечёркивала возможность рабства, да и заполучи я её в качества раба, что делал бы с ней? Не прятать же от Лютиэны.

— Все.

— Я согласна.

И Анна взяла ручку, чтобы расписаться напротив своего имени. Моё тоже было заботливо вписано в пропуски; какая предупредительность!

— Секунду, — остановил я её, — Я подпишу, когда ты закончишь рассказ. Если он устроит меня и я не пойму, что ты пичкаешь меня брехнёй.

Чего-чего, а пощёчины я не ожидал. Я мог увернуться — Анна не блистала выдающимися физическим навыками. Но её рвение показалось мне умилительным.

— Ван Ранеховен не лгут партнёрам, — процедила она, прищурившись. От неё повеяло яростью.

Я коснулся горевшей щеки. Безмятежно улыбнулся. До чего серьёзно Анна относится к долгу перед предками! Будь на её месте кто-то менее забавный, я бы, пожалуй, вытряхнул из него сведения силой; меня-то не останавливали глупые консервативные предрассудки Триумвирата насчёт праймов. Но за эту энергичность, за волшебную противоречивость чувств девушки я был готов простить ей некоторые вольности.

— Если ударишь ещё раз, сделка отменяется, — предупредил я, опустив, что последствия для девушки будут неблаговидными.

Даже моё милосердие знало границы.

Едва ли замечание покоробило её, а вот то, что она вышла из себя настолько, что занялась рукоприкладством, пробудило в ней вину. Капельку вины. Девушка не стала развивать тему, вместо этого спросив:

— Что тебя интересует?

И наполнила опустевшую чашку.

— Отношения Людвига и Триумвирата. Чем он занимался для них?

— Писал хорошую музыку. Проектировал лунную базу.

— А ещё? — надавил я.

Безмолвно Анна вытянула руку вперёд — медленно и осторожно, чтобы я не принял это за повторное покушение. Перстень, чересчур большой для её тонких пальцев, наполовину съехал. На его боку скалился поднявший лапу лев, а ниже была вытравлена надпись: «Per aspera ad astra[6]». Анна развернула кольцо, выставив напоказ чистый сапфир в оправе из тусклой серебряной короны.

Пару мгновений мы молчали, пока Анна со вздохом не убрала ладонь.

— Ты точно не из Триумвирата, — заключила она, — Гаэмельс бы мне руку по локоть отсёк, чтобы заполучить его.

— Зачем?

— Этого я и сама не знаю, — признала она, — Но знаю, что Людвиг, помимо написания отличных сонат и проектирования прочных домов, курировал разработку атомного оружия для Французской республики. Без него война окончилась бы куда большим разгромом. Вернее, она закончилась бы однозначной победой России, а не апокалипсисом, который едва не уничтожил планету. Для Франции он сошел за ничью.

А вот это открывало множество новых горизонтов.

Действительно, откуда бы у Триумвирата взяться ядерным боеголовкам, которые эт’Иильубер так хотели сбросить на могикан? И почему мнение Людвига должно было как-то повлиять на их желания?

Так и складывалась цельная картина. Людвиг, который, несомненно, чувствовал вину за то, что послужил одной из главных причин глобальной катастрофы, переехал в Америку. Там его таланты не остались незамеченными: эльфы завербовали его, чтобы он строил для них новый дом на Луне, однако вряд ли они ограничились лишь им.

— Он делал оружие и для Триумвирата?

Анна пожала плечами, прежде чем глотнуть чая.

— В отличие от вас, людям не дано застать своего прапрапра… и далее по списку… деда. Он не делился со мной соображениями и секретами. Всё, что мне перешло по наследству вместе с этим перстнем, Увер-Тьюром и бессчётными долгами — это название одного из последних проектов Людвига. Он умер быстро, не успев позаботиться о секретности, — похоже, до самого конца старательно гнал от себя мысль, что уже стар. Слишком деятельный для того, чтобы задуматься, что будет, когда он умрёт. А после него остались кое-какие незашифрованные документы, с которых наследник Людвига успел снять копию, прежде чем их забрали эльфы.

— И что в них?

— Не зашифрованы они лишь по меркам магов. Скорее всего, если дать их учёным, из тех, что либо гениальны, либо безумны, они что-нибудь поймут, однако никто из моих предков не рискнул доверить их посторонним. Цена ошибки была чересчур велика, ведь Триумвират не оставил нас в покое. Он вежливо и обстоятельно перерыл часть недвижимости ван Ранеховен, пока мы не спохватились и не прогнали настырных эльфов с наших владений. В ход пошёл плохо прикрытый шантаж: на переговорах намекнули, что у семьи есть документы, публикация которых не понравится эльфам. С тех пор Триумвират действовал более осторожно. А ван Ранеховен последовательно теряли своё состояние. Дома, имения и бизнесы выкупали твои ушлые ушастые родственники, которые камня на камне не оставляли от них в попытках что-то найти. Сомневаюсь, что они искали наш скромный компромат. Зато их приводила в экстаз любая вещь, оставшаяся после Людвига. Как этот перстень, например.

И Анна замолчала, разглядывая отблески света на гранях сапфира.

Я дотронулся до перстня, отчего девушка испуганно вздрогнула. Тем не менее рука осталась на месте. Со стороны, вероятно, казалось, что я накрыл ладонь Анны своей.

Исследовав материю, из которой состоял перстень, я не нашёл в нём чего-то особенного. А вот с его внутренней сутью дела обстояли интереснее. Знакомое слабое биение в глубине решило загадку.

— Это магический ключ, — сказал я, отодвинувшись.

— И что он отпирает?

— То, что нужно Триумвирату. В документах были подсказки?

— Нет, ничего подобного, — Она задумалась, — Мелькало одно название… «Соната-14» рядом с «Яблоком Прасущего». Возможно, первое рабочее название. А возможно, какие-то старые наработки, применяемые для лунной базы.

— Я хочу взглянуть на копии.

— Во-первых, здесь их нет. Они хранятся в надёжном месте с условием, что их опубликуют, если меня постигнет несчастный случай… или что угодно за исключением естественной смерти от старости. Во-вторых, если у тебя нет увесистой учёной степени по физике всех сортов, ты не разберёшься в них. Поверь, я пыталась.

Звучало логично. Я действительно не разбирался в земной физике — я менял её усилием воли. Сомнительно, чтобы в бумагах мёртвого гения хранились подсказки, наводящие на то, что ищет Триумвират. Иначе потомки рода так или иначе вышли бы на них.

Оставалось разобраться с одним моментом.

— Людвиг общался с индейцами? Конкретно — с Аннавоном, вождём могикан.

— Понятия не имею, — фыркнула Анна, — Меня в те годы ещё не было. Людвиг присутствовал на конференциях, посвящённых мирному урегулированию конфликта. Это всё, что мне известно на этот счёт.

Как бы то ни было, теперь я примерно представлял, что происходило в наше суетливое время.

Причина, по которой волновались и родители Нани, и император Российской империи, затронула и Триумвират. Затронула настолько, что это ускорило его продвижение на Луну; и к тому же оживило раскопки секретов двухсотлетней давности, которые предположительно были связаны с ядерным оружием.

От кого собирались защищаться эльфы? А может, не защищаться? Может быть, они готовились к нападению — желали показать ослабленной кризисом России, что готовы воздвигнуть стяг своего Древа над всем миром.

Ничего удивительного, что родичи за Пеленой проявляли интерес к их подковёрной деятельности. Повторение Ночи Падающих Звёзд в их планы не входило.

— Не вижу большого смысла искать наследие Людвига сейчас, — сказала Анна, — Современные противоракетные системы защиты гарантированно останавливают боеголовки. Повторить грандиозное завершение русско-французской войны не получится. На этот раз люди готовы к запускам.

Я задумался, рассматривая перстень. Анна поняла внимание неправильно и произнесла:

— Его не отдам. Но если выяснишь, что он отпирает, то позови меня.

Я перевёл взгляд на девушку.

Люди подобны аромату цветов. Миг наслаждения — и они исчезли.

Пожалуй, стоило убить её. Однако она всё ещё прайм, и её гибель станет серьёзным преступлением. К тому же опубликованные после смерти девушки документы растормошат эльфов, а те помешают моему расследованию.

Но выше этих причин стояло то, что Анна мне понравилась. Она напоминала Эллеферию, пусть и без божественных преимуществ той.

— Хорошо. Осталось третье условие, и я поставлю подпись под договором.

Девушка вскинула брови. Убрала рыжую прядь за ухо, скрывая смущение.

— Так это была не шутка? Тебе правда нужно унизить меня ещё больше?

Вместо ответа я поднялся, перемахнул через стол и склонился над Анной для поцелуя.

Как ни крути, целовать девушку значительно проще, если она не отбивается. В остальном наше размещение не предрасполагало к удобной романтике. Анна по-прежнему сидела на скамье, мне приходилось нагибаться, под боком мешался стол, да ещё в глубине сознания мелькала мысль, что уж больно близко подкрался самовар — того и гляди свалится, если ненароком пихнуть.

И всё же все тяготы поцелуя стоили искры страсти, которую мне удалось разжечь в девушке. Насчёт её природы я не обольщался: как-никак, перед смазливой эльфийской мордашкой сложно устоять человеку. А я к тому же умел целоваться и только что вытащил Анну из безвыходного положения. Все предпосылки вели к тому, чтобы она подсознательно испытывала благодарность; прибавить капельку пренебрежительного поведения, и вот итог.

Анне понравилось. Совсем немного. И она, разумеется, задушит в себе и благодарность, и новорождённое влечение.

Люди — хрупкие сосуды, в которых намешано слишком много противоречий. За то, что девушка испытывает сейчас, позже она будет испытывать презрительное недоумение к своему телу: как посмело оно поддаться? И, конечно, не стоит забывать ненависть, которой Анна одарит меня.

Злость, непонимание, бессилие и страсть. Столь многого можно добиться от одной девушки! Пока в ней бурлят эти чувства, она будет прекрасна для меня.

Подумать только, многие демоны полагают, что лучший способ выжимать эмоции из смертных — это пытки.

Может быть, он самый эффективный. Но определённо не самый весёлый.

Телесные мучения быстро перерастаешь, если прожитые годы приносят с собой хоть каплю сообразительности.

Лично я посчитал величайшей победой за сегодня то, что Анна непроизвольно потянулась ко мне, когда я отстранился. Её губы просили ещё, в блеске глаз таилась жажда продолжения, тут же потухшая, когда девушка спохватилась.

Поглощённая благородным гневом, Анна была прекрасна. Она злилась на себя — за то, что купилась на ловушку непрозвучавших обещаний. На меня — за то, играл с ней и не прикрыл игру ворохом высокопарных фраз о любви.

Она была достаточно умна, чтобы понять, чего я добивался.

Поспешно вытерев губы и всем своим видом источая презрение, Анна подвинула ко мне договор, сунула ручку.

— Подпись и слепок.

Я расписался и оставил на бумаге частицу своей ауры. Это была не совсем обычная бумага; по правде говоря, материя, на которой темнели буквы соглашения, не имела ничего общего с бумагой. На Мундосе для таких случаев использовали особый род слизней. Насколько я мог судить, земляне применяли схожие техники.

Впитав отпечаток моей ауры, бумага-что-не-была-бумагой пошла радужными пятнами. Анна коснулась её, и пятен стало больше. Таким трюкам мог обучиться и разумный, не обладающий склонностями к магии — или её земному подобию.

— Раз здесь мы закончили, попрошу назад чемодан, — сказал я, — И его надо чем-нибудь забить так, чтобы казалось, будто он всё ещё полон.

Стоило отдать должное Анне, она сдержалась от обвинений меня в жадности.

Она и впрямь была умной девчушкой — для её возраста.

— Полагаешь, Триумвират зашёл так далеко, что поставил агентов непрерывно следить за Увер-Тьюром?

— Эльфы крайне последовательны в обретении того, что считают своим.

Анна скептически изогнула бровь.

— Пока не могу понять, относится ли это к тебе. К слову… не пора ли подарить даме больше простора?

Даже после подписания договора я продолжал сидеть на одной скамье с девушкой. Расстояние между нами было куда теснее, чем позволяли приличия. С другой стороны, я редко когда позволял приличиям сковывать себя.

— Вертихвостки из высшего света жутко требовательны, — пожаловался я, поднимаясь, — Вечно требуют подарков, которых не заслужили.

По взгляду Анны было понятно, что она всерьёз прикидывает, не приложить ли меня кружкой. Но в конечном итоге она пожалела даже ту, что со сколотой кромкой.

Хозяйственная натура.

Чемодан мне отдали. Даже набили его старыми тряпками. Я сделал мысленную пометку: перед тем как войти в апартаменты, избавиться от тряпья.

Вдобавок к чемодану меня снабдили телефонным номером Анны с наказом звонить, если загадка кольца-ключа прояснится. Это напомнило о том, что Гаэмельс наверняка ожидает отчёт о проделанной работе. Впрочем, бумажку с его контактами я всё равно куда-то выбросил.

Когда я покинул гостеприимное имение ван Ранеховен, где меня напоили чаем и снабдили информацией всего-то за небольшое состояние, то пошёл по дороге в направлении к Манхэттену. Прошло, быть может, минут пять, перед тем как рядом со мной остановился автомобиль — серый и совершенно неприметный.

Передняя пассажирская дверь приветливо открылась, и Бигби махнул рукой, приглашая сесть. Я бросил чемодан на заднее сидение и залез внутрь.

— А мне повезло, — сказал Бигби, — Возвращаюсь из Роквея — там сейчас настоящий дурдом, как и каждый год, когда индейцы занимают земли у озера, и вдруг вижу — знакомая фигура.

— Предпочитаю считать, что удача — это плод целенаправленных усилий, — заметил я.

Машина тронулась с места. Бигби опустил стекло у себя. В салоне засвистел ветер.

— Судя по тому, что вы шли от Увер-Тьюра, вас пригласили ван Ранеховен? Могли бы заказать такси оттуда.

Я махнул рукой.

— Зачем? Гаэмельс прислал отличную машину.

Бигби усмехнулся, обнажив чересчур острые зубы.

— Как по мне, любая машина отлична, пока на ходу.

Офицер Особого департамента потянулся к низу своей дверцы, вытащил пачку сигарет. Встряхнул её, поймав губами высунувшуюся сигарету.

— Я же предупреждал, что не люблю дыма.

Оборотень кинул на меня тяжелый взгляд. Произнёс — почтительность в его голосе боролась с раздражением:

— Потерпеть маленькое неудобство — небольшая плата за то, что вас подкинут до дома.

— Но я не привык терпеть, — сказал я, — Проще поучить тебя манерам.

— Угрожать офицеру при исполнении…

— Угрожать секту, — перебил я, — Угрожать псу, хозяева которого и глазом не моргнут, если он сдохнет от руки прайма. Ты живёшь, пока тебе разрешают жить.

Вот теперь он разозлился. Волосы на его руках стали гуще, черты лица по-звериному заострились.

Если Бигби следил за усадьбой Анны, это одно. Но если он каким-то образом хвостом следовал за мной, а я умудрился не заметить его…

Нет, мой выпад не был связан с досадой, которую я почувствовал при мысли об этом! Просто мне захотелось попробовать его злость на вкус.

И если уж Бигби нападёт на меня, то тут ничего не поделаешь. Даже Гаэмельс не найдёт, к чему придраться, если это будет самооборона. Увы и ах, оборотни — горячие парни. Да что там, наполовину животные! Зачем набирать их в полицию…

Однако Бигби совладал с собой, уставился на дорогу. Человеческий облик вернулся к нему в полной мере, и лишь сжатая до побелевших костяшек ладонь на руле выдавала гнев офицера.

— Вы ошибаетесь. Я на особом положении, и проверять это я вам не рекомендую, — проговорил он с хрипотцой.

Тем не менее оборотень вытащил сигарету изо рта.

— Передумал, — беззаботно сообщил я, — можешь курить. И дай-ка мне одну.

Не то чтобы я вдруг воспылал страстью к табаку, но эмоциональные качели — прекрасный способ играть со смертными.

Офицер не разочаровал. От крутого разворота в разговоре он подрастерялся.

Взяв предложенную сигарету, я обнюхал её и на всякий случай уточнил:

— В ней нет магопия? Или обычного опиума?

Вообще-то, для того чтобы установить связь с Изнанкой, требовалось направленное усилие. Но порой она приходила к курящему без спроса, даже если наркотик не был предварительно обработан. Отчего-то во мне крепло предчувствие, что Ткачи не откажутся навестить меня, если я предоставлю им возможность. А к их визиту я был пока не готов.

Бигби наградил меня ошалелым взглядом. Выдавил, явно сдерживаясь от крепких выражений:

— Простой табак.

Я кивнул и прикурил от пальца. Землян впечатляли такие фокусы. Им, намертво прикипевшим к внешним эффектам, прямое воздействие на реальность безо всяких телодвижений казалось слишком скучным, а то и вовсе почиталось ими за шарлатанство. Ну, пока их не начинало сжигать истинное пламя.

Бигби умеренно впечатлился. Колдовать без использования вербальных техник на Земле умели немногие, но и они были вынуждены совершать пассы. Кто-то, напротив, предпочитал читать заклинания, не утруждая себя движениями. Таких было больше. Оборотень, вероятно, предположил, что я как-то скрыл необходимые мановения ладонью.

Я затянулся, подавил спазм в горле (Нани не курил) и сказал:

— Переговоры с Анной идут лучше, чем я думал изначально. Она не уступает в некоторых моментах, но в общем и целом осознаёт своё положение.

— В ближайшие дни можно ждать результата?

— Думаю, всё решится на второй встрече.

Бигби стряхнул пепел. Посмотрел на меня и отпустил стекло у моей дверцы.

— Вы затянули с визитом.

— Я не мальчик на побегушках у Триумвирата. Выдалась свободная минутка — съездил. И, на мой взгляд, не зря. Природа тут красивая.

Я затянулся ещё и, копируя движения офицера, тоже стряхнул пепел.

— Что произошло с Гаэмельсом?

Вопрос застал Бигби врасплох.

— Что вы имеете в виду?

Едва ли оборотень в курсе двоедушия своего начальника.

— Давно он ослеп на один глаз?

Но попробовать стоило. Очевидно, через повреждённый глаз на мир смотрел обрывок души, что был насильно подселён в тело эльфа. Ну, когда владелец второй половины обращал внимание на неё.

Поскольку на Мундосе подобные эксперименты заканчивались пшиком и подопытные вскоре погибали, известно о сшивании душ было немного. Удивительно, что местные, с их грубым инструментарием, сумели преодолеть отторжение сознаний.

Хотя, если рассуждать здраво, особого смысла такие штуки не имели. Навыки и таланты так не передавались, и единственным практическим применением была возможность держать связь на большом расстоянии. Подобное тянулось к подобному, и то, что узнавал один монстр, тотчас передавалось другому (выяснение этой особенности заняло много времени из-за того, что пациенты теряли способность говорить).

Когда учёные Мундосы поняли бесперспективность направления, они забросили его. Передача информации по обезумевшему от боли каналу не стоила затраченных усилий. Разделение души — это относительно лёгкий процесс, а вот скрепление половинок… Гм… крайне деликатная процедура, оставлявшая после себя крайне неделикатных калек, которые отказывались слушать приказы и безответственно умирали.

— Сколько я его помню — всегда.

Что ж, не повезло. Возможно, тётушка знает больше.

Тут моё внимание привлекла колонна тёмно-зелёных грузовиков, что ехала навстречу нам. На их боках красовался символ Триумвирата.

В середине колонны, разрывая её надвое, тащилась монструозная машина, на спине которой размещалась коробочка, забитая внушительными цилиндрами. Цилиндры были заострены с одной стороны. Легко догадаться, что это ракеты — не те, что летали на Луну; у этих цели были куда более приземлёнными.

— Это ядерные?

От неожиданности Бигби поперхнулся.

— У Манхэттена нет ядерного оружия, — с возмущением заявил он.

— Однако при первом конфликте с индейцами эт’Иильубер грозились применить его.

— Правда? Просто популярная страшилка того времени. В конце концов, Земля уцелела лишь чудом. Не думаю, что бомбардировки предлагались всерьёз. Скорее, Маат’Лаэде показывали индейцам, что Триумвират настроен серьёзно и готов пойти на всё, чтобы отстоять освобождённые территории. Хотя даже болтать о таком было опрометчиво. Если бы Российская империя не лежала в руинах, то наверняка направила помощь могиканам. Русским наверняка хотелось, чтобы большая дубинка осталась только у них — любой ценой.

Он побарабанил пальцами по рулю и прибавил:

— Хотя русские и так дают деньги алгонкинам. В рамках помощи угнетённым народам, ха!

Лжи в ответе оборотня я не чувствовал, однако не спешил полагаться на это. Он мог искренне верить в то, что говорил; или притворяться столь умело, что обманул сам себя. Последнее было сомнительно, ведь его вывели из равновесия простейшие провокации.

Нет, с чего бы правящей верхушке посвящать в свои тайны секта, хоть он и был поверенным Гаэмельса? За пределы эльфийского сообщества информация о таком не должна была утечь.

Знал ли Финголфин о том, что у Триумвирата есть ядерное оружие, или только подозревал?

— Пусть так. Но всё же выходит, что вы готовитесь напасть на индейцев?

— Обычные предосторожности. Это далеко не первый раз, когда мы располагаем войска у границы, чтобы краснокожие не вздумали рыпаться. Мало ли какие безумные идеи залетят в их бешеные головы? Лучше заранее обезопасить себя.

Оборотень выкинул бычок, я последовал его примеру. Остаток пути мы проделали в молчании.

У нужного небоскрёба Бигби высадил меня. Я кивнул на прощание — не благодарить же его?

Убедившись, что оборотень укатил, я огляделся, но соглядатаев поблизости не обнаружил. Что отнюдь не исключало их присутствия. Мысль о том, что я проигрывал смертным в искусстве шпионажа, несколько… уязвляла.

Пока я ждал лифта, открыл чемодан и сжёг тряпьё. Бездымное пламя поглотило его за считанные мгновения. На пике сил я бы мог с лёгкостью испарить тряпки, преобразовав их в воздух, но для этого мне надо было очутиться вне тела… и желательно без паразита, который оплёл мою сущность.

В апартаментах Фаниэль царила непривычная тишина. Похоже, моя команда снова уехала развлекаться. И раз на кухне не гремела посуда, Дженни тоже не было. На месте тётушки я бы давно угомонил пикси, которая имела привычку, напившись сахарного сиропа, суматошно носиться по кухне. Так она проверяла рефлексы — сумеет ли увернуться или остановиться в последний момент?

Стабильно пустеющие полки показывали, что это получалось реже, чем надеялась пикси.

Я пошёл разыскивать главную гостиную — дорогу от неё до своей комнаты я запомнил.

В гостиной же я и встретил её.

Она стояла у панорамного окна, задумчиво разглядывая суетливые улицы Йорка.

Даже в спокойной обстановке она напоминала клинок — вытянувшаяся, как в строю, сосредоточенно-тихая, внимательная. Да, сейчас в ней не ощущалось угрозы. Но ведь меч можно в любой миг вытянуть из ножен, не так ли?

Без инквизиторского плаща, в простой кофте и джинсах, лишённая готовых умереть за неё собратьев, девушка растеряла львиную долю внушительности. И всё-таки, когда она посмотрела на меня, в ней не было страха — как и тогда.

— Не ожидал увидеть меня здесь? Я и сама удивилась, когда узнала про совпадение.

Должно быть, она что-то прочла в моей улыбке, раз сказала:

— Я здесь, чтобы поговорить, а не драться. Не надо махать кулаками и швыряться магией, пожалуйста.

Её требования показались мне чрезмерными, однако инквизитор попросила. Почему бы не выполнить искреннюю просьбу? Я же не чудовище, с которым невозможно иметь дел.

Так что я обогнул диваны, несколько столиков, прошёл мимо книжной полки. Девушка следила за моим продвижением, слегка озадаченная.

В последний момент она поняла.

А потом я схватил чешское ружьё, прицелился и спустил курок.

Ни в коем случае не хочу принижать реакцию девушки. Она сделала всё возможное, чтобы уйти с линии огня. Её прыжок был быстр и профессионален. Она выбрала наилучшее направление — может, чешское ружьё и смогло бы пробить диван, но лучше уж иметь препятствие между собой и тем, кто в тебя стреляет.

И всё-таки инквизиторша оставалась человеком. Ей недоставало скорости. Никаких артефактов, укрепляющих мышцы, никаких артефактов, позволивших бы увернуться от пули.

По всему выходило, что в неё попадут.

И лишь сухой щелчок, раздавшийся вместо выстрела, отказывался соглашаться со мной.

Пару секунд ничего не происходило. Я стоял, прислонив приклад к плечу, и чувствовал себя так, словно меня предали. По сути, так оно и было. Как только я решил положиться на техническую штуковину с Земли, как она не замедлила обмануть мои ожидания.

Обидно.

Интересно, что произошло бы при попадании?

Тяжко вздохнув, я повесил ружьё обратно на стену — если бы железки могли улыбаться, эта скалилась бы во весь рот. Чем старше становится вещь, тем больше в ней появляется гонора.

Сразу уточню: на демонов это правило не распространяется.

Нас, к лучшему или худшему, с рождения переполняет самоуверенность вкупе с небывалым самомнением и наплевательским отношением к другим. Лично я знал лишь один пример демона, который умудрился взрастить в себе смирение, терпение и даже доброту.

Им был, разумеется, некий Малдерит.

— Зачем развешивать ружья, которые не стреляют, когда это нужно? — пробормотал я.

Спинку дивана, за которым пряталась инквизиторша, обхватили тонкие пальцы. Вслед за ними показалась макушка, после чего вынырнули осторожные, внимательные глаза. Они моментально заметили, что ружьё вернулось на место, и девушка выпрямилась.

— Заклинило, — сказала она едва ли не сочувственно, — Со старыми экземплярами такое бывает, даже если за ними бережно ухаживать. Ничего не поделаешь, возраст берёт своё.

— И что с ним теперь делать?

— Для начала передёрнуть затвор, полагаю. Хотя я не видела, как ты делаешь это в первый раз… — Она задумалась, — Или ты думал, что оно взведено?

Честно говоря, я понятия не имел, о чём она говорила. Легко вообразить общую канву применения этой штуковины: направляешь дыркой во врага и дёргаешь за крючок. Всё остальное — излишнее переусложнение, на которое горазды земные мастера.

— Ты хотел меня убить, — теперь в голосе девушки звенели обвинительные нотки.

— Я целился в ногу.

— Ты пытался прострелить мне ногу.

На это я кивнул. Собственно, именно это я только что и сообщил. Ничего удивительного: многие люди, испытывая стресс, начинали проговаривать по десять раз одно и то же.

— За что?

— Когда мы встречались в последний раз, это кончилось тем, что ты, перепачканная в своей блевотине, улеглась в обнимку с беззубым товарищем. Если это не стоит мести, тогда я теряюсь в догадках, что нужно для того, чтобы заставить тебя захотеть прикончить меня.

Ну, если уж держаться правды, то я догадывался, что привело инквизиторшу сюда вовсе не желание распотрошить меня за былые обиды. Любой сложил бы два и два. Но это не отменяло того, что, во-первых, я хотел поглядеть, что случится с ногой, в которую попадёт пуля, а во-вторых, было бы неправильно позволять инквизиторше чувствовать себя как дома в моём (и неважно, что думала на этот счёт Фаниэль) жилище. И к тому же теперь девушка растеряла спокойствие; хоть она и храбрилась снаружи, в ней крепла опаска. Это и ледяной пик страха, когда я навел на неё ружьё, уже служило достаточным основанием напасть.

Девушка отвернула ворот кофты, показав знакомую брошь.

— Надеюсь, ты не попробуешь избавиться от меня при помощи магии.

Я пожал плечами и плюхнулся в живое кресло — сложную комбинацию из стволов, листьев и корневищ нескольких деревьев, которая существовала благодаря эльфийской магии. Кресло недовольно заёрзало.

— Ты ждёшь Фаниэль, — произнёс я и указал на диван, приглашая девушку присесть.

Она недоверчиво покосилась на меня, но, поколебавшись, приглашение приняла.

— Верно. И…

— Это был не вопрос, — заметил я, — Я Атананиэль, но ты можешь звать меня Атаном. С ударением на первом слоге.

— Я читала досье Фаниэль, так что в курсе, что у неё есть племянник. Не так уж сложно догадаться, кто ты, — суховато сообщила она.

— Инквизиторское?

На миг девушка замерла. Взглянула на меня по-новому. Ещё бы, я ведь почти открытым текстом заявил, что понимаю: она здесь не по делам церкви.

— В нём таких подробностей нет. Оно и твоё имя не включает… не включало. После известных событий курия навела справки.

Мы помолчали, пока она не сообразила.

— Я Ванда.

— Приятно познакомиться. Из твоих слов я понял, что тётушка не приглашала тебя сюда… или, по крайней мере, не знает, что ты пришла. Получается, ты самовольно проникла на чужую собственность. Чего ты ждала, если не пули? Ещё могу треснуть тебя по голове.

— У вас дверь открыта нараспашку. Настоящий проходной двор.

— Это не повод заваливаться незваным гостям.

Ванда фыркнула.

— Мне не привыкать. Я и в Манхэттен попала… не по официальным каналам.

— Стыдно хвастаться тем, что нарушаешь закон.

— Когда служишь двум хозяевам, быстро запоминаешь, что стыд — это роскошь. Зачастую непозволительная.

И она метнула в меня острый взгляд. Быстро сложила пальцы особым образом.

Тогда-то я вновь утвердился в мысли, что всякое тайное общество непременно страдает от своей таинственности. Нельзя же просто взять и заявить: вот он, он и она служат нам. Нет, нужно общаться недомолвками, лишать участников полной информации и заставлять их искать единомышленников при помощи глупых ритуалов.

Ничего удивительного, что Ванда подумала, будто я могу принадлежать к ним. Едва ли с ней делились полным списком участников. А я к тому же был довольно близким родственником Фаниэль, которая точно занималась подковёрной ерундой. И делал соответствующие намёки.

— Нет-нет, — покачал головой я, — предпочитаю наблюдать со стороны.

Если бы клинки были способны на смущение, я бы поручился, что Ванда смутилась. А так она испытала лишь лёгкую досаду.

Интересно, предписывал ли их кодекс убивать тех, кто разгадал страшную тайну? Если да, лучше не поворачиваться к Ванде спиной.

Хотя я и не собирался.

— Фаниэль должна была ждать меня, — заговорила Ванда после паузы, — Это обговаривали с ней совсем…

Возможно, они беседовали с версией тётушки, которая только что отведала особых грибов. Хоть я бы не стал отказывать Фаниэль в профессионализме, однако мне довелось на своей шкуре узнать, что с планированием времени дела у неё обстояли плохо.

Так мы и перебрасывались взглядами, пока Ванда вновь не заговорила. Честно, не ожидал от неё склонности к болтовне.

— Та девушка, которую я видела в академии… Твоя сестра?

— Да.

— А вы правда?..

Этот вопрос мог задать лишь тот, кто никогда не встречался с эльфами вживую. Как я и подозревал, Ванда не была знакома с Фаниэль. У них намечалась сугубо деловая встреча.

— Да.

Она зябко передёрнула плечами.

— Не суди, да не судим будешь, — наставительно сказал я.

— Так мыслят одни дураки, — хмыкнула Ванда, — Евангелие от Матвея гласит: да пресечёт греховные деяния клинок в руках праведника, ибо мера людская не сравнится с карой от Господа Непрощающего, когда сойдёт Он с креста, чтобы огнём и мечом наказать отступников. Инквизиция спасает еретиков от участи много страшнее.

— А как Евангелие относится к тем, кто работает с эльфами?

— Плохо, — признала она и пощупала рукав кофты, где, как я подозревал, прятался потайной нож.

Потому я и недолюбливал разумных, причастных к религиям. Они обладали раздражающей особенностью плеваться книжными наставлениями по любому поводу. К счастью, более углублённое знакомство с местными суевериями миновало меня — в гостиную вошла Фаниэль. Она слегка покачивалась, из-за чего я предположил, что она находилась в середине какого-то обряда, когда её нагнало воспоминание о встрече.

Глаза тётушки, впрочем, оставались ясными, и ясность их не портилась даже расширенными зрачками.

Ванда подскочила, опять продемонстрировала на пальцах какой-то сложный узел. Тётушка посмотрела на меня, нахмурилась, но ответила на приветствие.

— Fiat Lux et Lux fit[7], — произнесла Ванда, и Фаниэль нетерпеливо качнула головой.

— Да-да, свет…

На последних шагах неверные ноги подвели её, и она плюхнулась на диван через спинку вниз головой. Юбка задралась, обнажая стройные голени, но тётушку это ничуть не смутило. Всё ещё вниз головой она спросила:

— Нани, что ты тут забыл? Я же говорила, чтобы вы все погуляли где-нибудь до вечера.

— Мне ты этого не говорила.

— Разве? — искренне изумилась тётушка, сдувая ленточки, которые свалились ей на лоб.

Я напряг память, но в нашей утренней болтовне не было ничего похожего. Что отнюдь не означало, что если бы такая просьба действительно имелась, то я бы выполнил её.

Меж тем тётушка перевалилась с живота на спину и вытянула руки, ловя духов, которые закружились возле неё. Не самое разумное поведение даже с моей точки зрения. Бедная Ванда же пребывала в глубокой задумчивости — вероятно, переосмысляла, зачем заявилась сюда.

— Будь серьёзнее, — одёрнул Фаниэль я, — К тебе пришла коллега.

— Коллега, говоришь… — повторила она и сползла на пол. Поднялась, отряхнулась и села на диван. Ванда опустилась на его краешек — подальше от эльфийки.

— Покажи символ, — трезвым голосом потребовала та у Ванды, и та, недоумевая, отвернула ворот.

— Ты таскаешь его ТАК?! — недобро изумилась Фаниэль, — Это не очень-то скрытно, знаешь ли. То есть… конечно, если делать из знака негатор… — Она приложила ладонь ко лбу, сосредотачиваясь, — В империи все знают?

— Нет, просто… так удобнее, — виновато пожала плечами Ванда, — Потому и сделала негатор, что никто, кроме посвящённых, не может опознать.

С полминуты в гостиной царила тишина. Когда твою безрассудность осуждает эльфийка, наевшаяся галлюциногенов, это сильно бьёт по самооценке.

— Но он смог, — сказала Фаниэль.

— Когда увидел татуировку рядом с твоей подмышкой, — счёл нужным подметить я.

Вот теперь Ванду пробрало. Она в ужасе переводила взгляд с меня на тётушку. Приятно видеть, что не все на этой грешной планете относятся к инцесту как к обыденности.

— Я всегда знала, что ты умный мальчик, — сориентировалась Фаниэль, — Нет смысла искать виноватых.

Она привела волосы и юбку в порядок, сцепила ладони в замок и наклонилась вперёд

— Не буду отрицать, мы состоим в своего рода закрытом клубе друзей, которых не сковывают межвидовые условности. Мы присматриваем за порядком в мире, следим, чтобы Земля не слетела с оси… и тому подобное. Наша задача — хранить равновесие и взращивать в других благоразумие.

— Самые страшные кровопролития начинались с того, что высказанная вовремя мысль взывала к благоразумию. Понимать его можно по-всякому, — фыркнул я.

— Ну, мы таким почти не занимаемся, — нахмурилась Ванда. Со стороны эльфийки раздалось предупредительное покашливание, и она исправила себя, — Совсем не занимаемся.

— В общем, ничего особо интересного тут не происходит, Нани…

— Атан…

— Атан.

— Кроме того, что вы собираетесь выкрасть у индейцев нечто, что принадлежало Людвигу ван Ранеховен?

Мечтательно-безмятежное настроение Фаниэль не изменилось. А вот Ванда, бедная несчастная Ванда, не обладавшая и десятой долей опыта древней эльфийки, выдала себя. Она вздрогнула, потрясённая, и прищурилась, скорее всего, намечая, куда будет бить.

Тётушка подняла палец, останавливая инквизиторшу.

— Я подозревала, что Финголфин направил тебя в Манхэттен, чтобы собрать информацию, но никак не предполагала, что ты всерьёз начнёшь копать. В твоём возрасте я бы забросила эту идею куда подальше, знаешь ли. Мне бы показалось, что это… занудное поручение.

— А я вот заинтересовался.

Тётушка понимающе кивнула. Она уважала преданность своим хобби.

— И даже более того, могу поделиться сведениями, которых у вас наверняка нет.

— А взамен?..

— Буду участвовать. Хотелось бы щёлкнуть Триумвират по носу. Он с чего-то решил, что может мной помыкать.

И предупреждение Ардовена, и откровенные угрозы Гаэмельса добились противоположного эффекта.

— Да, милитаристские организации часто страдают от этого недостатка, — кивнула тётушка, — Думают, что от проблемы можно избавиться приказом. В этом кроются их слабость и их очарование.

— Разумно ли посвящать?.. — начала Ванда, но Фаниэль отмахнулась.

— Атан — очень умный мальчик, и хотя ему ещё предстоит набраться осторожности, если он поставил перед собой цель, то будет идти к ней.

Вероятно, тётушка — единственный эльф, который не осудил Нани за эксперименты с чернокнижием.

— Если твоя информация покажется мне весомой, я соглашусь, — заявила она и хлопнула в ладоши. Вокруг неё завихрились духи, и она потратила пару секунд, чтобы разогнать их. На какое-то время её глаза расфокусировались. Я забеспокоился, не ускользнёт ли она в транс, однако тётушка справилась с наваждением.

К слову, Ванда прилагала значительные усилия, чтобы не впасть в отчаяние от вида помешавшейся эльфийки. И почти преуспела.

— Не сомневаюсь, ты и сам практически во всём разобрался, однако лучше уж я проясню детали. Мы охотимся за наследием Людвига, которое мечтает получить Триумвират. Оно находится на хранение у могикан. Это наследие — личный дневник учёного, — Эльфийка замешкалась, — Ну, мы предполагаем, что это дневник. Расшифровать его не удалось ни одному алгонкинскому шаману. Слишком мощны охранительные печати.

— Я-то думал, что оставить на хранение вещь не означает залезть в неё.

— Индейцы — гордый народ. Знаешь, как зовут себя алгонкины? Анишинабе — первые люди. Естественно, с присущим им высокомерием они пожелали узнать все тайны Людвига — и потерпели неудачу.

— Почему бы не предложить свои услуги?

Фаниэль усмехнулась.

— Чтобы узнать о существовании книги, у меня ушли годы. Годы подслушиваний и недомолвок. Если бы хоть один шаман узнал, чем я занимаюсь, возможно, сегодня ты бы со мной не разговаривал.

Она задумчиво постучала по подушке, лежавшей рядом.

— С годами Триумвират становился всё нетерпеливее, а в последние дни как с цепи сорвался. Подозреваю, его руководство знает, что дневник у могикан, но опасалось напасть, ведь его могли уничтожить либо при атаке, либо сами индейцы — в качестве мести. А этот дневник содержит нечто крайне важное для Триумвирата. Нечто, что заставило его умерить амбиции. Людвиг вёл очень опасные проекты, и лучше было бы, если бы о них забыли те, кто жаждет войны.

Тётушка грациозно потянулась.

— Но мир изменился, и Триумвират больше не может ждать. Завтра начнётся Неделя Водного Мира. Многие индейцы съехались на праздник, включая тех, кому была оставлена книга. По моим расчётам, Манхэттен ударит в середине или конце праздника, когда подоспеют все отставшие. Триумвират же не знает конкретного племени-хранителя.

Я потёр подбородок.

— Допустим, ты бы выкрала книгу. Что дальше?

— Ванда вывезла бы её в безопасное место.

— И ты не стала бы пытаться прочесть её?

Фаниэль рассмеялась.

— Достаточно знать, что мы предотвратили катастрофу. Лишние знания ведут к лишним проблемам.

Невероятно мудрая мысль для смертного сознания. Но вот беда: все тайные ложи, с которыми я сталкивался, обожали накапливать знания, особенно опасные и запретные. И без пророческого дара можно увидеть, как лучшие умы друзей эльфийки бьются над шифром. Во благо всей Земли, разумеется.

Могло ли в дневнике содержаться что-то такое, что дало бы владеющим им преимущество прямо сейчас? Фаниэль должна рассматривать и такую вероятность. Следовательно…

— Что, если у меня есть ключ, который снимет печати с дневника?

Глаза Фаниэль хищно блеснули.

Если бы не кутерьма духов вокруг тётушки, я бы подумал, что она притворялась. В конце концов, существовало немало способов заполучить расширенные зрачки и без наркотиков; а в актёрских способностях эльфийки, прожившей сотни лет, сомневаться не приходилось.

Если Ванда была убеждена в том, что Фаниэль слабо представляла, где находится, не говоря уже о способности проводить переговоры и планировать кражи, то я… То я понимал, что с ней лучше договориться.

Собственная слабость безмерно раздражала, однако и на пике сил я редко подчинял эльфов грубой силой. Она пробуждала в них инстинктивную потребность с удвоенной силой интриговать против тех, кто раздавал им тумаки.

Вспышка чувств потухла. Жадный блеск исчез из глаз Фаниэль. Они потускнели, и эльфийка растянулась на подушке, из которой недавно выбивала перья.

— Так, значит, ключ действительно находился у Анны? — беспечно спросила она, — Смелый ход — предложить партнёрство. Полагаю, Триумвират пока не догадывается?

Приятно иметь дело с разумным, которому не приходится досконально всё разжёвывать. Слава жизненному опыту!

Но я, кстати, не был убеждён до конца, что именно перстень снимал защиту с книги. Всегда был шанс, что эти магические предметы не имели ничего общего. Допустим, перстень открывал дверь в подземелье, где Людвиг хранил скелетов. Личности мирового уровня вряд ли хватило бы одного шкафа для этой цели.

— Находится, — поправил я тётушку, и она недовольно цокнула языком, — Но согласна поделиться им, чтобы заполучить наследство, которое принадлежит ей по праву.

— Всё же проще было бы, если бы ты забрал его.

— Мне, наверное, послышалось, что ты заявила, будто тебя вовсе не интересует содержимое дневника. А если всё же интересует, следовало озаботиться его получением заранее.

— Попытки предпринимались, — сказала она, виртуозно проигнорировав первую часть, — в последний раз во времена, когда был жив отец Анны, Иоганн. Но Триумвират очень старался сохранить контроль над ван Ранеховен, а потому с переговорщиками произошёл неприятный конфуз. Бедняги не были Маат’Лаэде, — добавила она так, словно это всё объясняло. Впрочем, это и впрямь в полной мере описывало участь эмиссаров, — К тому же Иоганн изначально плохо отнёсся к идее продать вещь, принадлежавшую Людвигу. У всех ван Ранеховен есть маниакальный пунктик на тему имущества предков, в особенности вишнёвого сада Увер-Тьюр. Его, видишь ли, посадил сам Людвиг, и…

— У нас нет времени на бесполезные экскурсы в историю, — прервал я её, — Особенно если, как ты говоришь, Триумвират страстно опекал ван Ранеховен. И вдруг Гаэмельс посылает меня разобраться с занозой, которая донимала эльфов сотнями лет? Сомнительно. Он должен как минимум проработать сценарий, при котором мне удалось завладеть ключом без его ведома.

— Да, я бы так и поступила, — почесала подбородок Фаниэль, — Но дело в том, что я не уверена в наличии у Гаэмельса достаточного терпения. Он всегда отличался импульсивностью, которая вредила сообразительности, и отбытие Йолефа это усугубило. Вернее, то, что случилось перед отбытием.

— То есть?..

— То есть он вполне мог пойти на поводу у момента и решить, что ты сгодишься послужить ему мальчиком на побегушках. Это ударило бы по репутации сторонников Перводрева и по моей личной — Гаэмельс, видишь ли, проявлял ко мне немалую заинтересованность, которая осталась невзаимной. Может быть, выбор моего племянника как посредника — это всего лишь метафорическая пощёчина мне. Как и повод заехать сюда, чтобы поговорить: вдруг изменю мнение на его счёт? Сложно представить, что творится у него в голове.

Что творилось в голове у эльфа, душу которого рассекли надвое, чтобы вырвать половину, а другую сшить с ошмётком чужой души, я примерно представлял. Как представлял, сколько боли жило в Гаэмельсе. С таким грузом легко было озлобиться на весь мир. Так же легко, как потерять хватку.

Тем не менее впечатления нерационального идиота он не производил.

— Ты говоришь так, будто у него есть полномочия в одиночку утвердить захват ключа с моей помощью.

— Технически есть Конгресс Манхэттена, который должен следить за сменяемостью Управлений. Но с тех пор как наверх, во всех смыслах, пролез Йолеф эт’Менетель, он вытянул за собой давних друзей, Ардовена эт’Иильубер и Гаэмельса эт’Вольклерун. Так что полномочия у последнего имеются, и немалые. А то, что каждый друг представляет свою Ветвь, удержало Конгресс от сильного недовольства тем, что в иных обстоятельствах сошло бы за узурпацию. И официально они не занимают должности, которые предполагают наличия большой силы. В общем, всё как у нас заведено — серый кардинал на сером кардинале и видимость демократии для народа. Мало чем отличается от Совета Перводрева.

Я переосмыслил встречи с Ардовеном и Гаэмельсом.

— Выходит, они трое — самые могущественные праймы в городе?

— Всё так.

— Жаль, что с Йолефом познакомиться пока не довелось.

— Едва ли получится лично, — и тётушка ткнула пальцем в потолок, — Он там.

— На крыше?

— Ещё дальше. Улетел на Луну порядка семидесяти лет назад, чтобы обеспечивать строительство базы. Из троицы он — представитель учёной Ветви, тот, кто бок о бок работал с Людвигом. И немало тяготился тем, что какой-то человечишка может больше, чем он. С другой стороны, именно Йолеф стал причиной того, что космическая программа Триумвирата не схлопнулась, когда Людвиг умер. Ушлый парень подмял под себя разработку и быстро стал новой незаменимой фигурой. После чего его политическая карьера ожидаемо пошла в гору.

— Но не мог же Йолеф бросить город на тех, кто принадлежал к другим Ветвям? Будь они хоть трижды его друзьями, ни один эльф… — Я закусил губу, — Он не бросил. Он нашёл способ следить за делами, находясь в сотнях тысячах километрах от Земли. Нашёл способ всегда оставаться на связи, если потребуется. И убедил Гаэмельса помочь.

— О… — поднятые брови Фаниэль показали, что мне удалось её удивить, — Похоже, ты разбираешься в этом больше меня. Разве чернокнижие способно на операции с душами? Признаться, когда мне объяснили, что они сотворили с собой, то я сперва не поверила. На мой взгляд, это беспрецедентно. За всю историю Маат’Лаэде не упоминалось ни одного схожего случая. Пусть Йолеф — чудовище, он гениальное чудовище. Хоть и не в том же, в чём был гениален Людвиг.

Мирно отдыхавшая Ванда, которая, по видимости, ни слова не понимала из нашего разговора и предпочла умыть руки, напряглась, когда тётушка сказала про чернокнижие. Взгляд девушки приобрёл стальную твёрдость, которая была ожидаема от инквизитора организации с громким названием — Святейшей Инквизиции.

На Мундосе коллеги Ванды обожали сжигать демонологов. Почитали это любимым времяпрепровождением.

Но ни демонология, ни тем более чернокнижие не помогли бы расчленить и сшить души смертных. И с этой точки зрения моя догадка была поразительна до такой степени, что пробуждала подозрение. Если уж именно Йолеф изобрёл ритуал, сопливый мальчишка, затворником просидевший всю жизнь за Пеленой, не мог с лёгкостью осознать, что именно провернули Йолеф и Гаэмельс.

— У меня много талантов, — скромно пожал плечами я, — Глаза — зеркало души разумного, а один глаз у Гаэмельса потух. Или же… через него просто не смотрели.

— Ты чернокнижник? — встряла Ванда, профессиональные интересы которой скрестились на мне причудливым образом.

— Доводилось призвать дьявола, — не стал отрицать я. Гордиться было особо нечем: он оказался груб и бесполезен. И притом невероятно хвастлив.

На этот раз инквизиторша проверяла потайной нож в рукаве куда дольше. И при этом так старательно не смотрела на мою шею, что становилось понятно: в случае чего защищать нужно будет в первую очередь её.

— Лучше обойтись без него. Чернокнижники — лживые и вероломные создания. Он поставит операцию под удар.

Фаниэль невинно захлопала ресницами.

— Но он мой племянник. Уж поверь, честнее рода, чем эт'Мениуа, не встретить. А что до чернокнижия… мимолётная забава, не более, — Её голос похолодел, — И ты здесь не по поручению расчудесной курии, которая, будь её воля, распяла бы каждого эльфа, до которого дотянулась, предварительно накормив его собственными кишками. Отделяй зерна от плевел.

Ванда скрипнула зубами.

— Быть эльфом — это одно, но по своей воле предаваться злу…

— Не заставляй меня вступать в теологическую дискуссию, которую ты не выиграешь, милая.

Тётушка резко поднялась — цветные ленты вспорхнули потревоженными птицами. Приблизилась к инквизиторше и уселась перед ней на корточки. Их лица оказались на одном уровне. С полминуты стальной взгляд Ванды боролся с мнимой безмятежностью во взоре Фаниэль.

Ванда сдалась первой. Уставилась на свои ботинки, пробормотав что-то неразборчивое. Тётушка улыбнулась и погладила её по щеке, заставив инквизиторшу отпрянуть.

Бунт был подавлен, едва начавшись.

Остаток вечера мы посвятили обсуждению деталей. Когда я предложил использовать свою команду, Фаниэль сказала:

— Я бы предпочла посвятить как можно меньше посторонних.

— Но с ними у нас будет больше шансов, — заметил я, — Анна отправится с нами, значит, можно прихватить и остальных. Ты всё равно не знаешь, где могикане хранят дневник. Чем больше разумных будет искать, тем быстрее мы найдём её.

— Или они попадутся и поставят нас под удар.

— Пётр и Кана будут отвлекать внимание, а в способностях прятаться остальных я не сомневаюсь.

По крайней мере, я надеялся, что Дженни усвоила урок, который преподала ей Ольга в академии. У пикси были все задатки для того, чтобы не ловить молнии лицом. Не настолько же она безответственна, чтобы продолжать это делать?

— Но захотят ли они участвовать? — выдавила Ванда. Справиться с неприязнью к чернокнижникам ей было куда сложнее, чем с неприязнью к эльфам. Но я был уверен, что рано или поздно у неё получится. Ещё в первую нашу встречу девушка показала, что ей чужда дуболобость правильного фанатика.

А пока можно и впитать её негативные эмоции.

— Они поступят так, как скажу я, — отмахнулся я, чем заслужил внимательный взгляд от Фаниэль.

— Даже если ты их лидер, в первую очередь ты их друг. Разве не стоит с ними посоветоваться?

Друг? Я моргнул. Ах, тётушка наверняка использовала это слово, чтобы поддержать в глазах Ванды видимость равенства видов, которое, скорее всего, пропагандировало их секретное общество. Не может быть, чтобы Фаниэль всерьёз считала, что эльф способен дружить с человеком. Для разумного её возраста такая наивность непозволительна.

Не говоря уже о том, что для меня они все, за исключением Лютиэны, были расходным материалом.

Мою сущность встряхнуло. Дал знать о себе паразит, который до того смирно помалкивал? Смахивает на то. Хоть его усики не шевелились, демоническая суть продолжала дрожать. С чего бы это?

Участь инструментов — быть использованными и выброшенными, когда в них отпадёт нужда. И никакое недовольство ангельского осколка не изменит текущего расклада. Даже если на мгновение, всего лишь на краткий миг от этой мысли мне стало неуютно.

Когда Лютиэна и другие вернулись домой, я выложил им план. Часть, где им доведётся побывать на празднике индейцев, спутникам приглянулась — в отличие от всего остального.

Оказалось, не каждый мечтает оказаться меж двух огней. С одной стороны индейцы, которые с радостью снимут с воров скальпы, с другой — военная машина Триумвирата, которая готовится нанести удар.

В конечном счёте они согласились. Сестра не отпустила бы меня к врагам в одиночку, Дженни вынуждена была следовать долгу фамилиара, а люди… их благополучие слишком сильно зависело от меня, чтобы долго пререкаться.

Ну и, наверное, они всерьёз считали, что помогают товарищу.

После разговора ко мне подошёл Пётр. В только что окончившейся перебранке… то есть совещании… он участия не принимал и вид имел понурившийся. Ещё до того, как он открыл рот, я знал, что он скажет.

Эллеферия поступила в точности согласно моим расчётам и наконец объявила Белавину-младшему, что его мечтам суждено остаться мечтами. После чего предложила, чтобы её брошь на время осталась у меня, чтобы присутствие богини не терзало сердце несчастного влюблённого.

Так я обзавёлся вместилищем мёртвой богини, которая признала моё наставничество.

Следующее утро принесло с собой странное чувство. Ткань реальность вела себя необычно; едва заметные искажения пространства походили на те, что появлялись перед открытием портала. Они служили его предвестником, его предчувствием — но обычно такие возмущения проявлялись на границе разрыва. Сейчас же материя была неспокойна повсюду.

Я обсудил феномен с Эллеферией. Не считая меня, богиня была единственной разумной, которая не познавала реальность, но чувствовала её и жила ей. Эллеферия подтвердила, что искажения мне не чудятся, однако установить их природу не могла.

На это я и не надеялся. Если уж колебания поставили в тупик меня, богиня, не разменявшая двух веков, и подавно не сообразит, в чём дело.

В одном я был уверен. Что бы ни творилось с Землёй, источник этого находился не на Америке. Уж больно далёкой, приглушённой казалась рябь. Если причиной возмущений является портал, он должен быть поистине монструозным.

Как бы то ни было, эта загадка не повлияла на планы. Я связался с Анной по телефону и предупредил её, сегодня начнётся второй этап переговоров.

Кое-как, полунамёками и иносказаниями, я довёл до неё мысль, что ждать меня нужно на шоссе в направлении Роквея. Я счёл глупым вываливать всё напрямик, поскольку телефонные разговоры могли перехватывать. В благородство Триумвирата, который накрыл имение Увер-Тьюр колпаком, как-то не верилось.

Официально наша компания направлялась на праздник вместе с Фаниэль, которая пожелала причастить знакомых к таинствам индейцев. Это означало, что прямо сейчас, сидя в роскошном личном автомобиле тётушке, каждый выглядел, как помесь оленя с попугаем.

Перья и ленточки в причёске Фаниэль смотрелись особенно дико в чёрном кожаном салоне. На втором месте по нелепости оказался Пётр: из-за множества игл, усеивающих его рубашку, он напоминал дикобраза. Я же…

Я выглядел сносно.

Не хуже, чем в обычной одежде.

И вообще, любая одежда — это глупость и ограничения. Какая разница, сколько на мне бисера?

Правильно, никакой.

Достоинства этим не поколебать.

Как и тем, что Лютиэна, стреляя в меня косыми взглядами, фыркала и щурила изумрудные глаза, кусала губы, сквозь который рвался смех.

От расправы сестру спасало лишь то, что даже в таком состоянии — пунцовая от сдерживаемого хохота, с полосами краски на лице и несуразным орлиным пером у макушки, — она оставалась очаровательной.

Когда Анна запрыгнула в автомобиль, видок у неё был недовольный. Отчасти её можно понять: чтобы убедиться, что по пути за ней не увязался хвост, она прошлёпала порядочное расстояние пешком. Сначала по своему расчудесному вишнёвому саду, а затем — по куда менее расчудесной лесополосе.

А лесополосы и горожане плохо дружили. Особенно горожане, которые не владели магией.

В общем, Анна занесла в салон целый шмат грязи на своих ботинках. Где она умудрилась её отыскать при условии, что дождя сегодня не было — вопрос открытый. Скорее всего, этой тайне предстояло остаться неразгаданной навеки.

Уж больно злое лицо строила девушка.

По крайней мере, Анна сообразила воспользоваться одеждой прислуги.

— Меня никто не предупредил, что намечается карнавал, — заявила девушка тоном, который подразумевал «что-здесь-происходит-и-кто-все-эти-разумные».

Ну конечно. Анна не знала ничего, кроме того, что я нашёл штуковину, которую открывает перстень, и предложил девушке поехать за ней. Пытаться передать нюансы по связи, которую наверняка прослушивали, я не стал.

Вместо ответа Фаниэль кинула Анне заранее припасённый наряд. Мерки с неё никто не снимал, но, в конце концов, сомнительно, что индейцы будут возмущаться излишне свободной юбке.

Их больше взволнует кража.

Одежду Анна поймала — иначе тряпки прилетели бы ей в лицо. Однако что-то делать с ними девушка не спешила. Она вновь рассмотрела собравшихся, на сей раз внимательнее.

И уголки её губ дёрнулись в подавляемой улыбки, лишь когда она добралась до меня. Крошечная вспышка веселья, которой не удостоился больше никто.

Неужели среди всех клоунских нарядов мне достался наиболее издевательский?

Тётушка бы так не поступила. Ей незачем выставлять племянника в дурном свете. Для эльфийки её возраста опускаться до таких шалостей означает принижать в первую очередь себя.

Она же не ребёнок. Правда?

В общих чертах я объяснил Анне ситуацию. На это она воззрилась на меня так, будто на её глазах я проглотил младенца.

— Вы собираетесь забраться в лагерь этих… дикарей-кактусоедов? — с плохой скрываемой брезгливостью осведомилась она, — И не просто забраться, но выкрасть у них дневник? Стоит им лишь заподозрить, зачем вы явились, как они придут в неописуемую ярость. И непременно захотят её вынести за пределы лагеря. Там их переедет военная машина эльфов, но нам от этого будет не легче.

— Если отказываешься, оставь ключ и возвращайся в усадьбу. Когда мы закончим, я напишу обстоятельное письмо, где расскажу, как мы преуспели и что выяснили, — предложил я.

— Или ваши скальпы с почестями похоронят на Йоркском кладбище, после того как обнаружат их на телах вождей краснокожих.

— Индейцы не носят скальпы в бою, — поправила Анну Фаниэль, — Как правило, они используются для демонстрирования доблести внутри племени или на дружеских встречах разных племён. Скорее всего, их найдут в вигваме вождя в особом месте, называющемся…

— Неважно, — поморщилась девушка, — Перстень я, само собой, не отдам, равно как и книгу. Она принадлежит роду ван Ранеховен.

И чтобы подчеркнуть весомость этих слов, она стянула с шеи безыскусную цепочку, на которой болталась не только рубиновая сова, но и перстень. Его Анна нацепила на палец с решительным видом.

— В дневнике могут храниться знания, которые опасны для внешнего мира, — подала голос Фаниэль, — Иначе Триумвират не охотился бы за ним и ключом к нему с такой настойчивостью.

— Полагаю, это должно означать, что опасными знаниями должны владеть вы, — горько усмехнулась Анна, — Я не против того, чтобы вы заглянули в дневник или сняли с него копию. Сомневаюсь, что у меня получилось бы вам помешать. Но наследие Людвига останется у меня, как у полноправной наследницы его достояния. Если вы думаете, что я отдам его Триумвирату или по неосторожности выдам, что владею им, то заверяю: поколения жизни в Манхэттене научили ван Ранеховен искусству прятать вещи так, чтобы их никто не мог отыскать.

На мой взгляд, поколения жизни в Манхэттене воспитали в роду ван Ранеховен маньяков, одержимых сохранением тайн гениального предка.

Я ожидал чего-то похожего и потому ещё вчера отдельно проговорил с тётушкой, что не позволю ей убить Анну. Та неплохо развлекла меня и тем заслужила жизнь.

А тайному обществу друзей хватит и копии.

— Значит, мне нужно переодеться в это, — проворчала Анна, подняв наряд, который ей кинула Фаниэль. Она держала его на порядочном расстоянии от себя, словно опасалась, что он превратится в змею и укусит её — или что-то в этом духе. А может, в ней снова взыграло отвращение.

Во всяком случае, я ощущал в девушке и то, и другое.

— Ладно. Остановимся, чтобы я переоделась.

— Чем быстрее мы окажемся на месте, тем лучше. Время играет против нас, — мягко сказала Фаниэль.

— То есть… предлагаете мне раздеваться тут?

Автомобиль был вместителен. Даже очень вместителен: если бы я вытянул ногу, то коснулся бы колена Анны лишь кончиками пальцев. Но отдельных кабинок для переодеваний интерьер не предусматривал. Как и ширмы, которая могла бы обеспечить относительную приватность.

— Верно.

Анна постучала по затонированному стеклу, которое отделяло салон от водителя. Тот никак не отреагировал, что было вполне ожидаемо. Для начала следовало опустить стекло, а как это сделать, знала одна Фаниэль.

Ну, как это сделать, не сломав при этом машину.

Девушка слегка покраснела — капля смущения в море гнева.

— Я не позволю им пялиться на меня, — обвинительный перст ткнул сперва в меня, а потом в Петра. Для человека, который позволял целовать себя практически незнакомцу, в Анне жило чересчур много стыдливости.

— Я могу отвернуться, — прогудел Пётр.

До чего пораженческий настрой. Ей ведь некуда деваться: пришлось бы принять наши условия.

— Кто подтвердит, что ты не будешь подглядывать? — хмыкнула Анна.

— Я закрою ему глаза, — пискнула Кана и, испугавшись смелости своего предложения, вжала голову в плечи.

Против таковой страховки Анна ничего против не имела. Белавин-младший тоже не возражал, и ладони девушки накрыли его зажмуренные веки.

Судя по фонтану эмоций, который бил из Каны в процессе, она была в полном восторге.

Разумная тактика — приучить жертву к тактильному контакту. Правда, обычно этим промышляли мужчины по отношению к женщинам. Впрочем, в случае Каны так долго прикасаться к Петру и не терять сознание тоже своего рода тренировка.

Поймав взгляд Анны, я улыбнулся и покачал головой.

— Ну нет, с моей стороны на галантность можешь не рассчитывать.

— И не сомневалась.

Я приготовился наблюдать за раздеванием — не потому что так уж жаждал увидеть голое девичье тело. Меня куда сильнее влекло смущение Анны, которое росло с каждой секундой, пока она нерешительно мяла тряпки и притворялась, что изучает их.

Ей не хотелось делать первый шаг, но она не знала, как заставить меня отступить.

На плечо мне легла властная ладонь — и в следующий миг меня рванули влево. Я уткнулся носом во что-то мягкое.

Только тут я увидел изъян в своём замысле.

Я забыл про Лютиэну.

А сестра явно возражала против того, чтобы я пялился на голых девушек в её присутствии. Потому она решила возникшее разногласие наших желаний с вопиющим эгоизмом.

Конкретно — притянула меня к себе и прижала лицом к своей груди.

От сестры слабо пахло яблоками.

Прислушавшись, я уловил мерное биение сердца Лютиэны. Впрочем, когда я потёрся, устраиваясь поудобнее, пульс у сестры подскочил. Она запустила пальцы мне в волосы.

Достоинства Лютиэны проигрывали тем, что имела в своём распоряжении Фаниэль, притом весомо: в качестве подушки Фаниэль бесспорно одержала бы верх. Однако в текущем положении были свои преимущества.

Во-первых, Лютиэна была моей вещью, и настолько близкое соседство с ней подействовало на меня успокаивающе. Если в первую секунду я думал вырваться, чтобы громко возмутиться, и, возможно, преподать сестре урок, то сейчас предпочёл ничего не менять.

Во-вторых, Кана и Ванда явно восприняли такой поворот, как и должны были воспринять его люди — с ярким отторжением.

Анна, прожившая в эльфийском городе всю жизнь и привыкшая к обычаям Маат'Лаэде, меня буйной реакцией не порадовала.

Судя по спокойствию Петра, Кана стоически продолжала заслонять ему пальцами всё происходящее в салоне.

Как бы то ни было, Анна поспешила воспользоваться отсрочкой. Послышался шорох стягиваемого платья, звонкий звук расстёгиваемых застёжек на ботинках.

А я обнаружил, что, хоть поза, в которой я оказался, открывала чудесный вид, не совсем комфортный изгиб шеи причинял неудобства. Я мог бы перенаправить боль Нани, однако это было бы не так весело, как ёрзанье, так что я выбрал его.

В ухо раздражённо подули.

— Не дёргайся.

— Подумать только, ещё совсем недавно ты выступала категорически против нежностей на публике, — приглушённо отозвался я.

Шутки Лютиэна не оценила и чувствительно прикусила мне кончик уха.

— Хватит играться, а то я начну завидовать, — прыснула Фаниэль на эльфийском. Вероятно, берегла чувства людей: Ванда, Пётр и Кана из общеупотребимых языков знали только русский.

Когда Анна закончила переодеваться и сестра выпустила меня, в салоне ещё стояла неловкая атмосфера.

Белавин-младший прокашлялся, однако от вопросов воздержался.

Наступила неопределённая тишина, заполненная живописной окрестностью и сопением Дженни. Пикси заснула, растянувшись на спинке сидения, как только забралась в машину. В машинах её укачивало.

Что же до окрестностей… В сторону Роквея ехали колонны тёмных машин, заклеймённых символом Триумвирата. Тащились среди них и те, что переносили на своих горбах ракеты. Мелькали грузовики с совсем причудливыми механизмами, назначение которых угадывалось из контекста (убивать, как можно больше убивать), но не угадывался при этом способ, как этих убийств достичь.

Леса постепенно уступали полям. Мы проехали Роквей, походивший на Денвил, как брат-близнец. За городом раскинулась огромная холмистая равнина.

Периодически нас останавливали. Однако стоило солдатам увидеть заострённые уши Фаниэль, как приказы поворачивать назад застывали у них на губах.

Так мы добрались до скопления техники и живой силы Триумвирата, где нам впервые противопоставили достойного соперника — другого эльфа, щеголявшего чёрной командирской униформой там, где обычные солдаты довольствовались серой. Ради него Фаниэль выбралась из салона.

Минут пять тётушка разговаривала с ним, причём, судя по обоюдным улыбкам и лёгкому смеху в паре мест, разговаривала вполне по-дружески. Когда она махнула рукой в сторону озера, эльф нацепил маску серьёзности и покачал головой. Однако обаяние Фаниэль не оставило ему ни шанса.

Он сдался и приказал пропустить наш автомобиль.

— Что ты сказала ему? — спросил я.

— Правду, — ухмыльнулась она, — что мы едем выказать почтение шаманам, обучавшим меня, и надолго не задержимся.

Вскоре мы оставили машину. Фаниэль наказала водителю дожидаться нас, и мы свернули с дороги, двигаясь навстречу холмам.

— Наденьте людские личины, — сказала Фаниэль и добавила, — Незачем нервировать индейцев. У них весьма напряжённые отношения с Маат’Лаэде. Не надо искушать их видением эльфийских скальпов как главного украшения празднества.

— Постой-ка, хочешь сказать, что обучалась у них как человек?

— Шаманы знали. И нынешние тоже знают. Но дела говорящих с духами не касаются простых членов племени.

Мы с Лютиэной надели кольца перевоплощения, Фаниэль же обошлась без артефактов: пропела тягучее заклинание и обернулась симпатичной смуглой девушкой.

Засаду я почувствовал незадолго до того, как из высокой травы вынырнула троица парней. Если бы не лёгкое нетерпение, которое донеслось от одного из них, я бы вовсе пропустил их: прятались они великолепно, буквально слившись с природой. Будь мы в лесу, деревья помогли бы выдать их, но равнины — не совсем подходящее место для эльфийского чутья.

Наслушавшись историй про дикарей, я готовился к тому, что на нас направят копья и стрелы. Но в нынешние времена, похоже, даже дикари владели винтовками.

Красные тела индейцев были практически обнажены, по ним бежали причудливые рисунки, нанесённые белой и чёрной краской. На бритой голове каждого красовалась одинокая прядь волос. На поясе висели топорик с оперением и длинный нож. Широкая грудь, прекрасное телосложение, горделивая осанка — они производили впечатление опытных и опасных бойцов.

Не то чтобы это помогло бы им против магии или воли, однако следовало отдать должное их комплекции. Типичный терт Манхэттена выглядел на фоне краснокожих сущим задохликом.

Переговоры мы оставили на откуп Фаниэль. Я вслушался в отрывистую, кашляющую речь тётушки, которая сочетала в себе по меньшей мере десяток языков Мундоса и вдобавок к этому использовала неизвестные мне слова. Впервые на Земле я столкнулся с языком, у которого не было прямого аналога на Мундосе.

Фаниэль убедила индейцев в том, что мы не враги, и двое пошли с нами — не то почётный эскорт, не то стража. Под их бдительным взором мы и забрались на холм, с которого открывался вид на озеро Хопатконг.

Весь берег усеивали бесчисленные конусообразные палатки, меж которых сновали люди. Фаниэль очертила рукой круг, в который попало скопление с левого края.

— Это вигвамы могикан. Туда-то нам и надо.

Надзирающие над нами индейцы не успокоились, пока не отвели нас прямиком к палаткам. На этом пристальный надзор не закончился: нас передали из рук в руки, как пленников.

Я искоса поглядел на Фаниэль, но тётушка оставалась непоколебима.

Изначальный план заключался в том, чтобы встретиться с шаманами и поучаствовать в ритуале, который напрочь отобьёт им способность соображать. После чего мы окажемся предоставлены самим себе.

Но с таким уровнем бдительности я не удивлюсь, если шаманы насильно впихнут в нас по тройной дозе, прежде чем самим отправиться в галлюциногенный астрал.

Мы миновали несколько клеток, в которых лежали дети. Если бы не слабое шевеление конечностей, они вполне сошли бы за мертвецов; я не улавливал от них ни единой эмоции.

— Посвящение во взрослый мир, — пояснила Фаниэль, перехватив мой взгляд, — Подростков отпаивают вытяжкой из водорослей високкан[8]. Если не считать этого, им не дают ни еды, ни воды. В течение пары недель они живут так, пока полностью не утратят детские воспоминания. Когда они забывают лица и имена матерей, их выпускают.

Потрясённо охнула Кана. Я же поинтересовался:

— Собираются ли угощать вытяжкой нас? Я дорожу своей памятью.

— Зачем? Мы же не дети.

Без приключений мы добрались до площадки, вокруг которой расположились шаманские вигвамы. От обычных они отличались качеством выделки кожи и схематичными рисунками. Из ближайшей палатки вынырнул худощавый мужчина, высушенный возрастом и, вполне вероятно, частым общением с духами. В отличие от полуголых сородичей, его от мизинцев ног до шеи покрывали шкуры и пёстрая ткань. На голове шамана восседала нелепая шапка с рогами, которые обрамлялись богатым оперением.

Он манерно поприветствовал Фаниэль: я уловил вычурный пассаж — что-то о том, чтобы разделить прохладу и воду. Вслед за стариком показались другие шаманы; если вести их иерархию по количеству перьев в причёске, все они безнадёжно проигрывали первому.

Фаниэль продолжала рассказывать, что привела нас сюда, чтобы мы прониклись богатейшей культурой могикан. Отдельно остановилась на мне как на своём родственнике, способном видеть духов без подготовки. Главный шаман встретил её заявления со скептицизмом, который потихоньку начал растворяться в потоке лести от тётушки. Помимо сладких речей, Фаниэль приготовила дары — какие-то веточки, бусы и камешки, которые не несли ни капли магического потенциала, но которые заставили лицо шамана ощутимо проясниться.

Наконец он закивал, отдал все подношения помощникам и направился к нам. Сурово оглядел нас, особое внимание уделив бусинам на моём наряде.

И всё бы ничего, если бы Анна не убрала за ухо непослушную рыжую прядь. Сверкнул на солнце сапфир — и главный шаман замер, как кот перед прыжком. Сощурился, подошёл к девушке и грубо схватил её ладонь. Поднёс к глазам и, насмотревшись, припечатал Анну тяжёлым взглядом.

— Кольцо — знак Дарителя, — вымолвил он, нещадно путая ударения в эльфийском, — Кто ты, женщина?

Внутри вигвама стояла духота. Влажный, спёртый воздух был так плотен, что, казалось, его без проблем можно порубить на ломти чубатыми топориками. Их помощники главного шамана продолжали носить на поясе, даже когда уселись стучать по барабанам.

Слабо чадила жаровня, размещённая в центре вигвама. Её окружали пёстрые до ряби в глазах циновки. С каждым мгновением, проведённым здесь, тонкий аромат трав усиливался, становился настойчивее, злее. Тянуло чихнуть.

Увы, индейцам казалось, что травяной вони и тепла было недостаточно. Периодически то один, то другой краснокожий подкидывал на решётку жаровни новый сухой пучок трав и шевелил угли, подстёгивая взметнуться пламя.

Зловеще и многообещающе скалились связки черепов, издавая музыкальный перезвон, если их задевали; внутри каждого черепа находились железки, которые позвякивали, соприкасаясь с костью.

Виновник внезапного торжества, Анна, всячески старалась не выказывать оторопи, которую вызвала у неё необычная обстановка. Девушка расправила плечи и излишне внимательно изучала подготовку к ритуалу — так, чтобы никто не мог сказать, будто она боялась и оттого отводила взгляд.

Лично я с лихвой повидал в своей жизни варварских обрядов, так что ещё один добавившийся в копилку тысячелетнего опыта не смутил меня. Я лишь тихо осведомился у Фаниэль, используют ли индейцы опиаты или их производные. Пригласить сюда Изнанку в мои намерения не входило.

— Что? Нет-нет, это игрушка другой части света, — ответила она, внешне оставаясь совершенно непоколебимой. Только истинный знаток эмоций разумных или демон вроде меня мог разгадать, что тётушку распирает от предвкушения. Её увлечение любопытными веществами приближалось к зависимости настолько близко, насколько вообще был способен впасть в зависимость эльф.

— А чем тогда будут травить нас? — спросил Пётр, глазами указав на главного шамана.

Тот сосредоточенно забивал гигантскую трубку, по извилистому дереву которой бежал меандроподобный орнамент.

Поскольку он говорил на русском, который, как полагал дворянин, шаман знать не мог, то лишь отчасти понизил голос. Его гудение разнеслось по вигваму. Старик поднял голову и выкашлял на русском:

— Мир. Датура!

Пётр растерянно заморгал. Его лицо, которое и без того покрывал пот, покраснело ещё сильнее.

— Российская империя регулярно снабжает индейские племена гуманитарной помощью, — склонившись к нему, пробормотала Ванда.

Кана, храбро жавшаяся к Петру, невзирая на жару, отреагировала на сближение инквизиторша и Белавина-младшего острой вспышкой ревности. Увы, из-за застенчивости ревность эта не нашла видимого выхода.

Судя по тому, как брезгливо морщилась Лютиэна, ей пребывание у могикан не нравилось.

— Датура — это общее название для группы растений, произрастающих на востоке американского континента, — объяснила Фаниэль, которую подготовка к церемонии наполнила учительским энтузиазмом, — Датура используется на дружественных встречах племён, её раскуривают шаманы и вожди в знак добрых намерений. У индейцев это зовётся «воскурением трубки мира».

Всё верно. Прямо сейчас наша компания (кроме Эллеферии, которая на глаза не показывалась) находилась в вигваме верховного шамана могикан. Мы расселись полукругом по циновкам и готовились засвидетельствовать свои мирные намерения. А всё из-за того, что старик углядел на пальце Анны и сапфир, и серебряных львов.

Индейцев нельзя было назвать бесчестными. Зачастую они играли по правилам куда более прилежно, чем так называемые цивилизованные люди, готовые преступить любой запрет ради мнимой или реальной выгоды.

Около двухсот лет назад далёкий предок старика (которого, кстати, звали мирным именем Мегедагик; Убийца Многих, любезно перевела Фаниэль) принял от Людвига ван Ранеховен на хранение бесценный дар — книгу, в которой учёный спрятал множество своих секретов. Подробностей того, зачем это было затеяно, нам не поведали, да и, впрочем, всё лежало на поверхности. Важно было иное: Людвиг заявил, что когда-нибудь он или его потомок, носящий кольцо рода, придёт к могиканам, чтобы забрать дар. Предок Мегедагика клятвенно пообещал, что исполнит волю друга племени.

Шаман не уточнял, что поколения алгонкинов пытались открыть дневник, чтобы прочесть его. В конце концов, Людвиг не упоминал необходимости держать его закрытым, а значит, честь индейцев не пострадала бы, если бы они расшифровали его. Видимо, учёный либо понадеялся на то, что индейцы проявят тактичность и не полезут в книгу, либо рассчитывал, что магические печати не получится снять силами кучки провинциальных колдунов. Как бы то ни было, Мегедагик не горел желанием рассказывать нам, вышло ли что-нибудь путное из их попыток.

Вот, в общем-то, и вся история. Мы выкурим трубку мира, заберём дневник и уйдём.

Звучало просто до безумия.

— Не особенно усердствуйте с курением, — сказала Фаниэль, — одна тяжка дарует телу новичка расслабленность. Две тяжки заставят его по-иному взглянуть на мир. Три тяжки унесут его дух странствовать по необъятным прериям Америки на многие часы, если не дни.

В этот момент Мегедагик закончил забивать трубку. Под аккомпанемент горлового пения помощников, от которого у меня завибрировало нутро, он поджёг датуру и принялся раскуривать трубку.

Он сделал куда больше трёх тяжек.

— Опытный человек, — улыбнулась Фаниэль, поймав мой взгляд.

Меж тем шамана практически полностью окружили густые клубы дыма. Они поползли в нашу сторону, отчего Дженни принялась мелко и часто чихать.

Из дымовой завесы вынырнул Мегедагик, глаза которого налились алым. Он протянул трубку Фаниэль, и эльфийка изящно приняла её. С видимым наслаждением затянулась, выдохнула; затянулась ещё. Шаман стал раскачиваться и бормотать что-то на индейском, глубоко уйдя в астрал.

Прозаический смысл этого ритуала был очевиден. Вожди продымливали свои мозги, теряя связь с реальностью, чтобы показать, как доверяют они друг другу.

Наконец закончив мучить трубку, Фаниэль передала её мне. Я ограничился одной рекомендованной тяжкой и пустил её дальше по кругу.

Тело налилось расслабляющей тяжестью. Запахи и звуки обострились, обрели объём. Ритмичные удары барабанов наполнились смыслом, в низком пении индейцев появился намёк на смысл — я почувствовал, что если последую за ним, то нескоро вернусь к собранию.

Вообще-то, вещества не должны влиять на демонов. Однако я так долго пробыл в смертном теле, что последствия сказывались.

Лютиэна, Ванда, Анна и Кана закашлялись (Лютиэна и Анна — с проблеском изящества, а Ванда и Кана — захлёбываясь до икоты). Пётр, который не чурался табака, пережил испытание без проблем, а бедная пикси, которая по размерам недалеко ушла от трубки, после маленького вдоха упала на циновку, как подрубленная.

Никто, кроме меня, не обратил на падение феи внимания.

Празднество достигло точки, когда за густым дымом с трудом можно было различить сидящих. Людей начало пробивать за смешки и восторженные охи. Тётушка и верховный шаман взирали за собранием с добродушием, которое присуще слабо соображающим разумным.

И посреди этого веселья показался один из помощников Мегедагика, неся в руках свёрток. Он развернул его над жаровней и продемонстрировал всем дневник Людвига ван Ранеховен.

Внешне книга не больно-то впечатляла. Чёрная обложка, кое-где облезшая от старости, мягкий переплёт. По сути, большая тетрадь с рабочими записями, а не сборник сочинений мудреца.

А вот если взглянуть на неё не зрением смертного, то быстро становится понятно, что это особая вещь.

Вокруг дневника нити реальности сплетались столько прихотливо и изощрённо, что я невольно восхитился. С убогим земным инструментарием создать подобный шедевр — Людвиг вернул мне веру в человечество. Нужно обладать поистине титаническим талантом, чтобы освоить магическое искусство за жалкие шестьдесят-семьдесят лет до такой степени.

Мегедагик разродился чрезвычайно длинной и путаной речью, смысл которой заключался в том, что долг могикан перед Людвигом оплачен, то есть мы можем забирать книгу и проваливать на все четыре стороны. С трудом дослушав окончание выступления, Анна, под конец начало порядком штормить, выхватила дневник из рук индейца. Она попыталась открыть её, но ничего не вышло. Тетрадь отказывалась разворачиваться.

— Может, хотя бы уйдём? — предложила тётушка, в которой сохранилось зерно здравого смысла.

— Нет-нет-нет… Я так долго… Долго терпела… ждала? Хотела?.. — сбивчиво бормотала Анн. Безопасная дозировка, рассчитанная Фаниэль, была несколько завышена.

Верховного шамана оттащили подальше от нас, и он захрапел, облепленный духами. Другие духи витали вокруг нашей компании, избегая меня: я согнал с рукава одного назойливого светлячка щелбаном.

Мы (за исключением бедной Дженни) сгрудились вокруг Анны. Она растерянно теребила корешок тетради.

— Что теперь… Почему его не получается прочесть?

— Полагаю, тебе надо вставить ключ в скважину, — сказал я. Девушка страдальчески посмотрела на меня.

— Найди углубление и приложи к нему сапфир.

Её лицо просветлело. Она ощупала тетрадь и обнаружила небольшую руническую композицию, которая бежала вокруг неглубокой выемки. Анна ткнула в выемку перстнем, и тетрадь резво распахнулась.

— Ого, — протянула Анна и возмущённо прибавила, — Она же пустая!

И действительно, страницы дневника были девственно чисты.

— Переверни его, — посоветовала Лютиэна.

И только я хотел возмутиться идиотскому совету (Людвиг явно не опустился бы до этого нелепого трюка), как Анна последовала ему. Из глубины страниц всплыли иссиня-чёрные кляксы, растеклись стройными рядами символов.

— Серьёзно? — выдохнул я.

Может, Людвиг и не был гением.

В следующее мгновение я встрепенулся. Потому что пространство зашевелилось. Волосы у меня на голове встали дыбом. Я опознал изменение реальности.

Из книги ударил столб света. Окружение поблекло, выцвело.

Вспышка, взрыв. И мощнейший вихрь, затягивавший в себя всех, кому не повезло оказаться неподалёку.

А именно — всех моих спутников, кроме пикси.

Меня сдавило, перекрутило, сжало. Я ощутил, как упрощаюсь, уплощаюсь, изменяюсь — это походило на насильственное выдирание третьего измерения.

Лёгкие обожгло болью, меня перекрутило, вывернуло наизнанку — и я обнаружил себя стоящим посреди ослепительно белого ничто.

Я покрутил головой (я продумал, как кручу головой; ощутил, как она возникает, появляется, материализуется) и обнаружил вокруг себя несколько тёмных пятен. Постепенно они обретали форму.

Первой проявилась Фаниэль. За ней последовали Лютиэна, Ванда, Кана и Анна. Последним оформился Пётр.

Они напоминали чернильные оттиски самих себя. Собственно говоря, они и были чернильными оттисками.

Поскольку нас засосало внутрь дневника.

Что ж… могло быть и хуже.

Один знакомый рассказывал мне, как был вынужден прогостить несколько десятилетий в книге с говорящим названием Хроники Мертвецов. Его засунул туда безумный волшебник по имени… как же его? Дулла аль-Хазед?

Хуже пребывания в Хрониках Мертвецов оказалось лишь общение с голодными Ткачами. Безумный маг описал множество вещей и явлений, который здоровый смертный ум попросту не в состоянии вообразить.

— Что происходит? Где мы? Как тут оказались?! — загалдели окружавшие меня разумные. Даже Фаниэль была выбита из колеи. Такого ей переживать не доводилось.

Близкое знакомство с датурой ни капли не способствовало адекватной реакции.

Я объяснил ситуацию. К счастью, никому не пришло в голову озадачиться, откуда я знаю то, что знаю.

— Восхитительный подарок оставил Людвиг потомкам, — фыркнула Анна. В её голосе звенела паника.

— Это не совсем ловушка, — заметил я, — Вернее, это ещё один слой защиты, который одновременно служит способом быстрой передачи знаний. Нам нужно добраться до центра магического контура, решить его загадку. Тогда нас выбросит наружу и попутно одарит сведениями, которые содержатся в книге.

— Куда идти? — спросила Лютиэна, разводя кляксами, которыми обозначались её руки, — Тут повсюду пустота. Ничего. Мы можем двигаться в одном направлении целыми днями и никуда не прийти.

— Путешествие… — протянула Кана, — А что, если тут целый мир и нас просто выбросило в пустыне? Вдруг дальше будут горы, города и целые моря?

В её голос прокралась мечтательность. Я насторожился — и отпрыгнул в сторону, избегая чернильной волны.

Мы стояли на крошечном кусочке пустоты, которую лизало чёрное море. Оно упиралось в горизонт, куда ни взгляни.

— Ч-что происходит? — пискнула Кана, — Почему мы?.. Но как?

Поднялся гвалт.

— Заткнитесь все! Замолчите! — заорал я, — Ни звука.

Не сразу, но мне удалось добиться повиновения.

— Это книга, понимаете вы? Книгу можно писать. Вы пишете книгу своим воображением. Сильное воображение может влиять на реальность дневника. Если вы как следует задумаетесь, то можете ненароком закинуть нас в жерло вулкана, в гости к племени людоедов или ещё куда-нибудь.

Все побледнели — если так можно выразиться о чернильных разводах.

Я вытянул ладонь к морю, ощущая лёгкое сопротивление бумаги. Мы ведь буквально были на бумаге. Были в бумаге. Были в книге.

Я напрягся, переписывая событие.

Море исчезло.

Мы вновь плыли в белоснежном вакууме.

— И-и-и-звините, — тихо, печально, грустно, испуганно, трусливо, нерешительно, робко, боязливо, в страхе, перебарывая слабость, отчаянно и храбро, и озадаченно, и в восхищении, со слезами на глазах и с толикой плача в голосе…

— Меньше атрибуции! — возопил я.

— … — сказала Кана и добавила, — Х-хорошо.

Я выдохнул. Любое наше действие, любая мысль, любое побуждение изменяло книжный мир, отпечатывалось в нём. Мы не столько существовали на страницах дневника, сколько писали о себе — и только так осуществляли своё бытие.

К слову об изменениях…

— Эллеферия, — позвал я. Богиня не ответила на зов, и я прошептал, — Эллеферия! Как твой наставник, я требую явиться передо мной.

Медленно возле меня соткался контур богини.

— Вы закончили с индейцами? Я не хотела… — Она запнулась, — Что происходит? Я почувствовала что-то странное, но ведь с самого утра творится что-то непонятное.

— Будь поблизости, — приказал я.

Влияние богини перемен могло пригодиться в том, что я задумал.

— Защиты, созданные по принципу книги, обладают как загадкой, которую героям нужно разгадать, так и помощником, дающим им подсказки. Это незыблемое правило подобной магии. Мы вторглись сюда, тем самым нарушив условный запрет. Это зародило начало путешествия. Теперь черёд вызвать друга-помощника. Если проще, то это содержание, или примечания, или словарь терминов — что-то в этом духе. От нас требуется призвать его.

— И что мы должны сделать? — уточнила Лютиэна.

— Сосредоточьтесь на тех образах, что я вам дал. Напрягите фантазию. Наше коллективное воздействие сделает всё остальное. Помощник материализуется в наиболее яркой форме.

— Что значит наиболее яркая форма? — спросила Ванда.

— Наша воля совокупно породит помощника, но он примет облик, который вообразят с наибольшей силой. Поэтому постарайтесь думать о ком-то крайне сообразительном и умном. Это сильно повлияет на конечное качество одушевлённой сноски.

Мои спутники закивали. По моей команде мы зажмурились. Я сосредоточился.

В исходе я ни капли не сомневался.

Я демон, который пережил мириады смертных. Потому и содержание будет таким, каким увижу его я.

А кто может быть умнее меня? Я вообразил свою копию, которая связана с книгой, является её неотъемлемой частью. Вообразил, как она касается моей ладони…

Постепенно издалека пришёл ответ.

Я распахнул глаза.

Перед нашей компанией стоял, невероятно чёткий и красочный, рыжий мальчишка лет десяти. На плече он держал лопату. Лицо ребёнка покрывали веснушки.

Изучая нас, он пропел:

Ощущая, что во мне поднимается волна ярости, я прошипел:

— Кто? Какой недоумок сотворил… это?!

Наступила неуютная тишина. Медленно и неуверенно Пётр поднял руку.

К счастью для Белавина-младшего, поблизости оказалась Лютиэна. Не будь рядом вещи, ситуация закончилась бы для него весьма плачевно.

Я сделал несколько глубоких вдохов-выдохов. Не то чтобы это имело физиологический смысл в бумажном пространстве — скорее, речь о сопутствующих размеренному дыханию коннотациях. Они и успокоили меня. Так уж устроено литературное поле.

Можно работать дальше.

— Но почему Антошка? — недоумевала Ванда. Она и Кана были единственными, кроме Петра, кто был знаком с этим персонажем.

И если Кана при появлении рыжего мальчишки умилилась, то инквизиторша была порядком озадачена.

— Да просто вспомнилась книжка, которую в детстве прочитал, — оправдывался дворянин, — Там же было про убийство деда… Я несколько ночей потом не спал.

— Но-но, — предупредил Антошка, — я дедушку не бил, я дедушку любил.

Прелестно. Нашим путеводителем стал герой детской истории. Как раз то, что нужно для того, чтобы распутать паутину защиты Людвига.

Предполагалось, что овеществлённое содержание будет существенной подмогой. Я постарался представить, как это веснушачья бестия с серьёзным видом рассказывает о магических печатях. Увы, воображение пасовало.

— Перенеси нас к сердцу книги, — потребовал я у Антошки.

Уж это-то он как оглавление дневника мог обеспечить.

— Я не люблю работать, — загундел мальчишка.

Технически выбрать друга-помощника можно один раз. Изменить его впоследствии не получится, ибо он направляет дальнейшее течение истории. Это как с рекой. Можно прокопать её русло, но когда по нему побежала вода, то не стоит рассчитывать на то, что она вдруг пойдёт вспять или поперёк.

И я искренне надеялся на то, что Антошка ничего этого не знал. Иначе его не впечатлило бы то, как я схватил его за шкирку и как следует встряхнул.

— Или ты помогаешь нам, или твои клочки разлетятся по всему дневнику, — проникновенно сказал я.

Малец струхнул. Примирительно махнул лопатой, едва не зарядив себе по приплюснутому носу.

— Ладно-ладно, только поставь меня.

Я отпустил Антошку и стряхнул с его плеча пылинку. Мальчишка покосился на меня, однако ничего не сказал. Он завертел лопату в руках, и пространство, подчиняясь созданному им водовороту, свернулось — и развернулось в другом месте.

Страницу перелистнули.

Со всех сторон нас окружали цифры и числа, образующие непрерывный поток, уносившийся вдаль.

— И что это? — спросил я у Антошки.

Это-то он должен знать. Как-никак, он воплощал в себе эссенцию примечаний.

— Путь, которым прошёл Луи-Франсуа-Антуан Арбогаст, — ответил мальчонка, — Вам нужно повторить его, чтобы открыть и обосновать формулу Фаа-ди-Бруно.

С магической теорией Земли у меня было плохо. Я оглядел спутников, но никто, похоже, понятия не имел, что делать со всеми символами, парящими в воздухе. Даже Фаниэль откровенно растерялась.

— Тут что, никто не изучал магическую теорию?! — воскликнул я.

— Так это не магия, — усмехнулся Антошка, — Это математика.

— Мои познания в математике заканчиваются на умножении, — растерянно сказала Ванда.

Проводник пожал плечами.

— Наверное, вам и умножение пригодится.

Я развернулся к нему.

— Ты должен дать нам подсказку. Ты ведь путеводитель по дневнику.

Ухмылка Антошки стала злорадной. Он отпрыгнул от меня и издевательски пропел:

И, на прощание помахав нам ладонью, он исчез в чернильном всплеске. Мы остались наедине с прорвой символов, о применении которых не имели ни малейшего понятия.

— Как быстро течёт время здесь? — спросила Лютиэна, — Если соотношение в нашу пользу, скажем, за год тут проходит секунда там, можем потратить сотню-другую лет, разбираясь с доказательствами.

У людей её предложение вызвало яркое неодобрение. Не слушая глупые препирательства, я вновь обозрел математический лабиринт.

Плохо дело. С другой стороны, у меня был припрятан козырь в рукаве. Если я использую его, то, возможно, сумею повернуть расклад в нашу пользу.

Целиком ситуация не изменится, но станет проще.

— Эллеферия! — позвал я.

Богиня повернулась ко мне, и я заговорил:

— За последнее время ты окрепла. Можно сказать, ты стоишь на границе жизни и смерти. Твой потенциал значительно усилился с того момента, как я повстречал тебя в межпространственной темнице.

Немного лести не повредит. Если я заставлю её поверить в свои силы, это поспособствует задумке.

— В тебе заключена божественная мощь, и эта мощь может прогнуть правила, установленные Людвигом. Не изменить их, не переписать, но подправить. Математическая загадка останется математической, но её можно будет… передвинуть. И вот для того, чтобы она передвинулась, и требуется твоё участие. Ты должна уговорить защиту Людвига поверить, что она всегда была другой. Понимаешь?

— В этом нет ничего сложного, — сказала Эллеферия. Её контур задрожал, выдавая неуверенность богини, — Но я не сильна в математике. И не могу представить никакой задачки, которая будет одновременно проста и покажется подходящей магическим печатям.

— С этим помогут. Главное, чтобы ты уловила направление, — заверил её я и отправился выкладывать план остальным.

Спустя полчаса разбирательств (датура ещё не до конца выветрилась из сознаний) вокруг Эллеферии собрались Пётр, Кана и Ванда. Как выяснилось, ни Лютиэна, ни Фаниэль не питали никакого интереса к математике, а у русских она входила в общеобразовательную программу младшей и средней школы.

Взявшись за руки, люди закрыли глаза. Эллеферия подняла подбородок, прислушиваясь к смеси молитвы и теорем, которой её пичкали. Постепенно пространство вокруг неё исказилось.

Со своей стороны я делал всё возможное, чтобы она преуспела. Направляя богиню там, где она оступалась, параллельно я писал историю её успеха. Уже знакомая революционная взвесь, породившая Эллеферию, хлынула к моей сущности. Надежда, ранее сжигавшая демоническое естество, поглощалась осколком ангела. Но я старался не впитывать силы богини, ограничиваясь ролью ментора.

Это было сложно, ведь сам я не мог влиять на реальность так, как это делали боги.

Раньше не мог.

Пока во мне не поселился паразит.

Но даже с ним большая часть моих знаний была теорией, рождённой из наблюдения за действиями многих богов.

От напряжения хотелось завыть.

При других обстоятельствах соприкосновение с Эллеферией подарило бы мне наслаждение, но сейчас это была утомительная, кропотливая работа.

И лишь когда зазвучала песнь изменяющейся реальности, я позволил себе расслабиться.

Измотанная Эллеферия упала на колени. Я помог ей подняться, ощущая, как истаивает её призрачная плоть. Богиня потратила слишком много усилий на перестройку кусочка бытия. Если бы я не наказал тётушке, Анне и сестре молиться и верить в её успех, быть может, она бы свалилась без сознания в середине пути.

Я погладил Эллеферию по щеке, вознаграждая за усилия. Она бросила на меня взгляд, которым можно было бы назвать сердитым, если бы в нём не сквозила не крайняя степень усталости. Богиня исчезла.

Мои заигрывания не осталось незамеченным. Лютиэна пригрозила мне кулаком. Её ревность напитала меня.

Я ведь вложил немалую часть себя в это. Мою суть подёргивало болезненными судорогами.

Главное, что усилия не пропали втуне.

Окружавшее нас ничто переменилось.

Лента цифр и букв вспыхнула. Чернила испарялись, и дым сконденсировался на условной земле в виде трёх прямоугольников, каждый из которых касался двумя вершинами соседей.

— Чудесно, — протянул я, — Теперь всё стало куда понятнее.

Люди не обратили на моё заявление внимания. Первым высказался Пётр. Он склонил голову набок и сказал:

— Это же… Пифагоровы штаны во все стороны равны!

— Верно, — донёсся сверху голос. Я задрал голову и увидел Антошку, парящего над нами, — Жулики, — сказал он, — ленивые жулики, — И заливисто рассмеялся, — Так держать!

От избытка чувств он взмахнул лопатой.

— Честно говоря, — сказал Пётр, — я помню про штаны, а вот доказательства теоремы Пифагора — не помню совсем.

Наступила неловка пауза. Ни эльфы, ни Анна не могли похвастать даже минимальными знаниями в области математики. Я всегда пренебрегал попытками смертных познать природу инструментами, изначально ограниченными их примитивным сознанием, и оттого тоже находился в тупике. Ванда начала было что-то выводить пальцем в пустоте, но быстро бросила эту затею.

— Я могу попробовать, — застенчиво сказала Кана, когда группа стала погружаться в отчаяние. Обычно я против отчаяния ничего не имел, но в этой ситуации, хоть оно и питало меня, к решению проблемы не подводило.

Она приблизилась к геометрической фигуре. В её чернильных пальцах возникла ручка. Ею девушка прочертила прямую из угла к одной стороне треугольника, образуемого соприкасающимися прямоугольниками.

— Проведём высоту из вершины на гипотенузу, — зашептала она больше для себя, чем для нас, — Этот угол общий, эти углы равны девяноста градусам… Получившиеся треугольники подобны. То же справедливо для вот этих треугольников. Из подобия треугольников получается равенство соотношений… Возведём в степень… Преобразуем формулы… Готово.

И Кана вывела окончательный результат.

Прямоугольники ожили. Их чернильный контур перетёк в изображение огромного треугольника.

— Я же доказала теорему! Что ещё нужно?! — возмутилась Кана, от негодования позабыв про страх.

— Пройди по сторонам, — посоветовал Антошка сверху. Он лежал в пустоте, закинув ногу на ногу, и помахивал лопатой, как волшебной палочкой.

Кана подчинилась, и треугольник загорелся. Его изображение потекло, устремилось вверх и сложилось над нами в гигантскую горящую единицу.

— Испытание пройдено, — провозгласил Антошка, и пространство начало схлопываться.

Следуя принципу книжной магии, за победой должна следовать награда. И пока по страницам гуляли волны, я ждал, когда же на нас снизойдёт озарение. Пузырились, стремительно листаясь, страницы, мучительно неторопливо возвращалось подзабытое третье измерение.

Я напряг волю, отслеживая малейшие изменения, предвещавшие прозрение.

И — первый удар. Знания, заключённые в дневнике, ворвались в меня неостановимым потоком. Я впитывал их как губка, хотя не понимал и сотой доли того, что они означали. Большая часть работы Людвига состояла из диких, многоэтажных формул, сочетавших в себе высшие знания землян. Физика, химия, математика и магия — они тесно сплелись, чтобы породить проект «Яблоко Прасущего».

Но кое-что в этом вареве информации я разглядел. Разглядел музыкальные ноты, а также ту странную, невероятно сложную и непостижимо простую идею, которая дала жизнь подоплёке «Яблока Прасущего». Эту часть я перехватил, сдавил в себе, не позволяя вырваться.

Моим спутникам ни к чему знать подробности.

«Яблоко Прасущего» было плацдармом для разворачивания иного проекта, «Сонаты-14». На Луне никогда не планировалось полноценного терроформирования, которое принесло бы на земной спутник подобие земных рельефов.

Зато на Луне планировалось разместить ракетный комплекс с ядерной начинкой, зачарованный тем, что в рукописи Людвига скромно описывалось как мегазаклинания.

Людвиг предвидел, что атомным бомбам найдут противодействие. Оттого он разработал совершенную систему, которая использовала бы уникальную лунную ауру вкупе с новейшими техническими и магическими разработками для гарантированного и моментального поражения земных целей.

Это было оружие массового поражения, намного более совершенное и смертоносное, чем то, что применяли двести лет назад.

И раз Триумвират до сих пор не разнёс всех неугодных, эти конкретные оптимизации и формулы Людвиг от эльфов утаил.

Когда я дошёл до способа запуска ракетной системы, то мысленно фыркнул. Такое мог придумать либо сумасшедший, либо гений.

А ещё в дневнике учёного было указано местонахождение земного терминала для активации оружия.

Всё это было… впечатляющим. Даже мне, чтобы разнести Мундос по кусочкам, пришлось бы применить значительную смекалку.

Людвиг же изобрёл способ покончить со значительной частью Земли в течение нескольких секунд.

Информационный шторм прекратился так же внезапно, как и возник. Меня выбросило в реальный мир, туда, где уже шевелились мои спутники. Они очнулись раньше меня из-за того, что их лекция длилась меньше.

За время нашего отсутствия обстановка в вигваме переменилась не сильно. Рассеялись клубы кислого дыма. Потух огонь в жаровне. На лицах помощников Мегедагика сосредоточенность уступила место ярости и опаске.

Сзади потянуло сквозняком.

Я обернулся и упёрся взглядом в безупречно начищенные сапоги. Посмотрел выше, пройдя от превосходно отутюженных брюк к поясу с кобурой, к мундиру с серебряными пуговицами и наконец — к знакомому лицу. В глубине льдисто-голубых глаз таилась бесшабашность, подчёркнутая торжествующей ухмылкой.

— Вижу, я как раз вовремя, — сказал Ардовен. Верховный шаман преградил ему дорогу, и эльф оттолкнул его в сторону, — У вас есть кое-что принадлежащее Триумвирату. Я здесь, чтобы забрать эту безделицу.

Он протянул ладонь.

— Дневник. Пожалуйста.

Связки черепов, тронутые сквозняком, угрожающе забренчали. Их оскал совпадал с оскалом черепа на фуражке Ардовена.

И, конечно, эльф явился не один. Вслед за ним в вигвам вошёл, скрывая внутреннее напряжение внешней расслабленностью движений, Бигби. Наши взгляды пересеклись, и в глазах детектива вспыхнула и пропала искорка — чего? Пожалуй, издёвки.

Действительно, я ведь не дал себе труда узнать, какой ветвью занимается Гаэмельс. Однако под Ардовеном ходила армия, а полицейский Особый департамент, быть может, мало чем от армии отличался.

Так уж бывает с эльфами. Если узнаёшь, что один не интриговал против тебя, то только потому, что этим занимался другой.

— Ты перешёл все границы, Ардовен, — тихо сказала Фаниэль. Похоже, тётушка всё-таки умела трезветь по желанию, — Понимаешь, к чему приведёт твоё безрассудство? Индейцы воспримут это как покушение, как продолжение экспансии. Будет созван большой совет, и племена со всего материка потянутся к Манхэттену. Это перестанет быть кровной войной одних алгонкинов. И уж индейцы найдут союзников, готовых снабжать их деньгами и оружием. Ты обрекаешь…

Ухмылка исчезла с лица эльфа.

— Мы ошиблись, — прервал её Ардовен, — Они ошиблись, вы, ваши аналитики — все. Угроза висит не над Европой, даже не над Триумвиратом, под ударом будет наш народ целиком. Мы должны защитить само существование эльфийской расы и будущее наших детей. И удар будет нанесён, хочешь ты этого или нет. Даже больше того — хочу ли я этого или нет. Мы обязаны предотвратить катастрофу. И чем больше у нас будет шансов, тем лучше.

Он устало улыбнулся мне.

— На выявление различных подарков, оставленных Людвигом, ушла прорва времени. И всё для того, чтобы убедиться — используются неэффективные формулы слияния и ускорения. Мы оптимизировали то, что могли, но для большего нужно разбирать всё до последней буквы. Куда проще использовать изначальный вариант. Тот, что указан в его дневнике.

Он вздохнул и на секунду показался разумным, которому не нравится то, в чём он участвует. Но это его ни капли не оправдывало.

— Удар будет нанесён сегодня вне зависимости от исхода здесь. Однако если есть хоть малейший шанс на то, что удастся в последний момент внедрить изначальные разработки и тем усилить огневую мощь и стремительность…

Это ни капли не оправдывало то, что Ардовен посмел думать, будто может меня использовать. Может на меня давить. Может выставлять требования.

В таких условиях будет лишь закономерно, если я остановлю его и не дам амбициям Триумвирата развязать новую опустошительную войну.

Интересно, связано ли ощущение гигантского открываемого портала с готовящимся ударом? Получается, это следы подготовки Триумвирата?

В заметках Людвига о порталах не говорилось.

— Я предупреждал, чтобы вы держались подальше от политики, — продолжил Ардовен, посмотрев на меня и Лютиэну, — И вы не подвели. Молодость — это время, когда приятно делать то, что делать запрещают, правда? Но время для игр закончилось. Я бы хотел найти более мягкий путь, поверьте, я собирался этим заняться и прорабатывал варианты, но от этого пришлось отказаться. Я не отступлюсь, пока не получу книгу. И буду готов на что угодно ради этого.

Ну вот. Теперь он вывалил настоящий ультиматум вместе с угрозами.

Не нужно быть гением, чтобы понять, на что он намекает. Праймы, Маат’Лаэде — неприкосновенны на территории Триумвирата. И Ардовен объявил, что этой неприкосновенности больше не будет.

Судя по кислой физиономии Фаниэль, она тоже это поняла.

А я понял, что ощущаю эмоции целой толпы, которая окружила вигвам.

Опасливость, нервозность, взвинченность. Ребята снаружи напоминали бочки с порохом. Бочки, которые перевозил в трюме корабль, сейчас обстреливаемый пиратами.

Так что от большой трагедии нас всех отделяла лишь крепость выдержки кучки солдат, которых завели прямиком в лагерь враждебно настроенных дикарей.

— Ну уж нет, — покачал головой я, — Нельзя просто заявиться с оравой головорезов и присвоить чужой успех, не удосужившись ни попросить, ни объясниться.

Воздух будто кристаллизовался. Любое движение, любой шорох могли запустить цепную реакцию насилия. Я чувствовал, что терпение у эт’Иильубер на исходе. Как всякий, кто привык к повиновению, он находил любую задержку оскорбительной для себя.

— Что… что происходит? — выдавила Дженни, сев на циновке и потирая глаза. Проморгалась, увидела Ардовена и вытаращилась, точно увидела призрака.

Вводить в курс дела пикси никто не спешил. Анна прижимала к себе дневник с видом, который говорил, что она скорее расстанется с мозгами, чем с книжкой. Я подозревал, что с этим Ардовен мог подсобить. Не зря же у него на поясе висела кобура с пистолетом.

Наверное, не стоило Мегедагику вставать в угрожающую позу. А раз уж встал, не стоило ему призывать духов покарать вторгшегося в святая святых эльфа. Или стоило сделать это куда быстрее.

Потому что Ардовен заметил приготовления шамана и выхватил пистолет, чтобы прикончить индейца.

С моей стороны было вполне естественно задержать эльфа. Я сковал его, но не заткнул рот. Ардовен произнёс очень много вещей, в которых я хотел бы разобраться.

Лишённый свободы движения, эльф задёргал головой. Первоначальное изумление быстро сменилось яростью — и решимостью.

Я-то полагал, что он не подвергнет опасности свою шкурку, несмотря на высокопарные речи о необходимости жертв. Так что для меня стало неожиданностью, когда он заорал:

— Убить их всех!

И если бы его услышал один Бигби, то положение осталось бы терпимым.

Но заорал — это именно заорал. Ни капли не озаботился презентабельностью или изяществом. Пламя бесшабашности в глазах эльфа разгорелось сильнее.

А затем стало не до него.

Потому что, как оказалось, солдаты припёрлись в лагерь алгонкинов не безоружными.

Свист пуль и дробное трещание винтовок были мне знакомы. А вот громкое шипение, раздавшееся со всех сторон, нет.

Вот только именно после этого шипения к крикам ярости и потрясения краснокожих добавились вопли нечеловеческой боли.

Это было неплохо, поскольку боль питала меня. А вот то, что Бигби, стремительно терявший человеческий облик, бросился ко мне, было паршиво. Каким-то звериным чутьём он угадал, что именно я спеленал Ардовена. В иных условиях оборотень не стал бы проблемой.

Но не когда подломилась опора, удерживавшая вигвам. Не когда требовалось контролировать пространство, отводя от себя пули. И определённо не тогда, когда по звериным шкурам заплясало дерзкое, жадное пламя.

Температура стремительно скакнула вверх, как и давление в моём черепе, когда Бигби добрался до меня и боднул лбом в лицо. Увернуться я не успел — оборотни способны посоперничать с быстрейшими эльфами.

А я не был быстрейшим, особенно когда на меня валился кричащий помощник шамана, которого придавило горящей стенкой вигвама.

В общем, начало схватки я безнадёжно упустил.

За эти мгновение Бигби едва не разодрал мне глотку. Будь его звериная натура единственной проблемой, оборотень уже отскребал бы кишки с пола. Но когда случается столько всего разом, легко подрастеряться.

Я обрубил все заботы одним махом — попросту сдул с себя вигвам, послав его в солдат, продолжавших палить. Разобравшись с этим, я отбил атаку Бигби, вознамерившегося содрать с меня скальп, и перенаправил на него огонь.

Не истинную его эссенцию, так что оборотень выжил, хотя его полувизг-полурык показался музыкой моим ушам.

И не то, чтобы мне не хотелось его убить… но я должен был мыслить глобальнее. Мёртвый враг был для меня бесполезен. Живой — снабжал силами, которые рождались из его боли и эмоций. А силы мне бы очень пригодились, поскольку вигвам оказался невероятно тяжёлым.

Демоническую сущность резануло отдачей. Да, по старым меркам я занимался сущей ерундой — контролировал воздух вокруг себя, держал на расстоянии огонь, отгонял опасного придурка и левитировал большую палатку.

Но нынешний я, как оказалось, подрастерял кое-что даже с тех времён, когда только попал на Землю. Скорее всего, этому поспособствовал засевший во мне ангельский паразит. Сложно сохранить тот же уровень управления волей, когда большую часть тебя оплетает непонятная дрянь.

Короче, я подполз к Бигби, который боролся с пламенем, и с наслаждением вмазал ему по морде. Ещё и ещё, пока нос оборотня не захрустел. Затем я перебил ему колени.

Глядя на него, покрытого огнём, кровью и шерстью, я подавил желание заняться им всерьёз. Сперва нужно оценить обстановку.

А она была ужасной. Выставленный барьер держался, однако без сильной подпитки его вряд ли хватит надолго. И не потому, что я такой уж слабый. Так уж вышло, что наши действия вызвали немалое оживление в лагере.

Серые солдаты Триумвирата палили из винтовок куда придётся. Некоторые винтовок не имели, зато таскали на спинах баллоны и держали в руках штуки, напоминавшие стальные трубы. Трубы извергали столбы пламени, чем вносили в происходящее дополнительную сумятицу.

Всё, что могло гореть, горело. Все, кто мог кричать, кричали. Краснокожие похватали свои ружья и тоже стреляли — между прочим, часто целясь в нас.

Нельзя их винить за это. Мы слишком смахивали на чужаков.

В любом случае это давало мне моральное право использовать их для подпитки. Не то чтобы я в нём нуждался, впрочем…

За всей этой суетой я как-то позабыл об Ардовене, а когда вспомнил, то обнаружил, что он исчез. Сбежал, когда я отвлёкся.

Разумный ход, если так подумать. Потому что с небес на лагерь индейцев обрушилась смерть.

Всё же ракеты, которые я заприметил, были не для показухи. И вот мне довелось увидеть их в деле.

Одна прилетела достаточно близко к нам; угодила в загон для скота. Большая часть животных превратилась в разлетевшееся месиво. Удачливые единицы, заслонённые от эпицентра тушами товарищей, вырвались на свободу и помчались, не разбирая дороги. Некоторые внешне не пострадали, другим повезло меньше — мимо меня протащилась корова, волочившая за собой остаток ноги и пронзительно мычавшая.

Тут-то я и решил, что с меня хватит. Остановить мчавшийся снаряд я смогу. Два, десять — но сколько их припасли военные?

Помощники шамана разбежались кто куда, Мегедагик тоже скрылся. Исчезновение шамана меня не взволновало. Но этим дело не ограничилось.

Пропала и Анна. Скорее всего, рванула со всех ног, прижимая к груди драгоценный дневник, отдавать который не намеревалась ни Триумвирату, ни нам.

От себя я пожелал ей лёгкой дороги. Свою роль девушку исполнила.

А вот кому повезло меньше, так это Ванде. Она не пережила первого обстрела — бедняжку прошило очередью наискось. На губах у неё пузырилась кровь, глаза остекленели.

Меня кольнула досада. Инквизиторша была достаточно забавна, чтобы повеселиться за её счёт.

Но Ванда была не единственной жертвой перекрёстной стрельбы.

На циновке лежала Кана. Над ней склонился Пётр, суетился, явно не зная, куда себя деть и что делать.

Слезящиеся глаза Каны блестели последними каплями жизни.

В неё прилетело по меньшей мере пять пуль. Удивительно, как хрупкий человеческий организм не отказал сразу же. Однако девушке недолго оставалось.

Досада переросла в разочарование. В обиду. Кана была моим инструментом. Эти черви покусились на мою собственность. Разглядывая девушку, я ощутил поднимающийся к горлу гнев. А может, и не только его…

Жалость? Нет, разумеется, нет. Я не мог испытывать жалость. Не в том смысле, по крайней мере.

И если я хотел, чтобы Кана жила, то лишь оттого, что такая смерть стала бы оскорблением лично мне.

Да, именно так.

И сумбур, рождаемый паразитом, не имел к этому отношения.

— Она умирает, — потрясённо пробормотал Пётр. Пальцы, которыми он касался девушки, дрожали.

Кана закашлялась. По её щеке побежала струйка крови.

— Мы должны спасти её, — заявил дворянин уже увереннее. Казалось, он вовсе не замечал того, что мы очутились в центре бури.

Очередная ракета разорвалась в сотне метров от нас. Грохот донёсся спустя секунду после приземления.

— Надо уходить отсюда, — потребовала Фаниэль. Огляделась и спросила, — Это ведь ты держишь барьер? Но как? Что это за магия?

— Отложим расспросы на потом, — предложил я, заворачивая очередную струю огня к недоумку, который решил, что поджарить нашу компанию — лучшая идея, посетившая его за этот день, — Исцелите Кану, и свалим. Нужно остановить запуск.

Я правда хотел оставить парня в живых. Увы, баллоны на его спине взорвались, не оставив бойцу ни шанса.

— Запуск остановить и впрямь надо, — согласилась Фаниэль, — но девочка не жилец. Я потрачу слишком много сил, чтобы спасти её.

— В каком смысле — слишком много? Она наш друг! — воскликнул Пётр, — Она не может погибнуть вот так…

Погибнуть Кана могла в любой момент, но речь не об этом.

— Исцелите её, — произнёс я, поочерёдно вперившись взглядом в тётушку и в сестру.

Лютиэна вскинула брови. От неё потянуло удивлением.

Как будто она не верила, что меня может волновать жизнь Каны.

Означало ли это, что я в её глазах был бесчувственным чудовищем? Или она предпочла бы бросить девушку умирать, потому что та человек? С равной вероятностью могло быть и то, и другое.

Меня тряхнуло, когда в воздушный полог прилетела очередная порция выстрелов. Несмотря на то что повсюду бурлила боль, кипела смерть, я уставал.

— Быстрее!

Больше Фаниэль и Лютиэна не спорили. Видимо, сообразили, что я с места не сдвинусь, а без меня их шансы выбраться из западни не очень-то высоки. К тому же я льстил себе надеждой, что они и не согласились бы бросить меня.

В сестре, во всяком случае, я был уверен.

Изумрудное свечение охватило обеих эльфиек. Исцеление заняло много времени — куда больше, чем мне бы хотелось.

И когда они убрали от неё ладони, Кана не открыла глаза. Её дыхание стало ровнее, пули выпрыгнули из ран, из которых перестала сочиться кровь… но девушка не очнулась.

— Она была на пороге того света, — выдохнула Фаниэль, когда я уставился на неё, — Мы вытащили её, но окончательное выздоровление истощило бы нас. Вместо одного полутрупа ты получил бы два.

На лице Петра показалось облегчение.

— Спасибо вам!

Уголок рта Фаниэль дёрнулся. Если бы не я, она бы и не подумала спасать всего лишь человека.

Справедливости ради, если бы не я, Фаниэль бы уже погибла.

Пётр осторожно взял Кану на руки. Меня посетила неуместная мысль.

Принимая помощь, неизбежно привязываешься к тому, кто тебе помогает. Но крепче этой связи та, что возникает, когда помогаешь сам. Возможно, это потому, что разумные привыкли ценить свои затраченные усилия.

Так что теперь у Каны таки появился шанс влюбить в себя Петра.

Если она переживёт этот день.

Мы представляли собой странное зрелище: сидели посреди открытой площадки (Дженни носилась над головами, показывая неприличные жесты воюющим), а вокруг кипел бой. Свистели и грохотали снаряды, шипели огнемёты, превращавшие индейцев и неосторожных солдат в кучки обгоревшего мяса, тявкали пулями винтовки и ружья…

За то время, что я не уделял Бигби, он успел отползти на порядочное расстояние. Поразительная регенерация оборотня давала о себе знать: детектив уже двигался на карачках. В него попала пара шальных пуль, но это Бигби не смутило.

Отличная решимость! Пора бы последовать примеру детектива. Ну, не той части, где его избили и выкинули.

Хотя страдания смертных лились на меня со всех сторон, они не перекрывали энергии, затрачиваемой на подчинение реальности. Я выбрал направление, махнул остальным, чтобы следовали за мной.

Если ничего не изменится, я смогу спасти как минимум себя и Лютиэну, что уже хорошо. А если повезёт, выберутся все.

Так я думал, пока из-за холма не выехал железный монстр. Или что-то в этом духе.

В отличие от других машин, эта штуковина катилась на рядах колёс, облечённых в замкнутые ленты. Её облепляли стальные пластины, и при движении она фыркала и гудела, словно хвасталась своим прибытием.

Венчала её башня, из которой торчало вытянутое дуло. И дуло это смотрело на нас.

За тысячи лет жизни я накрепко усвоил простую истину: беда редко приходит одна.

Золотое правило подлости сработало и сейчас.

Пушечная машина находилась достаточно далеко от меня, чтобы можно было безболезненно обезвредить её волей; перед ней же, похоже, подобные ограничения не стояли.

За мгновение до выстрела я услышал (нет, почувствовал) куда большую угрозу, исходившую с небес. Выставил барьер, расщепляющий материю.

Секундой позже ракета, попавшая в него, растворилась без единого звука. Правильнее сказать, что она расщепилась на основные стихиальные элементы, но прямо сейчас мне было не до точных формулировок.

Поскольку моя сущность утонула в боли.

Это был правильный шаг, ибо взорвавшийся снаряд нанёс бы куда больше вреда и поглотил куда больше сил для нейтрализации последствий… однако откат от настолько явного насилия над реальностью был чудовищен.

Я упал на колени, сотрясаясь от жгучей, пронизывающей боли. Её я передать Нани не сумел бы при всём желании. Она не принадлежала его телу.

А потом машина выстрелила.

К счастью, её снаряд не мог похвастаться той же скоростью, что смерть, накрывшая нас с небес. Неимоверным усилием я перехватил бомбу — и отправил её назад, придав металлу соответствующий импульс.

От такого трюка я едва из кожи не выпрыгнул.

По правде говоря, это бы сильно пригодилось, ведь тогда ко мне вернулись бы силы.

С оглушительным грохотом снаряд врезался в машину и взорвался. Та, однако, осталась относительно невредима; по крайней мере, экипаж не пострадал настолько, чтобы перестать испытывать эмоции.

Да, в ней что-то загорелось, наружу вырвался язык пламени. Но эффект оказался не очень-то впечатляющим.

А вот если бы прилетело к нашей компании, наши внутренности разметало бы по всей прерии.

Я посчитал это несправедливым. И ещё более несправедливым было то, что у странной машины были, по всей видимости, стационарные боевые артефакты. Как иначе можно объяснить всплеск магии, окутавший башенку на вершине бронированного механизма? Но это можно пережить. А вот появление четырёх гигантских огненных шаров было намного неприятнее.

Они помчались в нашу сторону, набирая скорость с каждым мгновением.

Это было совсем некстати. После свершённых мной подвигов я получал заслуженную награду — валялся в колючей траве и старательно удерживал свою сущность от распада. Нет-нет, на какие-то огненные шары меня хватит…

И только я потянулся к ним волей, как две эльфийки вспомнили, что их вообще-то тоже убивают. Вспомнили — и подключились к бою.

Подчиняясь песни-заклинанию Лютиэны, вздыбилась земля, чтобы встать на пути у пламени. Вверх потянулась трава, задерживая губительный импульс, погашая яростную стихию своей гибелью.

Одновременно с тем башня машины утонула яркой вспышке. Когда сияние рассеялось, нарост, контролировавший потоки магии, исчез вместе с верхним слоем брони.

— Дальше не пробить, — бросила тётушка, — несколько слоёв защиты. Но без направляющего контура экипажу танка больше не получится пострелять по нам магией.

«Верно, не доведётся», — молча согласился я, поднимаясь на ноги. Ко мне бросилась Лютиэна, обняла, помогая встать. В иной ситуации эмоции, которыми сестра обдавала меня, были бы неприемлемы: волнение за меня, надежда и то чудное розоватое ощущение, что я принял за любовь. Всё это демонами не усваивалось.

Но как я уже упомянул, ситуация обязывала использовать всё, что подвернётся. И потому я позволил паразиту приникнуть к чувствам Лютиэны.

Стало полегче.

Однако на нашем пути по-прежнему стоял танк.

Пусть изрядно запёкшийся, он мешал. Он угрожал.

Может, внутри сидели чьи-то отцы, или мужья, или простые бездельники, которым Триумвират пообещал обращаться с ними чуть лучше, чем с остальным отребьем. Для меня это не имело значения. Я лишь надеялся, что за мгновение до смерти они осознают, что все сказанные им слова были ложью.

Всего лишь грубой прелюдией к огню, который обглодает их плоть.

От танка тянуло смесью гнева и страха, и страх нарастал. Я вскинул руки — не потому, что не мог прогнуть бытие без нелепых жестов, как местные пародии на магов. Я хотел показать, что то, что случится, моя заслуга. Чтобы все, кто наблюдал за нами, уяснили это и ужаснулись.

Их испуг стал бы огромным подспорьем.

Танк содрогнулся, глубоко, болезненно. Завизжал раздираемый металл. Моя воля металась в тесноте танка, заставляя его вздуться. Но это было не главное.

Главным была система артефактов, создававших огненные шары.

Воля вгрызлась в ту бумажную нелепицу, которую здешние военные звали предохранительными чарами.

И освобождённая энергия хлынула из артефактов, заботливо направленная вовнутрь. На экипаж. На внутренности машины.

И та взорвалась многоголосием огненного восторга.

Во все стороны полетели клочья металла, башня танка отлетела — врезалась в землю метрах в двадцати от него, похоронив под собой неудачливого индейца.

Дальнейшее воспринималось как в тумане. Я полусознательно впитывал потрясение и страх, доносившиеся издалека; вблизи отирались изумление, уважение и забота, с которой меня подхватили под руку и повели. Они стали угощением для ангельского осколка.

Я не возражал. Лучше так, чем перебить моих спутников ради своего восстановления.

По спине пробежал холодок. Почему это лучше? Как мог я рассуждать так? Ведь невозможно, чтобы я привязался к ним. Они лишь смертные…

Впрочем, я слишком устал, чтобы отбиваться от навязываемых паразитом концептов. Когда избавлюсь от него, то приду в норму. Непременно.

Полагаться на смертных в вопросах выживания — когда-то я расхохотался бы при одной мысли об этом. И вот сейчас меня, практически беззащитного, волочет по холму живая вещь, которая искренне желает мне спастись.

Воистину, Земля — планета сюрпризов.

Вскоре нам повезло. Мы вышли к дороге, которую занимали машины, по большей части покинутые. Несколько эльфов и десятки тертов попробовали помешать нам захватить понравившуюся, но у них не получилось. Короткий бой закончился, когда я сковал наиболее ретивых, а эльфийки споро связали командующих Маат’Лаэде. На людей и Ат’Эде они времени тратить не стали, вырубив самых опасных на вид затрещинами, а остальные побросали оружие и улеглись носами в пыль.

Критически оглядев пленников, Фаниэль выбрала нескольких и ткнула в них:

— Мы должны переодеться, иначе не выберемся отсюда.

К тому времени я окончательно пришёл в себя. Немало этому способствовало то, что мы не убивали — или сильно старались не убивать — врагов. Их опасливый гнев, их злобный страх насыщали мою сущность. Что и говорить, войны смертных будто специально созданы для того, чтобы делать демонов сильнее.

Так что я и пальцем их не тронул. Разве что слегка попинал и сломал пару рёбер, чтобы подстегнуть поток эмоций.

Я согласился с тётушкой. Не из-за того, что мы не смогли бы прорвать оцепление. Но вот для того, что я намеревался провернуть далее, маскировка точно пригодилась бы.

Тётушка, сестра и я облачились в офицерскую форму Триумвирата. Поскольку все эльфы в армии города были мужчинами, на девушках мундиры сидели мешками. Фаниэль одёрнула рукава в попытке казаться меньшим чучелом. Не помогло.

— Всегда знала, что эта униформа подходит только мужчинам, — пробормотала она, потеребив пуговицу, — Война — не женское занятие.

Понаблюдав за её мучениями и оценив их как недостаточно весёлые, чтобы расхаживать в компании с огородным пугалом, я приказал ткани подстроиться под фигуры девушек. Фаниэль тихо охнула, когда мундир ожил, затянувшись на ней.

И если получившийся результат вышел чрезмерно облегающим, то это определённо не моя вина. Я, вообще-то, не разбирался в фасонах, шитье и прочих глупостях смертных.

И тем не менее не мог не признать, что подтянутое тело Лютиэны смотрелось великолепно в строгом чёрном костюме. Золотые волосы сестры словно бросали вызов серебру черепа и совы. Кольца перевоплощения и я, и она сняли.

Пётр переоделся в серые одежды солдата. Их мне тоже пришлось подстроить, ибо из-за массивного сложения дворянина на форме расползались швы. Кана так и не пришла в сознание, и её оставили в покое. Всё равно за неё был ответственен Пётр.

После переодеваний тётушка выбрала подходящий автомобиль, который назвала джипом. У него были прямоугольная широкая морда и угловатая кабина.

Я с тётушкой разместился впереди (она вела). Пётр и бессознательная Кана расположились сзади; голова девушки лежала на коленях дворянина. Лютиэна пристроилась к ним. Дженни хотела усесться на бардачке, поскольку, по её словам, на задних сидениях её укачивало, но её согнали с передних мест. Всё-таки прильнувшая к лобовому стеклу фея — это не совсем то, чего ожидаешь от офицерского джипа Триумвирата.

А нам нужно было выглядеть достоверно хотя бы на первый взгляд.

Когда мы тронулись, я сказал:

— Когда выберемся к Денвилу или хотя бы Роквею, нужно будет высадить Петра.

— Почему это?.. — возмутился было Белавин-младший.

— Потому что пользы от тебя, когда ты таскаешь за собой Кану, никакой. Запуск ракет не остановить с бессознательной девушкой на плече. Найди больницу, а лучше убежище, и пережди в нём, пока не уляжется военная пыль. У твоих друзей есть что-то наподобие схронов в этих городках? — спросил я у Фаниэль.

Тётушка была явно не в восторге.

— Есть, но… — начала она, подыскивая отговорку, которая даст ей уйти от сомнительной чести раскрыть секреты тайного общества ради жизни человека, даже не причастного к нему.

— Чудесно. Тогда объясни Петру, как туда попасть, — кивнул я.

Во мне бурлили впитанные светлые эмоции. Если я и раньше был милостивым демоном, то теперь, возможно, и вовсе превращусь в святого.

Фаниэль тяжко вздохнула, но перечить не стала. Я бы на её месте поступил так же. В конце концов, взорвать начинённый антимагической защитой танк силой мысли — немалый подвиг для здешних магов. Героям, этот подвиг свершившим, лучше не возражать.

Посему тётушка перевела тему.

— А ведь Ардовен надеялся, что обойдётся без кровопролития, — заметила она, вильнув по дороге под отзвук далёкого взрыва.

— Как-то не смахивает на миролюбивые намерения, — сказала Лютиэна, — Слишком много дальнобойного оружия и военных, готовых его применить.

— О, как раз это и показывает, что он не планировал такой исход, — беспечно отозвалась Фаниэль, — Если бы он действительно намеревался расправиться с алгонкинами, он бы не сунулся к ним в лагерь, а приказал закидать их бомбами издалека. И армия вошла бы уже на пепелище. А тут — повели танки, хотя артподготовка ещё не закончена. Это очевидный знак растерянности, — Она помолчала и прибавила, — Он думал, что индейцы, увидев всю эту армаду, не пикнут и разрешат ему творить что хочет. И он думал, что мы осознаем своё положение и без разговоров отдадим ему дневник. А чтобы не случилось неожиданностей, он взял с собой огнемётчиков.

— В каком это смысле? — озадачился я.

— Присутствие огнемётчиков требуется в двух случаях, — пояснила тётушка, — Во-первых, когда надо выкурить врага, забившегося под землю, в укрепления, которые тяжело взять обычным штурмом и нельзя разрушить магией и бомбардировкой. А вокруг озера, как легко заметить, глубоких туннелей не наблюдается. Значит, они пришли, чтобы покрасоваться перед алгонкинами. Огнемёт — это оружие, которое внушает глубокий ужас тем, кто видел, как оно действует, или обладает хорошим воображением, чтобы это действие представить. Если бы Мегедагик встретил огнемётчиков до того, как полез на Ардовен, он бы повёл себя по-другому. Или решил бы, что они ему примерещились, и всё равно напал бы.

Излияния Фаниэль прервало появление на дороге блок-поста. Я пригляделся и сказал:

— Как-то они не смахивают на разумных, готовых дать нам дорогу. Или хотя бы спросить, кто мы, перед тем как стрелять.

— Возможно, — согласилась тётушка.

Мельтешение солдат перед машинами, перегородившими путь, закончилось. Вперёд вышел эльф, короткой рубанувший рукой воздух.

— Это знак, чтобы мы остановились? — спросил я.

Солдаты подняли винтовки.

— Сомневаюсь, — ответила Фаниэль, и первая пуля влетела в лобовое стекло, разукрасив его сеткой трещин.

Джип опасно завихлял.

— Пригнитесь, — предупредила тётушка и добавила со странным предвкушением, — И приготовьтесь к столкновению.

Водила она с самозабвением и решительностью, которые выдавали в ней страсть к риску.

Или любовь к свинцовым пулям.

Одно из двух.

В джип продолжали стрелять. Фаниэль продолжала мчать машину вперёд. В конечном счёте случилось то, что должно было случиться.

Джип врезался в автомобили, которыми перегородили дорогу.

Нас тряхнуло, но не так мощно, как, наверное, втайне надеялась тётушка. По крайней мере, в ней мигнуло секундное разочарование.

А всё оттого, что я спихнул автомобили с нашего пути. Не до конца — это всё-таки весьма трудно в моём текущем состоянии, да и хотелось понять, что такого нашла Фаниэль в автокатастрофе. Оказалось, ничего особенного — меня порядком встряхнуло, и я едва не прикусил язык под визг железа.

Не то чтобы это было достойно детского восторга тётушки.

Скорее всего, в ней просто застоялась кровь.

— Люти, будь добра, пошарь под сидением, — попросила она.

Сестра завозилась, и от неё дохнуло удивлением.

— Откуда здесь?..

— Просто на всякий случай. Сними автомат с предохранителя и постреляй из него, если за нами увяжется погоня.

Погоня увязалась. Сестра высунулась из окна и дала по двум машинам, преследующим нас, длинную очередь.

— Ну как? — спросила Фаниэль, когда Лютиэна вернулась на место.

— У тебя же есть зеркало заднего вида, — хмыкнула та, — Я промахнулась. Маловато было практики стрельбы из автоматов по движущимся мишеням. Ещё и плечо саднит.

— Ничего, дело поправимое, — утешила её тётушка, — Я про другое. Понравилось?

Да, она наслаждалась происходящим настолько, насколько может наслаждаться новыми событиями разумный, проживший сотни лет без непосредственной опасности для жизни.

Ответить Лютиэна не успела, да и, пожалуй, не стоило отвечать. Слова, вертевшиеся на её языке, вряд ли были приличными.

Перед джипом взорвалась земля. Машину накренило, и лишь чудом она не перевернулась.

— Магия! — воскликнула Фаниэль в промежутках между ругательствами.

Я выглянул в окно. Преследователи держались далековато для того, чтобы я мог дотянуться до них волей.

— Мой черёд, — заявил я и потребовал у сестры автомат. Она передала его мне, предварительно перезарядив, и я высунулся из окна.

Нажал на спусковой крючок, особенно не целясь. Очередь прошила асфальт перед погоней. А мгновением позже раздался мощный взрыв, который напрочь разнёс дорогу.

Закончилось для преследующих нас машин роковым образом. Они потеряли управлением, одну подняло в воздух, и в неё въехала вторая.

Смотреть на то, как тяжёлые стальные коробки кувыркаются, слетев на равнину, пока пассажиров в них перемалывало в фарш, было по-своему занимательно.

Никто ведь не мешал мне слегка видоизменить содержимое пуль, добавив в них взрывчатых элементов?

Правда, я не знал, что находится у патронов внутри и насильно запихнул в них встревоженную эссенцию огня и предвкушение молнии, которые давали нужный результат при смешении.

В худшем случае джип могло разнести на куски.

Но ведь этого не случилось.

Больше нас не беспокоили. Мы выехали на трассу к Роквею. И хотя изредка попадались военные машины, враждебности они не проявляли.

На окраине Роквея Фаниэль остановила джип. Пётр выбрался наружу, держа на руках Кану. Тётёшка объяснила ему, как попасть к знакомому, который не будет задавать вопросов; научила дворянина фразе, которую нужно произнести, если вопросы возникнут. Мы попрощались.

— Я обязательно догоню вас, — пообещал он. Замер на миг и почесал лоб, — А где находится центр запуска боеголовок?

Видимо, он сумел обработать далеко не всё, что впихнул в его мозги дневник Людвига.

— Под Музеем Соломона, — ответил я, — Это напротив Триока, такого большого-пребольшого здания, где заседает правительство Манхэттена. Спроси направление, если заблудишься. Уверен, тебе подскажут.

Со стороны Триумвирата было весьма лениво оставлять центр разработки на том же месте. Но, быть может, чиновники, которые заведовали лабораториями, прикинули риски и сочли их приемлемыми. И впрямь, если враг забрался в самый центр Манхэттена, так уж важно, под Музеем располагается центр или где-то на окраине?

В городе остановить нас не пытались. Военный джип и компания эльфов в офицерской униформе — не лучшая цель, которую могли бы избрать полицейские для досмотра.

Даже если джип превышал скоростной лимит.

Даже если местами он ехал по встречной полосе.

Мы сильно торопились.

Забавно, но Йорк ни капли не изменился. Точно и не грохотали в паре сотнях километров пушки, точно не висела на волоске судьба всего мира — так же сновали по тротуарам прохожие, так же раздражённо голосили проезжающие машины. И гордо развевались стяги Триумвирата — ромбовое древо на зелёном фоне.

Музей по-прежнему выглядел как перевёрнутая реторта — на узком основании устроилась пузатая округлая вершина. К зданию приникли вытянутые пристройки хозяйственных помещений.

— А я ведь чувствовала, что для охраны запасников тут многовато народа, — сказала Лютиэна, когда мы вошли внутрь Музея.

Его интерьер был отделан зеркальными панелями, из-за чего создавалось впечатление, будто в приёмном зале находились сотни разумных. На деле посетителей, конечно, было заметно меньше, хотя тоже порядочно. Как-никак Музей Соломона — один из поводов для гордости Триумвирата. В нём демонстрировались редкие, а то и уникальные экспонаты.

И, в общем-то, с какой-то точки зрения мы тоже пришли поглазеть на невероятную штуку — настоящую секретную исследовательскую лабораторию. Вот только допускали туда не всех.

Впрочем, угадать направление было легко. Топай туда, где побольше охранников в штатском, притворяющихся визитёрами, и найдёшь искомое.

Первый уровень защиты удалось пройти с невообразимой лёгкостью. Завидев знаковую чёрную униформу, скалящийся серебряный череп и длинные остроконечные уши, ни один охранник не сделал и попытки подойти. Так, беспрепятственно, мы зашли в хозяйственное крыло. Причёска Фаниэль топорщилась из-за того, что в ней спряталась Дженни.

Едва ли так будет в дальнейшем, но даже такая удача — лучше, чем ничего. Я чувствовал, что балансирую на тонкой грани. Мою сущность подёргивало от боли. Если сорвусь сейчас, даже близкое присутствие Лютиэны не спасёт всех, кто окажется в зале.

Так-то оно, может, и неплохо — я восстановлю часть сил. Но объясняться с сестрой из-за мясорубки не хотелось совершенно. Лучше, чтобы вещь оставалась со мной по своей воле, а не в виде придатка в клетке.

К тому же её осуждение было бы… неприятно? Да нет, какое мне дело до этого дело.

Что куда важнее, так это то, что резня оповестила бы системы защиты о нашем приходе заблаговременно. А вот это стоило оттянуть на как можно более далёкий срок.

Впечатанные в меня воспоминания-инструкции-направления Людвига вели нашу компанию. Тётушка, разумеется, сильно насторожилась, когда я сказал, что знаю, куда идти. Смерила меня подозрительным взглядом, но промолчала, решив оставить важный разговор до лучших времён.

Ей-то щекотливых сведений не досталось, об этом позаботился я.

Эльфы — по-своему крайне консервативные создания. За прошедшие века они не озаботились ни перепланировкой помещений, ни внедрением дополнительных препон для диверсантов. Этим они словно бы говорили: то, что создали мы, идеально и без дополнительных нововведений!

Классическое высокомерие ушастых.

У четырнадцатого по счёту светильника, находившегося на левой стороне третьего коридора (всегда сворачивать налево), я остановился. Прищурился, изучая плетения реальности. Никаких сюрпризов, помимо тех, о которых предупреждал Людвиг.

Стены покрывала причудливая лепнина — ромбы, что складывались в изображение раскидистого древа. Как неожиданно, не правда ли?

Памятуя о сложном плетении защитных чар и сигнализации, я осторожно сдвинул нужные ромбы с их мест. Они поддавались с некоторым трудом — большая часть персонала подземного комплекса редко его покидала. Память Людвига услужливо подсунула бесполезную информацию: многие учёные не поднимались наверх целыми месяцами.

Хотя мне всё-таки казалось, что за прошедшие столетия эльфы построили где-то менее приметный вход. Рано или поздно даже невнимательная разведка заметила бы, что разумные, за которыми установлена слежка, заходили в Музей и не выходили из него.

Впрочем, со шпионами Триумвират расправлялся безжалостно. Ардовен был хорошим тому подтверждением. Он отлично понимал, зачем я появился в городе, и если бы обстоятельства не переиграли его, то сумел бы придумать хороший план, чтобы заполучить дневник.

Однако жизнь расставила всё по местам. Умудрилась перечеркнуть все его многоэтажные замыслы. И вот я здесь, в центре тщательно охраняемого проекта «Соната-14», готовый положить конец преступлениям Триумвирата.

Не то чтобы они всерьёз беспокоили меня, но позволять зарвавшимся смертным играть с опасными игрушками не стоило. К тому же Ардовен полагал, что манипулирует мной.

Этого прощать нельзя.

Закончив выстраивать ромбы, я дождался щелчка. Часть стены подалась назад и отъехала, представив нашим взорам другой коридор. В отличие от того, где мы стояли, он был до рези в глазах утилитарным — обшитый металлическими пластинами, которые ловили тусклый отблеск круглых светильников.

Мы вступили на секретную территорию Музея. С тихим шелестом панель за нами вернулась на место.

Этот коридор был куда короче официальных. Он вёл к лифту, возле которого околачивалась парочка солдат-леших. Они нас не заметили. Я сделал знак сестре и тётушке, чтобы не высовывались, и прислушался к их разговору.

— Ханнас, ты часто обращаешь внимание на наши фуражки? — спросил один охранник другого, задумчиво рассматривая свою.

— Фуражки?

— Значки на них… Ты замечал их?

— Да нет… Немного. А что?

— Это черепа, Ханнас. На наших фуражках изображения черепов.

Второй солдат пару мгновений соображал.

— И что?

— Ханнас… Мы точно не за плохих парней?

Вот оно! Я знал, что кому-то хватит здравомыслия подумать о том же, о чём думал я. Странно, что это были лешие — разумные, которые обыкновенно не отличались сообразительностью.

— Почему мы топчемся тут? — раздражённо начала Фаниэль.

Ах да. Наверное, пора завязывать с задержками.

Я выступил к солдатам, и они посмотрели на меня. Мгновенно встрепенулись и вытянулись во весь рост.

— Господин оберсткомандор, нас не оповещали о вашем прибытии! — бодро заявил один солдат. Прищурился, и я понял, что он пытается вспомнить, видел ли нас раньше.

— А должны были?

— Любое посещение заблаговременно согласовывается с… — Каждое произнесённое слово становилось тише предыдущего. На лицах леших проступило подозрение.

— Господин оберсткомандор, прошу вас предъявить карточку доступа и назвать сегодняшний пароль, — почтительно, но твёрдо сказал Ханнас.

Мгновение мы разглядывали друг друга. Затем лешие выхватили пистолеты — попытались. Я сковал волей их раньше.

Естественно, паролей я не знал. Ни о чём подобном Людвиг не упоминал.

Сильно тянуло помучить леших ради эмоций, однако во мне взыграло милосердие. В конце концов, один из этих солдат самостоятельно пришёл к тому же выводу, что и я, относительно черепов.

Это дорогого стоило.

Так что я всего лишь столкнул их лбами, отчего охранники лишились сознания.

Панель для управления лифтами состояла из нескольких кнопок и рычагов. Надо было расспросить леших до того, как вырубил их… Но время поджимало, и я нажал на самую большую кнопку.

Несколько секунд спустя над ухом заревела сирена.

Ага.

А вот это просчёт посерьёзнее. Наверняка над пультом требовалось как следует поколдовать, чтобы воспользоваться им без опасения вызвать тревогу.

Обе эльфийки окатили меня злыми взглядами (будто знали лучше, на что нажимать!) и приготовились к сражению. Верно, скоро тут будет куча народу.

Но у меня появилась другая идея.

Раз уж не получилось проникнуть по-тихому, можно попробовать с ветерком.

И посему, теша себя этой мыслью, я выбил железные створки, которые скрывали лифтовую шахту.

Грохот ломаемого металла наложился на вой сирены, и родилась настоящая какофония звуков. Под неё-то я и подхватил эльфиек, чтобы сигануть вместе с ними вниз.

На пути встретился злосчастный лифт, в котором я проделал огромную дыру на лету. В неё мы проскользнули без помех.

А вот откат был крайне, крайне болезненным. Долго я такие выкрутасы не выкидывать не мог. И без того находился практически на пределе возможностей.

По дороге Дженни вырвалась из причёски Фаниэль и устремилась ко дну шахты — притом быстрее, чем я с эльфийками. Пикси явно засиделась в волосах тётушки и желала размяться.

Приземлились мы мягко — проделав такой путь, глупо было бы размазаться по бетону. Я сгустил воздух так, что у самого дна он по мягкости напоминал одеяло.

Внизу нас уже поджидали. Перед нами выстроился целый ряд солдат, вооружённых автоматами. Среди них стояли эльфы, готовые запульнуть в нарушителей опаснейшей магией.

Тут уж сдерживаться было бессмысленно. Пол под врагами растёкся топкой трясиной, мельчайшие капли воды сформировались в бритвенные лезвия, одежда отвердела и согнулась в неожиданнейших местах, ломая конечности. На всё про всё ушло не больше десятка ударов сердца.

И самое чудесное было то, что почти все вояки остались живы. Искалеченные, страдающие, многие на грани смерти — но их боль, страдания и ужас почти возместили потраченные усилия.

Почти.

Если бы я постоял у них десяток минут, может быть, это излечило бы мою суть. Но десятка минут у нас не было.

Мы ведь не знали, на какое время запланирован запуск.

Больше живой силой наше продвижение не останавливали. А вот помещениями, заполняемыми газом или затопляемыми кислотой, турелями, которые выскакивали, казалось, отовсюду, стальными пластинами, что блокировали двери…

Если в начале я старался найти оптимальный способ обезвредить ловушки, то потом махнул рукой и проламывал их безо всякой заботы об эффективности.

Это сильно сказывалось на моём состоянии. Боль, пронзающая демоническую суть, жгла словно истинным пламенем. Если бы не близость Лютиэны, я бы давно сорвался и пошёл бы в разнос. Но вещь спасала и тётушку, и население комплекса, которое я непременно отправился бы вычищать, если бы не сестра.

Это короткое, в сущности, путешествие, для меня длившееся вечность, закончилось в большом зале с куполообразным потолком. На стенах помещения висели мониторы, на которых прыгали разнообразные показатели, графики и сообщения.

Но куда больше дисплеев внимание к себе притягивало изящное фортепьяно, располагавшееся на возвышении в центре.

По залу плыла задумчивая, грустная мелодия. Клавиши фортепьяно будто прожимала невидимая рука — их никто не касался, однако они опускались и поднимались, рождая внутри инструмента музыку.

Значит, процесс начался.

В зале находился лишь один разумный.

Гаэмельс эт’Вольклерун.

Хотя такая оценка не совсем верна.

Он что-то втолковывал незримому собеседнику — второй своей половине, что оживила прежде мёртвый глаз.

Йолеф эт’Менетель лично курировал земную часть запуска ракет.

При нашем появлении эльф замолчал и развернулся. Обе души изучали нас по-разному: в Гаэмельсе разгоралась ярость, в то время как Йолеф смотрел на нас с холодной собранностью исследователя, готовящегося препарировать только что пойманное животное.

— Вы хоть представляете, что творите?! — воскликнул Гаэмельс, — Вы… вы… трусы, скрывающиеся за Пеленой! Вы всегда боялись решительных действий, и вот итог! Даже если вы отдадите дневник сейчас, это уже ничего не изменит.

Звучало странно, ведь кто, если не мы, вломился в сверхсекретный центр разработки оружия массового поражения. Уж трусости в нашей компании не водилось.

— Итог? — внезапно заговорила Лютиэна, — Итог в том, что вы задумали разнести Евразию? Это, несомненно, избавит нас от людей. Но какой ценой? Континент будет непригоден для жизни. Может, ваша атака даже повредит Пелену. Мы будем вынуждены бежать — и окажемся в вашей власти. О, вы примете нас, но не забудете показать, что Триумвират — это высшая сила.

Гаэмельс поперхнулся.

— Что?! Нет! Вы… Что ты несё…

И он резко захлопнул рот, чтобы открыть его снова, но интонации его голоса резко изменились.

— Вам не удастся остановить ракеты. И вы, похоже, не в курсе, куда они нацелены. Я не знаю, какая сила смогла провести вас через все защитные функции базы, однако пришло время отложить её в сторону и поговорить. Нам предстоит долгий разговор — о том, что вы наделали, и непоправимых последствиях ваших необдуманных действий.

Легко догадаться, что контроль над языком перехватил Йолеф.

— У России и Пелены всё было под контролем, — сказала Фаниэль, — Но вам понадобилось разнести всё, уничтожить…

— Под контролем? — перебил её Йолёф, — Значит, вы не смогли обнаружить возмущений в пространстве. Впрочем, мы и сами засекли их из космоса, наземные установки их пропустили. Если бы не своевременное вмешательство Триумвирата, Земля была бы обречена.

Упоминание возмущений в пространстве меня немало заинтересовало, поскольку пересекалось с личными впечатлениями — реальность словно предвкушала портал. То есть это не было следствием подготовки Триумвирата к запуску боеголовок.

Я бы с удовольствием выяснил подробности, но вот беда — кончалось время.

При всех достоинствах Людвига он был невероятно претенциозен. Вместо стандартного терминала, где осуществлялась контрольная проверка систем и запуск ракет с мегазаклинаниями, он использовал внешний вид фортепьяно. И играло оно ни много ни мало первую часть одного из последних его произведений.

Сонату-14.

Или Лунную сонату.

Серьёзно, некоторые решения Людвига иначе как безумием не назовёшь, сколько бы в нём ни водилось гениальности. Даже я бы не додумался увековечить своё творчество таким путём.

Но идея мне нравилась.

А вот то, что Adagio sostenuto подходило к концу, не нравилось совсем.

С последними нотами этого отделения осуществится удар.

Я шагнул к фортепьяно. Йолеф перевёл на меня колючий взгляд.

— Что ты затеял? Тебе не удастся прервать запуск, даже если ты всё тут разнесёшь!

Это я знал. А ещё я знал коды остановки — и переориентирования удара.

Вопрос в том, нашли ли эту возможность эльфы, и если да, удалили ли они её.

Йолеф-Гаэмельс бросился мне наперерез, и я впечатал его в стену волей. В глазах потемнело. Это последнее усилие забрало слишком многое.

Но отступать было некуда.

Я взобрался на возвышение и оглядел фортепьяно.

В какой-то степени я наслаждался происходящим.

Подумать только, в моих руках находилась судьба целой планеты.

А что, если дать ракетам упасть? Сколько боли, отчаяния и ужаса это принесёт?

Такое восстановило бы меня в мановение ока.

Но если так подумать… увижу ли я момент удара своими глазами? Это бесценное зрелище, его нельзя доверять сухим показателям на экранах. Если бы я мог увидеть гибель миллионов воочию, то…

От такого сложно было отказаться.

И к тому же это несло с собой определённый бонус.

— Ваш намеченный удар уничтожит всех последователей Иешуа? Или хотя бы девяносто девять из ста?

Йолеф-Гаэмельс дико распахнул глаза, но не издал ни звука. Ах да, я же захлопнул ему рот потоком воздуха.

— Причинить вред Иешуа таким путём можно, но оно того не стоит, — заявила Фаниэль, — бомбардировка затронет Ат’Эде в той же мере, что и людей.

Я пропустил её слова мимо ушей. Меня интересовал ответ учёного.

Тот получил возможность говорить и поощрительный тычок.

— Прихвостни Иешуа обитают на всех континентах, — хрипло сказал он, — Остановить поклонение ему можно, только если разнести всю Землю.

Этот вариант меня категорически не устраивал. На Земле ведь находились мы с Лютиэной. И сестру мой невинный вопрос сильно обеспокоил.

Сил на то, чтобы успокаивать её, у меня не осталось. Я пообещал себе, что позже объясню ей, что это была обычная шутка, и склонился над фортепьяно. Играть на нём я не умел, однако этого и не требовалось. Достаточно было ткнуть по клавишам в нужной последовательности, а её-то дневник мне подарил.

Мелодия слегка изменилась, когда я вмешался в неё, но не остановилась.

Теперь оставалось ждать.

Торжествующе ухмыльнулся Йолеф. Он бы отпустил едкую ремарку, если бы я не заткнул ему рот.

Тётушка и сестра выглядели растерянными. Похоже, они полагались на меня. Теперь их будто мешком огрели. Я бы ободряюще улыбнулся им, если бы не сполз без сил к ножкам фортепьяно.

Если бы подготовка к взрыву прервалась, то остановилась бы музыка. Из этого все сделали вывод, что я потерпел неудачу.

Лютиэна подбежала ко мне, зашептала заклинание лечения. Ладони её окутались зеленоватой дымкой, но усилия сестры были бессмысленными, хотя и милыми.

Тело находилось в порядке. От перегрузки страдала демоническая сущность. Я отпустил Йолефа-Гаэмельса, не в силах более удерживать его. Эльф упал, но тут же вскочил. На губах его заиграла торжествующая усмешка.

Темп мелодии замедлился. Затухающие ноты устремились в пик в последний раз — и фортепьяно замолчало.

В следующее мгновение наступившую тишину разорвал дикий, полный боли крик.

Вопил Йолеф-Гаэмельс, свалившись подрубленным деревом на пол и дёргаясь в конвульсиях.

И немудрено — парные осколки его наспех сшитых душ в эту секунду сгорали в чудовищном пламени.

Достойный конец для монстра.

Судя по тому, что учёный не опознал команду самоуничтожения, он не обнаружил прощальный подарок Людвига, хотя работал с его наследием почти двести лет.

В этот момент над нашими головами, в сотнях тысяч километров от Земли, испарялась под действием множества разрушительных мегазаклинаний лунная база.

А Йолеф-Гаэмельс переживал не лучшие времена. Он выл, катаясь по земле и раздирая лицо ногтями. По его щекам бежали слёзы, смешиваясь с кровью. Изо рта эльфа бежала пена.

Гибель половинок душ давалась ему непросто.

А я причмокнул губами, смакуя страдания — яркие, красочные. Ничуть не хуже Лунной сонаты.

Фаниэль пробовала спасти учёного, но никакие целительные заклятье не могли остановить распад повреждённой души. Медленно и неотвратимо, утопая в боли, Йолеф и Гаэльмес погибли.

Последний их вопль поставил точку в лунной программе Триумвирата.

А мне полегчало. Мучения Йолефа и Гаэльмеса тянули на изощрённую пытку. Как раз то, что нужно, чтобы перестать ощущать на грани развоплощения самого себя.

Хоть Лютиэна и не дала бы мне умереть. Слишком сильны были её переживания обо мне, чтобы не насыть ею ангельского паразита

— Вот Земля и спасена, — сказал я, поднявшись на ноги. Объяснил тётушке, сестре и пикси, что сделал.

— Рискованно, — нахмурилась Фаниэль, — Следовало просто остановить запуск. Что, если закладку вытащили бы?

На самом деле она имела в виду, что её тайное общество друзей не прочь было бы наложить лапы на разработки Триумвирата. А с уничтожением лунной базы это теряло львиную долю смысла.

— Мы победили! — завопила Дженни, никакого участия в победе не принимавшая.

Ну, по крайней мере в этот раз меня не будут собирать по кусочкам.

Накатила опустошенность. Что теперь? Удар Триумвирата остановлен, но где-то бродит Ардовен. Он не простит нам уничтожения козырной карты Манхэттена.

Может, приказать Эллеферии открыть портал?..

И едва я подумал о портале, как пространство задрожало. Не как при открытии обычных врат.

Нет, то предчувствие, что беспокоило меня с самого утра, наконец овеществилось.

Ткань реальности задрожала.

Потому что портал был не один.

И даже не два.

Они открывались по всему городу — и, если судить по всплескам реальности, за его пределами.

Может, по всей Америке.

И даже за её пределами.

Воздух перед нами прочертил уродливый шрам, развернувшийся в многоцветную воронку.

И из неё выступило существо.

Голова свиньи, но с ветвистыми рогами. Копыта, каждое размером с большое блюдо. Мускулы, толстыми канатами вздувавшиеся на длинных руках. Объёмистое брюхо.

Рост тварь был никак не меньше трёх метров. В руках она держала угрожающего вида секиру размером с Фаниэль.

Злобные, налитые кровью глазки существа уставились на нас. В нём вспыхнула ярость.

А в портале уже мелькали силуэты — братья твари спешили воссоединиться с ней.

— Это ещё кто? — спросил я, едва удержавшись от того, чтобы отступить.

И ответ пришёл от Фаниэль. Потрясённая, она прошептала:

— Налфиши… Но как? Почему здесь?..

Не зря я листал учебники по чернокнижию. В них описывались налфиши — невероятно опасные дьяволы. Призыв даже одного был жутко сложным и трудоёмким процессом.

А вскоре их столпится здесь не меньше пары десятков.

Налфиш взревел — и бросился на нас.