Переводчик Лия Эбралидзе

Научный редактор Надежда Проказина

Редактор Наталья Нарциссова

Руководитель проекта Д. Петушкова

Корректоры Е. Аксёнова, И. Панкова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Дизайн обложки Ю. Буга

Работы Эрнста Гомбриха во многом определили мое восприятие живописи. Думаю, то же могли бы сказать многие историки искусства моего поколения. В 15 лет я прочел «Историю искусства» и, подобно миллионам других, ощутил, что мне вручили карту великой неизведанной страны и научили без страха доверять своему исследовательскому чутью.

Надеюсь, мне простят такое личное вступление к каталогу публичной выставки. Удивительная особенность книг Гомбриха в том, что автор словно бы обращается к читателю напрямую, вступает с ним в беседу или по меньшей мере преподает ему урок. Темы этих уроков разные, но беседа неизменно возвращается к вопросу о восприятии и о том, как мы обрабатываем информацию, получаемую, когда мы смотрим на произведения искусства, как рассматривание преобразуется в постижение.

Гомбрих учит нас, что, к несчастью, мы можем увидеть лишь то, что уже существует в нашем сознании. Ботаник способен разглядеть малейшие различия в строении листьев или лепестков, но, имея дело с машиной, с большой вероятностью не заметит того, что очевидно для увлеченного автолюбителя. Мы проявляем чудеса наблюдательности, когда нам указывают, на что именно стоит обратить внимание. Объектом этой выставки (которую любезно поддержал Фонд Бернарда Санли) стал не предмет, но его тень, причем тень особого рода. Мы, счастливые обладатели нового знания, начинаем задумываться о том, что ранее ускользало от нашего внимания: почему тени появляются на живописных полотнах лишь изредка и для чего их использует художник?

Великие учителя умеют внушить нам мысль, что мы сами совершаем важные открытия. Я уверен, не мне одному знакомо это чувство: мы закрываем книгу Гомбриха с ощущением, что и нас постигло озарение, что и мы были там с автором, стояли рядом с ним, обозревая из-за его плеча прекрасные дали. Но это лишь иллюзия. Если бы не Эрнст Гомбрих, многое осталось бы для нас незамеченным и непонятым.

Эта небольшая выставка в лондонской Национальной галерее – своеобразный способ отблагодарить сэра Эрнста Гомбриха, члена Ордена заслуг, за то, что он открыл для многих из нас радость созерцания искусства.

Когда в 1995 году Национальная галерея предложила сэру Эрнсту Гомбриху устроить в его честь выставку, он откликнулся на это предложение со свойственной ему отзывчивостью. Избранная тема отлично подходила человеку, чьи научные интересы объединяют науку и искусство, внесшему большой вклад в изучение живописных приемов изображения плотности и освещенности предметов. Возможно, в наши дни такой разнообразный материал принято оформлять в виде специального проекта на веб-сайте, но эта книга даже через два десятилетия после первой публикации не теряет своей ценности как возможность ознакомиться с важным предметом.

Мы видим тени по утрам, когда солнце еще низко, роса не высохла и легкая дымка стелется по поверхности воды. В этот час пастухи и охотники бредут по изрезанным тенями лесным тропам, совсем как на живописном полотне Альберта Кёйпа (илл. 1). Наше внимание вновь обостряется вечером, когда солнце уже клонится к закату и тени становятся длиннее. Постепенно полная луна взбирается на небосклон, в синеве проступают звезды, а мир наполняется загадочными, бесплотными формами.

Неудивительно, что тени могут пугать нас. Откуда они пришли? Что предвещают? Их порождением стали призраки, например те, что маячат позади одержимого человека на иллюстрации Франсиско Гойи к пьесе «Околдованный поневоле» (El Hechizado por Fuerza). Дон Клаудио, главный герой, верит, что его жизнь вне опасности, пока в лампе горит фитиль (илл. 2).

По ночам в тишине дома мы не боимся теней. Но лишь потому, что привыкли к ним. Ведь мы чаще видим тени, находясь в относительной темноте, когда единственный источник света – свеча, масляная лампа или камин. Некогда открытый огонь был не просто распространенной практикой, но неотъемлемой частью жизни человека. До наступления эпохи газового и электрического освещения яркий свет в помещениях в ночное время был редкостью.

В цикле картин «Модный брак» Уильям Хогарт живописует последствия брака по расчету, заключенного между аристократом-повесой и дочерью зажиточного городского торговца. Сюжет шести полотен из сатиры на современное художнику общество превращается в мрачную трагедию. Действие пятой картины (илл. 3) разворачивается в плохо освещенной спальне. Взгляд зрителя падает на подсвечник, порыв ветра сдувает пламя свечи, в открытом проеме окна виднеется силуэт – это любовник графини, адвокат Сильвертонг. На нем лишь ночная рубашка, он только что заколол графа и в спешке бежит прочь. На шум, который поднялся, когда граф поймал жену с поличным, прибежал сторож, в его руках – лампа. От нее образуются пятна света на потолке и крестообразная тень на двери. Но в комнате есть еще один источник света. Он обозначен в нижнем левом углу картины связкой хвороста и тенью скрытых от зрителя каминных щипцов (илл. 4). Этот свет находится вне пространства картины, на «нашей» территории.

Пока электрическое освещение не получило широкого распространения, зрители, смотревшие на полотна, гораздо больше зависели от дневного света и его источника. Известно, что на алтарных изображениях художники нередко писали тени и свет так, чтобы и на картине, и в часовне он падал с одной стороны. Судя по всему, источник света на полотне определял даже развеску в картинных галереях: Абрахам ван дер Дорт, хранитель картин и редкостей короля Карла I и автор каталога королевской коллекции, всегда отмечал в инвентарных описях направление света на полотне, предположительно, чтобы сохранить некоторую логику в развеске картин. На парных супружеских портретах свет нередко падает с противоположных сторон, потому что, согласно традиции, такие картины должны были висеть одна напротив другой. В музеях же они почти всегда выставлены бок о бок, однако посетители замечают это несоответствие в освещении лишь изредка.

В наши дни живопись не выставляют при естественном освещении, если же такое происходит, на полотна падает рассеянный дневной свет, идущий откуда-то сверху. Когда его недостаточно, включают электричество. Тогда на первый план выступают не живописные тени, а тени от рам, не предназначенных для экспонирования при верхнем освещении. Дело не только в том, что тени на полотне выглядят не очень красиво: тени от лепнины, бордюров и любых других выступающих элементов могут придать раме странный вид. В коллекции Национальной галереи хранится одна из алтарных картин Андреа Мантеньи. Карниз ее великолепной рамы, украшенной архитектурными элементами, порой отбрасывает на стену с полдюжины теней (илл. 5). В современных музеях глаза на поясных портретах нередко скрыты тенью, а носы скульптур отбрасывают сразу несколько теней, причем одновременно по обе стороны от объекта.

Падающие тени в западном искусстве – такова тема данной книги – нельзя изучать отдельно от изображения светопрозрачности и отражений (рефлексов), которые являются неотъемлемыми атрибутами освещения (как естественного, так и искусственного) в живописной традиции. А раз прозрачность – свойство теней (через них просвечивают предметы), то можно утверждать, что ее история в живописи тесно связана с применением масляных красок, поскольку одним из самых распространенных способов изображения тени было наложение на холст светопрозрачной глазури.

В XVI веке человека не сочли бы наивным чудаком, если бы он попытался снять с картины нарисованную муху или «прилипшую» бумажку, тогда как в XXI веке это вызвало бы сильное удивление. Более того, нередко написанные на переднем плане живописные тени даже побуждали прикоснуться к изображению.

Алтарная картина «Святые Себастьан, Рох и Димитрий» кисти Ортолано, на переднем плане которой лежит арбалет, служит наглядным примером подобного эффекта, несмотря на то что краски художник положил очень тонким слоем и со временем они частично выцвели (илл. 6 и 7).

Картеллино[1] – лист бумаги или пергамент, благодаря которому мы знаем, что справа на картине изображен Димитрий (малоизвестный итальянский святой), – нередко встречается на портретах эпохи Возрождения. Зачастую это самый близкий к наблюдателю объект, за исключением тех случаев, когда на поясных портретах рука сидящего отбрасывает тень на парапет, расположенный параллельно краю композиции. В таком случае падающая тень добавляет драматизма и реалистичности изображению, как на картине «Salvator Mundi» работы Бенедетто Рускони по прозвищу Диана. Здесь обе руки Христа отбрасывают тени на бортик, а та, что поднята для благословения, еще и отбрасывает тень на грудь Спасителя (илл. 8). Это не портрет в привычном смысле слова, а изображение Воскресшего Христа, и игра света и тени призвана подчеркнуть физическую реальность его возвращенного к жизни тела.

В 1519 году художник Андреа Превитали предложил свое видение этого канонического живописного сюжета. Правая рука Христа отбрасывает тень на грудь, а в левой он держит прозрачную державу (илл. 9 и 10). Это удивительный предмет, шар из чистейшего горного хрусталя или венецианского стекла, бывшего тогда в новинку. Благодаря его материалу мы иначе видим то, что проступает позади. Бликами художник обозначает поверхность сферы, а теневые участки дают нам представление о плотности предмета.

Примерно в то же время мастер Франческо Дзаганелли да Котиньола написал «Крещение Христа», на котором изобразил стопы Христа и Иоанна Крестителя в воде, а также тени и отражения на ее поверхности (илл. 11 и 12). Одновременное изображение и теней, и отражений, и тем более того, что находится под водой, встречается нечасто. У Каналетто и его современников, когда они писали венецианские площади и дворики, падающие тени зачастую были изображены очень контрастно (илл. 13 и 14). Однако на видах Большого канала здания и лодки всегда отражаются в его водах, но только у зданий есть тени (илл. 15 и 16).

В коллекции Национальной галереи есть полотно XVIII века, на котором разные эффекты света – прозрачность, рефлексы и тени – не только играют важную роль, но и взаимодействуют между собой, увлекая и гипнотизируя зрителя. На картине Джозефа Райта «Эксперимент с птицей в воздушном насосе» ученый, подобно жрецу, демонстрирует присутствующим таинства природы (илл. 17 и 18). Загадочному поведению птицы вскоре будет дано научное объяснение, но пока наблюдатели напряжены и напуганы. По крайней мере именно такие чувства выражает лицо одной из центральных фигур – маленькой девочки.

В XVII веке голландские мастера натюрморта особенно тонко умели передать атмосферу напряженности, изображая на своих полотнах опрокинутый до блеска начищенный серебряный сосуд, прозрачный бокал, свечу, череп и часы, тесно и беспорядочно расставленные на столе. Такие картины должны были не только украшать интерьер, но и напоминать о смерти и тщете всего сущего. Однако именно Райт пишет тени так, что в его картине появляется нечто зловещее. Дети всегда боялись теней, особенно ночных, и все же это единственное, если не считать работы Гойи (см. илл. 2), полотно в коллекции Национальной галереи, на котором изображена именно такая реакция. Только с появлением в ХХ веке новых форм изобразительного искусства – черно-белого кино и черно-белой фотографии – зловещий эффект, создаваемый падающими тенями, начал активно исследоваться.

В этом вступлении я сделал именно то, что советует в своей книге Гомбрих, – по-новому взглянул на картины из коллекции Национальной галереи, обращая особое внимание на тени. Надеюсь, теперь читатели поступят так же – иначе посмотрят на уже хорошо знакомое как в галерее, так, возможно, и в окружающем мире.

Николас Пенни,директор лондонской Национальной галереи

Стремясь привлечь внимание читателя к тому, насколько разнообразны функции падающей тени в искусстве прошлого и настоящего, мы, однако, понимаем, что любая попытка систематизации таит в себе немало ловушек. Так, редкая картина на этой выставке иллюстрирует лишь одну из категорий и не может быть помещена в любой другой раздел.

Открывает выставку портрет работы Джованни Баттиста Морони (илл. 34) – прекрасный пример моделировки формы с помощью света и тени (обратите внимание на колонну) и использования падающей тени, которую фигура отбрасывает на пол и стену. Этот пример призван еще раз подчеркнуть существенное различие между использованием моделировки и падающих теней. Если первое – универсальный для западного искусства прием (см. илл. 22), то второе встречается до странности редко.

Ранний натюрморт Пабло Пикассо (илл. 35) отлично иллюстрирует степень укорененности этих двух приемов в живописи. Воспитанный некогда в классической традиции, художник строго соблюдает правила светотеневой проработки формы и в то же время нетерпеливыми мазками едва намечает падающие тени от фруктов на столе рядом с вазой.

На выставке, посвященной падающей тени, нельзя обойти вниманием некогда популярный сюжет «Изобретение живописи». Согласно легенде, искусство портрета появилось, когда человек обратил внимание на тень и обвел ее контур. Поэтому мы включили в экспозицию полотно Дэвида Аллена «Возникновение живописи» (илл. 36). В изложении древнеримского автора Плиния Старшего это поэтическое сказание превратилось в историю любви: первым делать портреты из глины научился благодаря своей дочери горшечник Бутад из Сикиона. Его дочь была влюблена в юношу, и, когда тот уезжал в чужие края, обвела его тень на стене. Гончар заполнил контур глиной и вылепил портрет. Однако античный автор излагает эту историю в главе про скульптуру, а не про живопись[14]. Возможно, потому, что в древности профильные портреты чаще встречались на монетах и могильных плитах, а не в виде живописных изображений.

История звучит вполне правдоподобно. Но, пытаясь повторить этот эксперимент, мы сталкиваемся с неожиданной трудностью – наша собственная тень мешает видеть контур, который мы хотим обвести. Даже если отодвинуться, падающая тень от рабочей руки неизбежно ложится именно туда, где должен быть рисунок.

Конечно, изобретательный человеческий ум нашел решение этой проблемы. В XVIII веке в моду вошли резные силуэты. Человека сажали так, чтобы тень его профиля падала на прозрачную бумагу, а художник обводил ее по контуру с другой стороны (илл. 37). Такая техника помогала добиться высокой точности изображения. Благодаря этому возникла наука физиогномика, приверженцы которой утверждали, что могут определить характер человека, лишь взглянув на его рисованный профиль.

Однако не стоит ожидать от живописи, служащей иным целям, той точности, которая достигается обведением контура. Художники нечасто изображали тень от объекта на вертикальной поверхности. Мы уже упоминали здесь как шедевр подобной наблюдательности полотно из мастерской Робера Кампена «Мадонна с младенцем в интерьере» (илл. 38 и 39). Художник изобразил очаг, а рядом щипцы, очевидно, отбрасывающие тень от света пламени. Ставни, подушка и ткань также отбрасывают на стену тени в рассеянном свете, льющемся из окна, усиливая эффект от моделировки, в которой художник достиг высокого мастерства.

Тот же эффект мы наблюдаем на портретах мастеров Северной Европы. И Мастер портрета Морнауэра (илл. 40) и Ганс Гольбейн (илл. 41) помещают фигуру во фронтальное освещение и изображают тени, возникающие на стене позади них. Зритель, возможно, не сразу разглядит эти нечеткие очертания, но они создают ощущение присутствия модели в пространстве.

В качестве еще одного примера подобного приема приведем эскиз к алтарной картине Джованни Баттиста Тьеполо (илл. 42), на котором резкая тень эффектно подчеркивает руку короля со скипетром.

Если вертикальная тень встречается в живописи относительно редко, то горизонтальная была и остается неизменным атрибутом жанра тромплёй (от фр. trompe l’oeil – обман зрения). Отбрасываемая предметом на поверхность, на которой он лежит, такая тень усиливает ощущение его материальности.

Римские художники-мозаичисты любили заинтриговать зрителя иллюзией «неприбранного пола» (asaraton), якобы оставшегося после пира: на полу разбросаны объедки и остатки еды, и все предметы отбрасывают тени (илл. 43).

С возвращением теней в технический арсенал художников горизонтальные тени получили широкое распространение. Картеллино, листок бумаги с автографом Антонелло да Мессины (илл. 44), – типичный пример их использования в живописи. Сюда же относится обычай изображать на поверхности полотна муху, как на портрете работы неизвестного швабского художника XV века (илл. 45). Этому приему Андре Шастель даже посвятил отдельное исследование[15].

После того как в XVII веке «запрет» на изображение резко очерченных теней был снят, они в изобилии появились на полотнах самых разных жанров. Обеденный стол на картине Караваджо «Ужин в Эммаусе» (илл. 47) почти не уступает в этом отношении римской мозаике, а Рембрандт на офорте с портретом Яна Корнелиса Сильвиуса (илл. 46) дерзко использует этот прием там, где, казалось бы, возможность создания оптической иллюзии исключена.

Яркие горизонтальные тени на картинах Беркхейде (илл. 48) и Гварди (илл. 49) не только добавляют изображению глубины, но и позволяют создать ощущение залитого солнечным светом пространства.

Последние работы подталкивают нас к мысли, что нужно рассматривать картины, включенные в эту подборку, с разных точек зрения, поскольку среди возможностей падающей тени едва ли не главная – усиливать ощущение света. Художнику в сравнении с природой доступна лишь очень малая часть цветов[16], поэтому ему следует использовать эффект тональных контрастов, тщательно продумывая расположение освещенных и затемненных участков.

Яркий пример такого подхода – шедевр Мазаччо «Мадонна с младенцем» (илл. 50). Художник изобразил тени, падающие на трон, тем самым передав ощущение света, который заливает пространство картины, тщательно выстроенное в прямой линейной перспективе. Особенно восхищает та свобода, с которой живописец использует новаторский прием, что мы наблюдали также и в работе мастерской Робера Кампена (см. илл. 38).

Приверженцы стиля «тенебризм», связанного с именем Караваджо и получившего распространение в XVII веке, зачастую доводили использование светотеневых контрастов до предела, дабы подчеркнуть яркость освещения. Живописное изображение затворника или ученого за столом кисти ученика или последователя Рембрандта (илл. 51) отлично иллюстрирует этот эффект. Яркий луч света, бьющий в оконное стекло и открытый проем, едва не слепит смотрящего, скрывая фигуру и изображенные на полотне предметы.

На картине Джованни Доменико Тьеполо с троянским конем (илл. 52) подобных разительных контрастов нет, но четкие тени на земле также усиливают ощущение яркого солнечного света.

Жан-Батист Камиль Коро (илл. 53), напротив, смягчает тени от упавшего дерева и гуся, отчего возникает эффект рассеянного утреннего или вечернего света. Его полотно – пример создания определенного настроения с помощью теней, как и сцена в порту кисти Клода Лоррена (илл. 54), где тени удлиняются в лучах восходящего или заходящего солнца.

Импрессионисты убедительно показали, что тени редко бывают просто серыми, но могут иметь разные оттенки в зависимости от цвета окружающих предметов. Это наглядно демонстрирует зимний пейзаж Камиля Писсарро (илл. 55).

Не только форма, но и цвет, и характер написания внешнего края тени могут рассказать очень многое об освещении. И вновь яркие примеры, иллюстрирующие подобное наблюдение, мы можем найти в живописи начала XV века. Выше мы уже упоминали мастерство Фра Анджелико в использовании техники сфумато для изображения скользящего света (см. илл. 30). В коллекции лондонской Национальной галереи хранится еще один не менее блестящий образец – работа Антонелло да Мессины «Святой Иероним в келье» (илл. 56). Здесь особенно примечательна тень от хвоста павлина на ступени, написанная в технике сфумато.

Картина Антонелло да Мессины напоминает нам о том, сколько мастерства требовалось от художника, чтобы изобразить тень на рельефной поверхности. Давайте взглянем на образец живописи того же периода – картину Сассетты «Стигматизация святого Франциска» (илл. 57): парящий в небе серафим излучает мягкий свет, а на земле изображен коленопреклоненный святой, который отбрасывает на скамью и скалу тень сложной формы.

Того же эффекта достигает Карло Кривелли в картине «Благовещение со святым Эмидием» (илл. 58), где изображены ангел и епископ, чьи тени падают на пол и стену.

Образчик мастерства в этом отношении – сложная композиция Якопо Понтормо, иллюстрирующая историю Иосифа (илл. 59). Здесь группа фигур поднимается по изогнутой лестнице, отбрасывая точно выстроенные тени на округлый участок стены.

Эффекты такого рода чаще можно увидеть при изображении резких теней, возникающих при искусственном освещении. На картине «Концерт» Хендрика Тербрюггена (илл. 60) в центре композиции находится музыкант, на щеке которого четко вырисовывается тень от флейты, отбрасываемая в свете свечи. На рембрандтовском «Поклонении волхвов» (илл. 61) виртуозная светотеневая проработка создает настроение мистерии: мягкое свечение, исходящее от младенца, не затмевает свет от фонаря, падающий на пол хлева.

Голландские художники-пейзажисты XVII века знали, как передать ощущение широкого простора, изобразив, как тени от готовых пролиться дождем туч ложатся на поверхность земли (илл. 62).

Наконец, интерьер церкви, написанный Эмануэлем де Витте, демонстрирует нам, что тени могут также показывать то, что скрыто от зрителей (илл. 63). На стене напротив мы видим нарисованные тенью очертания невидимых для нас окон на противоположной стороне нефа, через которые проходит солнечный свет.

Британский живописец-бытописатель XIX века Уильям Коллинз обращается к воображению зрителя, показывая на своем полотне «Надвигающиеся события» (илл. 64)[17] только тень невидимого персонажа. На картине деревенский мальчишка только что открыл ворота и почтительно приветствует кого-то. Но кого? Судя по всему, всадника, чья тень изображена на переднем плане.

В применении к живописи подобные приемы могут показаться надуманными, но в объектив фотографа, снимающего против света, часто попадают выразительные тени от того, что находится вне его поля зрения[18]. Едва ли найдется более яркий пример, чем фотография Анри Картье-Брессона, сделанная в Индии (илл. 65) и запечатлевшая усталого мужчину, уснувшего в причудливой тени храма.

Неизвестно, повлияла ли в этом отношении на Гогена фотография, но он считал именно такое использование теней единственно возможным. Вслед за японскими художниками, которые прекрасно обходились без светотени, он мечтал «разделаться» с лишними тенями, которые затуманивают взгляд иллюзиями. «Попробуйте вместо фигуры поместить на полотно лишь тень, – писал он в 1888 году Эмилю Бернару, – и вы увидите, что вы сами определяете степень необычности образа, который создали»[19].

Больше чем за два десятилетия до этого французский салонный живописец Жан-Леон Жером прославился благодаря полотну с изображением Голгофы (илл. 66), вписав лишь тени от крестов в пейзаж, отмеченный выдающимся драматизмом. Символист Гоген, возможно, одобрил бы использование теней для отображения пророчества. Так, Уильям Холман Хант превратил тень молодого Христа в предвестие его мучительной смерти на кресте (илл. 67).

Во всех приведенных примерах тень сохраняет подобие объекта (или сходство с ним), но бывает и так, что ее используют, чтобы показать то, чего на самом деле нет, – кто из нас в детстве не пробовал изобразить руками тень кролика или волка! Однако таким фокусам место скорее в музее кинематографа. Действительно сильное впечатление возникает, когда тени оживляются и искажаются самым неожиданным образом. Мы уже встречали упоминание о театре теней IV века до нашей эры в тексте Платона (илл. 13), и с тех пор этот вид искусства никогда не уходил в забвение, так как с помощью теней можно разыгрывать сюжеты с участием призраков, демонов и злых духов. Гравюра Хогстратена (илл. 68) с фантастическим спектаклем на мифологический сюжет, где для создания теней используются огни рампы, может быть чистым вымыслом, а может и отражать реальность. Во всяком случае до изобретения фотографии и кинематографа подобные развлечения были в большой моде во Франции, где в определенный период общество, как говорили, буквально помешалось на почве теней[20].

В этой книге мы не станем подробно рассматривать подобные явления. Однако в завершение уместно напомнить читателю об изображениях, которые были вдохновлены такими развлечениями и использовали настоящие или воображаемые тени в воспитательных или юмористических целях.

Так, в XVII веке художник Отто ван Веен в книге эмблем превратил тень Купидона в зловещее чудище, чтобы внушить зрителю мораль – любовь вызывает зависть (илл. 69). А в XIX веке художник-карикатурист Жан Гранвиль вновь обратился к жанру силуэтного портрета, с которого мы начинали наш экскурс. Тени членов кабинета министров Франции (илл. 70) обнаруживают истинную природу своих хозяев – мы видим пьянчугу, черта, борова и простофилю (индюка).

Едва ли кто-то удивится, что примеры из последнего раздела не входят в коллекцию Национальной галереи, но нам было важно подчеркнуть, что в собрании выдающихся шедевров изображения падающей тени относительно немногочисленны. Надеюсь, это сопроводительное издание вдохновит посетителей на еще один поход в галерею и поиск собственных примеров.

Автор хотел бы выразить благодарность Эрике Лэнгмур, Дайане Дэвис, Элизабет Макгрэт, Джеймсу Кэхиллу, Мэриэтт Хейвмен, профессору Дж. Стампелу и Леони Гомбрих. К его великому сожалению, эта работа была опубликована раньше, чем книга «Тени и Просвещение» Майкла Баксандалла, вышедшая в 1995 году. Если бы автор успел ознакомиться с нею до выхода в свет данного издания, он непременно почерпнул бы из нее ценные знания по теме.

Все использованные в этом издании изображения принадлежат лондонской Национальной галерее, за исключением случаев, когда указано иное.

Илл. 41: Ганс Гольбейн Младший «Портрет Кристины Датской, герцогини Миланской». Картина передана в дар галерее благотворительной организацией Фонд поддержки искусства (The Art Fund) при содействии анонимного благотворителя, 1909 год.

Мазаччо «Мадонна с младенцем». Картина приобретена при материальном содействии Фонда поддержки искусства, 1916 год.

Илл. 57: Сассетта «Стигматизация святого Франциска». Картина приобретена при материальном содействии Фонда поддержки искусства, Бенджамина Гиннесса и лорда Беарстеда, 1934 год.

Илл. 60: Хендрик Тербрюгген «Концерт». Картина приобретена при материальном содействии Мемориального фонда национального достояния (National heritage Memorial Fund), Фонда поддержки искусства и грантового траста The Pilgrim Trust, 1983 год.

От итал. сartellino – этикетка, ярлык. – Прим. пер.

«Quam multa vident pictores in umbris et in eminentia quae nos nоn videmus!» Цит. по: Cicero, Academica, Book II, 20, 86. (На русском языке цит. по: Цицерон Марк Туллий. Учение академиков. – М.: Индрик, 2004. – С. 101.)

Иной аспект этого избирательного подхода я осветил в книге The heritage of Apelles (Oxford, 1976) в главе «Свет, форма и фактура в искусстве стран по обе стороны Альп в XV веке» (с. 19–38).

Эта живописная работа напечатана в каталоге Chinese Calligraphy and Painting in the Collection of John M. Crawford, JR (New York, 1962). Ее автор – художник Цяо Чжун-чан, работавший в первой половине XII века. Картина иллюстрирует нижеследующий отрывок из стихотворения в прозе: «Когда мы достигли склонов Хуан-ни, холода уже наступили, роса уже выпала. Листва с деревьев облетела, наши тела отбрасывали длинные тени на землю; мы взглянули наверх, на полную луну, наслаждаясь ее мягким свечением…» Джеймс Кэхилл, автор предисловия к каталогу, любезно обратил мое внимание на этот исключительный случай.

См. статью «Солнечные часы» (Dial) в Британской энциклопедии. См. также: René R.J. Rohr, Die Sonnenuhr, Munich, 1984.

Thomas Da Costa Kaufmann, ‘The Perspective of Shadows: The History of the Theory of Shadow Projection’, Journal of the Warburg and Courtauld Institutes, vol. 38, 1975, 258–287.

Plato, The Republic, Book VII, 514–515. (На русском языке цит. по: Платон. Государство. – М.: Академический проект, 2015. – Кн. VII. – С. 239–240.)

См. Ernst Pfuhl, Die Malerei und Zeichnung der Griechen, Munich, 1923, а также M.H. Swindler, Ancient Painting, New Haven, 1929.

См. заглавную статью в The Heritage of Apelles, сноска 2.

Leonardo da Vinci, Treatise on Painting, ed. Philip McMahon, Princeton, NJ, 1956, 70 (Codex Urbinas v40). (На русском языке цит. по: Да Винчи Леонардо. Избранные произведения. В 2 т. Переводы, статьи, комментарии А.А. Губера, А.К. Дживелегова, В.П. Зубова, В.К. Шилейко и А.М. Эфроса / Репринт с изд. 1935 г. – М.: Ладомир, 1995. – Т. 2. – С. 140.)

Копии вариантов других трактатов Леонардо о природе тени хранятся, вероятно, в составе Кодекса Гюйгенса. См. Erwin Panofsky, ed. The Codex Huygens, London, 1940.

В ранних руководствах по живописи часто встречаются наставления относительно изображения теней. Считалось, что тень, в особенности падающая от одной фигуры на другую, может нарушить цельность композиции. Зачастую авторы особо подчеркивали необходимость гармонии и единства в живописи. См., например: Vasari, Le Vite, ed. G.Milanesi, Milan 1878–1885, v. 1, 180. (На русском языке см.: Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. В 5 т. Т.1. – М.: Терра, 1993.)

Про цвет тени см. письмо физиолога Лихтенберга Гёте от 1793 года, я цитирую его в своей книге The Image and the Eye, Oxford, 1982, 30.

Pliny, Historia Naturalis, Book XXXV, 151. http://annales.info/ant_lit/plinius/35.htm.

См.: André Chastel, ‘Musica depicta’, FMR, 1984.

См. главу 1 моей книги: Gombrich E. H. Art and Illusion. A Study in the Psychology of Pictorial Representation. London, 1960.

О картине «Деревенская любезность», меньшей по размеру копии полотна, см. в каталоге масляной живописи Музея Виктории и Альберта: Ronald Parkinson, Catalogue of British Oil Paintings 1820–1860, London, 1990, 36.

О тенях в фотографии см.: M. Lukiesh, ‘The Cast Shadow’, in Light and Shadow and Their Applications, New York, 1916. Про искусственные тени в компьютерной графике см.: William J. Mitchell, The Reconfigured Eye, Cambridge, MA, 1992. См. также: L’Ombra, ed. Silvana Sinisi, exhibition catalogue, Casa del Mantegna, Mantua, 1979.

Цит. по: H.B. Chipp, Theories of Modern Art, Berkeley, Ca, 1968.

О моде на театр теней во Франции XIX века см.: Michel Melot, L’Oeuil qui rit, Fribourg, 1975, 102–104.