Джунгли – хорошая школа и для зверей и для мальчиков. Отец был в этом твердо уверен. «Чтение и письмо, – говорил он, – последняя ступенька лестницы. Прежде человек должен набраться опыта и окрепнуть в борьбе».

Я учился жизни у джунглей – у природы и у зверей.

– Охотник в джунглях должен помнить три закона, – говорил мне отец. – Первый закон – не бей зверя, не предупредив его; второй закон – не убивай для еды, и третий – не знай страха.

Первый закон был мне понятен. Я не забыл еще, как сагиб выстрелил в заднюю лапу тигра и мы чуть не погибли. Отец рассказывал мне, что такой же случай был и с ним. Он взялся помогать на охоте двум английским офицерам. Они устроили в лесу помост и поблизости от него привязали для приманки козла. Настала ночь, и на поляну вышла пантера. Должно быть, она заподозрила ловушку. При свете луны было ясно видно: не тронув козла, она повернула назад. Тогда один из охотников, боясь упустить добычу, выстрелил. Но в спешке он промахнулся; зверь, взвился в воздух и ринулся на помост. Белые клыки, открытая пасть – не было времени для прицела. Отец спрыгнул на землю и испустил пронзительный крик – крик самки пантеры в опасности. Зверь обернулся, замер, и в этот миг отец уложил его выстрелом в сердце.

Если ты окликнул зверя, ты показал ему свое превосходство, и победа уже за тобой.

И другие правила объяснял мне отец. Мясо можно есть в странах с умеренным климатом; в жарких странах есть его вредно, а охотнику и подавно: запах хищника следует за ним повсюду, и животные джунглей бегут при его приближении. Так же точно чувствуют звери и запах страха. Как все животные, в минуту ужаса человек источает острый и резкий запах, и жители джунглей сразу узнают по нему о присутствии человека.

Отец был прекрасным стрелком из лука и из ружья; мне с ним не приходилось тягаться. Я боюсь, что мне не поверят. Бывало, где-нибудь у реки он указывал мне на сокола на вершине дерева и говорил:

– Сын мой, глаза твои зорки. Брось в эту птицу камень и сгони ее с места.

Я исполнял приказание, а он, приковавшись взглядом к реке, целился в птицу по ее отражению в воде и семь раз из десяти попадал в свою цель на лету. Если ему случалось дать промах, он молча закидывал ружье за плечо и продолжал свой путь; но, когда убитая птица падала вниз, он всегда замечал:

– Так, сын мой, мы полагаемся больше на точность расчета, чем на зрение.

Слух у него был очень остер. Ночью он стрелял по звуку, и если преграда была между ним и добычей, он это чувствовал; он прислушивался к движениям животного, пока звуки движений не становились совершенно чисты от всякой помехи. С ним ночью по джунглям ходить было так же легко, как и днем.

Первое, чему отец научил меня, – это понимать, куда направляется зверь и зачем. По следам и по запахам, по колыханию кустов я должен был узнать, с кем ждет меня встреча.

Вот глухая лесная тропа и медвежьи следы. Как знать, наткнусь ли я здесь на косолапого зверя? Тут было много способов, и один – самый верный. Медведи – большие охотники до муравьев. Медведь лежит возле муравейника и слизывает выползающих муравьев, пока муравейник не опустеет. Ты идешь и смотришь на муравьиные кучи. Если медведь прошел здесь, эти кучи пусты; если же кучи кишат муравьями, ты можешь быть спокоен: медведь далеко.

В дождливые дни трудно узнать, где медведь. Следов его не различить. В промежутки между порывами ливня можно заметить отпечатки лап, но тут никак не узнаешь, какой это зверь проходил. Счастье только, что в пору дождей животные менее охотно нападают друг на друга: звери боятся дождя и грома.

Однажды мы с отцом были в глубокой чаще, когда разразилась гроза. Было два часа пополудни. Вдруг тучи застлали небо, грянул гром, и в джунглях стало темно, как в полночь. После каждого проблеска молнии в сгустившейся тьме я видел вокруг себя глаза зверей. Напуганные грозой, они не думали на нас нападать. Дождь лил, темнота облипала, точно огромная черная пантера, промокшая до костей, терлась о нас своей мокрой шерстью. А когда потянул ветер, эта черная шкура встряхнулась и каждый волос ее выпрямился, сырой и черный.

Но гроза миновала, и полчаса спустя чаща уже сверкала в лучах заходящего солнца. Тут мы услышали над головой жужжание пчел.

– Над нами медведь! – воскликнул отец. – Он ищет меда, но сейчас еще рано, соты будут полны только через две недели. Видно, он очень голоден, иначе он подождал бы. Давай лучше уберемся подальше.

Мы отошли немного и тут услышали снова жужжание, на этот раз сильное: черная туча пчел летала вокруг потревоженного улья.

Мы влезли на дерево и прислушались. До нас донеслось ворчание медведя. Через несколько минут медведь, рыча, упал на землю и бросился в чащу, спасаясь от бесчисленных жал. С тех пор не раз в дождливую погоду я обнаруживал присутствие медведя по пчелиным ульям в дуплах деревьев.

Отец умел подражать крикам разных зверей и птиц, и меня он научил кричать разными голосами. Мы частенько перекликались с ним павлиньим криком. Этот звук был удобнее других, потому что он громок и ясен, а еще потому, что павлинов в наших краях было немного, и мы не рисковали обознаться, хотя иногда и случалось нам попадать впросак. Как-то раз я с верхушки дерева кликнул отца, и вместо ответа на зов огромный павлин вынырнул из ветвей, ища подругу. Я снова крикнул по-павлиньи. Его хвост развернулся веером; павлин приготовился дать отпор сопернику, – очевидно, на этот раз я крикнул не голосом самки, а голосом самца.

Мы с отцом уговорились не убивать павлинов. Нам было от них немало пользы. Павлины едят, между прочим, и змей, а нам частенько приходилось проводить время на ветках деревьев.

В тот раз, когда я ненароком приманил самца-павлина, я стал спускаться вниз, чтобы пойти искать отца, как вдруг услышал над собой хлопанье крыльев и громкое змеиное шипение. Я взглянул вверх и в гаснущем предвечернем свете увидел лапы павлина, впившиеся в тело змеи. Голова змеи была поднята, павлин же откинул голову назад, насколько позволяла ему его длинная шея. Раздраженный павлин и сам был похож на изумрудную змею; его клюв двигался взад и вперед так же часто, как язык змеи. Змея старалась уберечь темя от павлиньего клюва и при каждом молниеносном ударе павлина отдергивала голову назад, но с каждым разом слабее и слабее. Павлин, в свою очередь, увертывался от врага; то и дело слышен был шум его крыльев, точно рвался скрипучий шелк.

Поединок длился долго, но видно было, что змея сдает. Когти павлина все глубже вонзались в спину врага. Вот змея перестала уже порываться укусить павлина и только отдергивала голову перед страшным клювом. Последний раз она метнулась, чтобы поразить птицу в нижнюю часть ноги, но клюв на лету настиг уязвимое место; тело змеи ослабело и свисло с ветви, раскачиваясь, как веревка. Павлин занялся едой, и в это время я услышал знакомый павлиний крик. Он ввел в заблуждение павлина, но не меня: я сразу различил в нем голос отца.

Но я не кончил еще рассказывать о том, как мы выслеживали медведей. Их можно отыскивать не только по муравьиным кучам и пчелиным ульям. Поздней весной деревья мохулы роняют свои медовые цветы; сок в цветах, упавших на землю, скоро начинает бродить. Медведь бредет вечерней порой, лакомится цветами, весь день пролежавшими на траве, пьянеет и под деревьями валится спать. К утру, протрезвившись, он уходит домой. И вот, когда ты проходишь ранним утром по джунглям, ты ищешь деревья мохулы и под ними отпечатки медвежьего тела в траве. Когда медведь не пьян, он спит легким сном и не оставляет в траве заметных следов; но, наевшись цветов мохулы, он спит неподвижно, как мертвый, и его тело оставляет на земле отчетливый след. Весной по утрам, выходя на охоту, мы искали этих следов и по ним находили медведя; а если нам нужно было избежать встречи с мохнатым зверем, мы держались подальше от мест, где растет мохула.

Медведи были главной целью наших охот. В Тамра-Пурни, в торговой конторе, охотней всего покупали медвежьи шкуры. Отцу эта охота была легка: для его крепких нервов встречи с медведем были детской забавой. Медведь легко подставляет себя под выстрел: он встает на задние лапы, чтобы встретить врага, другие же звери, как тигр, прыгают на охотника, прежде чем тот успеет взять прицел.

Однажды мы бродили по лесу и случайно напали на медвежью берлогу. Тотчас же мы услышали ворчание и храп. Мы попятились и в полумраке зарослей разглядели, что на нас прет черная туша.

– Стой за моей спиной, – сказал мне отец.

Но я изогнулся, чтобы видеть, что происходит. Издалека стрелять в черную громадину было нельзя: медведь не тигр, пуля может скользнуть по его густой и мохнатой шерсти. Я видел, что великан все ближе и ближе; ужас сковал мое тело. Но у отца не дрогнул и мускул. Медведь был так близко, что я увидел, как дыбом на нем стоит шерсть. Глаза – как горящие угли, из пасти – белая пена. Клыки блеснули, как ножи, но отец не шевельнул даже пальцем. Я рад был бы броситься бежать, но ноги мои налились свинцом; я врос в землю от страха. Медведь встал на задние лапы; казалось, он бежит так быстрей, чем на всех четырех. Передние лапы потянулись к отцу. Я чувствовал уже, как когти зверя рвут воздух; мне чудилось, что горячее дыхание вылетает из пасти и обжигает мне лицо. Тут отец вскинул ружье, дуло уперлось в пасть, и раздался выстрел. Кровь хлынула широкой струей вместе с предсмертным хрипом и ревом. Я стоял, зажмурив глаза. Отец встряхнул меня.

– Не нужно бояться, сынок. Страх убивает человека, когда зверь еще далеко. Гляди, какой крупный, – такого не каждый день встретишь. Жаль, что нельзя сохранить его голову: ему разнесло весь череп. Ну, шкуру снимем мы утром, теперь уже поздно.

Мертвый медведь охранил наш сон в эту ночь. Мы спали на дереве, он караулил внизу. Звери обходят места, на которых зверь убит человеком.

Утром мы сняли с медведя шкуру. Никто, даже голодный шакал, не тронул огромной туши. Шкура была цела.