Впервые переведенная на русский язык авантюрно-фантастическая повесть «Приключения профессора Вильяма Вокса на острове Ципанго», забавная пародия на колониальные романы, написана в 1929 году, в эпоху увлечения «красным Пинкертоном» — созданием для советского читателя собственной приключенческой литературы.
1.0 — ОЦР, вёрстка, первичная вычитка — ANSI;
1.1 — исправление структуры, выделение произведения, замена ID'а и обложки, скрипты — Isais.
Рисунки А. БОНДАРОВИЧА
Блуждая по улицам индусского поселка на Цейлоне, в пышной чаще кокосовых пальм, среди таинственных буддийских часовен, я совершенно случайно, сам того не замечая, отошел от поселка и углубился в джунгли.
Вокруг сплошной непроницаемой стеной стоял первобытный пальмовый лес, весь заплетенный спутанной сетью лиан. Буйно и дико разрослись причудливые кусты и мясистые колючие кактусы. Голова кружилась от опьяняющих ароматов неведомых цветов, громадных и ярких.
Где-то в вышине гортанно перекрикивались радужнопестрые попугаи.
По ветвям деревьев ловко прыгали пугливые толпы веселых обезьян.
Неожиданно до меня донеслось глухое рычание.
В джунглях такое рычание не предвещает ничего хорошего. Я спрятался за пальмовый ствол и огляделся.
У входа в хижину застыли друг перед другом двое индусов. Мышцы их напряглись, как стальные пружины. Оба угрожающе рычали и, сжав кулаки, яростно поводили огромными глазищами.
— Вот она, сказочная Индия! — подумал я, переполнившись романтическим волнением. — Вот она — страна браминов, факиров, заклинателей змей.
В тот же миг позади недвижных соперников выросла пугливая женская фигурка с огромной дубиной в маленьких черных руках.
Я затрепетал с головы до ног от романтического восторга.
— Вот-вот! — отозвалось в сознании. — Вот она — огненная дикарская любовь, необоримая кровавая ревность, первобытная страсть — могучая и жгучая как со…
Женщина молча взмахнула палицей и один из дикарей, глотая воздух, громко плюхнулся навзничь.
— Конец, — задрожал я. — Мужчина убит. Любовь победила. Теперь любовники сольются в объятиях и… Вот как целуют в Бенаресе…
Никаких объятий я, однако, не заметил.
Весело заверещав, любовники склонились над убитым и начали шарить в складках его лохмотьев. В руках женщины блеснула какая-то маленькая серебряная вещица, которую она нашла в кармане покойника. Сингалезка стройно выпрямилась и зашлась счастливым хохотом.
— Амулет будущего счастья пылких сердец! — таинственно промелькнуло у меня в голове.
Но мужчина не проявил особой радости. Напротив, он недовольно рявкнул, развернулся, съездил женщину кулаком по лицу, а когда она, заверещав, упала пластом, деловито разжал ее ладонь и извлек серебряную вещицу.
Это была английская монета, полшиллинга…
Сделавшись полноправным владельцем монеты, мужчина радостно засмеялся, с жадностью прижал сокровище к груди и, вполне довольный собой, исчез, подпрыгивая, в тропической чаще…
На душе у меня было такое чувство, будто туда выплеснули помойное ведро.
…………………
Я видел любовь.
Это была экзотическая, на европейский взгляд, сильная как смерть любовь дикарей, — такая любовь, ради которой жертвуют жизнью, умирают и убивают.
И оценена эта любовь была ровно в полшиллинга — 23 копейки на наши деньги.
Сейчас, слоняясь в тропическом европейском костюме среди черных полуголых дикарей, я внимательней присматриваюсь к их жизни.
Я вижу ничуть не загадочных индусов, снующих с почтой на английских велосипедах. Я встречаю экс-брамина за рулем трескучего автомобиля. Я часто наталкиваюсь на покорных и льстивых черных полицейских с кокардами, в европейской форме, с рабскими боязливыми глазами.
Я вижу, что большинство маленьких черных индусят, которые бегают в английскую школу и изучают там закон божий и географию — большинство этих дегенератиков уже носят очки.
Покупая у какого-нибудь черного проходимца пару ракушек или сигареты, я чувствую, что он всю свою порабощенную душу заплюет, отца родного продаст, лишь бы обмануть меня на два пенса.
Бродя у магазинов, я привычно отмахиваюсь от алчного роя туземцев, норовящих затащить меня в первую попавшуюся лавку, ткнуть грязным пальцем в какой-то разноцветный хлам и протянуть руку:
— Бакшиш!
Попробуй ему отказать…
Мошенник поднимет такой шум, точно я резанул его ножом по горлу…
Столетний монументальный жрец, воздев руки, специально для меня молится своему Будде, чтобы сейчас же повернуть протянутую ко мне руку ладонью вверх:
— Бакшиш!
И когда я думаю об этих голодных, изувеченных империалистической цивилизацией людях — во мне поднимается бешеная ненависть к банкам, церквям, тюрьмам, конторам, — ко всей этой жадной, губительной, беспощадной культуре чванливых белых джентльменов в белых тропических шлемах.
Почему?
А вот почему.
Ясным розовым утром по песчаному берегу моря слонялся голый и длинный чернокожий парень.
Мурлыча под нос веселую песенку, он беззаботно похлопывал себя по бедрам. Время от времени он останавливался и по-приятельски подмигивал восходящему солнцу.
Именно в этот миг он споткнулся обо что-то черное, мягкое, мокрое, неуклюжее — и осторожно отпрыгнул в сторону.
— Черт его знает, — неуверенно забормотал Киу-Сиу. — Медуза не медуза, змея не змея… Надо, на всякий случай, рассказать своим…
И бросился бежать.
Вожак племени очень заинтересовался рассказом Киу-Сиу. Испустив воинственный крик, он схватил каменный топор, бурно замахал руками и вместе с Киу-Сиу стремительно направился к берегу.
Толпа дикарей, завидев пятки вождя, радостно заревела и пустилась следом, подпрыгивая, визжа и заранее предвкушая новое неслыханное развлечение.
Дикари осмотрительно потрогали таинственного зверя палками. Видя, что он не шевелится, чернокожие подошли ближе. После тщательного осмотра стало понятно, что загадочное существо представляет собой нечто среднее между гориллой и человеком.
Но разве люди такими бывают?!
Во-первых, кожа у существа была не черная, как у всякого порядочного человека. Кожа была белая, как меловая скала. К тому же это существо неизвестно почему было закутано в какую-то черную ткань с белым пятном на груди. На шее зачем-то болталась синяя в крапинку тряпка. Существо лежало неподвижно и не дышало.
— Эй, вы, бездельники! — озабоченно воскликнул вожак. — Разве вы не видите, что это просто белая лысая горилла новой породы? Она захлебнулась, и буря прибила ее к берегу. Ну-ка, откачаем ее!
Дикари взревели от восторга и кинулись откачивать полумертвую белую обезьяну.
Очнувшись, странное существо вылупило глаза и обвело близоруким взглядом своих изумленных спасителей.
— Эй, вы, дикари! — вдруг воскликнуло оно. — Почему вы меня не убиваете?
— А зачем? — добродушно улыбнулся вожак. — Ты нам ничего плохого не сделал. А еды у нас и так хватит. Видишь, кокосы, ананасы, бананы…
— Нет, не для еды, а так. Ведь дикарям приятно убивать людей?
— Тоже мне, нашел удовольствие. Один из наших месяцев шестьсот назад, говорят, убил человека. А потом взял и повесился… Ты не кусаешься?
— Я не дикарь.
— Значит, не человек? А кто ты — обезьяна?
— Сами вы обезьяны. Я — краса и гордость цивилизованного мира, изобретатель смертельных удушливых газов профессор Вильям Вокс.
— Кого ж ты убивал своими газами? Хищных зверей?
— При чем здесь звери?
— Ага, значит — ядовитых гадов?
— Не гадов, а людей. Во время войны десяток баллонов моего газа могут уничтожить целую страну. Все живое задыхается и страна превращается в пустыню.
— Значит, у вас нет честного боя, лицом к лицу?
— Дикари, — скривился Вокс. — Иди объясни им, что драка на палках — пережиток варварства.
Дикари глубоко задумались.
— Послушай, чужеземец, — тихо произнес Киу-Сиу. — А тебя не повесили за твои газы?
— Вы настоящие варвары, — заверещал ученый. — Мною гордится весь цивилизованный мир. Кроме того — у нас не вешают. Это слишком примитивный, некультурный способ и многим действует на нервы. У нас сажают на электрический стул. Действует легко и нежно.
— Так-так, — хитро покивал головой вождь и лукаво подмигнул своим. — А почему ты обмотан черными тряпками?
— Какими тряпками? Дураки, это же сюртук.
Только теперь профессор с ужасом обратил внимание на тот позорный факт, что его окружает горящая любопытством толпа совсем голых людей.
— О, небеса, — всплеснув руками профессор. — Однако вы совсем голые, господа. Как же вам не стыдно, джентльмены?
Дикари не поняли всего ужаса своего положения.
— А что такое «стыдно»? — робко спросил кто-то.
— Стыд — это такое чувство, когда… гм!.. когда стыдно. Вот, например, вы голые — и вы должны стыдиться.
— И что же нам делать?
— Вы должны обмотаться какой-нибудь тканью. Нужно закрывать свое тело.
— Зачем же его закрывать? От солнца? Мы не боимся солнца.
— Не от солнца, а от стыда.
— Значит, мы должны стесняться своего тела?
Оглушительный хохот заглушил ответ ученого.
— У него просто винтика не хватает, — вздохнул Киу-Сиу. — Напрасно мы его спасли.
Профессор услышал последние слова, содрогнулся, гордо выпрямился и забормотал:
— Ага! Я и забыл… Эй, вы там! Держите.
В руке у него блеснула серебряная монета.
— Что это? — спросил Киу-Сиу. — Подарок в знак мира?
— Это за беспокойство. За то, что спасли.
— Подарок за спасение человека? — обиженно воскликнул Киу-Сиу.
Он хотел сказать еще что-то, махнул рукой, отвернулся и, плюнув в сердцах, затерялся среди толпы.
— Слушай, чужеземец, — кротко сказал вождь. — Ты просто устал и изголодался. Поэтому и говоришь глупости… Эй, Кара-Пуко! Отведи-ка, парень, чужака в свободную хижину, дай ему поесть и пускай он отдохнет. А после мы с ним поговорим… — с этими словами вождь лукаво подмигнул своим.
Туземцы долго сдерживали себя, надувались, закрывали рты ладонями, шипели и фыркали. Наконец, не выдержали. Раздался взрыв. Многоголосый хохот эхом полетел к морю.
Так на берегу неведомого тропического острова краса и гордость гуманного цивилизованного человечества — профессор Вильям Вокс — впервые встретился с грубыми, жестокими, темными дикарями…
Проснувшись на следующее утро, профессор увидел, что толпа дикарей, затаив дыхание, окружила его со всех сторон. Дикари впивались любопытными взглядами в фигуру профессора, а некоторые от любопытства даже тихо повизгивали.
— Добрый день, чужеземец, — усмехнулся вождь. — Как дела? Отдохнул?
— Отдохнул. Какого черта здесь надо этим черномазым?
— Тобой интересуются. Говорят, давно уже никто так не смешил, как ты.
— Кретины. Слушайте, вождь. Как у вас тут обстоит дело с завтраками?
— Сколько хочешь. Вон на пальмах растут завтраки. А мясо по лесам бегает. Завтраков у нас сколько хочешь.
— Прикажите подать. Три порции.
— То есть то как это «подать?» — удивился вождь. — Иди и бери, сколько тебе надо.
— Что значит — бери? Не буду же я сам, как обезьяна, карабкаться на пальмы за кокосами или шнырять по джунглям в поисках мяса?
— По-другому не получится, — был ответ. — У нас плоды в рот не залетают, их надо запихивать туда силой. А птицы хоть и летают, да не в рот.
— Мне должны подавать все готовым.
— Кто?
— Вы.
— А ты что будешь делать?
— Я буду делать изобретения. Буду сидеть и думать.
— Ты — сидеть и думать, а другие — на тебя работать?.. Ничего не выйдет, — уверенно сказал вождь. — Никто не согласится.
— Простите, — проскрипел ученый. — Как это так «не согласится»? Рабы и слуги не спорят, когда им приказывают.
— Кто-о?
— Рабы и слуги.
— Это еще что за штука?
— Это те, что выполняют за других всю черную работу.
— А другие что делают?
— Не ваше дело. Делают, что хотят, думают, отдыхают, развлекаются.
— Такого у нас нет. У нас не думают. Отдыхают — это правда. Всю жизнь.
— Подождите, как же я буду без слуги?
— Так и будешь.
— Я согласен ему платить. Вот.
Профессор выхватил из кармана горсть мелких серебряных монет:
— Видите? За эти деньги я получу целые горы ананасов, кокосов, бананов.
— Вкусное? — деловито спросил кто-то из толпы.
— Что вкусное? — не понял профессор. — Бананы?
— Да нет. Игрушки эти, деньги — вкусные?
— Дураки, их не едят.
— А что же с ними делают?
— Ими платят, отдают их в рост…
— А-а, понимаем… В рост? Значит, растение?
— Какое растение? — раздраженно зашипел Вокс. — Это металл. Ну, что-то похожее на камень.
Безудержный смех, от которого зашевелились листья на пальмах, последовал за его словами. Наиболее смешливые дикари уже катались по земле, ухватившись за животы, и рыдали от хохота.
— Слушай, — закричал вождь, захлебываясь от смеха. — Послушай… Значит, ты хочешь, чтобы тебе отдавали прекрасные вкусные бананы за эти ни к чему не пригодные белые игрушки, которые нельзя даже раскусить? Ну, сам-то подумай: одно дело — спелые ароматные бананы, а это… тьфу! да и все…
— Ха-ха-ха!
— Хи-хи-хи!..
— Хо-хо-хо!..
В тот же день Вильям Вокс собственной персоной, кряхтя, лазил на пальму за кокосами и бегал к реке напиться.
Хохотали только женщины и дети, потому что большинство мужчин ушли в лес — искать какой-то целебный корень от болей в животе.
Боли в животе были следствием непрерывного хохота в течение последних двух дней.
Вильям Вокс решил совсем не разговаривать с дикарями до тех пор, пока не будет закончен усовершенствованный стреломет, с помощью которого профессор надеялся найти общий язык с чернокожими.
— Они у меня запляшут! — скрежетал зубами Вокс. — Я им тогда объясню, что такое слуги.
Обвив бедра широкими листьями (сюртук, к сожалению, окончательно пришел в упадок), профессор пришел к вожаку и мрачно спросил:
— Слушайте, вы там, чернокожий. Где у вас тут получают разрешение на строительство дома?
Чернокожий, не поняв, вытаращил глаза и пожал плечами.
— Я хочу построить себе лабораторию, — пояснил профессор.
— Ну и строй себе на здоровье, — согласился вождь.
— Но я хочу получить разрешение.
— А зачем оно тебе? — усмехнулся дикарь. — Хочешь — строй, не хочешь — не строй.
— А если меня потом арестует ваша полиция?
— Это еще что за штука?
— Это специальные люди, которые приглядывают за порядком, арестовывают за вольнодумство.
— Такого у нас нет, — виновато сказал вождь. — Порядка у нас сколько хочешь, а вот полиции нету.
— А кто же у вас следит за паспортами?
Дикарь весь съежился и согнулся, как побитый пес.
— Куда уж нам, — грустно вздохнул он. — У нас даже паспортов нет. Дикари мы — и больше ничего…
— А куда вы сажаете преступников?
— Никуда… — слезливо заморгал вожак. — Мы такие некультурные, что даже преступников не имеем.
— А тюрьма?
— И тюрьмы тоже нет.
Профессор с отвращением отвернулся.
— Вот дикари! — подумал он и вслух спросил:
— В бога веруете?
— О, богов у нас сколько угодно, — обрадовался вождь, довольный тем, что хоть в этом дикари не отстали от культурных людей. — Богов у нас хватает. Хочешь, могу подарить тебе парочку.
Главарь схватил пару обрубков человекоподобного вида и ткнул их в руки профессору.
Ученый с отвращением отдернул руки и скривился.
— Нет, я не об этих богах. Есть бог на небе, в трех лицах, грозный, карающий. Он заботится об угнетенных и бедных. Но непокорных он наказывает, дерзких убивает молниями, гордых он…
— А у нас наоборот, — удивился дикарь. — Когда боги посылают беды, мы сами лупим их палками, как сидоровых коз. Тогда они становятся как шелковые. Твоих слов я не понимаю. Я знаю, что твой бог — глупый, неуклюжий и нам не подходит. Мы его даже увидеть не можем. Его нельзя даже хорошенько отодрать с досады. Какой же это бог, когда он благословляет убийства, казни, жестокость?
Профессор вдруг вспыхнул от негодования и быстро захромал по хижине.
— Ты — последний дурак, чернокожий! — крикнул он. — Ты презираешь культуру из-за того, что знаком лишь с азами нашей цивилизации. Я тебе уже рассказывал, как живут люди в наших странах. По улицам то и дело пролетают электрические трамваи и бензиновые экипажи. Наши страны из конца в конец пересечены рельсами железных дорог и опутаны сетью электрических проводов. Огромные пароходы, дирижабли, аэропланы, подводные лодки, радио, кино, ядовитые газы, газеты — вот вещи, без которых культурное человечество не представляет своего существования…
— Погоди, чужеземец, — остановил его дикарь. — Я это отлично понимаю. Мои земляки тоже прекрасно путешествуют, хотя и не в роскошных купе и кабинах, а по преимуществу пешком. Но они не замечают никаких неудобств, потому что не знают ваших машин. А эти выдумки, о которых ты рассказываешь, только лишают человека интереса к жизни, опасности и приключений.
Профессор сердито засопел и обиженно буркнул:
— Ну, опасности, положим, есть и у нас… У нас в вагоне могут, например, стянуть чемодан…
А дикарь говорил уже громко и уверенно:
— Я знаю, кому служат ваши машины и бензиновые экипажи. Они служат тому, кто успел награбить побольше блестящих монет.
— Врешь, дикарь.
— Я говорю правду. Я вижу влияние твоей культуры на тебе самом. В тебе нет радости жизни, нет веселья. Ты — злобный и жестокий. На твоем лице я читаю следы скорбных мыслей, усталости от беспощадной борьбы, скуки и пороков. Тебе уже не хочется улыбаться синему небу, радоваться вместе с молодым деревом, смеяться вместе с солнцем…
Голос дикаря задрожал от сочувствия.
— Я знаю, что ты — очень, очень несчастный человек, чужеземец. Если бы ты родился в нашей стране, ты был бы в десять раз счастливее…
Вильям Вокс нахмурился, как туча, так что в хижине даже потемнело.
Ему очень хотелось поговорить с дикарем откровенно.
Он впервые почувствовал, что мировой порядок, который он считал идеальным, — на самом деле отвратителен и гадок. Маленькая кучка людей захватила в свои руки все сокровища страны и строит свое благополучие на крови и поте сотен миллионов. И потому жизненный путь современного культурного человека — одна нечеловеческая кровавая борьба за существование, ложь, предательство, жестокость. Нестерпимые страдания преследуют человека от колыбели до могилы, и половина культурного человечества уже потеряла способность смеяться. Современные условия жизни сгноили душу, эксплуатация сильных опустошила нервы и тело, и человечество с пугающей скоростью мчится к вырождению и дегенерации. Еще на заре жизни люди начали жгучие поиски счастья, но с каждым днем призрак счастья становится все более туманным и неуловимым.
— «Человек рождается, страдает и умирает» — эта страшная формула стала уже обычной в его высокоцивилизованной стране. В борьбе за кусок хлеба человек порвал с природой, с лесами и степями и бежал, замуровавшись в душной квартире. Человек засел в канцелярии, пошел на закопченный завод — и природа жестоко мстит: средняя продолжительность человеческой жизни с двухсот лет упала до сорока… все государства штыками поддерживают сложившийся порядок и упорно несутся вперед, стараясь опередить друг друга в культурности. Любые новейшие изобретения они неизменно торопятся приспособить для убийства людей на войне, так как иначе их сейчас же поработят более сильные и культурные «цари жизни» враждебных стран…
— Слушай, чужеземец, — сказал наконец дикарь, — во имя спасения нашего народа я умоляю тебя: брось свою вредную работу.
В душе Вильяма Вокса проснулся и заголосил от обиды культурный человек.
— То есть как это — брось?
— А так: все, что имеем, мы снова сделаем общим добром, забудем твои грехи и вновь вернемся к солнцу и радости жизни.
Вильям Вокс побелел и, заскрежетав зубами от ярости, подскочил к дикарю и схватил его за плечи.
— Ты понимаешь, что говоришь, чернокожая собака? — загремел профессор.
…Профессор ушел — разъяренный, хмурый, чуть ли не почерневший.
У журчащего ручейка Вильям Вокс увидел трех дикарей. Они лежали на животах и жадно пили свежую воду.
— Не пейте сырую воду, — зашипел профессор. — Это может привести к желудочно-кишечным заболеваниям.
Один из дикарей обернулся и весело показал профессору язык.
— А-а! — заверещал профессор. — Он еще и издевается! Немедленно отдайте вашу палицу. Не хотите? А разрешение на оружие имеете? Да я вас в 24 часа…
Затем вспомнил, что находится в стране дикарей, плюнул и поплелся в лес — искать материал для строительства лаборатории.
День ото дня в душе профессора росло и ширилось чувство глубокого сострадания к несчастным, лишенным благ цивилизации дикарям, не знавшим даже — тяжко и вымолвить! — ни календаря, ни часов.
— Как же вы узнаете, который теперь час? — допытывался профессор.
— А это нам к чему?
— Как так — к чему? Ну… чтобы не опоздать на работу.
— У нас работой не занимаются. Не по климату. Наелся бананов — вот и вся работа.
Профессор хлопал себя по бедрам и напряженно думал.
И пришел к выводу:
— Дикарей необходимо цивилизовать.
Через два дня состоялось шумное собрание всего племени, и профессор произнес там пылкую речь.
На небольшом помосте, покрытом широкими листьями, сидели на корточках вождь, профессор и самые мудрые члены племени. Вокруг шумели тучи дикарей.
— Высокочтимые господа! — начал профессор.
Дикари запыхтели.
— Уважаемые дикари! Знаете ли вы, что такое жидкость от мозолей?
— Мы даже не знаем, что такое мозоли, — виновато вздохнули дикари.
— Несчастные… А о денежной системе вы слышали?
— Куда уж нам…
— Вот видите. А эти две вещи — деньги и жидкость от мозолей — и есть квинтэссенция цивилизации, которая должна облегчить ваше безрадостное дикарское прозябание. Я хочу осветить вашу жизнь светом цивилизации. Сначала мы построим примитивные мастерские, введем денежную систему, изготовим огнестрельное оружие и будем уничтожать ваших врагов издалека. Мы сварим опьяняющее питье, выработаем законы, стоящие на страже общественного благосостояния, организуем полицию, и она станет ловить и сажать в новенькие тюрьмы преступников. По блестящим рельсам забегают огнедышащие поезда, по улицам ваших деревень помчатся электрические трамваи и бензиновые экипажи. Всемогущая медицина продлит ваши дни, а виски и хороший шантан развеселят ваши души. Правда, для осуществления второй части моей программы нам понадобится помощь моей страны, и я надеюсь в ближайшее время построить большую парусную лодку, поехать на родину и привезти нужных людей и машины… Итак — хотите цивилизоваться?
Дикари начали совещаться.
— Может, лучше его съесть? — предложил какой-то дед, показывая заскорузлым пальцем на профессора.
Любознательная молодежь запротестовала.
В конце концов, большинство дикарей, очарованные блестящей речью профессора, заявили:
— Желаем приобщиться к благам мировой культуры.
Профессор низко поклонился и пообещал на следующий день, с помощью всего племени, приступить к работе.
Уже почти полгода под руководством профессора работали сотни туземцев, создавая блага культуры.
Уже по вечерам в наскоро выстроенных питейных заведениях молодежь орала пьяные песни, угощаясь свежей огненной водой, и платила новенькой, полновесной, только что отчеканенной монетой.
У профессора появилось уже полтора десятка верных слуг. Способные дикари сразу поняли, что за маленькие монеты, которые дает им профессор, в харчевне можно получить и мясо, и огненную воду. И чем больше монет давал им профессор, тем преданнее были чернокожие.
Однажды ночью в профессорскую лабораторию влетел бледный вождь.
— Слушай, Свет Знания! — заревел дикарь. — Вставай. Случилось такое, чего никогда не было в нашей стране. Один из наших, развеселившись от огненной воды, украл у своего друга кошелек с монетами, а тот вспорол ему брюхо одним из кинжалов, что ты даешь нам в обмен на меха.
Профессор сел на кровати и, свесив голые волосатые ноги, начал думать.
— Вполне понятное дело, — проскрипел он наконец. — В стране начинает зарождаться преступный элемент. Надо организовать полицию.
Через два месяца создали полицию. Каждого полицейского украсили кокардой и вооружили длинным ножом.
— А теперь, — сказал Вокс, — нужно составить законы, иначе полиции нечего будет делать. Из факта наличия полиции вытекает потребность разработки законов.
И сел писать законы.
Наиболее способные туземцы целыми днями вбивали в голову темной толпе значения отдельных статей.
Часто случались досадные недоразумения.
— Почему закон велит мне обматываться пальмовыми листьями?
— Чтобы не нарушать общественной благопристойности.
— Я ее и не нарушаю. Я просто хочу ходить голым.
— А в полицию ты хочешь?
— В полицию не хочу, — открыто признавался дикарь.
— Тогда обматывайся листьями.
Закон строго охранял права тех, кто успел уяснить для себя силу блестящих монет и покупал труд соплеменников.
Без денег уже ничего нельзя было достать: профессор разделил природные богатства страны на равные части и раздал их своим сторонникам. Кокосы и бананы надо было покупать, иначе приходилось иметь дело с полицией.
Закон, кроме того, строго запрещал присвоение чужой собственности, воровство, любовь к чужой жене или мужу, а также драки, убийство и развод с законной женой.
— У нас и без законов этого не было, — мрачно жаловался вождь.
— Ничего, — самоуверенно успокаивал его Вокс. — Теперь тоже не будет. Пусть только достроят тюрьму.
Когда тюрьму построили, Вильям Вокс издал дополнительный закон, запрещающий даже в мыслях критиковать действующие порядки. Туземцы смотрели на решетки новенькой тюрьмы и хмуро помалкивали.
Бывшие жрецы, соблазненные блестящими монетами, немедленно перешли в христианство, повесили на себя наскоро вырезанные деревянные крестики, молились единому богу и раз от разу обещали непокорным дикарям в награду за покорность рай в будущей жизни.
— Не хочу я будущей жизни, — ворчал какой-нибудь дикарь. — Хочу, чтобы все было, как прежде.
— А в тюрьму хочешь?
— В тюрьму не хочу.
— Смотри мне. Там места хватит.
Мест в тюрьме действительно хватало: время от времени палач выводил наиболее упрямых злодеев на площадь и, приказав им помолиться за спасение души, живо отсекал им головы.
Вильям Вокс из окна своей лаборатории смотрел на эту процедуру, и жгучая боль терзала его сердце.
— Боже мой, — шептал он. — Когда же наконец вместо этого дикарского способа у нас появится электрический стул?
Вождь чах все сильнее и вздыхал все глубже и глубже.
— Слушай, чужеземец, — сказал он однажды Воксу. — Обрати внимание на наших девушек. Они научились продавать свое тело за блестящие монеты.
— Это называется — проституция, — зевая, сказал Вокс.
— Мне все равно, как оно называется, — сказал вождь, — а только наши мужчины болеют от этого дурными болезнями.
— Ты — настоящий дикарь! — громыхнул Вокс. — Нельзя же все сразу. Подожди, мы построим больницы и успешно будем бороться с этой напастью. А девушек можно посадить в тюрьму. Можем начать прямо завтра. Очень даже просто.
Вождь задумался и, устремив взгляд вдаль, грустно сказал:
— Ты обещал нам, чужеземец, блага культуры, но мы их что-то не видим. Культура есть, а благ нет…
— То есть как это, нет благ? — возмутился Вильям Вокс. — А денежная система? А первые мастерские оружия? А полиция? А тюрьма для отбросов? А огненная вода, веселящая сердце? А закон, стоящий на страже твоего благосостояния? Это, по-твоему, что? Собака?
Дикарь с горечью улыбнулся.
— С тех пор, как мы тебя спасли, наш народ перестал смеяться, танцевать и радоваться, улыбаться солнцу и жизни. За твои блестящие штучки мужчины продают свой труд и совесть, а женщины — труд и тело. Мы никогда не убивали и не воровали, — потому что все добро наше было общим. Теперь твоя тюрьма переполнена преступниками.
— А куда же их девать? А, дикарь?
— Я знаю, что чужеземец — Свет Знания, а я — глупый вожак дикарей, которого соплеменники завтра могут отправить в отставку. Но я хочу сказать о том, что видят мои глаза. Ваша культура, как ядовитый плод, приносит людям один только вред.
— Ты — чернокожий глупец.
— Знаю. Я-то — глупец, а тобой гордится весь цивилизованный мир. И если там, в твоих краях, все ученые и благодетели человечества подобны тебе, то вы — самые опасные, самые вредные чудовища на свете. Я вспоминаю, как прекрасна была наша жизнь до тебя и какой она стала сейчас грязной и больной. Кто ее разрушил? Ты. Наша жизнь сияла солнцем, радостью, смехом. Все у нас были равны. А ты пришел, разделил нас на богатых и нищих, заставил страдать и утешаться надеждами на какие-то блага, обещанные нам на том свете твоим богом.
— Не смей богохульствовать, дикарь! Уничтожать то, что является основой культурного расцвета любой страны? Восставать против законного строя? Я прикажу отрубить твою проклятую башку, мошенник! Прочь! Вон отсюда! И если еще раз попадешься мне на глаза — ты сгниешь в тюрьме, как собака!
Профессор наступал и визжал.
Дикарь остановился на пороге и, стиснув зубы, пронзил Вокса горящим взглядом.
— Ты запомнил, что я тебе сказал? — крикнул ему в лицо Вокс.
Дикарь не шелохнулся. Швырнув гневную молнию взгляда в глаза профессора, он отчеканил:
— Я запомнил. Но и ты, в свою очередь, запомни наш обычай: своих неизлечимо больных соплеменников мы сбрасываем со скалы в море. И им лучше умереть сразу, и мы меньше страдаем, глядя на них. Прощай.
Дикарь резко отвернулся и быстро исчез в густой душистой темноте.
Волны подавленного недовольства грозно вздымались по всей стране.
Из конца в конец, как шипящие змеи, ползли слухи о будущем восстании.
Многочисленные сторонники Вильяма Вокса уже боялись ходить по ночам без охраны.
Профессор удвоил количество полицейских.
В одно розовое утро огромная шумная толпа дикарей, вооруженных ножами, палицами и камнями, открыто окружила главное полицейское бюро.
Главарь этой шайки постучал дубинкой в крепкие двери и крикнул:
— Эй, вы там! Полисмены! Вытряхивайтесь-ка из своих нор, чертовы души!
Шеф полиции высунул заспанное одутловатое лицо в окно и сердито крикнул:
— Это что за чертовщина? Кто вам позволил собираться толпой больше одного человека? Как вы осмелились беспокоить полицию, подлая чернь? Разойтись сейчас же!
— А это ты видел? — спросили дикари, помахивая палицами.
— Чем могу служить, джентльмены? — сразу же ласково спросил шеф.
— Совсем не надо служить! — крикнули дикари. — Вываливайтесь из своих берлог, собачьи печенки, отдавайте нам свои ножи и палицы и убирайтесь к черту.
— Мне несколько непонятно, — дипломатично начал шеф, — на основании которого артикула вы…
— Чего там непонятно. Не хотим больше полиции — и все. К черту блестящие монеты, тюрьму, огненную воду и всю культуру вместе с ее папашей. Хотим, чтобы все были равны, как прежде.
— Бунт? — задохнулся от ярости шеф. — Свержение законной власти? Эй, храбрые полицейские! За мной! Вперед! Мы им покажем!
И противники бросились друг на друга, лагерь на лагерь, и впервые за все время существования этой страны жадная сухая черная земля покраснела от горячей крови, пролитой в битве соплеменников.
Рассекая воздух дикими воплями, смешавшись в один удивительный живой винегрет, враги добросовестно лупили, колотили и били друг друга, причем после каждого точного удара по голове противник успокаивался и лежал неподвижно, не вмешиваясь в дальнейший ход правильного сражения.
Раскраивая вражеские черепа, дикари, по примеру культурных людей, таким образом доказывали противнику превосходство своих убеждений.
Истребив половину полицейских, дикари загнали остальные в лес и, пригрозив им палицами, побежали за Вильямом Воксом.
Профессор забаррикадировался в своей хижине и разговаривал с чернокожими через маленькую дырочку.
— Эй ты, старая лысая обезьяна, — крикнул вождь. — Вылезай-ка из своей халабуды. Да поскорей!
— Я — профессор Вильям Вокс, — заскрипело в хижине, — и мною…
— …гордится весь цивилизованный мир, — зычно закончили дикари. — Знаем. Нам от этого радости мало. Вылезай, говорят тебе.
— Что вам надо, дикари?
— Тебе потом скажут. Может, отпустим на свободу, а может, и утопим.
— Это насилие. Полиция!
— Полиция не услышит, — усмехнулась толпа. — Полиция отсиживается в лесу. Ее теперь оттуда калачом не выманишь.
— Живым не сдамся! — крикнул Вокс и законопатил щелку обрывком бывшего сюртука.
— Ах, так? — возмутился старший. — Хорошо. В таком случае, на обед у нас сегодня будет жареная свинина.
Вождь махнул рукой, и веселые дикари натаскали к стенам хижины кучу сухих листьев и хвороста.
— Зажигай!
Звякнуло огниво. Бледное и желтое на солнце, прозрачное пламя лизнуло сухие листья и, взметнув вверх черные клочья дыма, затрещало в ветвях.
Затем оно перепрыгнуло на стенки хижины. Сейчас же визгливо распахнулось окно, и оттуда испуганной птицей вылетел достопочтенный профессор. Торопливо оглянувшись, он вприпрыжку помчался в лес, сверкая пятками так, что больно было смотреть.
Через минуту веселая ватага поймала задиристого профессора, подхватила на руки и, угощая ученого легкими пинками и подзатыльниками, потащила его к морю.
— Куда вы, ребята? — с любопытством спрашивали встречные.
— Профессора топить несем, — деловито отвечали из толпы.
На берегу, когда все уже было готово, вождь вдруг почесал затылок, поморщился, махнул рукой и заговорил:
— Слушайте, земляки. Мне сейчас пришла в голову такая вещь… Мы все теперь снова свободны. Нет у нас ни культуры, ни полиции, ни всяких там штук. Так зачем же нам омрачать радость этого дня убийством? Посадим чужеземца в его парусную лодку и пусть убирается ко всем чертям. Правильно я говорю?
— Правильно! — загудели дикарские толпы. — Тащи сюда лодку.
Визжащего профессора посадили в лодку, бросили ему кокосов, риса, дали сладкой воды и приказали:
— Отчаливай.
— Уважаемые дикари, — взмолился ученый. — Я — профессор Вильям Вокс, кра…
— …са и гордость всего мира? Знаем! — крикнули дикари. — Убирайся с глаз долой, пока не наваляли.
— Но это же безумие!
— Проваливай, пока по шее не влетело, — предупредили дикари. — Давай-давай… Живо!
В эту минуту произошло нечто необычайное: в лодку прыгнул бывший шеф полиции, по имени Понедельник, и закричал:
— Прощайте, ребята! Я не предам своего доброго профессора!
Вильям Вокс поцеловал Понедельника, поднял парус и, когда лодка рванулась вперед, погрозил дикарям кулаком.
Дикари захохотали, отерли потные лбы и вздохнули с облегчением, как люди, скинувшие с плеч стопудовое бремя.
Долго следили они радостными глазами за профессорской лодкой, которая медленно уменьшалась и наконец слилась с далеким синим горизонтом.
После дружно заржали и помчались крушить питейные заведения, тюрьму, полицию, церковь и добивать самых упрямых полицейских.
Пока чернокожие полной чашей пили свободное дикарское житье, профессор Вильям Вокс в компании Понедельника комфортно плыл к берегам своей страны на огромном океанском пароходе, подобравшем ученого и его верного слугу, когда они изнывали от голода и жажды на своем потрепанном бурями суденышке.
Узнав о героических приключениях профессора, капитан приказал украсить каюту мирового гения национальными флагами. Мягкое кресло Вильяма Вокса в кают-компании утопало в живых розах. Не говоря уже о самом Воксе, даже верный Понедельник получал от иностранных графинь более 50 записочек в сутки.
День возвращения профессора на родину был официально объявлен днем национального праздника.
Все организации и учреждения прекратили работу.
Встречать пароход собрались миллионные толпы народа.
От восторженного рева блестящей оцилиндренной толпы в ближайших небоскребах вылетели стекла.
День был ветреный, и с головы мистера Вокса слетела шляпа. В результате этого по сути незначительного приключения были покалечены восемь человек и убит мальчишка-газетчик: все, не жалея жизни, сражались за высокую честь — вручить профессору высокочтимую шляпу.
Двум кинооператорам отдавили ноги, а репортеру крупнейшей ежедневной газеты свернули челюсть.
Лучшая автомобильная фирма тут же, на глазах миллионных толп, подарила мистеру Воксу единственный в мире автомобиль-молнию.
Когда мотор тронулся, толпа рванулась вдогонку, оглушительными воплями приветствуя человека, составлявшего гордость нации. Нарядные леди срывали с себя манто стоимостью не менее 20.000 долларов и устилали ними путь профессорского автомобиля. А одна дама, бывшая русская княжна, сейчас хозяйка дома свиданий, собственной персоной бросилась под колеса машины, крикнув, что не позволит авто гениального человека касаться своими шинами грязной мостовой.
Какому-то сенатору удалось выключить автомобильный мотор, и толпа собственноручно понесла по улицам автомобиль Вокса со скоростью не менее 75 километров в час.
Через два часа 42 минуты все кинотеатры трещали от шумных гудящих толп. Демонстрировался выдающийся боевик, шедевр мировой кинематографии.
Врачей, специалистов по горловым болезням, раздирали на части стаи охрипших от крика газетчиков.
— Прибыл без вести погибший ученый, знаменитый профессор…
— Кто?
— Мистер…
—?
— Вильям…
—?
Взрывом:
— Вввокс!!!
Газетная вакханалия продолжалась, однако, только до четырех часов 12 минут дня, когда в знак протеста против хищническо-империалистической политики правительства забастовали печатники. К печатникам присоединились кинематографисты, и кинотеатры начали обслуживать члены «Национального объединения штрейкбрехеров».
В 7 часов 34 минуты на облаках вспыхнули гигантские киноплакаты:
С 7 часов. 40 мин. вечера билеты продавались перекупщиками по 15.000 долларов, а чуть позже главный механик театра получил от директора Компании южных алмазных копей 23.000 долларов за право постоять во время доклада в электробудке.
Вильяма Вокса вынесли на сцену: господин Президент Академии наук; его товарищ, непременный Секретарь Академии; и специально командированный правительственный агент.
Двенадцать дам высшего круга на собственных атласных ручках доставили в театр мистера Понедельника, который успел уже вкусить сладкие плоды цивилизации.
Но именно в тот момент, когда профессор в сопровождении сановников и членов Академии направлялся в банкетный зал, случился неожиданный инцидент: толпа благородных дам и девушек преградила дорогу мистеру Понедельнику, молниеносно заключила его в объятия и повлекла в ближайший шантан. Понедельник сперва бешено сопротивлялся, упирался, но вскоре, барахтаясь в душистых упругих объятиях, понял, что только глупец может счесть подобное происшествие неприятностью.
В отдельном кабинете почтенные дамы пристально и внимательно исследовали бицепсы и старательно изучили зубы чернокожего героя. Юные леди чуть не падали в обморок под пылкими взорами дикаря. Понедельник вел себя с трогательной наивностью: добродушно хлопал ладонями по дамским и девичьим спинам, игриво щипал декольтированные части прекрасных беломраморных тел и все норовил попробовать их на вкус.
Это вызвало новую бурю восторга.
Мистер Вильям Вокс стал национальным героем.
По всей стране трудно было найти место, где не было бы портрета мистера Вокса. Его можно было видеть в газетах, в журналах, на спичечных и папиросных коробках, в медальонах — на груди молоденьких девушек, в витринах, на тротуарах, в кино, на облаках, на подошвах модных ботинок, над кроватями молодоженов, на умывальниках, в актовых залах всех учреждений, школ, бюро.
Когда мистер Вокс в магазине или ресторане вынимал кошелек, чтобы расплатиться, — хозяин заведения воспринимал это невинное желание как личное оскорбление.
— Извините, профессор… Такие люди не должны платить. Прошу вас не оскорблять нашу фирму и меня, старого человека, и позвольте в знак особой вашей приверженности к нашему ассортименту прислать вам на дом в подарок тридцать тысяч лучших гаванских сигар…
Именем Вильяма Вокса назвали половину всех улиц столицы, и приезжие то и дело испытывали серьезные неудобства, поскольку на каждом шагу натыкались на улицу Вильяма Вокса.
— Скажите, где здесь Национальный банк?
— Метрополитеном по улице Вокса 4, затем налево до угла улицы Вокса 22, пройти три квартала и справа, на углу улицы Вокса 12 и улицы Вокса 51 — увидите бывший Национальный Банк, в настоящее время Банк имени Вильяма Вокса.
Все газеты, даже официозные, ежедневно печатали на второй странице:
Бюллетень проф. Вильяма Вокса
Температура 36,7.
Позавтракал хорошо.
Легкий насморк.
Пишет 32 страницу проекта покорения о. Ципанго.
Перед самыми талантливыми писателями замаячил призрак голода: издательства не желали печатать ничего, кроме сочинений Вокса. Изящная словесность пришла в упадок, потому что издатели заставляли литераторов писать исключительно о Воксе или о том, что касалось Вокса, иначе все двери для них были закрыты.
Один молодой поэт осмелился в своих виршах критически отнестись к заслугам профессора. На следующий день книге юного литератора объявили бойкот, а несчастный издатель покончил с собой.
Горничная профессора сколотила немалый капиталец, продавая издателям обрывки промокательной бумаги с пресс-папье Вокса. С помощью зеркал специальные люди расшифровывали каракули и закорючки на бумаге.
— Квинтэссенция цивилизации в пилюлях от мигрени.
— Есть надо для того, чтобы пить, пить же надо для того, чтобы есть.
Эти афоризмы издавались миллионными тиражами отдельными книгами в дорогих переплетах из ослиной кожи. «Союз христианской молодежи» воспитывал молодое поколение в духе афоризмов профессора. Критики делали карьеру, комментируя вышеприведенные мысли.
А профессор неутомимо работал над историей своего путешествия и почти ежедневно советовался с правительственными агентами.
В одно из окон на 46 этаже небольшого небоскреба, фривольно улыбаясь, заглянула луна.
Любознательное светило ощупало своими лучами драгоценный пушистый ковер на полу, затем бессмысленно вперило взгляд в солидную эмалированную табличку, прибитую к дубовой двери, ведущей из коридора в приемную. Прочитав надпись на табличке, старый месяц вдруг покраснел и, отплевываясь, скрылся за тучи.
На табличке значилось:
Зубоврачебный кабинет д-ра ПОНЕДЕЛЬНИКА
Прием 10 — 3 ночи
Свежему человеку могло бы показаться, что столицу постигло небывалое стихийное бедствие — эпидемия зубной боли. Особенно обуяло это поветрие дам из высшего общества, занимавших высокое положение и обремененных титулами.
У тайной двери сдержанно шелестела длинная очередь прекрасных дам.
Тут и там в тусклом свете голубой лампочки поблескивали волшебные искорки алмазов, раздавался сдержанный стон, мистически белели повязки на нежных матовых щеках.
То и дело открывались докторского кабинета, откуда поспешно вылетала исцеленная особа, и вслед за ней на пороге появлялся сам доктор Понедельник в национальном костюме своей страны: розовая лента вокруг бедер, спереди на ней — кружевной женский платок и, как дань всемогущей культуре — оранжевый галстук на шее.
Звонкая пугливая тишина заливала комнату. Еле слышный стон восхищения раздавался где-то в темном углу.
Доктор устало поводил мутными глазами и тихо произносил:
— Номер семнадцатый.
Очередь сдержанно шелестела, врач исчезал с пациенткой за дверью, а где-то вверху вспыхивала светящаяся табличка:
17.
С увеличением цифры на табличке продолжительность приема значительно сокращалась. Впуск и выпуск происходили почти без перерыва.
— Номер двадцать второй, — произнес трудолюбивый доктор.
Мисс Лилиан Вокс, дочь знаменитого профессора, прозванная репортерами «шедевром красоты», скрылась за тяжелой дверью докторского кабинета.
И тогда случилось событие, от которого кровь заледенела в жилах страждущих дам.
Из кабинета донесся отчаянный визг.
Дверь мгновенно отворилась, и через приемную стремглав пронеслась бледная как смерть мисс Лилиан.
Дамы ворвались в кабинет и увидели ужасную картину: мистер Понедельник, тяжело дыша, недвижно лежал на кожаной больничной кушетке.
Мисс Лилиан тем временем вскочила в свое авто и хрипло крикнула водителю:
— Девять Вокс-стрит, 247, квартира 82. Максимальная скорость, за раздавленных собак и людей заплатим втрое.
Автомобиль зарычал, взвыл сиреной, рванулся вперед.
А в кабинете мистера Понедельника уже суетились медицинские светила, щелкали затворы репортерских Кодаков и торопливо стрекотали съемочные киноаппараты.
Через 15 минут экстренные издания газет спешно объявили:
Несчастный случай с д-ром Понедельником
НА ГРАНИ СМЕРТИ
КТО ЕГО СПАСЕТ?
Д-р Понедельник давно чувствовал переутомление от напряженной медицинской работы. Сегодня в 2 ч. 23 мин. ночи доктор неожиданно потерял сознание. С ним случился приступ болезни, название которой светила медицины светила пока не в состоянии определить.
Далее шли интервью с профессорами, фотографии и сообщения о том, что во всех кино сегодня утром будут демонстрироваться подробности ночного происшествия.
В это время Лилиан молнией влетела в отцовский кабинета, бросилась на шею остолбеневшему профессору и, заливаясь горькими слезами, вымолвила:
— Папочка! Спаси его… иначе я лишу себя жизни не позднее четырех часов утра.
— Кого спасти, доченька? — заскрипел профессор.
— Доктора Понедельника… О, небеса! Четверть часа назад с ним произошло такое несчастье… такое несчастье…
И Лилиан, сморкаясь, кашляя и рыдая, рассказала отцу о случившемся.
Профессор почесал лысину и задумался.
— М-да… — заскрипел он. — Дело ясное. Ему необходимо сделать операцию омоложения. Ради любимой дочери я берусь за это дело.
……
…….
На рассвете у подъезда «Большой национальной больницы» выстроились толпы блестящих нарядных моторов. Их владелицы быстро выпрыгивали из автомобилей и исчезали за огромными дубовыми дверями.
Грандиозная приемная не вмещала всех, кто хотел видеть мистера Понедельника.
В 9 часов утра блестящее собрание чарующих декольте, алмазов, кулонов заволновалось, закрутилось бешеным потоком: прошел слух, что везут больного.
Минуту спустя в операционную пронесли на носилках жалкое подобие доктора Понедельника, двух орангутангов в клетках, какую-то огромную стеклянную граммофонную трубу, одного козла, несколько микрофонов и два десятка съемочных киноаппаратов.
Повсюду по приемной, среди бледных дам в трауре, как сумасшедшие носились обеспокоенные репортеры с карманными радиоаппаратами в руках.
Редакции газет безостановочно принимали радиограммы:
— Мисс Джейн Портер была в темно-зеленом платье с гофрировкой тре-нувель на бедрах…
— Профессор Вильям Вокс высказал надежду на успешный исход операции…
— Мисс Лилиан Вокс перед началом операции бросилась на шею отцу и, рыдая, продекламировала: «Хоть душите меня, хоть мучайте — я победу отдам дикарю».
В воздухе повисла тревога. Толпа затаила дыхание.
Из операционной комнаты выбежал с чашкой свежей крови озабоченный ассистент. Назад он уже не вернулся: к нему молниеносно подскочил агент Объединенного радиотелеграфного концерна, сунул ему в руки зелено-красный чек, сорвал с него и надел на себя халат, схватил чашку свежей крови — и мгновенно исчез за дверью операционной.
Оттуда неожиданно донеслись сперва козлиные, а затем человеческие крики. Две дамы упали в обморок. Вокруг разлилась настороженная тишина, подчеркнутая одиноким жалким женским стоном и стрекотанием киноаппарата…
Скрипнула дверь.
На пороге появился мистер Вокс. Вытер о халат окровавленные руки.
Толпа окаменела.
Дико застрекотал киноаппарат.
— Прекрасные леди и храбрые джентльмены! — провозгласил Вокс. — Счастлив, что могу известить вас: операция прошла блестяще. Через три дня доктор Понедельник будет здоров.
Словно тяжелая огромная каменная скала вдруг зашаталась и с грохотом рухнула в море. Гром аплодисментов сотряс каменные стены больницы. Стон восторга разорвал тысячи прекрасных грудей. Обезумевшие репортеры схватились за радиоаппараты.
— Покажите нам его! Покажите нам доктора Понедельника! — загудела толпа.
На пороге показались носилки с омоложенным мистером Понедельником.
Он оперся на локоть и поклонился толпе.
Минуту спустя носилки утонули в море живых цветов.
В гавани под личным присмотром мистера Вокса торопливо готовились к отплытию три парохода.
Кроме пушечных снарядов и ружей, гигантские подъемные краны осторожно спускали в черные трюмы товары первой необходимости, которые должны были доказать дикарям преимущества цивилизации.
Здесь были: мышеловки, английская соль, виски, эмалированные горшки, касторка, зонтики, мозольная жидкость, английский пластырь, зубочистки, карманные расчески, американские бритвы, иконы, крестики, пудра Коти и карандашики для губ.
Две лучшие каюты-люкс заняли Лилиан и ее брат Фред: они вместе с отцом отправлялись в далекое путешествие.
Лилиан ехала с научной целью. Она хотела изучить причины ускорения сердечной деятельности у белых женщин в присутствии туземцев племени Понедельника.
— Я ненавижу рафинированную культуру нашей страны, — говорила Лилиан репортерам. — Хочу приблизиться к природе и посвятить себя дикарям из племени нашего уважаемого доктора.
Фред, напротив, был устремлен к чистому искусству: он, будучи художником, мечтал уловить и передать на холсте жгучий темперамент тропических женщин.
Брат и сестра взяли с отца слово, что по приезде в дикарскую страну они незамедлительно получат для первых опытов по полсотни чернокожих противоположного пола.
Настал день отплытия.
В королевском дворце устроили прощальный раут в честь Вокса.
Тронная зала сверкала орденами, звездами, золотыми нашивками и млечными дамскими декольте.
Ослепительный гофмаршал, стуча жезлом, проплыл по залу и протяжно вымолвил:
— Его величество…
С помощью двух сановников в зал протиснулось тучное, узколобое, неуклюжее величество. Оно с сопением устроилось на троне и в могильной тишине произнесло приветственную речь. Величество так мычало, запиналось, говорило так скучно и медленно, что между двумя словами можно было во всех подробностях вспомнить детство, молодость, нежную синеву первой неповторимой любви — и даже составить краткую программу жизни на ближайшие пять лет.
— И на этом, — проскрипело, наконец, величество, — я закан…
Вокс тихонько пробрался к выходу, вышел в коридор, выкурил сигарету, вернулся в тронный зал и увидел, что не опоздал к финалу королевской речи.
— …чиваю, — сказало величество.
Первая фаворитка короля, в чине генерал-адмирала, подбежала к окну и грациозно махнула маленьким ажурным платочком.
Грянул гром салютов.
Загремели десятки оркестров.
Воксу торжественно вручили королевские грамоты.
Спустя двадцать дней у берегов дикарской страны стали на якорь три военных парохода.
Любознательные дикари с радостным хихиканьем высыпали берег и в одном из командиров узнали мистера Вильяма Вокса.
— Здравствуй, чужеземец! — приветливо гаркнули чернокожие. — Как дела? Как поживаешь? Мы — живем замечательно: ни тюрем, ни рабов, ни слуг и никакой культуры.
— Я вам покажу культуру, чернокожие собаки! — крикнул в рупор Вокс.
— Если ты привез культуру, — ответили туземцы, — мы не пустим тебя в нашу страну.
— Ах, так?!
В ту же минуту воздух сотрясли три пушечных залпа.
Дикари в паническом ужасе бросились врассыпную.
А когда Вильям Вокс для острастки приказал расстрелять на площади одиннадцать чернокожих, — дикари окончательно убедились, что культура белых людей докатилась в своем победном триумфальном марше и до их страны.
На следующий день на пальмах расклеили приказ о присоединения островов Ципанго к метрополии и снова, на всякий случай, расстреляли двадцать мужчин.
После этого дикари начали целыми кучами переходить в христианскую веру. Они громко повторяли свежую новость: культура — добро, бескультурье — зло.
В стране появилась прекрасная звонкая монета, выросли огромные универмаги, тюрьмы, крепости, была организована чудесная, тешащая взор полиция. По рельсам побежали пыхтящие поезда, запели трамваи, открылись банки, питейные заведения, церкви. Обо всем позаботились добрые белые люди.
Одно только скотоводство не преуспевает в этой стране, потому что белые люди успешно заменяют вьючной скот чернокожими.
Деды печально покачивают головами и тяжело вздыхают:
— Пришел конец нашей стране…
Молодежь бросает полные жгучей ненависти взгляды на белоснежные коттеджи белых людей и шепчет в ответ:
— Конец? Глупый ты, дед, вот и говоришь такое. Ты слышал о восстании наших у Великих озер?.. Это — только начало.
Леонид Кондратьевич Чернов (Малошийченко) родился 3 (15) января 1899 г. в украинском городке Александрия в семье страхового агента. «Дед по отцу — крестьянин-бахчевод, отец матери — рабочий, матрос, бунтарь, бродяга» — писал он в автобиографии 1933 г. Этот образ «бунтаря и бродяги» Чернов сознательно культивировал всю свою недолгую жизнь:
«Когда вы увидите человека в образе молодого капитана дальнего плавания, который, однако, несет в футляре дорожную пишущую машинку — или еще лучше, когда вы увидите человека, обладающего всеми этими приметами и хорошей европейской статью, который с диким восторгом вещает кружку писателей о несравненной красоте и наслаждении от управления мотоциклом, знайте, что это действительно я, Леонид Чернов, носящий сейчас на Украине эту совершенно случайную русскую фамилию, так как настоящая у меня — Малошийченко».
В детстве будущий поэт и писатель находился под впечатлением революционных идей. В гимназии издавал нелегальный иллюстрированный сатирический журнал «Рогатка», из-за которого забросил учебу и был отчислен. Продолжил учебу в Кишиневе, где в 1917 г. участвовал в революционных событиях. Организовал в Кишиневе театр ученического союза, в кот. выступал как драматург, режиссер и актер; в том же 1917 г. — первая газетная публикация (за подписью Л. Чернов).
Согласно автобиографии Чернова, в 1917 г. он перебрался в Одессу, учился на математическом факультете; с осени 1918 — на медицинском факультете в Екатеринославе. В 1919 г. издавал в Александрии недолговечный юмористический еженедельник «Рубикон». С 1920 г. — гастролировал по Украине как актер Александрийского театра, для кот. писал агитационные пьесы, с 1921 работал в театре им. И. Франко. В эти годы Чернов пишет пьесы, ряд поэм, футуристические «межпланетные» стихи (некоторые из них были уничтожены из политических опасений в период Гражданской войны, судьба других остается неизвестной).
В 1922 г. Чернов участвовал в создании театрального объединения «Махудрам» («Мастерская художественной драмы»). В 1923 г. побывал в Москве и, вероятно, Петрограде, познакомился с имажинистами, затем уехал в Сибирь и на Дальний Восток.
В конце 1923 г. во Владивостоке выходит имажинистский сборник стихов Чернова «Профсоюз сумасшедших»; он публикуется в местной прессе и печатает в журн. «Приморский огонек» свои первые рассказы. Летом 1924 г. в качестве оператора кинохроники и журналиста Чернов отправляется в плавание на пароходе «Трансбалт» (по маршруту Владивосток — Цейлон — Индия — Красное море — Суэцкий канал — Средиземное море — Стамбул — Одесса); это путешествие Чернов описал в книге «125 дней под тропиками» (1928, 1931, на укр. яз.). Плаванием на «Трансбалте» навеяна и повесть «Приключения профессора Вильяма Вокса на острове Ципанго».
В Одессе Чернов сблизился с местными футуристами, печатался в журналах «Юголеф» и «Шквал» (путевые заметки «Через тропики под советским флагом»), работал на кинофабрике. Здесь же в 1925 г. вышла его первая украинская книга «Самольот на селi» («Самолет в деревне»).
В начале 1925 г. Чернов уехал в Ленинград, где в Академии художеств училась его первая жена В. М. Белаковская (1901–1965), тесно сошелся с членами «Воинствующего ордена имажинистов»; планировалось его участие в так и не вышедшем сборнике группы, кот. вскоре распалась.
Пребывание в Ленинграде было прервано внезапно открывшимся у Чернова туберкулезом (приобретенным, по ряду источников, «в бенгальских джунглях»). «Полтора года я пролежал в доме отца и, хотя харкал кровью, ездил на мотоцикле прощаться со степями моей страны и писал жалобные стихи» — вспоминал Чернов. «Бывшие друзья в основном шли каждый своим путем, связи разорвались и, оглядываясь назад, я начал понимать, что драгоценный труд прошлых лет развеялся прахом, что в скитаниях загубил годы— и что здание нужно возводить заново, на голой земле».
После курса лечения в Харькове Чернов и в самом деле начал «возводить здание заново», отныне как украиноязычный автор. В конце 1920-х гг. он активно публиковался в украинской периодике (журн. «Червоний шлях», «Всесвiт», «Нова генерацiя», «Литературний ярмарок», «Унiверсальний журнал» и др. издания), вошел в литературно-художественное объединение «Авангард» и стал одним из ведущих авторов журнала «Червоний перець», в кот. печатал фельетоны и юморески.
В 1928–1931 гг. вышли книги прозы Чернова «Сонце пiд веслами» («Солнце под веслами», 1929), «Чудаки прикрашають свiт» («Чудаки украшают мир», 1929), «Людина з iншоi планети» («Человек с другой планеты», 1931), поэма «Фронт» (1931) и пр. В общей сложности при жизни Чернова было опубликовано 1о его книг.
Леонид Чернов скончался 23 января 1933 г. Вскоре после его смерти в Харькове вышел подготовленный автором сборник избранных стихотворений и поэм «На розi бур» («На перекрестке бурь»). Ранняя смерть не спасла Чернова от сталинских репрессий: уже в 1934 г. его произведения были изъяты и подверглись запрету и с тех пор в советское время не переиздавались.
В 1997 г. несколько стихотворений Чернова были включены в книгу «Поэты-имажинисты», вышедшую в серии «Библиотека поэта». В 2005 г. в Одессе небольшим тиражом был издан сборник стихов, прозы и писем Чернова «Кобзар на мотоциклi» («Кобзарь на мотоцикле»); в 2006 году в Харькове вышел библиографический указатель «Украiнський письменник Леонiд Чернов (Малошийченко) (1899–1933)».
В публикации сборника «Профсоюз сумасшедших» сохранены авторские особенности орфографии, пунктуации и графического расположения текстов.
Перевод повести «Приключения профессора Вильяма Вокса на острове Ципанго» выполнен по первоизданию
Настоящая публикация преследует исключительно культурно-образовательные цели и не предназначена для какого-либо коммерческого воспроизведения и распространения, извлечения прибыли и т. п.